Ричард Руссо

Дураков нет

Посвящается Джин Ливэрн Финдли

RICHARD RUSSO

NOBODY’S FOOL

Copyright © 1993 by Richard Russo

Книга издана с любезного согласия автора при содействии литературного агентства Permissions & Rights Ltd. и агентства PRAVA I PREVODI

© Юлия Полещук, перевод, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Часть первая

Среда

Сразу за двумя центральными кварталами Норт-Бата оживленная деловая верхняя главная улица становилась тихой жилой, а еще через три, параллельно старому шоссе 27А, превращалась в спокойную загородную трассу, асфальтированную, двухполосную, змеившуюся по Адирондакским горам на севере штата Нью-Йорк с их крошечными, пришедшими в упадок курортами и далее до цветущего Монреаля. Вдоль Верхней Главной, как называли ее местные, – хотя Главная, от нижнего ее конца, супермаркета и кафе-мороженого “Тейсти Фриз”, до верхнего, “Сан-Суси”, протянулась от силы на четверть мили – стояли в основном старинные викторианские особняки, обшитые досками, и просторные дома в неогреческом стиле, они чего-то да стоили бы, если бы находились в соседнем штате, Вермонте, и не были выстроены – или перестроены – как жилища на две, а то и на три семьи; квартиры долгие годы сдавали внаем, и дома потихоньку ветшали. Но самой внушительной приметой Верхней Главной были, однако же, не дома, а купы вековых вязов, их кроны зеленым куполом накрывали и улицу, и крутые двускатные крыши этих почтенных домов, окутывая окрестности тенью, пляшущей от ветерка; тень эта маскировала облупившуюся краску и сообщала прелесть увядания покосившимся крылечкам и кривым карнизам. Жители больших городов, по дороге на север свернувшие с федеральной автострады, чтобы перекусить и заправить машину, порой замедляли ход, проезжая через Норт-Бат, с ностальгией посматривали на старые дома, гадая, сколько за них просят, какие они внутри, каково было бы жить в них и ходить по этим тенистым улицам. Наверняка здесь жилось бы лучше. Возвращаясь после долгих выходных в большой город, особо впечатлившиеся подумывали свернуть с автострады и снова прокатиться по городку, а быть может, даже узнать, какие дома выставлены на продажу. Но потом вспоминали, что из городка на автостраду выехали с трудом, что Норт-Бат не так уж и близко от шоссе, что в свой большой город они вернутся позже, чем рассчитывали, и объяснить детям на заднем сиденье, что они сделали такой крюк только ради возможности проехать три квартала по тенистой улице, чтобы потом развернуться и поехать обратно, окажется непросто. Они убеждали себя, что такие вот городки – очаровательные зеленые могилы, и порыв еще раз взглянуть на Норт-Бат угасал, не осуществившись, машины пролетали съезд с автострады, не сбавляя скорости.

Пожалуй, они были правы, поскольку то, что привлекало их больше всего в трех кварталах Верхней Главной, – аркада гигантских вязов, – по сути, было обманкой, и те, кто жил под нею, могли это подтвердить. Улица долгое время гордилась своими деревьями, чудесным образом уцелевшими во время вспышки графиоза[1]. Но недавно деревья вдруг стали причиной бед. Зимой 1979 года прошел ледяной ливень, и следующим летом почти на половине вязов листья пожухли, болезненно пожелтели и вместо середины октября опали в августовскую жару. Вызвали специалистов, те прибыли на трех фургонах, каждый с изображением счастливого дерева, из фургонов вылезли молодые люди в белых халатах – наверное, мнили себя докторами. Они покружили у каждого из деревьев, поковыряли кору, простучали стволы молоточками, будто рассчитывали обнаружить там потайные покои, взяли из сточных канав образцы преющих листьев и изучили их в слабеющем предвечернем свете.

Один молодой человек в белом халате просверлил дыру в вязе на лужайке перед домом Берил Пиплз, сунул в дерево палец в перчатке, облизнул его и скривился. Миссис Пиплз, бывшая учительница восьмых классов, ныне пенсионерка, с самого приезда фургонов наблюдавшая за молодым человеком сквозь жалюзи гостиной, фыркнула.

– А чего он ждал? – вслух сказала она. – Что оно на вкус как клубничное пирожное?

Берил Пиплз, мисс Берил, как звал ее почти весь Норт-Бат, довольно давно жила одна, привыкла к звуку своего голоса и не всегда отличала голос, который раздавался у нее в ушах, когда она говорила, от того, который звучал у нее в голове, когда она думала. В ее понимании это был один и тот же человек, и разговаривать с собой миссис Пиплз стеснялась не больше, чем думать. Она нисколько не сомневалась, что невозможно заглушить один голос, не заглушив и второй, чего она делать никак не собиралась, ведь ей столько еще нужно сказать, пусть даже ее никто не слушал, кроме нее самой.

Например, она охотно сообщила бы молодому человеку, который попробовал на вкус перчатку и скорчил гримасу, что считает его типичным представителем своего запутавшегося времени. Если у современного мира – мира, с которым мисс Берил в свои восемьдесят уже не шагала в ногу, – и был лейтмотив, то заключался он в легкомысленном влечении к новизне. “Не попробуешь – не узнаешь, каково это”, – твердила молодежь. По мысли мисс Берил (а она гордилась своим свободомыслием), о том, каково это, зачастую не так уж и трудно догадаться – по крайней мере, если дать себе труд задуматься, и этот молодой человек, который только что попробовал на вкус древесное содержимое и поморщился, имеет не больше оснований разочаровываться, чем ее подруга миссис Грубер, громогласно заявившая на весь главный обеденный зал мотеля “Нортвудс”, что ей не очень-то понравились ни вкус, ни консистенция улитки, которую она только что выплюнула в салфетку. Гримаса подруги не тронула мисс Берил.

– Ты же видела, как это выглядит, с чего ты взяла, что будет вкусно?

Миссис Грубер не ответила на вопрос. Выплюнув улитку, она не знала, куда деть салфетку.

– Она была серая, склизкая и мерзкая даже на вид, – напомнила подруге мисс Берил.

Миссис Грубер признала, что это правда, но пустилась в объяснения: ее-де привлекла не столько улитка, сколько название.

– У них французское название, – напомнила она, украдкой подменив чистую салфетку с соседнего стола на испачканную. – Эскарго.

Английское название у них тоже есть, заметила мисс Берил. Улитки. Возможно, у конских какашек тоже существует французское название, но это не значит, что Бог определил их нам в пищу.

Однако в глубине души мисс Берил гордилась подругой, попробовавшей улитку, и не могла не признать, что миссис Грубер гораздо смелей большинства, в том числе и двух Клайвов, за одного из них мисс Берил вышла замуж, второго произвела на свет. Где золотая середина между здоровой тягой к приключениям и обычным здравым смыслом? Вот вопрос, которым свойственно задаваться человеку.

Тот молодой человек, который попробовал внутренность вяза, вероятно, еще глупее миссис Грубер, подумала мисс Берил, так как, едва скорчив гримасу, он тут же стянул перчатку, сунул палец в дыру и снова его облизал – видимо, чтобы удостовериться, что причиною гадкого вкуса была не перчатка, а дерево. Судя по выражению его лица, причиной действительно было дерево.

Чуть погодя молодые люди в белых халатах собрали инструменты и расселись по фургонам с эмблемами счастливых деревьев. Заинтригованная мисс Берил вышла на крыльцо и впилась в них злым взглядом, так что в конце концов один из приехавших подошел к ней и сказал:

– Здорово.

– И вам не хворать, – ответила мисс Берил.

Молодой человек смутился.

– Каков ваш вердикт? – спросила она.

Молодой человек пожал плечами, потянулся, выпятив грудь, и посмотрел на решетку черных ветвей.

– Старые они, вот и все. – Он перевел взгляд на мисс Берил, их глаза были приблизительно вровень, хотя он стоял на нижней ступеньке, а она наверху крыльца. – Вот этому, черт возьми, – он указал на вяз мисс Берил, – по человеческим меркам уже лет восемьдесят.

Молодой человек произнес это без всякой задней мысли, хотя крошечная старушка, которой он это сообщил, – со спиной согнутой, точно локоть, – по его собственной аналогии была ровесницей дерева.

– Можно было бы подбодрить его витаминами, – продолжал он, – но… – Молодой человек многозначительно замолчал, явно уверенный, что мисс Берил хватит ума догадаться, куда он клонит. – Счастливо оставаться. – Молодой человек вернулся в фургон с эмблемой счастливого дерева и уехал.

Если “подбадривание” и подействовало, то, по мнению мисс Берил, исключительно пагубно. Той же зимой от вяза миссис Боддикер под тяжестью налипшего мокрого снега отломилась огромная ветка, точно хрупкая косточка, и рухнула, но не на крышу миссис Боддикер, а на крышу ее соседки, миссис Мерриуэзер, и начисто снесла кирпичную дымовую трубу. Упавшая труба не оставила камня на камне от птичьей купальни миссис Грубер, той самой миссис Грубер, которая разочаровалась в улитках. С этого первого происшествия каждая зима приносила невзгоды, и последнее время жители Верхней Главной всматривались в купол изогнутых ветвей со страхом, а не с привычным религиозным благоговением, словно сам Бог обернулся против них. Обозревая паутину черных сучьев, жители Верхней Главной выискивали на деревьях соседей особенно угрожающие ветки и рекомендовали их обрезать; стоило это дорого. По правде говоря, деревья были такие раскидистые, а кроны их так высоки, так далеки от вглядывавшихся в них старческих глаз, что оставалось только гадать, на каком дереве растет какая ветка и кто окажется виноват, если она упадет.

История с деревьями стала очередным несчастьем, но, как повторяли жители Норт-Бата, не было бы счастья, да несчастье помогло. Строго говоря, это было не совсем так, поскольку самим своим существованием городок был обязан геологической удаче в виде отменных минеральных источников, в колониальную пору здесь был летний курорт, пожалуй, первый в Северной Америке, сюда приезжали даже из Европы. К 1800 году предприимчивый коммерсант по имени Джебедайя Холзи выстроил огромный отель почти на триста номеров и назвал его “Сан-Суси”, хотя местные окрестили его “Глупостью Джебедайи”, ведь всем известно, что невозможно заполнить триста номеров в местности, еще недавно пустынной. Но Джебедайе Холзи все-таки удалось их заполнить, и к 1820-му по соседству выросли отели поменьше, дабы справиться с избытком гостей, проселочные дороги были запружены щегольскими экипажами съезжавшихся на воды в Бат (ибо город тогда назывался просто “Бат”, а приставка “Норт”, северный, добавилась век спустя, чтобы отличить его от другого, более крупного города с таким же названием на западе штата, хотя жители Норт-Бата упрямо именовали его просто “Бат”). Сюда ехали не только пить целебные минеральные воды, поскольку, когда Джебедайя Холзи, человек религиозный, продал “Сан-Суси”, новый владелец монополизировал рынок и дистиллированных, и минеральных вод, и долгими летними вечерами гостиные и бальная зала “Сан-Суси” полнились бонвиванами. Бат процветал, и никто не обращал внимания, что в нескольких милях к северу обнаружили другие отличные минеральные источники – близ крошечного поселения, из которого впоследствии вырос городок Шуйлер-Спрингс, соперник Бата по части целебных вод. Обитатели Бата и владельцы “Сан-Суси” в буквальном смысле не знали забот до самого 1868 года, когда случилось немыслимое: минеральные источники нежданно-негаданно и без очевидных причин принялись, как удача, иссякать один за другим, а с ними и будущее, и благополучие Бата.

По воле случая (а чем еще это объяснить?) упадок Бата пошел на пользу новоявленному курорту Шуйлер-Спрингс. И хотя появился этот курорт благодаря тому же геологическому разлому, что и минеральные источники Бата, родники Шуйлер-Спрингс текли как ни в чем не бывало, и постояльцы, чьи щегольские экипажи долгие годы въезжали на круглую аллею перед парадным входом “Сан-Суси”, ныне проделывали еще несколько миль и останавливались у более просторного и элегантного отеля в Шуйлер-Спрингс, достроенного в тот самый год (чем не счастливая случайность!), когда пересохли источники в Бате. Впрочем, пожалуй, то была совсем не случайность. В городке Шуйлер-Спрингс не один год мостили дороги, инвесторы из южных районов штата и местные коммерсанты предлагали публике развлечения иные, чем в “Сан-Суси”. В Шуйлер-Спрингс все лето устраивали профессиональные боксерские поединки, играли в азартные игры, вдобавок здесь строили ипподром для скачек на чистокровных верховых лошадях, открытия ипподрома ждали с нетерпением. Жители Бата, разумеется, знали об этих затеях, следили за ними и поначалу с ликованием предвкушали их провал, поскольку прожекты Шуйлер-Спрингс представлялись им глупостью еще большей, чем “Сан-Суси” с тремя сотнями номеров. На этаком клочке земли, несомненно, нет никакой нужды в двух курортах, двух гранд-отелях. Следовательно, Шуйлер-Спрингс обречен. И глупости есть предел. Правда, “Сан-Суси” Джебедайи Холзи оказался не столько глупостью, сколько “дальновидностью” – всем известно, что так называют глупость, несмотря ни на что обернувшуюся выгодой. И после того, как источники пересохли и постояльцы перебрались на соседний курорт, люди не преминули заметить, что успех “Сан-Суси” оказался временным. Подавляющее большинство пяти сотен его номеров (поскольку года за три до того, как источники пересохли, отель перестроили на очень широкую ногу) ныне пустовали, как и предсказывалось изначально. Прорицатели хвалили себя за исконную прозорливость, а обитатели некогда удачливого, а ныне трагически неудачливого городка Бата сидели и ждали, что им опять повезет. Но тщетно.

К 1900 году Шуйлер-Спрингс обошел всех конкурентов. Пожар в “Сан-Суси”, случившийся в 1903-м, символизировал окончание борьбы, но, разумеется, она была проиграна уже давным-давно, и большинство сходилось во мнении, что пожар в “Сан-Суси” нельзя назвать несчастливой случайностью, поскольку поджог, скорее всего, устроил сам владелец, чтобы получить страховку. Владелец погиб на пожаре, очевидно пытаясь вновь развести огонь после того, как стало ясно, что ветер переменился и сгорит разве что старая деревянная постройка, но никак не новая, – если, конечно, он чего-нибудь не придумает. Трудно сказать, что считать везением, когда речь заходит о людях и их делах. То, что ветер переменился, когда этого не требовалось, можно назвать невезением, но как быть с человеком, подкатившим бочку с керосином к огню, который он сам и развел? И если искра отправила его в вечность, значит ли это, что ему попросту не повезло?

Как бы то ни было, городок Норт-Бат ныне, поздней осенью 1984 года, по-прежнему ждал, что рано или поздно ему опять повезет. Тому были обнадеживающие признаки. Следующим летом должен был открыться восстановленный “Сан-Суси” – то, что от него осталось, – и на обширной территории отеля удалось пробурить новый источник. А удача, как говорится, рано или поздно возвращается на круги своя.

* * *

Утром в канун Дня благодарения, через пять зим после того, как первый вяз ополчился на жителей Верхней Главной, разбив крышу старой миссис Мерриуэзер и обратив в руины птичью купальню миссис Грубер, мисс Берил, извечная ранняя пташка, проснулась еще раньше обычного и со смутным ощущением беспокойства. Она села в постели, пытаясь определить источник беспокойства, и у нее из носа хлынула кровь. Это началось внезапно и так же внезапно закончилось. Большую часть она поймала клочком салфетки из коробочки, которую держала на тумбочке у кровати, а едва кровотечение прекратилось, решительно смыла салфетку в унитаз. Ей сразу же стало легче – оттого ли, что исчезла улика, или от самого кровотечения? Этого мисс Берил не знала, но, приняв ванну и одевшись, почувствовала себя еще лучше, а когда вышла в гостиную выпить чая, с удивлением и удовольствием обнаружила, что ночью намело. Снега не обещали, однако он шел, тяжелый мокрый снег облепил перила и сучья, вся улица стояла белым-бела. В серых утренних сумерках все казалось загадочным, неземным, мисс Берил смотрела на темную улицу, пила чай, мимо бесшумными зигзагами, точно в слаломе, прокатила машина, оставляя следы на свежем снегу, и смутное ощущение беспокойства, с которым проснулась мисс Берил, вернулось, хотя и не так остро. Чей черед настанет этой зимой? – гадала она, раздвинув жалюзи, чтобы видеть кроны деревьев.

И хотя мисс Берил слишком внимательно наблюдала за жизнью, чтобы верить в божественную справедливость, порой ей казалось, что она все же различает Господень замысел. Пока что ей везло. Бог попустил веткам упасть на соседок, не на нее. Однако она сомневалась, что Он и впредь обойдет ее вниманием с этими падениями веток. Этой зимой Он, быть может, обрушит на нее кару.

– В этом году моя очередь, – вслух проговорила она, обращаясь к мужу, Клайву-старшему, с мудрой улыбкой смотревшему на нее с телевизора.

Клайв-старший, двадцать лет как покойный, мог похвастаться ровным нравом. Он взирал на все из-за стекла, и ничто его особо не трогало, даже если он и опасался, что этой зимой придет черед его жены, то виду не показал.

– Ты слышишь меня, звезда моего небосклона? – допытывалась мисс Берил. Но Клайву-старшему ответить ей было нечего, и мисс Берил нахмурилась. – Лучше я поговорю с Эдом, – сказала она мужу.

“И пожалуйста”, – казалось, ответил Клайв-старший: за стеклом ему ничто не угрожало.

– Как думаешь, Эд? – спросила мисс Берил. – В этом году моя очередь?

Инструктор Эд, африканская маска мисс Берил, таращился на нее со своей жердочки на стене. У Эда было мрачное человеческое лицо, рога антилопы и зубастый клюв, из-за чего выражение у маски, по мнению мисс Берил, было смертельно обиженное. Он выглядел точь-в-точь как Клайв-старший, узнавший, что ему придется давать уроки вождения старшеклассникам, уверяла мисс Берил двадцать лет назад, когда только купила Эда. Клайв-старший был тренером по футболу, и последние его годы прошли не так, как он предполагал. Во-первых, после того как его футбольная команда начала проигрывать, от него потребовали преподавать еще и основы гражданственности, однако проигрыши не прекратились, и его обязали вести уроки вождения – это во-вторых. С футболом было покончено: школьников после войны становилось все меньше, численность населения падала, вдобавок команда неизменно терпела унижения от главного соперника, Шуйлер-Спрингс; муж мисс Берил не знал, как быть, и отдался на волю случая. Уроки вождения вогнали его в могилу – девица по имени Одри Пич без причины и предупреждения врезала по тормозам, и Клайв-старший влетел в ветровое стекло новенькой учебной машины; было раннее утро, он толком и не проснулся. Клайв-старший не пристегивался никогда. Он заставлял учеников и пассажиров обязательно пристегнуться, сам же терпеть не мог давящие ремни. Клайв-старший считал так: раз уж он втиснулся в малолитражку, деваться ему особо некуда. Большому мужчине – большая машина; он подозревал, что школьный совет купил этот говенный учебный автомобильчик в наказание за проигранные матчи, теперь уже в баскетболе, а ведь этот вид спорта ему даже не нравился. В малолитражке его охватывала такая клаустрофобия, что трудно было сосредоточиться на обучении. Из-за низкой крыши ему приходилось сутулиться, чтобы видеть, куда направляется юная Одри Пич. И когда она ударила по новеньким тормозам, эта почти игрушечная машинка – подумать только – остановилась как вкопанная, а Клайв-старший продолжил движение, его пулевидный череп пробил ветровое стекло, застыл на мгновение, как нечестивец в колодках, но машина дернулась, и Клайв-старший со сломанной шеей отлетел на сиденье – кровавый наглядный урок, единственный автоинструктор на севере штата Нью-Йорк, погибший при исполнении служебных обязанностей.

– Видишь? – спросила мисс Берил фотографию мужа. – Эд тоже так считает.

По крайней мере, утешала она себя, даже если ее настигнет Божья кара, материальное ее положение все же лучше, чем у большинства соседок. Мисс Берил могла поздравить себя с тем, что не только хорошо застрахована, но и достаточно обеспечена. Она вдова, как и многие владелицы домов на Верхней Главной, формально никакая не “мисс”, муж оставил ей обе свои пенсии, ветеранскую и трудовую, и вместе с ее собственной трудовой пенсией и социальными выплатами получалась круглая сумма, так что мисс Берил сознавала: она куда благополучней миссис Грубер и прочих. Жизнь, которая, по твердому убеждению мисс Берил, все больше клонилась к жестокости, тем не менее избавила ее от финансовых трудностей, и она была этому рада.

В остальном жизнь была к ней менее добра. В Норт-Бате ее звали “мисс” Берил, потому что воинственно необучаемые восьмиклассники, которых она наставляла сорок лет, полагали, что у такой страхолюдной чудачки нет и не может быть мужа. Они отказывались поверить в обратное, даже столкнувшись с неопровержимым доказательством. С первого школьного дня они машинально звали ее “мисс Пиплз” или “мисс Берил” и не обращали внимания, когда она поправляла их. Клайв-старший придерживался того мнения, что дети искренне считали всех своих учительниц старыми девами, его эта ситуация забавляла, он и сам частенько называл жену “мисс Берил”. Нельзя сказать, что Клайв-старший был отпетым дураком, и все же он не замечал изрядную долю того, что мисс Берил называла “нюансами жизни”, и одним из нюансов была обида, которую он бездумно причинял жене, когда называл ее этим именем, – оно подразумевало, что он видит ее такой же, как прочие люди. А ведь Клайв-старший – единственный из всех – находил мисс Берил желанной, поэтому ей казалось почти непростительным, когда он эдак походя в этой единственной мелочи отбирал у нее дар своей любви, отбирал постоянно и всегда с широкой улыбкой.

Однако он правда ее любил. Она это знала, и благодаря этому знанию ей тоже жилось лучше, чем большинству соседок, чьи мужья, скончавшись, оставляли своих вдов, как правило, неподготовленными к десяти, а то и двадцати годам одинокого существования. Та же миссис Грубер никогда нигде не работала, занималась исключительно домом и имела весьма слабое представление о том, как устроена жизнь, не считая того факта, что жизнь эта все время дорожает. Да, среди перепуганных вдов Верхней Главной профессия была только у мисс Берил. Прежде мужья защищали их от падающих сучьев жизни, ныне же их ветеранских пособий и скудных социальных выплат толком ни на что не хватало, и вдовы из нужды сдавали комнаты на втором этаже своих домов, хотя денег, полученных с постояльцев, зачастую едва доставало на ремонт гниющих столетних труб, перегруженных изношенных проводок и повреждений от упавших веток. В довершение всех бед взлетели налоги на недвижимость под давлением спекулянтов с юга штата – похоже, там верили, что Бат и все прочие маленькие городки в коридоре между Нью-Йорком и Монреалем в восьмидесятые и девяностые резко вырастут в цене. И Бат во многом укреплял их в этой мысли, хотя по нему и не скажешь. Не только из-за старого отеля “Сан-Суси”, который должен был открыться будущим летом после грандиозной реставрации, но и из-за обширного участка болотистой земли меж городком и федеральной автомагистралью: на этом участке подумывали выстроить луна-парк под названием “Последнее прибежище”. Сын мисс Берил, Клайв-младший, последние десять лет руководитель отдела сбережений и займов банка Норт-Бата, возглавлял группу местных инвесторов, чтобы луна-парк уж точно появился; он безоговорочно поддерживал суждения о том, что коль скоро земля ограниченна, то будущее безгранично. “Через двадцать лет, – любил говаривать он, – не будет такого понятия, как «неудачное местоположение»”.

Мисс Берил с сыном не спорила, но и не разделяла его оптимизма. По ее мнению, неудачные местоположения будут всегда (хотя, возможно, она несколько заблуждается), и Клайв-младший сам это выяснит, вложив в них деньги. Клайв-младший был циничным оптимистом. Он считал, что люди разоряются по двум причинам: глупости и недомыслию. Чужая глупость – хорошая вещь, полагал Клайв-младший, ведь на ней можно нажиться. Чужие финансовые неудачи суть возможность, а не повод для беспокойства. Ему нравилось анализировать эти неудачи и обнаруживать, что причина их заключалась в недомыслии, недостаточном честолюбии, мелочности. Он гордился, что избавил отдел сбережений и займов банка Норт-Бата от таких нездоровых понятий. Годами это учреждение потихоньку, шаг за шагом, двигалось к банкротству – результат деятельности предшественника Клайва-младшего, глубоко подозрительного пессимиста из Мэна, ненавидевшего давать деньги в долг. Тот факт, что к нему приходили, просили денег и зачастую на самом деле в них нуждались, означал для него вероятность, что долг погашен не будет. Он по глазам просителей видел, что они терпят нужду, и не верил, что нужда эта исчезнет. Он считал, что деньгам его учреждения безопаснее лежать в хранилище, чем в их карманах. Он даже умер в банке, в воскресенье, в своем кожаном кресле, заперев, как обычно, дверь кабинета, точно боялся, что его станут донимать просьбами вечером выходного дня, когда банк на замке. Его обнаружили в понедельник утром, в состоянии выраженного трупного окоченения, мало чем отличавшегося, как говорили позднее, от положения учреждения, которым он управлял.

Дела принял Клайв-младший, и политика банка стала более гибкой. Первым делом он постелил в вестибюле ковер взамен старого, истертого до полупрозрачности, если не до дыр, – везде, кроме коридора у кабинета генерального директора, куда почти никто не ходил. На ближайшие десять лет Клайв поставил перед собою цель увеличить в десять раз активы отдела сбережений и займов и объявил о своем решении активно вкладывать деньги – те, что еще оставались, – и даже, буде потребует положение, выдавать кредиты. После долгих лет пессимизма, утверждал Клайв-младший, пришла пора умеренного оптимизма. Более того, именно такое настроение царило тогда в стране.

Если Клайв-младший в чем и разделял позицию своего предшественника, то в недоверии к обитателям Норт-Бата – оба считали их рохлями. Однокашники Клайва и в старших классах были рохлями, и остались такими в зрелости. Он предпочитал иметь дело с вкладчиками и заемщиками из южной части штата и из других штатов, даже из Техаса, убежденный в том, что они будущее Бата, – подобно тому, как недавно они спасли Клифтон-парк и прочие прежде зажиточные пригороды Олбани. “Деньги с юга крадутся на север”, – говаривал Клайв-младший матери, и это замечание неизменно заставляло ее взглянуть на него поверх очков для чтения. Образ денег, крадущихся по федеральной автомагистрали, казался мисс Берил зловещим. “Поверь мне на слово, ма, – не унимался Клайв, – когда придет время продать этот дом, ты выручишь круглую сумму”.

Фразы вроде “когда придет время” пугали мисс Берил. Из уст Клайва-младшего они звучали угрожающе. Мисс Берил гадала, что конкретно он имеет в виду. Кому решать, что “время пришло”, ей или ему? Навещая мать, он оценивал дом взглядом риелтора, находил предлоги спуститься в подвал и подняться на чердак, точно хотел убедиться, что, “когда придет время” наследовать материнскую собственность, та будет в хорошем состоянии. Он возражал против того, чтобы мать сдавала комнаты на втором этаже Дональду Салливану, – Клайв-младший издавна таил на него злобу, и ни один визит сына, даже самый короткий, не обходился без повторявшейся просьбы вышвырнуть Салли из дома, пока тот не заснул, не потушив сигарету. Клайв-младший так по-деловому высказывал эту свою озабоченность, что мисс Берил не сомневалась: сына беспокоит не столько то, что сгорит его старуха-мать, сколько то, что сгорит дом.

Мисс Берил корила себя за такие недобрые мысли о своем единственном ребенке, порой даже пыталась убедить себя, что заблуждается, и проникнуться к сыну более естественной материнской привязанностью. Однако трудность заключалась в том, что с Клайвом-младшим естественная материнская привязанность не давалась мисс Берил естественным образом. Тот Клайв-младший, что стоял на телевизоре напротив отца, казался довольно милым, как если бы камера поймала лицо чужака, а не угрюмого, неуверенного, стареющего банкира. По правде говоря, лицо Клайва-младшего, в чем-то еще мальчишеское, словно излучало надежду – в том возрасте, когда неизменность бытия уже оставила неизгладимый след на лицах большинства мужчин. Клайв-младший – по крайней мере, тот Клайв-младший, который стоял на телевизоре, – по-прежнему поражал мисс Берил своей неопределенностью, хотя ему должно было стукнуть пятьдесят шесть. Другое дело – Клайв-младший в жизни. Всякий раз, как он являлся с очередным визитом и запечатлевал на лбу мисс Берил сухой неприятный поцелуй, после чего возводил глаза к потолку в поисках протечек, характер его – если это можно назвать характером – казался столь же установившимся и неизменным, как у политика-консерватора на пятом сроке. Мисс Берил терпеливо сносила визиты сына и его бесконечные финансовые советы со всем добродушием, на какое была способна. Он говорил ей, что делать и почему, она вежливо выслушивала и отметала его рекомендации. По мнению мисс Берил, Клайва-младшего переполняют вздорные идеи и к каждой он относится так, словно она явилась в горящем кусте, а не в его горячечном мозгу. “Ма, – пенял ей Клайв в тех случаях, когда она подчеркнуто отказывалась следовать его совету, – ты как будто мне не доверяешь”.

– Я тебе не доверяю, – произнесла мисс Берил вслух, обращаясь к фотокарточке сына на телевизоре, и добавила мужу: – Извини, но я ничего не могу с этим поделать. Я не доверяю ему. Эд понимает – не правда ли, Эд?

Клайв-старший лишь улыбался в ответ, как ей казалось, немного печально. После смерти он все чаще принимал в спорах сторону сына. “Верь ему, Берил, – шептал ей муж негромко, точно боялся, что услышит Инструктор Эд. – Он наш сын. Теперь он звезда твоего небосклона”.

– Я стараюсь, – заверяла мисс Берил мужа – и не врала. За последние пять лет она дважды одалживала Клайву-младшему деньги и даже не спрашивала, что он намерен с ними делать. В первый раз пять тысяч долларов. Во второй – десять тысяч. Ей было бы неприятно потерять эти суммы, но, говоря по правде, она могла позволить себе потерять их. Однако Клайв-младший оба раза вернул ей долг в условленный срок, и мисс Берил, силясь найти повод не верить сыну, обнаружила, что несколько разочарована возвратом денег. В сущности, она не могла избавиться от исключительно постыдного подозрения – Клайв-младший вовсе не нуждался в деньгах, а в долг попросил, чтобы доказать ей, что ему можно доверять. В ее голову даже закралась такая мысль: сын стремился не получить часть того, что и так довольно скоро будет принадлежать ему, а распоряжаться целым. Но для чего? Мисс Берил вынуждена была признать, что логика ее подозрений хромает. В конце концов, и ее деньги, и дом на Верхней Главной со всем его немалым содержимым – словом, все отойдет Клайву-младшему, когда, как он выражается, “придет время”.

Мисс Берил полагала, что сына, помимо прочего, раздражает то, что он понятия не имеет, сколько у нее этого “всего”. Разумеется, дом и десять тысяч долларов, о которых он знает, поскольку мать давала ему взаймы. Но что еще? Сведения о своих финансах мисс Берил сыну не доверяла. Ежегодную налоговую декларацию ей оформлял бухгалтер из Шуйлер-Спрингс, она запретила ему рассказывать что-либо Клайву-младшему о ее делах. По юридическим вопросам она обращалась к городскому адвокату, Эйбрахаму Уэрфлаю, – невежде и пропойце, твердил ей сын. Мисс Берил знала о недостатках мистера Уэрфлая, но упорно утверждала, что тот не столько невежествен, сколько нечестолюбив – черта характера, обычно адвокатам несвойственная. Но куда важнее, что мисс Берил не сомневалась в его преданности, и если уж он обещал не разглашать Клайву-младшему подробности ее юридических и финансовых дел, то можно было не сомневаться, что слово он сдержит. Вдобавок Эйбрахам Уэрфлай, похоже, относился к Клайву-младшему настороженно, хоть никогда об этом не говорил, и поэтому мисс Берил продолжала ему доверять. Растущая раздражительность Клайва-младшего подтверждала, что она не ошиблась. “Ма, – жалобно сетовал сын, меряя шагами ее гостиную, – как я могу защитить твои средства, если ты сама мне этого не позволяешь? А если ты заболеешь? Неужели ты хочешь, чтобы все забрала больница? Таков твой план? Перенести инсульт и позволить какой-то больнице брать свою тысячу в день, пока не кончатся деньги и ты не останешься ни с чем?”

Логика сыновних сомнений была неопровержима, доводы разумны, и все равно мисс Берил не покидало ощущение, что Клайв-младший вынашивает тайный замысел. О его личных средствах она знала не больше, чем он о ее, но подозревала, что сын почти богач. Знала она и то, что, несмотря на его риелторский глаз, дом его не интересует, и если завтра Клайву-младшему случится его унаследовать, на следующий день он его продаст. Сын недавно купил роскошный особняк на территории нового загородного клуба, расположенного между Норт-Батом и Шуйлер-Спрингс. За дом на Верхней Главной дадут тысяч сто пятьдесят, может, больше, не баран начихал, даже если Клайву-младшему деньги якобы “не нужны”. Однако мисс Берил не верилось, что замысел сына именно таков. Взгляд его словно ненароком блуждал из угла в угол каждой комнаты, точно выискивая призраков, и мисс Берил догадывалась: он видит что-то, чего не видит она, и пока она не выяснит, что именно, полностью доверять ему не намерена.

За смотревшим на улицу окном гостиной с невидимой ветки беззвучно упал толстый шмат снега. Хоть снега и изрядно, он скоро растает. Еще не зима, даже если все свидетельствует об обратном. Еще нет. И все же мисс Берил вышла в задний коридор, достала лопату для снега из кладовки под лестницей, куда убрала ее в апреле, и прислонила к двери, так чтобы даже Салли ее заметил перед уходом. Вернувшись в гостиную, она услышала глухое жужжание, означавшее, что у ее квартиранта сработал будильник. С тех пор как Салли повредил колено, он спал еще меньше мисс Берил, довольствовавшейся пятью часами ночью и днем дремавшей три-четыре раза по пятнадцать минут, в чем она отказывалась признаваться наотрез. Салли просыпался несколько раз за ночь. Мисс Берил слышала, как он проходит по полу спальни, расположенной прямо над ее собственной, в туалет и терпеливо дожидается мочеиспускания. Старые дома открывают слуху множество тайн – так, к примеру, мисс Берил знала, что Салли последнее время садится на стульчак – тот скрипел под ним – и ждет, пока польется моча. Порой, судя по тому, как не скоро Салли возвращался в постель, он засыпал на унитазе. Или, быть может, у него проблемы с простатой. Мисс Берил подумала, что при случае надо поделиться с Салли стишком из ее детства:

Миссис Джонс одолел диабет,

мочи ни капли, такое горе!

Старуха выпила два пузырька

“Лидии Пинкхэм”[2] – прощай, тоска!

Напрудила целое море.

* * *

Интересно, позабавит ли это Салли, подумала мисс Берил. Пожалуй, это зависело от того, знает ли он, что такое “Лидия Пинкхэм”. Одна из проблем преклонного возраста заключается в том, что за восемьдесят лет накапливаешь довольно внушительный запас аллюзий. А другие их не угадывают – и дают понять, что это твоя вина. В какой-то момент – примерно в эпоху колонизации Америки, подозревала мисс Берил, – знания старых людей обесценились и теперь вызывают уважения не больше, чем детский лепет. Будь мисс Берил моложе, было бы интересно проследить эволюцию житейской мудрости на этот счет. Как-то же старики, некогда почтенные вместилища истории культуры и ее ценностей, превратились в пыльные музеи малопонятной и бесполезной информации. Неважно. Все равно она споет Салли эту песенку. Ему немного поэзии не помешает.

Наверху все так же жужжал будильник. Салли говорил, что теперь крепко засыпает лишь за час до звонка будильника. Он недавно купил новый, потому что со старым постоянно просыпал. С новым то же самое. Когда мисс Берил в первый раз услышала это странное глухое жужжание, то по ошибке решила, что близок конец. Она где-то читала, что человеческий мозг мало чем отличается от переплетения электрических импульсов, исправно вспыхивающих в черепной коробке, вот и приняла жужжание за какую-то поломку. Тот факт, что жужжание раздавалось каждое утро в один и тот же час, не сразу навел ее на мысль – хоть и должен был – о внешнем его источнике. Мисс Берил заключила, что время, на которое то и дело намекал Клайв-младший, наконец-то пришло. Жужжание обрывалось всегда неожиданно, и следом слышался тяжелый топот Салли по полу спальни, что в итоге и помогло мисс Берил разгадать загадку, и она радовалась, поскольку перестала пугаться и трясти головой, силясь выявить короткое замыкание, отчего у нее потом болела голова.

Но далекое жужжание будильника Салли все-таки немного ее беспокоило – быть может, оттого, что вначале она ошиблась с диагнозом, а потому нынче утром она сделала то же, что делала почти каждое утро. Пошла сперва на кухню за метлой, потом к себе в спальню, где с силой принялась долбить в потолок рукоятью метлы и перестала, лишь когда услышала, что квартирант громко смущенно всхрапнул, проснулся и закряхтел. Вряд ли Салли догадывался, что чаще всего по утрам его поднимает с постели вовсе не новый будильник.

Пожалуй, сын прав, признала мисс Берил, Салли надо выдворить. Он действительно человек неосторожный, с этим не поспоришь. Он неосторожен с сигаретами, неосторожен – пусть даже ненамеренно – с людьми и обстоятельствами. И потому опасен. Быть может, осенило мисс Берил, когда она вернулась к окну и уставилась на сеть черных сучьев, Салли, образно выражаясь, и есть та ветка, что падет на нее. Растущая неуверенность – неотъемлемое свойство старости, и мисс Берил это понимала. Пока что ей дольше любых соседок удавалось избегать разрушительного воздействия неуверенности, и, дабы не потерять форму, она старалась давать нагрузку мозгам. Мисс Берил до сих пор полагалась на собственные суждения – отчасти оттого, что неуклонно ставила под сомнение суждения других. Этому способствовало и общение с Клайвом-младшим, мисс Берил всегда говорила себе: как только советы сына покажутся ей разумными, она поймет, что выжила из ума. Видимо, это уже началось, раз она признала правоту Клайва-младшего насчет Салли.

Но мисс Берил решила, что так просто не сдастся. В некоторых сложных обстоятельствах Салли – важный союзник, вот как месяц назад, когда она упала и растянула запястье. Опасаясь, что это перелом, мисс Берил заставила Салли отвезти ее в больницу Шуйлер-Спрингс, где ей сделали рентген и наложили повязку. Весь эпизод занял не более двух часов, мисс Берил отправили домой, велев трижды в день пить тайленол. Она приняла всего две таблетки, потому что от них клонило в сон, а боли она не боялась, поскольку знала, что с нею. Как только мисс Берил выяснила, что запястье не сломано, ей немедленно полегчало, и на следующий день она подарила оставшийся тайленол Салли, который после того, как повредил колено, сидел на обезболивающих.

Салли можно доверять – она это знала, – он сохранит ее секрет, чего, увы, не скажешь о миссис Грубер. Мисс Берил подозревала, что Клайв-младший наводит у той справки о матери. Разумеется, миссис Грубер это отрицала, что неудивительно, учитывая, что подруга строго-настрого запретила ей сообщать ему любые сведения личного характера. Однако мисс Берил не сомневалась, что миссис Грубер так или иначе все ему разболтает. Клайв-младший умел втереться в доверие, а посплетничать о несчастных случаях и чужих болезнях миссис Грубер любила едва ли не больше всего на свете. Вряд ли она устояла бы перед таким коварным льстецом, как Клайв-младший.

Мисс Берил долго смотрела сквозь жалюзи на улицу и на дом миссис Грубер. Без четверти семь. Снаружи по-прежнему было тихо, на новом снежном покрывале темнел один-единственный след шин. Мисс Берил со вздохом устремила взгляд на паутину ветвей, таких черных на фоне белого утреннего неба.

– Падай, – проговорила она, как обычно обрадованная и ободренная звуком собственного голоса. – Вот увидишь, мне все равно.

* * *

– Вам-то, конечно, все равно, упаду я или нет, – произнес голос за ее спиной. – Наверняка вы даже посмеялись бы.

Мисс Берил так углубилась в свои мысли, что не заметила, как дверь гостиной открылась и вошел квартирант. Казалось, она только что слышала, как он, всхрапнув, проснулся наверху, и когда же он успел встать, одеться и проделать все то, что по утрам делают цивилизованные люди? Разумеется, мужчины странные существа и, откровенно говоря, отнюдь не цивилизованные – по крайней мере, большинство из них. Тот, кто стоял сейчас перед нею (в одних носках, держа за кожаные шнурки свои рабочие ботинки), явно встал с постели и оделся. Вряд ли он спал в пижаме – надо думать, в трусах, как Клайв-старший, – а утром хватал первые штаны, какие видел – те, что висели на стуле или в изножье кровати. Зная Салли, мисс Берил догадывалась, что, скорее всего, он спал в носках, дабы утром не тратить время.

Не то чтобы ее постоялец был хуже большинства мужчин. Как человек, занятый физическим трудом, он привык мыться вечером, после рабочего дня, а не утром, следовательно, после подъема у него были всего две насущные потребности – облегчиться и найти, где выпить кофе. В случае Салли кофе был в двух кварталах от дома, в закусочной “Ланч у Хэтти”, и часто он прибывал туда, еще полностью не проснувшись. Рабочие ботинки он оставлял в прихожей у задней двери. По какой-то причине ему нравилось обуваться не у себя, а внизу, у мисс Берил. Ботинки вечно разводили грязь, зимой оставляли на паркете слякотные следы, летом с них сыпался песок и мелкие камешки, после ухода Салли мисс Берил заметала их в совок. По ее наблюдению мужчины вообще редко обращают внимание на то, что оставляют за собой, а Салли отличался особенной рассеянностью, и следы его были особенно неряшливы. Но мисс Берил не дала бы за чистюлю ломаного гроша, да и не составляло ей труда каждое утро прибрать за Салли. Он обеспечивал ей какое-никакое занятие, а ей этого не хватало.

– Господи, – произнесла мисс Берил, – разве можно так подкрадываться к пожилой женщине.

– Я думал, вы говорите со мной, миссис Пиплз, – ответил Салли. Он единственный называл ее “миссис”, и это обеспечивало ему особое место в сердце мисс Берил. – Я всего лишь зашел посмотреть, не скончались ли вы во сне.

– Еще нет, – сказала она.

– Но вы разговариваете сама с собой, – заметил Салли, – а значит, уже недолго.

– Я разговаривала не с собой. Я разговаривала с Эдом, – сообщила мисс Берил квартиранту, указав на маску на стене.

– Уф, – вздохнул Салли с деланым облегчением. – Я-то думал, вы спятили.

Он тяжело опустился на стул в стиле королевы Анны[3], и мисс Берил поморщилась. Этот изящный стул ей подарил Клайв-старший, он купил его у антиквара в Шуйлер-Спрингс. Точнее, она уговорила его купить. Клайв-старший считал, что стул слишком хлипкий, с этими его тонкими гнутыми ножками и подлокотниками. Клайв-старший, мужчина крупный, заявил, что если он сядет на эту “дрянь”, та сломается и, чего доброго, проткнет его насквозь. “Я не планировала, чтобы ты сидел на нем, – довела до его сведения мисс Берил. – Я вообще не планировала, что на нем будут сидеть”. На это разумное замечание Клайв-старший только нахмурился, открыл было рот, чтобы сказать очевидное – дескать, нет смысла покупать стул, на котором никто не будет сидеть, – но заметил выражение лица любимой и рот закрыл. Как многие мужчины, обожающие спорт, Клайв-старший был человеком религиозным, с детства приученным принимать как должное загадки жизни – к примеру, Святую Троицу или вот хоть женскую логику. А еще он вовремя вспомнил, что мисс Берил не далее как той зимой подарила ему, по ее выражению, самое уродливое в мире вельветовое кресло, о котором Клайв-старший тем не менее страстно мечтал. Он-то не считал это кресло уродливым, вдобавок оно было куда крепче – устойчивое, с поролоновой набивкой и прочной тканью, – чем эта груда тонких красных палок, но Клайв-старший понял, что крыть ему нечем, и выписал чек.

Правы были оба, сознавала теперь мисс Берил. Вельветовое кресло, благополучно убранное с глаз долой в гостевую комнату, действительно самый уродливый предмет мебели в мире, а стул в стиле королевы Анны действительно хлипкий. Мисс Берил терпеть не могла, когда кто-нибудь, тем более Салли, садился на него. Ее квартирант не понимал многих элементарных вещей, в том числе самолюбия домовладелицы. У самого Салли не было ничего, чем он хоть сколько-то дорожил, а потому и не понимал, почему другие тревожатся, что их вещи сломают. Существование его настолько изобиловало разрушениями и убытками, что он считал их неотъемлемой частью жизни и тревожился из-за них не больше, чем из-за погоды. Однажды, давным-давно, мисс Берил завела с Салли беседу на эту щекотливую тему и попыталась объяснить – мол, ей не хотелось бы, чтобы определенные принадлежащие ей вещи оказались сломаны, но разговор вызвал у него не то скуку, не то раздражение, и мисс Берил сдалась. Разумеется, она могла попросить Салли не садиться на этот стул, но просьба лишь досадила бы ему, и он на время перестал бы заходить к ней, пока не забыл, чем именно она досадила ему, а вернувшись, уселся бы на тот же самый стул.

Поэтому мисс Берил и решила рискнуть стулом. Ей было приятно, что квартирант заглядывает к ней по утрам “посмотреть, не скончалась ли она во сне”, поскольку она всегда относилась к Салли с нежностью и сознавала, что это взаимно. Такие мужчины, как Салли, не любят признавать, что питают к кому-то нежность, и, само собой, он никогда не скажет, что привязан к ней, но она все равно это чувствовала. В некотором смысле он был полной противоположностью Клайва-младшего, тот упорно твердил, что навещает ее, потому что привязан к ней, волнуется за нее, однако мисс Берил видела, что едва он поднимется на крыльцо, как ему уже не терпится уйти. Он все время куда-то спешил, казалось, ему достаточно просто увидеть мать или услышать ее голос по телефону, и если раздавался звонок, но в трубке молчали, то мисс Берил не могла отделаться от подозрения – это Клайв-младший проверяет, не прекратила ли его мать свое существование.

– Не хочешь ли выпить славного горячего чаю? – предложила мисс Берил, с опаской наблюдая за тем, как протестует королева Анна под тяжестью ерзающего Салли.

– Не хочу и никогда не захочу. – Лоб Салли покрылся потом. Надеть и снять ботинки – одна из самых трудных задач дня. Здоровая нога еще куда ни шло, а вот другая, с тех пор как он сломал коленную чашечку, не слушалась и болела часов до десяти утра. А в такую рань он мог разве что ослабить шнурки и просунуть ногу в ботинок. С язычком и шнурками он разберется после. – Я, как обычно, выпью кофе.

Он так мучился с ботинком, что мисс Берил предложила:

– Давай я сварю тебе кофе.

Салли замер, улыбнулся ей.

– Нет, Берил, спасибо.

– Зачем же ты надеваешь эти башмаки? – спросила мисс Берил.

Салли облачился в то, что носил до несчастного случая, – потрепанные серые рабочие штаны, линялую джинсовую рубаху поверх термобелья, стеганый жилет, а завершала образ кепка. С самого сентября он одевался иначе, когда ехал в расположенный неподалеку колледж на занятия, где учили ремонтировать холодильники и кондиционеры, – часть программы переподготовки, обязательное условие положенных ему выплат по частичной нетрудоспособности.

Салли поднялся – мисс Берил снова поморщилась, когда он навалился всей тяжестью на подлокотники королевы Анны, – вставил носок в ботинок с развязанными шнурками, шаркнув ногой по паркету, уперся ею в стену и с усилием всунул ступню в ботинок.

– Пора возвращаться к работе, вам не кажется? – ответил Салли.

– А если узнают?

Он ухмыльнулся:

– Вы же меня не выдадите, правда?

– Надо бы, – сказала мисс Берил. – Наверняка за донос на таких, как ты, положена премия. Деньги мне пригодились бы.

Салли впился в нее взглядом, кивнул:

– Слава богу, что Тренер откинул копыта и не увидел, какой подлой вы стали в старости.

Мисс Берил вздохнула:

– Вряд ли имеет смысл говорить очевидное.

Салли покачал головой:

– Пожалуй, не имеет. И что же вам очевидно?

– Что ты только навредишь себе. Тебе перестанут оплачивать обучение, и ты останешься вообще без гроша.

Салли пожал плечами:

– Может, вы правы, мисс Берил, но я все-таки попытаюсь. Нога все равно болит и когда я сижу, и когда я стою, так что я постою. Да и неохота мне всю оставшуюся жизнь ремонтировать кондиционеры.

Он пару раз топнул ботинком, чтобы убедиться, что тот сел хорошо; безделушки зазвенели.

– Клянусь Богом, если вы научитесь надевать на меня по утрам этот ботинок, я женюсь на вас и научусь пить чай.

Салли в изнеможении рухнул на стул королевы Анны, достал сигареты, и мисс Берил пошла на кухню, где держала единственную пепельницу. В доме разрешалось курить только Салли, для него мисс Берил сделала исключение на том основании, что он искренне не помнил ни о каких ее запретах. Он просто не замечал, что в доме нет пепельниц. Ему и в голову не приходило поискать пепельницу, пока длинный серый пепел не был готов сорваться с его сигареты. И даже тогда не в обычаях Салли было паниковать. Он всего лишь поворачивал сигарету вертикально, точно это положение отменяло угрозу гравитации. В конце концов пепел все-таки падал, иногда Салли успевал поймать его коленями, и пепел лежал там, пока Салли не вставал, начисто о нем позабыв.

Когда мисс Берил вернулась с хрустальной пепельницей, купленной пять лет назад в Лондоне, на сигарете Салли уже скопилось порядочно пепла.

– Ну что, – спросил он, – вы уже решили, куда поедете в этом году?

Последние двадцать лет каждую зиму, в первых числах января, мисс Берил отправлялась путешествовать, как она это называла, и возвращалась в марте, когда холода отступали. Комнаты ее полнились сувенирами из этих поездок, стену украшали египетское копье, римская нагрудная пластина, бронзовый дракон, полинезийские бамбуковые факелы, прямоугольный стол был заставлен веджвудским фарфором, тут же ютился кораблик этрусков, двухголовый китайский лев, на полу разместились плетеные слоники, терракотовые вазы и деревянный матросский сундучок. Несколько месяцев перед своими сафари мисс Берил читала путеводители по тем местам, куда собиралась. В этом году она взяла в библиотеке книги об Африке, где надеялась найти товарища Инструктору Эду – того купили в Вермонте, и, возможно, маска была не настоящая, а подделка. Дальше Вермонта Клайв-старший отказывался путешествовать, и ей никак не удавалось его уговорить. Ему не хотелось ехать туда, где никто не знает, что он футбольный тренер из Норт-Бата, и не выказывает приличествующего уважения.

– Этой зимой я никуда не поеду, – сообщила она Салли и с удивлением поняла, что пришла к этому решению только что, когда смотрела в окно на деревья.

– Наверное, это значит, что вы уже везде побывали, – ответил Салли.

– Снег лег рано, и я поняла, что в этом году моя очередь. Бог меня покарает. Одна из этих веток рухнет на нас.

– Чем не причина уехать в Конго, – предложил Салли.

– Конго больше не существует.

– Да?

– Да. И к тому же, – напомнила ему мисс Берил, – Бог отыщет Иону даже в чреве кита.

Салли кивнул:

– Бог и копы. Поэтому я и не уезжаю далеко от дома. Чтобы они знали, где меня искать. Может, тогда они обойдутся со мной любезнее.

Мисс Берил нахмурилась:

– Дональд, у тебя опять неприятности с полицией?

Ее квартирант и правда время от времени оказывался за решеткой, обычно за распитие спиртных напитков в общественном месте, а в молодости частенько дрался.

Салли ухмыльнулся:

– Насколько мне известно, нет, миссис Пиплз. Я теперь стараюсь вести себя хорошо. Я ведь уже немолод.

– Ты беспутничал дольше многих, – заметила она.

– Сам знаю. – Салли затянулся и впервые заметил, что пепел опасно вырос. – Ну хотя бы на День благодарения вы куда-то пойдете?

Мисс Берил отобрала у него сигарету, положила в пепельницу, а пепельницу поставила на приставной столик. Не стоило ожидать, что Салли заметит стоящую рядом пепельницу и смекнет, зачем она нужна.

– Мы с миссис Грубер поедем в мотель “Нортвудс”. Там будет шведский стол. За десять долларов можно брать сколько хочешь индейки с гарниром.

Салли выпустил дым через нос.

– Похоже, “Нортвудс” неплохо на этом заработает. Вы с Элис не съедите индейки на десять долларов, даже если вам дадут целые выходные.

Мисс Берил пришлось согласиться, что это правда.

– Миссис Грубер там нравится. Кругом одни старухи вроде нас и музыка не орет. И много салатов, а миссис Грубер любит перепробовать всё. Даже улиток.

– Вообще-то улитки вкусные, – к удивлению мисс Берил, ответил Салли.

– Когда это ты ел улиток?

Салли задумчиво почесал небритый подбородок, припоминая.

– Если вы забыли, я освобождал Францию. Я был бы рад, если бы улитки оказались худшим, что я ел между Нормандией и Берлином.

– Значит, правду говорят, – заметила мисс Берил. – Война – это ад. И если ты ел что-то хуже улиток, не рассказывай мне об этом.

– Окей, – согласился Салли.

– Я-то ограничиваюсь парой долек моркови, чтобы оставить место для обеда. Иначе объемся, а когда я переедаю, меня пучит.

Салли затушил сигарету.

– Вы уж полегче там. – Он с трудом поднялся на ноги. – Помните, над вами живет человек. Уже слишком холодно, чтобы проветривать.

Мисс Берил вышла следом за ним в коридор, развязанные шнурки щелкали по паркету.

– Я почищу дорожку после того, как выпью кофе, – пообещал Салли, покосившись на лопату, которую мисс Берил прислонила к стене. – Или вы куда-то собрались?

Мисс Берил призналась, что нет.

Пока Салли не повредил колено, среди прочих вдов Верхней Главной он считался завидным квартирантом. Многие готовы были снизить арендную плату для холостых мужчин, чтобы те взамен чистили дорожку, стригли газон и сгребали опавшие листья. Но найти правильного холостяка не так-то просто. Молодые забывчивы, устраивают вечеринки и водят домой девиц. Пожилые подвержены болезням и проблемам с поясницей. Здоровые холостяки от сорока пяти до шестидесяти так редко встречаются в Бате, что мисс Берил десять с лишним лет завидовали из-за Салли, и она подозревала, что теперь, когда он охромел, кое-кто из соседок тайно радуется. Вскоре от него не будет никакого толку, и мисс Берил поплатится за счастливые годы, ей придется терпеть жильца, который уже не помощник. Мисс Берил – а она видела Салли каждый день – и правда казалось, что после того несчастного случая он сильно сдал, она опасалась даже, что однажды утром он не заглянет к ней узнать, не умерла ли она, по той причине, что умрет сам. Мисс Берил уже пережила многих, кого не планировала пережить, а Салли, хоть крепок и упрям, в последнее время смахивает на привидение.

– Только не забудь обо мне, – попросила она, вспомнив, что позже собиралась в магазин.

– Разве я когда-нибудь забывал?

– Да, – ответила она, хотя такое случалось редко.

– Что ж, сегодня не забуду, – заверил Салли. – Кстати, почему вы не обедаете с Банком?

Мисс Берил улыбнулась, как улыбалась всегда, когда Салли так называл Клайва-младшего, и подумала – не в первый раз, – что глубоко ошибаются те, кто считает, будто глупые люди все понимают буквально. Даже наименее способные из ее восьмиклассников все же бывали способны на красочную метафору. Не понимали они как раз буквального смысла, так было и с Салли. Его класс был одним из первых, у кого она вела уроки в Норт-Бате, его тесты на коэффициент умственного развития обнаруживали массу познаний, от чего сам мальчик решительно открещивался. Салли всю жизнь был типичным разгильдяем, однако – и люди до сих пор это отмечали – если он и дурак, то ничейный дурак, сам по себе. Салли наверняка оценил бы это определение, не особо заботясь о его буквальности; ему уже шестьдесят, со своей женою развелся, вяло крутит шашни с чужой, с сыном не общается, сам себя не знает, калека, фактически нетрудоспособный – все это Салли упрямо считал независимостью.

– Банк меня приглашал, но я предпочитаю платить за себя сама, – ответила мисс Берил – маленькая ложь.

Клайв-младший позвонил на прошлой неделе, сообщил, что уезжает на праздники, о своей запланированной отлучке рассказал уклончиво, возможно рассчитывая разжечь любопытство мисс Берил, – тактика, обреченная на провал, о чем ему следовало бы знать. Мисс Берил была не чужда любопытства, но она не любила, когда ею пытались так откровенно манипулировать. Уже то, что Клайв-младший надеялся вызвать ее интерес, подсказало ей противоположный отклик.

– Скучно обедать с финансовым учреждением, – заключила она.

Салли ухмыльнулся:

– Мы носим цепи, которые сами же и сковали[4], старушка.

Мисс Берил моргнула.

– Кто бы мог подумать? Литературная аллюзия из уст Дональда Салливана. Впрочем, вряд ли ты можешь сказать, чьи это слова.

– Ваши, – напомнил ей Салли. – Вы твердили нам это весь восьмой класс.

* * *

Первое, что Салли увидел, выйдя на широкое крыльцо, – как по заснеженной улице бредет Руб Сквирз. Невысокий, чуть выше пяти футов, Руб был крепко сбит, он топал, уставившись под ноги, чтобы, как подозревал Салли, изобразить случайность встречи. Салли знал Руба слишком давно, чтобы верить в такие вот случайности. По тому, как парень держит голову – так, будто несет на массивных плечах медицинский мяч, который того и гляди упадет, – Салли догадался, что Руб направляется к нему и будет просить взаймы. Салли с первого взгляда понял, сколько нужно Рубу (двадцать долларов), на сколько он согласится (десять) и сколько им потребуется времени, чтобы прийти к этому компромиссу (тридцать минут).

– Здорово, балбес, – крикнул Салли. – У тебя что, нет нормальных ботинок?

Руб с деланым удивлением поднял глаза.

– Были где-то. – Он посмотрел на свои промокшие черные полуботинки. – Откуда мне было знать, что за день до Дня благодарения выпадет снег?

– Оттуда. Надо было готовиться, – ответил Салли, хотя сам-то сознательно никогда ни к чему не готовился. Он водрузил ногу в рабочем башмаке на ограду крыльца, завязал шнурки. – Вообще-то ты вовремя, – добавил он. – Помоги.

Руб поднялся на крыльцо, опустился коленями в снег и завязал шнурки на левом ботинке Салли.

– Не затягивай сильно, пусть кровь циркулирует, – попросил Салли. – У меня и так уже колено распухло вдвое.

Руб развязал шнурки, начал заново.

– Ты оделся как на работу, а не на занятия, – заметил он. – Возвращаешься к работе?

– Планирую, – ответил Салли.

– А меня возьмешь?

– Если возьму, ты перестанешь стрелять у меня деньги?

– Конечно, – ответил Руб, хотя явно расстроился из-за того, что вопрос о заимствованиях подняли в отрицательном смысле. Штаны у него на коленях намокли и потемнели. – Я скучаю по нашей совместной работе, – продолжал Руб. – Вот бы снова как раньше.

– Я попробую что-нибудь подыскать, – заверил Салли.

Руб нахмурился.

– Старая леди Пиплз снова за нами шпионит, – указал он, заметив, что в гостиной дрогнули занавески.

Руба трудно было вывести из себя, но на мисс Берил он затаил злобу за то, что в его восьмом классе – десять с лишним лет назад, за год до того, как вышла на пенсию, – она пыталась его образовать. Стоило Рубу ее увидеть, глаза его превращались в щелочки, взгляд становился жестким, голос делался испуганным, раздраженным, точно мисс Берил по-прежнему обладала неограниченной властью над ним. Она же по-прежнему обращала на него внимание, а Руб не любил, когда на него обращают внимание. Сам Руб редко обращал внимание на кого-либо и считал невнимание нормальным человеческим поведением. В восьмом классе мисс Берил на уроках английского вечно стучала линейкой по краю стола, сразу после обеда, когда Руб налаживался подремать, и рявкала: “Внимание на меня!” Порой смотрела прямо на Руба и добавляла: “Может, хоть что-то узнаешь”. Руб и теперь считал внимательность чем-то мерзким, утомительным и нездоровым. А поскольку он не знал человека в Бате бдительнее мисс Берил, то и не было никого, кого бы Руб так недолюбливал.

Салли не удержался от улыбки:

– Пойдем выпьем кофе, пока она не вышла и не сказала мне, чтобы я не водился с плохими мальчиками.

Они перешли через дорогу – снег уже превращался в слякоть – и направились к закусочной “Ланч у Хэтти”, Салли вдруг с удивлением почувствовал, что его охватило чувство благополучия, которому он не сумел найти рационального объяснения. Впрочем, чувство было слишком сильным, чтобы его не заметить, и Салли решил радоваться ему, наслаждаться им, не тревожась из-за того, что всю его жизнь такие вот неожиданные ощущения благополучия зачастую предвещали надвигавшуюся катастрофу. Фактически они служили опережающими знаками, что совсем близко то, что Салли окрестил “глупой полосой”, когда все, что он делал, оказывалось неправильным, когда каждый неправильный шаг осложнялся следующим, когда даже разумные действия оборачивались идиотизмом, когда и безрассудство, и тщательно продуманные поступки гарантированно приводили к одному и тому же концу – катастрофе.

Обычно Салли переживал одну глупую полосу в год и считал, что в этом году она уже пройдена. А может, и нет. Может, в этом году ему уготованы две глупые полосы. Может, решение вернуться к работе, хотя колено еще болело, положит начало самой глупой из всех глупых полос. Он уже догадывался, что ждет его сегодня: каждый сообщит ему, что он дурак, надо было оставаться в колледже, получать выплаты по частичной нетрудоспособности, лечить колено, а поскольку оно вряд ли заживет, дождаться, пока Уэрф, его адвокат, выбьет ему полную нетрудоспособность. Какой смысл возвращаться к работе с раздолбанным артритным коленом?

Какой-то смысл в этом все-таки есть, решил Салли, иначе он сейчас не радовался бы так. Конечно, потом, в конце рабочего дня, он, возможно, рассудит иначе, но в эту минуту, ковыляя по Верхней Главной в направлении закусочной Хэтти и чашки кофе, слушая вполуха ворчание Руба в адрес мисс Берил, Салли считал, что куда разумнее вернуться к работе, чем ездить в колледж к северу от Шуйлер-Спрингс, где последние несколько месяцев он учился вместе с подростками и чувствовал себя глупо. Из всех предметов ему нравилась только философия, пришлось записаться на этот курс, потому что на нужный ему не осталось мест, однако, как ни смешно, на занятиях по философии Салли чувствовал себя глупее всего. Вел их молодой преподаватель с маленьким туловищем и массивной головой – вылитый Руб, если бы не копна непослушных темных волос. Молодой преподаватель, похоже, задался целью отрицать все вещи на свете, одну за другой. Сперва он отрицал стулья и деревья, падающие в лесу, потом перешел к понятиям вроде следствия и причины, а там и к свободе воли. Салли кайфовал, наблюдая, как исчезает все, кроме плохих оценок, которые он получал вместе с другими учащимися. И если с работой все-таки выгорит, занятия по философии – единственное, по чему он будет скучать. По правде говоря, он уже жалел, что бросил колледж, ведь до конца семестра оставалось доучиться всего-то три недели – и подвергнуть отрицанию понятие-другое, вроде любви и Бога. Салли не знал, как именно молодой преподаватель докажет, что их тоже не существует, подобно всему остальному, но не сомневался, что как-нибудь справится.

Скудные сбережения Салли исчезали еще стремительнее деревьев на занятиях по философии, вдобавок ему было любопытно выяснить, способен ли он еще работать. Трудности, с которыми он надевал ботинки, не сулили ничего хорошего. Но последнее время колено болело сильнее, когда он сидел на занятиях, чем во время ходьбы. Парты в классе крепились к полу и стояли чересчур близко друг к другу, и он никак не мог устроиться удобно. Выпрямишь ногу, протянув в ряд между парт, – кто-нибудь обязательно об нее споткнется. Подожмешь от греха подальше – разболится безбожно под гул учительского голоса.

К черту. Он лучше вернется к работе и получит от жизни хоть скромную прибыль. Если быть осторожным, все будет в порядке, пусть даже какое-то время. Ему достаточно и того. Достаточно идти не спеша по Главной улице своей жизни к теплу закусочной Хэтти, где будут те, кого он знает и с кем знает, как говорить.

– Я не выдержал бы, если бы старая ведьма Пиплз постоянно за мной шпионила, – брюзжал Руб. – Даже бабу не привести.

Салли удивленно покачал головой, как случалось нередко, когда он слушал Руба, – тому не дали бы и в борделе, даже если бы он вместо презерватива надел тысячедолларовую банкноту. Руб однажды пожаловался, что и Бутси, его жена, наотрез отказала ему в супружеских привилегиях.

– Мне теперь не так уж и часто удается с кем-нибудь переспать, – ответил Салли. – И Берил Пиплз здесь, увы, ни при чем.

Руб, видимо, согласился с этим и немного успокоился.

– Все равно у тебя есть Рут, – ляпнул он, не подумав.

Салли не сразу нашелся с ответом. Рут – одна из тех, с кем ему сегодня предстоит объясняться. Быть может, если повезет, все, кто намерен сообщить ему, какой он дурак, встретятся ему сегодня и впредь его не побеспокоят.

– Вообще-то Рут замужем за другим. И она есть у него, а не у меня.

Руб задумался над ответом Салли, быть может, даже поверил, а если так, то во всем Бате в это верили только он и муж Рут, хотя и наверняка это знали немногие.

– Просто все говорят… – решил пояснить Руб.

– Плевать я хотел на то, что все говорят, – перебил Салли. – Я знаю, что я тебе говорю.

– Даже Бутси утверждает… – начал было Руб, но осекся, почувствовав, что сейчас получит леща. – Я всего лишь имел в виду, что тебе и бабу не привести, потому что старая леди Пиплз шпионит за тобой, – стоял на своем Руб.

– Ясно. Я так и думал, что ты именно это имел в виду, – сказал Салли и добавил: – Правда, Рут огорчится, когда узнает, что ты назвал ее “бабой”.

Руб явно испугался, что Рут об этом каким-то образом узнает, он боялся женщин вообще и Рут в частности. Его жена, Бутси, была сущим кошмаром, а Рут и того хуже; Руб восхищался Салли, ведь тому хватало смелости связаться с такой женщиной, как Рут: язык у нее острый, и она никому не дает спуску.

– Я не называл ее так, – пошел он на попятный.

– А мне показалось, назвал, – ответил Салли.

Руб нахмурился, перебирая в уме разговор, и наконец сдался.

– Я не нарочно, – промямлил он, надеясь, что этого достаточно. С Салли порой так и было, а вот старая леди Пиплз подобным объяснением не удовлетворилась ни разу, никогда.

* * *

Закусочной “Ланч у Хэтти”, одним из старейших заведений Норт-Бата, ныне управляла дочь Хэтти, Кассандра, полагавшая, что дела надо вести в строгом соответствии с законом убывающей доходности[5]. Она планировала продать закусочную и перебраться на запад, как только мать умрет, ведь рано или поздно это случится, хотя старушка – ей было почти девяносто – явно намеревалась жить вечно. Пять лет назад Хэтти перенесла инсульт, и Касс решила, что это начало конца, но мать чудом выкарабкалась. “Чудом” – определение доктора, Касс бы в голову не пришло назвать так выздоровление матери, пусть и неожиданное. Доктора дивились, что женщина в возрасте Хэтти так бодро идет на поправку, восхищались тем, как она цепляется за жизнь и упорно не желает сдаваться. Называли это “торжеством человеческого духа”.

Касс называла это упертостью. Она любила старушку, но не восторгалась ее долголетием так же бурно, как врачи. “Просто мама привыкла всегда добиваться своего”, – поясняла Касс. Но, не считая друга Салли – ему можно было рассказать что угодно, все равно он забудет, едва выйдет за дверь, – Касс ни с кем не делилась досадой, поскольку сознавала, что не встретит ни понимания, ни снисхождения. Закусочная Хэтти работала в Бате уже много лет, к тому же стариков вечно идеализируют, так как видят в них собственных умерших родителей, бабушек и дедушек, большинство которых оставило детям обыденное наследство, состоящее из чувства вины и избирательной памяти. Многие матери и отцы оказали своим детям величайшую милость – умерли до того, как начали ходить под себя, до того, как дети привыкли ассоциировать их с пропитанным мочой исподним и прочими суровыми спутниками немощи и преклонного возраста. Касс хватало ума не ожидать, что ее поймут, вдобавок она видела, как велико желание считать стариков невинными душами, несмотря на то что все свидетельствует об обратном. Порой, вот как сегодня, ее так и подмывало рассказать всем посетителям закусочной кое-что о себе и о матери. В основном о себе. Ей хотелось рассказать хоть кому-нибудь, что, меняя старой Хэтти чулки, она всякий раз чувствует, что ее собственная жизнь ускользает, и что когда старуха выдвигает ей одно вздорное требование за другим, у нее так и чешутся руки отрезвить мать пощечиной. Касс могла бы признаться кое в чем еще: она боится, что к тому времени, как матери не станет, ей самой потребуется помощь, поскольку она не разделяет яростного желания Хэтти продолжать дышать любой ценой. Касс лишь мрачно радовалась, что бездетна, а значит, когда придет ее время, никому не станет обузой. А тот, кому выпадет с нею возиться, будет получать деньги за свой труд.

Сегодня утром у Хэтти, как всегда, было людно. По рабочим дням с половины седьмого до половины десятого утра Руф, чернокожий повар, едва успевал жарить яичницу для “специального предложения” их закусочной – два яйца, гренок, жареная картошка, чашка кофе, и все это за доллар сорок девять центов. Салли и Рубу не нашлось места ни за короткой, на шесть табуретов, стойкой бара, ни в дюжине квадратных кабинок из пластика, хотя четверо строителей в дальней кабинке явно собирались уходить. Старая Хэтти занимала крошечную кабинку, вполовину меньше прочих, у самой двери, и Салли, к смятению Руба, предусмотрительно скользнул на диванчик напротив пожилой леди, бросив Руба в толпе у порога.

– Как поживаешь, старушка? – спросил Салли. Хэтти повернула на звук затянутые молочной пленкой глаза. – Я смотрю, ты все следишь за порядком.

– Слежу за порядком, – повторила Хэтти и энергично закивала. – Слежу… – И старушка – так бывало всегда во время разговоров – отвлеклась на звон кассы (ее любимый звук). Хэтти просидела за кассой без малого шестьдесят лет и всякий раз, как слышала этот звон, представляла, будто по-прежнему там сидит. – Ах! – воскликнула она. – Ах…

– Там кабинка освободилась, – сообщил Руб, углядев, что дорожные рабочие поднялись, взяли чеки и пошли расплачиваться.

– Хорошо, – ответил Салли. – Иди садись.

Руб терпеть не мог, когда от него вот так пытались отделаться, однако сделал, как было сказано, поскольку боялся потерять кабинку. Та вообще-то была идеальная, последняя в ряду, в глубине заведения, там можно с глазу на глаз попросить у Салли взаймы, почти не опасаясь, что помешают.

– Может, сходим как-нибудь на танцы? Что скажешь? – предложил Салли громко – отчасти потому, что Хэтти была туговата на ухо, отчасти потому, что завсегдатаи за стойкой с удовольствием слушали их разговор, кое-кто даже развернулся к ним.

– На танцы? – переспросила Хэтти и крикнула во все горло: – На танцы!

Теперь на них уже смотрели все.

– Почему бы и нет? – произнес Салли. – Только мы с тобой вдвоем. Сперва на танцы, потом пойдем ко мне.

Старуха лукаво улыбнулась:

– Лучше сразу пойдем к тебе. Нахрен танцы.

– Окей, – сказал Салли и подмигнул Касс, та, как обычно, наблюдала за ними с угрюмым неодобрением.

– Скажи мне только одно! – рявкнула Хэтти. Голос ее в такие минуты задорности неизменно напоминал Салли рев моржа в зоопарке. – Ты кто?

– То есть как это – кто? – с деланым возмущением ответил Салли. – Слепая ты, что ли?

– Судя по голосу, ты Салли, черт бы тебя побрал.

– Он самый, – заверил Салли.

– Стара я для танцев, – продолжала Хэтти. – Да и чтобы пойти к тебе, тоже стара. Ты живешь на втором этаже.

– Твоя правда. – Салли потер колено. – Я и сам с трудом поднимаюсь и спускаюсь по лестнице.

– Сколько же тебе лет? – спросила Хэтти.

– Шестьдесят, – ответил Салли. – Но я чувствую себя старше.

– А мне восемьдесят девять. – Хэтти гордо захихикала.

– Знаю. Ты, часом, не собираешься на встречу к святому Петру? Чтобы освободить место другим?

– Не-а!

Салли вылез из кабинки, выставив вперед ногу, чтобы она не подкосилась и можно было на нее наступить.

– Не спеши, старушка. – Он похлопал ее по руке в старческой гречке. – Кассу-то еще слышишь?

– Даже не сомневайся, – заверила его Хэтти.

– Вот и славно, – сказал Салли. – Если как-нибудь утром проснешься и не услышишь, то поймешь, что умерла во сне.

Звон старой кассы и правда успокаивал Хэтти. Вместе со стуком тарелок, которые убирали со столов, и громким хриплым хохотом мужчин дребезг и лязг древнего аппарата открывал двери памяти Хэтти достаточно широко, чтобы старушка юркнула в них и провела приятное утро в обществе тех, кого двадцать лет как не было в живых. А когда ее дочь закрывала за последним посетителем двери закусочной и вела Хэтти обратно в квартирку, где они жили вдвоем, старуха уже выбивалась из сил и ей казалось, она устала, потому что весь день работала.

С краю стойки освободился табурет, Салли занял его, и Касс мрачно взглянула на Салли.

– А ты как поймешь, что умер? – поинтересовалась она.

– Наверное, если жизнь перестанет смешить меня до колик, – ответил Салли.

– Судя по шмоткам, ты собрался не на учебу, – заметила Касс. – У тебя сегодня нет занятий?

– У меня – нет.

Она впилась в него взглядом:

– То есть ты бросил колледж.

– Вряд ли я туда вернусь, если ты об этом.

– Сколько тебе оставалось до конца семестра, недели три?

Салли подтвердил, что так и есть.

– Ты же знаешь, как это бывает, – добавил он.

Касс поморщилась:

– Понятия не имею. Расскажи мне, как это бывает.

Салли не собирался объяснять Касс, как это бывает. Когда тебе шестьдесят, ты холост и у тебя нет обязательств ни перед кем, одно из немногих преимуществ такого положения – не надо объяснять, как это бывает.

– Не понимаю, почему тебя это заботит.

– Ничуть не заботит. – Касс шутливо вскинула руки: сдаюсь. – Но я, похоже, сорвала куш. Тебя хватило на три месяца. Либо Рут, либо я должна была выиграть.

Салли не удержался от улыбки, потому что Касс все же расстроилась.

– Надеюсь, выиграла ты.

– Вы с Рут так и не помирились?

– Мы и не ссорились. Я вообще стараюсь не связываться с замужними женщинами.

– Не очень-то ты стараешься, насколько я слышала.

– Последнее время стараюсь изо всех сил, хоть это никого и не касается.

Касс не стала возражать и, помедлив, кивнула на Руба:

– Кое-кого сейчас хватит удар, если ты не заметил.

Салли улыбнулся:

– А вот и настоящая причина, по которой я должен вернуться к работе. Если я не буду подавать Рубу хороший пример, он совсем собьется с пути.

Пытаясь привлечь к себе внимание, Руб махал Салли с той самой минуты, как тот уселся за стойку. Салли махнул ему в ответ и крикнул:

– Привет, Руб.

Руб смущенно нахмурился, не понимая, то ли уйти из кабинки, то ли остаться. У него сложилось отчетливое впечатление, что Салли отправил его в кабинку, поскольку сам собирался присоединиться к нему, как только договорит со старухой. Но теперь Салли пересел за стойку и болтает с Касс, а о Рубе в кабинке словно и позабыл. В довершение всего в закусочную вошли новые посетители и топтались у входа, дожидаясь свободных мест. Они поглядывали на Руба – один в большой кабинке. Если бы рядом с Салли освободился табурет, Руб пересел бы к нему, но табурет был занят, а следовательно, приходилось выбирать: сидеть в одиночку в кабинке на шестерых или остаться без места. Глубокие морщины на его лбу намекали, что попытки решить эту дилемму закончатся тромбом в мозгу.

– Этой осенью он какой-то совсем жалкий, – признала Касс. – Он уже заходил сегодня, искал тебя.

– Я догадался.

– Он попросил у тебя денег?

Салли покачал головой:

– Ему все время что-то мешает. Минута-другая – и он пустит слезу.

Когда Салли наконец смилостивился и поманил Руба к себе, тот и правда готов был расплакаться. Руб вскочил и рысью ринулся к нему, точно собака, которая выполнила трудную команду и теперь свободна.

– Здесь нет мест, – заявил он, подойдя к стойке.

Салли повернулся на табурете:

– А ведь и правда.

Люди, ждавшие у входа, устремились в кабинку, которую освободил Руб. Он глубоко вздохнул, глядя, как они рассаживаются.

– Чем тебе не понравилась кабинка?

– Ничем, – ответил Салли. – Кабинка как кабинка. Даже отличная.

Руб вскинул руки. На лице его читалось отчаяние.

– Сам подумай, – продолжал Салли. – Что ты только что сделал для меня у дома?

Руб задумался.

– Завязал твой ботинок, – вдруг вспомнил он.

– А это значит?.. – не отставал Салли.

Касс поставила перед ним кружку с горячим кофе и спросила Руба, не хочет ли он тоже.

– Не мешай, – сказал ей Салли. – Он думает.

– Подумаешь, завязал ботинок, – ответил Руб. – Я знаю, что у тебя болит колено. Я не забыл. – Последнее прозвучало настолько неубедительно, что Салли и Касс переглянулись.

– Кофе будешь? – спросил Салли.

– Ну ладно, – грустно ответил Руб. – Я просто не понимаю, почему в этой кабинке ты сидеть мог, а в той нет? – Лицо его раскраснелось от умственных усилий. – И почему на табурете ты сидеть можешь, а в кабинке нет?

Салли расплылся в улыбке.

– Жаль, что я не могу одолжить тебе это колено хотя бы минут на пятнадцать, – сказал он.

– А я бы взял, – серьезно произнес Руб, и его привычная искренность пристыдила Салли. – Мне просто жаль, что за стойкой негде сесть, вот и все. В той кабинке было место для нас обоих.

Теперь уже и Салли, и Касс смотрели на него с улыбкой; Руб не выдержал и уставился в пол. Он был предан Салли и жалел лишь о том, что всякий раз, когда с ними был кто-то третий, в итоге получалось двое против одного, и этим одним всегда оказывался Руб. Салли мог смотреть на него и ухмыляться часами, и когда он так делал, Руб от смущения опускал глаза.

– Мы вернемся к работе? – произнес он наконец, чтобы сказать хоть что-то.

Салли пожал плечами:

– Думаешь, надо?

Руб энергично закивал.

– Окей, – согласился Салли. – Только если ты не будешь слишком переживать.

– Из-за чего? – Руб нахмурился.

– Из-за моего больного колена. Того самого, о котором ты никогда не забываешь. Вот я и подумал, что ты переживаешь, вдруг я снова его сломаю.

Руб не знал, что на это сказать. В голову пришли только два ответа: нет, он не слишком переживает, да, он переживает. Ни тот ни другой не казался правильным. Руб понимал, что ему полагается переживать. Если так, значит, от него ожидали, что он надеется, что они не вернутся к работе, а Руб не мог на это надеяться, потому что он всю эту осень отчаянно скучал по работе с Салли и с большой неохотой работал с кузенами, вывозил мусор (а они с большой неохотой его приглашали). Городские службы Норт-Бата недавно приостановили вывоз мусора, и родственники Руба, долгие годы работавшие в санитарном департаменте, подсуетились и организовали фирму. В прошлом году купили старейший и самый разбитый из трех городских мусоровозов, сделали на двери надпись “СКВИРЗ. ВЫВОЗ МУСОРА” и приготовились к конкуренции на свободном рынке. Помимо водителя, на мусоровозе всегда ездили двое парнишек из семейства Сквирз, они держались сзади на кузове, когда машина, покачиваясь, катила по улицам Бата, а когда останавливалась, спрыгивали, как пауки, и бросались к выставленным на тротуар мусорным бакам. В задней части мусоровоза было всего два места, где удавалось свободно стоять, их занимали братья Сквирзы, и когда Рубу позволили к ним присоединиться, ему приходилось цепляться сбоку. Повороты бывали коварны, и Рубу порой казалось, что кузены только и ждут, когда он сорвется, чтобы не приходилось делить и без того скудную выручку с третьим лишним. Отказать Рубу они не могли, ведь он родственник, но если бы он слетел с мусоровоза на крутом вираже – тут уж сам виноват.

– Я могу выполнять всю тяжелую работу, – предложил Руб.

– Может, тебе и придется, – сообщил Салли.

– Я не против, – ответил Руб, и это была правда.

– Я постараюсь найти нам что-то на завтра, – пообещал Салли.

– Завтра День благодарения, – напомнил Руб.

– Вот и будь благодарен.

– Бутси меня пристрелит, если я в праздник буду работать.

– Она, пожалуй, и так рано или поздно тебя пристрелит, – заметил Салли, – но уж точно не из-за работы.

– Я тут подумал… – начал Руб.

– Правда? – перебил Салли. – И о чем же?

Руб снова потупился.

– Не мог бы ты одолжить мне двадцать долларов? Раз уж мы вернемся к работе.

Салли допил кофе и отодвинул чашку – быть может, ему бесплатно нальют еще?

– Я волнуюсь за тебя, – сказал он Рубу. – Ты это знаешь?

Руб с надеждой посмотрел на него.

– Потому что если ты думаешь, что у меня есть двадцать долларов, чтобы тебе одолжить, ты меня не слушал.

Руб опять уставился в пол. Порой Салли вел себя совсем как мисс Берил, та тоже умела вынудить Руба уставиться в пол. За весь восьмой класс ему от силы раз пять хватило смелости поднять на нее глаза. Он живо помнил геометрические узоры на полу класса.

– Я слушал, – ответил он тем же тоном, каким всегда разговаривал с мисс Берил, когда она припирала его к стенке вопросом, выполнил ли он домашнее задание. – Просто завтра День благодарения…

Салли поднял руку:

– Погоди. Про завтра потом, давай сначала поговорим про вчера. Ты помнишь, что было вчера?

– Конечно, – ответил Руб, хоть и опасался, что вопрос с подвохом.

– Где я был вчера?

У Руба упало сердце. Он вспомнил, что было вчера.

– В Олбани.

– А зачем я ездил в Олбани?

– Насчет инвалидности.

– И что они мне сказали?

Руб молчал.

– Ну же, Руб. Это было только вчера, и я все тебе рассказал в “Лошади”, как только вернулся.

– Я знаю, что тебе отказали. Черт, я все помню.

– И поэтому ты с утра первым делом просишь у меня взаймы?

– Почему ты не можешь просто отказать? – Руб набрался смелости поднять глаза. Разговор их привлекал внимание, в дальней кабинке он надеялся этого избежать, а теперь, похоже, все сидящие за стойкой наблюдали за его унижением. – Ведь не я же сломал тебе колено.

Салли достал кошелек, протянул Рубу десятидолларовую купюру.

– Конечно, не ты, – произнес он уже мягче. – Просто я за тебя беспокоюсь.

– Бутси велела мне купить индюка, вот и все, – пояснил Руб.

Подошла Касс, налила еще кофе Салли, потом Рубу – до краев.

– Ты, наверное, ее не расслышал. Скорее всего, она сказала, что индюк – это ты.

Руб спрятал десятку в карман. Все таращились на него с ухмылкой, с удовольствием наблюдая, с каким трудом он выклянчил десять долларов у лучшего друга. Одного-двух Руб узнал, в восьмом классе они с таким же удовольствием слушали, как он отвечает старой леди Пиплз, что не сделал уроки.

– Вы все сговорились против меня. – Руб несмело улыбнулся, радуясь, что мучения его закончились и можно уйти. – Проще пойти заработать, чем занимать у тебя.

* * *

– Они вчера хотя бы взглянули на твое колено? – допытывалась Касс.

Руб ушел, и через пять минут закусочная опустела. Салли остался один у стойки и смог наконец вытянуть ногу. Трудно сказать, но вроде бы отек немного спал. Утром, пока не расходишься, тяжелее всего. Салли даже не обижался, что Руб не понимает, почему его друг не может ни сидеть, ни стоять сколь-нибудь долго и почему, если сидит, колено ломит, пока не встанешь, и тогда ломота утихнет, но чуть погодя вернется и не уймется, пока не сядешь, вот так и скачешь каждые пять минут туда-сюда, пока не разработаешь ногу и ломота не сменится тупой болью, которая будет сопровождать тебя весь день, как фоновая музыка, впрочем, время от времени ногу простреливает – глухой удар по ободу малого барабана – с такой силой, что отдается и в пах, и в ступню, боль обжигающая до того, что готов рок-н-ролл сплясать.

– Они смотрят не на ноги. – Салли допил вторую кружку кофе и жестом попросил добавки. – Они смотрят на справки. Рентгенограммы. Ноги их не волнуют.

Вообще-то Салли подумывал показать судье свою ногу: подойти к столу, спустить штаны и продемонстрировать красное опухшее колено величиной с софтбольный мяч. Но адвокат Салли, одноногий пропойца Уэрф, убедил его, что это не поможет. Судьи – можно сказать, все до единого – косо смотрят на тех, кто спускает штаны в зале суда, независимо от того, зачем они это делают.

– К тому же, – пояснил Уэрф, – им неважно, как выглядит колено. Есть вещества, от которых и мой протез раздуется, как воздушный шар. Один укольчик – и будешь выглядеть так, будто у тебя началась гангрена, а через двадцать четыре часа отек спадет. Страховые компании не очень-то верят в отеки.

– Да пусть оставят меня на ночь, – ответил Салли. – Пусть продержат меня хоть неделю. Если отек спадет, ставлю всем выпивку.

– Никто не собирается оставлять тебя на ночь, и суд в том числе, – заверил его Уэрф. – И эти ребята сами могут купить себе выпивку. Ты лучше помалкивай. Когда подойдет наша очередь, я сам все улажу.

Вот Салли и держал рот на замке, они прождали все утро, а дело их разбирали от силы минут пять.

– Я больше не желаю видеть этот иск, – заявил судья Уэрфу. – Вашего клиента признали частично нетрудоспособным и возместили ему расходы на переобучение. Больше ему ничего не положено. Сколько можно повторять?

– По нашему мнению, состояние колена моего клиента ухудшается… – начал Уэрф.

– Нам известно ваше мнение, мистер Уэрфлай, – перебил судья, вскинув руку, точно регулировщик. – Как ваша учеба, мистер Салливан?

– Отлично, – ответил Салли. – Даже замечательно. На нужные мне предметы не оставалось мест, и я слушаю курс философии. Те сто баксов, которые я в сентябре потратил на учебники, мне так и не возместили. Обезболивающие мне тоже оплачивать не хотят.

Судья задумался над услышанным.

– В следующем семестре записывайтесь на занятия заранее, – посоветовал он. – И не вините других в том, что вышло так, а не иначе. Если будете продолжать в том же духе, кончите адвокатом, вот как мистер Уэрфлай. Что тогда с вами будет?

И правда, что? Салли и сам не знал. Если честно, не хотел бы он оказаться на месте Уэрфа.

– Но ты ведь от них не отстанешь? – уточнила Касс.

Салли встал, перенес вес на больную ногу, переступил с пятки на носок.

– Уэрф не хочет сдаваться.

– А чего хочешь ты?

Салли задумался.

– Было бы хорошо выспаться хоть одну ночь.

Он направился к двери, но Касс еле заметно поманила его пальцем, и они переместились в дальний конец барной стойки.

– Почему бы тебе не поработать у нас? – негромко предложила она.

– Не стоит, – ответил Салли. – Но все равно спасибо.

– Но почему? – не унималась Касс. – У нас спокойно, тепло, тем более что ты и так полдня здесь торчишь.

Чистая правда, и хотя у Салли было с полдюжины причин не хотеть работать у Хэтти, он подозревал, что ни одна из них не убедит Касс. Во-первых, если бы он работал у Хэтти, он уже не смог бы приходить сюда когда ему заблагорассудится – ведь он и так уже здесь. Он предпочитал находиться по эту сторону стойки, а не по ту, где стояла Касс.

– Во-первых, я вам не нужен, – указал он.

– Руф поговаривает о том, чтобы вернуться в Северную Каролину, – сказала Касс, не глядя на повара, тот сидел возле другого конца стойки, наслаждаясь затишьем, и наблюдал за ними.

– Он говорит об этом уже двадцать лет, – напомнил ей Салли.

– Кажется, в этот раз он настроен серьезно.

– Он всегда настроен серьезно. Половина города собирается уезжать. Но вряд ли уедет – по крайней мере, большинство.

– Я знаю человека, который уедет. – Судя по голосу, Касс не шутила. – На следующий же день после похорон. – Касс и Салли посмотрели на старуху Хэтти, та с улыбкой клонилась вперед, точно мерилась силой рук с самой Смертью и не сомневалась, что победит такого противника. – А может, и накануне.

В ее голосе сквозило такое отчаяние, что Салли сказал:

– Слушай. Если захочешь как-нибудь вечерком куда-то сходить, дай знать. Я с ней понянчусь.

Касс скептически ухмыльнулась:

– Да куда я пойду?

Салли пожал плечами:

– Откуда я знаю? В кино? Не могу же я все за тебя решать.

Касс улыбнулась и ответила, помолчав:

– Надо бы поймать тебя на слове. Просто чтобы посмотреть, что ты будешь делать, когда она описается и попросит ее переодеть.

Салли невольно поежился.

– Вот именно, – понимающе кивнула Касс.

– Пойду-ка я лучше расчищу хозяйскую дорожку, – сказал Салли. – Хотел бы я знать, откуда в этом городе столько старух.

– Ты помнишь, что мы завтра закрыты?

– С чего вдруг? – удивился Салли.

– День благодарения.

– А, да.

Направляясь к двери, Салли заметил, что Хэтти слегка кренится на правый борт, взял ее за плечи и выпрямил.

– Держи спину ровно, – сказал он. – Будешь сидеть в неправильной позе, вырастешь кривобокой.

Хэтти все кивала и кивала – никому, в пустоту. Не дай бог дожить до такого, подумал Салли, лучше уж застрелиться.

* * *

В квартале от закусочной Хэтти двое городских рабочих снимали растяжку, которая с сентября висела поперек Главной улицы и стала предметом насмешек и обсуждений. “ДЕЛА В БАТЕ ИДУТ ↑”, – утверждала растяжка. Кое-кто из горожан стоял на том, что из-за стрелки текст лишается смысла. Там пропущено слово? Или пропущенное слово парит в воздухе над стрелкой? Клайва Пиплза, автора этого лозунга, критика глубоко оскорбляла, и он во всеуслышание заявлял: свет не видывал такого глупого городишки, как Бат, раз люди, живущие в нем, неспособны догадаться, что стрелка обозначает выражение “в гору”. Эта фраза, пояснял Клайв, строится по тому же принципу, что и выражение “Я ♥ НЬЮ-ЙОРК”, а всем известно, что это самая талантливая рекламная кампания в истории, она превратила место, о котором никто не хотел слышать, в место, где все хотят побывать. Любому ясно, что лозунг следует читать как “Я люблю Нью-Йорк”, а не “Я сердце Нью-Йорк”. Сердце – символ, сокращение.

Но жители Бата не купились на этот довод, сочтя, что выражение “в гору” незачем сокращать с помощью символа, ведь оно и без того не шибко длинное. Тем более что транспарант перетянут через улицу и на нем предостаточно места для пяти букв. Многие противники баннера-растяжки Клайва-младшего признавались, что и кампания “Я ♥ НЬЮ-ЙОРК” не вызывает у них восторга. Их еще предстояло убедить, что север штата что-то выиграет от этого баннера, а после того, как он провисел три месяца, еще и владельцев магазинов на Главной улице предстояло убедить, что дела у них и правда идут ↑. Они ждали чего-то осязаемого – например, чтобы заново открыли “Сан-Суси” или заложили первый камень в луна-парке “Последнее прибежище”.

Новая растяжка (“ВПЕРЕД, САБЛЕЗУБЫЕ! РАЗГРОМИТЕ ШУЙЛЕР-СПРИНГС!”) отличалась еще большим оптимизмом. Глагол “разгромите” скорее указывал на растущее недовольство горожан чередой поражений баскетбольной команды, чем на реальную цель. Более привычное “победите” было отвергнуто как недостаточное и банальное. Выбирали между “разгромите” и “сотрите в порошок”. Сторонники последнего отступили, после того как им напомнили, что два слова слишком длинно и в Бате уже есть прецедент – с заменой “в гору” на стрелку.

Новый баннер также сулил воскресить еще один спор, на этот раз из-за грамматики. Почти тридцать лет назад, когда от футбола пришлось отказаться по причине послевоенного сокращения населения городка и прочие команды старшей школы продемонстрировали неспособность тягаться с главным своим соперником, Шуйлер-Спрингс, директор решил, что пора изменить название школьной команды (“Антилопы”) на более грозное – в надежде, что юные спортсмены Бата станут грозой Шуйлер-Спрингс. Тем более что в радиусе полутора тысяч миль от Бата нет ни одной антилопы и единственное, чем славятся эти животные, – умением убегать. Организовали конкурс “Придумай имя команде”, и родилось название “Саблезубые тигры”, а все эмблемы с антилопами перерисовали за счет города. Как и следовало ожидать, ничего путного из этого не вышло. Болельщики мигом сократили название до “Тигров”, директор счел, что оно заурядное, не вдохновляет и нарушает правила конкурса. Главное в саблезубом тигре – его зубы-сабли, которых нет у обычных тигров; директор упирал на то, что название нельзя искажать, пусть даже в обычном разговоре. Он потратил уйму денег на перерисовку эмблем, хотя зубы у тигров и смахивали на моржовые бивни.

Но мало того, на редакционной странице “Еженедельника Норт-Бата” разгорелся спор, как должен звучать лозунг: “Вперед, саблезубы!” или “Вперед, саблезубцы!” Что будут кричать чирлидеры, подзадоривая зрителей? Директор заметил, что “саблезубы” звучит претенциозно, глупо и стоматологично. Преподаватель английского языка и литературы с ним не согласился, заявив, что “саблезубцы” – еще один признак эрозии английского языка, он даже пригрозил подать в отставку, если от него и его коллег потребуют одобрить столь омерзительный новояз. Чем вы там недовольны? – вопросил школьный библиотекарь в следующем письме в газету. Не вы ли еще недавно умудрились написать “антилопы” через “е”, и если бы не бдительность типографии, транспарант так и вышел бы? Переписка продолжалась несколько недель. Последнее слово осталось за Берил Пиплз, вот уже двадцать лет таившей злобу на директора за то, что он, поддавшись на уговоры, позволил переименовать курс истории в средних и старших классах в “обществоведение”: она напомнила согражданам, что саблезубые тигры вымерли. И это наводит на размышления, указала миссис Пиплз.

На новом транспаранте все-таки написали “ВПЕРЕД, САБЛЕЗУБЫЕ! РАЗГРОМИТЕ ШУЙЛЕР-СПРИНГС!”, и те, кому предстояло натянуть его над улицей, уделяли ему куда больше внимания, чем старому транспаранту, посеревшему, истрепанному ветром, тем более что после матча, который пройдет в выходные, возвращать его на место не планировалось. В понедельник после Дня благодарения всегда развешивали рождественские гирлянды. И пока все взгляды были прикованы к новому транспаранту – рабочие и зеваки перекрикивались, указывая друг другу, как укрепить растяжку, чтобы она висела ровно посередине улицы, точно их халтура могла повлиять на исход игры, – старый транспарант валялся в грязи на проезжей части. Удостоверившись, что новая растяжка надежно закреплена, рабочие слезли с лестниц, один из них подобрал конец старого транспаранта, но тут мимо проехала машина, веревка транспаранта намоталась на заднее колесо, машина проволокла его за собой по Главной и скрылась из виду. Салли – он, как и обещал, чистил от снега дорожку мисс Берил – поднял глаза и увидел ползущий мимо транспарант, хотя и не понял, что это.

* * *

Как ни противна была Салли сама мысль об этом, надо было разыскать Карла Робака, тот задолжал ему денег, а отдавать не спешил. Салли прекрасно знал, что из этого выйдет. Он снова пойдет работать к Карлу, хоть в августе и поклялся, что этому не бывать. И ладно бы поклялся только себе, но ведь и Карлу, а тот лишь ухмыльнулся самодовольно и ответил: “Посмотрим”.

Карлу Робаку были все тридцать пять, и, по мнению Салли, он вознамерился в одиночку исчерпать запасы везения, остававшиеся в их невезучем городке. Не далее как в этом году он выиграл в двух церковных лотереях и одной ежедневной (то есть всего три раза). Пятью годами ранее, когда недвижимость в Бате как раз начала расти в цене, Карл на часть денег, унаследованных после смерти отца, приобрел трехэтажный викторианский особняк на Глендейл; фактически дом достался ему за выплату налоговых недоимок и небольшой суммы по ипотеке, остававшейся к 1940 году, когда пожилой владелец дома скончался, не оставив завещания (родных у него не было). Но мало того. Первым делом Карл поднялся на чердак и нашел там коробку старых монет общей стоимостью в сорок тысяч долларов. С таким везением не слабо испражниться в раскачивающееся ведро.

Карлов красный “камаро” стоял возле его трехэтажного офиса в центре города, прямо перед служебным “эль камино”. Салли припарковал свой пикап вторым рядом, заперев обе машины Карла. Еще не хватало, чтобы он вышел через черный ход, когда тот, кого он не желает видеть, войдет с парадного.

– Когда ты уже разоришься на лифт, жмот ты этакий? – крикнул Салли, едва добрался до верхней площадки и распахнул дверь с табличкой “«Тип-Топ». Строительная компания К. И. Робака”.

Новая секретарша Карла – он нанял ее этим летом – была симпатичная, хоть и не настолько симпатичная, как ее предшественница. Заметив Салли, секретарша скривилась, она не видела его три месяца и ни капли не соскучилась.

– Он звонил и сказал, что заболел, он говорит по телефону, он улетел на Багамы. Выбирай что больше нравится. Он не хочет с тобой разговаривать.

Салли выдвинул стул, уселся, помассировал колено, разнывшееся после подъема. Из-за внутренней двери доносился голос Карла – он и впрямь говорил по телефону.

– Мне больше нравятся Багамы, Руби, – сказал Салли. – Бери его чековую книжку, и полетели.

– Есть минимум тысяча мужиков, с кем бы я полетела, ты в этом списке последний, – парировала Руби.

– Поумерь аппетиты, – ответил Салли. – Городок у нас маленький. В нем едва наберется пара сотен мужиков, которых ты предпочла бы мне.

– Даже если один-единственный, тебе ничего не светит. – Она нелюбезно улыбнулась.

Салли пожал плечами:

– Окей, но тот, на кого ты положила глаз, тебе все равно не пара.

Нелюбезная улыбка Руби испарилась, лицо ее приняло выражение еще более нелюбезное.

– И на кого я, по-твоему, положила глаз?

Салли понял, что сболтнул лишнего. О том, что Руби путается с Карлом Робаком, женатым мужчиной, знал весь город. Правда, судя по взгляду Руби, она не подозревала, что это давно не секрет.

К счастью, усугубить положение Салли не успел. Карл Робак повесил трубку и крикнул из-за двери:

– Если это нежный голосок Дональда Салливана, которого я давно потерял и ни разу не хватился, то пусть войдет. Скажи ему, у меня для него есть дело, испортить которое не под силу даже ему.

Руби вернула на место нелюбезную улыбку.

– Входи, – промурлыкала она. – Мистер Робак примет тебя.

Когда Салли открыл дверь, Карл Робак сидел, откинувшись во вращающемся кресле, и по лицу его блуждала такая же самодовольная ухмылка, с которой в августе он выслушал клятву Салли впредь на него не работать.

– Как поживает мой любимый калека? – поинтересовался Карл.

Салли плюхнулся на один из стоящих в кабинете стульев из искусственной кожи.

– В отвратительном настроении, – ответил он. – С удовольствием вышвырнул бы тебя в окно, чтобы посмотреть, на что ты приземлишься.

– На ноги, – улыбнулся Карл.

Салли вынужден был признать, что так оно, скорее всего, и будет.

– Надо как-нибудь проверить.

Карл лениво повернулся на кресле и протянул с улыбкой:

– Салли, Салли, Салли.

Салли, несмотря на скверное настроение, не удержался и улыбнулся в ответ. На таких, как Карл Робак, невозможно сердиться. Его отец, Кенни Робак, никогда не сердился на сына, как, видимо, и Тоби, жена Карла, а уж у нее на это был миллион причин. Быть может, Карлу так везло именно потому, что на него нельзя было долго сердиться. Неудивительно, что он так ладил с людьми, особенно с женщинами. Он давал им понять, что для полного счастья ему не хватало именно их.

– Что же мне с тобой делать? – вслух произнес Карл, словно решение оставалось за ним.

– Выплати мне, что должен, и я оставлю тебя в покое, – предложил Салли.

Карл пропустил его слова мимо ушей.

– У тебя пикап на ходу?

– Да.

– Тогда у меня для тебя есть работа.

– Сперва отдай деньги за предыдущую.

Карл встал.

– Мы это уже обсуждали. Я не стану платить тебе и этому дебилу Рубу Сквирзу за откровенную халтуру. Вы, мать вашу так, вырыли яму, проторчали в ней целый день, выдули ящик пива, зарыли яму и ушли. Мой газон теперь весь в рытвинах, а напор в трубах как был слабым, так и остался.

– А я и не обещал, что он будет сильным, – напомнил Салли. Карл тут же побагровел, на радость Салли. – Не психуй, – добавил он, прекрасно осознавая, что от призыва успокоиться Карл точно психанет. Помимо строительной фирмы “Тип-Топ” Карл унаследовал от отца слабое сердце, и ему уже делали коронарное шунтирование.

– Знаешь, в чем проблема таких, как ты? – Карл по-прежнему пунцовел, но голоса не повысил. – Вы считаете себя вправе обкрадывать тех, у кого есть деньги. Я должен встать перед тобой раком только потому, что у тебя больное колено и никаких перспектив? Можно подумать, эта неделя проходит под лозунгом “пожалей Салли”. Так я тебя разочарую, приятель. Это неделя проходит под лозунгом “пошел этот Салли на хер”.

Говоря это, Карл расхаживал туда-сюда вдоль стола; его речь по какой-то причине успокоила Салли, он закинул ноги на стол Карла.

– Вообще-то это было на прошлой неделе. И на позапрошлой.

– Так проваливай. Ты схалтурил, я не стану за это платить. Думаешь, я стал тем, кем стал, потому что работал спустя рукава?

Салли не удержался от улыбки. Может, позже эта херня и вызовет у него раздражение, но сейчас, глядя на Карла Робака, багрового от лицемерного самодовольства, Салли чувствовал себя так, словно тот вернул ему часть долга. И когда Салли заговорил, голос его был даже тише, чем у Карла.

– Нет, Карл, – признал он. – Ты стал тем, кем стал, не потому что работал спустя рукава. Ты вообще стал тем, кем стал, не потому что работал. Ты стал тем, кем стал, потому что твой отец работой свел себя раньше времени в могилу, чтобы ты профукал все им заработанное на горные лыжи и спортивные автомобили.

Салли выдержал паузу, чтобы смысл его слов дошел до Карла, и продолжил:

– Мне-то плевать и на твои горные лыжи, и на спортивные тачки. Мне плевать, даже если ты разоришься, а скорее всего, так и будет. Но пока до этого не дошло, ты отдашь мне три сотни баксов, которые ты мне должен, потому что я на тридцатиградусной жаре выкопал канаву длиной в пятьдесят футов под твоей террасой и потом рвал жопу, вытаскивал столетние трубы, а те через каждые два фута крошились у меня в руках. Вот за это ты мне и заплатишь.

Салли поднялся на ноги, встал лицом к лицу с Карлом Робаком.

– И вот еще что. Ты заплатишь за пиво. Как же я раньше не догадался? Там было всего-то шесть банок, но раз уж ты думаешь, что там был ящик, можешь заплатить за ящик. Считай это налогом на твое мудачество.

Салли решил, что это отличная завершающая фраза, и, выходя, хлопнул дверью. Но тут же – стекло еще дрожало – придумал фразу получше и вернулся. Карл все еще стоял у стола, и Салли продолжил с того, на чем остановился:

– Ты заплатишь мне еще и потому, что когда-нибудь ты застанешь меня в действительно плохом настроении. Мое колено разболится настолько сильно, что мне будет плевать на любую жалость. Мне станет легче, только если я увижу, как твоя жалкая задница вылетает в это окно. И за пару секунд до того, как ты шмякнешься на брусчатку, до тебя наконец дойдет, что я не шутил.

Нет бы второй раз хлопнуть дверью, но Салли застыл на пороге кабинета, чтобы своими глазами видеть, как подействует его оскорбление. И почти сразу же пожалел, что не хлопнул дверью. Карл не побагровел еще пуще – напротив, лицо его приобрело свой обычный оттенок, а с ним вернулась и ухмылка, благодаря которой на Карла Робака невозможно было сердиться. Вместо того чтобы выбежать из-за стола и наброситься на Салли (на что тот невольно надеялся), Карл уселся в кресло и задрал на стол ноги в мягких мокасинах.

– Салли, – наконец произнес он. – Ты прав. Я не дам тебе денег, однако ты прав. Я действительно везучий. Обычно я это помню, но иногда забываю. Впрочем, раз уж мы друзья, дам тебе совет. Как будешь уходить, задержись на площадке минут на пять, прежде чем спускаться. Тогда тебе не придется подниматься обратно, когда до тебя дойдет.

– Когда до меня дойдет что?

Карл Робак погрозил пальцем, к раздражению Салли:

– Если я тебе скажу, это испортит сюрприз, шмук[6].

Руби тоже провожала Салли улыбкой, то есть явно догадывалась, в чем заключался сюрприз. На площадке, где ему велели подождать и куда с улицы сквозил холодный воздух реальности, Салли так и не догадался, о каком сюрпризе шла речь; он застегивал куртку и наблюдал за зримым своим дыханием. Все вышло почти так, как предполагал Салли. Он предвидел, что они поругаются из-за денег, которые Карл зажал, он сообщит Карлу, куда тому идти, и будет таков. Позже Карл отыщет его в “Лошади”, в знак примирения предложит очередную говенную работенку, Салли пошлет его в жопу, Карл предложит что-нибудь еще, не менее говенное, и Салли уже согласится, довольствуясь тем, что хотя бы послал Карла не один раз, а два. И к концу недели они с Рубом снова окажутся в платежных ведомостях “Тип-Топа”.

Вот только Карл сразу предложил ему работу, а это значило, что Салли, хлопнув дверью, распрощался не только с Карлом, но и с работой, за которой, собственно, и явился. С другой стороны, Карл не смеялся над ним. А Салли боялся именно этого – что Карл улыбнется самодовольно и скажет: “Я же говорил, что ты еще вернешься”. Салли по опыту знал, что нет слов приятнее этих трех, “я же говорил”. Он, сколько помнил, никогда не упускал случая произнести их и должен был признать, что со стороны Карла было весьма благородно обойтись без злорадства. Да и насчет лестницы он определенно прав.

Когда Салли вернулся в кабинет, Карл Робак с самодовольной улыбкой крутился на кресле.

– Деньги вперед, – заявил Салли. – Раз уж я работаю на человека, которому нельзя доверять.

– Половину сейчас, половину, когда я приму работу, – возразил Карл (их стандартное условие). – Раз уж я нанимаю Дона Салливана.

Салли взял деньги и пересчитал, пока ему объясняли, что нужно сделать. Салли слушал и вдруг осознал, что с облегчением, даже с радостью будет вновь работать на человека, которого ему регулярно хотелось убить, – осознал, что с радостью перестанет ездить каждый день в колледж, где чувствует себя не в своей тарелке, с радостью воспользуется советом судьи не винить других в своих бедах, с радостью перестанет рассчитывать на суды и адвокатов. Оказывается, Салли боялся, что, пока слушал курс философии, лишился работы у Карла.

– Я бы послал туда кого-нибудь из своих постоянных рабочих, – говорил Карл. – Но я же знаю, тебе нужны деньги, к тому же мы друзья, верно?

– Твое счастье, что мне нужны деньги, дружок, – парировал Салли.

– Тебе всегда нужны деньги, – заметил Карл. – Поэтому я всегда держу тебя за яйца.

Снова эта улыбка. Как такого ненавидеть?

– Значит ли это, что ты покончил с высшим образованием? – уточнил Карл, когда Салли собрался уходить.

– Похоже на то, – согласился Салли.

– Интересно, кто выиграл спор, – рассеянно произнес Карл.

– Руби. – Проходя через приемную, Салли, не глядя, окликнул секретаршу.

– Чего? – спросила Руби таким тоном, будто сейчас скончается со скуки.

– Не ищи любви на стороне[7].

* * *

В одном можно было не сомневаться: по сравнению с другими рабочими, которых нанимал Карл Робак, Салли – гений. Выяснилось, что кто-то из постоянных сотрудников Робака погрузил тонн десять бетонных блоков для фундамента на служебную платформу и отвез не туда, куда надо. Салли нашел кособокую пирамиду из блоков на участке у недостроенного домика на две спальни. Рабочие, возводившие его, очевидно, уже разъехались по домам – из-за неожиданного снегопада, да и вообще завтра праздник. А может, их сегодня и вовсе тут не было. Карл старался не связываться с членами профсоюза, но даже те, кто соглашался иметь дело с “Тип-Топ”, не стали бы работать в снегопад.

Снег, выпавший за ночь, почти растаял, и неровный участок превратился в болото бурой слякоти. Табло на банке, когда Салли проезжал мимо, показывало пять градусов тепла. По ощущениям было холоднее.

Существовал один-единственный разумный способ взяться за это дело, а именно привлечь Руба – тот твердо стоял на ногах и был готов работать в любой грязи. К тому же у Руба что-то не то с обонянием, Салли в этом не сомневался. Руб мог стоять по пояс в жиже из лопнувшего септика так же охотно, как и на поле маргариток. Благодаря этому своему качеству он был незаменим, поскольку сам Салли хоть и не был слишком брезглив, все-таки отличал запах дерьма от запаха маргариток. Беда в том, что запах своего тела Руб тоже не чуял, и в пору созревания от него воняло как от того самого, в чем он стоял. И все равно было бы правильно съездить за Рубом, пусть он торчит в грязи, а самому влезть в сухой кузов пикапа и складывать блоки, которые будет подавать Руб. Пожалуй, удалось бы обернуться в четыре-пять ходок, и часам к трем с помощью Руба они уже управились бы.

Но, поскольку это был единственный разумный выход, Салли от него отказался. Руб не ожидал, что они так быстро найдут работу, вдобавок на его поиски, чего доброго, уйдет час, если Руба не окажется ни дома, ни у Хэтти, ни в кафетерии с пончиками, ни у букмекера. А потом пришлось бы весь день слушать его болтовню и делить с ним деньги. Салли был не против поделить деньги, но он не работал три месяца и хотел посмотреть, как пойдет. В одиночку ничто не мешает работать в собственном темпе, а если колено не сдюжит, можно просто уйти, никому ничего не объясняя. И на следующей неделе вернуться в колледж.

Салли подогнал пикап к груде бетонных блоков, вышел, откинул задний борт, проверил, как чувствует себя колено, – вроде терпимо. Все-таки надо бы съездить за Рубом, подумал Салли. Но вместо этого выложил из блоков импровизированную дорожку в грязи между пирамидой и пикапом. А потом принялся складывать блоки в кузов: поначалу таскал по одному в каждой руке, потом стопкой по четыре, прижав к груди. Труднее всего было залезать в кузов. Для этого приходилось сесть в кузов и уж потом перебрасывать ноги, сперва здоровую, потом больную. Как ни странно, колено почти не болело. И даже нормально сгибалось. Если выдюжит, то на заработанное сегодня Салли купит пару новых радиальных шин для пикапа, а то нынешние совсем лысые, оттого что Салли каждый день гонял в Шуйлер-Спрингс изучать философию. Такое чувство, будто юный преподаватель, помимо всего остального, подверг отрицанию и протектор на шинах Салли.

Вспомнив, сколько всего нужно купить для машины, Салли вновь разозлился на Карла Робака, зажавшего деньги. Салли пикап достался уже достаточно ветхим. Новые шины следовало купить еще месяц назад, как и перебрать карбюратор. Да и клапаны не мешало бы притереть. Через месяц пикап будет нуждаться в ремонте еще сильнее, а через два – настолько сильно, что поневоле придется его ремонтировать. И оплатить ремонт. Новые амортизаторы тоже не помешают, подумал Салли, когда машина заскрипела под тяжестью бетонных блоков. Трехсот баксов, которые задолжал ему Карл Робак, хватило бы на шины, или на притирку клапанов, или на амортизаторы – в зависимости от того, за что Салли решился бы взяться первым делом. Правда, если бы эти деньги лежали у него в кармане, не факт, что он потратил бы их именно на пикап. Иной раз, получив задаток, он, дабы подстраховаться, платил мисс Берил вперед – зимой маловато работы. Порой давал сотню долларов Касс – тогда, если придется туго, ему будет на что поесть. Или отдавал деньги на хранение Рут, чтобы не оставить их ни у букмекера, ни на покерном столе. Но поскольку он просил при этом, чтобы Рут отдавала ему эти деньги лишь в случае нужды, Рут могла определять его нужды, и порой ее решения оказывались чересчур рафинированными. А однажды тайник Рут нашел Зак, ее никчемный муж, и потратил деньги Салли, уверенный, что это деньги жены. Чем дольше Салли об этом думал, тем больше понимал – не так уж и плохо, когда тебе должны триста баксов. Пусть деньги пока побудут у Карла, так, пожалуй, вернее всего. Всякий раз, когда Салли отчаянно нуждался в деньгах, те сперва утекали, а потом испарялись, оставив по себе редкую дымку смутного воспоминания.

И Салли окунулся в работу, сознавая, что деньги его в сохранности, однако это ничуть не уменьшило его злости на Карла Робака, отказавшегося платить, эта злость нарастала в его груди, точно музыка, под глухой барабанный стук боли в колене. Он с улыбкою представлял, как выбрасывает Карла Робака из окна кабинета и тот летит вниз, лихорадочно размахивает руками и отчаянно сучит ногами, точно крутит педали невидимого велосипеда. Салли не давал Карлу шлепнуться на землю. Он лишь снова и снова выбрасывал его в окно, чтобы тот кувыркался в воздухе, орал и сучил ногами.

Выбрасывать Карла Робака из окна кабинета оказалось так увлекательно, что Салли загрузил половину кузова, прежде чем заметил, что пикап слегка накренился, как старая Хэтти в кабинке. Сперва Салли счел это обманом зрения и отошел от пикапа, чтобы взглянуть со стороны. Крениться ему было не с чего. Поодаль валялись листы фанеры, и Салли пожалел, что сразу не обратил на них внимания и не выложил ими дно кузова, дабы амортизировать груз. Пожалуй, можно было бы проложить фанеру меж рядами бетонных блоков, хотя, конечно, вряд ли она сумела бы их уравновесить. Это были плохие новости. А хорошие заключались в том, что он усердно трудился час, а колено не разболелось. По правде говоря, пока Салли возился с блоками и представлял, как выбрасывает Карла Робака из окна кабинета, он и думать забыл о колене. Логики в этом особой не было, но, быть может, травмированное колено побуждает его работать. Или же подговаривает его убить Карла Робака.

В одном Салли не сомневался: лучше уж злиться на Карла, чем на суд. За последние девять месяцев, пока Уэрф пытался выбить ему полную нетрудоспособность, Салли осознал, что поездки в Олбани и даже судебные заседания имеют лишь косвенное отношение к его больному колену. Может быть, колено травмировано не так серьезно, как изображает Уэрф. Может быть. Но Салли все больше казалось, что эти судебные процедуры никак не связаны с действительностью. Дело не в его травме, не в том, сумеет ли он теперь работать, и не в справедливой компенсации пострадавшему. Дело в том, заставят ли они заплатить страховую компанию и государство. Адвокаты страховой все время менялись, но все они были хваткие, и выкладки их доказывали, что Салли и Уэрф, который называл их “ветряными мельницами” и настаивал, что сдаваться нельзя, обречены на провал. На них нельзя было даже рассердиться и потешить себя фантазией, как в следующую встречу вышвырнешь этого самодовольного сукина сына в окно, потому что в следующий раз явится уже другой сукин сын. Судьи тоже все время менялись, хотя к иску Салли относились более-менее одинаково. Судьи, как один, читали нотации Уэрфу, а после слушаний добродушно перешучивались с адвокатами страховой. На Салли никто не обращал внимания; впоследствии он заподозрил, что если бы даже у него вдруг отвалилась нога, это значительное (для него самого) событие вряд ли что-то изменило бы. Никто не признал бы свои ошибки. Его направили бы на рентген, чтобы доказать, что нога никуда не делась. Такой вот философский диспут.

Салли понимал, что из-за этого можно и разозлиться, и порой, вспомнив об этом, действительно приходил в ярость, но в суде чаще робел – и радовался, что за него говорит адвокат, пусть даже такой скверный, как Уэрф, который в суде выглядел так же растерянно и неуместно, как Салли. Наверное, догадался Салли, потому мы и платим адвокатам, чтобы они выступали от нашего имени. Не будь Уэрфа, судья обращался бы лично к Салли, а не к Уэрфу, единственное профессиональное умение которого заключалось в способности безропотно слушать, как его смешивают с дерьмом. Уэрф и одевался-то не так, как адвокаты страховой, и, похоже, не замечал их пренебрежения. Салли его жалел, они с Уэрфом давно знали друг друга, но он прекрасно понимал, что лучше пусть смешивают с дерьмом Уэрфа, чем его самого, поскольку его надолго не хватит и он решит, что теперь очередь кого-то другого послушать, как его смешивают с дерьмом, тогда как Уэрф, похоже, понимал, что очередь всегда его. Уэрф по дружбе представлял интересы Салли бесплатно, вознаграждение ему полагалось, только если дело выгорит. Если они выиграют хоть один из полудюжины исков, поданных Уэрфом от имени Салли, то поделят добычу. Впрочем, Салли догадывался, что им не заплатят ни дайма, и его уже мучила совесть, что Уэрф подает иск за иском. Чтобы выиграть дело, пришлось бы вышвырнуть в окно всех этих выблядков до единого, но судей и адвокатов больше, чем окон.

Когда пикап был загружен на три четверти и накренился еще опаснее, Салли перевязал бетонные блоки веревкой и окинул их скептическим взглядом. Вряд ли блоки с правой стороны кузова тяжелее тех, что слева, однако так оно, похоже, и было, поскольку пикап наклонился вправо. Стоя по щиколотку в грязи, Салли вдруг осознал, что находится перед самым настоящим выбором. Он может, вопреки здравому смыслу, выехать с неравномерно распределенным грузом на шоссе и надеяться на лучшее – или частично разгрузить кузов, отвезти первую (меньшую) партию и все же найти Руба, чтобы тот помог ему.

Свобода воли. Та самая, о которой столько говорилось на занятиях по философии, одно из первых понятий, подвергшихся отрицанию. Преподаватель – Салли он казался очень юным – к удивлению своего ученика, держался того мнения, что свободы воли не существует и возможность выбора не более чем иллюзия. Салли был одним из самых старших в классе и чаще отмалчивался, но хорошо бы преподаватель сейчас очутился здесь и объяснил Салли, почему у него на самом деле нет выбора. Наверное, он начал бы с того, что подверг отрицанию пикап. Салли же казалось, что выбор есть – во всех смыслах. У него, Салли. А, черт с ним, решил он.

Салли уселся за руль, завел машину, включил передачу, отпустил тормоз и, выждав мгновение, нажал на газ. Он почувствовал и услышал, что колеса прокручиваются в грязи, тут-то бы и остановиться, но Салли этого не сделал, хоть и понимал, чем это грозит. Вместо этого он газанул, вдавил педаль в пол – ярость, которую он глушил в себе все эти месяцы, внезапно дала о себе знать, – двигатель ревел, пронзительно, неумолчно, как мог бы реветь сам Салли, из-под задних колес разлеталась грязь, забрызгивая стены недостроенного дома. Не двигаясь с места, пикап трясся так сильно, что Салли с трудом удерживал руль, наконец двигатель дважды икнул, дернулся и заглох. И слава богу. Задние колеса уже по центровочные гайки ушли в грязь. Как же глупо, подумал Салли. Не далее как час назад он гадал, можно ли за год пережить две глупые полосы, как вдруг попал в самый разгар глупой полосы, не успев даже задуматься, бывает такое или нет. Салли вылез из машины, обозрел место действия. Поднялся ветер, и свист его в кронах сосен напоминал смех.

* * *

Миссис Грубер – та самая, которая разочаровалась в улитках, – позвонила около десяти часов утра справиться, принесли ли мисс Берил почту и видела ли она рекламную брошюру с объявлением о торжественном открытии нового супермаркета близ выезда на федеральную магистраль.

– Там огромные скидки, – добавила миссис Грубер, старавшаяся не пропускать ни одного торжественного открытия чего бы то ни было.

Рекламу она просматривала с возрастающей радостью и сожалением – второе объяснялось тем, что она не водит машину, а до супермаркета пять миль. В брошюре было целых шесть страниц, и все цветные, на фотографиях багровела говяжья вырезка, зеленели овощи. Даже самые прозаические вещи, вроде туалетной бумаги и стирального порошка, казались манящими и диковинными. И все это с невероятными скидками. Миссис Грубер хотела попасть в супермаркет и убедиться лично, так ли чудесен новый магазин, как утверждают в брошюре. Она знала, что рекламодатели по закону не имеют права публиковать информацию, не соответствующую действительности, и надеялась, что все окажется именно так, как в брошюре. Выбросить брошюру в помойное ведро вполне в духе мисс Берил, раздраженно подумала миссис Грубер, искренне досадуя на упорное нежелание подруги радоваться всему, что вызывает радость.

– Так достань ее, – указала она мисс Берил. – И посмо-три.

– Она в мусорном ведре, – ответила мисс Берил. – А сверху мокрый чайный пакетик.

– Там невероятные скидки. – Миссис Грубер почти слово в слово процитировала брошюру. – Такая выгода.

Мисс Берил выглянула в окно гостиной, надеясь отказаться, сославшись на снег. Ей действительно нужно было сегодня в магазин, но ее устроил бы и старый супермаркет Норт-Бата. Он рядом, и неважно, что там нет скидок. Мисс Берил не видела выгоды в том, чтобы толкаться в толпе искателей выгоды. Однако снег почти растаял, и кое-где улица даже успела подсохнуть.

– Давай съездим, – уговаривала миссис Грубер. – Хоть развеемся. Отправимся путешествовать, – прибавила она излюбленную фразу подруги.

– Заберу тебя через полчаса, – пообещала мисс Берил.

– Я буду ждать тебя на улице, – сообщила миссис Грубер. Ей казалось, будто, выйдя из дома и избавив подругу от необходимости сворачивать на подъездную дорожку, она тем самым отблагодарит ее за согласие съездить в новый супермаркет.

– Сиди дома, – возразила мисс Берил. – Я тебе побибикаю.

– Мне не трудно, – настаивала миссис Грубер. – Постою на крыльце.

– Полчаса, – сказала мисс Берил.

– Ладушки, – согласилась миссис Грубер и повесила трубку.

Мисс Берил оставалось полглавы Троллопа, она дочитала и поднялась. В боковое окно гостиной ей было видно Главную в обе стороны, и когда мисс Берил, отложив книгу, посмотрела в сторону дома миссис Грубер, то увидела, что та уже стоит на крыльце и глядит на ее дом, без сомнения ожидая, что машина мисс Берил вот-вот выедет задом с подъездной дорожки. А ведь они повесили трубки всего-то пару минут назад.

Мисс Берил вздохнула. Направилась было за пальто, как вдруг у тротуара перед окнами ее гостиной с шумом остановилась незнакомая большая машина, из машины вышла молодая женщина, на вид лет двадцати с небольшим, и уставилась на листок бумаги. Женщина была в свитере, без пальто, и мисс Берил даже издалека не могла не заметить, что грудь у женщины попросту необъятная.

– А ты еще кто? – вслух спросила мисс Берил. – Гляди, какие сиськи, – добавила она, обращаясь к Клайву-старшему, тот одобрительно улыбнулся в ответ с телевизора, хотя смотрел в другую сторону и оценить сиськи не мог. – Эд, ты тоже погляди, – предложила мисс Берил Инструктору Эду.

Женщина нырнула в салон. Сперва мисс Берил решила, та что-то ищет на переднем сиденье, но потом заметила детскую голову.

Женщина захлопнула дверцу, направилась по заснеженной лужайке к дому, поднялась на крыльцо; дверь машины открылась, и вылез ребенок. Женщина (мать ребенка?), видимо, услышала, как открылась дверь, развернулась, со всех ног бросилась к машине, грубо затолкала ребенка в салон, опустила кнопку замка и захлопнула дверцу. Мисс Берил даже из дома слышала ее крик:

– Сиди, черт бы тебя подрал! – велела она ребенку. – Я сейчас вернусь. Ты слышишь? Сиди в машине, черт подери, и листай журнал. Ты слышишь? Еще раз выйдешь из машины, и я дам тебе по башке, ты слышишь?

– Кто бы тебе самой дал по башке, – сказала мисс Берил.

Женщина развернулась и снова пошла к дому. Не успела она дойти до крыльца, как дверца машины опять открылась и оттуда вылез ребенок. На этот раз женщина возвращаться не стала, а лишь уставилась в переплетение черных ветвей вяза, точно надеялась услышать совет – быть может, в стрекоте белок.

– Хотя бы закрой за собой дверь, черт подери, – крикнула женщина ребенку, который направился было к ней, но остановился.

Мисс Берил не могла понять, мальчик это или девочка, но ребенок, кто бы он ни был, навалился плечиком на тяжелую дверцу и закрыл ее. После чего, потеряв равновесие, упал на колени. Женщина снова уставилась в небо, дожидаясь ответа.

– Иди уже, раз идешь, – рявкнула она, и ребенок, с мокрыми коленками, но на удивление сухими глазами, повиновался.

Было в его движениях нечто пугающе роботообразное, мисс Берил даже вспомнила телевизионный фильм о детях-зомби, который много лет назад включила и тут же выключила.

– Что такое с этим ребенком? – спросила она Клайва-старшего, перейдя от фасадного окна к боковому, чтобы видеть, как женщина и ребенок поднимаются на крыльцо. Мисс Берил решила, что это все-таки девочка, в штанишках и тонкой маечке.

Услышав, как заскрипела входная дверь, мисс Берил открыла свою, дабы остановить женщину, которая явно намеревалась подняться к Салли.

– Давай быстрей, Куриные Мозги, – сказала женщина, очевидно обращаясь к ребенку, хотя смотрела при этом на мисс Берил.

– Что вам угодно? – спросила мисс Берил, не особо стараясь казаться любезной.

– Он там?

Вблизи женщина показалась мисс Берил смутно знакомой – может, одна из ее бывших восьмиклассниц.

– Кто? – осведомилась мисс Берил. К Салли мало кто захаживал, и его гостей мисс Берил знала хотя бы в лицо, если не по имени.

– Тот, кто там живет, – с нескрываемым раздражением ответила женщина.

– Его нет дома, – ответила мисс Берил.

– Хорошо, – сказала женщина. – Я подожду, должно же мне сегодня хоть в чем-то повезти.

Мисс Берил пропустила ее слова мимо ушей. Она уставилась на девочку, та стояла рядом с матерью и смотрела на мисс Берил. Точнее, смотрела бы, если бы косой глаз ее не глядел под сильным углом куда-то в сторону, в пустоту. У мисс Берил сжалось сердце, но она выдавила лишь:

– Вам надо было надеть курточку ребенку. Она же вся дрожит.

– Я ей говорила, сиди в машине, – ответила женщина, – и кто теперь виноват?

– Вы, – не колеблясь, отрезала мисс Берил.

– Да, я, – согласилась женщина, словно не в первый раз слышала подобный упрек. – Послушайте. Сделайте огромное одолжение, не лезьте не в свое дело, ладно?

Мисс Берил онемела от столь вопиющей грубости. Ей не дерзили с тех самых пор, как она вышла на пенсию, и она уже позабыла, как поступала в таких случаях. Ее изумленное молчание явно заставило женщину пересмотреть свое поведение.

– Послушайте, – сказала она понуро. – Не обижайтесь на меня, ладно? У меня сейчас совсем жопа. Обычно я не кричу на пожилых леди.

Только на детей, подумала мисс Берил, но промолчала. Вот как она всегда реагировала на дерзости, вспомнила она. Молчала и строго смотрела на провинившегося, пока до того не дойдет, что это серьезная ошибка и допустила ее не мисс Берил.

– Это всё Куриные Мозги, – пояснила женщина. – Я с радостью отдала бы ее вам хоть на час, просто для смеха.

Обе уставились на молчащую девочку. Та словно не замечала, что рядом кто-то есть, казалось, будто она одна в коридоре.

– Здравствуй, милая, – сказала мисс Берил, надеясь, что смотрит на ребенка менее сурово, чем на его мать. Ее не раз упрекали в том, что она пугает маленьких детей, хотя никто ни разу не объяснил ей, чем именно она их пугает.

– Хорошая мысль, – сказала женщина. – Ты пока пообщайся с этой милой пожилой леди, а мамочка позвонит. – И добавила, обращаясь к мисс Берил: – У него там есть телефон?

– Звоните с моего, – ответила мисс Берил, по-прежнему не решаясь пускать женщину наверх. Салли никогда не запирал дверь, так что вряд ли стал бы возражать или даже рассердился.

– Как скажете. – Женщина разулась. – Я не собираюсь ничего красть. Разувайся, Куриные Мозги. Мы тут немного побудем.

На девочке были дешевые парусиновые синие теннисные туфли, и мисс Берил видела, что они промокли, как и носки.

– Ничего там не трогай, – предупредила женщина. – Это чужие вещи, и у мамочки нет денег заплатить за то, что ты сломаешь.

Мисс Берил проводила женщину к телефону в гостиной. Женщина сняла трубку и посмотрела на мисс Берил.

– Спасибо, – сказала она. – Я давно такого не видела, – добавила она, имея в виду дисковый телефон. Тому и правда было лет тридцать. – У вас тут настоящий музей. – Женщина обвела взглядом комнату.

Не успела мисс Берил ответить на это замечание, как молодая женщина произнесла в трубку:

– Ма. Он приходил? (Короткая пауза.) Нет, я внизу, у пожилой леди. По-моему, ей не очень-то хочется пускать нас наверх.

Мисс Берил слышала металлический голос ее собеседницы, но не настолько отчетливо, чтобы разобрать слова. Она по-прежнему не сводила глаз с девочки, терпеливо стоявшей рядом с мамой, лицом к мисс Берил. Казалось, ребенок ее рассматривает.

– Чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь, что он явится. Он тебя разыграл, мам. Откуда мне знать, черт подери? Может, догадался. Может, он всем угрожает. У него всегда так. Он вечно всем угрожает. Даже не сомневайся. Хочешь знать, откуда я это знаю? Потому что если он сюда явится, как обещал, ему придется пропустить охоту. Нет, не станет. Я его знаю получше твоего. Если бы он действительно собирался сюда явиться, он не стал бы нас предупреждать, а просто явился бы, и все. (Снова пауза.) Нет, ты не права. Он в лесу, вот он где. Он в лесу и смеется над тобой, потому что ты купилась. Поверь мне, он сейчас в лесу. Может, мне повезет и он заблудится или замерзнет там насмерть. Хоть вздохнули бы спокойно.

По мнению мисс Берил, самым предосудительным в этом предосудительном разговоре было то, что его слушает ребенок. Девочка по-прежнему таращилась на мисс Берил, та взяла с журнального столика красного двухголового китайского льва и показала ребенку. У льва были две улыбающиеся головы с обеих сторон туловища.

– Смотри, какой у меня лев. – Мисс Берил протянула плюшевую зверушку девочке, но та не шевельнулась, чтобы ее взять. Мисс Берил покрутила игрушкой, чтобы девочка рассмотрела две одинаковые головы. Если девочка и заметила эту диковинную особенность, то вида не подала и глазела на льва без всякого интереса.

– Знаешь, что говорят такие львы? – спросила мисс Берил.

Девочка вновь устремила на нее здоровый глаз.

– “Где моя попа?” – проговорила мисс Берил, рассчитывая на улыбку.

Девочка вновь уставилась на зверушку, внимательно ее осмотрела, точно пыталась определить, действительно ли та способна сказать такое.

– Я зову его Салли, – продолжала мисс Берил, – потому что он не знает, куда идет.

Она опять протянула девочке льва, и та взяла его – неохотно, словно сделала одолжение мисс Берил.

– Ага… ага… ага, – говорила тем временем мать ребенка. – Ладно, я поднимусь к нему, если уговорю ее пустить меня. Позвони мне сюда через полчасика. Видела бы ты телефон, по которому я разговариваю. Его, наверное, сделали во время Гражданской войны. Ладно… Иди работай. Ага, ладно.

Женщина повесила трубку, подхватила девочку на руки и потерлась носом о ее нос.

– Ложная тревога, Куриные Мозги. Папочка разыграл бабушку. То-то он, должно быть, гордится собой. Нечасто папочке удается кого-то перехитрить. – И добавила, обращаясь к мисс Берил: – Вы нас пустите наверх или как?

– Полагаю, если вы знакомы с мистером Салливаном, он не станет возражать, – ответила мисс Берил.

– Нет, я с ним незнакома. – Женщина направилась к двери. – Но он уже двадцать лет спит с моей матерью. Вот она с ним знакома.

Мисс Берил опять онемела. Проводила посетительниц взглядом, дверь за ними закрылась и вновь открылась.

– Держите вашего льва. – Женщина поставила игрушку на столик. – И спасибо еще раз, что разрешили позвонить. – Она обвела гостиную мисс Берил взглядом, в котором читались и удивление, и насмешка. – Вам бы деньги брать за вход. Не упустите такую возможность.

Женщина скрылась за дверью, они с ребенком поднялись по лестнице, вошли в комнату наверху, и к мисс Берил наконец вернулся дар речи.

– Ну, что скажешь? – спросила она Клайва-старшего.

Не успел ее покойный муж ответить, как зазвонил телефон.

– Что еще? – спросила мисс Берил.

Звонила миссис Грубер; мисс Берил начисто о ней позабыла.

– Я сейчас, – сказала она. – Не распоясывай чресла.

* * *

В Норт-Бат и из Норт-Бата вело всего полдюжины мощеных дорог. Помимо двухполосной асфальтированной магистрали 27А, в черте города переходившей в Главную улицу (Верхнюю и Нижнюю), Бат с соседями – Шуйлер-Спрингс на севере и городками поменьше, вроде Доллсвилла, Шейкер-Хайтс, Уэпфорда и Глена, – связывал пяток узких, на две полосы, шоссе. Была еще новая четырехполосная дорога от Норт-Бата до федеральной трассы Олбани – Монреаль. Новая дорога, продолжительностью три мили, проходила по болотистому участку, отделявшему Бат от федеральной автострады; на этом-то участке, если верить огромному щиту, вкопанному на обочине, и должен был появиться луна-парк “Последнее прибежище” на пятьсот акров, “феерия водных и русских горок, городка Дикого Запада и волшебной деревни, где оживают герои сказок”. Почти весь щит занимала ярко раскрашенная физиономия клоуна, от которой – возможно, из-за похабного оскала – веяло больше жутью, чем весельем; поговаривали, что маленькие дети, которым матери показывали этот щит, с испугу заливались слезами. Взрослых смущало, что неподалеку от щита, перед самым въездом в Норт-Бат, располагалось новое кладбище – голое, ни деревца, с горизонтальными (по большей части) надгробиями. Предполагалось, что после начала строительства парка развлечений кладбище придется перенести. Горожане уже мрачно шутили насчет соседства двух “последних прибежищ”.

В то утро благодаря торжественному открытию возле съезда с автомагистрали нового супермаркета мимо щита с демоническим клоуном машины проезжали чаще обычного. Как правило, это были домохозяйки, спешившие обратно в город – с покупками в багажниках и на задних сиденьях своих фургонов и универсалов. В новом нарядном магазине они, увлекшись, накупили в два раза больше привычного – в частности, то, чего не было в старом супермаркете Норт-Бата. На обратном пути домохозяйки сильнее обычного давили на газ, размышляя о том, что и денег, и времени потратили больше, чем планировали; на обочине их приветствовал пугающий призрак в образе автостопщика, пытавшегося остановить попутку до города. Эти домохозяйки – у многих в машине сидели маленькие капризные дети – были не из тех, кто берет даже прилично выглядящих попутчиков, а потому им и в голову не пришло остановиться ради этого голосующего, с ног до головы облепленного грязью до такой степени, что пролетавшие мимо домохозяйки принимали его за беглого заключенного (хотя в радиусе ста миль от города не было ни одной тюрьмы) – наверняка убийца, который всю ночь прятался на болотах, скрываясь от собак. А может, его похоронили заживо на кладбище неподалеку, он выбрался из гроба и прорыл себе лаз из могилы. Обычно автостопщики хотя бы старались принять вид дружелюбный или, если не получалось, жалобный, этот же выглядел угрожающе. Казалось, что в кулаке с оттопыренным большим пальцем он сжимал гранату. Одна молодая женщина за рулем универсала, нагруженного продуктами, приблизившись к автостопщику, даже вильнула в левую полосу, словно опасалась, что он бросится к машине и схватится за ручку двери.

Ничего такого у Салли и в мыслях не было. Если он и представлял угрозу, то не такую, какой опасалась молодая женщина. Зверское выражение его лица было следствием того, что он все утро занимался неблагодарным делом, у него болело колено, он засадил пикап в грязь и полчаса тщетно пытался выехать, представляя, что скажет Карл Робак (работать на которого Салли зарекся), когда узнает, что он натворил. “Я ошибся, – скажет Карл Робак, – ты и тут умудрился напортачить” – замечание, которое Салли не желал слышать за пределами собственных мыслей. Всякий раз, когда Карл произносил эту фразу, даже в этих пределах, Салли вышвыривал его в окно. Еще противнее, что Салли казалось, будто молоденький преподаватель философии посмеивается над ним – мол, я же вам говорил, свободы выбора не существует.

Как и лежащий на кладбище в полумиле отсюда отец, с которым Салли так и не помирился. Проезжая мимо кладбища по пути к недостроенному дому, Салли, как обычно, опустил стекло – плевать, что холодно, – и показал Большому Джиму Салливану средний палец. В отличие от большинства обитателей Бата, Салли не волновало, построят луна-парк или нет, но если все же построят, то кладбище, скорее всего, перенесут, потревожив вечный покой его папаши. Салли злило, что отец наслаждается покоем; будь у него деньги, он подсуетился и заплатил бы, чтобы Большого Джима выкапывали раз в десять лет или около того, лишь бы не давать ему покоя. Вот и теперь Салли надеялся поймать попутку и на ней миновать кладбище, чтобы отцу не довелось посмотреть на него в таком виде. Всякий раз, как у Салли случалась глупая полоса, он слышал далекий папашин хохот. Предпоследняя глупая полоса, чуть более года назад, началась с того, что Салли упал со стремянки и сломал коленную чашечку. Спору нет, кто угодно может упасть со стремянки. Глупость была не в этом. Глупость была в том, из-за чего он упал. Поднявшись до середины, Салли услышал чей-то хриплый смех и увидел в дальнем конце площадки, по ту сторону забора из сетки-рабицы, высокого мужика, издали – вылитый отец. Разумеется, это был не Большой Джим, тот умер несколько лет назад. Кем бы ни был тот гогочущий мужик, Салли смотрел на него, а не под ноги. Оступился, упал с высоты в двадцать футов и всю дорогу до больницы слушал далекий отцовский смех. А сейчас, у самого кладбища, смех раздавался ближе, буквально звенел у Салли в ушах.

Заметив выражение лица молодой женщины, резко свернувшей в левую полосу, Салли добросовестно попытался не смахивать на серийного убийцу. Но вскоре оставил попытки и безобидно выглядеть, и остановить попутку. До города всего миля, он уже прошел почти столько же. Салли даже постарался отыскать в теперешней ситуации что-то хорошее. Пикап увяз в грязи – значит, не перевернется. Хорошо и то, что у Руба, к которому он теперь обратится за помощью, слава богу, нет чувства юмора, и поэтому он никогда не радуется чужой глупости. Если бы Руб загнал пикап в грязь, а потом загрузил в него тонну бетонных блоков и не смог выехать, Салли сразу же указал бы, что это глупо. Но у Руба чужая глупость вызывала только сочувствие, он так искренне и глубоко считал себя дураком, что не стремился выглядеть лучше за чужой счет. Салли подумал, что Руб спросит только, почему Салли сразу его не позвал, ведь задание явно рассчитано на двух человек, даже вдвоем им пришлось бы трудиться не покладая рук, чтобы закончить работу дотемна, учитывая, что утро уже пропало.

Погрузившись в утешительные размышления об умственной ограниченности Руба и оставив надежду кого-то остановить, Салли не сразу заметил, что впереди на обочине, ярдах в пятидесяти, затормозил маленький оливковый “гремлин”[8] с мигающим поворотником. То, что он остановился, до Салли дошло, лишь когда “гремлин” забибикал. Машина была старая, побитая, Салли смутно припомнил, что, кажется, такая же была у кого-то из его знакомых, но кого именно, не сообразил. В Норт-Бате “гремлина” не было ни у кого, и это лишь усугубило таинственность, поскольку за пределами Бата Салли почти никого не знал. “Гремлин” побибикал второй раз, и Салли осознал, что застыл на обочине, будто, прежде чем согласиться сесть в “гремлин”, требовалось разгадать загадку, кому он принадлежит. Стекло со стороны пассажирского сиденья опустилось, ему нетерпеливо помахали. Салли направился к машине.

Номера “гремлина” относились к другому штату, хотя к какому именно, Салли не разобрал – знак был сильно заляпан грязью. Скошенное заднее стекло автомобильчика загораживали игрушки, пледы, одежда, так что было не разглядеть, что внутри, и терзавшие Салли дурные предчувствия лишь усилились, когда из окна пассажира высунула голову молодая женщина, показавшаяся Салли знакомой, и уставилась на него. На лице ее читалось раздражение, точно один только взгляд на Салли напомнил ей с полдюжины разных связанных с ним неприятностей, о которых она позабыла. Салли вдруг захотелось убежать (он сам не понял почему), будто женщина прибыла прямиком из забытого прошлого, твердо намеренная оглоушить его иском по делу о наследстве.

– Привет, куколка, – с деланой развязностью произнес он, подойдя достаточно близко, чтобы его услышали.

За свои шестьдесят лет Салли перезабыл кучу народа и понимал: лучшее в такой ситуации – вести себя так, будто знаешь, с кем говоришь, пока по намекам не догадаешься, кто это. Кем бы ни была эта недовольная женщина, рано или поздно он вспомнит ее. Всю свою взрослую жизнь он звал женщин “куколками”, и если они знакомы, то она этому не удивится. Поравнявшись с машиной, Салли увидел, что на заднем сиденье, среди подушек и мягких игрушек, ютятся три мальчика, похожие на тех, кого он знавал раньше, только эти чуть-чуть постарше. Женщина вылезла из машины, наклонила спинку пассажирского кресла, чтобы Салли пробрался на заднее сиденье; он нагнулся, увидел водителя и сразу же сообразил, кто, черт возьми, все эти люди.

– Двигайтесь, малышня, – сказал он детям и скорчил гримасу. – Дайте деду сесть.

* * *

– Дайте мне Энди, – сказала Шарлотта, жена его сына. – Так вам будет где сесть… – Голос ее осекся.

Салли и рад был бы отдать ей Энди, но на миг растерялся. Он наполовину уселся на заднее сиденье “гремлина”, наполовину торчал из двери и догадывался, что одного из внуков явно зовут Энди, но какого именно, определить не мог. Он почти не сомневался, что Энди младший, но если так, то предложение Шарлотты не имело смысла. Ребенок сидел в детском кресле, вдобавок пристегнутый ремнем безопасности, и даже если Салли сумел бы его отстегнуть – что вряд ли, учитывая сложность этой штуковины, – он всего лишь освободил бы детское кресло на заднем сиденье, а не место для взрослого.

– Уилл, отстегни брата, – велел Питер, сын Салли. – Не сиди как перед телевизором.

Старший мальчик, удивительно похожий на отца в том же возрасте, исполнил приказ, но лицо у него было задумчивое, словно ему поручили непосильную задачу. Если старший Уилл, а младший Энди, оставался средний; он глазел на Салли с нескрываемым изумлением, и в ноздре его в такт дыханию пульсировал пузырь сопли. Салли догадался, что мальчику его вид – с ног до головы в грязи – кажется странным.

Когда Энди передали вперед, Шарлотта устало обратилась к среднему сыну:

– Сядь в кресло брата, Шлёпа. Или ты думаешь, туда дедушка сядет?

– Это кресло для малышей, – нахмурился мальчик.

– Давай я сяду. – Старший мальчик со вздохом отстегнул ремень.

Средний оживился:

– Мама сказала мне! Мама сказала мне! – И с силой стукнул старшего брата, когда Уилл попытался сесть в кресло, куда явно не помещался. Средний брат угодил старшему кулаком прямо в переносицу, на глаза Уилла навернулись слезы, а Шлёпа, не мешкая, забрался в кресло и со злорадной ухмылкой уставился на него. К удивлению Салли, обиженный даже не попытался отомстить.

Салли втиснулся на образовавшееся свободное место и, осторожно маневрируя ногой в ограниченном пространстве, согнул ее в колене. Интересно, как на самом деле зовут Шлёпу, подумал он. Наверное, как-то созвучно. Он порылся в памяти, но так и не нашел мальчиковых имен, созвучных Шлёпе.

– Шлёпа опять меня стукнул, – сообщил Уилл, ни к кому конкретно не обращаясь. Проверил, не течет ли из носа кровь, и явно огорчился, обнаружив, что не течет. Если бы текла, ему бы, пожалуй, поверили. Шлёпа показал старшему брату костлявый кулачишко и прищурился, точно намекая, что второй удар обеспечит ему желанное доказательство.

– Стукни его в ответ, – предложил сын Салли, выворачивая на дорогу.

Он не обернулся, не пожал отцу руку, ничем не обнаружил, что рад его видеть. Но так уж между ними повелось с тех самых пор, как Питер уехал в колледж – сколько? пятнадцать? двадцать лет назад? Быть может, Питер считает такое отношение воздаянием, простой кармической справедливостью, и, говоря по правде, Салли не стал бы спорить. Он никогда сознательно не игнорировал сына в детстве и уж точно не проехал бы мимо него по шоссе жизни, если бы мальчика потребовалось подвезти. Просто мать мальчика позаботилась о том, чтобы его не требовалось подвозить. Они с Ральфом – Вера вышла за него через год с небольшим после развода с Салли – так прекрасно справлялись с воспитанием Питера, что ему никогда ничего не требовалось, и Салли знал, что Ральф как отец куда лучше него самого. Салли не лез в жизнь сына ради его же блага (по крайней мере, так он себе говорил). И по сей день считал, что поступал не так уж и глупо. Правда, Питер вырос молчуном и ни к чему особенно не стремился, но за него стремилась Вера, а легкий и добродушный нрав Ральфа умерял ее избыточные амбиции, так что в итоге Питер ухитрился стать преподавателем колледжа – правда, Салли не помнил, что именно он преподавал.

– Серьезно, врежь ему, – без особой настойчивости добавил Питер. – Если тебя ударили, надо дать сдачи.

– И это говорит человек, который не пошел в армию по моральным убеждениям, – фыркнула Шарлотта, точно замечание мужа окончательно доказало его глубокое лицемерие (если это требовалось доказывать).

Салли, редко обращавший внимание на подобные вещи, не мог не заметить напряжение на передних сиденьях и не задуматься о его причине. Быть может, кто-то был против того, чтобы остановиться и подвезти его? Если так, скорее всего, не Питер, а именно Шарлотта настояла, что нужно остановиться. Невестку он видел редко, но всегда ее любил. Она была высокая, нескладная, с открытым лицом, никогда не обижалась, если над ней подшучивали, а иначе Салли и не умел общаться; еще их сблизило то, что Вера недолюбливала обоих. Вера и не трудилась скрывать, что не одобряет брак Питера, поскольку Шарлотта вряд ли поможет ему сделать карьеру. Вдобавок они жили вместе до свадьбы, и этого Вера тоже не одобряла. Поженились они, только когда Шарлотта забеременела, и Вера сочла это доказательством того, что ее сына завлекли в западню. Все это Шарлотта как-то раз объяснила Салли, и ему стало ее жаль. О жизни сына он знал немногое, и то лишь из многоречивых открыток Шарлотты к Рождеству.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Питер и повернул зеркало заднего вида, чтобы видеть Салли.

– Я как раз хотел спросить то же самое у тебя, – ответил Салли, не желая ничего объяснять.

– Нас пригласили на праздничный обед, – сказала Шарлотта. – Разумеется, мы не посмели оскорбить ее величество отказом.

Она явно имела в виду Веру – та любила командовать, если ей позволяли. Командовать Салли у нее не получилось, но вовсе не от недостатка старания. Второго мужа она выбирала уже тщательнее.

– По-моему, я не видел Веру с вашего прошлого приезда, – ответил Салли; во всем, что касалось Веры, он старался сохранять нейтралитет. – Когда это было? – спросил он, не сразу сообразив, что вопрос с подвохом. Семья сына зачастую навещала Веру и Ральфа, не повидавшись с Салли.

– Как можно жить в городке размером с Бат и не натыкаться постоянно друг на друга? – удивилась Шарлотта.

– Видишь ли, куколка, мы с Верой вращаемся в разных кругах, – пояснил Салли. – Точнее, Вера вообще не вращается. Она всегда движется к цели по прямой.

– Еще бы, – раздраженно согласилась Шарлотта.

– Ну кто-то же должен, – заметил Питер.

Салли взглянул в зеркало заднего вида, но Питер смотрел на дорогу. В боковое окно Салли заметил, что они миновали кладбище, где лежал Большой Джим Салливан, и едва удержался, чтобы не показать отцу средний палец, но пришлось бы потом объяснять этот жест внукам. Быть может, подумал Салли, когда Питер увидел меня на обочине, ему тоже захотелось опустить стекло, погудеть и показать мне средний палец. К слову, о карме.

– Я дала бы вам подержать внука, – сказала Шарлотта, – но он как раз какает. – Энди таращился на него поверх маминого плеча, устремив сосредоточенный взгляд в пустоту меж кончиком своего носа и дедом. Взгляд, полный ректальной целеустремленности.

– Спасибо, – ответил Салли. – Мне бы не хотелось пачкать свой парадный костюм.

Уилл от удивления перестал ковыряться в носу и оглядел Салли с головы до ног, гадая, правда ли это парадный костюм. В круглых глазах мальчика читались страх и сочувствие.

– Привет, Мордехай, – сказал Салли Шлёпе; тот таращился на него не отрываясь, хотя, в отличие от старшего брата, явно догадывался, что это отнюдь не парадный костюм.

– Я не Мордехай! – сердито ответил мальчик. – Я Шлёпа!

– Почему тебя зовут Шлёпой? – спросил Салли, подмигнув через его голову Уиллу.

Шлёпа просиял и, не успел Салли опомниться, схватил большую книжку в твердом переплете и саданул Салли по колену, вызвав взрыв чистосердечных ругательств, каковые Салли отнюдь не собирался произносить в присутствии семьи своего сына. Уилл, отважно сдержавший слезы, когда Шлёпа ударил его самого, сейчас не выдержал и расплакался от неподдельного ужаса и жалости.

Отдышавшись, Салли велел Питеру остановиться, и тот неохотно свернул на парковку супермаркета. Салли вылез из “гремлина” и направился к заброшенной фотобудке, стоявшей в нескольких сотнях ярдов от магазина. Почему-то чем быстрее он ковылял, тем меньше болело колено. Ярдов через пятьдесят его нагнал Питер.

– Господи, пап. – На лице его было написано раздражение, но никак не испуг, и Салли с удивлением осознал, что ему было бы приятно, если бы сын хоть немного испугался за него. – Что натворил этот проказник?

Салли замедлил шаг, боль и тошнота чуть утихли. Он глубоко вздохнул и произнес:

– Ух.

– Да ладно тебе, он же еще ребенок, – сказал Питер, явно имея в виду силу Шлёпы – точнее, его неспособность причинить серьезную боль. Питер не понимал, почему его отец, всегда такой крепкий мужик, так себя ведет.

Салли задрал штанину – так проще объяснить. Увидев отцово колено, Питер с ужасом округлил глаза, как Уилл.

– Это тебя Шлёпа так? – недоверчиво уточнил он. – Детской книжкой?

– Дурак, что ли, – ответил Салли, довольный реакцией сына. – Я упал с лестницы. Год назад.

– Господи… – с огромным облегчением повторил Питер. – Тебе надо к врачу.

Салли фыркнул;

– Я был уже у двадцати.

Он опустил штанину, но Питер по-прежнему таращился на его колено, точно даже сквозь ткань видел жуткий лиловый отек. Они повернули к “гремлину”.

– И что они сказали?

– Двадцать разных вещей, – ответил Салли, хотя это было не совсем так. – Хотели сделать мне новое колено, еще тогда, когда это случилось. Конечно, надо было соглашаться.

Тогда он считал иначе. Боль после перелома была сильной, но все же терпимой, и Салли решил, что со временем она пройдет, как всякая боль. Согласись он на операцию, не работал бы еще дольше, а такого он позволить себе не мог (и это была почти правда). На самом же деле он отказался от операции потому, что сама мысль о новом колене казалась ему идиотской. По правде говоря, когда ему это предложили, Салли даже рассмеялся – решил, что доктор шутит. В детстве ему никогда ничего не давали взамен. “Если не умеешь ценить то, что у тебя есть, не беги ко мне, не плачься и новое не проси”, – твердил отец. В доме отца тот, кому случалось пролить за ужином молоко, оставался без молока. Если мяч залетел на крышу – тем хуже для тебя. Не надо было его туда бросать. Если снял с руки часы и где-то забыл, а теперь хочешь узнать, сколько времени, прогуляйся до центра и посмотри на часы на фасаде Первого национального банка. Их туда повесили специально для тех дураков, повторял отец, которые теряют свои часы.

В детстве Салли ненавидел нетерпимость отца к ошибкам – главным образом потому, что эта нетерпимость относилась к чужим ошибкам. Однако он все же привык к подобному отношению и, будучи уже взрослым, предпочитал обходиться без того, что сломал, – невелика плата за то, чтобы поступать по-своему.

– Так почему бы тебе сейчас не согласиться на операцию? – спросил Питер.

– Слушай, – сказал Салли, – не беспокойся за меня.

Он всего лишь хотел сообщить Питеру о травме, а вдаваться в подробности или пускаться в объяснения не желал. За год после падения в колене развился артрит, по этой причине оно и болело сильнее, если верить врачам страховой. Они утверждали, что Салли оказался в такой заднице именно потому, что не согласился на операцию, когда ему предлагали. По крайней мере, так излагал их позицию Уэрф.

– Это отек, – сообщил Салли. – Надо опять сходить откачать жидкость. Вот только это дорого, чертовски больно и толком не помогает.

Они медленно вернулись к машине. Салли заметил, что Энди опять в детском кресле. Уилл уже не плакал и боязливо поглядывал на деда в боковое окно. Шлёпа рассматривал книжку с новообретенным, как показалось Салли, уважением к печатному слову. Шарлотта массировала виски, глядя прямо перед собой; из машины она не вышла.

– Я чем-то обидел твою жену? – догадался спросить Салли.

Ему часто случалось обижать женщин, хотя он не собирался этого делать и даже не понимал, как умудрился. Может, Шарлотта боялась, что он испачкает им машину. А может, он еще раньше чем-то провинился перед ней. Может, именно Питер настоял на том, чтобы его подвезти, а Шарлотта как раз не хотела.

Но Питер покачал головой:

– Ты тут ни при чем, это все я.

Салли ждал, что сын объяснится, но Питер молчал, и Салли откликнулся:

– Сочувствую.

– Пожалуй, она имеет на это полное право.

Салли разглядывал сына, а тот, в свою очередь, разглядывал жену и сыновей, точно они были чужие. Питер сказал это как бы между прочим, но Салли вдруг показалось, что это своего рода признание. Если так, то сын впервые в жизни признался ему в чем-то, и не успел Салли сообразить, приятно ли ему такое доверие, как Питер сопроводил первое признание вторым:

– Наверное, мама тебе не говорила, что меня не приняли в штат.

Вот и ответ на вопрос, приятно ли ему такое доверие. Салли понял, что и дальше с удовольствием ничего не знал бы.

– Нет, – ответил он. – Я же тебе сказал. Я действительно давно не видел твою маму, даже мельком.

– Это было еще прошлой весной, – пояснил Питер. – Обычно дают год на поиски новой работы.

Салли кивнул.

– Ну и как?

– Да пока никак, – ответил Питер.

– Мне жаль, что так получилось, – сказал Салли, это была правда, пусть и слабое утешение.

Питер по-прежнему не смотрел на него, по-прежнему разглядывал жену и детей, теснившихся в обшарпанном “гремлине”.

– Иногда мне кажется, ты тогда правильно сделал. Сбежал.

В голосе Питера слышалась привычная горечь, но все же в его замечании было больше грусти, чем злобы, и Салли решил, что правильнее всего просто не обращать внимания.

– Если помнишь, я сбежал от силы за пять кварталов.

Питер кивнул.

– Мог бы рвануть и в Калифорнию.

– Ты что, пытаешься вынудить меня извиниться? – уточнил Салли.

– Нет, – ответил Питер. – Если, конечно, ты сам не захочешь.

Салли кивнул.

– Передай матери привет. И спасибо, что подвез.

Питер уставился на свои ботинки. Казалось, он чувствует себя виноватым, но Салли и не думал его стыдить.

– Может, заедешь завтра?

Салли ухмыльнулся:

– Сперва уточни, не будет ли мама против.

– Мне не надо спрашивать разрешения пригласить родного отца на праздничный обед, – парировал Питер.

Салли не стал спорить.

– Значит, она изменилась.

– Сам-то доберешься?

Салли заверил, что доберется. Возле супермаркета был таксофон, Салли пообещал, что вызвонит Руба. Еще он пообещал подумать о том, чтобы назавтра прийти в гости к Вере. По словам Питера, Ральф, его отчим, – последнее время ему нездоровилось – недавно выписался из больницы и все равно никак не оклемается. Салли сказал Питеру, что заедет и всех приободрит. Они как увидят меня, так сразу приободрятся, добавил Салли, но Питер понял его превратно, решил, что Салли намерен явиться в своем теперешнем виде, и попросил его не делать этого. На том и сошлись, и все это в считаных футах от “гремлина”, который так и стоял с закрытыми окнами.

Салли постучал в боковое стекло, напугав Шарлотту, – она так глубоко задумалась, что словно забыла о его существовании. Шарлотта опустила стекло, и Салли заметил, что глаза у нее красные и опухшие.

– А ты все такая же красавица, – сказал ей Салли, хотя Шарлотта явно поправилась. Комплимент ее не обрадовал.

– Это мнение мало кто разделяет, – ответила она.

– Как и все мои мнения, – признал Салли и поймал себя на том, что забрал назад собственный комплимент. Чтобы сгладить неловкость, он постучал по окну, у которого сидел Шлёпа. – В следующий раз шлепай меня по правой ноге, – сказал он внуку. – Она здоровая. Еще раз шлепнешь по левой, и я буду гнаться за тобой до самого дома, до Западной Виргинии.

Шлёпу его угроза не испугала. Он поднял над головой книжку доктора Сьюза: давай, попробуй. В ноздре его по-прежнему пульсировал белый пузырек сопли. Уилл, напротив, смотрел на Салли так, будто сейчас описается от страха. Салли улыбнулся ему – дескать, я пошутил, – мальчик явно почувствовал облегчение и, когда “гремлин” выезжал с парковки, даже робко улыбнулся деду.

* * *

Дом Карла Робака – тот самый, на чердаке которого Карл обнаружил монеты, – находился на Глендейл, в квартале от супермаркета, а поскольку это более-менее по пути в центр, Салли решил: какого черта, зайду. Все равно утро считай что потеряно, да и приятно снова увидеть Тоби, жену Карла.

Салли считал Тоби Робак самой красивой женщиной Бата, всем прочим до нее было далеко. Выглядела она как телезвезда. Уверенная в себе, боевая, острая на язык, с идеальной фигурой, просто героиня мыльной оперы. Будь он лет на тридцать моложе, он бы в нее влюбился. Салли в этом не сомневался, поскольку не далее как в прошлом году влюбился в нее не на шутку, и это в пятьдесят девять лет, когда пора бы и поумнеть. Они не общались с августа, с тех пор как он ушел от Карла, и отказаться на время от физического труда его побудила не только жидкость, переполнявшая колено, но и чувства, переполнявшие душу.

Недовольным такой женщиной может быть разве что Карл Робак, жалкий прохвост, думал Салли, ковыляя по дорожке к дому Робаков. Впрочем, как и большинство мужчин, вынужденно признал он, потому что большинство мужчин вечно всем недовольны. А вот он был бы доволен, даже теперь, в шестьдесят. Разумеется, он почти в два раза старше Карла, с годами сделался сентиментален во всем, что касалось женщин, и проникся стариковской уверенностью, что уж он-то по достоинству ценил бы такую женщину, как Тоби; уверенность эта проистекала из того, что такая женщина ему не светит.

В двухместном гараже Робаков стоял “форд бронко” Тоби, и Салли вожделел этот автомобиль не менее, чем его владелицу. Место, которое, когда Карл бывал дома, занимал красный “камаро”, сейчас пустовало, и хорошо. Иногда Карл днем заезжал домой отобедать и поразвлечься. Но чаще ездил за этим куда-то еще. Салли надеялся, что и сегодня будет так же, встречаться с Карлом ему пока что не улыбалось. У заднего крыльца стоял блестящий новенький снегоуборщик. Судя по виду, он обошелся ровно в ту сумму, которую Карл задолжал Салли. А может, даже и больше. Да, наверное, больше. Надо будет узнать цену, подумал Салли.

Задняя дверь оказалась не заперта, он постучал и крикнул, уже входя:

– Привет, куколка. Ты там не голая?

Прошлым летом он однажды застал Тоби Робак, когда та загорала без лифчика на заднем дворе, и эта случайность явно сконфузила его больше, чем ее. Тоби быстро надела лифчик и фыркнула, заметив, что от смущения Салли залился румянцем.

– Нет, но дай мне пару минут, и я разденусь, – донесся сверху ее веселый девический голос.

– Не спеши, – крикнул Салли, выдвинул стул из-за кухонного стола и рухнул на него; колено еще гудело от удара Шлёпы. Вот чего мне не хватало в эти четыре месяца, понял Салли. На кухне у Тоби Робак ему было хорошо как мало где; в капельной кофеварке на столе, точно по волшебству, готовился кофе, Салли понял это по запаху. – Я сперва выпью кофе, как только соберусь с силами подняться и налить себе чашку.

Тут Салли заметил человека в серой рабочей одежде, тот стоял на одном колене у входной двери, через две комнаты от кухни.

– Это ты, Хорас? – Салли прищурился и вспомнил, что видел у дома зеленый фургон Хораса Янси, но не придал этому значения.

– Привет, Салли, – бросил через плечо Хорас. – Я тоже не голый.

– И слава богу, – откликнулся Салли. – Что ты здесь делаешь?

– Шурупы вкручиваю. – Хорас крякнул, орудуя отверткой. – Еще чуть-чуть – и готово.

Кофеварка дважды булькнула, кофе уже не капал; Салли поднялся и взял из шкафчика любимую кружку с поэтической надписью:

Пью за тебя, ты хороший,

И за себя, я плохой,

Но как бы ты ни был хорош

И как бы я ни был плох,

Я не хуже тебя,

А ты не лучше меня.

* * *

Салли никогда особо не интересовали вещи, и он не сказать чтобы завидовал чужому имуществу. Как странно, подумал он, многое из того, что я хочу, принадлежит Карлу Робаку. Например, жена Карла и “бронко” жены Карла. Эти дорогие. Теперь вот и новый снегоуборщик. Но были вещи и подешевле. Однажды Салли пришел, когда Тоби раскладывала по стопкам на кухонном столе свежевыстиранное белье Карла. Салли насчитал двадцать пять с лишним пар трусов и столько же носков. Салли пользовался прачечными самообслуживания и вынужден был посещать их куда чаще, чем хотелось бы, поскольку чистые трусы и носки заканчивались быстро, и двадцать пять пар трусов казались ему немыслимой роскошью. Даже несправедливо, что у Карла Робака столько белья. А уж то, что стирает ему трусы первая красавица округа, и вовсе несправедливо. Салли изо всех сил старался не думать об этом. Он считал, что дурно вожделеть чего бы то ни было, и не сомневался, что вожделеть чужое исподнее уж точно нехорошо. Вдобавок существовала особая заповедь, высеченная в камне, запрещавшая вожделеть чужую жену. Но как же его любимая кружка? Узнай Тоби Робак, что ему так нравится эта кружка, наверняка подарила бы ее Салли. Вот только он сам не знал, нужна ему эта кружка или нет. Если бы он принес ее домой, скорее всего, никогда бы ею не пользовался и вообще позабыл о ней. Но пока она здесь, в шкафчике Тоби, он время от времени пьет из этой кружки и жалеет, что у него такой нет.

Салли вернулся за стол; Хорас уже защелкивал ящик с инструментами и силился подняться на ноги. Он был на несколько лет старше Салли и распрямлялся тоже с трудом. По лестнице вприпрыжку спустилась Тоби, одетая как обычно: линялые джинсы в облипку, свитер, кроссовки. В колледже она занималась не то двумя, не то тремя видами спорта, до сих пор каждый день в теплую погоду бегала трусцой по усаженным деревьями улицам Бата, и ее белокурый хвостик подпрыгивал с юным задором. Салли заметил, что с их последней встречи Тоби коротко постриглась. Стрижка довольно мужская, подумал Салли и пожалел, что весной уже не увидит, как прыгает ее хвостик. К счастью, кое-что у Тоби Робак по-прежнему подпрыгивало прелестно, заметил Салли, когда она спускалась с лестницы.

– Готово, мистер Янси? – спросила Тоби.

– Готово, миссис Робак. – Хорас со вздохом протянул ей счет. – Зря я поддался на ваши уговоры.

– Я выпишу вам чек. – Тоби взяла счет и скрылась в кабинете.

– Злиться он будет на меня, а не на вас. – Хорас поставил ящик с инструментами и покосился на Салли, полагая, что тот хотя бы поймет его точку зрения, раз уж ее не понимает эта сумасшедшая молодая красавица.

– Все мужчины такие трусы, – послышался из кабинета голос Тоби Робак. Чуть погодя она вышла с чеком, вручила его грустному слесарю; тот уставился на чек с таким видом, будто только что осознал, что вот-вот разорится, поскольку тридцать лет назад ошибся в выборе профессии. Салли это чувство было знакомо.

– На вашем месте я бы поторопилась его обналичить, – посоветовала Тоби.

– Сделаю. – Хорас спрятал чек в карман рубашки. – Вот запасные ключи.

Тоби убрала ключи в карман. Салли видел их очертания сквозь ткань джинсов.

Хорас ушел, и Тоби Робак повернулась к Салли, на которого до этой минуты не смотрела.

– Ответь мне, – проговорила она, – где человек, пусть даже такой, как ты, умудрился так извозиться?

– Работая на твоего мужа, – сообщил ей Салли, тем более что это была правда.

– А. – Тоби кивнула, точно это все объясняло. – Из-за него ты выглядишь так, как я себя чувствую.

– Он молодец, – признал Салли. – Слушай. Раз уж чековая книжка у тебя под рукой, может, выпишешь мне чек за работу, которую я выполнил летом? Мы с твоим придурком все уладили, но у него в конторе только чековая книжка фирмы.

Тоби Робак ухмыльнулась:

– Зря стараешься.

– Почему?

– Он позвонил мне утром и предупредил, что ты, скорее всего, заглянешь. И сообщил мне практически слово в слово, что именно ты скажешь.

Салли смущенно улыбнулся.

– Ты же знаешь, что он мне должен.

– В очередь, – ответила Тоби. – Он всем должен.

– Хорошо, что у него есть такие деньги, – заметил Салли.

– Какие – такие?

– Не прикидывайся, – сказал Салли.

– Знаешь, что я тебе скажу. Возьми кучу денег, четыре раза сделай себе коронарное шунтирование – и увидишь, сколько у тебя останется от той кучи.

Салли решил не спорить, но и на слово Тоби Робак не поверил. Насколько он знал, у тех, у кого денег как у Карла Робака, настоящих обязанностей раз-два и обчелся, и единственная обязанность, к которой они относятся всерьез, – убеждать остальных, будто они далеко не так богаты, как все полагают. Тоби Робак, похоже, не врала, и Салли не сомневался, что больница обошлась недешево, сомневался он в другом – что Тоби в курсе финансовых дел мужа. Карл тот еще ловчила, как пить дать у него есть заначки, о которых никто не знает. Они, наверное, спрятаны так хорошо, что их никто не найдет, если Карл во время очередного обеденного перепихона откинет копыта.

– Зачем ты поменяла замки?

– Я уж думала, ты не спросишь, – ответила Тоби. – Сегодня утром я решила, что мой муж больше здесь не живет. По крайней мере, я сомневаюсь, что он и дальше будет здесь жить.

Салли кивнул:

– Что ж, смелый ход. Конечно, из этого ничего не выйдет, но, может, Карл и задумается.

– Посмотрим, – пропела Тоби Робак. Судя по голосу, она ни капли не переживала. – А ты, значит, бросил колледж? Старого пса новым штукам не выучишь.

– Если бы старому псу еще было чему учиться, куколка.

– И ты опять работаешь на Карла?

– Пока да, – ответил Салли, не желая признавать, что это, скорее всего, надолго. – Посмотрим.

Какое-то время они молчали – видимо, обоим не хотелось признавать, что такой человек, как Карл Робак, играет в их жизни сколь-нибудь важную роль.

– Хочешь, покажу наше новое джакузи? – наконец предложила Тоби.

– А где оно?

– Наверху.

– Тогда не хочу. – Салли не желал добавлять еще одну вещь в список того, что он вожделеет.

Тоби налила себе кофе, разбавила молоком.

– Из-за колена или ты с нашей последней встречи сотворил с собой еще что-нибудь?

– Нет. Все то же, куколка. – Он уставился на ее стрижку. – Раз уж мы заговорили о том, что мы с собой вытворяем…

– Мне дали роль в одной пьесе в Шуйлере, – радостно пояснила Тоби. – Шекспир, только на современный лад. Я притворяюсь мужчиной.

Салли смерил ее одобрительным взглядом.

– Удачи.

Тоби Робак пропустила его пожелание мимо ушей. Села за стол, ноги вытянула на стул.

– Значит, ты снова работаешь. Вы с Карлом друг друга стоите. Оба себе вредите. Только он от этого еще и кайф ловит. Ты приходишь домой со сломанным коленом, он с триппером.

Салли разогнул колено.

– Признаться, я не отказался бы ненадолго поменяться с ним местами.

Тоби ухмыльнулась:

– Я была бы не против. Сломанное колено не заразно.

Салли нахмурился и задумался над ее словами, гадая, то ли Тоби Робак делает ему авансы, то ли желает мужу сломать колено. Пожалуй, второе, решил он, это все же разумнее.

– Он заразил тебя триппером?

– Всего три раза, – ответила Тоби.

– Ничего себе, – искренне изумился Салли.

Его всегда удивляло, как Тоби Робак умудряется мириться с бесконечными изменами мужа. Даже об этом последнем возмутительном случае она сообщила как ни в чем не бывало, точно венерические болезни – всего лишь часть обстоятельств, о которых она знала или должна была знать, выходя замуж за Карла Робака. И терпение ее лопнуло только на третьем триппере. Салли это казалось диким. Ни одна из женщин, с которыми у Салли были отношения, не отличалась снисходительностью к мужскому свинству. Все прегрешения Салли тут же замечали, осуждали и ловким движением руки выносили ему приговор. И то, что эта молодая женщина, которая, если бы захотела, могла бы выбрать себе любого из мужчин округа, цепляется за того, кто заражает ее триппером, не укладывалось у Салли в голове.

– Я еще на прошлой неделе сказала ему уволить эту шлюшку. Она же ходячая зараза.

– Спасибо, что предупредила, – произнес Салли, хотя уж ему-то беспокоиться было не о чем. Руби его удостаивала разве что презрением.

– Вот скажи мне, Салли, – Тоби устремила на него серьезный взгляд, – почему он ее не уволил?

Салли пожал плечами:

– Вряд ли он в нее влюблен, если ты это имеешь в виду.

Тоби задумалась над его ответом, словно сама не знала, это ли имела в виду.

– Если честно, – добавил Салли, – я понятия не имею, почему он поступает так, а не иначе. Чаще всего я понятия не имею, почему я сам поступаю так, а не иначе, чего уж говорить о других. – Он допил кофе, отодвинул кружку на середину стола. – Спасибо за кофе. Держись.

– И это все, что ты можешь мне посоветовать в этом деле? – с деланым возмущением ответила Тоби. – “Держись”?

– Мне неприятно в этом признаваться, куколка, но это все, что я могу посоветовать тебе в любом деле. Ты уверена, что не хочешь выписать мне чек, раз уж ты взбунтовалась?

– Этого он мне никогда не простит.

Салли поднялся на ноги, разогнул колено.

– Окей, – сказал он. – Тогда хоть подвези.

– Где твоя развалюха?

– Увязла в грязи, – неохотно признался Салли.

– Старый Салли увяз в грязи. – Тоби так улыбнулась, что он подумал: вдруг она все-таки делала ему авансы? – О Карле же я скажу только одно: ему всегда всего мало.

“Даже меня” она опустила.

* * *

Салли попросил Тоби Робак высадить его возле букмекерской конторы – хорошее место поискать того, кого там, скорее всего, нет.

– Если спросят, ты меня не видела, – напомнил он, вылезая из машины.

– Кого не видела? – уточнила Тоби.

Салли хотел ответить, но догадался, что она шутит.

– Приходи на мой спектакль, – предложила она.

– У тебя в нем есть обнаженные сцены?

– Скажи, – проговорила она, пока он не закрыл дверь, – каким ты был в молодости?

– Таким же, – ответил он. – Только в большей степени.

У букмекера, как всегда, было людно, хотя, наскоро оглядев толпу, Руба он не увидел. Между одиннадцатью и двенадцатью по будням букмекерскую контору Норт-Бата неизменно захватывала армия пенсионеров в светло-желтых и нежно-голубых ветровках, расходившаяся к полудню по домам обедать сэндвичами с тунцом на белом хлебе и горячим томатным супом “Кэмпбелл”, оставляя поле боя типам более бедным, одержимым и отчаянным, приносившим штату прибыль. Поздней осенью чистенькие и благовоспитанные старички надевали под ветровки свитер, многие повязывали шарф по настоянию жен, которые с тех пор, как мужья вышли на пенсию, относились к ним словно к детишкам, заматывали их индюшачьи шеи и застегивали ветровки до самого верха. “Уютно”, – говорили жены. Уютно и тепло. В отместку за то, что с ними обращаются как с детьми, мужья и вели себя как дети: убедившись, что жена не видит, расстегивали куртку и разматывали шарф. Они, как дети, ненавидели зимнюю одежду и отказывались надевать тяжелое пальто, пока не наметет сугробы. Сегодня намело, но снег почти растаял.

“Салли!” – воскликнули пенсионеры, когда он вошел, и приподняли бейсболки.

Со многими из этих людей Салли был знаком, они нравились ему, нравилось их сравнительное везение, несмотря ни на что. Почему бы им не разгуливать в тонких ветровках в конце ноября? Они выходили из теплого дома часов в десять утра, усаживались в машины с хорошей печкой, всю ночь простоявшие в теплом (пусть неуютном) гараже, ехали пять минут до кафетерия с пончиками, юркали внутрь, в тепло, сидели там, сплетничали, снова и снова подливая себе кофе, потом наставала пора ехать к букмекеру сделать ежедневную ставку. А оттуда домой. Если им хотелось разнообразия, они заглядывали в страховую компанию, хозяйственный магазин, на почту или в аптеку, где проработали тридцать лет до того, как вышли на пенсию. Они не задерживались на улице и не знали, сколько там на самом деле градусов, и уж тем более не успели бы простыть, вот и выглядели бодрыми и здоровыми, словно им нипочем ненастье, даже если они оделись не по сезону.

От холодов в экономике они тоже были защищены. Проработав в Норт-Бате до самой пенсии, богатства они не нажили, но накопили достаточно и радовались, что вскоре накопят еще больше, если недвижимость Бата продолжит дорожать и цены на нее взлетят, как прогнозируют все. По крайней мере, все в Бате. Цены на недвижимость в Олбани уже скакнули, и риелторы с воодушевлением утверждали, будто бы то же самое ожидает все городки вдоль шоссе между штатами. Молодые женщины и мужчины, работающие в Олбани, уже раскупили лучшие из запущенных викторианских домов на Глендейл – такие, как у Робаков. Утром эта молодежь выезжала на шоссе, вечером возвращалась: до Олбани всего-то двадцать пять минут. И пенсионеры в букмекерской конторе досадовали, что когда-то считали эти старые викторианские дома допотопными. Тридцать лет назад их продавали за бесценок, но тогда клиентура букмекера строила себе дома в стиле ранчо, двухуровневые, с панорамными окнами и повышенной теплоизоляцией. Стоимость и налоги на эти дома тоже росли, но все же значительно медленнее. Нынешние пенсионеры понимали: сейчас они сорвали бы куш, если бы в свое время сообразили, а целое поколение, отказавшееся воевать во Вьетнаме, все эти юнцы в драных линялых джинсах впоследствии разбогатеют и на эти деньги примутся возвращать к жизни старые развалины. Теперь пенсионерам оставалось лишь с тревогой наблюдать за тем, как медленно дорожают их собственные дома. А вот налоги росли быстрее, они съедали и пенсии, и страховки, и сбережения. Однако раньше времени продавать дома пенсионеры не торопились – вдруг они подскочат в цене? Большинство сходилось во мнении: развитие только-только набирает обороты, учитывая, что летом должны открыть “Сан-Суси” и приступить к строительству луна-парка.

Но и ждать тоже было рискованно. Вдруг в последнюю минуту дело с “Последним прибежищем” сорвется? Пенсионеры не собирались ждать целую вечность, чтобы в конце концов обнаружить, что им уже не вырваться из дома своей мечты тридцатилетней давности. Сейчас-то они мечтали о других домах – кондоминиумах в теплых краях – и говорили об этом из утра в утро. Самые желанные кондоминиумы стояли на побережье Мексиканского залива, вот только и они дорожали, и вдобавок ходили тревожные слухи, будто во Флориде аллигаторы выползают из болот и жрут маленьких детей. У пенсионеров в ветровках не было маленьких детей, но истории об аллигаторах все равно не давали им покоя, и в итоге один-единственный случай муссировали так долго, что можно было подумать, будто армия аллигаторов наступает на беззащитные флоридские кондоминиумы на всем протяжении от болот Эверглейдс до Сент-Питерсберга. Поговаривали, будто аллигаторами кишат даже поля для гольфа. Вот такие опасности. По этой причине все больше утренних посетителей букмекерской конторы склонялось к Аризоне – там, по слухам, и кондоминиумы дешевле, и аллигаторов нет. Правда, есть скорпионы, гремучие змеи, тарантулы, пауки и ядозубы, но это все твари мелкие, им не под силу схватить человека, утащить в болото и сожрать. Тем более что в пустыне вообще нет болот, некуда тащить жертву.

Долгие годы Салли краем уха слушал эти разговоры, но понимал, что вряд ли когда поучаствует в них, даже если и выйдет на пенсию. У него не было дома, чтобы рассуждать о росте его стоимости, – не считая, конечно, отцовской хибары на Баудон-стрит, на краю владений “Сан-Суси”, но еще неизвестно, кому она принадлежит (по крайней мере, Салли этого точно не знал). После смерти отца Уэрф сообщил Салли, что тот унаследовал дом, но Салли ответил Уэрфу, что не нуждается в этом и наследства не примет. В семнадцать лет, отправляясь в армию, Салли поклялся отцу, что впредь не будет с ним знаться ни на этом, ни на том свете, и, не считая единственного визита в дом престарелых незадолго до смерти старика (это Рут убедила Салли его навестить), клятву свою сдержал. Дом отца долго стоял заброшенным, с заколоченными окнами, и понемногу разрушался, участок зарос высоченным бурьяном. Салли полагал (возможно, ошибочно), что общая сумма задолженности по налогам превысила бы рыночную стоимость дома. С таким домом нечего и соваться в беседу о кондоминиумах во Флориде и Аризоне, даже если Салли и хотел бы поучаствовать, а он не хотел.

Единственное, в чем Салли завидовал этим пенсионерам, – в их жизни завершился определенный период, так бывшие профессиональные бейсболисты в матче ветеранов вспоминают прошлые победы. С этим они покончили, можно браться за что-то другое. Их жизнь изобиловала датами. Они могли сказать, когда женились, когда родились их дети, когда вышли на пенсию. В жизни Салли годы (не говоря уже о днях) текли незаметно, неотделимые друг от друга, и он всегда дивился, как прочие замечают (или думают, будто замечают) окончания и начала в своем существовании. Однажды, лет тридцать с лишним назад, он столкнулся на улице с Верой, та улыбнулась печально и сказала: что ж, наконец-то все кончено, эта глава нашей жизни осталась позади. Салли недоуменно уставился на нее, гадая, что она имеет в виду. Оказалось, Вера говорила об их бракоразводном процессе, завершившемся несколькими днями ранее, о чем Салли не известили. Или известили, но он выбросил извещение вместе с прочей бесполезной корреспонденцией. Он знал, что развод принес Вере облегчение (не пройдет и года, как она выйдет замуж за Ральфа), но окончательность развода ее впечатлила, и Салли видел: ей грустно, что брак распался. Для нее развод поставил точку, Салли этого даже не заметил.

Салли то радовался, то огорчался – в зависимости от настроения, – что дни его плавно сливаются воедино. Даже теперь, в шестьдесят, он не мог вообразить, каково это – чувствовать, что в твоей жизни завершился некий этап, как у пенсионеров из букмекерской конторы, или что ты стоишь на пороге чего-то нового. Быть может, именно этим и раздражала его учеба в колледже и разговоры о новой карьере. Вокруг этого крутились занятия по философии, понял Салли. Именно поэтому молодой преподаватель стремился отрицать все на свете, одно за другим, заменить новым – будь то новая мысль или даже новая жизнь. Долой старое, даешь новое. Возможно, это не так уж и глупо, если обращаешься к двадцатилетним. В двадцать-то лет и Салли был готов отказаться от чего угодно и начать сначала. Но теперь, в шестьдесят, ему уже меньше хотелось выбрасывать то, что можно починить, чтобы оно проработало еще несколько месяцев. Ему хотелось идти вперед, а не останавливаться, оборачиваться, оценивать разумность принятых решений и давным-давно намеченных маршрутов. Он даже сомневался, хочет ли, чтобы Уэрф, его адвокат, выиграл различные тяжбы, которые вел от имени Салли. Если Уэрф добьется, чтобы Салли присудили полную нетрудоспособность, его привычная жизнь закончится, начнется новая – не то чтобы радостная весть для человека, который не верит ни в новые начала, ни в новые колени.

– Ты сегодня особенно хорошо выглядишь, – заметил Отис Уилсон, имея в виду, несомненно, засохшую грязь, облепившую Салли. Отис каждое лето твердил, что уж этой зимой точно уедет во Флориду.

Салли покрутился, чтобы все пенсионеры в ветровках на него посмотрели.

– Кто-то же должен работать в этой стране, – сказал он. – Если бы не такие, как я, таким, как вы, тоже пришлось бы пачкать руки.

– Мы как раз хотели тебя поблагодарить, – ответил Отис.

– В новостях передали, аллигатор сожрал очередную жертву, – сообщил Салли.

Отис, спокойный толстяк с красным лицом, верил всем россказням об аллигаторах как никто, и Салли годами в шутку советовал ему ехать во Флориду только с крепким бывалым проводником, который не побоится схватиться с аллигатором. С таким проводником, как Салли. К удовольствию Салли, при упоминании об аллигаторах Отис бледнел.

– На твоем месте я покупал бы квартиру на втором этаже. Аллигаторы терпеть не могут лестницы.

– Отстань от меня, – сказал Отис, когда Салли, соединив локти, изобразил челюсти аллигатора. – Отвали, идиот! – Отис всегда нервно парировал выпады Салли. – Иди ставь свой дурацкий тройной экспресс, а умных людей оставь в покое.

– Умных здесь не водится, обыщи хоть весь квартал, – ответил Салли. – Ставки – налог на глупость.

– И за скольких придурков ты платишь налог, не считая себя самого? – поинтересовался кто-то.

– Мне хватает ума не ехать туда, где меня сожрет аллигатор, – сказал Салли.

– Иди ставь свой дурацкий тройной экспресс, – повторил Отис.

– Ладно, пойду. – Салли направился к окошку.

Последний год или около того он ставил на трех лошадей, которые финишируют первыми, независимо от того, в каком порядке придет это трио. Салли редко угадывал результат и не решался предсказывать, в каком порядке финишируют лошади, – более того, считал, что подобные комбинации придуманы специально, чтобы вывести человека из себя. Так что он ставил на первых трех в произвольном порядке, а когда его спрашивали почему, объяснял, что лошадь, бегущая по внутреннему кругу, проходит меньшую дистанцию, чем та, что бежит по внешнему (будь на ипподроме отдельные дорожки, так оно и было бы).

– Если моя тройка выиграет, я куплю Хильде видеокамеру, возьмете с собой во Флориду, – крикнул он Отису. – Пусть заснимет на пленку. А мы потом покажем ее в “Лошади”. И будем продавать билеты желающим посмотреть, как аллигатор тащит Отиса в болото.

Салли сделал ставку и уже собирался уйти, как вдруг увидел в окно, что из-за угла в квартале от букмекерской конторы вышел Карл Робак и движется по направлению к Салли. Карл шагал так беспечно, что Салли невольно улыбнулся – узнай тот, что жена сменила замки, вся его беспечность тут же испарилась бы.

Из банка вышел Клайв Пиплз и с удовлетворением уставился на новый транспарант, который недавно натянули поперек Главной. Клайв-младший отличался эталонным самодовольством – один из редких известных Салли случаев, когда яблоко умудрилось упасть очень далеко от яблони. Правда, его отец – с возрастом Клайв-младший стал его точной копией – гордился тем, что его, футбольного тренера, знают все горожане, но Клайв-старший был добродушен, и если ему случалось заважничать, то ласковые насмешки мисс Берил заставляли его устыдиться. Чего не скажешь о Клайве-младшем, у которого, помимо прочего, отсутствовало чувство юмора. И то, что он относился к себе серьезно, лишь доказывало это, по мнению Салли. По правде говоря, Салли недолюбливал сына своей квартирной хозяйки и даже возненавидел бы его, если бы не мисс Берил, явно разочарованная в Клайве-младшем (впрочем, это не помешало ему выбиться в большие шишки).

Не успел Клайв-младший усесться в машину – шикарную, длинную, черную, он всегда ставил ее у банка, – как его задержал Карл Робак для привычной тридцатисекундной беседы. Салли не надо было присутствовать, чтобы знать, о чем они будут говорить. “Скажи мне, что мы по-прежнему в деле?” – заговорщицки спросит Карл Робак. Клайв-младший заверит его, что так и есть, и тогда Карл скажет: “Если все покатится под откос, не говори мне об этом. Просто приди ко мне домой и прострели мне башку”. От таких разговоров Клайв-младший, и без того нервный, нервничал еще больше. Он старался побыстрее сесть в машину и укатить от Карла Робака.

Карл перешел через дорогу, направился к букмекерской конторе, Салли приготовился было улизнуть через черный ход, но Карл проследовал мимо – бог знает куда. Карл был заядлый игрок, но редко ставил в конторе, предпочитая букмекеров, которые не пополняют казну штата и принимают ставки по телефону весь день и почти всю ночь. Вообще Карл обычно ставил на спортивные матчи, а не на скачки. Салли провожал его глазами, пока тот не скрылся из виду, и собрался было уйти, как вдруг заметил, что сбоку стоит не кто иной, как Руб.

– Я искал тебя, – сообщил ему Салли.

– Плохо искал, – ответил Руб. – Я уже пять минут здесь стою.

– Купил индюка?

Руб посмотрел на него с недоумением.

– Я думал, ты сюда за индюком пришел, – пояснил Салли.

Недоумение.

– Идем, – сказал Салли, – я нашел нам работу.

– У кого?

– У Карла Робака.

– Того самого Карла, от которого ты спрятался?

Салли согласился, что так и было, но объясняться не стал.

– Ты же сказал, что больше никогда не будешь у него работать.

– Тебе работа нужна или нет?

– Терпеть не могу этого Карла.

– И его деньги тоже?

– Нет, – признался Руб, – только Карла.

На улице, казалось, похолодало, Салли заметил, что температура на банковском табло опустилась на несколько градусов по сравнению с утренней.

– А вот жена его мне нравится, – сообщил Руб, когда они прошли квартал. – Жаль, что она не обращает на меня внимания. Я позволил бы ей быть сверху.

Когда речь заходила о женщинах, Руб не знал высшего комплимента.

– Почему такие женщины, как она, не обращают внимания на таких парней, как мы? – серьезно спросил Руб.

В женщинах он не смыслил ровным счетом ничего. Руб искренне недоумевал, почему бы Тоби Робак не обратить внимание на того, кто позволит ей быть сверху.

– Я знаю только, почему им не нравишься ты, – ответил Салли. – Почему им не нравлюсь я – загадка.

– И почему же я им не нравлюсь?

– Не нравишься, и все тут.

Руб согласился.

– Где твой пикап?

– На задании, – сказал Салли.

Руб всегда довольствовался частичными объяснениями. Он не додумался бы поинтересоваться, как так вышло, что Салли отдельно, пикап отдельно.

– А твоя машина где?

– Ее взяла Бутси, – сказал Руб. – Она всегда паркуется за “Вулвортом”.

Они свернули в переулок, ведущий на парковку “Вулворта”, и пошли гуськом. Утренний снег в узком темном переулке еще не истоптали, и Руб пятился, чтобы видеть свои следы.

– Надеюсь, она не слишком распсихуется, когда увидит, что машины нет, – сказал Салли, дав себе слово вернуть машину Бутси, как только вытащит пикап. Тогда Рубу не влетит.

– Она психует уже десять лет, – заметил Руб, как всегда расхрабрившись в отсутствие жены.

– Сколько лет вы женаты?

– Десять.

– Не видишь связи? – поинтересовался Салли.

– Черт. – Руб повернулся, оглядел парковку. – Ее здесь нет.

– Тогда давай возьмем эту, – предложил Салли, поскольку они стояли возле старенького “понтиака” Руба и Бутси. – Уже собственную машину не узнаёшь?

Руб отпер “понтиак”, сел за руль, потянулся к пассажирской двери, чтобы открыть замок для Салли.

– Зато я узнаю моего лучшего друга, когда он стоит рядом со мной, – сказал он, выезжая с парковки.

До места они добрались за десять минут. Все это время Салли раздумывал, с чего Руб взял, будто они лучшие друзья.

* * *

– Знаешь, чего мне хотелось бы?

С тех пор как они с Салли вышли из букмекерской конторы, Руб уже успел пожелать новую машину, прибавку себе, прибавку Бутси – она работала кассиршей в “Вулворте”, и ей больше года не повышали зарплату. Еще он пожелал, чтобы классная огроменная компания выстроила близ Бата классный огроменный завод и взяла Руба бригадиром долларов за пятнадцать в час. Он пожелал, чтобы уже была весна, а не День благодарения, чтобы Калифорния свалилась уже наконец в океан, коль скоро все к тому идет, чтобы климат на севере штата Нью-Йорк сделался тропическим, чтобы кто-нибудь умер и оставил Рубу в наследство классную огроменную лодку и он уплыл бы в Мексику, чтобы компания “Ройал Пам” вновь начала выпускать ту классную крем-соду. Еще он пожелал, чтобы классная Тоби Робак хоть раз в жизни села ему на лицо.

Все это Руб пожелал от силы за час, не смущаясь вероятностью, и одно желание плавно перетекало в другое. С сентября Салли подзабыл, насколько жизнь Руба полна желаний. Руб желал, чтобы нечто возникло, так же стремительно, как преподаватель Салли отрицал существование вещей. Эту фразу – “Знаешь, чего мне хотелось бы?” – Рубу случалось произносить и полсотни раз на дню, но хуже всего, что он повторял вопрос, пока Салли не отвечал: “Чего? Чего бы тебе хотелось, господи боже мой?” Больше всего в этих желаниях Салли удивляла их скромность. Пожелав, чтобы возникла целая компания, Руб соглашался на сорокачасовую рабочую неделю с минимальной зарплатой по условиям профсоюза, точно боялся космического возмездия за дерзость воображения. Время от времени Салли пытался ему объяснить, что раз уж он желает, чтобы появилась целая корпорация, почему бы не пожелать, чтобы она принадлежала ему, а работал кто-то другой. Но Руб считал иначе. Он предпочитал желать понемногу и не все сразу. Но вслух.

– Мне хотелось бы, чтобы мы с тобой уже закончили эту работу, сидели в “Лошади” и ели классный огроменный чизбургер. – Вот чего Рубу хотелось в эту минуту. Он был весь в грязи, как и Салли, и желание поесть и согреться представлялось ему таким же невыполнимым, как и вероятность, что некто умрет и оставит ему классную огроменную лодку. – Мне хотелось бы, чтобы в следующий раз, как ты найдешь нам работу, ты сперва дал мне пообедать, – добавил он.

Они грузили вторую партию бетонных блоков и теперь складывали их правильно – предварительно постелили в кузов фанеру. Из двух нижних рядов первой партии блоков половина разбилась. Без труда отыскав Руба, Салли решил, что обязательно переложит блоки, но судьба обернулась против них. Когда они добрались до места, похолодало, грязь подмерзла и пикап, часом ранее безнадежно завязший, без труда выбрался из колеи. Салли счел это знаком и сказал Рубу: ну его к черту, не будем ничего перекладывать, поехали так. Он подумал, что даже вдвоем они управятся дай бог к семи, то есть последние две партии придется грузить в темноте. Когда еще было видно землю, Салли постарался как мог предотвратить неприятности.

Блоки, разбившиеся, когда Салли угодил в яму, они так и оставили в кузове. Прочие с крайней осторожностью выгрузили на новом месте, рядом с неглубокой ямой, над которой через неделю, если позволит погода, вырастет очередной незатейливый дом на две спальни, выстроенный Карлом Робаком на государственные субсидии. Карл уже сорвал сроки, как срывал сроки каждой стройки, и его парням придется работать в Рождество или пока земля не промерзнет. Возвращаясь за следующей партией, Руб и Салли остановились и выбросили разбитые блоки за рекламным щитом с клоуном.

– А если их тут найдут? – допытывался Руб.

– Ты ведь не написал на них свое имя? – ответил Салли.

Они почти погрузили вторую партию, когда послышался шум мотора и вдали показался “эль камино” Карла Робака с эмблемой “Тип-Топ. Строительная компания К. И. Робака” на двери. Машина летела с бешеной скоростью, и это значило только одно: за рулем Карл Робак. Карл старался не ездить на стройку на “эль камино”, однако считал, что начальству позволено раздолбать минимум одну служебную машину в год, скача по ухабам проселков на скорости пятьдесят миль в час.

– Ого, – сказал Руб. – Спорим, он нашел блоки.

Салли смерил его взглядом:

– Посмотри на меня.

Руб смотрел, но не на Салли. Он с ужасом таращился на приближающийся “камино”.

Салли высунулся из кузова пикапа, наклонился и дал подзатыльник Рубу, стоявшему в грязи.

– Ни слова, понял? Если ты хотя бы откроешь рот, я расшибу тебе башку этим блоком и закопаю тебя в лесу. А сверху навалю кучу разбитых блоков.

– Мне хотелось бы, чтобы ты не говорил такого, – ответил Руб. – Ты всегда говоришь это как будто всерьез.

– Говоришь что? – спросил Карл Робак, вылезая из “эль камино”.

Руб хотел было ответить, но Салли опять дал ему подзатыльник. Руб закрыл рот, громко клацнув зубами.

Карл обозрел груду оставшихся блоков – казалось, она не уменьшилась.

– Надо будет подать документы на федеральную субсидию, – сказал он. – Тот, кто берет на работу умственно отсталых, имеет на это полное право.

Салли уселся в кузове пикапа, снял рабочие перчатки, закурил сигарету.

– А ты помоги. И процесс пойдет живее. Правда, тогда ты вспотеешь и все твои подружки наморщат носы.

– Давай не будем о женщинах, – попросил Карл, от одного лишь упоминания этой темы помрачневший еще больше. – Знаешь, как расшифровываются буквы “К. И.” в моем имени?

– Как? – с искренним любопытством спросил Руб.

– Coitus interruptus[9], – печально ответил Карл.

– Что? – нахмурился Руб.

– Это латынь, Руб, – пояснил Карл. – Не парься. Выучи сначала английский.

– Если бы ты тратил обеденный перерыв на обед, этого не случилось бы, – заметил Салли. – А ведь когда-то это был тихий милый город. Теперь всем приходится между двенадцатью и часом дня ехать домой, чтобы проверить, не стоит ли на подъездной дорожке твоя машина.

– Если б они проверяли только с полудня до часу, было бы проще, – сказал Карл. – Я-то могу поехать обедать когда захочу.

– Так езжай домой к Тоби, – предложил Салли, гадая, знает ли Карл про новые замки. – Ты женат на самой красивой женщине в городе, идиот.

Карл задумчиво потер подбородок.

– Нам подобает к недоступному стремиться[10], – парировал он. – Помнишь, кто это сказал?

Салли не помнил.

– А где говорят на латыни? – допытывался Руб.

С минуту все молчали, но Карл ухмылялся. Общение с Рубом явно его развеселило. Салли знал это чувство. Трудно жалеть себя, когда рядом Руб.

– Я подумываю учредить стипендию для студентов колледжа, – сообщил ему Карл. – Можешь подать заявление, чтобы ее получить.

– Я и школу-то не окончил, – отчасти с сожалением, отчасти припомнив досаду, ответил Руб.

– Тогда с чего ты взял, что имеешь право на стипендию? – спросил его Карл.

Этот вопрос так смутил Руба, что он беспомощно уставился на Салли.

– Да не слушай ты его, и все, – посоветовал Салли.

– Даже не верится, что вы так мало успели. – Карл обозрел высокую пирамиду оставшихся блоков.

– Даже не верится, что кто-то додумался выгрузить их здесь, – парировал Салли. – У готового фундамента.

Карл Робак словно этого и не слышал, сегодняшние глупости заботили его больше вчерашних.

– Такими темпами вы не управитесь и к Рождеству.

– Значит, ты будешь знать, куда отправить рождественские подарки, – ответил Салли. – И не заморачивайся. Просто пришли те деньги, которые ты мне должен.

Карл и этого словно не слышал, он внимательно разглядывал грязь у себя под ногами. Там белели два блока, которые Салли тремя часами ранее подложил под задние колеса пикапа. Казалось, блоки просто лежат, наклонись и подними, но когда Карл Робак попытался это проделать, выяснилось, что они вмерзли в землю, и сдвинуть их с места было не проще, чем те блоки, из которых накануне сложили фундамент, видневшийся поодаль. Карл посмотрел на Салли, тот ухмыльнулся.

– Давай, – сказал Салли. – Подними.

– Хочешь, чтобы я схлопотал очередной сердечный приступ?

Салли фыркнул:

– Не боись. Скончаться в трудах тебе не суждено.

Карл явно был согласен с этим замечанием (или просто не чувствовал особой охоты спорить), хотя и пытался выковырять блоки каблуком полуботинка, для устойчивости прислонившись к своей машине. С площадки, на которой они стояли, был виден край рекламного щита, торчавшего на противоположной стороне шоссе, на четверть мили ближе к городу.

– Мне станет гораздо спокойнее, когда эту срань наконец начнут строить, – признался Карл.

Салли проследил за его взглядом и тоже посмотрел на участок, готовый к застройке, по ту сторону от четырехполосного шоссе, а с него перевел взгляд на голову клоуна.

– Ты мне лучше вот что скажи, – произнес Салли. – Кому придет в голову купить дом через дорогу от луна-парка? Тебе бы молиться, чтобы стройку не начали никогда.

– Салли, Салли, Салли, – покачал головой Карл. – Ты ничего не смыслишь в жизни.

Салли вынужден был признать, что, пожалуй, так и есть.

– Как только начнут строить, им понадобится участок под парковку с этой стороны. И они дорого за него заплатят.

– Тогда зачем ты строишь здесь дома?

– Чтобы они заплатили дороже.

Салли задумался над его словами. Классическая логика Карла Робака, ничего не скажешь, Салли буквально чувствовал, как отец Карла переворачивается в гробу. Кенни Робак построил компанию неустанным трудом, честной работой по восемнадцать часов в сутки – и все для того, чтобы отдать построенное жулику, склонному к риску.

– А если парк вообще не станут строить?

– Прикуси язык, – ответил Карл.

– Окей, – сказал Салли. – Думаю, тебе повезет, как обычно.

Дорого бы я дал за такую уверенность, читалось на лице Карла.

– Клайв Пиплз клянется, что дело на мази, – произнес он с видом человека, которого успокаивает звук собственного голоса.

– И ты веришь Клайву Пиплзу?

– Он в это ввязался активнее прочих. Очередь из инвесторов к нему стоит до самого Техаса, – сказал Карл. – У кого дела плохи, так это у “Сан-Суси”. Та скважина, которую они пробурили прошлой весной, уже высыхает. Надо было им назваться “Сан-Мозги”.

Руб нахмурился.

– Это по-французски, Руб, – пояснил Карл. – Можешь выучить его сразу после английского и латыни. – И добавил, обращаясь к Салли: – Не хочешь завтра обшить гипсокартоном один дом на Нельсон? Если возьмешься, я скажу Рэнди, чтобы утром отвез туда всю эту хрень.

– Завтра День благодарения, – сказал Руб.

– Не к тебе обращаются, – отрезал Салли.

Вообще-то он сомневался, стоит ли соглашаться завтра поработать. Если согласится, у него появится предлог не ходить к Вере, где ему явно не обрадуются. И деньги тоже не помешают. И праздник за работой пройдет быстрее. С другой стороны, он терпеть не мог обшивать стены гипсокартоном и вдобавок не знал, как поведет себя колено после сегодняшних трудов.

– Я всего лишь говорю, что в праздник работать не буду, – не унимался Руб.

– Тебя и не просили, – напомнил ему Салли. – Вот когда попросят, тогда и откажешься. – Он повернулся к Карлу: – Двойная ставка?

– Размечтался.

– Тогда проваливай и не стой над душой, – ответил Салли. – Сам обшивай эту халупу.

Карл потер виски.

– Почему ты каждый раз ставишь мне ультиматум? И почему я должен платить тебе двойную ставку?

– Что у нас завтра, Руб? – спросил Салли.

Руб опешил еще больше. Он-то считал, что они давно это выяснили.

– День благодарения, мать его, – ответил он.

– Заткнись, Руб, – сказал Карл. – Тебя никто не спрашивал.

– Салли спросил.

– Когда? – уточнил Карл.

– Только что.

– Когда именно?

Казалось, Руб сейчас расплачется.

– Салли, ты даже и не заметил бы, что завтра День благодарения, вот что меня бесит сильнее всего, – сказал Карл. – У тебя и семьи-то нет. Я предлагаю тебе пожить спокойно хотя бы двадцать четыре часа, а ты только и думаешь, как бы выманить у меня деньги.

Не сказать ли ему кое-что? – подумал Салли. Например, что сегодня приехал мой сын и, как ни странно, назавтра меня пригласили в гости (пусть даже все причастные надеются, что я не приду). Не сказать ли ему о том, чего он еще не знает, – это как раз ему будет некуда пойти в праздник, поскольку ни один ключ на связке, которая висит в замке зажигания “эль камино”, уже не подходит к дверям его дома.

Карл вернулся к машине, завел мотор.

– Черт, – сказал он. – Ладно, полторы ставки. Назовем это премией к Рождеству.

– Заплати мне, что должен, и назови это честностью, – предложил Салли.

Карл пропустил его слова мимо ушей.

– Полторы?

– Я подумаю, – ответил Салли, хотя уже знал, что согласится, и знал, что Карл тоже это знает.

– Для такой работы нужны двое. – Карл еле заметно кивнул на Руба.

– Я не буду работать в праздник, – уперся Руб, и, глядя на него, беспристрастный наблюдатель решил бы, что переубедить Руба не удастся.

– Будет, если я попрошу, – заверил Салли Карла Робака. – Правда, Руб?

– Ладно, – ответил Руб.

Карл грустно покачал головой, точно хотел сказать, что жизнь в несовершенном мире – непрерывное испытание.

– Я смотрю, вы все-таки подложили фанеру, – заметил он, включив передачу в “эль камино”. – Зная вас двоих, я готов был поклясться, что вам это в голову не придет. Я подумал, что вы перебьете всю первую партию. И приехал, чтобы спасти остальное.

Салли не стал смотреть на Руба. Он и без этого слишком часто видел, какое лицо бывает у Руба, когда тот готов описаться от страха. К счастью, Карл не обратил на это внимания. Салли и Руб проводили взглядом “эль камино”, тот развернулся и, подпрыгивая на ухабах, направился к шоссе, где все это время стоял темный седан. Салли давно уже его приметил, но не знал, кто это. Когда “эль камино” выскочил на шоссе и устремился по направлению к городку, седан последовал за ним.

– Как думаешь, кто в той машине? – спросил Руб.

– Наверное, чей-то муж.

Они вернулись к работе и молча загрузили блоки в кузов, можно было ехать. Руб плюхнулся на сиденье рядом с Салли, и тот опустил стекло, невзирая на холод. От Руба пованивало, как всегда в холодную погоду.

– Хотел бы я, чтобы он все-таки дал мне эту стипендию, – сказал Руб.

* * *

Закончили они почти в семь. Последние две партии отвезли уже в темноте, только месяц мелькал между туч, для света и для компании. Руб продолжал желать, чтобы как-то себя развлечь. С пяти часов вечера он желал, чтобы было светло. Он пожелал, чтобы они прервались на ужин, тем более что так и не пообедали. Он пожелал съесть классный огроменный двойной чизбургер, который подают в “Лошади”, с кучей лука, классным огроменным куском сыра, латуком и помидором, – такой огроменный, что приходится открывать рот во всю ширь, чтобы откусить от него. К чизбургеру он пожелал капустный салат, который тоже подавали в “Лошади”, и картошку, только что из фритюра, чтобы соль прилипала как следует. Еще ему хотелось бы не работать в праздник. Смысл имело разве что это последнее желание. Руб желал бы вернуть машину Бутси на парковку “Вулворта” до того, как жена выйдет с работы и вынуждена будет отправиться домой пешком, ее это всегда так бесило, что она готова была врезать ему по яйцам.

– Давай заедем в “Лошадь”, – предложил Руб, когда они выгрузили последнюю партию бетонных блоков и Салли дал ему денег.

Руб не любил, чтобы деньги лежали без дела. Он любил, чтобы они работали. Чтобы на них можно было купить классный огроменный двойной чизбургер и разливное пиво. Он любил тратить, пока жена не узнала, что у него есть деньги.

– Без меня, – сказал Салли. – Я устал, весь испачкался и воняю почти как ты.

– И что? – спросил Руб. Указанием на то, что он воняет, его было не пронять. – Это всего лишь “Лошадь”. Ты разве не проголодался?

– Я так умотался, что жевать сил не хватит. – Былая радость от возвращения к работе пала жертвой усталости. Салли уже не понимал того оптимизма, с каким решил, будто справится без помощи Руба.

– Жевать всем хватит сил, – заметил Руб.

– Может, заеду попозже, – сказал Салли. – Передай Бутси привет. И мои соболезнования, что она вышла замуж за такого придурка.

– Хотел бы я, чтобы мне не надо было ехать домой и видеть ее, – признался Руб, садясь в женин “понтиак”. – Она мне врежет по яйцам.

– А ты увернись, – посоветовал Салли. – Цель-то невелика.

* * *

Планировка комнат Салли была такая же, как и у мисс Берил этажом ниже. Впрочем, совпадение ограничивалось лишь планировкой. Комнаты мисс Берил были уставлены тяжелой дубовой мебелью, терракотовыми горшками, плетеными слониками, на стенах новые обои, застекленные афиши выставок, репродукции в рамках, на столах изящные вазы и призрачные кораблики этрусков, многочисленные сувениры из путешествий – у Салли же было пусто, как в чистом поле. Комнаты его не сильно изменились с того самого утра, когда он, много лет назад, перебрался сюда со всей своей мебелью. Переезд не занял и часа; скудные пожитки, которые Салли привез с собой, лишь подчеркивали высоту потолков и простор комнат, и эхо разносилось по ним, когда Салли ходил туда-сюда по деревянному полу. Салли тогда было сорок восемь, и почти всю свою взрослую жизнь он провел в темных, тесных, заставленных мебелью комнатушках – впрочем, ему это нравилось. Рут давно убеждала его найти жилье поприличнее, уверяя, что его угнетает именно нездоровая обстановка. Салли не спорил, но и не переезжал. Он понятия не имел – и тогда, и сейчас, – что именно его угнетает, но подозревал, что все же не обстановка. Словом, заставить его переехать сумело разве что случившееся. Как-то раз он вышел из старой квартиры купить сигарет. Последняя сигарета из его последней пачки дымилась в пепельнице на подлокотнике потрепанного дивана.

До магазинчика было всего два квартала, и Салли пошел пешком. Он никуда не спешил: работы у него не было. Встретил знакомых, остановился потрепаться о том о сем. В магазине купил сигареты, поболтал с копом, околачивавшимся у кассы. Когда завыла сирена, коп ушел, а Салли, воспользовавшись случаем, сделал ежедневную экспресс-ставку у Рэя, хозяина магазина, печального фаталиста (шел последний год его конкуренции с супермаркетом). Букмекерская контора открылась лишь через год и фактически похоронила все три бакалейные лавки Бата.

– Похоже, где-то веселуха, – сказал Рэй, когда мимо с ревом промчалась пожарная машина.

– Нам это не помешает, – рассеянно ответил Салли и закурил сигарету, пытаясь понять, откуда взялось смутное, холодное беспокойство, почти предчувствие беды, на котором он вдруг поймал себя. Салли попрощался с Рэем и пошел домой. Пожарная машина свернула на улицу Салли и почему-то выключила сирену. По перекрестку бежали люди, в небо над крышами валил черный дым. Вдалеке вновь послышались сирены. Мимо Салли пролетел полицейский автомобиль.

К приходу Салли вокруг дома уже собралась большая толпа. Из окон полыхало пламя, рвалось в низкое небо. Пожарные уже отчаялись справиться с огнем и поливали из шлангов соседние дома с обеих сторон, чтобы те не занялись из сочувствия. Одно дело – потерять дом, но они не хотели потерять целый квартал. Делать было нечего, разве что присоединиться к толпе; Салли так и поступил.

Чуть погодя его заметил какой-то мужчина и поздоровался.

– Вы ведь живете поблизости? – уточнил он.

– Вот здесь. – Салли указал на бушующее пламя. – То есть жил раньше.

Его слова привлекли всеобщее внимание.

– Эй! – выкрикнул кто-то. – Да это же Салли. Он не погиб, он здесь.

Толпа с подозрением уставилась на Салли. Прошел слух, будто он сгорел, и люди быстро примирились с мыслью о большой человеческой трагедии. Расставаться с ней им явно не хотелось, Салли это видел. Он виновато улыбнулся толпе.

Наконец прибыл Кенни Робак, отец Карла, хозяин дома, и подошел к Салли.

– Я слышал, ты погиб, – сказал он. – Сгорел заживо.

– Надеюсь, об этом не напишут в газетах, – ответил Салли.

Кенни Робак кивнул.

– Интересно, черт побери, из-за чего все началось.

– Слухи или пожар?

– Пожар.

– Видимо, из-за меня, – признался Салли. Он рассказал своему квартирному хозяину, а иногда и работодателю, о том, как забыл потушить сигарету и пошел купить еще сигарет. – Я очень надеюсь, что в доме никого не было, – добавил он. Дом был разделен на три квартиры. Среди бела дня дома, скорее всего, никого не было, но Салли не знал этого наверняка.

– Вряд ли там кто-то был, – согласился Кенни, – я только что разговаривал с копом, он сказал, погиб только ты.

Тут рухнула крыша, взметнула алые искры высоко в небо, осыпала ими толпу.

– А ты хорошо держишься, – заметил Салли.

Кенни Робак доверительно наклонился к нему и прошептал:

– Между нами, я и сам подумывал спалить этот гадюшник. Я каждый месяц трачу на его ремонт больше, чем получаю с жильцов. Не создан я для роли владельца трущоб.

Кенни и Салли смотрели на пепелище, пока не перестали дымить последние угли.

– Ну вот и все, – сказал Кенни Робак. – А мне пора возвращаться к работе. Не знаю, как тебя благодарить.

Салли же раздумывал над словами домовладельца – в свете постоянных понуканий Рут найти себе достойное жилье.

– Я никогда не считал этот дом трущобой, – признался он.

– Тогда ты единственный, кто так не считал, – ответил Кенни Робак. – Говорят, старая Берил Пиплз сдает комнаты на Верхней Главной.

Так и оказалось. И Кенни Робак не шутил, когда говорил, что благодарен Салли. На следующий день он дал Салли пятьсот долларов на новую одежду и какую-никакую мебель, потому что мисс Берил сдавала комнаты без мебели. В общем, для Салли случившееся обернулось большой удачей. Две сотни он потратил на нижнее белье, носки, рубашки, брюки и ботинки. Еще две сотни отнес на другой конец города, в магазин военных товаров, – на заднем его дворе торговали ношеной одеждой. Еще две сотни потратил на видавшую виды мебель: двуспальную кровать, хлипкую тумбочку, лампу в виде обнаженной женщины, комодик, металлический кухонный стол и стулья с пластмассовыми сиденьями, огромный диван в гостиную и журнальный столик, у которого остались всего три ножки. Четвертая куда-то делась, сказал Салли продавец магазина подержанной мебели. И из симпатии подарил Салли старый тостер. Расставив все эти земные блага в комнатах мисс Берил, Салли без особой надежды включил тостер в розетку – проверить, работает ли. Спираль тотчас раскалилась докрасна, словно от гнева, и Салли его выключил. С тех пор он ни разу не нашел повода воспользоваться тостером. Гренки Салли ел разве что у Хэтти, они входили в комплексный завтрак.

В квартире, отличавшейся таким простором, Салли умудрялся тесниться на кухне – казалось бы, парадокс, но так оно и было. Кухонька была крохотная, как в большинстве старинных домов с парадными столовыми, стол и стулья ставить было некуда. Но Салли все-таки ухитрился впихнуть стол в угол, чтобы было на что наткнуться и выругаться. Поначалу-то Салли поставил его в столовой, но там он смотрелся смешно – маленький железный столик посередине огромной комнаты. Салли и в голову не пришло бы усесться в столовой и что-нибудь съесть, пусть даже тарелку хлопьев. Так что в конце концов он закрыл вентиляционную заслонку, чтобы сэкономить на отоплении, и запер столовую. То же самое Салли проделал и со второй спальней, та тоже стояла пустой.

К счастью, диван он купил огромный, и тот занимал хоть какое-то место в пещерообразной гостиной. Салли поставил диван и шаткий трехногий столик возле длинной стены, напротив телевизора, купить который планировал, как только появятся на это деньги. Телевизор непременно будет большой, решил Салли, чтобы экран было видно с другого конца комнаты. Еще Салли решил при случае что-нибудь сделать с розовыми обоями в цветочек. И нужно обзавестись ковром-другим, чтобы внизу был не так слышен его топот по половицам. От денег Кенни Робака оставалась сотня, и Салли отправился на поиски дешевых ковров.

Но вместо ковров, к счастью или к несчастью, Салли нашел Кенни Робака, а тот как раз ехал на скачки. И вынудил Салли поехать с ним – точнее, спросил, хочет Салли этого или нет. На обратном пути Салли решил, что не так уж ему и нужны эти ковры. Они завернули к Рэю, купили шесть банок пива и пошли к Салли на новую квартиру, показать Кенни, как тот обустроился. Салли поставил пиво в холодильник; Кенни Робак хохотал. Стоял посреди гостиной и выл от смеха. Не мог остановиться. Ходил из комнаты в комнату, и каждая следующая смешила его больше предыдущей. В двух пустых закрытых комнатах он хохотал так, что по щекам потекли слезы. Наконец, побагровев от натуги, вышел на кухоньку к Салли и рухнул на пластмассовый стул.

– Как думаешь, быстро ты здесь все обставишь?

Салли достал из холодильника две банки пива. Пощупал металлическую оболочку, протянул банку Кенни Робаку.

– Боюсь, холодильник работает не очень хорошо, – сказал он, и Кенни снова зашелся от смеха.

Салли не верилось, что Кенни Робака нет на свете большую часть двенадцати лет, минувших с того дня, как он приехал взглянуть на новую квартиру Салли. Ясно было одно. Будь Кенни сейчас здесь, он точно так же смеялся бы. Квартира выглядела в точности как в тот день, когда Салли сюда въехал, разве что появился коврик и большой белый консольный телевизор с маленьким экраном. А с обоями в цветочек Салли поступил вот как: решил, что они и сами облезут.

Сегодня, как почти каждый вечер, он так устал, что ему не было до этого дела. Салли включил воду погорячее – так, чтобы еле-еле вытерпеть, – разделся, встал под душ и подставил плечи и спину под струи воды. Чуть погодя клубящийся пар напомнил ему случай из детства, о котором Салли не думал вот уже лет сорок. Однажды в субботу отец взял Салли и его старшего брата Патрика в новый бассейн при Ассоциации молодых христиан в Шуйлер-Спрингс – раз месяц в бассейн пускали бесплатно, чтобы привлечь новых участников. Вступить в ассоциацию Салли и Патрику отец не разрешил бы, но раз уж можно бесплатно поплавать, так почему бы не съездить… К тому же он узнал, что по субботам в задней комнате того же здания играли в покер. И когда Салли с братом позвали вниз, в бассейн, отец остался наверху играть в карты. В раздевалке стоял холод, ковриков не было, спасатели велели всем мальчишкам принять душ и выстроиться вдоль бассейна; трясущихся мальчишек осматривали, нет ли вшей, вдобавок каждый должен был прочесть правила поведения – не бегать, не толкаться, не нырять на мелководье. Нескольких мальчишек сочли грязными и отправили мыться заново. Чистым, в том числе Салли и его брату, пришлось их ждать.

Салли – ему тогда было восемь – дрожал не переставая, даже когда наконец разрешили прыгнуть в бассейн. Вода была холодная, он был здесь одним из самых младших. Правила пугали его, он боялся, что нечаянно нарушит какое-нибудь из них, его выгонят, а его брату, четырьмя годами старше, позволят остаться. В подземных коридорах бассейна было легко заблудиться, Салли сомневался, что сумеет отыскать раздевалку, а отца и подавно. Еще вместе с мальчиками поплавать разрешили двум старикам, они жили в этом же здании и купались без плавок, это тоже пугало Салли, хотя брат и объяснил ему, что бояться тут нечего, мы все мужчины, девчонок тут нет, никто не увидит твой приборчик. У Салли приборчик от холода едва не втянулся в пах. Получать удовольствие от плавания не получалось: губы посинели, Салли неудержимо трясло. Наконец один из спасателей заметил это и велел ему идти в душ греться.

В душевой, мощенной плиткой, Салли стоял под сильной горячей струей, лившейся на него, пока вода не начинала остывать, и тогда он переходил в другую кабинку. И так каждый раз, когда вода остывала. Вскоре в душевой уютно клубился пар, Салли погрузился в его влажное тепло, потеряв счет времени, он выходил из забытья, лишь когда вода остывала и нужно было снова менять место. Он провел в душевой все два часа бесплатного сеанса, слушая далекие визги мальчишек в бассейне, ему не хотелось ни выходить из пара, ни возвращаться в холодную воду бассейна, ни идти в раздевалку по ледяному бетонному полу и искать шкафчик, где они с братом оставили одежду.

– Чтобы я еще хоть раз взял вас с собой! – позже, когда Патрик наябедничал на Салли, сказал отец, сидевший за рулем машины, которую одолжил специально для этой поездки; изо рта у него пахло выпивкой. На обратном пути Салли дрожал на заднем сиденье. И всю следующую неделю проболел. – Чтобы еще хоть раз!

В доме мисс Берил горячая вода кончалась быстрее, и, выйдя из душа, Салли подумал, уж не заболевает ли он, раз вдруг вспомнил про ту поездку, столько лет пребывавшую в лимбе его памяти. Вряд ли ему понадобилась лишняя причина таить злость на отца, чей призрак отчего-то в последнее время – с того самого дня, как Салли свалился с лестницы, – являлся ему живее и чаще.

Хорошая новость заключалась в том, что колено болело не так уж сильно; Салли в который раз подивился нелогичности собственного тела. После тяжелой работы колено вело себя почти как здоровое. Но завтра утром – Салли знал это по опыту – он поплатится за все.

А это значит, что первым делом придется наведаться к Джоко. У Салли почти закончился тайленол-3, или что он там принимает. Джоко не всегда раздавал облегчение в пузырьках с этикетками. По крайней мере, когда Салли требовалось что-то от боли, Джоко не утруждал себя такими формальностями, как рецепт врача. Если у него было то, что, по его мнению, могло заинтересовать Салли, Джоко просто совал в карман его куртки яркую пластмассовую баночку с таблетками и шептал ему инструкцию по применению: “На. Прими эти”.

Внизу, в прихожей, Салли дожидалась мисс Берил в халате и тапочках. В дверях своих комнат она всегда казалась еще более крохотной и похожей на гнома. В руках у нее была пачка писем, Салли с первого взгляда определил, что не меньше половины точно можно смело выбрасывать. Порой он неделями не проверял почтовый ящик, а достав накопившееся, бегло просматривал и отправлял в мусор. Те, кому нужно с ним связаться, оставляли ему весточку в “Лошади”. А с теми, кто не додумался так поступить, поскольку плохо его знал, скорее всего, и общаться не стоило. Кредитных карт у него не было, коммунальные услуги входили в арендную плату, которую он отдавал мисс Берил, так что из-за счетов ему беспокоиться не приходилось. По мнению Салли, почтовая служба не имела к нему ни малейшего отношения. Его фамилия даже не значилась на почтовом ящике, он специально не стал писать ее там, чтобы не поощрять почтальона. Мисс Берил время от времени собирала почту и совала ему, вот как сейчас, причем письма, которые считала важными, обязательно клала сверху. Конверт, лежавший сверху этой конкретной стопки, смахивал на уведомление от налоговой службы Норт-Бата, несомненно напоминавшей Салли об обязанностях, касавшихся недвижимости, которая отошла к нему после смерти отца. Салли даже не удосужился открыть конверт, чтобы проверить, так ли это. Остальные просмотрел, чтобы убедиться, что среди них нет пособия по нетрудоспособности. Один раз он уже выкинул чек в мусор, поспешив избавиться от ненужных писем.

– У вас не найдется ручки, миссис Пиплз? – спросил Салли, хотя отлично знал, что она держит полдюжины ручек в стаканчике у двери.

Она явно предвидела эту его просьбу и с неодобрением сунула ему ручку. На конверте с уведомлением из налоговой Салли написал крупными буквами: “ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ”, а остальные конверты выбросил в декоративную мусорную корзинку, стоявшую у двери в покоях домохозяйки.

– Ты самый нелюбопытный человек на свете, – как обычно в таких случаях, заметила мисс Берил. – Тебе разве не говорили, что пытливый ум стремится к познанию?

– Может, вам просто больше везло с почтой, чем мне, – ответил Салли. – На моей памяти мне присылали разве что повестку в армию, свидетельство о разводе, требование явиться в суд в качестве присяжного заседателя и полдюжины разных угроз. И ни единой хорошей новости, которой я и без того не знал бы, потому что мне уже ее сообщили.

Мисс Берил покачала головой, посмотрела на квартиранта.

– Но выглядишь лучше, – сказала она.

– Чем что?

– Чем когда пришел, – пояснила мисс Берил, поджидавшая Салли возле окна.

– День выдался длинный, Берил, – признался Салли.

– С возрастом дни становятся длиннее, – предупредила она. – Я читаю книг пять в неделю, чтобы убить время. Правда, некоторые до середины. Как только понимаю, что уже это читала, откладываю книгу.

– Кто сказал “Нам подобает к недоступному стремиться”? – Салли вдруг вспомнил высказывание Карла.

– Я, – ответила она. – Я повторяла вам это весь восьмой класс. А до меня это сказал Роберт Браунинг. Правда, всего один раз, но ему больше повезло с публикой.

– В каком классе он вел уроки? – спросил Салли.

– Спорим, что ты не помнишь, как там дальше, умник.

– Я думал, это все, – честно признался Салли.

– У тебя сегодня были гости, – сказала мисс Берил.

– Правда? – удивился Салли. Гости у него бывали редко. Все знакомые знали, что его проще застать у Хэтти, в “Лошади” или у букмекера.

– Молодая женщина с огромной грудью и маленькой девочкой.

Понятия не имею, кто это, хотел было ответить Салли, как вдруг догадался.

– Маленькая девочка была косая на один глаз?

– Да, косая, бедняжка, – подтвердила мисс Берил. – А мать у нее такая губастая и грудастая.

Не очень-то справедливое мнение о Джейни, дочери Рут, подумал Салли, хотя, пожалуй, довольно точное первое впечатление.

– Люди чем дальше, тем больше меня раздражают, – продолжала мисс Берил. – Я уже готова ратовать за смертную казнь для тех, кто жестоко обращается с детьми. А ведь раньше согласна была и на то, чтобы таким всего лишь отрубали ноги. Теперь же хочу стереть их с лица земли. Если так будет продолжаться, я скоро начну голосовать за республиканцев.

– Вы явно озлобились к старости, миссис Пиплз, – в тон хозяйке пошутил Салли, хотя и чувствовал, что встреча с Джейни ее расстроила. – Она не сказала, что ей нужно? – спросил он с некоторой опаской, хотя и сомневался, что дочь Рут откровенничала с мисс Берил.

– Кажется, она очень обрадовалась, что тебя нет дома, – сообщила ему мисс Берил. – У меня сложилось впечатление, что она сбежала от негодяя-мужа.

– Вполне возможно, – признался Салли и вспомнил, что летом, когда Джейни впервые сбежала от мужа, Салли предложил Рут отправить Джейни с дочкой к нему, там-то муж вряд ли станет искать. – Она вышла за какого-то прохвоста из Шуйлер-Спрингс, его то и дело сажают в тюрьму.

– Что ж, – сказала мисс Берил, – хорошо, если так. А то я сначала подумала, это ты обрюхатил девицу.

– Девицы на меня уже не смотрят, Берил, – ответил Салли, и в мыслях его, как уже не раз за день, невольно мелькнул образ Тоби Робак. – Хотя я был бы не прочь, чтобы одна-другая посмотрела.

– Вы нахал, сэр, – сообщила ему мисс Берил. – Мне всегда хотелось сказать это мужчине.

Салли кивнул, соглашаясь с обвинением.

– Я думал, вы и так за республиканцев.

– Нет, – ответила мисс Берил. – Клайв-младший – да. И отец его тоже был республиканцем. Клайв-старший во многом отличался исключительным упрямством.

– Но в целом был человек неплохой, – напомнил Салли.

– Да, – задумчиво согласилась мисс Берил. – Я скучаю по нашим спорам. Мне жизни не хватило бы убедить его принять мою точку зрения. Иногда я думаю, он и умер-то, лишь бы не признавать, что я права.

Салли ушел, мисс Берил вернулась в кресло в гостиной, где читала. Кресло располагалось напротив телевизора, но включала она его редко. На телевизоре стояли фотографии Клайва-младшего и старшего, теперешней и прежней звезды ее небосклона.

– Ты и правда бывал упрям, – сказала мисс Берил мужу.

Клайв-старший никогда не умел выражаться ясно и едва ли не в каждом споре проигрывал мисс Берил, обладавшей достаточным интеллектом и красноречием, чтобы припереть его к стенке и добить, так что Клайв-старший с ранних пор их брака научился не объяснять свою логику женщине, которая не погнушалась бы указать ему, в чем именно он ошибается. “У меня свои резоны”, – привычно отвечал он и сопровождал эту фразу загадочным, как он полагал, выражением лица.

Он и умер с этим выражением на лице, таким его и застала прибывшая на место аварии мисс Берил. После того как юная Одри Пич, ударив по тормозам, впечатала его в ветровое стекло, Клайв-старший качнулся обратно на сиденье, неестественно вывернув голову из-за перелома шеи. Казалось, он задумался о чем-то. Он словно бы говорил: у меня свои резоны, и в последние двадцать пять лет, оставшись без мужа, мисс Берил в одиночестве размышляла над ними.

– А ты… – сказала она сыну и осеклась.

В руке мисс Берил по-прежнему держала письмо, которое Салли пометил “ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ”. Она, и не открывая его, знала, что в нем. В металлической коробке в ее спальне лежала целая картонная папка с надписью “Салли”, и, перед тем как лечь спать, она положит этот конверт к остальным.

– Я все делаю правильно, – вслух сообщила она двум Клайвам. – Так что молчите.

* * *

Таверну “Белая лошадь” Салли ценил еще и за то, что с фасадной стороны окно прикрывала неоновая вывеска “Пиво «Блек лейбл»”, давным-давно не работавшая. Поэтому Салли мог заглянуть внутрь, прежде чем принимать решение. Бывали вечера – и сегодня выдался как раз такой, – когда ему не хотелось связываться. Ему хотелось поужинать и лечь спать. Одно пиво, может, и неплохо, но где одно, там и пол-ящика. Сегодня Салли хватило беглого взгляда, чтобы убедиться – заходить не стоит. В таверне ожидаемо сидел Уэрф, явно готовившийся прочесть Салли нотацию о том, что учебу бросать нельзя и возвращение к работе все испортит. В ближнем углу барной стойки – куда менее ожидаемо – бросил якорь Карл Робак: дурной знак. Карл обычно пил-гулял в Шуйлер-Спрингс, а в “Лошадь” заглядывал, только если кого-то искал. Как правило, Салли. А он отлично знал: если Карл его ищет, лучше не находиться. Да, Карл действительно должен ему половину дневной ставки, но вряд ли явился поэтому. Кенни, его отец, тот действительно искал тех, кому должен, но Карл – только тех, кто задолжал ему самому. Может, конечно, он здесь потому лишь, что его не пустили домой, но Салли решил не рисковать.

Когда Карл слез с табурета и направился в туалет, Салли отпрянул от окна, потом вновь заглянул и увидел, что Карл скрылся в уборной. Прежде Салли как-то не обращал внимания, а сейчас вдруг заметил, до чего все-таки Карл похож на отца, хотя Кенни был в два раза толще и для бабника не вышел лицом. Салли даже пожалел, что в мужском туалете сейчас мочится не Кенни, а его сын. Если бы это был Кенни, Салли не прочь был бы заглянуть в таверну. О человеке, который не затаил на тебя злобу после того, как ты спалил его дом, можно сказать многое.

Кроме “Лошади”, в этот час могла работать разве что пиццерия “У Джерри”, находилась она по соседству, там обычно собиралась молодежь. В иное время Салли предпочел бы жирный бургер в “Лошади”, но у входа в пиццерию не было ни души, и Салли решил попытать счастья. В конце концов, может статься, в канун Дня благодарения молодежь сидит по домам и музыкальный автомат, из которого обычно орет тяжелый металл, в кои-то веки молчит. Тем более Рут наверняка на работе, а ему все равно придется рано или поздно с ней объясниться. Может, у нее сегодня праздничное настроение. Может, если Салли увидит ее, перестанет думать о Тоби Робак. Вдруг так и будет. И неплохо бы все же узнать, зачем заезжала Джейни.

К счастью, в пиццерии было пусто. Салли выбрал кабинку, которую не видно с улицы и подальше от музыкального автомата, тот хоть и молчал, но сердито мигал красными огоньками, будто в непривычной тишине набирался силы и злости.

– Салли! – прогремел голос с кухни. – Слава богу, что мы не закрылись!

Голос принадлежал Винсу, хозяину пиццерии “У Джерри”. Джерри, брат Винса, держал точно такую же пиццерию в Шуйлер-Спрингс, называлась она “У Винса”. Дела в Шуйлер-Спрингс шли получше, и тот из братьев, кто выигрывал пари на баскетбольный матч Бат – Шуйлер, весь следующий год управлял пиццерией в Шуйлер-Спрингс. Винс десять лет кряду ставил на альма-матер, Бат, и лишался возможности управлять более доходным заведением. Джерри всегда давал брату фору, но этих очков не хватало. Братья были высокие, дородные, и волосы на груди росли у них куда гуще, чем на голове. С годами Джерри и Винс сделались так похожи, что их стали путать – и потому, что внешне они напоминали друг друга, и потому, что последние десять лет каждый из братьев управлял пиццерией другого. Лишиться лица Винс боялся куда больше, чем своей пиццерии из-за проигранных пари, Салли это почувствовал и стал называть его именем брата.

– Меня сегодня обслужат? – крикнул Салли и постучал перечницей по стенке кабинки.

Дверь кухни распахнулась, и вышла Рут. Настроение у нее было явно не праздничное. Она не сразу заметила Салли в дальнем конце зала.

– Что толку посылать в колледж человека, который даже читать не умеет? – спросила она, имея в виду табличку “ЭТА ЧАСТЬ ЗАКРЫТА” на полу в центре зала.

Салли, сказать по правде, не обратил внимания на табличку. Он всего лишь нашел место, где никто не увидит его с улицы и не посчитает себя обязанным составить ему компанию.

– Извини, – сказал он. – Я просто хотел сесть подальше от музыкального автомата. И в колледже я уже не учусь, – добавил он, когда Рут приблизилась.

– Да я уж слышала, – ответила Рут. – Уэрф заходил, искал тебя.

Она намеренно стояла над ним, вместо того чтобы сесть в кабинку, как сделала бы, если бы не злилась на него. Салли догадывался, что рано или поздно они поругаются из-за того, что он вернулся к работе, но не сейчас. И это ему тоже нравилось в Рут. Она всегда знала, когда надо промолчать, не говорить, что думает. А не нравилось ему умение Рут и без слов дать понять, что именно она думает. Вот сейчас, например, она думала, что с его стороны было глупостью вернуться к работе, и, пожалуй, это действительно так. Ты еще пожалеешь, думала Рут; что ж, скорее всего, Салли и правда пожалеет.

– От тебя вкусно пахнет, – сказала Рут и наконец села в кабинку.

– И от тебя. – Салли ухмыльнулся. – Всегда любил запах пиццы.

Рут молчала, кивала, улыбалась понимающе и неприятно, такая улыбка не сулила ничего хорошего. Но Салли тянуло к ней, и ему хотелось, чтобы они скорее уж поругались – лучше рано, чем поздно – и быстренько помирились: ему не хватало Рут.

– Запах молодости, – сказала она. – Вот что ты любишь.

Странное замечание, даже по меркам Рут; Салли, прищурившись, посмотрел на нее, силясь понять, в чем дело. Рут действительно была на двенадцать лет моложе Салли, но по ее голосу он догадался, что она говорит не о себе.

– Ну что, – продолжала она после неловкого молчания, – как поработалось?

– Тяжко.

– Тяжко тебе сегодня пришлось, да? – Понимающая улыбка сменилась злорадной ухмылкой. Рут с наслаждением наблюдала, как Салли ежится под ее взглядом, косится на нее.

– А можно мне тоже поучаствовать в разговоре? – спросил Салли. – Который ты ведешь без меня?

– Я всего лишь спросила, как прошел твой день, – ответила Рут. – Думала, вдруг ты встретил старую знакомую. То есть, прошу прощения, молодую знакомую.

Салли догадался, в чем дело. Кто-то видел, как Тоби Робак подвезла его до центра, и сообщил Рут, а она – еще до того, как Салли в августе бросил работу и записался в колледж, – уже как-то раз обвинила его в том, что он неровно дышит к жене Карла. Это, конечно, правда, но от этого обвинение Рут удивило Салли не меньше; он часто гадал, не экстрасенс ли она. Раз-другой он даже обозвал ее ясновидящей, на что Рут ответила: не нужно быть ясновидящей, чтобы видеть тебя насквозь.

– Ты заметила, – сказал Салли, – мы с тобой уже столько лет вместе, что городские сплетники воспринимают нас так, будто мы женаты. Раньше они говорили Заку о нас с тобой. Теперь сообщают тебе, чем я занимаюсь. Даже любопытно, что именно тебе сказали?

– Отношения у вас явно какие-то извращенные, – продолжала она гнуть свое. – Вместо любовной прелюдии вы боретесь в грязи.

Салли улыбнулся.

– У меня и на прелюдию-то уже нету сил.

– Вот и хорошо, – серьезно ответила Рут. – Я бы расстроилась, если бы ты бросил меня ради чирлидерши. Что будешь есть?

– Лингвини, – пропел с кухни Винс. О его слухе ходили легенды. Поговаривали, будто однажды он вышел из своей наполненной паром кухни, пересек зал своего шумного заведения, растолкал локтями орущий молодняк и разнял драку еще до первого удара; позже Винс объяснил, что слышал их разговор. – Он будет лингвини с венерками[11]. Я выкидываю две дюжины венерок в неделю, черт подери, чтобы он, заглянув к нам раз в месяц, заказал лингвини.

– А тебе не приходило в голову, что я могу заказать другое? – крикнул Салли кухонной двери. – И если пять лет назад ты всучил мне полдюжины тухлых венерок, это вовсе не значит, что я и впредь захочу лингвини.

– Неблагодарный! Если бы не ты, я бы сроду не купил ни единой венерки, – проревел Винс. – Заказывай что хочешь. Мне же меньше работы. Я-то собирался рыться в помойке, искать для тебя ракушки.

– Тогда я все-таки буду лингвини, – сказал Салли. – Я съем и отраву, если ради этого тебе придется попотеть.

– В этом весь Дон Салливан. Не убегай, когда закончишь, – предупредила Рут.

– Все в порядке?

– Не совсем.

Рут кивнула на закрытую дверь кухни: что бы ни случилось, она не хочет обсуждать это в пределах досягаемости радара Винса. И это встревожило Салли – немного найдется такого, что Рут не готова обсуждать при Винсе.

Салли съел примерно половину лингвини, когда зашел Уэрф, встал посередине зала, развернулся на протезе и уже собрался уходить, как вдруг заметил Салли, сидящего в одиночку в закрытой темной части пиццерии.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил он, неуверенно опускаясь на скамью; глаза у него были красные. Судя по виду, Уэрф прилично набрался.

– В кои-то веки пытаюсь спокойно поужинать, – ответил Салли.

Уэрф участливо кивнул, явно уверенный в том, что слова Салли никоим образом к нему не относятся. Снял шарф, перчатки, положил на подоконник к горшку с фикусом.

– Я видел, как ты заглянул в окно “Лошади” и исчез. Я, наверное, раз пять прошелся по улице туда-сюда, пытаясь понять, куда ты делся.

Салли накрутил лингвини на вилку.

– Не стоило, Уэрф.

– Я боялся, что после вчерашнего у тебя появятся черные мысли, – продолжал Уэрф. Он с собачьей надеждой смотрел, как Салли подносит вилку ко рту. Уэрф, чьи мозги туманил алкоголь, вечно все забывал. Часто он забывал поесть. Пища редко манила его, разве что он видел, как ее поглощают. Тогда на его лице появлялось тоскующее выражение, точно он вдруг вспомнил об утраченной любви.

– Помоги мне доесть, – предложил ему Салли. Кабинка была рассчитана на двоих, второй прибор Рут убрать не удосужилась, и Уэрфу требовалась только тарелка. А поскольку Салли доел салат, то миску из-под него подвинул Уэрфу; тот вылил остатки масла и уксуса в горшок с фикусом. Ложкой и вилкой Уэрф переложил в миску ровно половину оставшихся лингвини.

– Ты съел все венерки? – уточнил он, вглядевшись в пустые ракушки, которые Салли сложил стопкой.

– Я тебя не ждал, – ответил Салли.

– Я хотел всего одну, – сказал Уэрф. – Терпеть не могу эту слизкую дрянь, но мне все кажется, что однажды, к моему удивлению, мне понравится.

– Вот и хорошо, что ни одной не осталось. Мне они нравятся всегда. – Салли придвинул к Уэрфу корзинку с хлебом.

– Не жадничай. – Уэрф указал вилкой на Салли. – Жадность не украшает.

– Окей, – сказал Салли.

– Венерка пусть и мелочь, – пояснил Уэрф, – но дело принципа.

– Давай я закажу тебе венерок, – предложил Салли. Делать этого он не собирался, но Уэрфа было легко устыдить широким жестом.

– Кухня закрыта, черт побери! – рявкнул Винс.

– Старые добрые уши-локаторы, – сказал Уэрф. – Правительству следовало бы поставить его на вершину горы, чтобы ловить сигналы из дальнего космоса.

– Точно, там ему самое место, – подтвердил Салли.

Из кухни не донеслось ни звука. Минуту спустя вышла Рут и положила перед Уэрфом венерку. Сырую, с плотно сомкнутыми створками.

– Как ты терпишь этого сукина сына? Ему же нельзя доверять, – сказал Уэрф.

– Легко, – ответила Рут. – Я его и не вижу.

– Я слышал, ты вернулся к работе, – начал Уэрф, когда она ушла.

Салли отодвинул тарелку на середину стола.

– Тебе будет приятно узнать, что справился я не так уж и плохо. Работать мне нравится куда больше, чем разговаривать с судьями.

Уэрф скривился.

– Да, вчера действительно выдался неудачный день, – признал он, имея в виду последний визит в суд, – но мы доконаем этих мудаков. Мы еще не перепробовали кучу вариантов, и однажды нам обязательно попадется судья, который хоть раз в своей никчемной жизни поступит по совести. И тогда мы наконец получим свое.

– К тому времени мне будет семьдесят и я уже пять лет буду мертв.

– Видишь, – Уэрф снова указал на него вилкой, – это и есть черные мысли. Я думал, мы договорились: ты останешься в колледже, чтобы выиграть время. В кои-то веки поступи разумно. Подожди. Если выяснится, что ты работаешь, нам кранты.

– Это черные мысли, Уэрф, – парировал Салли.

Уэрф вздохнул, покачал головой:

– Зачем я вообще с тобой связался?

– Хороший вопрос. Иди домой и подумай об этом.

Они с ухмылкой смотрели друг на друга.

– Охренеть, – сказал Уэрф.

– Вот именно, – согласился Салли.

– Карл платит тебе вчерную?

– Об этом нужно спрашивать?

– Главное, не попадай ни в какую отчетность. Нигде, – серьезно посоветовал Уэрф.

– Послушай, незачем говорить мне работать вчерную. Единственный раз, когда я работал вбелую, я получил травму, – напомнил ему Салли.

Строго говоря, это была неправда, но близко к ней. Одна из множества финансовых проблем Салли заключалась в том, что официально он проработал всего ничего и налогов тоже заплатил всего ничего, поэтому пенсия у него будет капля в море. А военная пенсия – вторая капля. И ему как малоимущему будет положено социальное пособие и талоны на продукты. Беда в том, что он знавал немало тех, кто живет на пособие, и не желал им уподобляться. Слишком много очередей придется отстоять, слишком много анкет заполнить, а Салли терпеть не мог и то и другое. Он еще на службе решил, что если вернется с войны живым, то больше никогда не встанет в строй, даже если этот строй – очередь за чем бы то ни было. Потому-то он, помимо прочего, и вернулся в Бат – здесь не было очередей. Да и сидеть на пособии все равно что выпрашивать милостыню, и Салли годами твердил: как только наступит время, когда он не сможет заработать ту малость, которой ему хватает на жизнь, он застрелится, – и, насколько он знал, двое-трое его знакомых охотно проследили бы за тем, чтобы он сдержал слово, если бы прознали об этом.

– Работай потихоньку, если тебе так уж нужно, но помни нашу стратегию, – говорил Уэрф. – Завалить их документами и постоянно фиксировать, что колено все хуже и хуже. Рано или поздно они поймут, что дешевле удовлетворить два-три наших иска. Суд уже бесится. Ты слышал, что вчера говорил судья?

– Это ты его взбесил.

– Потому что он понимает – я не отстану, – пояснил Уэрф.

– Знакомое чувство.

Уэрф на это не клюнул. Он отодвинул миску на середину стола.

– Как только они начинают терять терпение – считай, твоя взяла. Юриспруденция-101, курс для начинающих.

– До 102 ты так и не дошел?

Уэрф обиженно отшвырнул вилку.

– Я просто спросил. – Салли ухмыльнулся.

– Я не могу заниматься этим один, без тебя, – гнул свое Уэрф. – Я, значит, рискую, а ты только и делаешь, что отлыниваешь.

– Я который месяц твержу: брось это дело, – напомнил Салли. – Мне надоело смотреть, как тебя дрючат. Мне нечем тебе заплатить.

– Разве я просил у тебя хоть что-то?

– Да. Вот только что. Ты сожрал половину моих лингвини.

– Я не просил. Ты сам предложил.

– Не мог же я наблюдать, как ты голодаешь. Шел бы ты лучше отсюда и занялся чем-нибудь прибыльным. Если бы такие, как мы, могли обуть страховую, в мире не существовало бы страховых. Здравый смысл-101.

Уэрф с досадой отмахнулся от Салли, взял лежащую посередине стола венерку и замахнулся ею на Салли, будто хотел разбить ему голову.

– Может, ты и прав, – сказал он. – Скудные знания – опасная штука, черт подери. Кто бы мог подумать, что в колледже Шуйлер-Спрингс тебя хоть чему-то научат? Мне больше нравилось, когда ты был полным идиотом.

Вновь подошла Рут, стала убирать посуду.

– Винс говорит, чтобы вы шли разговаривать в “Лошадь”. День благодарения на носу, и если вы оба уйдете, у него появится хоть один повод быть благодарным. – Она прислонила стопку тарелок к груди. – Еще он спрашивает, с чего ты взял, что Салли не полный идиот.

– Скажем так, догадался, – ответил Уэрф и добавил, обращаясь к Салли: – Пошли выпьем по бутылке пива.

– С тобой по одной не получится, – сказал Салли.

– Это правда, – признал Уэрф. – И что?

– А то, что я завтра работаю.

– Завтра праздник.

– Где-то я это уже слышал.

Уэрф сдался, вылез из кабинки, взял шарф и перчатки.

– Послушай. Только не бросай учебу официально. Тогда нам кранты. Пусть даже у тебя будут хвосты. Так мы хотя бы выиграем время до весны, а то и до осени. Если повезет, к тому времени мы сумеем доказать, что ты полный калека. Кстати, пора делать очередной рентген и снимки колена, так что пойди и сделай.

Салли согласился, лишь бы Уэрф ушел. Рентген стоит недешево, но если Салли упомянет об этом, Уэрф примется совать ему деньги.

– Пошли по пиву, – сказал Уэрф.

– Нет. Ты не понимаешь слова “нет”?

– И в следующий раз оставь мне венерку, – крикнул через плечо Уэрф.

– Ты и эту не съел, – напомнил Салли. Венерка по-прежнему лежала посередине стола.

Уэрф ушел, вернулась Рут и молча скользнула в кабинку позади Салли. Встала коленями на диванчик и потерла Салли плечи, склонясь над стенкой кабинки.

– Как там Питер? – спросила она.

Салли расслабился от массажа; он слишком устал, чтобы гадать, как она узнала о приезде его сына.

– Есть хоть что-то такое, чего ты не знаешь о моем дне?

– Ага, – весело ответила она. – Я не знаю, почему ты выпрыгнул из его машины и побежал по парковке.

– Я думал, по средам у тебя выходной, – удивился он.

Днем Рут работала кассиршей в супермаркете, то есть наверняка видела его в окно.

– Нет, и уже с конца сентября, – сказала она. – Раньше ты лучше помнил мои выходные.

– У меня, конечно, память паршивая, но я все-таки помню, что это ты пожелала сделать паузу.

Они условились об этом в августе, когда Грегори, младший сын Рут, ныне ученик выпускного класса, увидел, как они вдвоем выходят поздно вечером из “Лошади”. Грегори соврал о своих планах на вечер, и теперь ему было не с руки уличать мать, он, в общем, и не заикнулся о том, что видел ее с Салли, но Рут встретилась взглядом с сыном – он стоял на противоположной стороне пустынной улицы – и по его лицу поняла, что он обо всем догадался. Тогда-то она и сказала Салли, что лучше им некоторое время вести себя хорошо.

Вот они с августа и вели себя хорошо – Рут вкалывала на двух работах, Салли учился в колледже, вечерами сидел в “Лошади” с Уэрфом и прочими завсегдатаями, порой до самого закрытия. По правде говоря, Салли и Рут уже не раз “вели себя хорошо”, таков был ритм их отношений, и Салли порой думал, что если бы они все же поженились, как хотели когда-то, то уже измучили бы друг друга. Паузы шли им на пользу – конечно, не слишком долгие.

Они вынуждены были блюсти воздержание в ту пору, когда у мужа Рут обострялись подозрения, а потому и не задумывались, что, быть может, вести себя хорошо им нравится почти так же, как вести себя плохо. В последнее время периоды целомудрия постепенно затягивались, и Салли это полностью устраивало, хоть он и не осмеливался признаться в этом Рут. Прелюбодеяние, как и баскетбол, занятие для молодых – в последнее время Салли чувствовал, что участие в этом его унижает и ставит в дурацкое положение. Они с Рут были любовниками двадцать с лишним лет и не могли решить, ни вместе, ни поодиночке, гордиться им или стыдиться своих отношений, равно как и не сумели бы объяснить, почему их потребность друг в друге то сильнее, то слабее. Куда проще было признать эту потребность, когда она одолевала их, чем согласиться с тем, что ее нет; яростнее всего они ссорились, пытаясь выяснить, кто именно решил, что надо какое-то время вести себя хорошо, кто виноват в том, что они перешли к целомудрию, кто кого игнорировал и избегал. Салли чувствовал, что назревает очередной спор на эту тему, и догадывался, что ему не выиграть.

– То есть ты хочешь сказать, что когда я сказала “ненадолго”, ты подумал, я имела в виду три месяца, – проговорила Рут, впиваясь пальцами между лопаток Салли и умело переходя грань, отделяющую удовольствие от боли.

– Нет, – возразил Салли. – Я подумал, ты имела в виду семь месяцев. Я подумал, ты хочешь дождаться, пока Грегори окончит школу и уедет в колледж.

Удар был явно нечестный, судя по тому, что пальцы Рут давили чуть нежнее.

– Ну и нечего было так легко соглашаться.

– Я не умею читать мысли, – парировал Салли, решив рискнуть – тактика, редко приносившая плоды в общении с Рут. – Надо прямо говорить, чего ты хочешь.

Рут перестала массировать его плечи и замолчала.

– Я хочу, – наконец ответила она, – чтобы ты тоже хотел. Мне было бы очень приятно, если бы я твердо знала, что ты не можешь не думать обо мне каждый день. Если бы я знала, что ты раз пять снимал трубку, чтобы позвонить и рассказать мне о чем-то. Вот чего мне хотелось бы.

– То есть ты была бы счастлива, если бы знала, что я несчастлив? – перефразировал ее слова Салли.

– Именно.

– Давай я просто скажу, что скучал по тебе.

Рут снова принялась массировать ему плечи.

– Согласна, и еще объясни, почему твой сын гнался за тобой по парковке.

Салли рассказал ей, как внук врезал ему по больному колену книжкой доктора Сьюза, а заодно и обмолвился, что назавтра его пригласили на праздничный ужин к Вере. Рут всегда жалела Салли за то, что в праздники он один, но к его бывшей жене питала глубокое недоверие, он никак не мог взять в толк почему, пока Рут не призналась: она боится, что Салли с Верой сойдутся, – страх совершенно беспочвенный, учитывая, что Вера давным-давно сошлась с другим.

– И ты пойдешь?

– Может, заеду после работы, – без особой радости ответил Салли. – Я обещал Дубине, что завтра буду обшивать дом гипсокартоном.

– В праздник?

Салли пожал плечами:

– Почему бы и нет?

Существовало такое множество причин, почему человек в здравом уме не согласится в праздник, да еще и на холоде, обшивать дом гипсокартоном, что Рут не знала, какую выбрать. Но когда Салли сказал “почему бы и нет”, он не имел в виду, что не может придумать ни единой причины. Он имел в виду, что заранее отказывается признавать их весомость. Рут перестала массировать ему плечи и села напротив него.

– Это займет весь день?

– Возможно, – допустил Салли. – Сегодня у меня было работы на полдня, а я провозился весь день и часть вечера. Причем большую часть сделал Руб.

– Это же первый рабочий день после перерыва. Чего ты ждал?

– Большего.

– Может, завтра будет лучше.

– Завтра будет хуже, – честно ответил он. – Я даже не сомневаюсь. А вот послезавтра может быть лучше. Я не могу работать с прежней скоростью, это я уже выяснил. Может, я вообще не справлюсь.

– Хочешь совет?

– Не особо.

– Возвращайся в колледж.

Салли ответил не сразу, надеясь, что по его молчанию она решит, будто он действительно обдумывает ее мудрый совет.

– Там денег не заработаешь, – наконец произнес он.

– Тебе нужны деньги?

Он покачал головой:

– Не прямо сейчас. Но когда-нибудь понадобятся. И мне совершенно точно понадобится новый пикап – может, уже в начале следующего года. Мой еле живой из-за поездок туда-сюда на учебу. Я, в общем-то, и так планировал, но мало ли какие неожиданности…

– Ты прекрасно умеешь держать удар, – напомнила ему Рут. – В этом мы оба с тобой мастера.

Салли кивнул, поскольку знал, что это правда, и еще потому что его тронуло, что Рут это сказала. Сидя напротив нее за столом, он вдруг почувствовал, как скучал по ней. Порой он думал: может, действительно стоит продолжать в том же духе, довольствоваться приятельскими отношениями и лелеять память о близости – гарантии долгой дружбы. Но ему хватило ума не предложить это Рут. Она была двенадцатью годами моложе, и секс, пусть нечастый, для нее значил больше, чем для него.

– Не знаю, как ты, а я пропустил бы удар-другой в этом раунде.

Салли силился сообразить, как завести разговор о визите Джейни, – неизвестно, знает Рут или нет, – как вдруг с улицы послышался хриплый рев. Рут вскочила, выглянула в окно.

– Я рада, что ты не настроен драться, потому что приехал Угадай Кто. Хорошо еще, что он жмот и никак не починит глушитель.

– Иди. Я разберусь с Заком, – без особой уверенности ответил Салли, но Рут уже скрылась в кухне.

Мгновение спустя, когда распахнулась дверь пиццерии, Салли даже не обернулся.

Зак, муж Рут, не сразу сообразил, кто сидит в закрытой части заведения, и еще дольше решал, как быть. Вообще-то он заехал взять у Рут денег, потому что по средам Винс ей платил. Публичная разборка с Салли поставит этот скромный план под угрозу; Зак всерьез подумывал развернуться, шмыгнуть за дверь и дождаться Рут снаружи, ведь рано или поздно она непременно выйдет. Может, он так и сделал бы, если бы точно знал, что его никто не заметит. Зака часто обвиняли в трусости. Знакомые постоянно твердили ему, что не понимают, как он до сих пор не пристрелил Салли или хотя бы не дал ему хорошенько бейсбольной битой. Заку не нравилось, что его называют трусом; он глубоко вздохнул, пытаясь ощутить негодование, которое на самом деле Салли в нем не вызывал.

– Ну надо же! – сказал Зак, подойдя к кабинке Салли. Тот по-прежнему сидел спиной к Заку. – Вы только посмотрите, кто у нас тут. Салли собственной персоной.

– Закари, – произнес Салли и махнул на пустующий диванчик напротив.

Зак задумался над этим доброжелательным приглашением. Он ничего не имел против Салли, если не брать в расчет упорные сплетни о нем и Рут. Веских доказательств, что Салли и Рут любовники, у него не было (сам Зак не любил Рут, и ему в голову не пришло бы, что ее может любить кто-то другой), и отсутствие улик мешало ему как следует проникнуться праведным гневом. Сколько он ни пытался (обычно по чужому наущению), всегда оказывался в дураках. Салли ухитрялся победить его в предварительном словесном поединке, и когда Салли наносил ему мощный удар, Зак неизменно считал до восьми[12], силясь придумать ответ. Иногда, так ничего и не придумав, бросал на ринг полотенце.

Тяжелее всего Заку далась последняя стычка, состоявшаяся этим летом, она еще была свежа в его памяти. Зак с кузеном Поли поехали искать Салли в “Лошади”. Кто-то позвонил и сказал, что видел его там с Рут, но когда они вошли, Салли сидел за барной стойкой один. По настоянию Поли они уселись на свободные табуреты рядом с ним.

– Видишь этого чувака? – громким шепотом спросил Зак кузена. – Он считает себя настоящим любимцем дам.

Салли повернулся на табурете и посмотрел на Зака так спокойно и равнодушно, что уверенность Зака сперва дала трещину, а потом и вовсе рассыпалась в прах.

– Так и есть, особенно по сравнению с некоторыми, – наконец произнес Салли; он не подтвердил и не опроверг слова Зака, и тот не знал, как себя вести.

– Настоящий любимец дам, – вяло повторил Зак и решил пустить в ход завуалированное обвинение. – Некоторые говорят, что Салли нравится моя жена, но он сам это отрицает.

Салли вновь повернулся к нему и задумчиво почесал щетинистый подбородок.

– Я не говорил, что мне не нравится твоя жена, Зак, – ответил он. – По-моему, она замечательная. Возможно, мне она нравится больше, чем тебе.

Салли примолк, явно уверенный, что Зак не сразу осмыслит его слова, проанализирует и примет решение. Зак и сам знал, что он тугодум, а потому иногда наедине с собой устраивал словесные поединки с Салли, пытался предугадать, куда повернет разговор, готовил язвительные ответы. Но разговор неизменно поворачивал не туда, куда он думал, так было и в этот раз. Зак уже проникался отчаянием. Он собирался повторить в третий раз фразу “ишь какой любимец дам”, но Салли нанес ему сокрушительный удар.

– Я не говорил, что мне не нравится твоя жена, Зак. Я говорил, что не сплю с твоей женой.

– В этом вы с ним похожи, – вставил кто-то с другого конца стойки, и зал поплыл у Зака перед глазами.

Пришлось кузену Поли вывести его на улицу, и там, при ярком свете дня, он сказал Заку: хватит уже бормотать “ишь какой любимец дам”. Когда в голове наконец прояснилось, Зак принял решение. Достаточно разговоров. В следующий раз он или вообще не полезет к Салли, или сразу ему врежет, чтобы прогнать мандраж.

К несчастью, теперешние обстоятельства были против него. Врезать Салли как следует у жены на работе Зак не мог. Да и побаивался, чего уж там. Пусть Салли и старый пердун, но в молодости был крепкий орешек, и Зак, никогда не бывавший крепким орешком, опасался, что и сейчас, в шестьдесят, у Салли остались козыри в рукаве, а Заку вовсе не улыбалось, чтобы ему навалял пожилой калека. С другой стороны, и не обращать внимания на присутствие Салли в пиццерии тоже вроде как нельзя, тем более что сидит он в неосвещенной части (это почему-то казалось Заку важным). Словом, Зак, как обычно, оказался между двух огней. Пришлось ему заговорить с Салли.

– И что ты здесь делаешь? Хотя и так ясно.

Тарелки уже унесли, и единственным доказательством ужина Салли служила лишь чашка кофе да крошечный кубик лука на столешнице из формайки. И венерка, створки ее были сжаты все так же крепко. Салли надеялся, что муж Рут заметит все это и сделает правильный вывод, но особо на это не рассчитывал. За последнюю минуту или около того Зак уже сделал один вывод и до второго созреет не скоро.

– Да вот сижу думаю, может ли стать еще хуже, – сообщил ему Салли.

– А, – сказал Зак, чувствуя, что опять пропустил удар. Как обычно, он этого не предвидел.

– Я, наверное, громко думал, – продолжал Салли, – потому что вот он ты.

Его не особо пугало, что когда человек, загородивший проход, наконец наберется решимости и ударит его, то Салли не сумеет увернуться в тесной кабинке. Пока Салли поднимется на ноги, Зак успеет раз пять как следует ему врезать. А если Зак даст ему по больному колену, Салли останется только сесть и рыдать. Салли понимал, что если бы Зак собирался затеять драку, он уже это сделал бы. Однако, судя по выражению лица Зака, тот решил замять дело.

– Садись, в ногах правды нет, – вновь предложил Салли. – Твоя жена скоро выйдет. Отвезешь ее домой. Она совсем умоталась.

Зак не спешил садиться.

– Не очень-то мне приятно прийти и застать тебя здесь, – посетовал он.

Салли пожал плечами:

– Даже не знаю, что тебе сказать. В городе всего три заведения. – Он щелчком отправил луковый кубик в горшок с фикусом.

– Почему ты сидишь здесь в темноте?

– Сам не знаю, Закари. – Салли вздохнул. – Разве нужен повод? Разве я хожу за тобой по пятам и спрашиваю, почему ты сидишь тут, а не там?

Зак не нашел что ответить.

– Странное дело, сидишь здесь один в темноте, – наконец сообразил Зак, хотя явно утратил задор. Он невольно подумал, что надо бы так или иначе загнать соперника в угол, Салли, черт бы его побрал, должен многое объяснить. Вместо этого они мило беседуют о том, имеет ли Салли право сидеть здесь один в темноте, если ему этого хочется. И Зак вынужден был признать, что имеет.

Рут вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Впилась взглядом в Зака, тот виновато поежился.

– В чем дело? – спросила она. – Не можешь начать драку?

– Что он здесь делает?

– Домой поехали, ухарь, – ответила Рут. – Я сама с тобой подерусь.

Судя по лицу Зака, он охотнее подрался бы с Салли и жалел, что упустил такую возможность.

Рут повернулась к Салли.

– Я хотела бы сегодня попасть домой, – сказала она. – Ты оставишь мне чаевые или как?

– Да я уж боюсь, – ответил Салли. – Вдруг кое-кто не очень умный неправильно поймет.

– Ну и пусть, – сказала Рут. – Должен же кто-то в этой семье зарабатывать на жизнь.

Под взглядом Зака его жена взяла доллар с мелочью, которые Салли выложил на стол.

– Не те чаевые, чтобы вызвать подозрения, да? – Рут сунула деньги в карман мужней рубашки. – Ты можешь две минуты вести себя как взрослый человек, пока я схожу за пальто?

– Конечно. – Зак пожал плечами, не отрывая взгляда от пола.

Когда Рут ушла, Салли вновь указал на диванчик напротив, и на этот раз Зак со вздохом уселся. Вид у него был такой несчастный и жалкий, что Салли едва не рассказал ему правду и не пообещал исправиться.

– Я ничего не понимаю, Закари, – вместо этого признался он.

Зак разглядывал свои ногти.

– Пожалуй, я тоже, – ответил он.

Салли рассмеялся.

Зак робко ухмыльнулся:

– Я вообще не знаю, из-за чего беспокоюсь. Я уже дедушка, а она бабушка, черт побери.

– Я тоже, – сказал Салли; колено гудело в тон мелодии, которой внук Шлёпа обучил его сегодня утром. – В смысле, дед.

Зак пожал плечами:

– Пожалуй, мы уже не в том возрасте, чтобы нас задержали за драку в общественном месте.

– Это если нашу возню примут за драку.

Вышла Рут в пальто, встала у двери.

– Ну, – рявкнула она, – поехали, дебил.

Салли с Заком переглянулись.

– По-моему, она имеет в виду тебя, – сказал Салли.

Зак медленно встал. Он и без чужих пояснений знал, кого она имела в виду.

– Ты поведешь, – сказала ему Рут, когда они выходили. – Мне нужно, чтобы обе руки были свободны.

Когда за ними захлопнулась дверь, из кухни вышел Винс и принялся выключать оставшийся свет, напевая “Привет вам, юные влюбленные, где бы вы ни были”[13]. Винс выдернул из розетки музыкальный автомат, тот возмущенно пискнул и погас.

– Скажи правду, устыди сатану, – произнес он. – Ты танцуешь тустеп с юной миссис Робак? Только не говори, что и для этого слишком устал.

Салли выполз из кабинки.

– Пожалуй, я нашел бы в себе силы, если бы она согласилась, – признался он. Салли никогда всерьез не задумывался над этим вопросом. – Но, по-моему, она любит мужа. Почему – загадка, но явно так и есть.

– С чего ты взял?

Салли не знал, почему он так думает, но именно так он и думал. Может, потому, что Карла любили все молодые женщины Бата.

– Я спрашиваю потому, – пояснил Винс, – что до меня то и дело доходят слухи, будто у нее роман с кем-то из Шуйлера.

– Сомневаюсь, – пожалуй, слишком уж поспешно ответил Салли.

– Да? – Винс ухмыльнулся.

– Да.

– А я нет, – сказал Винс. – И знаешь почему?

– Нет. Почему?

– Потому что смотреть тошно на этого болвана Зака. Вы с Рут двадцать лет наставляете ему рога, а этот слабоумный все никак не может решить, правда это или нет. Лучше подозревать, чем ходить в дураках.

– Да уж, он не слишком-то сообразителен, – не стал возражать Салли.

– Не слишком.

В темноте нашарив ключи, Салли наткнулся на венерку и сунул ее в карман куртки. Как сказал Уэрф, венерка – мелочь, но кто знает, когда она пригодится.

– Где выход, черт побери? – спросил он.

Винс щелкнул зажигалкой, чтобы показать, где выход. Его крупное добродушное лицо напомнило Салли демонического клоуна с рекламного щита за городом.

– Если я по пути ударюсь коленом, – предупредил Салли, – твой брат станет владельцем двух пиццерий.

* * *

На памяти Салли таверна “Белая лошадь” из модного кабака для золотой молодежи Олбани, летнего притона нарядных ньюйоркцев, съезжавшихся в августе на север штата, в Шуйлер-Спрингс, на скачки чистокровных лошадей, превратилась в запущенную забегаловку. Виновато в этом было новенькое шоссе – оно напрямую связало Нью-Йорк и Олбани с Шуйлер-Спрингс, Лейк-Джордж, Лейк-Плесид и Монреалем, изолировав Бат, прежде соперничавший с Шуйлер-Спрингс по части целебных вод. Извилистое старое двухполосное шоссе некогда побуждало пьяных сделать с пято́к остановок и кормило в два раза больше придорожных кафе. В сороковых и пятидесятых субботними вечерами на двадцатипятимильном отрезке меж Олбани и Шуйлер-Спрингс происходило немало аварий, хотя летальные исходы и даже тяжелые травмы были все-таки редкостью. На изгибах темной, усаженной деревьями дороги трудно было развить смертельную скорость, все придорожные кафе находились неподалеку друг от друга и, стоило войти в них, оказывались очень похожими, – словом, гнать было ни к чему. Водителям, столкнувшимся лоб в лоб, случалось выйти из машин и устроить посреди шоссе пьяную драку, выясняя, кто виноват в аварии. Иногда какой-нибудь юный лихач разбивался насмерть, как старший брат Салли, Патрик, но ведь всем известно, что лихие молодые парни рано или поздно убьются. И ни дорога, ни придорожные кафе тут ни при чем.

На новом федеральном шоссе лобовых столкновений не бывало. Почти на всем его протяжении транспортные потоки, направлявшиеся с юга на север и с севера на юг, разделяла полоса шириной в пятьдесят и более ярдов. Водители попросту засыпали на этой прямой ровной дороге, съезжали с трассы, пролетали по воздуху со скоростью восемьдесят миль в час и втыкались в ближайшее дерево. Никто ни с кем не дрался, не искал виноватого. Водителей отвозили в больницу – чистая формальность – и там констатировали смерть.

Из двух десятков таверн, процветавших до строительства федеральной автомагистрали, уцелела от силы горстка, из них круглый год работали “Лошадь” да еще одно-два заведения. Большинство открывалось летом, зачастую сменив владельца; дела шли бойко разве что в августе, когда в Шуйлер-Спрингс начинал работать ипподром и южане тянулись на север – посмотреть скачки. Тогда все рестораны и бары в радиусе двадцати миль от ипподрома взвинчивали цены и срывали куш. На большее рассчитывать не приходилось, этого куша им должно было хватить на год. Владельцы заведений сводили концы с концами за счет гостей с юга штата – те привыкли, что их грабят, и восхищались скудостью воображения северян по части их представлений о грабеже.

“Лошадь” находилась в Бате и формально не относилась к придорожным кафе, а потому и работала круглый год, хотя во время сезона скачек совершенно преображалась. В июне заведение неизменно ремонтировали. Чинили столы и табуреты, лакировали барную стойку, открывали и драили просторный зал в глубине, меняли лампочки в люстрах. Прибывал новенький персонал, в основном студенты колледжей из Олбани и округи, в коротких шортиках и футболках поло, и проходил подготовку (“Здравствуйте, меня зовут Тодд, сегодня я ваш официант”), и с этого момента местные завсегдатаи потихоньку отправлялись в летнее изгнание. Новые цены на выпивку давали понять, что в июле и августе им здесь не рады. Как не рады и новые барменши, девушки с конскими хвостиками, – они в упор не замечали таких, как Салли и Уэрф. А Руба Сквирза и вовсе не пускали на порог.

С наступлением сентября, после того как заносчивые южане разъезжались по домам, увозя свое превосходство, нью-йоркский акцент и остатки денег, придорожные кафе закрывались одно за другим. По вечерам опять становилось прохладно, и в “Лошади” мало-помалу появлялись старые знакомые – обменяться впечатлениями и оценить ущерб. Малыш Данкан, хозяин “Лошади”, каждый год подумывал, не оставить ли большой зал открытым, но потом все-таки запирал. В августе дела всегда шли на славу, и даже не верилось, что после Дня труда прибыль иссякнет, точно вода в перекрытом кране. Умом Малыш Данкан это понимал, потому что так всегда и оказывалось, из года в год, без исключений. Но в августе, обозревая битком набитый обеденный зал и очередь в заведение, растянувшуюся на всю улицу, он отказывался верить в эту истину. Малыш Данкан задумывался о законах причины и следствия, допуская, что, возможно – возможно! – он путает одно с другим. Что, если толпы клиентов после Дня труда[14] испаряются из-за того, что он закрывает обеденный зал, а не наоборот – он закрывает обеденный зал, потому что толпы клиентов испаряются? Но когда студенты-бармены и официанты прощались и упархивали в Олбани на осенний семестр в Университете штата Нью-Йорк, Политехническом институте Ренсселера или Колледже имени Рассела Сейджа, прихватив и свой несуразный восторженный оптимизм, Малыш понимал, что очередная лафа позади, и заведение впадало в дремоту. Худший день года наступал для Малыша, когда завсегдатаям удавалось уговорить его перетащить бильярдный стол обратно в бар, где тот и стоял до следующего июля, пока не потребуется снова освободить место. Большой круглый стол в обеденном зале, который Малыш резервировал для компаний из восьми-десяти человек, перетаскивали под люстру и играли за ним в покер. Все это удручало. Перед зимними праздниками Малыш вешал на дальней стене бара одну-единственную гирлянду, и с каждым годом в ней горело все меньше лампочек. А после Нового года ни у кого не хватало сил ее снять.

Салли, хоть и не собирался, все-таки завернул сегодня в “Лошадь” – и вляпался. У постоянного бармена, которого Малыш подозревал в том, что тот не только подворовывает, но и слишком часто наливает клиентам за счет заведения, нынче был выходной, и Малыш, как обычно, всех достал. Он вообще не понимает, зачем работать зимой, только деньги терять. Вот откроется луна-парк, и Малыш тут же продаст свое дело и переедет жить во Флориду. Если, конечно, останутся деньги, ведь зимой он из года в год терпит убытки. Салли битых два часа выслушивал это нытье, и ему надоело. Уэрф тоже внимал стенаниям Малыша, но Уэрфа невозможно было вывести из терпения – ни сегодня, никогда. Чем больше Уэрф пил, тем сильнее напивался, а чем сильнее он напивался, тем становился благодушнее, и к этому времени уже и слова бы не сказал, даже если и захотел бы.

– Знаешь что, – заметил Салли, не скрывая досады. – Ты и слова ему не скажешь, даже если захочешь.

– Нет смысла, – ответил Уэрф.

На губах его играла послеполуночная улыбка, всегда раздражавшая Салли. По сути, это была даже не улыбка. Хорошенько набравшись, Уэрф уже не контролировал мышцы лица, и на лице его застывала гримаса. Широкая самодовольная ухмылка.

– Когда ты в последний раз выиграл дело? – спросил Салли.

Вопрос Уэрфа удивил, но, похоже, не рассердил.

– А это здесь при чем?

– При том, что тебе срут на голову все кому не лень, – пояснил Салли. – Вот прямо подходят, снимают штаны и срут. А ты что делаешь? Лыбишься.

Уэрф беззлобно хохотнул.

– Да кто мне срет на голову? Кроме тебя, конечно.

– Вот именно, – сказал Малыш из-за стойки, куда ушел, чтобы быть подальше от Салли.

В неполные семьдесят лет Малыш был гигантом; когда посетителей было мало, вот как сегодня, он садился на табурет за стойкой и тот исчезал, создавая иллюзию, будто Малыш парит на волшебной воздушной подушке, как шайба в аэрохоккее. Еще Салли после пятой или шестой бутылки пива раздражало, что Малыш такой толстый. И вдобавок Малыш неустанно напоминал ему, как выставлял из “Лошади” его отца – Салли тогда был ребенком, – как в прямом смысле вышвыривал Большого Джима на улицу; впоследствии Малыш во всеуслышание заявлял, что Салливан-младший такой же мудак, как старший.

– Подойди сюда на минуту, – произнес Салли.

В баре сидело от силы полдюжины посетителей. Карл Робак ушел еще до того, как явились Салли и Винс. Винс выпил бутылку пива, передал Салли Уэрфу, как эстафетную палочку, и был таков. Малышу было удобно и за стойкой.

– Зачем?

– Ну подойди, – попросил Салли.

Малыш терпеть этого не мог. Он ненавидел, когда его доставали, особенно если это делал Салли. С другой стороны, Малыш сегодня бармен, Салли с Уэрфом, а Уэрф – лучший клиент Малыша. Он слез с табурета.

– Чего тебе?

Салли дождался, пока Малыш приблизится, и спросил:

– Как дела?

– Чего тебе? – повторил Малыш.

– Я просто спросил, как у тебя дела, – ответил Салли. – Надеюсь, все хорошо?

Уэрф бросил на Малыша взгляд, в котором читалось: я тут ни при чем.

– Нам с тобой редко удается поболтать, – не унимался Салли. – Вот я и хотел узнать, все ли у тебя в порядке. Может, тебе нужны деньги или еще что-нибудь?

Малыш развернулся, устремился обратно за стойку, и Салли добавил:

– Еще я надеялся, ты объяснишь нам, почему ты такой жмот.

– Даже не начинай, – предупредил Малыш.

Салли не первый раз сетовал на его жадность. Он никак не мог смириться с тем, что Малыш такой жмот, особенно по отношению к Уэрфу, ведь тот каждый вечер оставлял в “Лошади” уйму денег. Обычный бармен каждое пятое пиво наливал бы за счет заведения, но Малыш ни разу не расщедрился. Пристыдить его и вынудить угостить клиентов не получалось даже у Салли, непревзойденного мастера стыдить барменов.

– Посмотри на эти чертовы лампочки. – Салли указал на рождественскую гирлянду, Малыш повесил ее сегодня днем. Половина мигала или не горела. – Сколько ты потратил бы на новые? Доллар?

– На доллар теперь даже шоколадку не купишь, – парировал Малыш; это замечание встретили общим согласием, несмотря на его очевидную и вопиющую лживость. Малыш сам продавал “Сникерсы” по семьдесят пять центов за штуку.

Нытье Малыша – тоже старая песня, сегодня слова ее были о том, как выросли коммунальные платежи и что в такие вечера, когда клиентов мало, как сейчас, он работает себе в убыток.

– Придумал, – сказал Салли. – Давайте скинемся и выручим Малыша. А то он что-то похудел. Наверное, денег на еду не хватает.

– Иди домой, Салли, – посоветовал Малыш.

Салли повернулся к Уэрфу:

– Я просто не понимаю, почему ты позволяешь таким, как он, срать тебе на голову. Сколько ты сегодня здесь потратил?

– Ни дайма, – ответил Уэрф. – Я еще не оплатил счет. И я не жду, что меня будут поить бесплатно. Я в состоянии купить себе выпивку.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем?

Салли не знал, но чувствовал, что в чем-то другом. На самом деле он не злился ни на Уэрфа, ни на Малыша, хоть и собачился с ними. Злился он, пусть и запоздало, на Зака, мужа Рут; до Салли только теперь дошло, что надо было дать Заку по морде. И еще по каким-то причинам, непонятным ему самому, он злился на Рут, хотя никогда не ценил ее по достоинству. Еще он злился на жизнь в целом. Он позволил себе согласиться вновь пойти работать к Карлу Робаку, хоть и поклялся, что этому не бывать. Он злился на себя за то, что снова увлекся женой Карла. Он даже был достаточно пьян и зол, чтобы из-за этого подраться, если бы только нашел с кем.

– Знаешь что, – сказал Уэрф, – пойдем-ка лучше домой, пока нас не вышибли из единственного бара в округе, где не играет рок-н-ролл.

– Пошли. – Салли вздохнул. – Если ты помнишь, я вообще не хотел сюда идти.

Они оставили деньги на стойке.

– Хотел, – возразил Уэрф, – иначе пошел бы домой.

Направляясь к дверям, Салли остановился у того конца стойки, возле которого сидел на табурете Малыш.

– Дай мне “Сникерс”, если тебя не слишком затруднит, – попросил он.

Малыш встал и с подозрением протянул Салли шоколадный батончик. Салли вручил ему две долларовые купюры. Одну Малыш отодвинул и проворчал:

– Семьдесят пять центов.

– Нет, – Салли подтолкнул к нему доллар, – на доллар теперь даже шоколадку не купишь. Сам говорил.

– Забери свой вонючий доллар. И не говнись.

Салли вскинул руки, точно его арестовали.

– Не-а, – сказал он. – Это твой доллар.

Малыш спрятал купюру в карман.

– Доволен, дурень?

– Да, – ответил Салли. – Как никогда.

– Ты по-прежнему непревзойденный мастер бессмысленных жестов, – заметил Уэрф, когда они, пьяно покачиваясь, одевались у двери. – Дай половину.

– На. – Салли разделил батончик пополам. – С тебя доллар. Но я не стану требовать с тебя долг, потому что сам должен тебе тыщи две.

– Почему бы тебе не вернуться в колледж? – полюбопытствовал Уэрф. – Иначе ведь хуже будет.

– Это от меня не зависит, – ответил Салли и сунул в рот свою половину “Сникерса”. Уэрф ждал, пока Салли прожует и проглотит шоколадку. – Мой преподаватель философии не верит в свободу воли.

– Во что же он тогда верит? – спросил Уэрф.

Салли пожал плечами.

– Он еврей. Наверное, верит во всякую чушь.

– Необязательно. – Уэрф распахнул дверь и придержал ее перед Салли. – Я тоже еврей, но не верю почти ни во что.

Салли и Уэрф застыли на верхней ступеньке крыльца, с изумлением глядя на улицу. Сидя в баре, они смутно сознавали, что опять метет. Сквозь рекламную вывеску в окне таверны Салли видел, как летят снежинки. Но такого не ожидал никто. Главную улицу замело, под фонарями призрачно белел снег.

– Я верю, что шел снег, – сказал Салли. – В это я верю.

Они спустились с крыльца.

– Я верю, что здесь не меньше фута, – ответил Уэрф, уставившись на снег, в который погрузились его потрепанные коричневые туфли. – Я верю, что мне нужны ботинки повыше.

Салли был в рабочих ботинках, но снег набился и в них.

– Не знал, что ты еврей, – искренне признался Салли. – Я думал, евреи ушлые адвокаты.

– Салли, – Уэрф перебросил через плечо конец шарфа, и тот хлестнул Салли по лицу, – ты принц. Помни это. Никаких черных мыслей.

Салли смотрел вслед Уэрфу, тот, осторожно ступая, пробирался к своему “бьюику-ригал”. Минуту спустя “бьюик”, виляя, проехал вверх по улице мимо Салли. Уэрф опустил стекло и пропел:

– Спи, милый принц[15].

Толстый снежный покров приглушал звуки, и когда Салли добрался до дома, на улице стояла абсолютная тишина. Был второй час ночи, машины, припаркованные у тротуара, напоминали белые холмы, и Салли не удивился бы, если бы мимо под перезвон колокольчиков проехал конный экипаж.

Весь этот мир на земле значил только одно. Завтра мира не жди. Из-за некстати выпавшего снега стройка затянется, и Карл Робак станет еще больше спешить закончить работы до того, как грунт замерзнет и нельзя будет ничего сделать. И если завтра не потеплеет, Салли и Руб отморозят задницы. В перчатках гипсокартоном стены не обшивают, и часам к десяти утра Салли и Руб будут чувствовать пальцы рук, только если нечаянно попадут по ним молотком. Да еще Карл раз десять заедет поторопить их и рассказать об очередной паршивой работенке, которую наметил для них на пятницу; с такой работой, скажет Карл, справитесь даже вы двое. А прежде чем пахать на Карла, Салли придется очистить от снега дорожку перед домом и площадку у гаража, чтобы его квартирная хозяйка смогла выехать. Пусть даже к утру его колено грянет симфонию боли.

Впору отчаяться, но тут Салли осенило.

За ту минуту, что он искал в кузове пикапа щетку с длинной ручкой, Салли придумал план. За тридцать секунд он смахнул снег с капота и ветрового стекла и две минуты спустя уже сдавал задом на подъездную дорожку Карла Робака, ровно туда, где стоял новенький снегоуборщик, тоже покрытый снегом. На полу в кузове пикапа по-прежнему лежали три листа фанеры, и Салли соорудил из них импровизированный пандус. Под тяжестью снегоуборщика фанера прогнулась, но выдержала. Салли со стуком закрыл задний откидной борт, в доме зажегся свет, и показалась Тоби Робак, темный силуэт в окне второго этажа; Тоби подняла створку окна и выглянула на улицу.

– Салли, это ты? – спросила она.

– Ага, – признался Салли. – Но завтра я буду все отрицать.

– Ты приехал украсть наш новенький снегоуборщик?

– Вообще-то уже украл.

– По закону я имею право тебя пристрелить, и мне ничего не будет, – сообщила Тоби.

– Не совсем так. Только если я попытаюсь к тебе вломиться.

– Ты намерен ко мне вломиться?

– Не сегодня, куколка, – ответил Салли. Разговор в эту пору, пусть даже шепотом, действовал ему на нервы. Было тихо, но соседи вполне могли подслушивать. – Кстати, где Дубина?

– А я откуда знаю? – сказала Тоби Робак. – Пытался войти, потом плюнул на это дело. Он отнесся к моей угрозе пристрелить его куда серьезнее, чем ты.

– Его можно понять, – произнес Салли. – У тебя намного больше причин пристрелить его, чем меня.

– Еще бы, – согласилась Тоби и добавила чуть погодя: – Ты когда-нибудь злился так сильно, что готов был пристрелить кого угодно – все равно кого?

– Конечно, – сказал Салли, не ощущая особого желания признаваться, что четверть часа назад именно так и чувствовал себя в “Лошади”. – Потому у меня и нет пистолета.

– Купи обязательно, – посоветовала Тоби. – У меня есть пистолет Карла. Мы с тобой станем разбойниками. Будем грабить банки. Покроем себя славой. Как Бонни и Клайд.

– Тогда тебе придется быть Клайдом, – ответил Салли. – Я гожусь разве только на то, чтобы сидеть за рулем машины, на которой мы будем убегать с места преступления.

– У мужчин нет воображения, – сказала Тоби, и Салли вспомнил слова Винса о том, что у Тоби Робак роман с кем-то из Шуйлер-Спрингс. Вряд ли, судя по этому замечанию, разве что и у ее потенциального любовника тоже нет воображения.

– Ты все же полегче с ним, – попросил Салли, удивляясь, что защищает не кого-нибудь, а Карла Робака. – Он до сих пор нервничает из-за операции. Вот и пытается все успеть за полгода. Как только поймет, что доживет до семидесяти, так сразу сбавит обороты.

– Да он и до Дня благодарения дотянул с трудом, – проговорила Тоби с искренней убежденностью (как показалось Салли). – Ладно, валяй, забирай наш снегоуборщик. Впервые вижу такого нерасторопного вора. Ты и водишь-то, наверное, не лучше.

Салли вернулся домой, и его внезапно охватила усталость; он растратил все силы, которых придала ему половинка “Сникерса”, и оставил бы снегоуборщик в кузове пикапа, если бы не опасение, что утром заспится. Карл Робак явится его искать и вполне может забрать снегоуборщик, прежде чем Салли успеет им воспользоваться. Поэтому он достал снегоуборщик из кузова, спрятал в углу гаража мисс Берил – там никто не найдет – и накрыл брезентом.

И правильно сделал, потому что, поднявшись к себе, Салли увидел, что на его диване спит не кто иной, как Карл Робак, рот его широко раскрыт, на полу у вытянутой руки валяется бутылка из-под канадского виски. Салли на миг показалось, что Карл мертв, что последний сердечный приступ хватил его прямо здесь, на диване. Но Карл громко всхрапнул, пошевелился, и Салли с облегчением понял, что человек на диване спит, а не умер, пусть даже этот человек – Карл Робак.

У Салли где-то было лишнее одеяло, но от усталости он не сообразил где и накрыл Карла своим. Все равно в спальне жарко, хватит и пододеяльника. Салли уснул, не успев в этом усомниться.

Четверг

Карл Робак проснулся рано. Салли слышал, как он тихонько включил телевизор, передавали аэробику. Часы на тумбочке у кровати показывали половину седьмого, то есть Карл смотрел “Просыпайся, Америка”; ведущей, судя по лицу, было уже за сорок. Фигура у нее замечательная, подтянутая, спортивная, но все же не как у молодой, отметил Салли. и когда ведущая танцевала рядом с юными ассистентками, хотелось разве что похвалить ее за героизм. Может, поэтому Салли так расстраивался, когда смотрел на нее. Эта женщина явно всю жизнь занималась танцами, и хотелось сказать ей: хватит уже, отдохни.

Когда Салли заглянул к Карлу, тот рассеянно и полусонно наблюдал за ведущей, сунув руку в трусы.

– Потерял что? – спросил Салли. – Или уже стер до основания?

Карл, казалось, ничуть не смутился.

– В жизни не спал на таком ужасном диване, – ответил он, не глядя на Салли.

– Сколько тебе лет? – с неподдельным любопытством поинтересовался Салли.

С рукой в трусах Карл Робак походил на подростка, несмотря на брюшко.

Карл и ухом не повел. Чуть погодя спросил:

– У тебя уже не бывает утреннего стояка?

– Нет, – ответил Салли.

По правде говоря, у него и в молодости такого почти не бывало, и заниматься с женой сексом по утрам Салли не очень любил. До полудня оргазмы у него получались смазанные, точно поезд прогрохотал в полумиле и умчался в другую сторону. И в этом его брак тоже не задался. Вера частенько просыпалась в игривом настроении, но после завтрака ее пыл, как правило, иссякал. Салли объяснял это ее пуританским воспитанием. Некоторых женщин надо брать врасплох, пока они не проснулись окончательно и не вспомнили, кто они такие.

– Можно подумать, ты сам не хотел бы трахнуть эту бабенку, – сказал Карл. Он по-прежнему не отрываясь таращился на экран, хотя руку из трусов все же вынул.

– Да что с тобой такое? – удивился Салли.

Карл Робак вздохнул.

– Понятия не имею. Честное слово, – признался он. – Последнее время мне хочется перетрахать всех баб. Даже уродин. Тебе когда-нибудь хотелось трахнуть уродину?

– Не твое дело, – отрезал Салли.

Карл, похоже, обиделся.

– Ну и пожалуйста. Я тут страдаю, мучаюсь, а тебе и дела нет. Я к тебе как к другу, а ты? Ранил меня в самое сердце.

Салли ухмыльнулся. “Ты ранил меня в самое сердце” – одна из любимых фразочек Карла, и невозможно принимать ее всерьез, хотя Салли подумал, что сейчас, быть может, Карл говорит серьезно.

– Если я не запираю двери, это еще не значит, что мы с тобой друзья. Что ты вообще тут делаешь?

Карл поднялся, расставил ноги на ширину плеч, вытянул руки в стороны и принялся махать ими вверх-вниз.

– Я хотел убедиться, что ты начнешь пораньше. У тебя много работы, – пояснил он. – Вы с этим карликом-вонючкой все блоки перевезли?

– Да, – ответил Салли.

– Мне тебя не хватало вчера в “Лошади”, – сказал Карл. – Руб там был. Сказал, что вы все перевезли.

– Тогда почему ты спрашиваешь у меня?

– Потому что Руб испугался, как всегда, когда врет, – пояснил Карл, перестал размахивать руками и впился взглядом в Салли.

Салли представил, как Руб изо всех сил старается не разболтать, что они часть блоков разбили, и улыбнулся.

– Он всегда нервничает в присутствии вышестоящих, – сказал Салли. – Я говорил ему, что ты к ним не относишься, но до Руба доходит медленно.

– Как ты можешь работать с напарником, от которого пахнет так, будто его только что достали из пизды?

– Стараюсь держаться с наветренной стороны.

– Не проще ли сказать этому засранцу, что от него несет?

– Я говорил, – ответил Салли. – Он решил, что я так шучу. Сказал, что если бы от него воняло, Бутси первая бы заметила.

Карл содрогнулся.

– Вот что надо делать, когда у меня встает. Думать о Бутси.

– Ты же вроде хотел перетрахать даже уродин, – напомнил Салли.

– Не настолько уродин, – признал Карл.

Салли вернулся в спальню, чтобы одеться. Он слышал, как Карл шарится в кухонных ящиках.

– У тебя кофе есть?

– Нет, – ответил Салли. – Но он есть у Хэтти, тут недалеко.

Салли сидел на кровати, сгибал и разгибал колено, когда в спальню заглянул Карл.

– Не возражаешь, если я быстренько приму душ? – спросил он и, заметив колено Салли, добавил: – Господи.

С некоторых пор вид его колена так действовал абсолютно на всех, поэтому Салли и не показывал его никому. Сам он привык к этому зрелищу – жуткому отеку и неестественному цвету кожи, натянувшейся так туго, что аж блестела. Пугало его выражение лица тех, кто это видел.

Он надел чистые рабочие брюки, встал застегнуть молнию и ремень.

– Вчера был длинный день, – пояснил он.

Карл по-прежнему смотрел на его колено, как вчера Питер, но через ткань.

– Мне пришла офигенная мысль, – сказал Салли. – Почему бы тебе не заплатить мне за вчера. Мое колено всегда чувствует себя лучше, когда я получаю от тебя деньги.

– Тебе надо бы сделать эту операцию, – посоветовал Карл. – Если уж мое сердце исправили, то и твое колено сумеют.

– У меня для тебя новость, – ответил Салли. – Твое сердце не исправили. Врачи всего-навсего сделали так, чтобы оно еще какое-то время не остановилось. Если бы его исправили, ты был бы верен жене и платил рабочим то, что должен.

– Я думал заплатить тебе за август, – признался Карл. – Но если я заплачу, тебе не на что будет жаловаться. Лучше продолжай считать, что тебя обманули. Тогда тебе будет кого винить. Ты будешь говорить себе, что если бы не К. И. Робак, ты весь мир держал бы за яйца.

Когда Карл включил душ, Салли спустился по лестнице и вышел на улицу. Было только без четверти семь, однако мисс Берил уже прислонила лопату к столбику крыльца. Солнце взошло, но утренний морозец щипал лицо, и отражение солнца в новом слое снега не грело. А грел Салли вид брезента, под которым в углу гаража притаился новенький снегоуборщик – там, где он его и оставил. Мотор завелся с первого же рывка.

Салли расчистил дорожку у дома и половину площадки у гаража, когда на крыльцо вышел Карл Робак, после душа, но во вчерашней одежде.

– Приходи в кафетерий, – крикнул он. – Я заплачу тебе за вчера.

Салли выключил снегоуборщик.

– Иди-ка ты лучше домой и скажи Тоби, что любишь ее, пока это не сделал кто-то другой. Но скажи так, будто сам в это веришь, – посоветовал Салли в неожиданном порыве симпатии к сыну покойного друга.

Салли вспомнил вчерашний темный седан, карауливший на шоссе, и то, как он поехал за Карлом в город. Может, Салли ошибся и Тоби вовсе не любит мужа. Может, она подумывает развестись и наняла человека следить за ним. Салли подумал, не рассказать ли Карлу о седане, но решил, что не стоит.

– И поздравь ее от меня с праздником, – вместо этого добавил он.

Карл смотрел на снегоуборщик.

– У меня такой же, – сказал он. – Один в один.

* * *

К тому времени, когда Салли дочистил площадку перед гаражом, он уже понимал, что первым делом надо найти Джоко и какие-нибудь рецептурные обезболивающие. Как он и сказал вчера Рут, колено, обычно тихонько гудевшее, сегодня утром распелось вовсю. Разумеется, аптека в День благодарения закрыта, то есть найти Джоко – а он жил один и в справочнике не значился – будет не так-то просто. Вообще-то Джоко раз пять давал Салли свой номер, но Салли всегда ухитрялся его терять.

Первым делом он решил проверить, нет ли Джоко у Хэтти, туда всего полквартала, и если Салли не найдет там Джоко, то хотя бы найдет кофе. Тем более они условились встретиться там с Рубом. Но вот беда – подойдя к закусочной, Салли увидел в витрине вывеску “ЗАКРЫТО”. Он смутно припомнил, что Касс вчера предупреждала его об этом. Казалось, закрыт весь Бат, и Салли подумал было вернуться домой и дождаться, пока город проснется, даже если придется ждать до завтра. Карл Робак не умрет, если его халупу на две спальни обошьют гипсокартоном и в пятницу. Правда, в пятницу Карл вполне может нанять того, кто обычно делает эту работу, а им с Рубом подыщет занятие еще хуже. Через несколько недель останутся лишь внутренние работы, вверх-вниз по лестнице, да и те на вес золота. Быть может, сегодня его последний шанс на лютом морозе выполнить работу, которую он терпеть не может.

В обычный день вероятнее всего было застать Джоко у букмекера, вот только в праздник не откроется и букмекер. Контора действительно оказалась закрыта, и Салли решил на всякий случай поискать Джоко в “Рексолл”[16], там он тоже работал. Как и следовало ожидать, свет в магазинчике не горел, и ряды полок в глубине зала скрывались в густеющем мраке – чем дальше от улицы, тем темнее. Ну уж кафетерий точно будет работать.

В кафетерии Салли нашел Руба, тот сидел за стойкой, а поскольку Руб не заметил, как подошел Салли, тот сбил с него шерстяную шапку, и она, пролетев через полстойки, накрыла сахарницу.

– Я же вроде сказал, что встретимся у Хэтти. – Салли сел на табурет рядом с Рубом.

Кроме угрюмой девчонки-официантки да четверых сонных дальнобойщиков в кабинке, в кафетерии никого не было.

Руб словно и не хватился шапки и даже не потрудился пригладить вихор, вставший торчком из-за подзатыльника Салли.

– “У Хэтти” было закрыто. Не очень-то мне охота работать в праздник.

– Неохота – не работай, никто не заставляет, – ответил Салли.

Чутье подсказало девушке за стойкой, что Салли наверняка возьмет кофе и больше ничего. Она молча поставила перед ним кофе – над чашкой вился пар – и ушла, не задавая вопросов. Проходя мимо сахарницы, брезгливо подцепила двумя пальцами, точно пинцетом, шапку Руба и убрала ее.

– Если я откажусь работать, ты на меня разозлишься, – грустно сказал Руб.

– Так и есть, – признал Салли.

– А Бутси до сих пор злится на меня из-за машины, – сообщил Руб. – Все на меня злятся.

– Вот видишь, – сказал Салли, – лучше иди работай.

– Если бы у меня еще были деньги на пончик…

– А где те, что ты получил вчера?

– Бутси отобрала.

Салли подозвал официантку и заказал Рубу пончик.

– Мне один из тех классных огроменных с кремом, – обрадовался Руб, ткнув пальцем. Девица плюхнула перед ним пончик, Руб дождался, пока она отойдет, и пожаловался: – Дала самый маленький.

– Они все одного размера, – проговорила девица, ни к кому конкретно не обращаясь. Официантка стояла на посту возле кассы. Ни на Руба, ни на Салли не смотрела.

– Неправда, – прошептал Руб, глядя на пончик.

– Ешь уже, – сказал Салли.

Руб повиновался. Он впился зубами в пончик, и из анусообразной дырки на другой стороне выползла начинка. Салли даже отвернулся.

– Карл заходил? – спросил он.

Руб, увлеченный пончиком, вопроса не услышал. Первый его укус оставил в пончике широкую брешь, теперь с какой стороны ни кусай, крем все равно полезет наружу.

– Я тебя сейчас столкну с табурета, – пригрозил Салли.

Руб посмотрел на него, точно хотел оценить искренность угрозы. Очевидно, угроза была искренняя.

– Чего ты? – удивился он.

– Я спрашивал, заходил ли Карл.

– Когда?

– До моего прихода.

– Заглянул на минутку. Подошел и сказал, что от меня пахнет так, будто меня только что достали из пизды. Зря мы согласились работать на него в праздник.

Салли вынул два доллара – достаточно, чтобы заплатить за две чашки кофе, пончик Руба и оставить угрюмой официантке чаевые, которые она не заслужила.

– Он не дал тебе денег?

– Сказал, чтобы мы, как закончим, подъезжали к нему в контору.

Уловка, более чем типичная для Карла Робака.

– Жди меня “У Хэтти” через десять минут, – сказал Салли. – Может, часам к трем мы уже управимся.

– “У Хэтти” закрыто, – напомнил Руб.

– Снаружи, – пояснил Салли.

Руб недоуменно уставился на него.

– Не пытайся это понять, – сказал Салли. – Просто делай, что говорят.

– Не злись, – ответил Руб. – Тебя разозлить так же просто, как Бутси.

– Потому что мы с ней имеем дело с одним и тем же человеком.

Салли ушел. В окно кафетерия он увидел, что Руб завис над пончиком, и Салли остановился – ему было интересно, как поступит Руб. Вместо того чтобы откусить пончик с любой стороны, Руб пристроил губы к дырке от первого укуса. Идеальное совпадение. Руб присосался к пончику, и начинка, вылезшая наружу через пончиковый анус, втянулась внутрь. Такая смекалка не могла не обнадеживать, и Салли на миг подумал, что Руба недооценивают. Но только на миг.

* * *

Если на свете есть один-единственный человек, которого вам по-настоящему надо видеть, каковы шансы встретить его возле закрытой букмекерской конторы Норт-Бата в половине восьмого утра в День благодарения? Выше, чем можно думать, понял Салли, потому что по пути к Карлу заметил на пустой парковке серебристый “меркьюри гранд маркиз”, Джоко сидел за рулем и читал газету. Салли подкрался и постучал в стекло дюймах в двух от уха Джоко, и тот подскочил едва не на фут, порадовав Салли, который обожал подкрасться к человеку и напугать до смерти. Джоко тоже явно обрадовался, когда узнал ухмылявшегося Салли, чьи поступки обычно объяснялись тем, что такой уж он человек. Джоко показал ему средний палец и этим же пальцем сделал ему знак обойти “маркиз” и сесть на пассажирское сиденье. Салли неловко уселся, не закрыв дверь, и выставил ногу наружу.

– Привет, Честер[17]. – Джоко посмотрел на Салли поверх очков.

Одет Джоко был, как всегда, консервативно. Светло-голубая рубашка, широкий галстук, слаксы на резинке. Под сорок, короткая стрижка, на висках седина, фунтов пятьдесят лишнего веса – вот вам Джоко. Глядя на него, нипочем не подумаешь, что в юности он носил длинные волосы и был леваком (что не помешало ему выучиться на фармацевта).

– Ты намерен сидеть здесь до завтра, пока они не откроются? – спросил Салли.

– Церкви и букмекерские конторы должны работать всегда, – сказал Джоко. – Должен быть закон.

– Есть такой закон, – напомнил ему Салли. – Из-за него букмекерские конторы не работают в Рождество и День благодарения. Я знаю пару церквей, которые сегодня открыты, если тебе так нужно.

Джоко отмахнулся:

– У этих выиграть нереально.

– Вряд ли это намного хуже, чем ставить на тройки.

– На тройки я тоже не ставлю, – сказал Джоко. – Тройки для отчаявшихся и пропащих вроде тебя. – Он вдруг просиял. – Но идея хорошая. Особые ставки на тройки в Пасху и Рождество. Я уже вижу рекламу. “Выгодная троица. Христианство наконец приносит прибыль”.

– Для Пасхи и Рождества годится. Но День благодарения не охвачен.

– Тоже мне проблема, – Джоко пожал плечами. – Практически все уверены, что День благодарения – христианский праздник. Бестолковый у нас народ.

Они переглянулись с улыбкой.

– Я искал тебя… – начал Салли.

Джоко сложил газету, бросил на заднее сиденье.

– Добро пожаловать в мой кабинет. – Перегнувшись через Салли, Джоко потянулся к бардачку. – И закрой уже дверь, пока нас обоих не заморозил.

– Едва ли мое колено согнется в такую рань, – ответил Салли.

– А ты попробуй, – предложил Джоко, роясь в бардачке.

Салли, поморщась, наконец втиснул ногу в машину и закрыл дверь.

– У тебя, похоже, ноги короче, чем у любого взрослого мужика в городе, – сказал Салли.

Бардачок Джоко смахивал не то на маленькую аптеку, не то на кондитерскую, битком набитую разноцветными пластмассовыми пузырьками. Джоко доставал пузырьки, подносил к свету, говорил “Не-а” и совал обратно. Чуть погодя наконец нашел баночку, которая вызвала у него одобрение.

– На. – Он протянул склянку Салли. – Прими эти.

Его обычная фраза.

Этикетки на баночке не было, но Салли взял ее с благодарностью.

– Только не работай с тяжелой техникой, – предупредил Джоко.

– Сегодня только с молотком, – пообещал Салли. – Наверное, все утро буду бить себе по пальцам.

– Вперед. Ты даже этого не почувствуешь, – сказал Джоко. – Мне говорили, ты вернулся к работе. Я подумал, это настолько глупо, что наверняка правда.

– На какое-то время, – пояснил Салли. – Чтобы подзаработать перед зимой. А потом передохну. Может, весной мне станет лучше.

Джоко посмотрел на него поверх очков.

– С артритом лучше не станет, – сказал он. – Только хуже. Это у всех и всегда.

– Еще два года, и я досрочно выйду на пенсию, – ответил Салли. – И пошло все к черту.

Слова его прозвучали бравадой, каковой и были. Салли понимал, что Джоко не возражает исключительно из доброты. Оба знали, что с таким коленом у Салли не получится заниматься тяжелым физическим трудом, да еще целых два года.

– Какая линия[18] на субботний матч? – спросил Салли. Ему и правда было интересно, вдобавок не терпелось сменить тему.

– Я слышал, что Бат и двадцать очков.

Салли приподнял брови:

– Заманчиво.

Салли, как и Винс, последние лет десять ставил на Бат в матче с Шуйлер-Спрингс и каждый год проигрывал. Он, как и Винс, набирал очки, но их всегда не хватало.

– Я тебя понимаю, – посочувствовал Джоко. – Я бы тоже хотел, чтобы ребята выиграли. Сын твоей любовницы – отличный защитник. Правда, ему толком не помогают.

Салли не придал значения тому, что Джоко, как многие в городе, знает о его связи с Рут.

– Да, рассчитывать, что они выиграют, значит хотеть слишком многого, – сказал он.

В последних состязаниях Бат неизменно проигрывал с таким разгромным счетом, что Шуйлер-Спрингс грозился и вовсе отказаться играть с Батом, причем исключительно из гуманных соображений. Продолжение “игры” превратилось в острый политический вопрос, и тот, кто одержал победу на недавних выборах мэра Бата, выстроил кампанию на одном-единственном обещании – сохранить игру.

– Я буду в восторге, если они выиграют. Кстати, кто дает двадцать? – Бат, скорее всего, проиграет более двадцати очков, но пока что, насколько знал Салли, никто столько и не давал.

– Знаешь Винса, брата Джерри? – спросил Джоко.

– То есть Джерри, брата Винса?

– Хозяина пиццерии в Шуйлере, – пояснил Джоко.

– Правильно. Джерри.

– Как ты их различаешь?

– Именно Джерри предложит тебе Бат и двадцать очков. Это один способ, – сказал Салли. – Сколько я тебе должен?

– Нисколько. Это бесплатные образцы. Если будет тошнить, дай знать, – ответил Джоко, когда Салли открыл дверь и принялся медленно вылезать из салона. Наконец Салли выбрался и, прихрамывая, обошел вокруг машины. Джоко покачал головой.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? – спросил он.

– Нет. Что?

– Вернуться к поджогам.

Салли притворился, будто обдумывает совет.

– А это мысль, – сказал он, хотя Джоко наверняка шутил. С тех пор как Салли спалил дом, его часто в шутку называли “поджигателем”. И только с годами он понял, что многие правда так думали, поскольку Кенни не скрывал, что считает тот пожар большой удачей.

– А то. – Джоко фыркнул. – Если затея с луна-парком сорвется, у тебя появится масса клиентов со всей Главной. Я, может, сам к тебе обращусь.

– Не отчаивайся, – сказал Салли. – Завтра они опять откроются.

Красный “камаро”, равно как и “эль камино”, стоял у трехэтажной конторы, а значит, Карл, надо думать, у себя. Но до его кабинета подниматься три этажа, поэтому Салли слепил снежок, вышел на середину пустой улицы и запустил снежком в ряд окон с надписью “«Тип-Топ». Строительная компания К. И. Робака”. Снежок ударил в стекло громче, чем рассчитывал Салли, и в окне за рассыпчатой кляксой снежка тут же возникло лицо Карла. И плечи, почему-то голые. За его спиной мелькнуло чье-то белое испуганное лицо. Карл поднял створку окна:

– Я уже говорил, что значат буквы “К. И.” в моем имени?

– Вчера. – Салли ухмыльнулся. В соседнем окне – то есть в приемной – украдкой отдернули занавеску. – Привет, Руби. – Салли помахал рукой. – Счастливого Дня благодарения. – Занавеска качнулась на место.

– Что тебе надо, черт подери? – спросил Карл. – Ты вроде как должен работать.

“А ты вроде как должен быть дома”, – подумал Салли, но промолчал.

– Я не застал тебя в кафетерии, – вместо этого сказал он. – Ты, наверное, забыл, что обещал встретиться со мной и отдать мне деньги.

– И раз меня там нет, ты решил прийти сюда и швыряться снежками в окно, чтобы довести меня до сердечного приступа.

– Все я правильно сделал, – возразил Салли. – Иначе мне пришлось бы подниматься на третий этаж, а ты не открыл бы мне дверь, с тебя станется.

– Давай я через полчасика подъеду к тебе на площадку, – предложил Карл.

На лице его читалась мольба – будь человеком, я тут кое-чем занят, прошу тебя как мужик мужика.

Но Салли таким не проймешь.

– Положи деньги в конверт и сбрось мне. Это займет две секунды. Даже у тебя не успеет так быстро обвиснуть.

– У самого-то, поди, давно не стоит, – парировал Карл, – вот и забыл, как это бывает. – И отошел от окна.

Чуть погодя Карл вернулся с конвертом.

– Наверняка он упадет на подоконник.

– Я готов рискнуть, – ответил Салли. – Деньги, которые ты мне должен, обычно застревают у тебя в кармане, а не на подоконнике.

– Так дела не делают, – сказал Карл, но все же бросил конверт, тот полетел вниз, не задев подоконника второго этажа, и, точно фрисби, спикировал на улицу. Салли ловко поймал его на лету, открыл, достал купюры.

– Не уходи, у меня для тебя еще кое-что есть, – крикнул Карл.

Салли поднял глаза и увидел голую задницу. В окне белели ягодицы Карла, из его кабинета доносился женский смех. Не успел Салли слепить новый снежок и запустить его в цель, как задница скрылась из виду. Окно захлопнулось.

Салли собрался отчалить, как вдруг заметил темный седан, который вчера стоял неподалеку от стройплощадки. Незнакомец за рулем, казалось, пристально разглядывает какую-то черную коробку. Салли помахал ему. Незнакомец не ответил. И лишь когда в его ветровое стекло врезался снежок, опустил окно – оно было с электроприводом – и высунул голову.

– Это ты пульнул? – спросил Салли, указав на окно наверху.

– Я вас не понимаю, – спокойно ответил незнакомец.

– Я думал, это ты.

– Кажется, вы не вполне трезво оцениваете ситуацию, – произнес незнакомец тоном, который Салли терпеть не мог. Так с ним разговаривали юристы из страховой на судебных слушаниях по поводу его нетрудоспособности.

– Я на твоем месте все равно был бы осторожен, – посоветовал Салли. Он знал, что у Карла есть пистолет.

– Вы мне угрожаете? – уточнил незнакомец.

– Только если ты боишься снежков.

– Вот и ладно, – ответил незнакомец, и стекло с жужжанием поползло вверх.

Когда Салли прибыл к Хэтти, Руб уже приплясывал на цыпочках.

– Хотел бы я, чтобы “У Хэтти” было открыто, – сказал он. В уголках рта у него засох крем.

– Почему?

– Потому что тогда я ждал бы тебя внутри, в тепле, – серьезно пояснил Руб.

Салли на это лишь улыбнулся; Руб смутился под его взглядом и уставился на свои ботинки.

– Ты весь день будешь надо мной издеваться, да? – грустно спросил он.

Они двинулись к тому месту, где Салли оставил пикап. На боковом крыльце, придерживая у горла толстый халат, стояла мисс Берил и рассматривала снегоуборщик. Это навело Салли на мысль. Он взял цепь – она лежала в ящике с инструментами – автоматический замок, на который закрывал этот ящик, и, прихрамывая, пошел к крыльцу.

– Это чтобы вы при желании сами почистили дорожку, – сказал Салли квартирной хозяйке.

– Я не сумею, даже с этим. – Мисс Берил с подозрением взирала на снегоуборщик. – Он, чего доброго, поедет сам по себе и потащит меня по улице. А соседи выглянут в окно и скажут: вот едет старая Берил.

– Зря отказываетесь, – подначил ее Салли. – Славная была бы зарядка.

– Не хочу я делать зарядку. У меня золотое время. Для чего тебе эта цепь?

Салли прикрепил снегоуборщик к перилам крыльца. Он мог бы просто спрятать его в гараже, но ему улыбалась мысль показать Карлу, где его снегоуборщик.

– Чтобы тот, у кого я его украл, не украл его у меня. Если он придет, зовите копов.

Мисс Берил не сразу сообразила, что к чему. Она уже немолода, всю жизнь проработала школьной учительницей, но умела поддержать шутку, и Салли это знал.

– Как я уже говорила, вы нахал, сэр. – И добавила, уже серьезно: – Скажи мне, Дональд. Тебя никогда не смущает, что ты не сумел лучше распорядиться жизнью, дарованной тебе Богом?

Салли давным-давно дал себе слово не обижаться на слишком личные вопросы мисс Берил.

– Нечасто, – признался он и подергал цепь, чтобы убедиться, что закрепил ее надежно; цепь лязгнула. – Иногда.

* * *

Может, Салли и не любил обшивать стены гипсокартоном, но в этом процессе, как почти в любом физическом труде, был ритм, и если его поймать, то приноровишься, а там и утро пройдет. Долгие годы Салли полагался именно на ритм – и еще на понимание того, что нет такой работы, пусть даже самой неблагодарной, идиотской и непосильной, к которой нельзя было бы приноровиться. Время идет, если не пытаться его остановить. Сегодня утром оно летело. Салли с Рубом боялись, что часам к десяти уже не будут чувствовать пальцы, но потеплело и они не замерзли. Они действовали спокойно, неторопливо – пожалуй, так они закончат даже быстрее, чем если бы работали в спешке.

Карл Робак недоумевал, зачем Салли терпит такого напарника, как Руб, но Руб был одним из очень немногих, с кем Салли сработался. Руб был идеальным партнером по танцам, он всегда охотно позволял Салли – или любому другому, с кем работал, – вести. Достоинство Руба заключалось в том, что у него не было собственного плана действий. Если Салли торопился или ему было куда-то нужно, если по завершении этой работы его ждала следующая, Руб был не прочь поднажать. Если же по какой-то причине – например, почасовая оплата – им надо было сбавить обороты, то Руб, что еще удивительнее, умудрялся что-то делать без всякого результата. Руб был идеальный работник, прирожденный исполнитель, он не спорил, если от него требовали сделать что-то неправильно, он умел создать видимость деятельности и при этом не закончить работу в срок. При необходимости можно было не сомневаться, что он вообще не закончит работу, пока ей на смену не явится следующая. И все это без заметных простоев и даже отдыха. Салли всегда говорил, что из десяти человек, разбирающих груду камней, Руб будет последним, кого уволят за леность. И лишь уволив предыдущих девятерых, заказчик поймет, что Руб за все это время даже не притронулся к камням.

Сказать по правде, Салли с Рубом работали не спеша и в тот день, когда Карл Робак поручил им выкопать траншею и заменить водопроводную трубу. Стоял знойный август, им каким-то чудом удалось уговорить Карла на почасовую оплату, то есть рвать жилы было ни к чему, вдобавок их постоянно навещала Тоби Робак, спрашивала, как продвигается дело и как они могут работать на такой жаре. Выносила им высокие стаканы с холодным лимонадом. Тоби протягивала им стаканы, наклоняясь над вырытой ими траншеей, и каждый раз, как она это проделывала, Руб заглядывал в вырез ее тонкой свободной блузки, точно видел там землю обетованную. И даже когда Тоби уходила в дом, Руб, раскрыв рот, продолжал глазеть туда, где только что была пухлая обнаженная грудь Тоби, точно по-прежнему видел ее, как послеобраз в темноте. “У нее вся грудь загорелая”, – повторял он отчасти с восторгом, отчасти с досадой – видимо, из-за того, что ему эту грудь не ласкать.

В тот день Салли допустил пять ошибок в суждениях. По крайней мере, он насчитал пять. Вполне возможно, их было больше. Во-первых, он решил, что на первую часть работы у них уйдет больше времени, чем понадобилось на самом деле. Всю неделю лил дождь, земля оказалась неожиданно мягкой, они очень быстро вырыли большую часть траншеи, и Салли опасался, что уже к полудню они закончат работу, которую надеялись растянуть на целый день. И они существенно сбавили обороты. Руб и на земле мастерски умел имитировать занятость, а уж в траншее ему в этом не было равных.

Вторая ошибка Салли заключалась вот в чем: он решил, будто последнюю треть работы они сумеют выполнить в том же темпе, что и первые две. Ему следовало быть благоразумнее и не строить предположений, равно как и Карлу Робаку следовало быть благоразумнее и не обещать Салли и Рубу почасовую оплату, но знание, как любил повторять молодой преподаватель по философии в колледже Салли, зачастую никак не влияет на поведение. К тому времени, когда Салли с Рубом докопали до дома и наткнулись на корни старого дуба, в тени которого в тот долгий приятный день пили лимонад, они настолько сбавили обороты, что фактически остановились, и начать заново было трудно. Стояла самая жаркая пора дня, а они выпили слишком много сладкого лимонада. Под влиянием страсти к Тоби Робак лимонад бурлил у них в желудках. Часам к четырем они уговорили ее прогуляться до супермаркета и купить шесть банок пива (третья ошибка Салли), пиво оказалось ледяным. И первая же банка вкупе с адским зноем их оглушила. Но, что еще хуже, Тоби Робак тоже выпила с ними сперва баночку, потом вторую, и они стали вместе наслаждаться жарой. Тоби сидела на краю траншеи и болтала ногами – а ноги у нее были длинные, гладкие, – как школьница, на которую была так похожа.

Наконец Тоби ушла в дом – по ее словам, принять прохладную ванну, пока они не перекрыли воду, – тут вернулся Карл, обозрел происходящее и не поверил своим глазам. Он надеялся, если не ждал, что к его приезду работа будет закончена, новая труба проложена, траншея зарыта, напор воды восстановлен. Вместо этого он увидел, что траншея – в два раза шире и непригляднее, чем предполагалось, – тянется от проезжей части через всю лужайку к самому его дому, вокруг валяются банки из-под пива, а Салли, одурев от жары и пива, неистово долбит киркой упрямые крепкие корни недавно обнаруженного дуба.

Четвертую ошибку в суждениях Салли неизбежно допустил, когда поднял голову и увидел, что на плече у Карла Робака висит не что иное, как сумка с клюшками для гольфа. В тот миг весь мир показался Салли дерьмом. И ведь ему никогда особо не хотелось играть в гольф. Никто из тех, кто ему нравился, не играл в гольф, зато в гольф все время играли те, кого Салли терпеть не мог. Но в тот миг он поднял голову, увидел, что Карл Робак играл в гольф, пока они с Рубом на жаре рвали жопу (в эту минуту Салли искренне верил, что они действительно весь день рвали жопу), и почувствовал, что жизнь, помимо массы других замечательных вещей, обделила его еще и в этом: он никогда не играл в гольф. И если бы Салли спросили, в чем еще его обделила жизнь, он перечислил бы все остальное. Но никто не спросил.

И не успел Карл Робак рта раскрыть, как Салли поднял вымазанный в земле указательный палец и предостерег своего заказчика, что если тот скажет хоть слово, он, Салли, возьмет одну из его клюшек и засунет ее Карлу Робаку в задницу, так что тот запоет фистулой.

Тут уже ошибку в суждениях допустил Карл Робак. Он положил сумку с клюшками на лужайку, уселся сверху и рассмеялся. То есть поступил именно так, как ему было велено – не сказал ни слова, а рассмеялся. И Салли остался в траншее, откуда собирался было вылезти – неважно, болит нога, не болит, – и привести угрозу в исполнение. Салли остался стоять, где стоял, и ждал, чтобы Карл отсмеялся; наконец тот успокоился.

– Тебе смешно? – спросил Салли.

Карл кивнул, все так же без слов.

– Подожди, пока получишь счет.

Карл с кряхтением поднялся на ноги, повесил сумку на плечо.

– Салли, Салли, Салли, – произнес он. – Ты прав. Это тоже будет смешно. Конечно, не так смешно, как выражение твоего лица, когда ты попытаешься обналичить чек, который я вам выпишу, но все равно смешно.

Салли не придал значения угрозе Карла Робака, и в этом заключалась его пятая ошибка. Они с Рубом столкнулись с непредвиденными трудностями, причем объективными, и Салли полагал, Карл это поймет. Трубы оказались старые – наверное, такие же старые, как сам дом, – и рассыпались от прикосновения, точно папирус; оно и ладно бы, но потом Салли попытался отломить последнюю часть трубы, возле углового шарнира, где труба подсоединялась к проходившему под улицей водопроводу. Старая труба в этом месте проржавела, прикипела к стыку, и сдвинуть ее с места, чтобы установить новую, пластиковую, не получилось. Единственным крепким куском металла во всей трубе оказался шестидюймовый шарнир, прикипевший к стыку, – не повезло так не повезло. Если бы шарнир удалось сдвинуть с места тычком или криком, Салли справился бы – орал на трубу и лупил по ней, пока не стемнело. Потом Карл Робак позвонил в окружную службу водопровода и канализации, и ему обещали утром прислать мастера. То есть Робакам предстояло ночевать без воды. К счастью, Тоби уже приняла прохладную ванну и, свежая, прохладная и смущенная, вышла попрощаться в тонкой блузке, еще свободнее прежней. Салли пришлось силком тащить Руба в машину.

Сегодня, несколько месяцев спустя, они обшивали дом гипсокартоном, и никаких грудей поблизости не было и в помине, разве что в неприличной песенке, которой Салли пытался научить Руба, – тому всегда работалось веселее, если было на что отвлечься. А отвлекался Руб на что угодно. Он несколько раз слово в слово повторил текст песенки и, казалось бы, постиг все ее премудрости.

Сгущенку люблю: все готово само.

Ни дергать за сиськи,

Ни чистить дерьмо.

Ни чистить дерьмо,

Ни сено косить,

Лишь дырочку в гребаной банке пробить.

* * *

Но через десять минут Руб уже забывал первую строчку. И порывался начать “Сиськи люблю”. Но тогда вторая фраза теряла смысл. “Это потому что я правда люблю сиськи, – пояснял Руб. – Мохнатку я тоже люблю, но только если не вижу. Ее вид меня малость пугает”.

Салли же пугала боль в колене. Она усиливалась все утро, отдавала в щиколотку и чуть ли не в пах. Еще несколько недель назад болело терпимо. Он всегда гордился высоким болевым порогом. Салли с детства усвоил, что рано или поздно боль достигает пика и дальше не растет. Надо только дождаться, пока она достигнет пика, – и поймешь, что ты в состоянии это выдержать, что боль тебя не убьет. Когда отец, напившись, порол его, Салли терпеливо дожидался, пока Большой Джим дойдет до точки кипения, выпустит пар и остынет, в такие минуты мальчик чувствовал гордость – и любовь, да. Боль может приносить облегчение, но об этом знают не все. “Почему дурак бился головой о стену? Потому что, когда прекратил, ему стало легче” – одна из любимых шуток его отца. Салли понимал: отцу нравится эта шутка не столько потому, что она смешная, сколько потому, что это правда. Когда боль утихает, чувствуешь удовольствие. Как только прекращаешь биться головой о стену, действительно становится легче.

В новой – на грани выносимости – боли в колене Салли пугало то, что она никак не слабела. В детстве он не догадывался о том, что наверняка знал его отец: боль порою накапливается. И способность вытерпеть ее зависит от того, успеешь ли ты отдышаться между приступами. Пока плохие дни чередовались с хорошими, боль в колене не особо тревожила Салли. Но теперь он подозревал, что передышек, периодов затишья, позволявших подготовиться к моменту, когда боль достигнет пика, ему больше не видать. Теперь он редко спал по ночам дольше четырех часов, но и тогда колено болело даже во сне. Казалось, искалечен самый его сон – пробуждался он с ощущением, будто не спал вовсе.

Вдобавок от таблеток Джоко его клонило в сон даже наяву, Салли опасался, что потихоньку переходит в промежуточное состояние между сном и бодрствованием, где неизменна лишь боль, а это намного страшнее плохих дней, вот как сегодня, когда стреляет в колене. К такой боли можно привыкнуть, как к отцовской порке. Острую боль он терпел, повторяя себе, что рано или поздно и сила, и ярость Большого Джима иссякнет. Он увидит, что натворил, уймется, и боль прекратится. Теперь же Салли опасался, что столкнулся с новым типом боли, и эта боль не знает и не хочет знать, сколько именно он способен вынести. Она не уймется никогда.

Сегодня утром Салли не выпил таблетку Джоко из опасения, что не сумеет работать. Чтобы обшивать стены гипсокартоном, большой смекалки не надо, но какая-никакая все-таки требуется. Нельзя засыпать стоя, а некоторые таблетки Джоко действовали как “Микки Финн”[19], и тоже без предупреждения. А за Рубом нужен глаз да глаз. Его кузены далеко не ученые математики, но и они жаловались, что Руб даже мусор самостоятельно забрать не может, и Салли побаивался отключиться в непосредственной близости от взрослого человека, неспособного за три часа запомнить короткую пошлую песенку. Так что, пока не закончат работу, никаких таблеток.

– А тебе не страшно смотреть на мохнатку? – допытывался Руб.

– Не помню, – ответил Салли.

– Как можно забыть мохнатку? – удивился Руб.

– Как можно забыть простейшую песенку?

– Ну, в общем, не нравится мне, как она выглядит, – не обращая внимания на замечание Салли, ответил Руб.

Управились они к двум. Руб расстроился, что так и не запомнил песенку про сгущенку, но утешал себя тем, что, по крайней мере, они закончили работу, следовательно, и отвлекать себя песенкой уже не надо. Еще он с удовольствием представлял классную огроменную индейку, которую Бутси подрумянивала в духовке до хрустящей корочки.

– Нравится мне этот классный огроменный шмат кожи над жопой индейки, – признался Руб, когда они убирали строительные пояса и молотки в ящик Салли.

Салли заподозрил, что Руб неправильно представляет себе анатомию индейки. Под “жопой” он, скорее всего, имел в виду дыру на месте шеи, которую Руб не опознал, поскольку голову и шею индейке отрезали.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – произнес Салли, когда они сели в пикап. – Вид мохнатки тебя пугает, но при этом тебе не терпится съесть птичью жопу. – Салли вытряхнул таблетку из ярко-розового пузырька, который дал ему Джоко, перекрестился и проглотил таблетку, не запивая.

– Се ля ви, – ответил Руб.

Салли, вполуха прислушивавшийся к Рубу и вполуха – к своему ноющему колену, моргнул, уставился на друга, а тот терпеливо ждал, пока Салли повернет ключ в замке зажигания и они поедут домой, к классной огроменной индейке. Руб, похоже, не догадывался, что произнес фразу на иностранном языке, и когда Салли уставился на него, Руб заключил, что в кои-то веки выдал то, чего Салли не знает.

– Каждому свое, черт возьми, – перевел он специально для Салли.

Десять минут спустя, когда они подъехали к дому Руба, Салли все еще смеялся.

– Ой-ей-ей… – протянул Руб, и Салли понял, в чем дело.

К ним по дорожке шла жена Руба, Бутси, причем явно не в духе, а это было страшно, учитывая ее габариты. Как говаривал Уэрф, телес Бутси достало бы на двух исключительно уродливых женщин и еще хватило бы на младенца, уродливее которого не найти. В гневе – вот как сейчас – Бутси являла собой страшное зрелище.

Однако Салли все равно опустил стекло. Вчера вечером он исхитрился избежать стычки с Заком, поскольку не двинулся с места и вел себя дружелюбно, – быть может, подумал Салли, эта тактика сработает и сейчас. Но его одолевали сомнения. Бутси, в отличие от Зака, обожала скандалить.

– С Днем благодарения, куколка, – крикнул он. – Как у тебя дела?

Бутси смахивала на ходячий список человеческих прегрешений, за которые теперь предстоит поплатиться.

– Моя праздничная индейка сгорела к чертям собачьим, вот как у меня дела, – ответила Бутси. – Ты всю осень не мог найти для него работу, зато заставил его работать в День благодарения и испортил мне праздник, вот как у меня дела.

Салли так и не удалось втолковать Бутси, что работу Рубу дает не он, что Руб работает не у него, что он не начальник Рубу. Бутси никак не могла этого понять – быть может, еще и потому, что вообще-то работу для них обоих всегда находил Салли (и когда он сидел без работы, ее не было и у Руба), именно Салли расплачивался с Рубом за услуги, именно Салли говорил ему, что надо делать и когда, то есть в глазах Бутси именно он был начальником Руба, и она решительно не понимала, в чем разница. Салли подумал, что сейчас не время и не место для объяснений.

– Жаль, – ответил он. – Так иногда бывает. Работа отняла у нас больше времени, чем мы рассчитывали.

– Испортили мне праздник, вот и все, – проговорила Бутси, но Салли показалось, голос ее смягчился.

Однако Руб рисковать не желал. Он и не думал выходить из машины и – Салли в этом не сомневался – не собирался вступать в разговор. Салли оказался предоставлен сам себе. Руб знал, что вскоре тоже окажется предоставлен сам себе, и не спешил вступаться за Салли.

– Конечно, мы могли бы и отказаться от денег, – сказал Салли. – Праздник, не праздник, какая разница.

Бутси не уступила, но все же ответила спокойнее:

– У меня на работе всего три оплачиваемых выходных в году, и надо же вам было испоганить один из них.

– На Рождество мы работать не будем, – пообещал Салли. – Честное слово.

Бутси наклонилась и вперила строгий взгляд в мужа:

– Ты выйдешь сам или мне тебя вытащить?

Руб потянулся к ручке двери.

– Я всего лишь прощался с Салли, – промямлил он.

– У тебя была куча времени попрощаться с ним, пока моя индейка обугливалась. Вылезай, черт тебя подери.

Руб повиновался, хоть и без особой спешки. Наблюдая за ним, Бутси еще немного смягчилась.

– А ты бы зашел, помог нам съесть эту срань, – сказала она Салли. – Вначале она весила двадцать фунтов; наверное, фунтов восемь осталось.

– Я бы с радостью, куколка, – ответил ей Салли. – Но меня уже пригласили.

Бутси фыркнула:

– То есть ты сегодня испоганил две индейки. Мою и чью-то еще.

Салли, признаться, об этом не думал и не собирался. Вряд ли Вера без него не села за праздничный стол и злится тем больше, чем сильней высыхает индейка; впрочем, кто знает?

* * *

Дома Салли набрал горячую ванну и опустился в воду. Стоять под душем не было сил от усталости и боли. Он сам не помнил, как уснул, но, видимо, все же уснул, поскольку разбудил его телефон, а вода – когда он сел в ванну, она была такая горячая, что едва можно вытерпеть, – совершенно остыла.

– Я только хотела сказать, что горжусь тем, как ты вел себя вчера вечером, – сообщила Рут без предисловий, как всегда, когда звонила ему. – Прежний Салли полез бы в драку.

За долгие годы их отношений – быть может, чтобы одолеть угрызения совести из-за измены супругу – Рут не раз напоминала себе и Салли, что влияет на него положительно, – если честно, так и было. И все равно его раздражало, когда она говорила о “прежнем Салли”. В молодости он действительно дрался в барах, и ему действительно не мешало измениться. Но эти ее слова насчет Салли прежнего и Салли нынешнего основывались на убеждении, будто изменился он исключительно благодаря Рут, с чем Салли, строго говоря, не соглашался.

– Прежний Салли наверняка победил бы, – заметил он.

– Нынешний тоже мог, – парировала Рут. – Просто нынешний повзрослел и научился уходить от конфликтов.

– Я никуда не уходил, – напомнил Салли. – Это Зак ушел. Я даже не сумел вылезти из кабинки.

– Ты понял, что я хочу сказать.

– Черта с два. Я никогда не понимаю, что ты хочешь сказать.

На миг повисло молчание.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – наконец сказала Рут. – Извини, что потревожила в праздник.

– И правильно сделала. – Салли смягчился, поскольку был рад, искренне рад ее слышать. – Просто я стою голый и с меня вода капает, вот и все. – И добавил чуть погодя: – Почему мы с тобою еще не женаты?

– Потому что.

– Ясно, – ответил Салли. – А я-то все думаю – почему.

– Каждый раз, как ты спрашиваешь, причина другая. Но все они веские.

– Откуда ты звонишь? – догадался спросить он.

– Из дома. Зак дрыхнет на диване. Ты же знаешь, как на него действует еда. Проснется, сделает себе сэндвич с индейкой и ляжет дальше спать.

– Хорошо ему живется. Ты пашешь на двух работах, готовишь ему еду. На его месте я делал бы так же.

– Неправда.

– Может, заглянешь? Моя хозяйка уехала обедать. Привезешь мне ножки индейки.

– Обе ножки съел Угадай Кто, – ответила Рут. – И бедро.

– Ты не ответила на вопрос.

– Вряд ли, милый.

Салли согнул колено. Таблетка Джоко так и не подействовала, и Салли подумал, что Джоко, наверное, экспериментирует с плацебо.

– Значит, придется ехать к Вере. – Салли надеялся, что эти слова заставят Рут передумать. Обычно хватало малейшего упоминания о бывшей жене. – Она хотя бы меня покормит.

Рут не ответила, и Салли услышал, что она плачет, хоть и не понял почему.

– Может, все-таки заглянешь? – спросил он. – Хочешь, сходим куда-нибудь. Пообедаем в ресторане. Съездим в Шуйлер.

– Я уже пообедала, – напомнила Рут. – Да и не очень-то мне хочется тебя видеть. В таком состоянии я, чего доброго, от отчаяния соглашусь выйти за тебя замуж, и что тогда, черт возьми?

– Тогда ты будешь счастлива.

– Хочешь сказать, будешь счастлив ты.

По правде говоря, Салли сомневался, что кто-то из них будет счастлив, но если бы Рут согласилась, он женился бы на ней.

– По крайней мере, один из нас точно выиграет, – произнес он.

– Точно, – спокойно ответила Рут. – Выиграет Зак.

– Тогда я беру свои слова назад, – сказал Салли. – Еще не хватало, чтобы Зак выиграл за мой счет.

Рут высморкалась.

– Хорошо тебе пообедать у Веры.

– Они, скорее всего, уже пообедали. Который час?

– Почти четыре, – ответила Рут.

– Я, пожалуй, попозже загляну в “Лошадь”. Заезжай, если будет настроение.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Разве мы сейчас не разговариваем?

– Не по телефону.

Салли вдруг испугался.

– Все в порядке? – Может, она была у врача и тот ей что-то сказал? – Ты не больна?

– Нет.

– Тогда что?

– Завтра будет уйма времени, – заупрямилась Рут. – Или послезавтра. Ты вроде говорил, что не прочь в этом раунде пропустить удар-другой?

– Только если побьют не тебя.

– У меня все хорошо. Честно, – заверила его Рут, голос ее действительно повеселел. Может, у нее и правда все не так уж плохо, подумал Салли. – Счастливого Дня благодарения.

– И тебе.

Перед уходом Салли проглотил очередную таблетку Джоко. Это же болеутоляющие, а встреча с бывшей женой обещала быть болезненной.

Заднее крыльцо выглядело не так, как прежде, чего-то не хватало. Салли гадал, в чем дело, и наконец сообразил. Исчез снегоуборщик. Салли потрогал перила – они качались. Кто-то вывинтил массивные болты, которыми перила крепились к нижней ступеньке. Салли на это лишь улыбнулся – значит, таблетки Джоко все-таки действовали.

* * *

В День благодарения мисс Берил и ее подруга миссис Грубер решили отобедать в мотеле “Нортвудс” на окраине Олбани. Мисс Берил предложила с полдюжины других заведений, куда с удовольствием съездила бы, и в конце концов согласилась на “Нортвудс”, любимое место миссис Грубер. Мисс Берил вела машину, а миссис Грубер всю дорогу до мотеля весело болтала о том, что снег в этом году выпал слишком рано, и прочих важных вещах. Мисс Берил сознавала, что радость подруги объясняется ее, мисс Берил, решением отказаться от путешествия. Зимы тянутся долго, миссис Грубер фактически жила затворницей с середины января, когда мисс Берил уезжала, и до самого ее возвращения. Мисс Берил была десятью годами старше подруги, но гораздо самостоятельнее. Семь лет назад миссис Грубер осталась вдовой – и оказалось, что она совсем к этому не готова. “Мы с тобой и здесь повеселимся, – сказала она мисс Берил, когда та сообщила, что зимой не поедет в Марокко. – В погожие дни будем путешествовать по округе. Смотреть всякую всячину”. Миссис Грубер считала, что и дома есть масса всего интересного. Достаточно развернуть газету и почитать рекламные объявления. Чтобы увидеть что-то новое, незачем ехать в Марокко. Мисс Берил часто думала, что миссис Грубер была бы идеальной парой для Клайва-старшего – тот придерживался того же мнения насчет округа Шуйлер. Когда речь заходила об этом, муж мисс Берил становился философом. По его мнению, там, где они живут, есть все на свете. Все зависит от того, как смотреть. Мисс Берил всегда смотрела на мужа косо, когда он приходил к этому предсказуемому заключению, и говорила: быть может, ты и прав.

Миссис Грубер всю жизнь прожила в Норт-Бате, была в Олбани миллион раз, но по-прежнему понятия не имела, как туда добраться и потом вернуться домой. Она никогда не водила машину. Водить она предоставляла мужу, а после его смерти – мисс Берил. Миссис Грубер и в голову не приходило поинтересоваться, хочет ли подруга садиться за руль, равно как и не приходило в голову научиться водить. Неумение водить машину она считала неудобством сродни леворукости – ни то ни другое исправлению не подлежало.

Мисс Берил чем дальше, тем реже хотелось садиться за руль, особенно если погода оставляла желать лучшего, особенно на оживленном федеральном шоссе, особенно если они ехали в заведение, не относившееся к числу ее любимых. Мисс Берил никогда не ездила быстрее сорока пяти миль в час, на шоссе ее “форд” обгоняли, ей бибикали – гудки расплывались, точно повинуясь эффекту Доплера, – и мисс Берил тормозила, ожидая, что в нее вот-вот врежутся. А на миссис Грубер оглушительные гудки словно и не действовали, с возрастом она стала хуже слышать и редко реагировала на внешние раздражители – по крайней мере, в машине. Зрение у нее было нормальное, но, по мнению мисс Берил, ее спутница словно не видела ничего из того, на что смотрела в дороге. Ветровое стекло “форда” мисс Берил было для миссис Грубер чем-то вроде телевизора, в котором шла скучная передача. И если бы миссис Грубер могла, она выключила бы его.

Чувства миссис Грубер неизменно просыпались при виде мотеля “Нортвудс”, приземистого здания, самого невзрачного во всем Олбани, по мнению мисс Берил. Миссис Грубер указывала на него и восклицала: “Вот он!” – чем особенно раздражала мисс Берил, учитывая, что она уже перестроилась в левую полосу и включила поворотник. Она, конечно, понимала, что ни левая полоса, ни поворотники, ни светофоры не значат для ее подруги ровным счетом ничего, и все равно раздражалась: проехать десять миль без чьих-либо подсказок по скоростному федеральному шоссе, найти правильный съезд, сворачивать, куда нужно, на городских улицах, запруженных непрерывно сигналящими автомобилями, – и после этого миссис Грубер костлявым пальцем указывает тебе на место вашего назначения.

Мисс Берил не разделяла радостного оживления миссис Грубер, а потому изо всех сил старалась заткнуть ей рот и унять досаду на себя за то, что столь опрометчиво отказалась от путешествия. Сегодня утром ей позвонил Клайв-младший, поздравил с Днем благодарения и поинтересовался – ближе к концу разговора, – в котором часу они с миссис Грубер вернутся из Олбани. Мисс Берил слишком хорошо знала сына и не верила, что это случайный вопрос. Клайв-младший произнес “да, кстати” с такой деланой непринужденностью, что мисс Берил догадалась: он и звонил-то, чтобы узнать, когда именно они вернутся. Вдобавок она точно помнила, что не говорила сыну о поездке в Олбани.

Мисс Берил увидела нужный съезд, включила поворотник и начала перестраиваться вправо. Свернув в правую полосу, она остановилась на светофоре и покосилась на подругу, которую давно подозревала в шпионаже на Клайва-младшего. Если миссис Грубер и заметила, что на нее поглядывают с подозрением, то виду не подала и продолжала болтать весело и бездумно. Что бы ни затеял Клайв-младший, миссис Грубер наверняка уже знает об этом, решила мисс Берил. Или, по крайней мере, знает об этом больше мисс Берил. И это навело ее на мысли. Судя по голосу, Клайв-младший расстроился, даже встревожился, узнав, что в этом году она не поедет путешествовать. Клайв-младший вечно что-то химичит, кто знает, что именно он задумал. Быть может, он снова подыскивает ей поселок для пожилых, хоть и обещал, что больше не будет. Сам Клайв-младший жил в роскошном таунхаусе в коттеджном поселке, граничившем с новым загородным клубом Шуйлер-Спрингс. Он перебрался туда прошлым летом и вскоре после переезда зазвал мисс Берил в гости. Тот же самый подрядчик, сообщил ей Клайв-младший, как раз начинает строить на другом конце города поселок для пожилых. Мать и сын пообедали в патио, Клайв-младший показал ей брошюру, объяснил преимущества проживания в таком поселке, а гольфисты с простиравшейся неподалеку четырнадцатой площадки, промахиваясь, лупили мячами о стену их дома – казалось, будто в стену бьют пули. Один мяч даже залетел в огороженный двор, где они сидели, и с раздраженным грохотом несколько раз отскочил от забора.

– Мы здесь словно в осаде, – заметила мисс Берил, когда Клайв-младший наклонился и поднял подкатившийся к его ногам мяч с нарисованной на нем улыбающейся рожицей.

Выражение лица у Клайва-младшего было как в детстве, когда его фотографировали с подарком, полученным на день рождения или на Рождество. Предполагалось, что это снимок мальчика в счастливую минуту, но на лице у Клайва-младшего чаще читалась досада, словно он уже выявил недостатки подарка и причины, по которым тот не способен выполнять указанное на коробке.

Загорелся зеленый, и мисс Берил проехала перекресток, гадая, что именно Клайв-младший задумал на этот раз и связано ли это с ее отъездом из дома. Размышления ее прервал вопрос миссис Грубер: “Разве это не он, дорогая?” – и мисс Берил заметила, что костлявый палец подруги указывает на единственное здание в Олбани, которое та узнавала, – мотель “Нортвудс”, куда они направлялись и который уже проехали.

* * *

– Ну вот, – печально произнесла миссис Грубер, глядя, как удаляется мотель “Нортвудс”, точно ошибка подруги была слишком серьезна и исправить ее невозможно. – Как думаешь, мы можем развернуться?

Вообще-то нет – по крайней мере, ближайшие четверть мили. Посередине улицы, по которой они ехали, располагался островок безопасности, ускользнувший от внимания миссис Грубер. Мотель скрылся из виду, и миссис Грубер громко вздохнула. Через несколько кварталов они остановились на светофоре, и миссис Грубер заметила альтернативу.

– Там может быть мило, – сказала она. – Выглядит определенно мило.

– Это банк, – ответила мисс Берил, хотя вынуждена была признать: если бы не вывеска “Банк”, здание больше походило бы на ресторан.

Миссис Грубер снова вздохнула.

Мисс Берил свернула, описала петлю по пустой банковской парковке и направилась туда, откуда они приехали; ее маневр озадачил миссис Грубер, но когда вновь замаячил мотель “Нортвудс”, теперь уже на противоположной стороне улицы, она удивилась и приободрилась.

– Сюда! – указала миссис Грубер и принялась объяснять подруге, как заехать на парковку. Когда та сбросила скорость, включила поворотник и начала парковаться, миссис Грубер вновь принялась ею руководить. – Сюда! – повторила она.

Жизнь понемногу налаживалась. Жизнь всегда ухитряется наладиться, даже если кажется, что все пропало, размышляла миссис Грубер. Этот урок она выносила снова и снова – и прямо на переднем сиденье “форда” дала себе клятву впредь смотреть на вещи оптимистичнее.

В мотеле “Нортвудс”, особенно по праздникам и воскресеньям, устраивали обеды для пожилых. Столовая была просторная, без порогов и лестниц, между столами, накрытыми белыми скатертями, можно было свободно проехать на инвалидной коляске. Юные официантки в тирольских нарядах все как одна были рослые, крепкие и вполне могли сопроводить старичка или старушку к столам с салатами и супами, когда приходило время выбрать блюдо. Девушки знали по опыту: чем немощнее клиент, тем больше любит самообслуживание. Чем сильнее посетители “Нортвудса” страдали от артрита и межпозвоночных грыж, чем хуже удерживали равновесие, чем слабее было их зрение и аппетит, тем активнее они стремились к длинным столам, уставленным тарелками с морковью и сельдереем, зерненым творогом, яблочным пюре, сырными кубиками на зубочистках в разноцветных фестончиках из целлофана и всякой экзотикой: был тут и салат из фасоли и нута, и макаронный салат с овощами, и прочие блюда, нуждавшиеся в объяснении. Из-за этих объяснений у столов с закусками выстраивалась очередь, и к тому моменту, когда выбор был сделан, она змеилась уже на ползала.

Так обстояли дела, когда мисс Берил и миссис Грубер усадили за стол, слишком большой для двоих, в самом центре столовой. Мисс Берил никак не могла успокоиться из-за того, что проехала мимо мотеля, и слишком злилась на спутницу, чтобы всерьез раздумывать о еде. Миссис Грубер не терпелось занять очередь, пока та не стала длиннее. Но мисс Берил воспротивилась и заказала “Манхэттен”.

– Длиннее она не станет, – пояснила она. – В ней и так стоят все, кроме нас с тобой.

– Как скажешь, дорогая, – ответила миссис Грубер, уступавшая подруге, пусть неохотно, почти во всех житейских делах. – Как называется тот коктейль с виски, который я всегда беру?

– “Олд фэшн”, – напомнила ей мисс Берил.

Миссис Грубер заказала “Олд фэшн”.

Меню было специальное, праздничное, на тонком прозрачном листе бумаги с зубчатыми краями, миссис Грубер изучала его, точно Розеттский камень. Можно было взять запеченную индейку, глазированный свиной окорок или жаркое из говядины с овощами. Миссис Грубер, шевеля губами, читала описания и расплылась в улыбке, когда приняла решение, которое мисс Берил могла предсказать с самого начала.

– Я буду индейку, – объявила миссис Грубер чересчур громко, и сидевшие рядом оглянулись на нее. – Индейка – то, что надо, – добавила миссис Грубер и на всякий случай перечитала меню. – Тут написано, она сочная.

Миссис Грубер любила кухню мотеля “Нортвудс” ровно за то, за что мисс Берил терпеть ее не могла: здесь все пережаривали и переваривали. Овощи можно было опознать только по цвету – точнее, по блеклому оттенку, – по форме и консистенции они превращались в пюре. Мясо тоже теряло привычный облик, от жара и пара едва не распадалось на части, миссис Грубер всякий раз замечала, что его можно отделять вилкой.

– Неправильно называть индейку “сочной”, – указала мисс Берил.

Миссис Грубер отложила меню.

– Что? – спросила она.

Мисс Берил повторила замечание.

– Вечно ты придираешься к словам, когда не в духе, – ответила миссис Грубер, не преминув заметить нелюбезность подруги. – “Сочный” – абсолютно нормальное слово. Очень милое. И образное.

Мисс Берил согласилась с тем, что слово “сочный” действительно образное, но подумала, что представление об этих образах у них с миссис Грубер явно не совпадает. Верно одно: мисс Берил действительно придиралась к словам, когда ее что-то тревожило. Пожалуй, она правда не в духе. И дело не только в звонке Клайва-младшего и подозрениях насчет миссис Грубер. Смутное раздражение не оставляло ее после утренней беседы с Салли и его неожиданного признания, что он действительно растратил жизнь впустую. Мисс Берил всегда восхищала в Салли несгибаемая преданность бесчисленным ошибкам, составлявшим его нелепое одинокое существование. Она полагала, что Салли, как обычно, примется возражать, а он вдруг печально согласился, что было на него непохоже, и от этого показался ей призрачнее обычного. Призрачным ей порою казался весь Бат, особенно Верхняя Главная с ее вязами, переплетением черных ветвей в вышине, с ее старыми домами – в большинстве из них обитал один-единственный человек, осколок некогда большой и благополучной семьи, и с мертвыми он общался куда чаще, чем с живыми. Может, ей и впрямь лучше поселиться возле поля для гольфа. Может, лучше притягивать мячи мазил-гольфистов, чем торчать под ветвями, которые рано или поздно обязательно обломятся и упадут. Утром после ухода Салли и до звонка Клайва-младшего мисс Берил провела долгую и не слишком удовлетворительную беседу с Клайвом-старшим – в праздники она скучала по нему сильнее всего. Она включила парад “Мэйси”[20], но не сводила глаз с фотографии мужа, чье круглое лицо маячило над воздушным шаром – Снупи. Кажется, сегодня утром Клайв-старший посматривал на нее с легким неодобрением?

– Если тебе не нравится, как я живу, то и не лезь не в свое дело, – сказала ему мисс Берил. – И ты тоже, – добавила она, обращаясь к висевшему на стене Инструктору Эду, тот глядел на нее так, словно вот-вот прошепчет какой-нибудь вредный африканский совет.

До недавнего времени мисс Берил была более-менее довольна своей жизнью на Верхней Главной и не понимала, почему бы не быть довольной и далее, ведь ее обстоятельства почти не изменились. Правда, смерть все ближе, но смерти она не боялась – по крайней мере, боялась не больше, чем двадцать пять лет назад. Теперь ей словно бы не давало покоя смутное дурное предчувствие, точно она забыла сделать нечто важное. И после того, как мисс Берил вчера пообщалась с бедной девочкой и ее матерью, ощущение это стало сильнее и острее, хотя мисс Берил понятия не имела, почему от вида ребенка, пусть самого несчастного, ей стало еще жальче себя. Если вдуматься, просто нелепо в восемьдесят лет упиваться жалостью к себе снежным Днем благодарения, ведь есть масса вещей, за которые следует быть благодарной, и мисс Берил это признавала. А она все глядит на деревья и ждет, когда Бог нашлет на нее вселенскую кару, – несомненно, это доказывает, что артрит, поразивший пальцы ее рук и ног, добрался и до мозгов. Пора это прекращать. И точка. Салли не призрак, он человек. Клайв-младший – ее сын, ее плоть и кровь, и нет причины не верить, что он совершенно искренне беспокоится о ее благополучии. Все ее подозрения – просто-напросто паранойя. Клайву-младшему ни к чему помышлять о том, чтобы лишить ее независимости, он от этого ничего не выиграет, а без причины он и делать ничего не станет. А если он ничего такого не помышляет, значит, миссис Грубер ему не сообщница.

“Вот видишь”, – сказала себе мисс Берил, радуясь тому, что сумела во всем разобраться, а теперь может наслаждаться обедом и чувствовать благодарность. Она посмотрела на миссис Грубер: та вновь взялась за меню и читала его так внимательно, словно там был сюжет. Пожалуй, следует извиниться перед миссис Грубер, подумала мисс Берил. И собиралась это сделать, но неожиданно для себя произнесла совсем другое.

– Скажи правду, – проговорила она, причем всерьез. – Мой сын звонит тебе и спрашивает обо мне?

Миссис Грубер собиралась было положить меню, но замерла.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, он звонит тебе и спрашивает обо мне?

– Нет, конечно, дорогая, – сказала миссис Грубер меню. – Зачем бы ему звонить мне?

Мисс Берил улыбнулась: ее позабавила жалкая ложь подруги и собственная смекалка, подсказавшая, что к чему.

– Я не говорила ему, что мы сегодня поедем сюда обедать, – заявила мисс Берил и вдруг поняла, что это правда. – Но утром мы с ним разговаривали, и он, оказывается, знал об этом.

– Должно быть, ты сама ему сказала, – сообщила миссис Грубер меню. – Просто забыла.

– Посмотри на меня, Элис, – попросила мисс Берил.

Миссис Грубер с опаской отложила меню.

– На самом деле Клайв-младший не мой сын, – сказала мисс Берил подруге. – В роддоме перепутали кроватки.

Ошеломленный вид миссис Грубер свидетельствовал о том, что на добрых пять секунд она поверила в это.

– Ужасные вещи ты говоришь.

– Я пошутила, – сказала мисс Берил, хотя это была вовсе не шутка. А ее желание, вот что это было.

Мисс Берил допила “Манхэттен” и заметила, что очередь у столов с закусками уменьшилась.

– Что ж, – сказала она и встала. – Давай захватим этот плацдарм.

Миссис Грубер – вид у нее все еще был виноватый – с благодарностью откликнулась на предложение.

– Плацдарм, – повторила она и отодвинула стул. – Ох уж эти твои словечки.

Миссис Грубер наложила себе две тарелки закусок и отдала их официантке в тирольском наряде, чтобы та отнесла на стол.

– Мне нравятся слова, – сказала мисс Берил, когда они уселись и миссис Грубер с превеликой торжественностью принялась за зерненый творог. – Мне нравится подбирать правильные слова.

Час спустя, когда они возвращались в Бат, у миссис Грубер началась икота. Мисс Берил вспомнила одну из любимых фраз своей матери и сообщила ее миссис Грубер.

– Ты или соврала, или сожрала что-то, – сказала мисс Берил спутнице.

Миссис Грубер виновато посмотрела на подругу и снова икнула. Они выехали на Верхнюю Главную и увидели, что возле дома мисс Берил стоит автомобиль Клайва-младшего.

* * *

Вера, бывшая жена Салли, стояла у раковины на кухне своего дома по Силвер-стрит, и горло ее теснило, как при болезни. За окном в сгущающихся сумерках виднелся ветхий пикап, припаркованный у тротуара, облако его сизого выхлопа грозило накрыть квартал. Видимо, хозяин этой развалюхи зашел в дом напротив, а двигатель не заглушил, и его ядовитые газы не рассеивались, а копились. Вера представила, как зловонное облако растет и окутывает не только квартал, но и весь городок ее детства, самую ее жизнь, оставляя на всем жирную пленку.

Она жила на Силвер-стрит в Норт-Бате почти шестьдесят лет, последние тридцать – в этом скромном ухоженном домике с Ральфом Моттом, за которого вышла вскоре после развода с Салли. Первые двадцать лет ее жизни прошли в квартале отсюда, в доме, который был таким же красивым и ухоженным, как все остальные дома на улице, пока ее отец десять лет назад не перебрался в пансионат для ветеранов войны. С тех пор вся округа, несомненно, пришла в упадок. Дом отца, дом ее счастливого детства, снимала уже третья семья хамоватых нерях, сидящих на пособии по безработице. С нынешним владельцем дома Вера была знакома со школы, они учились в одном классе, и она уже тогда его недолюбливала. Когда он купил дом ее отца, все полагали, что он сам и поселится в нем, а он начал его сдавать, равно как и тот, в котором некогда жили его родители, – этот дом находился неподалеку, – сам же переехал в Шуйлер-Спрингс. Дом Вериного отца он купил за гроши. Здоровье Роберта Холзи год от года становилось все хуже, он чуял, что вскоре ему понадобится постоянный уход, и продал дом ниже рыночной цены, не посоветовавшись ни с дочерью, ни с кем бы то ни было, – то ли не понимал, сколько на самом деле стоит дом, то ли боялся, что если затянет, дом придется продать уже для оплаты счетов за лечение. Он продал дом летом, когда Вера, Питер и Ральф уехали на неделю отдыхать, и еще до их возвращения перебрался в пансионат для ветеранов в Шуйлер-Спрингс. Роберт знал, что Вера попытается его отговорить и, пожалуй, ей это даже удастся, знал, что она намерена заботиться о нем столько, сколько он разрешит. К Вере он относился без сантиментов, слишком хорошо понимал, что она чересчур предана ему, что для дочери его интересы, его благополучие дороже собственного, а то и благополучия ее семьи. Однажды он заболел, и Вера, тогда совсем юная – она училась на первом курсе государственного педагогического колледжа в Онеонте[21], – просто-напросто бросила учебу и приехала за ним ухаживать. Потом Роберту стало лучше – по крайней мере, на время, – но в колледж Вера так и не вернулась, выскочила замуж за Салли (просто чтобы не уезжать, подозревал Роберт), хотя сразу было ясно, что брак обречен, а после развода с Салли вышла замуж за Ральфа Мотта; второй брак оказался удачнее, но счастья Вере явно не принес.

Роберт Холзи забеспокоился, хоть и не удивился, когда Вера уговорила второго мужа купить дом по соседству. Отец понимал: когда он рядом, Вере спокойно и хорошо, и не сумел объяснить дочери, что ей давным-давно пора от него оторваться, равно как не сумел указать ей на недальновидность некоторых ее решений, хотя такая возможность подворачивалась не раз. Страшнее ее любви к нему не было ничего; как ни старался Роберт, он оказался бессилен с этим совладать и не сумел помешать дочери испортить себе жизнь. Роберт продал дом, деньги отдал дочери и Ральфу, а сам перебрался в Шуйлер-Спрингс – так он сбежал от ревностного дочернего служения ему, избавил Веру и ее второго мужа от бремени долга, которое она взвалила на себя вследствие ошибочных суждений.

Роберт никогда не говорил дочери, что она разочаровала его, но Вера это знала. Он работал не покладая рук, тратил большую часть своего скудного жалованья учителя в маленьком городке, чтобы дать ей высшее образование. Он уговаривал ее поступать в университет, но она настояла на педагогическом колледже, потому что тот ближе, а потом ушла и оттуда. Вера знала, что отец не обрадуется, если она вернется домой ухаживать за ним, что этот поступок, по сути, обман. Ей не нравился ни колледж, ни студенческая жизнь, она так и не сумела обзавестись подругами и сосредоточиться на учебе. Болезнь отца стала для нее предлогом вернуться домой и жить его жизнью. Она слишком сильно его любила и не позволяла себе задумываться о природе своей неослабевающей привязанности к нему, хотя и понимала – по крайней мере, в горькие минуты ясности, – что именно по причине этой привязанности, а не только из-за бесчисленных недостатков Салли не задался первый ее брак, да и второй брак не принес ей счастья тоже по этой причине. Просто никто из мужчин не мог сравниться с ее отцом, благородным Робертом Холзи, прямым потомком Джебедайи Холзи – человека, который сперва придумал, а потом и претворил в жизнь “Сан-Суси”.

Хоть сколько-то сравниться с Робертом Холзи мог разве что ее сын, и Вера вложила в него всю душу. Она считала, что Питеру суждено воздать деду за его веру и самопожертвование. Питер был умница, учился гораздо лучше нее и в школе успевал, хотя учителя явно его недолюбливали. Он получал хорошие отметки, но до отличных всегда чуть-чуть недотягивал – почему это происходило, его мать не могла взять в толк. В детстве Питер был очень нервным, но Вере и в голову не приходило, что занимался он исключительно из страха, что двигал им только страх, но продвинуться помог прилично. Когда же Вера наконец догадалась о страхах сына, ей не составило труда определить их источник, им оказался не кто иной, как Салли, его отец, но отец никудышный, тот, чей образ не давал ее сыну покоя.

Вера догадалась о страхах сына, потому что сама боялась того же. Она всегда сознавала, что Салли способен их всех погубить – быть может, по беспечности, быть может, из-за ошибочных благих намерений. Пока Питер не вырос, Веру мучил страх, что однажды Салли опомнится и заинтересуется сыном. Как оказалось, тревожилась она зря, но Вера провела много бессонных ночей, разрабатывая стратегии, как справиться с Салли, если он – что вряд ли – станет опасен, и каждый раз, как он объявлялся у нее на пороге, обычно по наущению идиота Ральфа, ее мужа, чтобы куда-то сводить Питера, Веру терзал страх, что Салли вдруг полюбит сына. И что ей тогда делать? Как быть?

Из-за этого-то иррационального опасения здравомыслие зачастую изменяло Вере. Вспомнив, как скучала по дому, учась в Онеонте, как чувствовала себя чужой, как трудно было сосредоточиться на учебе, Вера решила пощадить школу Норт-Бата и отправила Питера в частную школу для мальчиков в Нью-Гэмпшире. Решение далось ей нелегко: с одной стороны, оно защищало Питера от отца, с другой – разлучало с матерью. В конце концов Вера решила рискнуть, убедив себя, что чем образованнее и утонченнее станет Питер, тем меньше вероятность, что он понравится отцу, что Салли неожиданно опомнится и полюбит сына.

Кто-то скажет, что она получила по заслугам, думала Вера, раз все обернулось именно так; что называется, бойтесь своих желаний. Как она и рассчитывала, с тех пор как Питер уехал учиться, Салли интересовался им еще меньше. Вера слишком поздно поняла, что рано или поздно это все равно случилось бы. Ответственность и привязанность всегда были для ее бывшего мужа непосильной ношей. Салли по натуре своей тяготел к необременительным отношениям и при малейшей возможности сбегал в закусочную, в бар, в компанию мужчин, в объятия чужой жены. Отослав Питера в другой штат, Вера предотвратила то, что предотвращать не требовалось, причем себе во вред. Ее попытки защитить Питера, ее привязанность к сыну, как и в случае с ее отцом, привели в действие закон нежелательных последствий наряду с жестоким законом подлости и парадокса. Питер стал таким сыном, каким можно гордиться, – работником образования, как дед, преподавателем в колледже, – он чувствовал себя как дома в той обстановке, что внушала Вере страх, но вместе с тем утратил и привязанность, и интерес к матери, равнодушно отказывался от рекомендованных ею книг, улыбался иронично, когда она высказывала свои политические взгляды, словно хотел показать, что все ее суждения и наблюдения предсказуемы и банальны. Теперь, когда сын стал взрослым, Вере многим хотелось с ним поделиться, но он не желал слушать. Ему больше нравилось проводить время с Ральфом, ее мужем – у того вообще не было никаких взглядов, – чем с нею. Сын не разучился любить, но ее саму, считай, разлюбил; эта жестокая насмешка судьбы мучила Веру.

И сегодня, в праздник, Вера видела яснее ясного, что любовь – ужасная штука, по крайней мере, та любовь, что коренилась в самой глубине ее беспокойной души. Вера предвидела трудности и тщательно распланировала весь день. Вчера она испекла пироги, сегодня утром встала пораньше, начинила индейку и приготовила тыкву по любимому рецепту отца. Часам к десяти они с Ральфом поехали в Шуйлер-Спрингс забрать Роберта Холзи из жуткого пансионата для ветеранов – непростая задача, учитывая, что нужно было перевезти не только немощного старика, но и его дыхательный аппарат, портативный кислородный баллон с маской, а в багажник его не положишь, он может понадобиться отцу по пути в Бат.

Поначалу Вера надеялась, что все сложится благополучно. Они вернулись на Силвер-стрит и разместили отца – сегодня ему было лучше, дыхательный аппарат почти не требовался – в гостиной. Питер, всегда обожавший деда, уселся рядом, и они принялись обмениваться историями из преподавательской жизни; Питер в кои-то веки укротил свой цинизм и – по настоянию Веры – умолчал о том, что его не приняли в штат. Ральф тихонько смотрел футбол, кобыла Шарлотта присматривала за Шлёпой, чтобы это маленькое чудовище не изводило брата и всех остальных. Вера в теплой кухне, напевая себе под нос, заканчивала приготовления, опьяненная запахами еды, семейными звуками – и ужасной, ужасной тоской и любовью. Если ее и мучили опасения, что заявится Салли и все испортит, то слабые. Питер сообщил, что позвал его (наверняка назло ей), но Вера сказала себе: Бог смилуется над нею и не допустит подобного – хотя бы сегодня.

За полчаса до обеда они с Ральфом раздвинули стол, накрыли его белой льняной скатертью, которую Вера приберегала для праздников. Она достала фамильное столовое серебро, доставшееся ей от матери, – та умерла, когда Вера была ребенком. На обоих концах стола поставила по свече, зажгла их, погасила верхний свет и позвала всех в столовую. Каждому члену семьи Вера сказала, где сесть, Питер с Шарлоттой переглянулись, им это явно не нравилось, Шлёпа занял стул во главе стола и отказывался слезать, кобыле Шарлотте пришлось перенести его на руках. Вера видела, что сына раздражает не только план рассадки гостей как таковой, но и ее план в частности: отец во главе стола, Питер напротив, а Ральф, за чьим столом они все собрались, где-то посередине, хотя Ральфу-то как раз все равно, где сидеть, лишь бы поближе к индейке.

И лишь когда стол ломился от угощений, вся семья собралась вместе и Вера удовлетворенно осознавала, что искусно справилась с трудной задачей, лишь когда образ, родившийся в ее воображении, воплотился как нельзя точнее в декорациях ее столовой, когда на одном конце стола восседал отец – она давно уже не видела его таким бодрым, он даже оставил кислородный баллон в гостиной, – а на другом Питер, такой красивый, только чуть-чуть надменный, лишь когда при свете свечей члены семьи принялись передавать друг другу приготовленные ею блюда, лишь когда не позвонили в дверь и на пороге в это прекрасное мгновение не появился Салли и ничего не испортил, – лишь тогда Вера наконец перевела дух и заметила, что прекрасное мгновение, которое она так долго планировала и ждала, не что иное, как обман. Обедающие передавали друг другу блюда, но правда теснила ей горло, и Вера понимала, что не сумеет проглотить ни куска. Правду эту не сознавал только Ральф, но он никогда ничего не замечал и теперь как ни в чем не бывало поливал мясным соусом все, что было в его тарелке, даже клюквенное желе. Вера вдруг поняла, что отец оставил кислородный баллон в другой комнате вовсе не потому, что не нуждался в нем, а потому что не хотел портить обед. Вера слышала, как отец хрипел, даже задыхался, пока ждал индейку, а когда ее принесли, у него так дрожала рука, что он не смог подцепить ни кусочка, кобыле Шарлотте пришлось за ним ухаживать, и она положила ему темное мясо, она же не знала, что он любит белое, а отец так устал, что ничего не сказал. “Все очень вкусно, мам”, – буркнул Питер, глядя в тарелку. За сегодняшний день они с Шарлоттой уже дважды уходили в комнату, где останавливались, когда гостили у Веры, она слышала их приглушенные злые голоса и ясно понимала то, о чем и так догадывалась: что в их отношениях не только не осталось любви, но дела обстоят куда хуже и брак их не протянет года, а то и месяца. “Да… Вера, – выдавил отец. – Очень… хорошо”. Больше он ничего не сказал, не хватило сил, и Вера отчетливо ощутила, что он тоже не протянет и года. Ни один из мужчин ее жизни не смотрел на нее, когда говорил, и она поняла, что ни тот ни другой не хочет смотреть на нее – или не может. Им от нее нужно было только одно: чтобы этот обед поскорее закончился, и ни тот ни другой не поднял на нее глаза, даже когда она не ответила на комплименты, горло ей сдавила горькая правда, угрожая сорваться с губ. Ее горе заметил, кажется, только внук Уилл, он таращился на нее с таким испугом, что Вера была бы рада его успокоить: это пройдет, ведь прежде ей всегда удавалось проглотить неудобную правду, заглушить ее в себе.

Вера не удивилась, когда отец отодвинулся на стуле и, пошатываясь, поднялся.

– Я… сейчас… прости… Вера, – сказал он и направился в гостиную.

Она вскочила помочь, но из-за раздвинутого стола в комнате было тесно, их разделяли кобыла Шарлотта и кошмарный Шлёпа, да и отцу не нужна была ее помощь. Ему нужен был кислород. Воздух.

* * *

Пикап за окном Вериной кухни по-прежнему изрыгал клубы густого дыма, хотя уже достаточно стемнело и разглядеть, что он отравляет воздух, было не так-то просто. Тьма поглотила тьму, подумала Вера. Снаружи зажегся фонарь, но светлее толком не стало. Вера почувствовала, что в кухню вошел Питер, и обернулась – сын действительно стоял на пороге. Он принес разделочную доску с остатками индейки. Вера купила птицу крупнее, чем нужно, Питер порезал лишь половину. И когда он держал доску нетронутой частью к Вере, казалось, будто к золотисто-румяной индейке никто даже не прикоснулся, не съел ни куска, точно Верино подношение вернули нетронутым, отвергли с презрением ее жертву. Питер заметил, что на столе возле раковины нет места, и положил доску с остатками индейки на круглый столик.

– Я сказал мальчикам, что они могут идти мыться, если ты не возражаешь, – сообщил он.

– С чего бы мне возражать? – спросила Вера, хотя поняла, что Питер имеет в виду.

Во время их визитов единственная ванная комната в доме Ральфа и Веры неизменно служила предметом раздора. Она вечно была занята, всем приходилось ждать, чистых полотенец не хватало, и при таком обилии гостей ее не удавалось содержать в чистоте. Грязные люди заставали друг друга врасплох в самые грязные минуты.

– Хочешь, я вытру тарелки? – Питер нерешительно подошел к раковине. – Все равно я ничем не занят.

– Я лучше сама, – ответила Вера. Питер редко проявлял любезность, а если такое случалось, то лишь в те минуты, когда мать не могла принять его любезное предложение, когда ей было не до него. – Кухня у нас жутко тесная.

– Нормальная кухня, мам, – многозначительно возразил Питер.

Вера терпеть не могла эту его интонацию. Если кто и ненормальный, так это она, вот что он имел в виду.

– Почему бы тебе не составить компанию деду, – предложила Вера. – Я справлюсь. Правда.

Питер достал из ящика полотенце.

– Он спит, – ответил он. – Он очень плотно поел.

Подключив отца к аппарату – Роберт жадно вдыхал кислород, – Вера принесла ему тарелку с едой и поставила перед ним на поднос.

– Ты пыталась сделать слишком много, – сказал Питер и добавил (она так и знала): – Как обычно.

– Да, конечно, – согласилась Вера. – Надо было оставить его на День благодарения в пансионате для ветеранов.

– Я не это имел в виду. – Питер вздохнул. – Зря ты нас пригласила. – Мать ничего не сказала, и он продолжал: – Шарлотта хочет уехать утром.

Вера ошеломленно уставилась на него.

– Просто… – начал Питер.

– До чего же мерзкая баба, – перебила Вера.

Не успели они отобедать, как Шарлотта ушла – ей-де нужно в магазин, но Вера услышала отрывок очередной пикировки, приключившейся за закрытой дверью свободной комнаты. “Старик не единственный, кто задыхается в этом доме, – говорила Шарлотта. – Все равно что жить в баллончике дезодоранта. У нее в каждой комнате по два освежителя воздуха. Не успеешь сходить в туалет, как она тут же врывается и брызгает освежителем. Неудивительно, что ты ненавидишь женщин”. Питера, видимо, эти слова позабавили, потому что Шарлотта добавила, помолчав: “Не смейся. Если ты с ними спишь, это еще не значит, что ты их любишь”.

Питер уставился на полотенце.

– У нас с Шарлоттой действительно не ладится, – признался он. – Из-за того, что мы здесь, стало только хуже.

– Ты хочешь сказать, стало хуже из-за меня, – поправила Вера, счищая объедки с края раковины в измельчитель отходов.

Питер не ответил.

– Тогда, разумеется, уезжайте, – сказала Вера. – На здоровье.

– Я так и знал, что ты все неправильно поймешь, – произнес Питер. – Ты вечно все вывернешь так, будто все только и норовят тебя обидеть, что бы ни делали. Видела бы ты себя, когда хлопотала над дедом. Можно подумать, он вышел из-за стола, специально чтобы тебя помучить, разрушить твои планы.

– Я была бы весьма благодарна, если бы ты не подвергал меня психоанализу, – сказала Вера, отправляя в раковину последние остатки. Разделавшись с этим, она взяла миску с начинкой для индейки и тоже выбросила в измельчитель, а следом отправила тыкву. – Особенно в том, что касается твоего деда. Я знаю, ты образованный, а я нет, но на свете есть вещи, которых ты не понимаешь и никогда не поймешь.

Питер пристально смотрел на нее.

– Это же хорошая еда, – указал он.

Вера отправила следом за тыквой картофель и стручковую фасоль.

– Зачем ее беречь? – спросила она. – Кто это все будет доедать?

– А Ральф?

– Что Ральф? – Вера включила измельчитель, тот загрохотал, раковина задрожала. Видимо, среди объедков попалась кость, она стучала в раковине, как камень. Питер потянулся было к выключателю над раковиной, но Вера схватила его за запястье, сжала со злобой и не выпускала, как он ни старался вырваться. Она смилостивилась над ним, лишь когда чуть-чуть успокоилась и выключила измельчитель.

– Ты обращаешься с ним так, будто его нет, – тихо произнес Питер.

Вера не сразу нашлась что ответить.

– Я не специально, – наконец выдавила она. – То есть специально, конечно, но не знаю почему.

Некоторое время оба молчали.

– Все разваливается на части, – проговорила Вера, когда к ней вернулся дар речи.

– Что, мам? – с нескрываемой досадой спросил Питер. – Что именно разваливается на части?

– Я. – Вера ухмыльнулась. – Неужели не видишь?

Она смотрела сквозь кухонное окно на улицу своей жизни. Фонарь светил ярче. Чтобы от искусственного освещения был хоть какой-то прок, должно стемнеть окончательно.

– Помнишь, какая красивая была наша улица? – спросила Вера сына. – Помнишь, как в детстве мы отпускали тебя гулять и ничего не боялись? Помнишь, как было до нашествия?

Питер нахмурился. Вера почувствовала это, даже не взглянув на него.

– До какого нашествия, мама?

Она обвела рукой улицу, мир за пределами кухни.

– Варваров, – пояснила она. – Открой глаза.

Питер выглянул в окно и только сейчас заметил пикап, припаркованный у тротуара.

– Это не папа?

Вера не подумала о такой возможности и хотела было возразить: да нет, не может быть, но тут одна уверенность сменилась другой. Ну разумеется, подумала Вера, когда сын оделся и отправился посмотреть, кто сидит в машине. Она видела, как Питер обогнул машину, подошел к двери водителя и заглянул в салон. Она видела, как он постучал в стекло, подергал дверь, видела, как пикап легонько качнулся от его стараний. Ну разумеется, подумала Вера. Это так похоже на Салли: мир такой большой, он мог умереть в любом месте в любой день из уходящей в бесконечность вереницы, но нет, ему понадобилось умереть именно в День благодарения у двери того самого дома, который она сумела выстроить в его отсутствие. Эта горькая, злая мысль уязвила Веру, и слезы, навернувшиеся на глаза, застали ее врасплох.

* * *

Салли снилось, что они с Рубом, Карлом Робаком и известным телевизионным судьей сидят голыми в крохотной сауне и спорят. Салли рассказал о работе, которую они с Рубом в августе выполнили для Карла Робака, и как тот упорно отказывается им заплатить. Когда слово предоставили Карлу, тот признал, что не заплатил, но объяснил, что Салли подключил все трубы неправильно. Теперь, когда смываешь в унитазе, из кранов течет дерьмо. “Из-за этого мой брак трещит по швам”, – добавил Карл, оправдывая поданный им встречный иск. Когда судья попросил Руба пролить свет на спорный вопрос, Руб без запинки процитировал песенку о сгущенке и предложил Салли повторить. Во время допроса кто-то постоянно стучал в дверь сауны, отвлекая Салли, и когда его попросили повторить песенку, у него ничего не вышло. Он не помнил ни строчки, хотя Руб только что ее продекламировал. “Я выношу решение в пользу ответчика”, – заявил судья и с силой стукнул молотком по колену Салли. Тут дверь сауны распахнулась и вошла Тоби Робак, тоже голая. Руб уставился сперва на ее грудь, потом на лобок. И закричал. В руке Тоби появился пистолет, она прицелилась в мужа. “Не занимайтесь самоуправством, – посоветовал ей судья. – Подайте на него в суд”. Но Тоби Робак – лицо строгое, непреклонное, ноги расставлены широко, по-мужски, – все же выстрелила, и настал черед Салли кричать.

Крики эти отчего-то казались реальными – наверное, потому, что таковыми и были. Первый крик издал не Руб. А Питер, сын Салли, он смотрел на отца сквозь стекло пикапа. Второй крик издал сам Салли, когда вздрогнул и очнулся. Он припарковался возле дома бывшей жены и уснул в машине. Он закрыл глаза всего на минутку, чтобы собраться с силами и перевести дух, прежде чем приблизиться к дому и постучать в дверь, – Салли догадывался, что его появление вызовет у обитателей дома двойственные чувства. Он не сразу сообразил, долго ли проспал, но заподозрил, что сцена в сауне – последний из нескольких снов. К тому же стемнело.

– Господи боже, пап, – повторял Питер. Он расхаживал туда-сюда вдоль пикапа, качал головой и держался за сердце. – Ты в курсе, что ты спишь с открытыми глазами?

Салли понял, что это правда, хотя началось это относительно недавно. Заметила это Рут, о чем и сообщила ему с нескрываемым раздражением. Когда он был женат на Вере, с ним такого явно не случалось, поскольку его жена аккуратно составляла подробный список его поступков, которые не одобряла, а умалчивать о чем-либо не в ее правилах. Уж она-то не преминула бы указать Салли, что он спит с открытыми глазами.

Салли попытался стряхнуть сонливость.

– Наверное, задремал, – сказал он.

– С включенным мотором и запертой дверью?

Мотор действительно работал. Салли заглушил его. А дверь не была заперта, просто открывалась хитро. Чтобы открыть ее снаружи, нужно было тянуть ручку одновременно вверх и на себя, что Салли и продемонстрировал сыну. Вдалеке завыла сирена, и Салли – как всегда, когда слышал сирену, – попытался припомнить, не оставил ли где непотушенную сигарету.

Мужчины слушали вой приближающейся сирены “скорой помощи”.

– Я стучал в окно, но не смог тебя добудиться, – виновато объяснил Питер.

Салли силился понять, в чем дело, но был еще слишком сонный от таблеток Джоко, печки пикапа и оттого что надышался выхлопа. “Скорая” свернула на их улицу, Питер помахал ей, Салли посмотрел на дом бывшей жены и спросил:

– Кому-то плохо?

– Тебе, – смущенно объяснил Питер. – Мы думали, что ты умер.

Салли сидел с открытой дверью, дышал холодным воздухом, понемногу приходил в себя, а Питер как мог объяснялся с сотрудниками “скорой” – те никак не желали верить, что он действительно вызвал их по ошибке, и подозрительно поглядывали на Салли, точно пока не решили, жив он или умер, как им изначально сообщили. Выражения их лиц напомнили Салли тех людей, которым сказали, будто он сгинул в пожаре, который сам же и начал. Дважды он отобрал у людей трагедию, и даже собственный сын, кажется, сомневался, жив ли он, – хотя, пожалуй, его озадаченный вид объяснялся тем, что, поскольку он жив, Питер, вызвавший “скорую”, выставил себя идиотом.

Подошел Ральф, Салли ему обрадовался.

– Значит, ты все же не умер. – Ральф расплылся в улыбке.

Салли и Верин второй муж всегда отлично ладили и ладили бы еще лучше, не понимай они, что Вера расценивала их взаимную симпатию как предательство. Ральфа ничуть не смущало, что его жена некогда была близка с Салли, родила ему сына. Но что еще хуже, Салли словно бы тоже ничуть не смущало, что женщина, некогда принадлежавшая ему, отныне чужая. Салли с Ральфом будто условились, что из-за нее враждовать не стоит. Точнее, считали друг друга собратьями по несчастью.

– Нет, Ральф, пока нет, – ответил Салли. – Не возражаешь, если я наблюю в ваш водосточный желоб?

Ральф пожал плечами:

– Я предложил бы тебе унитаз, но ванная сейчас занята, мальчики моются.

– Я все равно отказался бы. – Салли почувствовал, что рвота подступает к горлу. – Брак с Верой мало чему меня научил, но мне все же хватит ума не блевать в ее унитаз. Вера не любит, даже когда в него срут, – если, конечно, она не изменилась.

– Не изменилась, – грустно признал Ральф. – У нее по всему дому стоит дюжина открытых освежителей воздуха. Они забивают даже запах индейки.

Услышав про освежители, Салли не выдержал, согнулся, и его стошнило. Ральф отвернулся. Салли весь день не ел, так что рвоты было немного, ему сразу полегчало, тем более что перед приступом его бросило в жар. Салли показалось, что в лужице рвоты желтеют разложившиеся остатки второй таблетки Джоко.

Заметив, что Салли вырвало, двое сотрудников “скорой” – они как раз дали Питеру подписать документы – подошли к сидевшему в машине Салли.

– Все в порядке, приятель? – спросил его тот, что пониже. – Может, вас отвезти в больницу?

– Не-а, не надо, – отмахнулся Салли. – Мне уже намного лучше.

Сотрудник “скорой” посмотрел на рвоту и отвернулся.

– Вы уж извините, что мы вас вызвали, – сказал Салли. – Мой сын не отличает спящих от мертвых. Наверное, поэтому ему присудили степень доктора истории, а не медицины.

Тут подошел Питер и услышал слова Салли.

– Если бы вы подольше дышали выхлопом, точно умерли бы, – сказал водитель “скорой”. – Вас бы надо осмотреть.

Салли встал, чтобы показать, что у него все в порядке.

– Я нормально себя чувствую, – заверил он. – Честное слово.

– Ладно. – Сотрудник “скорой” протянул Салли документ: – Подпишите. В доказательство, что мы здесь были.

Салли подписал, двое мужчин сели в “скорую”, рыгнули разок сиреной и укатили. Салли, Питер и Ральф проводили их взглядом, а когда “скорая” скрылась за углом, трое мужчин дружно обернулись к дому, семье и объяснениям.

– Ну, сынок, – Салли обращался к Питеру, но подмигнул Ральфу, – пошли в дом, пока хватает смелости.

* * *

Если эти трое взрослых мужчин боялись женщин – а так оно и было, – то зря: кухня оказалась пуста, женщин не видно, хотя это показалось всем троим еще более зловещим. В раковине по-прежнему громоздились тарелки, очищенные от объедков, формы для запекания, всевозможные кастрюли, сковородки и сотейник, в котором Вера делала подливку. Вера набрала полную раковину желтоватой воды, на ее поверхности белел круг мыльной пены. В доме было неестественно тихо, только в гостиной бормотал телевизор. Салли заметил, что через две комнаты от кухни, в кресле, крепко спит Верин отец.

– Куда девалась твоя мать? – поинтересовался Ральф у Питера, удивленный ее неожиданным отсутствием.

Питер же не удивился.

– Ты смотри, осторожнее, – предупредил он Салли. – Мама в расстроенных чувствах.

– Из-за чего? – спросил Ральф, для него это была новость.

– Дай угадаю, – сказал Салли. – Ее никто не любит.

– Горячо, – согласился Питер. – Любит, но недостаточно.

– Пойду поговорю с ней, – вызвался Ральф с видом добровольца, готового выполнить рискованную задачу.

– Сколько лет вы с Верой женаты? – многозначительно спросил Салли.

Ральф задумался.

– Тридцать. С гаком.

– И ты до сих пор ничего не понял?

– Она, наверное, думает, что ты умер, – сказал Ральф.

– Вот и не огорчай ее, – посоветовал Салли.

Из ванной донеслись журчание воды и плаксивый голосок Уилла:

– Шлёпа. Хватит.

Питер закатил глаза:

– Сейчас вернусь.

Остановить Салли было некому, и он направился в гостиную, где беспокойно спал Роберт Холзи, подключенный к кислороду; зеленая пластиковая трубочка над его верхней губой смахивала на игрушечные усы. С аппарата свисала маска. По телевизору шел футбол, Салли присел в углу дивана и увидел, как кто-то забил мяч, в нижней части экрана показали счет и прервали трансляцию на рекламу.

– Эй, – сказал Салли отцу Веры, и тот открыл глаза, услышав звук, который донесся явно не из телевизора. – Просыпайтесь. У вас гости.

Старик моргнул, заметил бывшего зятя.

– Салли. – Задремав, Роберт склонился вбок и сейчас выпрямился.

– Как поживаете, господин мэр? – спросил Салли.

Лет сорок назад Верин отец баллотировался в мэры кандидатом от демократической партии, и его постигла участь всех демократов, пытавшихся выиграть выборы в Бате, даже еще горше – он пережил худшее поражение, какое только можно было припомнить. Мэры Бата, как правило, совмещали свои обязанности с основной деятельностью, обычно в мэры шли владельцы автосалонов, и настоящая борьба неизменно происходила между кандидатами от республиканцев. Как только среди них определяли победителя, выборы можно было считать делом решенным, и кандидаты от демократов явно тяготели к мазохизму – или, в случае Роберта Холзи, к фатализму. Он строил кампанию на проблемах образования и провалился с таким треском, что с тех пор ни один кандидат в предвыборной программе даже не заикался об образовании.

– Какой счет? – спросил Салли.

– Не знаю, – признался Роберт Холзи.

– Мне говорили, вы здесь за главного, – сказал Салли.

– Так и есть, – согласился старик. – Когда я заснул, вел Даллас.

– Он и сейчас ведет, – сообщил Салли. – Если спросят, скажете, счет двадцать – четырнадцать.

– Где все? – Верин отец обвел взглядом комнату.

– Увидели меня и разбежались, – объяснил Салли.

Мистер Холзи улыбнулся.

– А меня, значит, бросили.

– Закон джунглей, господин мэр, – сказал Салли. – Как вы себя чувствуете, хорошо?

– Не так чтобы плохо, – прохрипел старик. – Но я не расстроюсь, если проиграю эту битву.

– Невесело вам живется?

– Какое уж тут веселье.

– Главное, чтобы ваша дочь этого не слышала, – предупредил Салли. – Вы думаете, хуже быть не может, а вот и может.

– Как поживает моя старая подруга миссис Пиплз? – полюбопытствовал мистер Холзи.

Мисс Берил – одна из немногих – пылко поддерживала его обреченную предвыборную кампанию.

– Все так же, – заверил его Салли. – За двадцать лет ничуть не изменилась.

– Как думаешь, отчего люди несчастны? – вопросил Роберт Холзи, чем смутил Салли, тот сперва решил, что бывший тесть имеет в виду его хозяйку, но потом догадался, что старик говорит о своей дочери, та тоже за двадцать лет ничуть не изменилась.

– Не знаю, – признался Салли.

– В этом виноваты или они сами, или мы, – продолжал Роберт Холзи, точно никак не мог решить, что из этого верно. Некоторое время они смотрели футбол. – В этом-то вся и беда, когда ты больной и старый, – произнес он, хотя Салли думал, что разговор окончен. – Тебе нечем заняться, кроме как размышлять.

Ответить на это было особенно нечего, и Салли промолчал, а когда чуть погодя взглянул на Роберта Холзи, тот уже снова спал.

* * *

Мальчики в ванной раздевались, готовясь мыться, и дрались. Питер открыл дверь и увидел, что Шлёпа замахнулся на брата, а Уилл, хоть был старше и крупнее, робко пятится от него. Шлёпа, застигнутый в момент нападения, смотрел скорее с досадой, чем со смущением, а Уилл – с облегчением, но было ясно, что продлится оно недолго.

– Шлёпа, прекрати, – сказал Питер младшему мальчику. – Не смешно.

Уилл посмотрел на брата, послушается ли тот отца, но без особой надежды.

– Раздевайтесь. Залезайте в ванну. И смотрите, чтобы вода не перелилась, иначе бабушка спустит с вас шкуру, – произнес Питер и понял, что предупреждение его не достигло цели. Он даже заметил на губах Шлёпы хитрую улыбку.

– А где мама? – с тревогой спросил Уилл. Обычно при их купании присутствовала мать.

Питер раздраженно взирал на ванну. Вода текла бог знает сколько, а ванна не набралась и наполовину. В Бате почти везде плохой напор, но у Веры с Ральфом и вовсе отвратительный, даже душ нельзя принять. Приходилось включать воду минут за десять до того, как принимать ванну, и отрегулировать температуру было практически невозможно. Питер потрогал воду и включил погорячее, рассчитывая, что когда у мальчиков дело дойдет до мытья, вода уже остынет. Бат. До чего нелепое название, твердила Шарлотта, для городишки, где толком нельзя принять ванну[22].

– Где мама? – повторил Уилл. Он всегда терпеливо повторял вопрос, пока не получал ответ.

– В магазине, – раздраженно сообщил Питер, как обычно гадая, не слышали ли мальчики, как родители ссорились перед обедом. – Скоро вернется. И лучше бы вам к ее приходу уже помыться.

И опять Шлёпа хитро улыбнулся. Словно хотел сказать: “Или что?”

Питер закрыл дверь ванной и тихонько спустился в спальню на первом этаже, на самом деле кабинет, где они с Шарлоттой ночевали, когда приезжали к Вере, а мальчики занимали комнату наверху, бывшую детскую Питера. Диван оказался сложен, и Питер понял, что заходила мать и убрала постель. Он сбросил ботинки, растянулся на диване и уставился в потолок. По правде говоря, он понятия не имел, куда подевалась Шарлотта.

В манежике громко закряхтел Энди, Питер приподнялся на локте, посмотрел на малыша, но тот не проснулся, и Питер улегся обратно. Перед поездкой в Бат они с Шарлоттой условились, что после праздника расстанутся, и Питер ждал этого события с двойственным чувством. Он ожидал, что ощутит свободу, но после того, как они с Шарлоттой договорились расстаться, отчего-то приуныл. Тот факт, что это Шарлотта его бросила, а не наоборот, ничуть его не утешал, как он рассчитывал, и сейчас, лежа в бывшем кабинете дома, где вырос, Питер гадал, кем он все-таки не создан быть, мужем или отцом. А может, обоими. Если начистоту, обе роли давались ему с трудом. На прошлой неделе Уилл в гостиной смотрел телевизор, задумчиво ковырял в носу (он вообще был склонен к самокопанию) и выудил такую большую козявку, что изумился и обрадовался. Но поскольку подобным открытием с родителями не поделишься, он сидел на полу, с гордостью рассматривал собственный палец и не услышал, как подкрался Шлёпа. Брат схватил с его пальца козявку и убежал, разъяренный Уилл бросился за ним с криком: “Моя! Моя!”

Когда вспыхнула эта ссора, Питер работал в тесном своем кабинете (на самом деле кладовке, которую делил со стиральной и сушильной машиной Шарлотты), пытаясь закончить статью, хотя знал, что ее никто не напечатает. Узнав, что мальчики сцепились из-за козявки, Питер растерялся – все варианты родительских действий казались ему равно абсурдными. Он перебрал в уме возможные ответы. Можно было, например, обратиться к принципу справедливости (“Шлёпа, отдай брату его козявку. Достань свою из собственного носа”). Или вообще не упоминать о козявке (“Я же, кажется, просил не шуметь, папе нужно поработать”). Или воззвать к благоразумию старшего (“Уилл, я тебя умоляю, неужели тебе правда нужна эта козявка? Отдай ты ее этому маленькому негоднику”). В итоге он так ничего и не сказал, взял свои бумаги и удалился в университетскую библиотеку, где будут тишина и покой. А на прощанье заявил Шарлотте: неудивительно, что меня не взяли в штат и не повысили в должности. Тех, кто живет в сумасшедшем доме, в штат не берут.

Обвинив во всем Шарлотту, Питер передумал и отправился не в библиотеку, а к молодой коллеге, которая с сентября была его любовницей. Она жила в запущенной части города с преимущественно большими и старыми особняками, владельцы поделили их на квартиры и сдавали внаем. Порой Питеру казалось, будто кто-то объявил конкурс, чтобы выяснить, сколько именно малайзийских студентов поместится в доме на пять спален. Дейрдре жила в гостевом домике на заднем дворе такой вот малайзийской общаги, и каждый раз, пробираясь по узкой дорожке, похожей на русские горки, Питер старался дышать глубоко, точно предвидел, что в следующий раз глоток чистого воздуха он сделает еще не скоро.

Дейрдре любила жару и особенно любила расхаживать по дому в белье, и поначалу эта привычка восхищала Питера, как и все в Дейрдре. Сперва он полагал, что Дейрдре ходит нагишом, потому что в сентябре еще жарко и в доме нет кондиционера, но позже похолодало – везде, кроме дома Дейрдре. Однажды вечером после липкого секса он поискал другое объяснение и нашел его. Дейрдре установила термостат на восемьдесят градусов[23]. И в своем университетском кабинете тоже. С техникой Дейрдре дружила, ей удалось разобрать термостат, отключить устройство, не дававшее настроить термостат самостоятельно, и поднять температуру, хотя у себя в кабинете, насколько знал Питер, она не бегала в лифчике и трусах. “Я люблю жару, – пояснила она в тот вечер, когда он обнаружил, что Дейрдре установила термостат на восемьдесят градусов. – Я и сама жаркая”, – промурлыкала она и сунула руку Питера себе в трусы, точно хотела продемонстрировать, что имела в виду.

Месяца через два Питер осознал, что соскучился по прохладе. То, что восхищало его в сентябре, когда по дороге домой из библиотеки он заглядывал к Дейрдре, а она, положив ногу на ногу, сидела в одних трусах на поломанном диване, чавкала персиком и смотрела в темноте телевизор, теперь казалось ему не совсем здоровым. В сентябре Питер, предвкушая это согревающее душу зрелище, петлял по узкой дорожке, уворачивался от низких веток и чувствовал, как у него встает. Теперь, в середине ноября, когда Питер приходил к Дейрдре и вдыхал это тропическое зловоние, он чувствовал разве что тошноту. Казалось, и воздух в доме, и сама Дейрдре находятся в процессе брожения.

Да и вела она себя все извращеннее, и Питера это больше не возбуждало. Особенно его отталкивали ее пищевые фантазии. Дейрдре нравилось делиться тем, что ест. Она обожала переспелые персики и любила, разжевав кусок, поцеловать Питера, чтобы мякоть оказалась у него во рту. “Я хочу, чтобы мы чувствовали одно и то же”, – поясняла она. Питер сомневался, что они чувствовали одно и то же. Тот факт, что Дейрдре явно наслаждалась происходящим, подсказывал ему, что это невозможно.

Именно из-за Дейрдре он решил поехать на День благодарения в Бат, хотя эта поездка была ему сейчас не по карману, да и Шарлотта наверняка возмутилась бы, она терпеть не могла ездить к его матери и не скрывала, что с его стороны жестоко и несправедливо заставлять ее ехать туда на День благодарения и потом еще на Рождество. Дейрдре тоже надулась, умоляла его не уезжать, не оставлять ее одну на долгие выходные – целых четыре дня. Она даже дала ему несколько откровенных эротических обещаний, лишь бы он согласился остаться в городе, но Питер, услышав эти обещания, утвердился в решимости уехать от Дейрдре и привести мысли в порядок. “Интересно, удалось ли мне это”, – подумал Питер и тут же поймал себя на том, что набирает ее номер на телефоне, стоящем на столике у дивана.

– Привет, – произнес он негромко, когда она взяла трубку и согласилась оплатить звонок. – Извини, что звоню за твой счет. Не хочу, чтобы матери пришла квитанция.

– Я знала, что ты позвонишь, – ответила Дейрдре, словно только что обсуждала это с кем-то и сказала: “Я же говорила”.

Вполне вероятно, она сейчас и вправду не одна, подумал Питер. Дейрдре все время хотела секса, вряд ли она вытерпит столь долгое воздержание. Может, она позвала дюжину соседей, коротышек-малайцев, и будет трахаться с ними по очереди, пока Питер не вернется. Они давно прознали, что Дейрдре ходит по дому полуголая, и регулярно торчали на заднем дворе, ухмылялись, цокали языком, ждали, пока она покажется.

– Откуда ты знала, что я позвоню, если я сказал, что звонить не буду? – спросил Питер.

– Я знаю тебя, – ответила Дейрдре. – Знаю, что ты парнишка похотливый, а в уютном чистеньком домике твоей матушки тебе вряд ли удастся потрахаться.

– Чистеньком – это очень слабо сказано, – сообщил Питер.

– Я же говорила, надо было остаться со мной.

– Шарлотта сказала, что из-за матери я ненавижу женщин.

– Эта корова сама додумалась?

Питер пропустил ее слова мимо ушей. Он не любил, когда Дейрдре говорила гадости о его жене, но в деле неверности трудно различить, что можно, а что нельзя. Питер считал себя не вправе упрекать любовницу за то, что она злословит о жене, которой он изменяет.

– По-твоему, я ненавижу женщин?

– Главное, что ты любишь меня, на остальное мне наплевать.

Питера ее ответ озадачил.

– Тебя за такие слова не выгонят из Национальной организации женщин?[24] Ты же пишешь диссертацию по Вирджинии Вулф, как ты можешь говорить такое?

– Спорим, она не умела так классно сосать, как я.

– Господи, – пробормотал Питер, надеясь, что мать не прижимает к уху трубку другого аппарата. Впрочем, едва ли. Питер слышал, что по лестнице спустились двое, вроде бы мать и Ральф, и теперь с кухни доносились голоса – видимо, мать все-таки собралась с духом и вышла предложить Салли кофе.

Энди перевернулся в манежике, вновь закряхтел, на мгновенье открыл глаза и снова закрыл.

– Диди, – помолчав, произнес Питер.

– Я здесь.

– Тебе нужно готовиться к тому, что скоро все кончится. Между нами.

– И слушать не желаю, – ответила она.

– У меня дети. Я отец.

– И что?

– И мне нужно быть лучшим отцом.

– Тебе нужна я.

– Я знаю, – согласился он и услышал, как к дому подъехала машина. – Но так продолжаться не может. Я вернусь, и мы поговорим. Заканчивай главу диссертации. Я вычитаю ее.

– Какой же ты все-таки идиот.

– Я вешаю трубку, – сказал он и так и сделал, но услышал, как она произнесла на прощанье: “Малыш, ты мой”.

Питер посмотрел в окно. У тротуара за пикапом отца стоял “гремлин”. По дорожке шла Шарлотта, она вернулась с пустыми руками. Питер наблюдал за женой из-за занавески. С тех пор как он признался, что у него появилась другая, Шарлотта вновь проявляла к нему интерес. Вот уже несколько недель они каждую ночь раздраженно занимались сексом, и этот безрадостный секс сопровождал разговоры о логистике грядущего расставания, намеченного на январь, после праздников.

Питер услышал, что в ванной по-прежнему течет вода, и разозлился на сыновей – наверное, они до сих пор дерутся, может, еще даже не залезли в ванну. Но не успел он что-либо предпринять, как раздался громкий стук, а следом испуганный вопль, и Питер застыл посередине комнаты, мысленно сосчитал до пяти, чтобы Шарлотта успела войти в дом и разделила с ним ответственность за очередной инцидент, что бы там ни стряслось, в их разрушенной супружеской жизни.

* * *

Роберт Холзи дремал в гостиной, в его ноздри, гортань и остатки легких поступал чистейший кислород; старик тоже услышал громкий стук и вопль в ванной, вздрогнул, очнулся: ему, как всегда, когда его внезапно будили, предстояло отгадать, сколько именно он проспал. Теперь определить это было непросто. Порой проспишь пять минут, а кажется, что несколько часов, а порой несколько часов сна пролетают как считаные минуты. В общем, сколько-то времени прошло, потому что перед тем, как задремать, он разговаривал с Салли, тот сидел на краю дивана. Теперь Салли был на кухне с Верой и Ральфом, а когда Роберт уснул, их не было.

Не успел Роберт Холзи сообразить, долго ли он проспал, как жизнь подкинула ему новую загадку. Дверь ванной распахнулась с такой силой, что ударила в стену, как пуля. Правнук Роберта Холзи, голый мальчишка, – тот, которого все называли Шлёпой, тот самый, который днем выключил кислородный аппарат, а Роберт его за этим застукал, – вылетел из ванной и, подвывая, промчался по коридору, вцепившись в свой крохотный пенис, словно в ручной тормоз. На пороге кухни мальчика занесло на скользком линолеуме, Шлёпа остановился, точно окинул мысленным взором ошарашенный дом, прикидывая, кто здесь, кого нет и что это значит. Потом взвился в воздух, со всей силы плюхнулся навзничь и забился на полу, как маленький кит, выбросившийся на берег, орошая кухню струйками мочи из крохотного стручочка. Вера – она как раз направлялась с кофейником к столу – отпрянула, точно внук брызгал серной кислотой.

– Ооооо! – воскликнула она. – Маленький… – Вера замялась, подбирая слова, – гаденыш!

Тут в дверях кухни появилась мать мальчика, мигом сообразила, что к чему, и неприятно улыбнулась мужу, Питеру, он как раз покинул бывший кабинет, где в ту же минуту зашелся в плаче младенец. Окруженный онемевшими взрослыми, Шлёпа продолжал колотиться, орать и брызгать мочой; игнорировать его было невозможно, равно как и принимать всерьез.

Роберт Холзи наблюдал за происходящим из гостиной и даже не пытался выбраться из кресла. По его подсчетам, подтвержденным мнениями многочисленных докторов, жить ему оставалось от силы месяца три, и на всю эту суету он смотрел с отрешенным, почти исследовательским интересом. На кухне собрались люди обоих полов, самого разного возраста, Роберт внимательно оглядел каждого – и свою несчастливую дочь Веру, и ее многострадального мужа, и бывшего зятя-калеку, Салли, и отца вопящего мальчика, Питера, и его высокую, нескладную, грустную жену, и самого мальчишку, своего правнука, полного жизни и сил (он по-прежнему держался за пенис). Роберт Холзи оглядел их всех, подумал, что любит их всех, но даже если бы следующий вдох чистого кислорода оказался для него последним, он не согласился бы поменяться местами ни с кем из этих людей; с этой мыслью он закрыл глаза и снова уснул, так и не разгадав загадки, не разрешив тайны.

* * *

Едва Шлёпа вылетел из ванной, как его брат Уилл запер за ним дверь. Он не боялся, что его выпорют. Отец никогда не порол его больно. Не боялся он и что его будут стыдить за сделанное. Его юная жизнь изобиловала неловкостями, и Уилл сносил их со взрослым смирением. Боялся он только своего младшего брата, тот не давал обещаний миловать, да и не сдержал бы слова, даже если бы дал. Шлёпа был мальчишка без чести, мальчишка, рожденный мучить других мальчишек, даже тех, кто старше и больше. Уилл до глубины души боялся Шлёпиного бесстрашия, из-за которого, вкупе с прекрасной памятью, тот был грозным противником. Уилл знал, что родители этого не понимают. Им претила трусость Уилла. “Ты же старше, в конце-то концов, – пристыдил его как-то отец. – Он маленький. А ты большой. Или ты всю жизнь намерен бегать ябедничать папочке с мамочкой? Это… – отец примолк, подбирая нужное слово, – ненормально”.

Уилл считал, что ненормален как раз Шлёпа. Ненормально то, как брат с прищуром смотрел на Уилла, измышляя очередной террористический акт, точно хотел сказать, что как только он все хорошенько обдумает, Уилл получит по полной. Ненормально и то, что Шлёпу ничего не пугало. Он не боялся даже деда Салли, похожего на убийцу, как их показывают по телевизору, – хромой, с ухмылкой, весь в грязи. Уилл любил деда, хоть и знал, что вроде как не должен. Но дед Салли, по крайней мере, попытался приструнить Шлёпу – сказал, чтобы тот больше не смел шлепать его по колену. Откуда ему было знать, что Шлёпу не проймешь ничем и что вчерашнее нападение на деда дало понять Уиллу: его брат достиг нового уровня дерзости и коварства? Он взаправду напал на взрослого и причинил ему боль. Уиллу никак не удавалось втолковать отцу, что Шлёпа действительно причиняет боль, – отец полагал, что Шлёпа для этого слишком маленький. Но Уилл-то знал правду. Шлёпа причинял боль профессионально. Вручал ее, как подарок. Тебе это понравится, читалось на его лице.

До недавнего времени Шлёпа больше всего любил подойти сзади и ущипнуть побольнее. Он каким-то образом узнал, что кожа с внутренней стороны руки, сразу над локтем, особенно чувствительна, и, дождавшись, пока Уилл повернется спиной, подкрадывался и щипал его большим и указательным пальцами. Шлёпа неустанно совершенствовал прием, от которого его брат неизменно подпрыгивал и вскрикивал от боли. Синяки, оставленные Шлёпой, не успевали сойти – он всегда щипал за одно и то же место, стараясь, чтобы поврежденная кожа и лопнувшие кровеносные сосуды не зажили. А на днях Шлёпа зашел еще дальше. И за столом, встретившись взглядом с Уиллом, показал ему вилку с острыми зубцами.

Уилл только и думал, как бы не выпустить Шлёпу из виду и не повернуться к нему спиной. Успокаивался он, лишь когда брат спал. Каждый вечер Уилл не смыкал глаз, дожидаясь, пока Шлёпа крепко уснет, и напоследок думал перед сном, что должен проснуться раньше брата. Шлёпа, кажется, догадывался, что занимает все мысли старшего брата, и гордился тем, что превратился в его кошмар наяву.

И вот сегодня Уилл наконец отомстил за себя. Ни прощением, ни уговорами, ни радикальной политикой умиротворения Шлёпу было не пронять, и Уилл заподозрил, что брат просто не может не нападать. До недавнего времени Уилл всеми правдами и неправдами силился избежать большей жестокости. И лишь теперь осознал, что боялся зря. Если бы Шлёпа был способен на большую жестокость, уж он бы это доказал. И когда Уиллу представился случай отомстить, он ухватился за эту возможность.

Уилл ждал своей очереди к унитазу, а Шлёпа, как обычно, тянул время. Оттого что в ванной текла вода, Уиллу приспичило еще сильнее, но Шлёпа нарочно загородил путь к старомодному унитазу бабушки Веры, такому высокому, что Шлёпе, чтобы пописать, нужно было встать на цыпочки и положить свой маленький пенис на холодный фаянс. Струйка его давно иссякла, но Шлёпа не шевелился.

– Шлёпа, ну пусти, – ныл Уилл, – мне очень надо.

Шлёпа в ответ ухмыльнулся и выдал еще струйку мочи – в доказательство того, что пока не закончил.

Уилл схватился за пенис. Он по опыту знал, что так может продолжаться долго. Брату нравилось копить мочу. Пописает, перестанет, снова пописает, и так пять раз подряд.

Уилл обратил внимание, что стульчак поднят. Со стульчака Уилл перевел взгляд на брата, тот выдал две короткие струйки мочи, точно сигнал азбуки Морзе. Уилл принял этот сигнал и, не давая себе задуматься о последствиях, выпустил пенис, обошел брата, взялся за поднятый стульчак и с силой хлопнул им по унитазу.

Шлёпа почти не пострадал. Плотно лечь на ободок унитаза сиденью не дали четыре резиновых выступа толщиной примерно с пенис Шлёпы, они-то его и уберегли. Он отделался испугом, кончик пениса покалывало от удара. Перед тем как разреветься, Шлёпа в мгновение ока сформулировал план и, прищурившись, чего так всегда пугался его брат, вылетел с голой задницей из ванной, намереваясь разыграть акт первый – избыточно театральный – для взрослых на кухне. Уилл наблюдал в замочную скважину, как отец, дед и Ральф по очереди оглядели пенис Шлёпы. Они так откровенно тревожились за него, что у Уилла екнуло сердце. Неужели взрослые ничего не поняли? Неужели не догадались, что Шлёпе ничуть не больно?

Наконец Уиллу надоело на это смотреть, он отошел от двери и осознал, что стоит в теплой воде. Ванна бабушки Веры наполнилась до краев, водная гладь как стекло. Уилл закрыл краны, только сейчас осознав последствия своего необдуманного поступка. Попытавшись и не сумев причинить Шлёпе боль, он добился лишь одного – лишил себя сочувствия и хоть какой-то защиты взрослых, теперь все стеной за Шлёпу. Ни отец, ни мать не станут его защищать. А затопив ванную, он не может рассчитывать даже на бабушку Веру, которая, как подозревал Уилл, была за него. Кажется, только она понимала, что Шлёпа жестокий и ненормальный. А теперь и она переметнется на его сторону.

Уилл понял, что у него всего два варианта. Первый – до конца своих дней запереться в ванной бабушки Веры, второй – бежать. Может, дед Салли приютит его. Уилл с нежностью вспомнил вчерашний бесстрашный поступок деда, вспомнил, как дед подмигнул ему, перед тем как они уехали, подмигнул с пониманием.

В ванную постучали, отец раздраженно велел ему отпереть дверь, но Уилл уже почти оделся и почти решился. К счастью, он сложил одежду на раковину, и она была сухая, тогда как вещи Шлёпы валялись мокрой кучей на полу. Чуть подмокли кроссовки, но Уилл не обратил на это внимания. Он встал на унитаз, дотянулся до замка на крохотном окошке ванной комнаты. Сетка подалась, на улице стоял холод, до земли было далеко, но Уилл уже принял решение. Он отыщет новую жизнь.

* * *

Царившая в доме бывшей жены суматоха напомнила Салли суматоху на войне, основное различие заключалось лишь в том, что смыться потихоньку от Веры не стыдно, что он и проделал, пока остальные собрались возле ванной и уговаривали Уилла открыть дверь. Исчезновение Салли заметил лишь Питер и, кажется, ухмыльнулся. От чего я бегу – от этой понимающей ухмылки или от хаоса Вериной семьи? – гадал Салли, поворачивая ключ в замке зажигания. Да какая разница. Салли отъехал от тротуара, вдавил в пол педаль газа, пикап на опасной скорости понесся с ревом по улице и так резко завернул за угол, словно водитель чуял за спиной погоню. И лишь когда Салли выехал на Главную и остановился на светофоре возле букмекерской конторы, он более-менее отдышался. В “Лошади”, в обществе относительно разумных мужчин, ему будет спокойнее, а поскольку до “Лошади” путь неблизкий, Салли подумал, не проехать ли на красный. На всей темной пустынной улице не было других машин, и, послушно затормозив на светофоре, Салли чувствовал себя еще глупее обычного, а потому газанул, тронулся с места, быстро огляделся по сторонам и посмотрел в зеркало заднего вида, нет ли копов.

Увиденное в зеркале так его поразило, что нога соскользнула с педали сцепления, пикап дернулся и заглох под светофором. На секунду в зеркале давним укором мелькнули испуганные глаза его сына. Не взрослого Питера – тот остался у Веры разговаривать с дверью ванной, крутить туда-сюда ручку, – а мальчика, которым Питер был давным-давно. Глаза в зеркале смотрели на него с такой искренней, такой отчаянной мольбой, что у Салли пронеслась мысль: наверное, это снова сон, как про сауну, наверное, он опять уснул в машине. Загорелся зеленый, но Салли сидел, не заводя двигатель, бежать вдруг расхотелось. В зеркале вновь показались глаза и виноватая улыбка нежданного пассажира.

– Деда, привет, – испуганно пропищал Уилл, когда Салли выбрался из машины.

Салли порылся в памяти, разыскивая имя внука, и наконец нашел.

– Все в порядке? – спросил Салли и вытащил мальчика из кузова.

Уилл прятался под грудой старых мешков и отважился вылезти, лишь когда автомобиль остановился на светофоре. А когда пикап дернулся, Уилл потерял равновесие и ударился лбом о кабину.

Уилл словно не слышал вопрос деда. Его вниманием завладела шишка, в один миг вскочившая на лбу чуть ниже волос. Больно не было – по крайней мере, не так больно, как от щипков брата, – но голова кружилась, и Уилла впечатлило, что шишка набухла точно по волшебству и останавливаться явно не собиралась. Он пощупал шишку и убедился, что она все еще растет.

– Я туда не вернусь, – наконец сообщил он деду. – Никогда.

Салли кивнул.

– С кем же ты будешь жить?

Уилл вздохнул:

– Наверное, с тобой.

Это казалось Уиллу единственным разумным решением, и он постарался скрыть от деда, что предпочел бы иной вариант.

Сзади подъехал автомобиль, на светофоре снова зажегся зеленый.

– Ладно, тогда садись. – Салли подхватил внука на руки и усадил в кабину на водительское сиденье. – Двигайся, – велел он, осознав, что мальчик не сделает этого, пока ему не скажут.

Питер был такой же, Салли всегда казалось, что он спит на ходу. Не скажешь ему открыть дверь, он так и будет стоять перед ней столбом. Тогда Салли не приходило в голову, что причиной мог быть страх. Страх ошибиться. Теперь это было ему очевидно.

Внук подвинулся, Салли сел за руль, захлопнул дверцу, и мальчик дернулся. “Отчего он превратился в комок нервов?” – подумал Салли.

– Ну что, отомстил брату? – спросил он внука.

Уилл лишь пожал плечами, в точности как Питер, того в детстве тоже невозможно было разговорить.

Сзади им посигналили, и напрасно – Салли тут же вылез из пикапа и уставился на водителя, тот смущенно пожал плечами, сдал назад и объехал Салли по широкой дуге.

– Две машины на всю улицу, а тебе приспичило сигналить, – крикнул Салли вслед.

Когда Салли вернулся в машину, Уилл испуганно уставился на него.

– Папа тоже так делает, – грустно заметил он, точно выявил генетический дефект.

– Как делает?

– Злится на других водителей, – пояснил Уилл. – Но, правда, из машины не вылазит.

Салли кивнул. Очень похоже на его сына. Питер как раз из таких. Кричать ему злости хватает, а выйти из машины – нет.

Салли толком не понимал, что делать с внуком, и спросил:

– Как насчет мороженого?

– Мы уже съели десерт, – ответил Уилл.

Салли вздохнул. Вере все-таки удалось воспитать примерного гражданина. Еще один мальчик, не умеющий врать. Тоска.

– Ты ел мороженое?

– Нет, тыквенный пирог.

– С мороженым?

– Нет.

– Значит, теперь можешь съесть мороженое. Мы сделаем вид, что его подавали на пироге.

Уилл задумался. Его предупреждали, что дед Салли безответственный. Но если придется жить с дедом, надо привыкать к таким вещам. Уилл вздохнул:

– Ладно.

– Вот и хорошо. – Салли повернул ключ в замке зажигания. И слава богу, что внук согласился.

Они устремились прочь из города, Уилл молча ощупывал шишку на лбу. Не менее шишки его занимала дыра с баскетбольный мяч, что зияла в полу дедушкиного пикапа у пассажирского сиденья.

– Не выпади, – предостерег Салли, заметив, что внук смотрит сквозь дыру на мелькающий асфальт.

Наконец они выехали на новую дорогу, где, кроме них, не было никого, и Салли предложил:

– Хочешь за руль?

Уилл поглядел на него с опаской.

– Садись, – сказал Салли, – только не задень мое больное колено.

Уилл осторожно перебрался на правую ногу Салли и свесил ноги к педали газа и тормоза, стараясь не задеть дедово левое колено. Салли и Уилл вместе держали руль.

– Он дрожит, – заметил Уилл, недоумевая, нормально ли, что руль вибрирует.

– У пикапов такое бывает, – пояснил Салли. – Особенно у сломанных старых пикапов типа дедушкиного.

– Хороший пикап, – ответил Уилл дрожащим голосом, потому что голосу передалась вибрация руля.

– Рад, что тебе нравится, – сказал Салли, смущенный комплиментом, и неожиданно для себя чмокнул внука в макушку. – Ну вот, теперь ты сидел за рулем. Ты, наверное, и не знал, что умеешь водить машину. – И добавил: – Только матери не говори.

Некоторые фразы способны поистине волшебным образом поднять прошлое со дна озера жизни, и для Салли, как для всех заблудших отцов, такой фразой была “только матери не говори”. Он не пускал ее в ход лет тридцать. Но слова эти мигом нашлись, словно им не терпелось, чтобы их сказали, – священное заклинание. Салли от рождения суждено было произносить эту фразу, он узнал ее от отца, а если бы ее не существовало, Большому Джиму пришлось бы ее выдумать. “Зайдем на минутку, – привычно говаривал он у любимой таверны, и Салли с братом ждали, чтобы отец открыл перед ними тяжелую дверь и подтолкнул их в прохладную темноту, предупредив попутно: – Только матери не говорите”. Внутри Салли и Патрику неизменно совали взятку – горсть пятицентовиков, мальчики играли в шаффлборд и пинбол, а Большой Джим усаживался у барной стойки и заказывал виски с пивом, первый стакан из многих, оплаченных деньгами, которые он утаил от матери Салли, – жене он выдавал определенную сумму, ни центом больше, – и теперь эти деньги лежали небрежной кучкой на стойке, обеспечивая Большому Джиму радушный прием. Иногда, если Салли уставал от пинбола (ему приходилось стоять на деревянном табурете, и все равно он с трудом дотягивался до кнопок) или у него кончались монетки, он подходил к отцу и глазел на кучку банкнот, сознавая, что это и есть те деньги, о которых мать говорит с такой горечью, пока отец не слышит, – деньги, которые она потратила бы на еду и одежду, если бы они у нее были, купила бы приличные вещи. Отец пил уже третий стакан виски с пивом и стервенел все больше; заметив, как Салли таращится на банкноты, он отвешивал сыну крепкий подзатыльник. “Матери не говори, – приказывал он. – Я не обязан отдавать ей все до последнего цента”. Салли обещал, что не скажет, опасаясь очередного подзатыльника – они раз за разом становились сильней, а не легче. Потом Большой Джим заказывал очередной стакан виски или швырял доллар, лежавший наверху уменьшавшейся кучки, бармену, по совместительству букмекеру. “На победителя, черт возьми, – неизменно говорил Большой Джим, определившись, на какую лошадь ставить. Ставки на второе и третье места он считал трусостью, этот грошовый выигрыш был ему даром не нужен. – Ты меня слышал? Только на победителя”.

Заканчивались такие посиделки, как правило, одинаково: Большого Джима просили уйти, потому что чем больше он пил, тем сильнее стервенел и рано или поздно лез в драку. Порой кто-то из посетителей старался его образумить и предотвратить стычку. Чего он добивается, зачем так ведет себя при детях? – спрашивал посетитель. Казалось бы, эти слова должны были подействовать, но нет. Большой Джим Салливан был не из тех, кто не уверен в себе, а уж в чем он точно не сомневался, так это в своем таланте воспитателя. Если ему хотя бы намекали, что он не самый примерный отец, Большой Джим, дабы доказать свою правоту в этом вопросе, пускал в ход кулаки, и хорошо, если намекнувший успевал увернуться.

К сожалению, после нескольких стаканов виски с пивом кулачный боец из него был никудышный. Большой Джим всю жизнь полагал, что надо бить первым, и действовал, не мешкая, – по крайней мере, не предполагал мешкать. Беда в том, что его излюбленный удар с разворота оповещал о себе задолго до прибытия, так что у противника была масса времени увернуться, и когда Большой Джим, размахнувшись что есть мочи, по инерции разворачивался, вдруг оказывалось, что его уже захватили полным нельсоном[25] и ведут к двери, которую кто-то держит открытой. Обнаружив, что сидит на тротуаре, Большой Джим неизменно поднимался с большим достоинством и, сообразив, где находится, ковылял домой, начисто позабыв, что в таверну пришел с сыновьями.

Однажды – Салли до сих пор живо помнил тот день – отец затеял драку с человеком, который не был завсегдатаем и не знал здешнего обычая выдворять Большого Джима из таверны, не покалечив. Быть может, тот человек, поскольку не был завсегдатаем, не догадывался, что пьяный Большой Джим вовсе не так опасен, как кажется, – для всех, кроме собственной жены и детей. Большой Джим отчего-то прицепился к этому человеку, оскорблял его полчаса кряду, наконец человеку это надоело, он сообщил об этом Большому Джиму, тот, как водится, широко размахнулся, но человек изящно ушел от удара. Большой Джим, промахнувшись, качнулся вперед, но противник не дал ему упасть, встретив Большого Джима коротким сдержанным апперкотом, и апперкот этот не только сломал Большому Джиму нос, но и свернул его набок. От этакого удара отец Салли выпрямился, вновь обрел равновесие, неизменно свойственное ему пьяному, и утратил это чудесное равновесие лишь после того, как ему нанесли еще с полдюжины ударов, причем каждый следующий оказывался сильнее предыдущего. И никто – даже те, кто прежде так милосердно обходились с отцом Салли, – не вмешался. Наверное, им тоже надоело.

В конце концов Большой Джим – лицо его превратилось в кровавую маску – опомнился от града обрушенных на него ударов, последний удар развернул его к двери, и отец Салли, пошатываясь, выбрался на улицу, точно и сам собирался уходить. Дождавшись, пока за ним закроется дверь, он упал на колени, наблевал на тротуар и отключился. Он пролежал без сознания добрые десять минут, за это время вокруг него успела собраться небольшая толпа и кто-то послал за доктором. Брат уверял Салли, что Большой Джим просто-напросто потерял сознание, но Салли не сомневался, что отец мертв, да и могло ли быть иначе: глаз заплыл и не открывался, нос свернут набок – разумеется, мертв. Но еще до прихода врача Большой Джим закряхтел, очнулся и поднялся на ноги – по всей видимости, сон придал ему сил. И когда он, пошатываясь, поплелся к дому, никто его не остановил. Салли с братом Патриком двинулись следом – на безопасном расстоянии, как они полагали, – но в квартале от дома Большой Джим почуял, что они тут, обернулся, схватил сыновей за ворот и подтянул к своему изувеченному лицу, так близко, что Салли почувствовал запах крови и рвоты. “Матери не говорите”, – предупредил отец.

И даже после развода с Верой Салли считал себя лучшим отцом Питеру, чем был ему Большой Джим, хотя и признавал, что это не бог весть какое достижение. Салли с грустью понимал, что на самом деле он лишь немногим лучше Большого Джима. Салли не бил Питера – он просто его не замечал, не вспоминал о нем месяцами, и эту простую правду ему было непросто принять, но и отрицать невозможно. Время пролетело незаметно, а Вера с помощью Ральфа сумела отлично позаботиться о сыне. Порой Вера этого не говорила, но давала понять Салли, что у них все хорошо и без него, – кажется, так и было. Вера уверяла, что Ральф относится к Питеру как к родному, хоть он ему и не родной, что Питеру хватает и любви, и всего остального. Мы – семья, сообщала Вера таким тоном, что Салли понимал: если он попытается навязать им свое общество, то тем самым поставит под угрозу благополучие семьи. Так Салли нашел предлог оставаться в стороне и, если честно, был благодарен за свою свободу.

Именно Ральф, а не Вера время от времени находил его и зазывал в гости – повидать мальчика, посмотреть, какой он стал большой, такой большой, что Салли его не узнает. Это была неправда. Салли всегда узнавал Питера по странному обеспокоенному выражению лица, это его выражение унаследовал Уилл, но Уиллу оно идет, подумал Салли. Нечастые вылазки с сыном давались ему с трудом, он понятия не имел, что сказать вечно хмурому мальчику, который всегда следит за спидометром и докладывает матери, с какой скоростью ехал Салли. Обычно они проводили время в людных местах – в кино или луна-парке, – чтобы не оставаться наедине.

Как родитель Салли действительно был опасен. Он не видел ничего страшного в том, чтобы накормить ребенка корндогом и потом катать на карусели, пока корндог не полезет обратно, после чего Салли приходилось отмывать мальчика, чтобы можно было везти его домой. В каждую из таких вылазок они рано или поздно оказывались в грязном мужском туалете, где Салли, намочив бумажные полотенца, пытался оттереть кислую рвоту с рубашки и брюк сына и слышал, как говорит голосом Большого Джима Салливана: “Только матери не говори, ладно, парень?” Потом они садились в машину, Салли опускал все стекла и гнал как сумасшедший, надеясь, что по дороге до дома одежда Питера высохнет на ветру.

Порой Питер на обратном пути засыпал, привалившись к нему, и когда они приезжали к Вере, Салли относил сына в дом. Волосы мальчугана всегда пахли чисто и сладко, как сейчас у Уилла. Они пахли хорошим домом, вдруг понял Салли, чистотой, благопристойностью, безопасностью. Всем тем, что обеспечивали Питеру Вера и Ральф. Поэтому Салли и не приезжал к Вере, пока Ральф в очередной раз не отправлялся его искать.

В круглосуточном кафе возле съезда на федеральную автостраду Салли купил внуку креманку мороженого с вишенкой наверху. У него самого в животе зловеще урчало, но себе он взял только кофе.

– Побольше кофеина, – сказал он официантке.

Девушка, которая приняла заказ, явно была слишком расстроена тем, что пришлось работать в праздник, и не отреагировала на шутку. Когда принесли мороженое, Салли отошел к таксофону у входа в кафе. Вера взяла трубку после первого же гудка.

– Привет, – сказал Салли. – Вы там никого не хватились?

– Я так и знала, – ответила его бывшая жена. – Где ты?

– Не твое дело, – отрезал Салли. – И ты не могла этого знать, я сам только что это обнаружил. Он спрятался в кузове пикапа.

Из телефонной будки Салли видел, что внук нервно ерзает. Наконец он привстал на коленях на сиденье и заглянул поверх спинки дивана. Салли помахал мальчику, тот улыбнулся – вид деда его успокоил.

– Они прочесывают квартал. – В голосе Веры по-прежнему сквозил укор.

– Значит, пусть возвращаются домой, – сказал Салли. – Я привезу его через полчаса.

Повисло такое долгое молчание, что Салли подумал, Вера повесила трубку, а он не услышал щелчок.

– Ты еще там?

– Не знаю.

– Не знаешь, там ты или нет?

– У тебя разве не бывает такого ощущения?

– Какого?

– Как будто тебя нет.

Он не собирался обсуждать подобные вещи с бывшей женой, чья способность жалеть себя, по мнению Салли, не знала границ.

– Никогда, – ответил он. – Ни разу такого не было.

Он так сказал, потому что это правда и потому что Салли хотел, чтобы Вера ясно поняла: он ни капли ей не сочувствует.

– Твое счастье. – И Вера повесила трубку.

Уилл доел мороженое, и Салли показал ему венерку, та по-прежнему валялась у него в кармане, он обнаружил это, когда разговаривал по телефону.

– Это ракушка. – Уилл потрогал лежащую посередине стола венерку.

– Точно, – сказал Салли. – Но внутри кое-что есть.

Уилл отдернул руку, по-новому взглянув на венерку.

Салли постучал по ней рукояткой ножа. Венерка зашипела.

– Оно может вылезти?

– Оно держится за ракушку изнутри, – пояснил Салли. – И вылезать не желает.

– Я бы вылез, – заметил Уилл.

– Не вылез, если бы был венеркой. Внутри безопасно, – сказал Салли. – Вы с братом все время деретесь?

Уилл не знал, что ответить на этот вопрос. По сути, они никогда не дрались, если не считать дракой Шлёпины террористические атаки. Если дедушка Салли называет “дракой” эти атаки, то они с братом все время дерутся. Уилл решил ответить уклончиво.

– Иногда, – сказал он.

– Мы с братом тоже дрались, – сообщил ему Салли.

– Уже не деретесь?

– Он погиб в аварии, – пояснил Салли.

Это известие поразило Уилла, ведь он едва не пожелал брату смерти, остановил его лишь страх, что желание сбудется и об этом узнают.

– Я буду жить с папой, – выпалил Уилл свое желание и сам себе удивился.

До чего странный день. Он отомстил Шлёпе, водил машину и вот теперь беззастенчиво наврал деду. Весь прошлый месяц Уилл представлял себе новую лучшую жизнь. Родители разведутся, и он будет жить с отцом. Сперва эта мысль его напугала. Он понимал, что развод – ужасная штука и мечтать о нем дурно, но не так дурно, как желать смерти Шлёпе, а Уилл боялся, что если он не найдет выход, то этим все и закончится. И он выбрал развод. Конечно, расставаться с матерью было жалко, но тут уж ничего не поделать. Придется ею пожертвовать.

Самое приятное в фантазиях о разводе была уверенность в том, что без Шлёпы Уилл сумеет доказать отцу, какой он хороший мальчик, такой мальчик достоин большой любви, такой мальчик никогда – или почти никогда – не доставит хлопот. И как только семья разделится, мать догадается, что все беды на самом деле от Шлёпы. Пока что она этого не понимает. Что бы ни случилось, кто бы ни был виноват, она равно наказывала обоих. Кричала на обоих мальчиков, шлепала обоих мальчиков, отправляла обоих мальчиков в их комнату. Но после развода Уилл исчезнет, а проблемы останутся, тогда она позвонит отцу и они сопоставят факты. Мать скажет, что Шлёпа всю неделю вел себя плохо, а отец ответит: “Очень жаль. Уилл вел себя идеально”. И до родителей дойдет.

В конце концов мать с отцом снова сойдутся, с неизменной радостью думал Уилл. Но все уже будет по-другому. Они поселятся в доме, не в квартире. У каждого мальчика появится своя комната, родители по рекомендации Уилла запрут Шлёпу в его комнате, а еду будут просовывать под дверь. И не выпустят его, пока Уилл не вырастет и не съедет. Он возьмет с родителей слово не говорить Шлёпе, где он живет. Это важно, потому что когда Шлёпа наконец вырвется из запертой комнаты, он будет вне себя от злости.

Все это Уилл изложил Салли. Стоило начать, и он уже не мог остановиться, новая воображаемая жизнь казалась ему реальнее от того, что он рассказал о ней. Если дед и заметил в его плане какие-то недостатки, то ничего не сказал. Дед Салли слушал молча, и Уилл был ему благодарен. За всю его жизнь никто из взрослых ни разу не выслушал его без возражений и доказательств, что все на самом деле не так, как думает или хочет Уилл. Он говорил, никто его не перебивал, и Уилл проникался уверенностью и вдохновением. Он описал дом, где поселится с отцом, и ужасные наказания, которым подвергнут Шлёпу, как только все откроется. Дед изумленно молчал – именно о таком признании мечтал Уилл. Он никогда не был счастливее. Мороженое никогда не было вкуснее. Обычно Уиллу было не до вкуса того, что он ел. От страха еда подступала, кислая, к горлу. Но это мороженое было такое вкусное, что он вылизал креманку.

– Ты будешь навещать нас когда захочешь, – сказал он Салли, точно дед до сих пор не общался с ними исключительно из-за Шлёпы.

– Непременно, – заверил Салли и посмотрел на часы. Мальчик не умолкал уже полчаса, им давно пора домой. – Нам лучше вернуться, как думаешь?

У Уилла вытянулось лицо.

– Я хочу жить с тобой.

– Если ты будешь жить со мной, тогда я не смогу тебя навещать, – указал Салли. – Да и если я украду тебя у мамы с папой, они посадят меня в тюрьму. Бабушка Вера об этом позаботится.

Уилл понимал, что это правда. Возвращаться он не хотел, однако не хотел и чтобы деда Салли посадили в тюрьму. Но один лишь разговор с дедом странным образом придал Уиллу храбрости. Он уже не так боялся Шлёпу. Да, Шлёпа непременно отомстит ему за стульчак, но когда это случится, Уилл будет думать о тех годах, которые его брат проведет взаперти.

Салли заплатил за кофе и мороженое. В соседней кабинке кто-то ел куриную отбивную, она выглядела и пахла славно. Желудок у Салли чуть успокоился, и он вспомнил, что не ел весь день. Не позвонить ли Вере, подумал он, выходя из кафе, но решил, что не стоит. Через десять минут они уже будут у нее.

Так и случилось бы, но у Салли кончился бензин. Утром оставалось больше четверти бака, однако почти весь бензин Салли сжег, когда сидел в машине у дома бывшей жены, и теперь в баке не осталось ни капли, Салли заметил бы это, если бы по дороге в кафе догадался взглянуть на датчик уровня топлива.

Салли опять позвонил – к счастью, на этот раз трубку взял Ральф, и пятнадцать минут спустя, когда на парковку возле кафе заехал “бьюик”, за рулем тоже был Ральф.

– Дед спешит на помощь, – весело рассмеялся он, когда Уилл бросился к нему, и тут же покраснел, сообразив. – Я, в общем, считаю себя их дедом, – признался он Салли.

– Все в порядке, – заверил его Салли. – Я тоже считаю, что ты их дед.

– Садись-ка ты лучше в машину, – сказал мальчику Ральф. – Ты без курточки.

Так и было, хотя Салли этого не заметил. Уилл забрался на переднее сиденье, за руль “бьюика”. Ральф вручил Салли пятигаллонную канистру бензина, которую привез с собой.

– Откуда у него эта шишка на лбу? – заговорщицким тоном спросил Ральф, поскольку понимал, что дома от него потребуют объяснений.

Салли виновато объяснил. Вера всегда твердила, что он человек опасный, и он догадывался, что она скажет, когда мальчик приедет домой с шишкой на лбу. Ральф, в отличие от нее, понимал, что такое бывает.

– Черт, – сказал он. – Мы даже не сразу его хватились. Думали, убежал. Я так обрадовался, когда узнал, что он с тобой.

– А вот Вера не обрадовалась.

– Ты же ее знаешь.

– Да уж, знаю. Как я понимаю, она до сих пор уверена, что никто ее не любит.

– У нее был трудный день. Отец совсем плох, да еще эти гости. Она вся на нервах.

– И как я не подумал, что приходить не стоит, – ответил Салли, тронутый искренностью Ральфа. – Хотя, впрочем, подумал.

– Не говори так. – Ральфа обидели его слова. – Тебе всегда рады.

– Спасибо, что приехал, я очень тебе благодарен, – ответил Салли. – Я, наверное, сжег пять галлонов, пока стоял у вашего дома.

Салли открутил крышку канистры, вставил съемный носик.

– Выливай все, – предложил Ральф. – Я еще долго не буду стричь газон.

– У тебя нет снегоуборщика?

Ральф печально покачал головой.

– Надо бы купить, конечно. После операции я уже не могу чистить снег лопатой. Сегодня чуть не сдох, а ведь еще дожидался, пока половина растает. Стареть противно, да?

Убедившись, что залил достаточно бензина, чтобы доехать до города, Салли снял носик с канистры и закрутил крышку.

– Лей все, чего ты, – сказал Ральф.

– Мне и этого хватит, – ответил Салли. – Спасибо.

– Может, заедешь? – предложил Ральф. – Все успокоилось. Тебе даже не дали индейки.

– Ничего страшного, я приехал не ради индейки, – заверил его Салли. – Что там у Питера с Шарлоттой?

Ральф пожал плечами.

– Никогда мне этого не понять, – признался он. – Не знаю, почему люди не могут поладить.

– Не знаешь? – спросил Салли. – Сколько тебе лет?

– Ведь поладить не так уж трудно, – гнул свое Ральф. – Относись к людям хорошо, и они будут хорошо относиться к тебе – по крайней мере, большинство.

Салли кивнул:

– Не считая тех, кто не будет. И не считая тех случаев, когда тебе не хочется относиться к людям хорошо.

– Мне обычно несложно относиться к людям хорошо, – сказал Ральф.

– Знаю, – согласился Салли, – но ты исключение.

Он достал сигареты, предложил Ральфу – тот явно не спешил возвращаться. Потеплело, на парковку транслировали “Пусть Бог дарует вам радость, джентльмены”[26].

От сигареты Ральф отказался.

– Вера заставила меня бросить, – пояснил он. – И пиво тоже, теперь пью разве что тайком.

Салли закурил.

– Я никому не скажу.

Ральф ухмыльнулся, покачал головой.

– Если честно, мне стало лучше, – сказал он. – На самом деле курить мне запретили врачи. Вера просто следит, чтобы я не курил.

– Кому, как не ей.

Ральф уставился на ботинки.

– Зря ты с ней развелся, многое потерял, – произнес он, удивив и себя, и Салли.

– Может, ты и прав, – согласился Салли, не столько потому что действительно так думал, столько потому что его тронули слова Ральфа, тронуло, что один мужчина может сказать такое другому о женщине, на которой оба были женаты.

– Я знаю, она любит командовать, – продолжал Ральф. – И не успокоится, пока не попытается всех переделать. Но она не злая.

– Злой Вера никогда не была, – подтвердил Салли. – Но она раздражается, если не может настоять на своем.

– Наверное, как все женщины.

– Как и мы, – заметил Салли.

Ральф задумался над его ответом.

– Я – нет, – наконец произнес он. – Мне нравится, когда люди ладят. Мне неважно, кто настоит на своем. Какая разница кто? – допытывался Ральф. Раз уж он признался, что уступает Вере, он хотел бы, чтобы Салли признал такую тактику мудрой.

Салли пожал плечами.

– Меня сегодня весь день пытаются накормить индейкой, – сказал он. – А мне больше всего хочется куриную отбивную. Так почему бы мне ее не съесть?

Салли выбрал пример наобум и, сам того не зная, задел за живое. Ральф обожал жареное, но ему было нельзя.

– Это вредно, – слабо заметил он, понимая, что такой аргумент вряд ли убедит Салли.

– А если я все равно хочу?

– Почему ты хочешь того, что тебе вредно?

– Хороший вопрос, – признал Салли. – Но так всегда и выходит. – Он затушил окурок о подошву, словно поставил точку. – Кстати, – добавил он, когда они пожали друг другу руки, – один мой знакомый дешево отдает снегоуборщик.

– С чего вдруг? – удивился Ральф. – Ведь настоящая зима вот-вот начнется.

– Переезжает во Флориду, – солгал Салли.

– Да уж, там ему это вряд ли понадобится.

– Если тебе интересно… – продолжал Салли. – Он практически новый. Я сам им пользовался.

– Не знаю. – Ральф отвел взгляд. – И сколько он просит?

– Может, даже даром отдаст, – сказал Салли. – Пусть снегоуборщик будет у тебя, а я, если что, возьму попользоваться.

Ральф явно не понимал, в чем подвох. Снегоуборщики дорогие, продать подержанный проще простого, тем более в это время года. Сам Ральф всегда был склонен верить Салли, но жена его такой склонности не проявляла. Вера непременно учует недоброе, а может, и придумает, как оскорбить Салли за такое предложение.

– Было бы здорово, – печально произнес Ральф, как мальчишка, который сообщает друзьям плохую новость: мама не разрешит.

– Я тебе позвоню, если выгорит, – пообещал Салли и кивнул на внука: – Не удивляйся, если он захочет за руль.

Ральф с улыбкой посмотрел на Уилла:

– Вот бы дожить и увидеть, как мальчики вырастут. Мне было бы куда спокойнее, если бы я знал, что у них все благополучно.

– С чего ты взял, что не доживешь? – спросил Салли.

Его вопрос, очевидно, приободрил Ральфа.

– Может, и доживу. – Он пожал плечами, лицо его прояснилось. – Черт, может, мы оба доживем.

– Вот так и думай, – сказал на прощанье Салли, они снова пожали друг другу руки, и Салли вернулся в кафе.

От сигаретного автомата возле входа ему было видно, как Ральф осторожно выехал задом с парковки и направился к Бату; он вел машину как человек, который не хочет погибнуть в аварии. Салли мельком заметил, как его внук прижался к великану Ральфу, точно искал у него защиты.

Салли вернулся в кафе, и к нему подошла та же официантка, что обслуживала их с внуком.

– Еще кофе? – спросила она и на этот раз улыбнулась.

– Окей, – кивнул Салли. – И к нему куриную отбивную.

Девушка моргнула.

– Вы хотите куриную отбивную?

– Именно, – сказал Салли.

– У нас сегодня скидка на фаршированную индейку, – сообщила официантка. – И любой гарнир, за все шесть долларов девяносто пять центов.

– Замечательно, – ответил Салли. – Вдруг не наемся куриной отбивной.

Улыбка девушки испарилась. Ее бы воля, она законом бы запретила острить в День благодарения.

* * *

На дорожке у дома Робаков стояла машина Карла, и Салли припарковался за ней. Поискал взглядом снегоуборщик, но не нашел. Когда Салли постучал и вошел, Карл сидел за столом на кухне и таращился на полупустую бутылку виски.

– Знаешь, – Карл поднял глаза, – когда мы покупали этот дом, риелтор клялась, что таких, как ты, к нашему кварталу близко не подпускают.

Салли выдвинул себе стул.

– Ты, наверное, ее неправильно понял, – ответил он. – Должно быть, она говорила, что сюда не пускают негров.

– Я всегда считал тебя негром, – сказал Карл. – Ты выполняешь работу для негров, и платят тебе как негру. Хотя у негров, конечно, запросы повыше.

Салли закурил и выдохнул дым в сторону Карла.

– Я был бы счастлив, если бы мне удалось заставить тебя выплатить мне мои негритянские деньги. Других запросов у меня нет.

Карл глубоко вдохнул дым его сигареты.

– Дай закурить.

Салли бросил ему пачку. Карл пододвинул к нему бутылку.

– Будем пить прямо из бутылки, как мужики, – сказал Карл. – Устроим мужские посиделки в casa[27] Робак. Стаканы? Нахрена нам стаканы? – Он глубоко затянулся сигаретой. – Ты ведь не ходишь в кино?

– Не хожу, – признался Салли.

– У тебя наверняка даже видака нет.

– Наверняка нет, – подтвердил Салли.

Карл покачал головой:

– Салли, Салли, Салли. Несовременный ты человек.

– Если бы у меня был видак, я был бы счастлив, как ты? – уточнил Салли.

– Ну, может, не так же, – ответил Карл, глотнул из бутылки (Салли к ней так и не притронулся) и поставил ее на стол. И вдруг рассмеялся, запрокинув голову, уставился в потолок, запустил руку в волосы. – Твою мать, – сказал он. Голос у него был вымотанный.

– Ты соблюдаешь хоть какие-то рекомендации врача? – спросил Салли.

– Все соблюдаю, – сообщил Карл потолку. – Все до единой.

– Он посоветовал тебе пить, курить и трахаться напропалую?

– Кроме этих, – пьяно ухмыльнулся Карл. – Это глупые требования. Если бы он меня знал, он бы такого не посоветовал.

– Если бы он тебя знал, он не стал бы тебя откачивать. Где Тоби?

– Какая Тоби?

Салли не ответил.

– Где-то здесь. Вряд ли она захочет посидеть с нами. – Карл Робак устремил на Салли мутный взгляд. – Очень надеюсь, что я не кончу так, как ты.

Салли кивнул.

– Я тоже на это надеюсь, – покладисто ответил он.

Карл покачал головой:

– Шестьдесят лет, а все влюбляешься, как школьник. Надеюсь, я в твоем возрасте буду умнее.

– Надежда умирает последней, – сказал Салли. – Если ты рассчитываешь поумнеть, пора бы потихоньку начинать.

Карл снова поскреб в волосах.

– Вот и жена так думает, – согласился он. – Она сейчас злится на меня, хотя я по твоему совету утром приехал домой. Но по пути успел дважды потрахаться. А потом по глупости рассказал ей об этом и попросил прощения. Кажется, я испортил ей праздник.

– Хочешь, ночуй у меня на диване, – предложил Салли, поднялся, затушил сигарету в раковине и смыл пепел.

– Это самый говенный диван в Бате, – ответил Карл. – Мне на нем снились кошмары. – Он достал кошелек, вынул пачку банкнот и бросил их на стол перед Салли: – Купи себе новый диван, черт подери. Нельзя класть гостей на диван, на котором снятся кошмары.

Салли мизинцем пересчитал купюры. Что-то около тысячи долларов.

– Я завтра заеду, – сказал он, – тогда и заплатишь.

– Бери сейчас, – посоветовал Карл. – Когда жена со мной разведется, мне будет уже все равно. Это твой шанс. Бери все, что я тебе должен, по твоему мнению.

– Не боись, – сказал Салли. – Я возьму все, что ты мне должен. Причем возьму, когда ты протрезвеешь. И деньги получу, и тебя побешу.

Карл покачал головой:

– Ты работаешь, как негр, получаешь, как негр, а гонору как у белого. Неудивительно, что у тебя нет видака.

– Или снегоуборщика.

Карл расхохотался и от удовольствия густо покраснел.

– Скажу тебе как на духу. Единственная приятная минута за весь сегодняшний день была, когда я украл у тебя этот сраный снегоуборщик.

– Ладно. Пусть побудет у тебя, пока снова снег не повалит, – согласился Салли. – Только в следующий раз хотя бы прикрути перила на место. Если моя хозяйка упадет, она отсудит у тебя фирму.

– Да пусть забирает, – отмахнулся Карл. – Если луна-парк не построят, я все равно не сумею ее продать. – И добавил, спохватившись: – Кстати, этому любопытному мудаку я ничего не сказал.

Салли замер в дверях:

– Какому?

– Ну тому, утром.

– Какому – тому?

– Тому, который пришел ко мне в контору после тебя.

Салли вспомнил о незнакомце в темном седане, том самом незнакомце, который сказал ему, что он не вполне трезво оценивает ситуацию.

– Такому коренастому? – уточнил Салли. – В костюмчике?

– Угу, ему самому.

– Его машина стояла неподалеку от твоей конторы, – сказал Салли. – Я бросил в него снежком. Он, кажется, не обрадовался, что я его заметил. Я подумал, его нанял чей-то недовольный муж.

– Он спрашивал, работаешь ли ты у меня. Я ответил – нет. Кстати. Заезжай ко мне завтра, – сказал он. – У меня, может, найдется работа для тебя и твоего карлика.

– Окей, – отозвался Салли. – А ты чего спать не идешь?

– Я не устал.

– Видел бы ты себя. Выглядишь как выжатый лимон.

– Может, я и выгляжу как выжатый лимон, – согласился Карл, – но я не устал.

Когда Салли вернулся в пикап, там уже сидела Тоби Робак. Лампочка в машине не горела, и о присутствии Тоби сообщал только тлеющий огонек сигареты.

– Ты чего такой дерганый? – спросила она.

Салли и правда испугался.

– Я тебя не ждал, – ответил он.

Она посмотрела на него:

– Твоя жизнь, должно быть, полна сюрпризов.

Так и было, Салли не стал отпираться. Вот и сегодня весь день сюрприз на сюрпризе, с утра до вечера.

– Как же ты его пустила?

– Я не пускала, – ответила Тоби. – Наверное, Хорас дал ему ключ, грязный двуличный гад. Я вернулась из Шуйлера, а Карл уже дома.

При упоминании о Шуйлере Салли кое-что вспомнил.

– Мне неприятно это говорить, но о тебе ходят сплетни.

– Правда? – Тоби с деланым восторгом хлопнула в ладоши. – Радость-то какая! Рассказывай.

– У тебя любовник в Шуйлере.

Тоби устремила на него серьезный взгляд, и Салли поежился, насмешив Тоби.

– Бедный Салли, – проговорила она. – Ты такой забавный.

Как почти всегда с женщинами, Салли вдруг почувствовал, что назревает разговор.

– Я же не сам это выдумал, – пояснил он. – И я ответил тому, кто мне об этом сказал, что я ему не верю.

Тоби Робак вновь рассмеялась, но на этот раз успокоилась быстрее.

– Ты правда очень милый, – произнесла она, стараясь сохранять серьезность.

– Так и есть, – подтвердил Салли. – Вот бы все женщины это понимали.

Карл подошел к окну и украдкой, по-скаутски, выглянул. Вряд ли он увидел что-то, кроме собственного отражения. Салли завел мотор, догадавшись, что, наверное, Карл подошел к окну, потому что не слышал, чтобы Салли уехал.

– Может, тебе сегодня не ночевать дома, – предложил Салли. – Он совсем развинтился.

Тоби заметила, куда смотрит Салли.

– Я так больше не могу, – призналась она. – Ты погляди на него.

Карл, приставив ладонь ко лбу, по-прежнему таращился на улицу. Он явно едва стоял на ногах, того и гляди покачнется и выпадет в окно.

– Ты можешь уехать ненадолго, – предложил Салли. – Я за ним присмотрю.

Его предложение вызвало улыбку.

– Смешно. Чтобы ты и за кем-то присматривал…

– А что тут такого?

– Ой, да ладно, не обижайся, – сказала Тоби. – Я знаю, что ты предложил от чистого сердца. Но ты же через пару минут отвлечешься, забудешь о нем и вспомнишь только через две недели после похорон. Будешь ходить по городу и удивляться: чего это Карла давно не видно?

Карл отлепился от окна, повернулся спиной к ним, убрел вглубь комнаты.

– Кстати, где он прячет снегоуборщик?

– В сарае на том дворе, где тяжелая техника, – сообщила Тоби.

– Окей, – сказал Салли. – Завтра-послезавтра я его сопру.

– Ты осторожнее, у нас злая собака.

– Собаку я не боюсь, – ответил Салли. – Главное сообразить, как перелезть через забор.

– Ты уникальная личность.

– Спасибо.

– Это не комплимент, – заверила его Тоби.

* * *

– Ты мог бы и не наряжаться ради того, чтобы прийти сюда, – сказал Малыш, когда Салли, чисто выбритый, одетый для визита к Вере, вошел в таверну и уселся с краю барной стойки.

Рубашку подарила ему Рут несколько месяцев назад, он надел ее впервые. Достал прямо из пакета. Складки на рубашке до сих пор соответствовали скорее вложенной в нее картонке, чем торсу Салли. Даже дырки от булавок еще были видны.

По телевизору шел футбол, играли какие-то университетские команды, за ними внимательно следила дюжина мужчин, под вечер сбежавших от семейств. Праздник начался ранним утром с парада “Мэйси”, за всей этой суматохой они не посмотрели дневной матч и надеялись хотя бы в “Лошади” спокойно посмотреть второй.

– Когда за стойкой ты, я стараюсь принарядиться, – ответил Салли.

Малыш был в добром расположении духа, и вчерашняя склока возобновится разве что поздно вечером. А в ближайшие несколько часов оба будут делать вид, что впредь ссориться не собираются, и перестанут притворяться, только когда уже сцепятся.

– Где твой лучший клиент?

Малыш посмотрел на часы.

– Должен прийти с минуты на минуту, – ответил он. – Ты сегодня у нас нарасхват. Я открылся всего час назад, а тебе уже позвонили и кое-что принесли. – Малыш достал из-под стойки тарелку, накрытую фольгой. – Пахнет индейкой.

Салли заглянул под фольгу. Фаршированная индейка, тыква, клюквенное желе. Тарелка еще теплая. Он оглядел фольгу с обеих сторон.

– Без обратного адреса.

– Твоя бывшая, – пояснил Малыш. – Принес этот, как его. Почтальон.

– Ральф?

– Сказал, что ты пропустил обед.

– Вообще-то я только что поел. А звонил кто? – спросил он, полагая, что звонила Рут и, разумеется, не представилась.

– Кто-то насчет работы. – Малыш протянул Салли записку с номером телефона и именем человека: Майлз Андерсон.

Салли нахмурился:

– Кто такой Майлз Андерсон, черт побери?

– Впервые слышу, – ответил Малыш. – Он сказал, что недавно купил дом в городе. И ему нужно что-то там сделать. Наверное, очередной мудак-яппи.

– Да уж, этих развелось видимо-невидимо, – согласился Салли. – Но у них хотя бы есть деньги.

– Потому-то они и яппи, – сказал Малыш. – Без денег были бы обычными мудаками.

– Жаль, нельзя работать только у тех, кем я восхищаюсь, – посетовал Салли.

Он пил второй стакан пива и дружелюбно болтал с Малышом, когда на соседний табурет неуклюже взгромоздился Уэрф.

– Радостно видеть, что мои близкие люди опять разговаривают друг с другом, – заметил он. – Что это? – Уэрф указал на тарелку под фольгой возле локтя Салли. – Пахнет едой.

– Не обедал, да? – спросил Салли.

– Обедал, с тобой, – напомнил ему Уэрф. – Или ты забыл?

– Это было вчера, – заметил Салли.

– Ой. – Уэрф ухмыльнулся. – Ты хотел сказать, сегодня?

– Будь другом, поставь это в микроволновку. – Салли пододвинул тарелку Малышу.

Малыш исполнил просьбу, хоть Салли и показалось, что без особой охоты.

– А вечером разноется из-за этого, – предсказал Салли.

– Да уж, он предпочел бы продать мне за вечер дюжину маринованных яиц, – согласился Уэрф. – И кто его упрекнет?

– Я, только еще пива выпью.

Звякнула микроволновка, Малыш вернулся с тарелкой фаршированной индейки, над нею вился пар. Кое-кто из посетителей, смотревших футбольный матч, заказал то же самое.

– Видишь, что ты наделал? – спросил Малыш.

Уэрф буквально набросился на еду.

– Глаза бы мои на это не глядели, – сказал Салли, дивясь, как так можно: на адвоката выучился, а ест жадно, как дикарь. В левой руке Уэрф держал вилку, в правой нож и положил приборы, лишь когда в них отпала нужда.

Салли подошел к телефону и набрал номер, написанный на бумажке, которую дал Малыш.

– “Адирондак”.

– Что?

– Мотель “Адирондак”.

– У вас там есть такой Майлз Андерсон?

– Сейчас проверю.

– Уж проверьте.

Чуть погодя:

– Майлз Андерсон.

– Это Дон Салливан.

– Кто?

– Окей, пока.

– Ах да… мистер Салливан. Прошу прощения. Послушайте. Я только что купил дом в городе. На Верхней Главной. Знаете, где это?

– Слыхал, – ответил Салли.

– А. – Майлз Андерсон замялся. – Я так понимаю, это шутка.

– Я живу на Верхней Главной, – пояснил Салли.

– Правда? – В голосе слышалось недоверие.

– Какой дом вы купили?

– Напротив “Сан-Мерси”.

– Суси.

– Точно, – сказал Майлз Андерсон. – Я запомнил, что без чего-то там. Наверное, думал о Китсе[28].

– Наверное, – согласился Салли. – Это большой дом, мистер Андерсон.

Салли понял, о каком доме идет речь, – о самом просторном на Верхней Главной.

– Я планирую превратить его в ПП, – сообщил Майлз Андерсон.

– Окей, сдаюсь, – сказал Салли. – Что такое ПП, кроме полного привода?

– Полупансион, – пояснил Андерсон. – Вы ведь слышали о полупансионах?

– Никогда.

– Они сейчас в моде.

Салли не стал возражать.

Долгая пауза.

– В общем, дом, так сказать, не в лучшем состоянии. И его необходимо привести в порядок.

– В порядок? – переспросил Салли.

– Там нужно всего помаленьку. Покрасить. Красить придется много. Отремонтировать водопровод и канализацию. Сделать электрику. Утеплить. Ну и во дворе кое-какая работа. Выкорчевать и увезти два пня. Время терпит. Я начну заниматься домом не раньше весны. Скорее всего, с середины мая. Чтобы открыться в августе, к скачкам.

– Электрику я не делаю, – предупредил Салли. – Но могу порекомендовать мастера.

– Да… хорошо… может, что и получится, не так ли?

– Может, – согласился Салли.

Он уже мысленно подсчитывал прибыль. Трудиться придется всю зиму, в своем темпе, когда позволит колено. Очень вовремя. После того как почва промерзнет, у Карла Робака не будет для него работы до конца апреля.

– Я так понимаю, у вас есть пикап? – уточнил Майлз Андерсон.

– Не всегда.

– Не всегда есть?

– Есть-то он у меня всегда. А вот на ходу – не всегда.

– Ясно. Да. Ну, что еще вам сказать? Боюсь, придется попотеть.

Майлз Андерсон произнес это с вопросительной интонацией, и Салли ответил:

– Мне не привыкать.

– Гм. Да. Что ж, хорошо. Вы только не обижайтесь, но сколько вам лет?

– Шестьдесят, – ответил Салли. – А вам?

– Один – ноль. Да уж. Вы не могли бы заехать завтра утром посмотреть дом? Оценить, во что мне обойдется ремонт? Днем мне надо вернуться в город.

– В какой город?

– Нью-Йорк. Да уж. Я так понимаю, теперь вы возьмете с меня дороже?

– Нет, – солгал Салли. Он решил взять с Майлза Андерсона дороже, еще когда тот произнес “не так ли”.

Договорились встретиться в одиннадцать возле дома. Салли записал адрес.

– Это в двух кварталах от меня, – сказал он.

– Надо же, – с нескрываемым безразличием произнес Майлз Андерсон.

– Кстати, кто вам меня рекомендовал? – на прощанье сообразил уточнить Салли.

– Несколько человек, – ответил Майлз Андерсон. – У вас отличная репутация в городе.

Салли повесил трубку. Он еще подумывал спросить Майлза Андерсона, не заплатит ли тот вчерную, но решил отложить этот вопрос на потом. Судя по голосу, Майлз Андерсон не из тех, кого заботят вопросы морали.

Когда Салли вернулся за стойку, Уэрф доедал его обед.

– Я только что говорил с человеком, который считает, что у меня отличная репутация, – сообщил он Уэрфу.

Уэрф салфеткой отер подбородок, блестевший от жирной подливки.

– Неместный, да?

– Из Нью-Йорка, – сказал Салли.

– Большой заказ?

– Похоже, на всю зиму.

– Заплатит вчерную?

– Я еще не спрашивал, но спрошу.

– Вот и славно, главное – никаких записей. Если узнают, что ты работаешь, нам капут, – произнес Уэрф и добавил: – У меня офигенная идея. Давай сидеть здесь весь вечер и пить пиво.

– Окей. – Салли решил умолчать о незнакомце в темном седане и о том, что, быть может, они уже попались.

В глубине души он даже надеялся, что попался. Тогда ему некуда будет деваться. Но сейчас ему хорошо. Колено ворчало, но не вопило. Может, жизнь налаживается? Может, ему за рекордно короткое время удалось вырваться из глупой полосы? Об этом стоило задуматься.

– Может, если мы просидим здесь подольше, этот жлобяра-бармен все же поставит нам пиво.

Пятница

Клайв-младший сидел за столом напротив матери, пытаясь собрать стул королевы Анны из обломков, внушительной горкой высившихся у его ног. Мать была уже одета, и вид у нее был такой боевой, что Клайв-младший понял: она в бешенстве. До сих пор в бешенстве. Губы ее были сжаты в тоненький белый шрам, который так пугал его в детстве и, говоря по правде, пугает до сих пор. Клайв-младший понимал, что нелепо до такой степени бояться матери, он уже весил – по последним замерам – двести двадцать с лишним фунтов и сам понимал, что это многовато при его росте пять футов десять дюймов[29], но легко списать на генетику. За последние десять лет он приобрел поразительное сходство с отцом, Клайвом-старшим. Мисс Берил, по оценкам Клайва-младшего, при росте четыре фута десять дюймов весила фунтов девяносто[30] в одежде, как сейчас, в половине седьмого наутро после Дня благодарения, наутро после того, как Клайв-младший – теперь он это понимал – допустил серьезную тактическую ошибку.

– Ма. – Клайв-младший отложил обломки стула, никак не желавшие совпадать, и продолжил негромко, чтобы не разбудить невесту: – Прости.

Мисс Берил подняла глаза от чайного пакетика, который раздраженно макала в чашку с кипятком.

– За что? – спросила она, намеренно не поняв (в этом он не сомневался). – Не ты же его сломал.

– Я не про стул, – пояснил Клайв-младший, хотя снова взял в руки и принялся рассматривать два обломка побольше. – Я думал, ты обрадуешься, – добавил он, хотя это была неправда. – Наверное, мне не стоило делать тебе сюрприз.

Мисс Берил вперила в сына пристальный взгляд, вид у Клайва-младшего был до того несчастный, что она немного смягчилась. Сонный, небритый, примчался к ней с самого утра, выказав больше смелости, чем она по привычке ждала. Даже прихватил с собой “Светоч”, выпускной альбом с фотографией этой женщины, Джойс, точно хотел доказать: она именно та, о ком он говорит.

– Да уж, я куда больше любила сюрпризы, когда меня было ничем не удивить, – согласилась мисс Берил.

Почти всю бессонную ночь она гадала, на кого больше злится – на Клайва-младшего (очевидный ответ), на эту жуткую женщину, Джойс, которая спит в гостевой комнате, или на себя. Сейчас мисс Берил было очень стыдно за свое вчерашнее заблуждение, за то, что такая простая ситуация сбила ее с толку. Сын дважды объяснил ей, кто эта женщина, что неловко ерзает на принадлежащем мисс Берил стуле королевы Анны, но замешательство мисс Берил, словно черная дыра, упрямо противилось попыткам сына пролить свет.

Около года назад она неохотно согласилась дать ему ключ от задней двери. “Мало ли, вдруг что…” – пояснил он и осекся многозначительно. Поэтому, увидев вчера возле дома его машину, мисс Берил была готова к тому, что Клайв-младший расхаживает по ее гостиной и по всему дому, рассматривая его оценивающим взглядом, – делать это открыто он мог только в ее отсутствие. А может, прокрался наверх, к Салли, и определяет убытки.

Но кто эта разодетая грудастая женщина – руки дрожат, пухлые щиколотки и колени сжаты, – дожидающаяся, когда ее представят? Мисс Берил сразу решила, что это какая-то соцработница, а может, владелица дома престарелых. Клайв-младший не раз намекал, что, “когда придет время”, мисс Берил придется переехать “в уютный и безопасный пансионат”, даже предлагал “посмотреть за нее кое-какие брошюры”, от чего мисс Берил решительно отказалась. С недавних пор она во многом подозревала Клайва-младшего и, когда застала его в обществе нервной, чопорной и уже немолодой женщины, заключила, что – по крайней мере, по мнению сына, – время наконец пришло.

Этот ошибочный вывод поселился в уме мисс Берил, и она никак не могла его оттуда выселить, несмотря на то что сын старательно и натужно представил ей незнакомку. Но мисс Берил, к своему последующему стыду, продолжала сверлить ее угрожающим взглядом, а та волновалась все больше. “Моя невеста, ма”, – повторял Клайв-младший, однако сказанное не укладывалось у мисс Берил в голове. Зачем Клайв-младший обручился с соцработницей? Мисс Берил давным-давно отчаялась дождаться, что сын когда-нибудь женится, и вот теперь от нее требуется поверить в такое нелепое совпадение – что он женится на владелице дома престарелых. Лишь позже мисс Берил сообразила, что сама все это придумала и невеста сына не имеет отношения ни к социальной работе, ни к домам престарелых.

И вот сегодня утром мисс Берил все еще злилась на Клайва-младшего и на эту жуткую женщину, Джойс, но долгой бессонной ночью она с ужасом задумалась о том, что время действительно пришло, что ей больше нельзя жить одной. Она уже не чувствовала себя в безопасности на шоссе. Она заплутала в знакомых местах, где бывала сто раз. Она стала подозрительна до паранойи. Мисс Берил всегда считала, что сама сообразит, когда именно “придет время” отказаться от независимости. А если не сообразит? Что, если все остальные уже это поняли? Мисс Берил, всегда страдавшая от жестоких выходок восьмиклассников, не горела желанием превратиться в законный объект насмешек тех же самых детей, ныне сорокалетних.

Еще затемно она дала себе слово извиниться перед сыном и его невестой; впрочем, с первыми лучами солнца у нее возникли сомнения. К тому времени, когда за окном ее спальни окончательно рассвело, эти сомнения переросли в нежелание. А появление Клайва-младшего – она даже чай заварить не успела – лишь усилило это нежелание. И теперь, глядя, как он безуспешно пытается собрать из обломков стул королевы Анны, мисс Берил дивилась: как вообще ей пришла мысль уступить сыну свою территорию?

– Джойс очень сожалеет, что сломала стул, – сказал Клайв-младший, точно догадался, что мисс Берил решила не сдаваться.

Инцидент со стулом королевы Анны вызвал у мисс Берил двойственные чувства. Случившееся оправдывало ее инстинктивную неприязнь к невесте сына, та говорила без умолку разные глупости о вещах, в которых ничего не смыслила и которые обсуждала во всех подробностях в течение одного из самых долгих вечеров в жизни мисс Берил. Эта жуткая женщина, Джойс, помимо прочего, обожала президента, недавно избранного на второй срок. “Я жила в Калифорнии, – заявила эта женщина, Джойс, – разумеется, я знаю мистера Рейгана куда лучше, чем жители других штатов. Я участвовала в его предвыборной кампании и в Калифорнии, и, конечно, в Нью-Йорке, когда он шел в президенты”. Пренеприятно уставив заплывшие глаза на мисс Берил, эта женщина, Джойс, без тени иронии призналась, что ее волнует только одно – возраст нынешнего президента, он уже немолод, а от такой работы быстро стареют. “У него такой усталый вид, – на полном серьезе заявила эта женщина, Джойс, точно с президентом ее связывали личные отношения и тревожилась она не только за его способность исполнять обязанности, но и за него самого, – но я, если честно, считаю, что он все так же умен”.

– Я тоже так считаю. – Мисс Берил смерила ее злым взглядом и вышла, пояснив, что сейчас принесет кофе с печеньем.

– Без кофеина? – с мольбой вопросила эта женщина, Джойс. – Если можно, без кофеина.

Клайв-младший, пребывавший в оцепенении во время монолога этой женщины, Джойс, последовал за мисс Берил на кухню.

– Не смотри на нее так, будто хочешь убить, – попросил он.

– Я не специально, – ответила мисс Берил. – Просто у меня, что называется, все на лице написано.

Мисс Берил вручила сыну тарелку с печеньем, отослала его из кухни и поискала в дальнем шкафчике растворимый кофе. Через несколько минут вода закипела, мисс Берил расставила чашки на подносе и, собравшись с духом, вернулась в гостиную; эта женщина, Джойс, стряхивала с обширной груди крошки от печенья. Тарелка была пуста.

– М-м-м, мне так неловко, что из-за меня столько хлопот, – проворковала женщина, отхлебнув из чашки, – но честное слово, если я после пяти выпью кофе с кофеином, потом всю ночь не усну!

И опять затараторила – принялась рассказывать, как всегда обожала кофе, пила по двадцать чашек в день и никогда не возникало никаких проблем – до недавнего времени. А теперь – боже мой – кофе так на нее действует, что просто кошмар. Да, кошмар, иначе не скажешь, но ведь так всегда и бывает со всем, что есть хорошего, со всем, что ты любишь по-настоящему. Все хорошее либо аморально, либо от него толстеют, добавила она совершенно некстати и захихикала, точно сама придумала эту хлесткую фразу.

Эта женщина все говорила, а мисс Берил удобно устроилась в кресле, стараясь не сверлить ее взглядом, и тешила себя мыслью, что кофе, который она подала гостье, был с кофеином. Слабое утешение, учитывая, что и насчет кофеина эта глупая женщина наверняка так же заблуждалась, как и насчет всего остального. Она уверена, что выпила кофе без кофеина, потому уснет как убитая, как и президент, которым так восхищается. В их пустых головах перекатываются с грохотом три общие мысли, и ничто их не берет – ни сомнения, ни кофеин.

Но в этом, как оказалось, мисс Берил ошиблась. Она слышала, как эта жуткая женщина, Джойс, вставала в туалет в полночь, потом в два и в половине пятого. И каждый раз мисс Берил бормотала в темноте: “Так тебе и надо!”

Кроме того, она не сразу поняла замысел Клайва-младшего – он хотел, чтобы эта женщина, Джойс, переночевала у нее в гостевой комнате, а не возвращалась к себе в Лейк-Джордж. И даже когда мисс Берил смекнула, куда клонит сын, все равно недоумевала, зачем ему это понадобилось и что это значит. Быть может, Клайв-младший хотел, чтобы они познакомились ближе? Или таким образом Клайв-младший с невестой пытались убедить мисс Берил, что не спят вместе? Эти приличия видимость или правда? И в том, и в другом случае Клайва-младшего можно лишь пожалеть, подумала мисс Берил.

Наконец стул королевы Анны не выдержал, хрупкие задние ножки подломились и только чудом, по мнению мисс Берил, не проткнули насквозь эту женщину, Джойс. Правда, на пол она рухнула с такой силой, что задрожали стены. Инструктор Эд сорвался со стены и заработал вмятину на подбородке, отчего приобрел вид еще более скептический и угрюмый. И стал чуть-чуть похож на Кирка Дугласа. Лицо этой женщины, Джойс, исказила дикая гримаса, но не боли, а горькой обиды. Она так посмотрела на Клайва-младшего, будто он разыграл ее, усадив – или позволив ей сесть – на этот коварный стул. У нее задрожала нижняя губа, лицо ее скривилось от горя – выражение, по мнению мисс Берил, приличествующее скорее внезапной и страшной потере любимого, но никак не минутной потере достоинства. Клайв-младший увел ее, всхлипывающую и задыхающуюся, в ванную, и она провела там без малого полчаса. Клайв-младший с мисс Берил шептались в гостиной, делая вид, будто не замечают взрывов скорби по ту сторону двери ванной.

– Джойс очень чувствительная, – пояснил Клайв-младший, собирая обломки стула. – Менопауза ее измучила.

Мисс Берил прищурилась: подобные замечания были несвойственны Клайву-младшему, она ни разу не слышала, чтобы он отзывался о чем-либо с позиции женщины. Он явно повторил слова, которыми Джойс объясняет свою эмоциональную неустойчивость. Мисс Берил без особого сочувствия относилась к “мучениям”, которые якобы причиняет менопауза, поскольку сама выдержала этот период с достоинством. И не раз замечала, что женщины, которых “измучила менопауза”, в общем-то самодовольные пустышки. В молодости они пользовались своей красотой, так как, по сути, не знали иной валюты.

Эта женщина, Джойс, когда-то и впрямь была хорошенькой – по крайней мере, судя по снимку в выпускном альбоме. Утром, рассматривая красавицу в “Светоче”, мисс Берил подумала, что в каком-то смысле эта женщина, Джойс, которая вчера полчаса выла в ванной, и впрямь оплакивала потерю любимого – точнее, любимой; она оплакивала себя прежнюю, какой была, когда в избытке владела валютой юности. Мисс Берил никак не могла решить, следует ли сочувствовать такому человеку. Она склонялась к мысли, что нет. В ее власти было утешить эту женщину, Джойс, сообщив ей, когда та вернулась из ванной, что стул доконала не столько она, сколько Салли – тот каждое утро ерзал на нем, натягивая ботинки, и этим приблизил его кончину. Но как только мисс Берил собиралась это произнести, тут же эта женщина, Джойс, говорила что-то такое, с чем невозможно согласиться, и в конце концов мисс Берил решила: пускай страдает.

Наконец эта женщина, Джойс, вернулась в гостиную, и настроение ее изменилось самым решительным образом. Она героически тарахтела, как если бы непрерывным потоком бессмысленных речей – ни перевести дух, ни слова вставить – давала понять, что не позволит Клайву-младшему и мисс Берил спросить о ее здоровье, физическом и эмоциональном. Наверное, она выпила какую-то таблетку, подумала мисс Берил. О сломанном стуле эта женщина, Джойс, не обмолвилась, даже не смотрела в его сторону.

– Ма, она правда чудесная девушка, – с несвойственной ему искренностью произнес Клайв-младший. – Она вчера была сама не своя.

– А чья? – спросила мисс Берил; вопрос, пожалуй, грубый, хоть и не настолько грубый, как следующий: – Какая еще девушка? – Этой женщине, Джойс, явно было под шестьдесят.

Клайв-младший уставился на свои руки.

– Ты слишком строга к людям.

Мисс Берил вынуждена была согласиться, что, пожалуй, так и есть. Клайв-старший тоже не раз говорил ей об этом; того же мнения держалась и миссис Грубер. Как и легион ее восьмиклассников, чьи посредственные усилия она вознаграждала посредственными оценками.

– Разве я плохо с ней обошлась? – спросила мисс Берил. – Если так, прошу прощения. Да и какая разница, что я о ней думаю. Не я же на ней женюсь. Главное, чтобы она нравилась тебе.

– А она мне нравится, – ответил Клайв-младший, и в голосе его, как в детстве, сквозило упрямство. – Я люблю ее, – добавил он, положил обломки, которые пытался соединить, на пол, к покалеченному стулу, забрал у нее альбом и принялся с такой нежностью поглаживать большим пальцем его рубчатую обложку, что мисс Берил пожалела сына.

Она встала из-за стола, взяла свою чашку и блюдце.

– Рада за тебя, – сказала она. – Есть вещи похуже любви. Дай мне минуту, и я что-нибудь вспомню.

Она хотела пошутить, но произнесла это с такой убежденностью, что даже удивилась. Почему она так сказала? Она ведь не сомневалась, что если бы Одри Пич не впечатала Клайва-старшего в лобовое стекло учебной машины, они с мисс Берил по-прежнему были бы счастливо женаты и удивительная любовь Клайва-старшего к ней по-прежнему составляла бы суть ее жизни, как ныне память о нем. Мисс Берил недоумевала, отчего вдруг пожалела о том, что любила и была любима.

Клайв-младший наклонил голову набок.

– Кажется, я ее слышу, – сказал он.

Мисс Берил покачала головой и большим пальцем указала на потолок. Клайв-младший слышал не что иное, как тяжелый топот Салли. Последние минут десять она несколько смутно сознавала, что у него жужжит будильник, – на кухне это было слышно не так громко, как в гостиной. Клайв-младший, видимо, вообще этого не слышал, и мисс Берил мысленно улыбнулась. Ее способности – по крайней мере, одна из них – не стали слабее.

Клайв-младший посмотрел на потолок, и взгляд его потемнел; вместе они слушали, как шаги Салли пересекают потолок по направлению к верхней ванной. Это значило, что сейчас их давний спор возобновится.

– Ты подумала… обо всем? – спросил Клайв-младший. – Я знаю, тебе этого не хочется, но дом надо продавать, пока это еще можно сделать.

– Ты прав, – согласилась мисс Берил. – Мне этого не хочется.

– Ма, – сказал Клайв-младший, – позволь мне кое-что объяснить. Если завтра ты заболеешь и тебя положат в больницу, продать дом уже не удастся. Закон не позволит. Дом надо продавать, пока ты еще здорова. А продать его, чтобы избежать убытка, тебе не дадут.

– А если я продам его тебе и назавтра ты заболеешь?

Клайв-младший потер виски.

– Ма, – ответил он, – надо трезво оценивать ситуацию.

Мисс Берил вздохнула. Она трезво оценивала ситуацию. Ей не требовалось ничего объяснять. Ей просто не хотелось уступать Клайву-младшему, обычно в спорах она легко брала над ним верх.

– Я приму твои слова к сведению, – сказала она, надеясь, что на какое-то время сын довольствуется обещанием.

– И как насчет верхнего этажа? – продолжал Клайв-младший, заговорщицки понизив голос, точно подозревал, что Салли, прижавшись ухом к батарее, подслушивает их разговор. Под “верхним этажом”, Клайв-младший всегда имел в виду Салли, равно как тот называл Клайва-младшего не иначе как Банк. – Новый год – самое время начать новую жизнь.

– Меня и старая устраивает, – ответила мисс Берил.

– Ты же обещала…

– Я обещала подумать, – перебила мисс Берил.

– Ма, – сказал Клайв-младший, – оставлять дом само по себе опасно, но Салли и подавно должен съехать.

Над их головой, словно знак свыше, спустили воду в унитазе. Мисс Берил улыбнулась с досадой – и вновь устыдилась.

– Тебе нужны еще доказательства? – Клайв-младший тоже улыбнулся, на этот раз самодовольно. – Даже Бог соглашается.

– В туалете был не Бог, – напомнила мисс Берил. – А одинокий, упрямый, невезучий человек.

– И его невезение рано или поздно коснется тебя, – не сдавался Клайв-младший.

Мисс Берил вздохнула. Разговор развивался предсказуемо, как почти все разговоры с сыном. Сейчас Клайв-младший укажет ей на то, что Салли уже сжег один дом, в котором квартировал.

– Он уже сжег один дом в Бате, – напомнил Клайв-младший. – Видела бы ты, что творится наверху. Повсюду сигаретные подпалины. Свежие, ма.

Ну вот и очередной аргумент, с которым мисс Берил не могла не согласиться. Да, Салли курит, забывает тушить сигареты, они у него падают из пепельницы на пол, закатываются под диван, – быть может, он иной раз и засыпает, дымя сигаретой. Клайв-младший клялся, что видел у Салли даже на наволочках бурые дырки от сигарет.

– Не верь мне на слово, ма, – не унимался Клайв-младший. – Пойди сама посмотри. Поднимись и оцени состояние тех комнат. Подсчитай подпалины от сигарет. Тогда и увидишь, сколько раз ты была на волосок от беды.

Меньше всего мисс Берил хотелось идти к Салли. Несомненно, все, о чем сообщил ей Клайв-младший, окажется правдой. Быть может, он даже не преувеличил. Салли действительно беспечен и потому опасен. Но мисс Берил сомневалась, что сумеет объяснить Клайву-младшему, что на этот риск – оставить Салли в жильцах – она идет по доброй воле. Пожалуй, она и себе не сумела бы объяснить, почему готова идти на этот риск. Отчасти потому, что всегда считала Салли союзником и уж точно могла рассчитывать на его преданность. Она по сей день не изменила мнения о нем, хотя он старел, становился забывчивее и слабее. День ото дня он все больше походил на некий призрак, но на этого призрака, по мнению мисс Берил, можно было положиться, несмотря на общее мнение, что положиться на Салли можно было только в одном – в том, что рано или поздно он обязательно все испортит. Мисс Берил не желала уступать Клайву-младшему в этом вопросе, однако вынуждена была признать, что поступает опрометчиво, и тем не менее не могла отделаться от ощущения, что выселить Салли – возмутительное предательство, такое вероломство и удивит его, и обидит. А еще она невольно чувствовала, что если умрет – вряд ли ей так много осталось, – то уж точно не по вине Салли.

– Не хочешь сама, давай это сделаю я, – предложил Клайв-младший и добавил неубедительно: – Я разберусь с верхним этажом.

Мисс Берил лишь улыбнулась в ответ, и сын ее помрачнел, приняв это за оскорбление.

– Он же тебя дурачит, ма, – раздраженно добавил Клайв-младший. – И всегда дурачил. Даже папа в конце концов это понял.

– Не будем впутывать сюда твоего отца, – предложила мисс Берил.

Клайв-младший улыбнулся, явно сознавая, что ракета попала в цель. Ему уже случалось небезуспешно взывать к памяти отца, и Клайв-младший знал, что проймет этим мать.

– Я просто хотел бы, чтобы ты мне доверяла, – продолжал он после длительного молчания, глядя уже не на мать, а на что-то другое, такое близкое, что можно коснуться рукой. – Через год ты этого города не узнаешь, ма. Золотой берег, вот что это будет. Как только начнут строить луна-парк… – Он примолк, погрузившись в блаженный транс, но быстро сообразил – мать не видит того, что для него так ясно, и встряхнулся. – Даже Джойс в восторге, – продолжал он, будто намекая, что привести в восторг женщину, на которой он собрался жениться, не так-то просто, и огляделся, точно надеялся, что она материализуется рядом с ним и подтвердит: да, я в восторге.

– Ты планируешь жениться на этой Джойс? – спросила мисс Берил.

– Да, ма, планирую. Жаль, что ты не рада.

– Если ты с нею счастлив, Клайв, то я рада. Я просто хотела сказать – так, между прочим, – что из тех, кто сейчас сидит на этой кухне, дурачат явно не меня одну.

Клайв-младший всерьез задумался над этой печальной возможностью, устыдив мисс Берил: уж она-то почти никогда не задумывалась над советами сына.

– Ты вечно считаешь, что ничего не получится, ма, – наконец сказал ее сын. – А я считаю, что получится.

Мисс Берил решила не оспаривать это утверждение. Они действительно смотрели на вещи по-разному, и так было всегда. По тому, как Клайв-младший массировал фотоальбом, мисс Берил догадалась, что когда ее сын смотрит на эту жуткую женщину, Джойс, то видит восемнадцатилетнюю девушку с фотографии. И он не шутил, когда заявил, что видит Золотой берег из окна ее гостиной. Прошлое и будущее он видел с поразительной ясностью. Только настоящее не замечал.

– Может, я схожу посмотрю на нее? – Клайв-младший отодвинул стул.

Он так отчаянно сомневался, стоит это сделать или нет, что мисс Берил – она уже поставила всю посуду в раковину – сжалилась над сыном.

– Дай ей поспать, – ответила она. – Как проснется, я ей скажу, чтобы позвонила тебе на работу.

– Тогда я, пожалуй, пойду, – произнес Клайв-младший, поглядев на часы. – Всего семь часов, но если я намерен днем отлучиться… – Он осекся, встал, подтянул штаны, готовясь сходить в туалет. Клайв-младший неизменно облегчался перед уходом.

Мисс Берил подумала, не помыть ли посуду, но потом решила – пусть отмокнет. Эта женщина, Джойс, наверняка захочет поесть, когда наконец поднимется, тогда все сразу и помою, рассудила мисс Берил. Стоя у раковины, она заметила Клайва-младшего, он замер у дверей гостевой спальни, явно прислушиваясь, не проснулась ли его невеста. И то ли потому, что Клайв-младший внешне так похож на отца, то ли потому, что уж очень жалко он выглядел под дверями спальни, но это зрелище едва не разбило сердце мисс Берил. Клайв-младший заметил, что мать за ним наблюдает, виновато выпрямился, пожал плечами и направился в туалет.

Фотоальбом остался лежать на столе, и мисс Берил снова его открыла, намереваясь еще раз хорошенько рассмотреть эту женщину, Джойс, теперь уже не под бдительным и молящим сыновним оком. Но альбом сам собой распахнулся на странице, исчерканной шариковой ручкой, которой водили по глянцевой бумаге с такой силой, что на обороте проступили полосы, а внизу на странице расплылась клякса. Мисс Берил не сразу сообразила, что на обезображенной фотографии был Салли. Она не отрываясь смотрела на снимок, когда в унитазе зашумела вода.

Пока не возвратился Клайв-младший, мисс Берил успела захлопнуть и отодвинуть фотоальбом, но как спрячешь слезы, навернувшиеся на глаза? Как их скроешь, если даже не знаешь, из-за кого они? Ей уже восемьдесят, а она никак не решит, на кого сердиться, а кто достоин жалости и понимания, – и как тут быть?

Дожидаясь в гостиной Клайва-младшего, мисс Берил уклонилась от мысленного разговора с обоими своими советчиками, не желая выслушивать ни мольбы мужа за сына, естественный плод их взаимной любви, ни резоны Инструктора Эда, шепотом возражавшего ему с противоположной стены. “Замолчите оба”, – негромко предупредила она. В последовавшей одинокой тишине старушка выглянула в окно на улицу, на которой провела всю взрослую жизнь, – на улицу, куда привез ее Клайв-старший и где она коротала дни, на красивую улицу, уютную улицу, на такой улице их сын мог бы вырасти чуть счастливее (мисс Берил всегда подозревала, что Клайв-младший глубоко несчастлив). Она взглянула на черное сплетение ветвей вязов, потом на улицу и дом миссис Грубер. Не похоже на Золотой берег, но за ночь ни одна ветка не упала, и мисс Берил уже готова была заключить, что Бог никого не покарал, как вдруг заметила какое-то шевеление. По самой середине улицы в тонком халате и пушистых тапочках брела старушка, в которой мисс Берил сразу узнала Хэтти. Та клонилась вперед, точно шла против сильного ветра, полы ее халата раздувало.

– Господи, – сказала себе мисс Берил. – Господи боже.

* * *

В прихожей Салли пытался надеть ботинки, изо всех сил стараясь не шуметь. Выглянув в окно, он увидел у дома машину Клайва-младшего. Меньше всего с похмелья ему хотелось встретиться с Клайвом-младшим. Правда, если они увидятся сейчас, ему не придется днем ехать в банк, но голова его так болела, что собачиться с Клайвом не было сил. Вдобавок он не хотел, чтобы это слышала мисс Берил. Вчера перед сном Салли учуял слабый аромат лосьона после бритья, которым пользовался Клайв-младший, – значит, тот приходил к нему и шарил по комнате. Клайва-младшего уже предупреждали на этот счет, придется предупредить еще раз. Попозже Салли сделает это даже с удовольствием. Ему льстило, что Клайв-младший его боится. Но Салли хотел в полной мере насладиться моментом, а это возможно лишь на свежую голову, сейчас же он сонный и с похмелья. Салли вздохнул с облегчением, когда дверь хозяйки открылась и вышла мисс Берил, а не ее сын.

– Доброе утро, миссис Пиплз. – Салли с трудом поднялся на ноги, опираясь на перила. – Вы ведь не станете хлопать дверью?

– Слава богу, ты еще не ушел, – сказала мисс Берил. – Хэтти снова сбежала.

– Ого, – без особой тревоги ответил Салли. За год это был уже четвертый ее побег. И ни разу она не ушла дальше квартала-двух. Салли согнул колено – проверить, слушается ли. – Помните, что мы делали сеткой?

– Быстрее, – подгоняла его мисс Берил. – Она на середине улицы.

– Быстрее у меня не получится – по крайней мере, с утра, – напомнил ей Салли и наступил на больную ногу, колено приветственно завопило. – Это не Банка машина стоит у дома?

Пальто мисс Берил висело на вешалке у двери. Она принялась одеваться, и Салли заметил, что хозяйка очень расстроена.

– Сидите дома. Я сам ее поймаю. – Салли застегнул куртку, нашел перчатки.

– Быстрее, – повторила мисс Берил.

– Я пытаюсь быстрее. Но выглядит это как в замедленной съемке.

– Может, позвонить ее дочери?

Салли шагнул за дверь.

– Нет, – сказал он. – Я ее приведу. Все равно собирался к ним выпить кофе, раз уж вы опять мне не сварили.

– Быстрее!

– Передайте Банку, что я попозже к нему заеду. Передайте ему, что у него снова проблемы. – С этими словами Салли закрыл за собой дверь, пока мисс Берил в очередной раз не попросила его шевелиться быстрее. Он посмотрел на часы. Еще нет и семи. Рановато для такого дерьма.

* * *

Хэтти очень смутно сознавала, что бредет посередине пустынной улицы. Зрачки, затянутые молочной мутью катаракты, мало что различали, но Хэтти упорно вглядывалась в свои ноги в тапочках. Зрелище казалось ей восхитительным – ей чудилось, будто она летит во весь опор. Она сбежала из дома добрых пятнадцать минут назад и за это время преодолела полтора квартала. Тонкий ее халат парусил на ветру. Хэтти не чувствовала ни холода, ни хлюпанья промокших в слякоти тапочек. Она была свободна.

Салли не улыбалось с утра пораньше гоняться за кем-то, но он порадовался, что гнаться надо именно за Хэтти – пожалуй, единственным человеком в Бате, кого он сможет настигнуть, не угробив окончательно колено. С той минуты, как мисс Берил заметила Хэтти, та проползла еще двадцать футов и сейчас находилась ровно напротив дома. Один ее шаг, прикинул Салли, составляет дюймов шесть от силы, но Хэтти старательно семенила, то и дело невидяще оглядываясь назад – нет ли погони. И не заметила, как Салли настиг ее и пошел рядом.

– Привет, старушка, – сказал он.

Хэтти негромко вскрикнула и засеменила чаще, точно переключила режим на беговой дорожке.

– Из дома сбежала?

– Кто ты? – спросила старушка. – Судя по голосу, чертов Салли.

– Угадала с первого раза, – ответил Салли.

На Главную свернула машина, двинулась в их направлении. Салли жестом показал водителю, чтобы объехал.

– Куда прешь по тротуару! – крикнула Хэтти, услышав шум мотора.

– Куда собралась? – поинтересовался Салли.

– В Олбани, к сестре, буду жить с ней, – честно ответила Хэтти, поскольку таков и был ее план, самый очевидный изъян которого заключался в том, что сестра ее умерла двадцать лет назад. Вдобавок Олбани в другой стороне.

– Давай подвезу, – предложил Салли. – Так будет быстрее.

– Давай.

Салли направил старушку к подъездной дорожке мисс Берил, куда они и прибыли несколько минут спустя. С крыльца за ними наблюдал Клайв-младший. Не успел он ничего сказать, как Салли прижал палец к губам и указал на его машину, до нее было ближе. Клайв кивнул и ушел в дом за ключами. Салли усадил старушку на заднее сиденье, обошел вокруг машины и сел рядом с ней. Вернулся Клайв-младший, завел мотор.

– Кто за рулем? – Хэтти, прищурясь, уставилась на водителя.

– Я, – заверил Салли.

Хэтти по голосу определила, что он сидит рядом.

– Кто здесь?

– Я, – повторил Салли. – А ты думала кто?

– У меня ноги замерзли, – наконец заметила Хэтти и расплакалась.

Салли снял с нее тапочки. Ноги были мокрые и ледяные. На заднем сиденье Клайв-младший оставил свитер, Салли растер им костлявые стопы старухи.

– Кто за рулем? – спросила Хэтти.

– Я, – сказал Салли. – Сколько раз тебе говорить? Мы уже почти приехали.

Салли велел Клайву-младшему припарковаться позади закусочной и посидеть с Хэтти, пока он сходит за Касс. Сыну мисс Берил не очень-то хотелось оставаться в машине со старухой – в отсутствие Салли трудней доказать, что Клайва здесь нет и не было.

– Мне надо заправиться, старушка, – пояснил Салли перед уходом. – Жди здесь.

– Здесь, – повторила Хэтти, шевеля пальцами ног в теплом кашемировом свитере Клайва-младшего.

В закусочной Касс принимала заказ у двух сидящих за стойкой мужчин, Салли их видел впервые. Он дождался, пока Касс закончит.

– Как настроение? – спросил он, когда она, как обычно, поставила перед ним чашку кофе.

– Поганое, – ответила Касс. – Как всегда.

– Вот и славно, – сказал Салли. – А то было бы жаль тебе его портить.

– Невозможно, – парировала Касс и подозрительно нахмурилась, будто понимала, что еще как возможно. Машинально посмотрела вглубь зала и на соседние комнаты, где они с матерью жили. – Господи, что? – Касс отпрянула от стойки.

– У нее все в порядке. – Салли предостерегающе поднял руку. – Сидит в машине у Клайва Пиплза.

– Я ей шею сверну. – Испуг Касс мигом сменился гневом, она выбежала из-за стойки. – Идем, поможешь.

Салли не сдвинулся с места. Старая Хэтти разъярится, и ему не хотелось этого видеть. В прошлый раз, когда он вернул ее домой, она обозвала его “выпердышем” и попыталась лягнуть. Старушка четыре раза сбегала из-под дочернего надзора, и трижды ее возвращал Салли. К счастью, Хэтти не помнила его былые предательства. Только далекое прошлое виделось ей ясно и живо. А недавние вероломства она забывала тут же.

Салли зашел за стойку, повязал фартук, кивнул Руфу.

– Похоже, Руфус, мы с тобой остались вдвоем, – сказал повару Салли.

Руф длинной лопаточкой выложил на тарелку два жареных яйца. На тарелке уже лежали картофельные оладьи и треугольные гренки с краю. Два ловких движения – и повар наполнил еще три тарелки, после чего наколол четыре чека на штырь-подставку.

– Динь-дон, – сказал Руф. – Заказ готов.

– Даже кофе выпить не дал, – посетовал Салли и взял по тарелке в каждую руку.

Касс взяла бы сразу все четыре, но Салли и пытаться не стал. Руф душка, пока не уронишь его яичницу.

* * *

Салли занялся заказом, начисто позабыв о Клайве-младшем, а тот послушно сидел в машине с Хэтти, пока не прибежала дочь и не забрала ее. Клайв-младший помог Касс довести Хэтти до самой двери, а старуха, приняв его за Салли, в награду осыпала Клайва бранью, не преминув обозвать “выпердышем”. Клайв-младший вернулся в машину и принялся ждать, раз в тридцать секунд или около того с возрастающим раздражением поглядывая на часы. Он был не против помочь Хэтти, но исчезнуть и оставить дожидаться его у вонючей помойки на задах закусочной – в этом весь Салли. И еще Клайв-младший заметил, как обошлись с его кашемировым свитером.

Теперь, когда у него появилось время подумать, он злился еще и на мать за то, что та, увидев старушку в беде, машинально обратилась к Салли, точно Клайву-младшему нельзя было доверить столь деликатное поручение. Правда, в глубине души он сомневался, что справился бы так же успешно, как Салли. Клайву-младшему как-то не приходилось уговаривать девяностолетних беглянок вернуться домой, и он, вероятно, провалил бы все дело. Он представил, как борется со старухой посередине дороги, словно грабитель или разбойник, как та царапается, ругается и как в конце концов он сдается. Но больше всего Клайва-младшего раздражало, что его мать, похоже, предвидела подобный исход, потому и позвала Салли – уж он-то знает, что делать.

Отчего же Клайв-младший снова чувствовал себя мальчишкой – не оттого ли, что мать думала о его и Салли способностях улаживать ситуации? Кто знает, но, послушно оставшись в машине по приказанию Салли, Клайв-младший подивился нелепости происходящего. В конце концов, он, пожалуй, самый важный человек в Бате, и как только начнется строительство луна-парка, с этим никто не поспорит. Тогда-то все признают, что своим возрождением Бат обязан Клайву-младшему: он привлек в город крупных инвесторов с юга штата и даже из Техаса, он показал им потенциал, который видит сам, он убедил их.

Ну почти все. Клайв-младший осознал, что в Бате всегда будет минимум два скептика, уж точно не меньше, пока тут живут мать и Салли. Они словно и не замечают, что Клайв-младший вернулся в город новым человеком, чтобы спасти банк и дать Бату будущее. Они будто видят в нем мальчишку, каким он когда-то был, а не мужчину, каким он стал благодаря собственным усилиям. Не странно ли, что эти два скептика живут в одном доме, в его доме, в доме его детства на Верхней Главной. Его родная мать и Салли, ошивавшийся у них в доме, сколько Клайв-младший себя помнил. Живут в доме, который Клайв-младший числил про себя вражеским штабом.

Клайв-младший понимал: ему повезло, что ни один из двух его противников не пойдет против него; более того, оба удивились бы, узнай они, что он числит их своими противниками. Особенно мать, которую он всеми силами старался привлечь на свою сторону. Что он только не делал, стараясь заслужить ее доверие. Занимал у нее крупные суммы денег – он не нуждался в деньгах – и возвращал день в день, даже предлагал проценты. Давал ей отличные советы по поводу инвестиций, эти советы принесли бы ей целое состояние, но, насколько он знал, мать никогда им не следовала, ни единого раза. И ни разу за последние двадцать лет не спросила его совета ни по одному вопросу. Обычно Клайв-младший утешался тем, что его мать самая независимая и свободомыслящая женщина во всем округе Шуйлер. И не нуждается не только в его советах, а вообще ни в чьих. Мать шутила, что ей хватает советов Клайва-старшего, давно покойного, и африканской маски на стене гостиной (это утверждение пугало Клайва-младшего еще больше). Он смирился бы с ситуацией, однако иногда, вот как сегодня утром, вдруг выяснялось, что материна самостоятельность все же небезгранична, но обращалась мисс Берил не к сыну, а к Салли – пожалуй, самому ненадежному человеку в Бате. Что само по себе плохо, но все же не худшее. Как только мать обратилась к Салли, тот сразу же отвел Клайву-младшему роль подчиненного. Это не просто смешно, это гораздо хуже. Наиболее важный человек в Бате выполняет приказания наименее важного, Дональда Салливана, – человека, преданного забвению еще при жизни, человека, чей расцвет пришелся на восемнадцать лет, а с тех пор о нем понемногу забывали.

Салли и Клайв-младший были знакомы давно. По правде говоря – хотя Салли и удивился бы, узнай он об этом, – Клайв-младший считал его неотъемлемой частью своего мучительного и затянувшегося полового созревания. Мальчиком Клайв-младший опасался за свою мужественность. О, у него, как и у всех ровесников, вставал при виде голых девиц в журналах, которые он воровал из аптеки и прятал на верхних полках своего шкафа, там, где крохотная его мать случайно на них не наткнется. Но этим эрекциям Клайв-младший не слишком радовался, он не сомневался, что настанет день (через год? через месяц? завтра?), когда он проснется и обнаружит, что голые женщины его больше не возбуждают. Некоторые из них его уже не возбуждали, и он стянул очередные журналы – в надежде, что новая подборка голых девиц отсрочит его неизбежное гомовство.

Опасения Клайва-младшего основывались на том, что к мальчикам он явно питал более глубокие и пылкие чувства, чем к девочкам, равно как и в любви и привязанности отца нуждался сильнее, чем в материнской, чья крошечная фигурка, по его мнению, олицетворяла ее незначительность. Клайв-младший понятия не имел, что побудило отца жениться на ней и что он вообще в ней нашел. Во всей школе ни над одним учителем средних классов не потешались так зло, как над Берил Пиплз, ее – сутулого гномика с правильной речью – уморительно передразнивали, особенно в присутствии Клайва-младшего. О том, как ему жилось бы, не будь его отец тренером по футболу, Клайв-младший боялся и думать.

В детстве Клайв-младший любил и отца, и всех мальчишек, которых любил отец. Сам Клайв-младший спортсменом был никудышным. От отца он унаследовал рост и телосложение (мисс Берил едва не умерла при родах), но ни скорости, ни чувства равновесия, ни координации ему не досталось. Клайв-старший по своей доброте ни разу не выразил разочарования неспособностью сына ловить, бросать или вести мяч любого размера и вида, но Клайв-младший отчасти догадывался об этом разочаровании по тому, с каким восторгом отец отзывался о других мальчиках, которых тренировал. Нередко за ужином Клайв-старший, не удержавшись, рассказывал об их спортивных успехах. Спортсменом он был равнодушным, но искренне любил спорт и пошел в тренеры, поскольку считал спорт лучшей и самой точной метафорой жизни. И в этой своей уверенности Клайв-старший был непоколебим, хоть мисс Берил и посмеивалась с нежностью над стереотипами, столь глубоко укоренившимися в его душе.

Из всех мальчиков, которых тренировал Клайв-старший, больше всего ему нравился Салли, и именно Салли он громче всего пел хвалу за ужином. В десятом классе Салли входил в стартовый состав школьной футбольной команды, и Клайв-старший твердил: будь у него дюжина таких Салли, он каждый год возил бы команду на соревнования штата, и это при том, что Салли не отличался ни ростом, ни скоростью. И не слушался тренера. На тренировках ленился, обижался на конструктивную критику и, как ни втолковывали, не понимал, в чем суть командной игры. Порой казалось, ему безразлично, выиграла команда или проиграла. Курить не бросал даже под угрозой временного исключения и был наихудшим примером для остальных, поскольку большинство игроков от рождения тяготели к дурным примерам.

Но в день игры Салли было не удержать. Он догонял противников, которые бегали быстрее него, сбивал с ног тех, кто был в два раза крупнее. Порой он подводил команду, бросив свою позицию на поле, но чаще это оказывалось к лучшему. После того как Салли срывал очередную комбинацию, взбешенный Клайв-старший вызывал его к боковой линии, чтобы дать нагоняй. Иногда Салли подходил, иногда нет. Зачастую Клайв-старший не успевал заменить его, как Салли уже ловил упущенный мяч или перехватывал пас и шел с мячом к тренеру, чтобы тот осознал: Салли поступил умно. “Будь у меня дюжина таких, как он, – качал головой Клайв-старший, – какая бы получилась команда”. И разумеется, ошибался. Будь у него дюжина таких, как Салли, от команды попросту ничего не осталось бы.

Клайву-младшему, как сыну тренера, дозволялось околачиваться возле скамьи при условии, что он не будет путаться под ногами. Там-то, у боковой линии, он и влюбился в Салли, и усомнился в собственной мужественности. Даже в десятом классе Салли был для восьмиклассника Клайва-младшего идеалом: находчивый, безрассудный, презиравший авторитеты и, что самое главное, нечувствительный к боли. Салли словно и не интересовало состязание – до той минуты, пока кто-нибудь из команды соперника не делал меткий бросок или выкрикивал оскорбление, тут Салли менялся в лице. Если он не мог победить в игре, он затевал драку и побеждал в драке. Если не мог победить в затеянной драке, то все равно с нарастающей яростью накидывался на всех, кого не мог победить, словно эта битва становилась для него еще важнее, поскольку он сознавал невозможность победы. Салли как никто умел подниматься на ноги после падения и, возвращаясь к своим – хромой, в синяках, из носа течет кровь, – продолжал бросать через плечо оскорбления тому, кто поверг его наземь. Клайв-младший наблюдал за ним с жутким восторгом и щемящей тоской.

Сами по себе ужасные, эти чувства – восторг и тоска – остались бы неизменными, но в августе, накануне последнего учебного года Салли, его старший брат погиб в аварии: возвращался в субботу вечером пьяный из Шуйлер-Спрингс и столкнулся лоб в лоб с другой машиной. Клайву-старшему было жаль Салли – тот тяжело переживал смерть брата – и жаль своей футбольной команды, ей Салли нужен был собранным. Все знали, что творится у парня дома: отец, пропойца, дерется в барах, мать, запуганная мышка, находит скудное утешение в католической церкви и в прохладном сумраке конфессионала, где никто не увидит ее фингал, исповедуется в мужниных грехах. И однажды вечером Клайв-старший пригласил Салли на ужин, а после предложил заходить в любое время, это приглашение Салли воспринял буквально. И до конца футбольного сезона обосновался у них в столовой. Поначалу мисс Берил ставила на стол тарелку для Салли после его прихода. Через несколько дней рассудила, что проще сразу накрывать и на него тоже. Собственной сократившейся семье мальчик явно предпочитал семейство Пиплз, их стол, их пищу.

Вообще-то на стол обычно накрывал Клайв-младший и вынужден был против воли оказывать гостю радушный прием. К тому времени Клайв-младший и сам стал старшеклассником, и непонятная ему тоска, с которой двумя годами ранее он следил за Салли, сменилась столь же недостижимым желанием быть на него похожим: Салли ныне встречался с новым предметом мечтаний Клайва, одиннадцатиклассницей Джойс Фримен, – Клайв-младший не отваживался даже заговорить с ней, слишком она была красива и популярна. Клайву-младшему совершенно не хотелось, чтобы Салли околачивался у них дома, где сияние самого Клайва-младшего и без того уже потускнело под гнетом родительского разочарования. Поэтому Клайв-младший всеми правдами и неправдами стремился показать Салли, что ему здесь не рады. Если в доме находилась тарелка с щербинкой, он непременно ставил ее там, где сядет Салли. Если у вилки был погнут зубец, она тоже доставалась Салли – вместе со стаканом, который накануне плохо помыли. Любой бы понял намек, но Салли упорно ничего не замечал и не обижался. Уколов губу погнутой вилкой, он всего-навсего выпрямлял уязвивший его зубец, зажав грязными большим и указательным пальцами, поднимал вилку к свету, чтобы убедиться, что теперь все зубцы ровные, и говорил: “Вот так, крысеныш”. А поскольку на самом деле зубец так опасно погнул не кто иной, как Клайв-младший, ему казалось, будто Салли обращается не к вилке, а к нему.

В середине футбольного сезона Клайв-старший, похоже, осознал, что допустил ошибку, привадив Салли. Клайв-младший видел – отец понимает, что его одурачили, хоть и молчит. Он-то рассчитывал сделать из Салли настоящего человека, настоящего командного игрока. Клайв-старший ухватился за возможность привести к себе домой одного из главных своих игроков и распространить тренировки на ужин, научить парня мыслить здраво, объяснить ему, что он – часть чего-то большего, нежели он сам, что команда важнее. Клайв-старший верил, что это поможет Салли и в жизни в целом. “Жизнь в целом” – одна из любимых фраз Клайва-старшего. Все, что происходит на футбольном поле, применимо и к жизни в целом, полагал Клайв-старший и стремился втолковать это Салли.

Но Клайв-старший не мог предвидеть, что Салли найдет искреннюю союзницу-бунтарку в лице мисс Берил. Жена и правда всегда любовно посмеивалась над самыми серьезными убеждениями Клайва-старшего, однако он и представить себе не мог, что она разрушит его планы по воспитанию Салли. Если, конечно, она стремилась именно к этому. В чем Клайв-старший сомневался. Ему казалось, жена задумала какую-то каверзу, хотя он и не находил, в чем конкретно можно упрекнуть жену. Разве что во всякой ерунде – например, она звала гостя Дональдом, а не Доном или Салли, тогда как все прочие называли его именно так, по-мужски. Клайв-старший не хотел, чтобы сильнейший его игрок думал о себе как о Дональде, хотя и не отважился бы заговорить об этом с мисс Берил, потому что заранее представлял, как она фыркнет от смеха, и догадывался, что почувствует, если услышит это фырканье. Есть вещи, которых женщинам не понять, и объяснить им невозможно, лучше и не пытаться.

Но дело было не только в том, что она звала Салли Дональдом. Клайв-старший представлял, как за ужином двое спортсменов – он и Салли – будут обсуждать стратегию следующей игры, и его сын, из которого спортсмена никогда не получится, быть может, узнает больше о спортивной жизни и уроках спорта, пусть даже и косвенно. Клайв-старший не мог предугадать, что каждый вечер Салли будет вести разговоры не с ним, а с мисс Берил, разговоры о книгах, политике и войне, в которую Америке вскоре все же придется вступить, – о предметах, умалявших важность футбола, а следовательно, и его уроков о жизни в целом.

Его жена словно стремилась ниспровергнуть каждый урок гражданственности, который Клайв-старший пытался преподать Салли. Взять хотя бы Гертруду Уайноски. Мисс Берил давно считала миссис Уайноски – та вела в средней школе уроки обществоведения – чокнутой. Больше всего миссис Уайноски интересовало краеведение, и пока ее не отправили на пенсию, она успела рассказать каждому семикласснику средней школы Бата, что Шуйлер-Спрингс – сущий Вавилон и его процветание зиждется на шатком основании морального разложения. После выхода на пенсию миссис Уайноски, не смирившись с утратой вынужденных слушателей, принялась за жителей Бата в иеремиевских плачах, которые публиковали в разделе “Письма в редакцию” “Еженедельника Норт-Бата”, эти плачи напоминали всем и каждому, что корень благополучия Шуйлер-Спрингс – его пороки. Тамошнее сообщество безрассудно попустительствовало всем видам азартных игр, законных и незаконных, начиная от скачек и петушиных боев и заканчивая жестокими боксерскими поединками, и долгие годы даже мирилось с существованием борделя, снискавшего особенно дурную славу. Миссис Уайноски называла его “дом дурной славы” – к недоумению семиклассников, для них эта фраза оставалась темной, а пояснить миссис Уайноски не удосуживалась. Читатели “Еженедельника Норт-Бата” догадывались, что имелось в виду; свои эпистолы миссис Уайноски завершала прозрачными намеками, что рано или поздно Шуйлер-Спрингс постигнет кара – быть может, даже библейская.

Клайв-старший любил Бат, в Шуйлер-Спрингс ему было неуютно, особенно во время туристического сезона, и он в глубине души соглашался с миссис Уайноски. Как футбольный тренер он считал себя обязанным иметь нравственные убеждения и отчаянно хотел верить, что мир подчиняется нравственным законам. А больше всего он хотел, чтобы Шуйлер-Спрингс постигло заслуженное наказание, как предсказывала миссис Уайноски, и, бог даст, при посредстве его футбольной команды. О команде Шуйлера всегда ходили слухи, что ее игроки на самом деле не из этого города, и Клайв-старший охотно делился этими слухами со своими подопечными в надежде разжечь в них праведный гнев. В Шуйлере все обманщики, говорил он, а обманщикам никогда не добиться успеха. Эту точку зрения он однажды вечером попытался изложить за столом (тему обмана затронула в очередном письме в еженедельник миссис Уайноски). Клайв-старший надеялся, что мисс Берил поддержит его.

– Ты хочешь сказать, обманщики всегда добиваются успеха, – поправила жена, едва он договорил. – Более того, – продолжала она, – если благополучие Шуйлер-Спрингс основывается на пороке и азартных играх, нет причин ожидать, что это здание скоро рухнет. Слабым подобный фундамент не назовешь, – заявила мисс Берил.

А если что и слабеет, так это умственные способности Гертруды Уайноски. Бессмысленно ждать, что Бог выскажется о Шуйлер-Спрингс. По всей видимости, Господь уже сказал свое слово: источники пересохли не где-нибудь, а в Бате.

И как в такой атмосфере учить футболу, сокрушался Клайв-старший, не говоря уже о жизни в целом? Он готов был настоять на своем, но мисс Берил всякий раз без труда брала над ним верх. Если бы она опровергала нравственные убеждения, которые он с таким тщанием отстаивал, из злорадства, он сумел бы дать ей отпор, но она всегда сокрушала его аргументы с такой нежностью и любовью, что на нее нельзя было сердиться. И, по мере того как все его аргументы разбивали в пух и прах, Клайв-старший приходил во все большее отчаяние, точно с ними рушилась цивилизация, а порой он подозревал, что так и есть. Мисс Берил в присутствии лучшего спортсмена Клайва-старшего действительно утверждала, что правительство, закон, даже самая церковь Господня не всегда достойны уважения. Если уж подвергли сомнению подобные институции, думал Клайв-старший, то скоро и футбольные тренеры попадут под удар.

Не то чтобы мисс Берил обратила Салли в свою веру. Чего греха таить, они постоянно спорили, и мисс Берил ласково журила Салли – примерно так же, как журила и Клайва-старшего. Да и Салли никогда не принимал сторону мисс Берил в ее спорах с Клайвом-старшим. Салли не догадывался, что они конфликтуют, соперничают за его внимание. Он словно и не замечал растущего раздражения Клайва-старшего из-за того, что за столом все время говорят о том, о чем хочет мисс Берил, а не о том, о чем планировал поговорить он. Клайв-старший пригласил Салли на ужин не для того, чтобы рассуждать о поэзии. Он привечал его, чтобы потолковать о футболе. И надеялся убедить Салли, что футбол и есть поэзия.

Клайв-младший наблюдал за отцом, который раздражался все больше, и ждал подходящего момента. Такой настал однажды вечером, когда Салли вызвался помочь мисс Берил вымыть посуду, – подумать только, лучший игрок Клайва-старшего моет посуду! – и тот, не в силах на это смотреть, ушел в гостиную слушать радио (или притворился, что слушает). Клайв-младший последовал за отцом и угрюмо уселся в кресло на другом конце комнаты. Наконец, поймав взгляд отца, Клайв-младший проговорил:

– Мне больше нравилось, когда мы были одни. Когда была только наша семья.

Отец хотел было ответить, но осекся и мрачно уставился на дверь кухни, из-за которой доносились громкие веселые голоса: на кухне явно кипел спор.

– Отныне так и будет, – пообещал отец, и голос его никогда не звучал решительнее, даже на футбольном поле.

На следующий день после ужина – Салли куда-то утопал с друзьями – оба Клайва, старший и младший, направились по Главной в сторону “Сан-Суси”. Было начало ноября, но погода уже испортилась, вязы стояли голые – сплетение черных ветвей где-то там, в вышине. На углу Главной и Баудон они повернули налево, как и предвидел Клайв-младший. У домика Салливанов постучали в дверь и долго ждали, наконец им открыла мать Салли, она была в халате. Она словно знала, что они придут, хотя терпеливо выслушивала Клайва-старшего в запущенной гостиной, он выразил ей соболезнования в связи с утратой старшего сына, рассказал, как гордится Дональдом (в данном случае Клайв-старший воспользовался жениной терминологией), признал, что Салли – опора команды, а в более широком смысле команда, по сути, семья, но через неделю сезон завершится и семья эта распадется. Во время сезона они с радостью принимали у себя Салли, добавил Клайв-старший, он надеется, миссис Салливан не считает, что они украли его у семьи и у них, родных матери и отца. Клайв-младший заметил, что женщина понемногу догадывается, куда клонит его отец.

– Я не выпущу его из дома, – пообещала она, когда Клайв-старший наконец замолчал.

Два Клайва поднялись на ноги, Клайв-старший опять сказал, что Салли прекрасный парень, прекрасный гражданин, что если спорт чему и учит, то быть гражданином. Это последнее утверждение неожиданно вызвало громкий смех у Большого Джима Салливана, который бесшумно появился позади них и заполнил собой дверной проем; рядом с ним Клайв-старший, тоже мужчина немелкий, казался карликом.

– Вы просто-напросто хотите сказать, что он вам надоел, – фыркнул он.

Не успел Клайв-старший возразить, как Большой Джим повернулся к ним спиной, бросив через массивное плечо:

– Гоните его домой, тренер. Я его вразумлю.

И слово сдержал. Больше Салли у них за столом не появлялся.

Быть может, они с отцом поступили дурно? Угрызения совести, которые чувствовал Клайв-младший, вспоминая об этом случае, намекали на это, но не убеждали. Если мыслить объективно, ничего дурного в желании Клайва-младшего оградить семью от посторонних не было. Но мисс Берил они с отцом об этом визите не рассказали. Он оставался их негласным секретом, однако не сблизил отца и сына, а лишь углубил пропасть между ними. После визита к Салливанам Клайв-старший еще менее охотно общался с сыном, да и Клайв-младший уже смотрел на отца другими глазами.

И очень жаль, потому что, как показало время, они были правы. Но чужака изгнать не удалось. После гибели Клайва-старшего, пока Клайв-младший отсутствовал, Салли вновь обосновался в доме его матери (Клайв-младший считал, что и в сердце), и теперь его невозможно было выдворить – ниоткуда. Мисс Берил отказывалась понимать, что Салли опасен, и ее упрямство ставило Клайва-младшего в незавидное положение: теперь, когда он повзрослел, ему предстояло закончить то, что они с отцом начали, когда Клайв-младший был подростком. Раз и навсегда избавиться от Салли – такая задача, казалось бы, вполне по плечу самому важному человеку в Бате, и Клайв-младший досадовал на собственное бессилие. Клайв-младший подчинялся, скорее, разумным законам коммерции, нежели чувствам, и не сумел бы объяснить, почему его собственное ощущение благополучия все больше зависит от необходимости выгнать Салли, но так оно и было. Даже вескость самого убедительного его показного довода – необходимость устранить угрозу, которую представляет для его матери такой разгильдяй, как Салли, – не отменяла и не умаляла скрытых, более личных мотивов.

Какая нелепость, думал Клайв-младший, сидя за мусорным баком на задах закусочной Хэтти и рассматривая парок, вылетавший изо рта, какая нелепость верить, будто бы он добьется своего лишь после того, как Салли съедет. Какая нелепость верить, знать, что пока существует эта коалиция на Верхней Главной, он, Клайв-младший, всегда будет чувствовать себя мальчишкой, которым был, а не мужчиной, которым стал. Если не избавиться от Салли, то Клайв-младший так и останется здесь – в холодном темном проулке, где в нос бьет вонь городской помойки. Так больше нельзя, вот что. С этой мыслью Клайв-младший вылез из машины.

– Привет, Клайв, – сказал Салли, с удивлением глядя на Клайва, когда тот, если судить по виду, готовый кого-то прибить, материализовался у кассы. – Завтракать будешь?

Оставшись на хозяйстве, Салли вел дела по-своему. К примеру, ему было проще не закрывать кассовый ящик. И не пробивать заказы. Чеки он округлял – то в пользу клиента, то к выгоде заведения, сдачу брал из открытого ящика. Сегодня специальное предложение за доллар сорок девять центов обходилось в полтора доллара, и к черту налоги. Завтрак за два семьдесят девять – яичница, бекон, гренки и картофельные оладьи – Салли продавал за три доллара. Пока что все безропотно платили, понимая необычность сложившейся ситуации и упрямое нежелание Салли иметь дело с монетами мельче четвертака. Клайв-младший указал на свои наручные часы.

– Знаешь, где я был? – спросил он Салли.

– Понятия не имею, – ответил тот.

– Сидел в переулке и ждал тебя.

– Я тут слегка занят. – Салли широким жестом обвел закусочную. Сейчас посетителей было меньше, чем когда он встал за стойку, но аргумент не утратил силы. – Я думал, тебе хватит ума поехать домой.

– Ты же сам просил подождать, – ощетинился Клайв-младший.

– Я не имел в виду вечно, – парировал Салли.

Клайву-младшему показалось, будто кто-то хихикнул. Пожалуй, здесь не место препираться с Салли.

– Выпей кофе. – Салли налил ему чашку кофе. – И расскажи, как провел День благодарения. Надеюсь, хорошо?

– Вообще-то я обедал со своей невестой, – сообщил Клайв-младший и хотел было добавить, что Салли с нею знаком, но не успел.

– Ага, – кивнул Салли, но брачные планы Клайва-младшего его явно не интересовали. – И чем еще ты занимался?

Клайв-младший прищурился, догадавшись, к чему он клонит. Вчера, дожидаясь, пока вернется мать, Клайв-младший и Джойс поднялись к Салли посмотреть, что еще тот успел испортить после прошлой проверки.

– Да особо ничем, – вяло ответил Клайв-младший.

– Особо ничем, – повторил Салли. – А я думал, вдруг ты ходил куда не надо.

Клайв-младший чувствовал, что прочие сидящие за стойкой с нескрываемым любопытством слушают их разговор. И чувствовал, на чьей они стороне. Не на его.

– Мы уже это обсуждали, – отважно произнес Клайв-младший. – Хозяин дома имеет право…

– Но ты не хозяин дома, – перебил Салли.

– Моя мать…

– …единственная причина, по которой я тебя не трогаю, – закончил за него Салли. – Еще раз припрешься ко мне без моего разрешения, и даже она тебя не спасет.

Клайв-младший задрожал от ярости. И, как бывало всегда в напряженные моменты, обнаружил, что словно стоит на шаг позади себя и скептически наблюдает за собственной скверной игрой. С этой позиции он увидел, как поднялся с деланым достоинством, достал из бумажника доллар, увидел, как развернулся, точно немецкий солдат в телевизионной комедии, как нелепо промаршировал мимо молчащих людей за стойкой. А может, и не молчащих. Может, тишина наступила, когда он разделился и обнаружил, что вылетел за пределы тела. Как бы то ни было, выходя из закусочной, Клайв-младший слышал лишь собственный голос – как он утром сказал матери: “Я разберусь с Салли”.

И, как обычно, в себя он пришел не сразу. Следующее, что он помнил, – как сидит за своим дубовым столом в банке, а это значило, что он как-то туда добрался, на машине или пешком, и вошел с бокового входа. И еще, должно быть, отдернул штору на окне, смотревшем на улицу. Сквозь темное тонированное стекло Клайв-младший видел всю Главную до самой закусочной, дверь ее отворилась, вышли двое смеющихся мужчин. Сколько раз за эти годы, выглянув в это окно, он видел, как по улице идет Салли, похожий на человека, который, хромая, направляется прочь с места аварии, от потрясения и отупения не способный оценить, сильно ли пострадал? Двигаться не останавливаясь, вопреки доводам рассудка – таков был замысел Салли.

Клайву-младшему он порой казался бессмертным, несокрушимым. Бессмертного в Салли он почуял сорок лет назад, тем поздним весенним вечером, когда Салли в последний раз явился к ним домой – сказать мисс Берил, что намерен идти воевать. Мисс Берил, к великому смущению Клайва-младшего, принялась его отговаривать. Но ничего не добилась и попросила Клайва-старшего поговорить с Салли. Однако Клайв-старший, как футбольный тренер и человек с нравственным долгом перед обществом, на уклоняющихся от призыва смотрел с неодобрением и похвалил Салли за патриотизм. “Идиот, – сказала мисс Берил, к ошеломлению Клайва-младшего, он не помнил, чтобы мать позволяла себе пренебрежительно отзываться о взглядах отца, хотя и подтрунивала над ним. – Патриотизм тут вообще ни при чем, – объяснила она мужу, немного испуганному ее пылом. – Этот мальчик уже на войне. Точь-в-точь как его брат. Он ищет, в какую машину врезаться”.

Клайв-младший, хоть и был молод, понимал, что мать ошибается. Не по части мотивов Салли, тут она, может, и угадала. Ошибалась она насчет того, что Салли способен погибнуть в аварии. Если чьи дни и окажутся сочтены, так это того парня, в которого он врежется, думал Клайв-младший. Быть может, Салли даже умудрится угробить всех прочих, но лично ему суждено авария за аварией оставаться невредимым, пережитое его искалечит, но не убьет.

И это предчувствие сбылось. Вот только погиб не Салли на скорости девяносто миль в час, а Клайв-старший на скорости в двадцать.

Но Клайв-младший сознавал, что Салли не бессмертен. Он обычный человек. Динозавр, терпеливо дожидающийся вымирания. Вполне возможно, что он уже умер, но по глупости этого не понял. Клайв-младший хотел бы объяснить это Салли и представил себе разговор, который ему не хватало смелости завести по-настоящему. “Знаешь, как динозавры поняли, что они вымерли?” – спросил бы он. “Понятия не имею”, – признался бы Салли. “Никак, – ответил бы Клайв-младший. – Вымерли, и все”.

* * *

К тому времени, когда вернулась Касс под руку с Хэтти и усадила мать, вымытую и одетую в теплое, в ее кабинку, альтруистический порыв Салли почти угас. Время от времени он был способен на альтруистические порывы, он наслаждался ими, пока они длились, и не жалел, когда выдыхались.

– В следующий раз не лови ее, пусть проваливает, – сказала Касс, присоединившись к Салли за стойкой.

Салли уже снял фартук.

– Что на нее находит? – Салли сел на табурет, который еще недавно занимал Клайв Пиплз.

– Она злилась еще со вчерашнего дня, – доверительно принялась рассказывать Касс. – Требовала, чтобы я открыла заведение в праздник и она посидела в кабинке. А я ей сказала: да сиди сколько хочешь, и она, черт подери, пошла. Просидела тут три часа, вернулась и сообщила, что мы так разоримся.

– В кабинке ей нравится, – заметил Салли.

Старушка широко улыбалась, уже позабыв о своем незадавшемся побеге.

– Нравится – не то слово. Если бы я работала сутками, не закрываясь, а она сидела в кабинке, она была бы самой счастливой женщиной на свете.

– Так пусть сидит, – предложил Салли. – Что такого?

– Ну да. – Касс смерила его раздраженным взглядом. – Зачем мне личная жизнь?

Салли пожал плечами:

– Тогда сдай ее в дом престарелых. Кто тебя упрекнет?

– Все, и ты в том числе, – убежденно ответила Касс. – И я в том числе. – Она посмотрела мимо Салли, на мать. – Ее там пристегнут к инвалидному креслу и забудут о ней, – совсем тихо добавила она.

От необходимости отвечать Салли избавило появление Руба – проходя мимо закусочной, он прижался лицом к витрине и озадаченно уставился внутрь.

– Мне сказали, ты теперь работаешь здесь, – сообщил Руб, будто слух этот настолько ужасен, что и подумать страшно.

– Кто, я? – удивился Салли.

Касс принесла Рубу кофе.

– Зря я в это поверил, – вздохнул Руб.

– Почему? – полюбопытствовал Салли, его всегда занимала логика Руба.

– Потому что это неправда, – ответил Руб.

– Вот видишь. – Касс кивнула Салли, точно все прекрасно поняла.

– Одолжишь мне доллар? – попросил Руб.

Салли дал ему доллар. Руб сунул его в карман.

Салли посмотрел на него, покачал головой.

– Что? – спросил Руб.

– Ничего, – сказал Салли.

– Тогда почему ты на меня смотришь?

Салли не ответил.

– Вы оба на меня смотрите, – сказал Руб, поскольку Касс с привычным тихим изумлением разглядывала обоих.

– Ты симпатичный мужчина, Руб, – сообщил ему Салли. – Красавец.

Руб посмотрел на Касс, гадая, как реагировать на это заявление, буркнул:

– Неправда.

– Конечно, правда, – подтвердил Салли, отодвинул пустую чашку, встал и запечатлел поцелуй на щетинистой щеке Руба.

Руб залился румянцем.

– Теперь люди подумают, что я педик, – грустно сказал он.

– Этот поезд давно ушел, – сказал Салли. – Поехали работать.

Руб встал, залпом допил кофе.

– Я не знал, что есть работа.

– Работа есть всегда, – ответил Салли. – И сегодня даже у нас.

Касс не взяла с них деньги за кофе.

– Спасибо, – сказала она. – Я благодарна тебе, даже если по мне не видно.

– Пока, старушка, – громко сказал Салли, обращаясь к Хэтти.

– Ты кто? – Старуха зловеще ухмыльнулась. – Судя по голосу, чертов Салли.

* * *

Абсолютная тишина. Вот что было ответом Салли, когда он повернул ключ в замке зажигания. Казалось, замок зажигания соединен лишь с холодным ноябрьским воздухом по ту сторону приборной панели. Салли сделал еще несколько попыток, надеясь извлечь хоть какой-то звук, пусть даже плохой. Ведь плохой звук – скрежет, скрип, вой – позволил бы поставить диагноз, а диагноз – хотя бы ориентировочно определить стоимость ремонта. Салли не понимал, во что ему обойдется абсолютная тишина. Она предполагала, что пикапу кранты, его не реанимировать. Салли откинулся в кресле, оставив ключ в замке зажигания, запустил руку в волосы. Руб испуганно уставился на свои колени. Страшно в такую минуту оказаться рядом с Салли, который не гнушался вымещать злость на неодушевленных предметах. А в столь ограниченном пространстве существовала опасность рикошета.

Руб не хотел первым прерывать молчание, но оно тяготило его больше, чем Салли, который, казалось, способен просидеть так хоть всю зиму. И Руб, не выдержав, произнес:

– Не заведется?

Салли молча взглянул на него. Рикошет – меньшая из бед, понял Руб.

– Давай пройдемся, – предложил Салли и вылез из машины.

Руб тоже вышел.

– А ключи не возьмешь? – спросил он.

– Зачем?

– Вдруг пикап угонят, – предположил Руб.

– Подумай еще раз, – посоветовал Салли.

Руб подумал еще раз.

– Вдруг украдут ключи.

– На кольце их всего три, – ответил Салли. – Один от пикапа. А от чего два других, я даже не помню.

– Старая леди Пиплз снова за нами шпионит, – заметил Руб, обрадовавшись, что они сменили тему. В гостиной дрогнула занавеска. – Вот бы она умерла и больше ни за кем не шпионила.

– Тебе не кажется, что это как-то жестоко? – спросил Салли по пути к центру города.

– Она первая начала, – сказал Руб. – Она была жестока ко мне весь восьмой класс. Теперь моя очередь.

– Она, наверное, добивалась, чтобы ты выучил хоть что-то, – заметил Салли.

– Она добивалась, чтобы я выучил все, – со злостью припомнил Руб. – Вот бы она померла и я позабыл о ней.

Джоко был у букмекера, подпирал стену.

– Ну и таблетки ты мне дал, – сказал ему Салли. – Я спал как младенец.

– Хорошо, – ответил Джоко, но что-то в голосе Салли вызвало у него подозрения.

– Одна беда: я в этот момент вел машину.

Джоко пожал плечами:

– Если помнишь, я тебя предупреждал. Однако, как я смотрю, ты цел-невредим.

– М-м-м-м-м, – промычал Салли. – Какая тройка победила в среду?

– Три, один, семь, – сообщил Джоко. – Я запомнил, потому что на них и ставил.

– Молодец, – сказал Салли. – Богатые, как всегда, богатеют. Сделай одолжение, не трать все сразу. Я, быть может, возьму у тебя взаймы.

– А я уже отдал деньги жене. В плане алиментов я фактически чист перед нею. Но в плане любви ко мне все осталось как было.

– Мне нравятся женщины, чью любовь не купить. Какая тройка, говоришь, победила? – спросил Салли.

– Три, один, семь. Будь внимательнее, ради бога.

Салли нашел корешок квитанции и уставился на него, чтобы проверить, не выиграл ли ненароком.

– Я угадал две трети, – сообщил он.

– Хорошо, – похвалил Джоко. – Сколько таблеток ты принял вчера?

– Две.

Джоко напомнил:

– Это не аспирин.

– Первая не подействовала.

– А вторая? – спросил Джоко.

– Вырубила напрочь, – признался Салли.

– В следующий раз дождись, пока подействует первая.

– Окей.

Салли поставил на тройку и окликнул Руба, тот на доллар, одолженный у Салли, сделал двойную ставку[31].

– На кого поставил? – спросил Салли, когда они вышли на улицу.

– Я уже забыл, – ответил Руб.

– Естественно, – сказал Салли. – Это же было почти минуту назад.

– Сгущенку люблю: все готово само, – ответил Руб и без запинки дочитал до конца стишок про сгущенку, как вчера во сне Салли.

– Вот это да. – Салли застыл посреди тротуара. Он поспорил бы на выигрыш Джоко, что Руб не вспомнит вчерашний стишок.

– В восьмом классе старая леди Пиплз вечно заставляла меня учить наизусть стихи, – пояснил Руб. – Но тогда у меня не получалось.

* * *

В кафетерии за стойкой была та же девушка, что накануне, и Салли с Рубом она явно не обрадовалась. За столом в глубине зала сидел Карл Робак, и Салли приободрился: с той самой минуты, как пикап ответил ему мертвым молчанием, Салли искренне сожалел, что вчера, когда имелась такая возможность, не взял у Карла деньги. В кабинке с Карлом сидела блондинка, Салли подумал было, что это Тоби, но потом увидел, что не она.

– Дай еще доллар, – попросил Руб.

– Только если ты сядешь за стойку и не будешь меня доставать, пока я схожу вон туда. – Салли указал на стол Карла.

– Я терпеть не могу Карла, – напомнил ему Руб.

Салли протянул ему доллар.

– В этом городе есть женщины, чье общество обошлось бы мне дешевле тебя, – сказал он.

– Но они не стали бы тебе настоящими друзьями, – серьезно произнес Руб.

– Рад, что тебе полегчало, – сказал Салли Карлу, когда тот поднял взгляд и заметил его.

– Спал два часа, – похвастался Карл. – И свеж как сраный огурчик.

Салли вынужден был признать, что Карл действительно выглядит на удивление хорошо.

– Будь ты огурчиком, твой сорт именно так и назывался бы. – Салли взял за плечо женщину, сидевшую напротив Карла (вблизи она оказалась самой заурядной внешности, неопределенного возраста, и половая ее принадлежность была очевиднее со спины, чем анфас). – Куколка, ты не оставишь нас на пару минут?

Женщина посмотрела на Карла, тот пожал плечами.

– Составь компанию вон тому парню за стойкой. – Салли указал на Руба, тот уже заказал классный огроменный пончик с кремом. – Если вежливо попросишь, он прочитает тебе стишок.

Женщина отошла к стойке, но села подальше от Руба – возможно, потому, что из ануса его пончика полез крем.

– Ты, наверное, самый тупой человек во всем Бате, – сказал Салли.

– Это не было бы так оскорбительно, если бы ты только что не заявился сюда с самым тупым человеком во всем Бате, – парировал Карл. – И себя, как обычно, забыл посчитать.

– Кстати, о счете, – продолжал Салли. – Отсчитай-ка мне то, что должен за вчерашнее.

– Я еще даже не съездил проверить, чего вы там наработали, – ответил Карл.

– Не начинай, сегодня, черт возьми, не тот день, – сказал Салли. – Вчера вечером ты совал мне тысячу долларов. Дескать, бери что хочешь.

Карл покачал головой, вспоминая.

– Ох и дикий вчера был день, – пропел он, – в башку лезла одна дребедень.

Салли раздраженно кивнул.

– Так давай их сюда, если хочешь дожить до следующей перемены настроения.

Карл отсчитал деньги, которые должен был Салли за обшивку дома, подтолкнул к нему по столешнице из формайки.

– Что? – спросил он, когда Салли сунул деньги в карман. – Даже не будешь меня доставать из-за другого долга?

– Даже думать об этом сейчас не хочу, – сказал Салли. – Мой пикап сдох сегодня утром, и если я начну вспоминать, сколько ты мне должен, то убью тебя раньше, чем ты убьешь себя.

– И кого ты будешь винить во всех своих бедах, когда меня не станет? – поинтересовался Карл.

Салли встал из-за стола.

– Тебя и буду, – ответил он.

Оба замолчали. Салли подумал, что никогда еще не видел человека печальнее, чем Карл Робак в эту минуту.

– Может, дашь мне твой “эль камино” на денек-другой? – попросил Салли.

– Почему бы и нет? Все равно он того гляди развалится. – Карл выудил из кармана ключи. – Говорят, ты работал “У Хэтти”, – добавил он.

Салли покачал головой, как всегда подивившись, с какой скоростью в Бате распространяются нелепые слухи.

– Лучше поеду проверю, не найдется ли у Гарольда для меня очередной драндулет. А потом у меня встреча с чуваком по имени Майлз Андерсон, ему надо отремонтировать дом на Главной.

– Закажи себе визитки, – посоветовал Карл. – “Дон Салливан, мастер на все руки из жопы”.

– Спасибо за машину. – Салли звякнул ключами.

– Я полагал, ты сегодня работаешь у меня, – добавил Карл.

– Если останется время, – ответил Салли. – Сам понимаешь, быстро не получится, руки-то из жопы. – Он вылез из кабинки.

– Будешь уходить, отправь ко мне эту девицу, – попросил Карл. – Она обещала отсосать у меня под столом.

Салли подошел к Рубу, тот как раз вытирал салфеткой крем с лица.

– Эта девушка смотрела на меня. – Руб указал на женщину, которая уже снова сидела в кабинке Карла. – Но теперь она с Карлом, – уныло добавил он.

* * *

Мастерская “Проксмайр Моторз” находилась в миле от города, у шоссе, между свалкой автомобилей и магазином автозапчастей, всеми тремя заведениями владел и управлял Гарольд Проксмайр. Там же, во дворе, стоял эвакуатор с надписью “Аварийно-спасательная служба Проксмайра” на бортах. Перед мастерской на гнутом столбе торчала вывеска “Автомобильный мир Гарольда”. Всего у Гарольда работало пять человек: сам Гарольд Проксмайр; его жена Глория; главный и единственный его механик, вечно угрюмый – Гарольд строго-настрого запрещал ему разговаривать с клиентами; старик-коротышка – этот бродил по рядам в магазине запчастей, щурился на темные верхние полки, заваленные нераспроданными деталями, и подросток – как правило, исключенный из школы, которого Проксмайры взяли под крыло. Гарольд и миссис Проксмайр были христиане и принципиально брали на работу только трудных подростков-христиан. Гарольд отыскивал парня, который хоть раз побывал в тюрьме или исправительной школе, такого, кого не возьмут ни на какую другую работу. Платил парню минимум, а сидящая за кассой миссис Гарольд безвозмездно наставляла его в заповедях христианства. В год у Гарольда обычно сменялось трое таких подростков. В среднем они задерживались месяца на четыре, потом одних соблазнял мамона в виде повышения часовой ставки на четвертак, другие попросту очищали кассу и убегали. Последний оставил миссис Гарольд записку в отделении для крупных купюр: “Иисус был тупой зануда. Как ты”.

Нынешний подросток Гарольда, Дуэйн, хмурый, рыжий и долговязый, пока что ничего не украл из “Автомобильного мира”, хотя уже и сникал под гнетом ежедневных нравственных наставлений. Нотации миссис Гарольд о честности, непрестанные напоминания о необходимости быть начеку, ибо Сатана многолик, несколько смущали Дуэйна. Его никогда не тянуло обокрасть ни Гарольда, к которому парень питал уважение и благодарность, ни даже миссис Гарольд (в малых дозах ее можно было вытерпеть), и он гадал, какой такой изъян обнаружил в нем Сатана, что совсем его не замечает. Но еще больше, чем равнодушие Сатаны, его раздражало равнодушие клиентов Гарольда. Все до единого хотели иметь дело исключительно с Гарольдом, и от Дуэйна требовалось главным образом найти босса – тот разрывался между гаражом, свалкой и магазином, надзирал за работой сразу всех этих заведений и метался от одного к другому, чтобы обслужить очередного нетерпеливого посетителя.

Так что, когда подкатил “эль камино” Карла И. Робака, Дуэйн не рассчитывал, что ему выкажут особое уважение, и не расстроился, когда Салли вылез из машины и спросил: “Где Гарольд?” Дуэйн не знал. Утром в будни клиентов было так мало, что Дуэйн большую часть времени витал в облаках и прятался от миссис Гарольд, а нынче на нее еще и напала охота проповедовать Ветхий Завет.

Гарольд Проксмайр был высокий, худой, с землистым лицом, одевался исключительно в серое, и в такой серый день, как сегодня, в ботинках на толстой подошве он перемещался по территории бесшумно, как призрак.

– Где-то здесь. – Дуэйн обвел рукой все три заведения.

Муж миссис Гарольд мог быть где угодно, сама же миссис Гарольд, приземистая круглая женщина с “пчелиным ульем” на голове, казавшимся едва ли не вдвое выше ее, неизменно сидела за кассой, там и нашел ее Салли. Миссис Гарольд была непосредственной причиной христианства своего мужа, тот проникся верой до мозга костей, но христианство его было внутреннее, сокровенное, в противовес демонстративной набожности миссис Гарольд. Когда не было клиентов, она читала Евангелие, сидя на табурете за кассой в окружении диснеевских сувениров. Больше всего на свете миссис Гарольд любила “Мир Диснея”, каждый год в феврале тащила мужа в Орландо и каталась на всех аттракционах в “Волшебном королевстве”, где чистенько, солнечно, а передвигаются по нему на монорельсе. Быть может, все это королевство приводила в действие сальная, грязная и вонючая машинерия, но его работникам хватало ума держать ее за кулисами. Возможно, даже под землей. Кажется, существовала экскурсия, на которой показывали, как все функционирует, но это было единственное, что не интересовало миссис Гарольд в “Мире Диснея”[32]. Ей казалось, что это испортит волшебство. И Гарольда на эту экскурсию она не пускала из страха, что он все ей объяснит, а это еще хуже.

Каждый год перед возвращением домой миссис Гарольд накупала тысячи на две долларов диснеевских сувениров и помаленьку торговала ими без лицензии и разрешения в конторе “Автомобильного мира Гарольда”. Почти всю весну стены были завешаны диснеевскими афишами и футболками, вокруг кассы теснились Гуфи на водных лыжах, резиновые Плуто, высилась стопка кепок с большими мышиными ушами. Теперь же, в конце ноября, почти все распродали и блеклые стены вновь опустели, осталась только афиша к “Золушке”, на которой, помимо прочего, были изображены три пухлые диснеевские феи, одна из них, по мнению Салли, смахивала на миссис Гарольд. У кассы стояла коробочка с дешевыми пластмассовыми диснеевскими фигурками и полудюжиной резиновых аллигаторов.

Счета и покупки всех трех заведений пробивали на кассе, и миссис Гарольд поглядывала на клиентов с подозрением и затаенной опаской: вдруг один из них окажется Сатаной в человечьем обличье? К примеру, она не сомневалась, что тот же Салли явно его подручный, хотя вряд ли Салли удалось занять высокое положение в дьявольской иерархии. В самой глубине души, куда миссис Гарольд уже не было доступа, она очень любила Салли, он всегда шутил с ней, на что никто другой, даже ее муж, не отваживался. При появлении Салли девушка, которой миссис Гарольд была когда-то, сбегала из крепости, где томилась в темнице, хотя поймать эту девушку не составляло труда – за долгие годы она позабыла, как, куда и даже зачем бежать.

– Привет, Эсмеральда, – поздоровался Салли, когда за ним и Рубом закрылась дверь.

Миссис Гарольд, конечно, звали Глорией, но Салли звал ее Эсмеральдой уже много лет, поскольку память на имена у него была так себе. Быть может, так звали юную пленницу?

Миссис Гарольд отложила Библию и отказала Салли в улыбке, которой – она это знала – он добивался.

– Гарольд! – рявкнула она в переговорное устройство, и оно с треском ожило над рупорами, закрепленными на деревянных столбах во дворе. – Клиенты!

Салли взял резинового аллигатора из коробки у кассы и осмотрел его.

– Сколько сдерешь за него? – спросил он у миссис Гарольд.

Миссис Гарольд продавала аллигаторов по три доллара и собиралась было сообщить об этом Салли, но, к ее удивлению, Эсмеральда опередила:

– Доллар.

– Окей. – Салли сунул аллигатора в карман куртки и протянул миссис Гарольд доллар. – Тогда возьму. Знаю я одного любителя аллигаторов. Но скажи-ка мне вот что, пока муж не пришел. – Салли доверительно понизил голос и, облокотившись на прилавок, подался к миссис Гарольд. – Только не лги, – предупредил он. – Лгать грешно.

– Христиане никогда не лгут, мистер Салливан. – Миссис Гарольд прищурилась и отодвинулась, чтобы сохранить расстояние между собой и Салли, хотя юная девушка, запертая в ее сердце, наклонилась вперед.

Салли пожал плечами: не стоит спорить. Хочет – пусть хитрит.

– Значит, ответь мне правду, – продолжал он. – Вы занимаетесь этим?

– Гарольд! – рявкнула миссис Гарольд в переговорное устройство.

Салли поднял руки, точно она наставила на него пистолет.

– Что я такого сказал? – спросил он у Руба, тот стоял у дверей с таким видом, будто сейчас описается. – Послушай, Эсмеральда. Поправь меня, если я ошибаюсь, но вы женаты, а значит, в этом нет ничего дурного. Иисус не против, если это с Гарольдом, разве нет?

– Гарольд! – От голоса миссис Гарольд содрогнулись рупоры на столбах.

Салли так и стоял с поднятыми руками, словно сдается.

– Я понимаю, в нашем возрасте приходится сбавить обороты, но совсем останавливаться ни к чему. Раз в пару недель закрылась на обед, отправила помощников по домам, заперла кассу, отвела Гарольда в дальнюю комнату, где никто не увидит… Полезно для тебя. Полезно для Гарольда.

Тут вбежал Гарольд, бледный и запыхавшийся, в сопровождении Дуэйна.

– А, – с облегчением произнес он, оценив ситуацию, – это ты. Я думал, нас грабят.

– Слышал бы ты, какие вещи он мне говорит, когда тебя нет рядом, – спокойно сообщила мужу миссис Гарольд. В присутствии Гарольда ей удалось поймать девицу и отправить ее обратно в темницу сердца.

– Эсмеральда, – произнес Салли, и девушка обернулась на прощанье, – однажды я на тебя обижусь. – Он указал на Библию: – Вот покажи мне, где тут сказано, что надо придираться к людям.

Худшее качество Салли, по мнению миссис Гарольд, заключалось в том, что он передергивал Писание самым непотребным образом. Как правило, у миссис Гарольд находилась цитата из Библии почти на все случаи жизни. Стоило Салли уйти, и она вспоминала десятки подходящих цитат, но при Салли терялась. Вот и сейчас, например, она не могла принять его вызов и показать ему, где именно в Библии сказано, что надо придираться к людям, хотя не сомневалась, что такая цитата есть.

Не успела миссис Гарольд найтись с ответом, как Салли отвернулся от нее и обратился к Гарольду, чем опечалил и ее, и Эсмеральду.

– У тебя сейчас есть что-нибудь, что может меня заинтересовать? – спросил Салли.

– Сломался пикап? – виновато спросил Гарольд.

Он не любил постоянных клиентов. Это означало, что легковушка или пикап, которые он продал, оказались невечными, как ни надеялся Гарольд, что будет иначе. Он понимал, что любой технике, как и любому человеку, рано или поздно приходит срок, но надеялся на лучший мир, где машины, которые он продает людям, работают и работают. Гарольд стыдился всех постоянных клиентов, но особенно Салли, поскольку пикапы тот покупал уже очень подержанные. Гарольд не продал Салли ни одной машины с пробегом менее восьмидесяти тысяч миль. Справедливости ради, он всякий раз отговаривал Салли от покупки. “Ты же вернешься через полгода”, – предостерегал Гарольд. Но полгода казались Салли приличным сроком, поскольку он, будучи по большому счету оптимистом, всегда полагал, что через полгода дела у него пойдут лучше, потому что хуже просто некуда. И разумеется, всегда ошибался – и в логике, и в результате. Пикап, который Салли купит сегодня, окажется еще ненадежнее предыдущего, и Гарольда совсем замучит совесть, а через год все повторится. Гарольд сомневался, что капитализм и христианство совместимы, даже такой капитализм, как в “Автомобильном мире Гарольда”, скромных доходов которого едва хватало на жизнь Гарольду и миссис Гарольд, угрюмому автомеханику, полуслепому старику-продавцу и трудному подростку.

Салли сообщил Гарольду, что пикап сдох сегодня утром, описал его состояние, и Гарольд произнес с надеждой:

– Может, у тебя просто сгнили провода аккумулятора?

– Может, – согласился Салли. – Но дело не в них.

Они вышли наружу, Руб тащился за ними на почтительном расстоянии, еще дальше на заднем плане маячил Дуэйн.

– Откуда ты знаешь? – спросил Гарольд.

Салли задумался. Наверняка он, конечно, не знал, но в том, что пикап сдох именно сегодня, был фаталистический смысл. Вчера ему предложили работу, для которой нужен пикап, – следовательно, пикап просто обязан был сдохнуть. Увязнув в глупой полосе, Салли верил в извращенность космического закона, управлявшего такими вещами.

– Предчувствие, скажем так, – ответил Салли.

– Давай я все-таки посмотрю, – предложил Гарольд. Не то чтобы он не верил в предчувствия, но предпочитал на всякий случай проверить. – Пошлем Дуэйна, он притащит пикап.

– Было бы хорошо, – сказал Салли, рассудительность Гарольда его ободрила.

– Вы знакомы с Дуэйном? – спросил Гарольд, застав мальчишку, не ожидавшего, что его представят, с пальцем в носу. – Съезди за пикапом Салли и привези его сюда, – велел Гарольд.

Дуэйн кивнул и направился к эвакуатору.

– Дуэйн! – окликнул его Гарольд. – Ты хоть знаешь, куда ехать?

Дуэйн вернулся.

Салли назвал ему адрес на Верхней Главной и сказал, что пикап ожидает у тротуара.

– Какого он цвета? – спросил Дуэйн.

Зеленый, ответил Салли.

– И выглядит так, будто его не стоит везти в ремонт, – добавил он.

Дуэйн ушел, и Гарольд улыбнулся.

– Минуту назад он собирался ехать за пикапом не знаю куда. А когда ты сказал ему, где стоит машина, ему вдруг понадобилось полное описание.

Руб вытер ладонь о штаны.

– Он ковырялся в носу, а потом пожал мне руку, – пробурчал он.

– Вот что тебе надо купить. – Проходя мимо свалки автомобилей, Гарольд указал Салли на прислоненный к проволочному забору снежный плуг. – Бывший его владелец зарабатывал неплохие деньги, расчищая дорожки.

– Тогда почему продал? – спросил Салли.

– А он и не продавал, – пояснил Гарольд, – продала его вдова. Я купил его на аукционе.

– Проблема в том, что у меня нет пикапа, некуда его прикрепить, – указал Салли, хотя предложение его заинтересовало. В Бате на коммунальных службах всегда экономят, а снег выпал уже в ноябре, потому купить плуг не такая уж плохая идея. – А толкать его самому, без машины, у меня не хватит сил.

– Если надумаешь, сделаю тебе скидку, – пообещал Гарольд и назвал Салли сумму немногим выше той, которую отдал за плуг на аукционе. – Только не затягивай.

– Чтобы купить и пикап, и плуг, мне пришлось бы ограбить банк, – сказал Салли.

– Некоторые берут в банке кредиты, – заметил Гарольд.

– Не такие, как я, – сказал Салли. – Банки любят, чтобы у тебя имелось приличное имущество, которое можно отнять, если тебе не повезет.

Сейчас у Гарольда было всего два пикапа. Один в неплохом состоянии. Салли решил опробовать второй. Тот оказался чуть лучше нынешнего, сдохшего.

– За него я много с тебя не возьму, – сказал Гарольд, когда Салли вернулся, скептически осмотрев пикап. – Но он и обошелся мне недорого. Я купил его на запчасти. Тебе выгоднее взять другой.

– Сам знаю, – сказал Салли. – Но эта выгода стоит денег, которых у меня нет.

– Посмотрим, – ответил Гарольд. – Может, я починю твой старый.

Тут они услышали, что возвращается эвакуатор, и увидели, как Дуэйн въехал во двор с пикапом, который принадлежал не Салли. И был не зеленый.

Гарольд глубоко вздохнул.

– Чтоб меня, – произнес он тихо. Он хотел было сказать “чтоб меня черт взял”, но в последний миг удержался.

* * *

Дом, который купил Майлз Андерсон, занимал юго-западный угол перекрестка. Это был самый большой дом на Верхней Главной, трехэтажный кирпичный особняк с двумя террасками-башенками на крыше и широкой верандой вокруг дома, смотревшей и на Главную, и на Баудон-стрит. Прежде дом принадлежал престарелой вдове, но два года назад, после того как во время печально известного ледяного дождя на крышу упала огромная ветка с одного из вековых вязов Верхней Главной, старушка со страху перебралась в дом престарелых. С той поры особняк пустовал. Салли не помнил, чтобы видел здесь табличку “ПРОДАЕТСЯ”, но он редко ходил в эту сторону, так что, возможно, табличка была.

– Вот бы я мог себе позволить такой классный огроменный дом, – сказал Руб, когда они с Салли сидели у тротуара в “эль камино”, дожидаясь Майлза Андерсона. Тот опаздывал уже на пятнадцать минут, а Руб плохо переносил безделье, за которое ему не платили.

– Не великоват для вас с Бутси? – спросил Салли, гадая, зачем вообще нужна такая махина, чем ее заполнить. Хотя, пожалуй, Бутси справилась бы, одна из немногих.

Бутси каждый день воровала что-то в “Вулворте”, где работала, и тащила домой, их жилище уже ломилось от барахла. Проще всего было красть из “Вулворта” золотых рыбок, у Руба и Бутси стоял аквариум, где этих рыбок было столько, что они не могли повернуться, не врезавшись друг в друга. Мутная вода, в которой они кишели, из-за рыбьего корма всегда была бурого цвета. В таких условиях рыбки дохли почти так же быстро, как Бусти прятала в свои просторные карманы наполненные водой пакеты с новыми рыбками. Воровала она и то, что не влезало в карманы. Как-то раз ухитрилась притащить домой картину размером с диван – Атлантический океан на закате, бурные бирюзово-рыжие волны. Ни Бутси, ни Руб в глаза не видели Атлантического океана и не могли судить, насколько эта марина реалистична.

– Я бы поселился вон там. – Руб указал на комнату под карнизом, где высилась большая из двух террасок. – Выходил бы на этот балкончик и стоял там.

– Выходил бы, почему нет. – Салли попытался представить Руба на этой терраске.

– Жаль, что мы не заехали пообедать, – добавил Руб.

Салли в который раз посмотрел на часы.

– Иди поешь, – сказал он.

Все равно с Майлзом Андерсоном лучше встречаться без Руба. Салли взял с собой Руба исключительно для того, чтобы Майлз Андерсон уверился – у него есть здоровый помощник. Но это еще успеется.

– Куда? – спросил Руб.

– До “Хэтти” рукой подать.

Руб повернулся, посмотрел в заднее окно, точно проверял информацию.

– А ты?

– Принеси мне гамбургер.

– Одолжишь мне пять долларов?

– Нет, – сказал Салли. – Но я заплачу тебе за вчера.

Руб пожал плечами:

– Ладно.

Салли дал ему деньги.

– С чем тебе гамбургер?

– Булочка.

– И все? – нахмурился Руб.

– И кетчуп.

– Ладно. – Руб открыл дверь машины.

– И сыр.

– Ладно.

– И соленый огурец. И кружок лука.

– Ладно.

– И соус.

– Это полноценный гамбургер, – указал Руб.

– Окей. Значит, мне полноценный гамбургер, – ухмыльнулся Салли.

– Тогда почему ты так не сказал?

– И картошку, – добавил Салли. – И кетчуп к картошке.

Руб вздохнул, задумался, дожидаясь, пока услышанное усвоится.

– Ладно, – наконец произнес он.

Салли дал ему еще три доллара.

– Почему бы тебе не пойти со мной, – предложил Руб.

– Потому что стоит мне уйти, как тут же подъедет Майлз Андерсон.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что так всегда и бывает.

Руб ушел, Салли закурил сигарету и принялся мысленно составлять список. Крылечки просели, деревянные наличники надо зашкурить и перекрасить, там-сям подбить доски. Крыша выглядит неплохо, не считая трубы – та покосилась, когда на нее упала ветка. Перед домом торчал огромный пень, Салли оставил бы его как есть, но Майлз Андерсон наверняка попросит выкорчевать. И всюду заросли бурых сорняков. Интересно, что внутри? Майлз Андерсон перечислил с полдюжины трудоемких задач, и Салли не возражал: наружные работы так и так придется отложить до весны. Может, если потеплеет, он обрежет кусты, сгребет и увезет скопившиеся на газоне за два года листья и ветки. Словом, всю зиму и большую часть весны ему и Рубу будет чем заняться, а то и попотеть придется. Раз Майлз Андерсон живет в Нью-Йорке, они смогут трудиться в собственном темпе. Какими-то мелочами можно заниматься вечерами, заодно и сэкономить – Салли не будет торчать в “Лошади” с Уэрфом и ссориться с Малышом. А если в какой-то день из-за колена не получится работать, то и ладно, Майлз Андерсон все равно ничего не узнает.

Салли затушил сигарету, вылез из “эль камино”, прошел по дорожке к дому, взобрался на крыльцо. Сквозь большое незанавешенное окно было видно широкую лестницу, ведущую наверх, и камин у стены, такой обширный, что в нем вполне мог усесться мужчина. Эти пустые комнаты казались раза в два просторнее его собственных; Салли вспомнил, как выглядели пустые комнаты в доме Карла и Тоби, пока они не заставили их мебелью. Этот дом больше, чем у Робаков. Кем бы ни был Майлз Андерсон, ему понадобится куча всякого дерьма, чтобы заполнить столько комнат, подумал Салли. Он-то за четверть века не сумел заполнить собственную квартирку, половину комнат просто закрыл, и все. Салли знал, что у других людей противоположная проблема. Рут вечно жаловалась, что у нее в доме не повернуться, чтобы не налететь на то, чего еще вчера не было. И комнаты мисс Берил – такой же площади, как у Салли, – битком набиты всякой всячиной, которую она привезла из путешествий. Салли не сомневался, что его неспособность притягивать хлам что-то да значит, но что именно, не знал. Он сел на крыльцо и задумался.

В половине двенадцатого – Майлз Андерсон задерживался уже на полчаса – Салли достал из кармана бумажку, на которой записал адрес, проверил, не ошибся ли, хотя это и маловероятно. На всей улице пустовал только один дом, и Салли повторил сказанное Андерсоном по телефону. Нет, Майлз Андерсон явно опаздывал, и неудивительно. У него был голос из тех, которые Салли терпеть не мог, такой голос по определению предполагает, что когда его обладатель приехал, тогда и вовремя. Но если он наймет Салли, им не придется часто видеться, и это хорошо. Так что все устроится как надо, если, конечно, Салли с самого начала не психанет. Чтобы этого избежать, он встал, согнул-разогнул колено и направился за угол.

В полутора кварталах по Баудон, почти в тупике, стоял дом, где Салли вырос. До того как “Сан-Суси” разорился и купальни закрыли для посетителей, это был дом смотрителя. Отец Салли долгие годы работал в “Сан-Суси”, обязанность его заключалась в том, чтобы следить за соблюдением распоряжения “ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН”, таблички с этим предупреждением стояли на расстоянии нескольких футов друг от друга вдоль всего ржавеющего чугунного восьмифутового забора, окружавшего территорию. В основном отцу Салли приходилось гонять детей и присматривать, чтобы никто не забрался в старый отель и не украл инвентарь, мраморную плитку или витражное стекло. Большой Джим Салливан идеально подходил для работы, на которой особо ничего и не требовали, разве что гонять чужих детей. Своих он гонял бесплатно, а за деньги с удовольствием – чужих. Один мальчишка из-за него попал в больницу и чуть не умер. Отец Салли застукал его на территории, помчался за ним и загнал на забор, мальчишка пытался перелезть через зубчатые штыри.

Большой Джим был медлительный, крепко сбитый, гордился своим дородством, когда требовалось дородство, и мгновенно приходил в ярость, столкнувшись с любой ситуацией вроде погони за детьми, когда требовалось не дородство, а проворство. И он взбесился, когда его сперва обогнали, потом осмеяли (Большой Джим утверждал, что мальчишка, сидя на заборе, глумился над ним). Отец Салли тряхнул забор, “чтобы снять его оттуда, пока он не расшибся”, как он впоследствии объяснял полиции. Мальчишка сорвался с забора; Большой Джим вернулся домой бледный и велел матери Салли вызвать пожарных, “чтобы сняли пацана”. И послать за врачом. Салли с братом побежали смотреть, что там и как. И сперва глазам не поверили, будто странный сон вторгся в действительность. Издали им показалось, что мальчишка – руки вытянуты вдоль тела – стоит у забора и смотрит в небо. Но его ноги болтались в четырех футах от земли. Мальчишка стоял в воздухе.

Чугунный штырь вошел в мягкую впадинку под подбородком и торчал из раскрытого рта, точно черный язык. Глаз мальчишки напомнил Салли испуганный глаз рыбы, зрачок сперва метался всполошенно, но когда наконец прибыла подмога, то уже замер, остекленел и равнодушно таращился в синее небо. Много лет спустя во Франции и Германии Салли навидался всех мыслимых смертей, однако ни разу не видел ничего даже близко похожего на это зрелище: мальчик висит на заборе. Воспоминание это даже сейчас взволновало Салли, и он осознал, что прошагал полтора квартала до дома своего детства и остановился на том самом месте, где когда-то висел мальчишка. Вскоре после того происшествия штыри с забора убрали – то ли чтобы избежать повторения чудовищной трагедии, то ли чтобы помочь людям забыть столь жуткое зрелище.

Салли стоял, вцепившись в ржавый забор, и вдруг услышал далекий грохот, земля под ногами задрожала, словно прошлое, которое он вспоминал, пыталось пробить дыру в настоящее, и Салли готов был поверить, что сейчас в пустом и темном окне появится с ухмылкой отец. Но вместо этого из-за деревьев, окружавших “Сан-Суси”, показался огромный самосвал с полным кузовом грунта и на опасной скорости направился к покосившемуся дому, в последний момент повернул и промчался мимо, земля тряслась от его грохота. Сначала Салли показалось, что шофер потерял управление, так как самосвал сбавил скорость, однако было понятно, что остановиться машина не успеет и врежется в чугунный забор, который Салли по-прежнему сжимал обеими руками. Он уже приготовился к удару, но тут самосвал проскочил там, где срезали часть забора, свернул налево, на Баудон, и покатил по улице. Когда самосвал прогромыхал мимо, ухмыляющийся водитель в знак приветствия приставил ладонь к козырьку бейсболки – один из любимых жестов пьяного отца, – и лишь когда самосвал повернул на Верхнюю Главную, направился в сторону Шуйлер-Спрингс и скрылся из виду, Салли, по-прежнему сжимавший забор, сумел отогнать растерянность, волной накатившую на него. Острая боль в колене заставила его опомниться, но и она до конца не рассеяла ощущение, будто его только что навестил Большой Джим.

Кошмарное воспоминание о мальчике на заборе так же отчетливо всплыло в его памяти, как образ отца, который делился своей бедой с толпой, собравшейся поглазеть на мальчишку и дождаться подмоги. “Вот увидите, эта чертова страна уже не та. Спорим на сотню долларов, меня уволят за то, что я выполнял свою работу, – доверительно шептал отец каждому, кто готов был слушать. – Вот увидите, точно уволят”. К приезду “скорой” отец Салли убедил половину собравшихся, что жалости достоин именно он, а не мальчишка, который по-прежнему свисал со штыря в нескольких футах от зевак.

Салли только со временем понял, что этот дар убеждения был главным талантом отца. Умение вызывать симпатию – неплохая способность для лентяя и мудака. Если ты, насадив двенадцатилетнего парнишку подбородком на штырь, сумел внушить людям беспокойство за сохранность своего рабочего места, хотя логичнее было бы ожидать, что они тебя линчуют, тебе что угодно сойдет с рук. Даже если ты избиваешь жену и сыновей до полусмерти, соседи все равно будут считать тебя славным малым, который порой может хватить лишнего и малость увлечься, но в целом нормальный мужик. Если ты умеешь убеждать, только жена и дети будут знать, что ты чудовище, а может, даже им тебе удастся внушить, что причинил им боль из любви, из чувства долга, а вовсе не из-за бешеной злости. Брат Салли, Патрик, отчего-то всегда любил старика. Мать? Кто знает. Может, даже она, основная жертва отцовской жестокости, так ничего и не поняла и все ждала, что муж изменится, станет тем человеком, в которого она когда-то влюбилась.

Рут не понимала, почему Салли отказывается примириться с отцом. В конце концов Салли согласился навестить старика в пансионате для ветеранов в Шуйлер-Спрингс, и Рут решила, что дело на мази. Это было почти пять лет назад, за год до смерти Большого Джима Салливана, как выяснилось впоследствии. Салли с самого начала увидел, что отец не утратил талант. Старик минуты за три очаровал Рут, а ее не так-то легко одурачить, не так-то легко ей понравиться. Салли отметил, что Большой Джим выбрал иную тактику – по полной программе пользуется тем, что инсульт приковал его к инвалидной коляске, – но в целом по-прежнему ловко располагает к себе. Санитарки хлопотали вокруг него, игнорируя настоятельные просьбы других обитателей пансионата, обслуживали отца примерно так же, как некогда его обслуживала мать Салли, хотя та делала это из страха.

– Я ошибался, как мужчина, – сообщил Рут Большой Джим (того и гляди расплачется) со смесью смирения и надменности, которую Салли помнил с детства.

Отец по-прежнему с легкостью включал заискивающее обаяние и сентиментальность при тех, чьего расположения желал добиться, – образованных мужчин, чьего ума трепетал, и хорошеньких молоденьких женщин, кому он время от времени предлагал показать старый отель. Кстати, Большого Джима Салливана в конце концов уволили из смотрителей как раз за то, что он водил в отель молоденьких женщин, а вовсе не за то, что насадил на забор мальчишку.

– Да, я жил, как мужчина, и ошибался, как мужчина, – грустно сказал он Рут, – и очень сожалею о своих ошибках, но если Бог, как говорят, прощает всех грешников, то и меня, наверное, тоже простит. – Тут Салли фыркнул, и старик добавил: – А вот родной сын – вряд ли.

Большой Джим угадал – Салли ожесточился сразу, едва увидел отца, с которым не встречался годами. И кивнул, соглашаясь с тем, как отец оценил ситуацию.

– Бога ты, может, и обманешь, папа, – сказал он старику, – но меня не проведешь.

– Я всегда говорила, что ты не дурак, – сказала Рут на обратном пути. – Но мне и в голову не пришло бы, что ты умнее Бога, если бы ты сам не сказал.

– Только в этом, – ответил Салли, сообразив, что Рут готова затеять ссору, которой он охотно избежал бы.

Остаток пути они ехали молча, хотя, когда вернулись в город, Рут попробовала еще раз.

– Если взрослый мужик не может простить отца, что это значит? – поинтересовалась она.

– Я так понимаю, ты сама мне об этом скажешь, – вздохнул Салли.

– Ты весь в него, знаешь? – ответила Рут.

– Нет, не знаю.

– Так и есть. Я смотрю на него и вижу тебя.

– Я не отвечаю за то, что ты видишь, Рут, – сказал Салли, когда она остановилась у тротуара, чтобы выпустить его из машины. – Радуйся, что он тебе не муж.

– Я рада, что вы оба мне не мужья, – бросила Рут, отъезжая.

После этого они некоторое время “вели себя хорошо”.

Дом отца сохранился намного хуже, чем особняк Майлза Андерсона. Салли видел это даже из-за забора. Древесина покосившихся стен посерела от непогоды. Куски толя чернели там, где черепица соскользнула с двускатной крыши и рухнула в груду осколков на земле. Значит, скорее всего, вода проникла и внутрь, хотя, не войдя, трудно оценить, насколько сильно. Буфером для стихии служил чердак между крышей и двумя нижними этажами. Наверняка есть и другие проблемы. В доме давно никто не жил. А Салли помнил, что подвал затапливало всякий раз, как шел дождь. Вполне возможно, дом гниет снизу и разрушается сверху. Там могли поселиться термиты, а то и крысы. Рут годами уговаривала его сделать ремонт и продать дом, не понимая, что Салли куда приятнее наблюдать, как дом постепенно ветшает, чем получить деньги от продажи, которые он растратит и через год уже не вспомнит на что. А если дом оставить как есть, он никуда не денется и всякий раз, как Салли заедет на него посмотреть, будет выглядеть хуже и хуже. Салли не собирался менять решение или задумываться о том, во что обойдется ремонт дома, так долго стоявшего в запустении. На лужайке повсюду валялись собачьи какашки, и первым делом ему пришлось бы грузить это все в тачку и увозить. Впрочем, это работа для Руба.

Кстати, о Рубе. Руб вернулся из закусочной и обнаружил, что друг его пропал. “Эль камино” стоял где стоял, на перекрестке, загадав тем самым Рубу загадку, которую тот вряд ли разрешит самостоятельно. Когда Салли окликнул его, Руб заглядывал в окна дома Майлза Андерсона.

– Ищешь что?

Руб обернулся и сказал с облегчением:

– Тебя.

– А знаешь, что ищу я? – продолжал Салли. – Мой гамбургер.

– Я забыл, – сокрушенно признался Руб.

Салли жестом показал, чтобы он садился в машину.

– Окей, – произнес он. – Пока тебя не было, я гадал, что именно ты забудешь – кетчуп, огурец, соус или картошку. А ты взял и забыл все сразу.

– Я же тебе говорил, надо было идти со мной. – Руб пустил в ход единственный свой козырь: – Этот чувак ведь так и не пришел.

– Не пришел, – подтвердил Салли, повернул ключ в замке зажигания, но не отъехал от тротуара.

– Куда мы теперь? – спросил Руб, почти надеясь, что отбился от насмешек.

– Никуда, – ответил Салли. – Ты забыл еще кое-что.

– Что?

– Три доллара, что я дал тебе на гамбургер, который ты так и не купил.

Руб достал деньги, отдал Салли и приготовился к новым насмешкам – быть может, на целый день.

– Хочешь хорошую новость? – спросил Салли.

Руб не хотел, но все равно ответил “да”.

– Я не голоден, – сообщил Салли и развернулся.

* * *

У Руби вновь потекла тушь. Она текла все утро. Успокоившись, Руби шла в тесный туалет, умывалась – желтое полотенце раз от разу становилось серее – и заново красила глаза. Но, едва закончив, снова ударялась в слезы при мысли о том, какой все-таки гад Карл Робак и как отчаянно она любит его, несмотря ни на что. До этого утра ей как-то не приходило в голову, что человек, который изменяет жене, изменит и секретарше, и эта мысль опечалила Руби. Да не просто опечалила. Разозлила. В зеркале туалета она заметила, что тушь испачкала ворот ее любимой блузки, дорогой, жемчужно-белой, полупрозрачной, Руби надевала ее под плотное алое шерстяное болеро. Когда Руби была в болеро, не было видно, что под жемчужно-белой блузкой нет лифчика. Руби была светлокожая, с аккуратными маленькими темными сосками, они пьяняще просвечивали сквозь полупрозрачную блузку. Разумеется, если в контору заглядывали строители, Руби застегивала болеро, но когда они с Карлом оставались одни, ходила расстегнутой.

И вот теперь был испорчен и ворот этой драгоценной блузки, и настроение Руби – она снова, как всю свою жизнь, рыдала из-за мужчины, который этого даже не стоит. Мужчины, который обещает все на свете и не держит слово. Никто из мужчин Руби никогда не был с ней честен, поскольку ее, как мотылька на огонь, тянуло лишь к отпетым лжецам.

Но мало ей всех этих бед – мало того, что день ее безнадежно испорчен, как ворот жемчужно-белой полупрозрачной блузки – теперь ей еще предстоит общаться с Салли. Она слышала, как он с тяжелым топотом медленно поднимается по лестнице на третий этаж и ворчит на каждой ступеньке. Мало ей того, что Карл Робак, некогда признавшийся ей, что хочет лишь одного – провести остаток жизни (нет, он сказал, что вечность) в объятиях Руби, оказался самым худшим гадом из всех, так теперь ей еще придется выслушивать от Салли “я же тебе говорил”.

– Руби, – сказал он с порога, остановившись перевести дух, – это твои кнопки на меня смотрят или что?

Руби быстро накинула болеро – от расстройства она позабыла, что сняла болеро, чтобы оценить степень нанесенного блузке ущерба. Салли был последним, кому ей хотелось показывать соски.

– Нет его, – окрысилась Руби.

– Ты всегда так говоришь. – Салли плюхнулся в кресло в приемной и глубоко затянулся сигаретой.

– Иногда это правда, – сказала Руби.

– Он что-нибудь просил передать?

– С чего ему что-то тебе передавать?

– С того, что у него для меня есть работа, и я, быть может, возьмусь за нее, если он объяснит мне, что это и где.

– У тебя сейчас пепел упадет на ковер, – заметила Руби.

Так и было, и Салли затушил сигарету в маленькой пепельнице, стоявшей на заваленном журналами столике.

– Не стоит из-за него плакать.

– Откуда тебе знать, из-за кого я плачу? – спросила Руби.

– Я знаю, что из-за Карла каждую минуту льет слезы половина женского населения Бата, – ответил Салли. – Почему – загадка.

– Он понимает женщин, вот почему, – вызывающе произнесла Руби.

– Ну, если это правда, – заметил Салли, – так он всех их заслуживает. Так где он может быть?

– Наверное, со своей идеальной женой, с которой он никогда не разведется, – с горечью предположила Руби. – С той, которой он покупает новенькие машины. С той, которая живет в особняке на Глендейл, тогда как я ючусь в студии и езжу на восьмилетней машине, которую купила подержанной.

– Жизнь несправедлива, – согласился Салли, пряча улыбку.

– Это какой-то сплошной минет, вот что это такое, – серьезно произнесла Руби. – И хер мне вечно достается с липкого конца.

– Другим концом он крепится к мужику, – заметил Салли.

– Да ну тебя. Неужели не видишь, что мне плохо?

– Окей, куколка. – Салли поднялся на ноги. – Передай ему, что я заходил, и если он хочет, чтобы я выполнил эту работу, пусть ищет меня в “Лошади”. Да, Руби…

– Что?

– Не ищи любви на стороне.

* * *

Возле букмекерской конторы Салли поставил “эль камино” на диагональной разметке, запрещавшей парковку. На пороге конторы сидел на корточках молоденький коп по фамилии Реймер, Салли уже не раз с ним скандалил.

– Даю тебе две минуты убрать машину, – предупредил он Салли, и не без причины. – Или выпишу штраф.

– Валяй, – ответил Салли. – Это не моя машина.

Завсегдатаи в желтых ветровках – был среди них и Отис – приветствовали вошедшего Салли возгласом: “Салли!”

– Не подходи ко мне, – сказал ему Отис. – Мне из-за тебя снились кошмары.

– Окей, – ответил Салли.

– Мне приснилось, будто аллигатор взобрался по лестнице и заполз ко мне в кровать. Проснулся я от того, что кричал и лягался. Теперь у жены на бедре синяк.

– И ты веришь, что синяк у нее именно от этого? – поддел его Салли. Он подумал, не отдать ли Отису резинового аллигатора, купленного у миссис Гарольд, но решил, что случай неподходящий.

Мужчин в ветровках – всех, кроме Отиса – этот ответ рассмешил. Кое-кто выдвинул и другие предположения, откуда взялся синяк. Салли видел, что Реймер за окном конторы теряет терпение.

– Да будет тебе известно, что вот уже сорок лет жена хранит мне верность, – возмущенно заявил Отис.

Салли кивнул:

– То есть почти все то время, что вы женаты?

– Иди ставь на свою жалкую тройку, – посоветовал Отис. – А то мне из-за тебя опять приснится кошмар.

Салли примирительно поднял руки:

– Я не хотел тебя пугать. Наверняка во Флориде тебе будет хорошо. Я всего лишь предупредил тебя быть осторожнее с аллигаторами.

– Отвали, – отмахнулся Отис. – Отвали от меня.

– По-моему, тебе стоит непременно переехать во Флориду, – не унимался Салли. – Если будешь осторожен, ничего не случится.

– Уйди. Отстань.

– Один маленький совет, – продолжал Салли. – Утром, когда проснешься…

– Он не уйдет, – сказал Отис собравшимся.

– Загляни под кровать. – Салли показал, как именно. – Быстренько. Увидишь зубы – не слезай с кровати.

– Ну вот, теперь мне это приснится, – удрученно заметил Отис.

Салли поставил на тройку, поболтал немного с кассиром и вышел на улицу ровно в ту минуту, когда Реймер закончил выписывать штрафную квитанцию.

Салли принял ее с достоинством, открыл пассажирскую дверь и бросил квитанцию в бардачок.

– На кого будешь ставить в субботнем матче? – добродушно спросил он.

Полицейский взглянул на него с подозрением, но эта конкретная тема была слишком уж увлекательна, а Салли слишком уж убедительно поинтересовался его мнением.

– Эх, на Шуйлер, – грустно признался Реймер. – Они намного сильнее, чтоб их.

Салли кивнул.

– Ты ведь играл за Бат?

– В школе, три года, – с гордостью сообщил Реймер.

– Мне бы, конечно, хотелось, чтобы выиграли наши парни. – Салли обошел “эль камино”. – Может, тогда они выбьются в люди, чего-то достигнут.

Реймер хотел было согласиться, но учуял неладное. Даже нос наморщил.

– А все неудачники остаются в городе и идут в копы. – Салли ухмыльнулся, открыл водительскую дверь.

Полицейский схватился за револьвер, и Салли расхохотался.

* * *

– Мне рассказали классный анекдот, – сообщил Уэрф, повернувшись на табурете, когда Салли, отчаявшись сегодня поработать, вошел в таверну. Любым стараниям есть предел, и сегодня Салли его достиг. Порой жизнь ставила ему препятствия больше обычного, и если Салли это замечал, то сразу сдавался. – Тебе тоже понравится, он как раз про тебя, – добавил Уэрф.

– Вряд ли меня это рассмешит. – Салли подмигнул Бёрди, дневной барменше, та, взобравшись на табурет, настраивала резкость на канале сериалов. Телевизор показывал нормально, только пока Бёрди стояла возле него.

– Значит, один чувак хочет выехать на шоссе, – начал Уэрф.

– Погоди, – перебил Салли, – я смотрю Бёрди под юбку, а ты меня отвлекаешь.

Бёрди равнодушно крутила ручку настройки.

– Там уже ничего нет, – сказала она. – Ну почему единственный канал, который у нас показывает, как замшелое собачье дерьмо, это канал с моими сериалами?

– Нет, там все-таки что-то есть, – сообщил Салли, наклонившись вперед. – Но толком не видно, что именно.

– Но по ошибке сворачивает на выезд с шоссе, то есть на встречку, – продолжал Уэрф. – Едет, едет, видит знак “Проезд запрещен”.

– Честное слово, если Малыш не раскошелится на кабельное, я уволюсь, – заявила Бёрди, слезая с табурета. – Вы только посмотрите. Непонятно, кто с кем в постели.

– Для меня они все на одно лицо. – Салли, вытянув шею, взглянул на экран телевизора. – И разве это постель?

– Сериалы надо смотреть каждый день, – сказала Бёрди. – Иначе нет смысла.

– Ну, значит, чувак едет себе и едет, – продолжал Уэрф. – Чуть погодя видит другой знак. Большими буквами. “ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН, ВЫ ЕДЕТЕ НЕ ТУДА”.

– Тебе звонили с полчаса назад, – сказала Бёрди.

– Майлз Андерсон? – предположил Салли.

– Женщина, – ответила Бёрди. – Сказала, завтра утром позвонит тебе домой.

– Чувак едет дальше, – продолжал Уэрф. – Видит огромный знак с большими красными буквами: “ОПАСНО! ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАЗАД!”

Салли порылся в кармане в поисках мелочи, которой не оказалось. Протянул Бёрди долларовую купюру.

– Разменяй четвертаками, – попросил он.

Бёрди, прищурясь, внимательно вглядывалась в экран телевизора.

– Ну, в общем, – продолжал Уэрф, – чувак не обращает на знак внимания, едет дальше и перед самым выездом на шоссе – опять же на встречку – видит на обочине маленький знак: “Нихера себе, куда ты заехал”.

Бёрди со стуком выложила перед Салли четыре четвертака.

Уэрф забрал деньги со стойки и поднялся.

– Вообще не знаю, зачем я сюда пришел, – сказал он.

– Пообщаться с друзьями? – подсказал Салли.

– Не иначе. – Уэрф кивнул и направился к выходу. – Vaya con huevos, amigos.

– Охренительный анекдот, Уэрф, – крикнул ему в спину Салли. – Я так хохотал, думал, умру.

– Не цените меня, а зря, – бросил через плечо Уэрф. – Вот когда меня не станет, тогда и поймете, как трудно найти одноногого адвоката, у которого всегда хорошее настроение.

– Он, кстати, прав, – серьезно сказала Бёрди, когда за Уэрфом закрылась дверь. – Вряд ли мы найдем ему замену.

Салли нахмурился:

– А с чего нам искать ему замену? Вот же он, просиживает у стойки по восемь часов на дню.

– Я слышала, он болеет, – пояснила Бёрди.

Салли задумался над ее словами.

– Сомневаюсь, – ответил он. – Просто много пьет.

– Моя двоюродная сестра работает в больнице, – зловеще произнесла Бёрди. – Говорит, у него печень вот-вот накроется. Он давно уже писает кровью.

– Уэрф? – удивился Салли и хотел было добавить: да ладно, мы последние лет десять каждый вечер писаем рядом в мужском туалете “Лошади”, но вдруг понял, что это неправда. В последнее время – Салли не помнил, когда именно это началось – Уэрф предпочитал писсуару закрытую кабинку. – А с виду не скажешь, что болен, – промямлил Салли.

Бёрди покачала головой:

– Скажешь. Когда ты в последний раз к нему присматривался?

– Он бы сказал мне, – не сдавался Салли.

– Нет, – возразила Бёрди, – не сказал бы.

И в этом она тоже была права, вдруг осознал Салли. Уэрф ни за что не пожаловался бы.

– Надеюсь, ты ошибаешься.

– Я тоже на это надеюсь, – ответила Бёрди. – Иди звони.

Рут взяла трубку после первого же гудка.

– Привет, – поздоровался Салли. – Это ты звонила в “Лошадь”?

– Я, – ответила Рут. – У меня есть ровно полтора часа, если ты не прочь заняться любовью.

– Мне хочется этого больше всего на свете, – совершенно искренне признался Салли. – Кроме нового пикапа. – Еще искреннее. Новый пикап и уверенность в том, что услышанное об Уэрфе – неправда.

– Он сказал “идите с яйцами”? – спросила Бёрди, когда Салли вернулся.

– Кто? – спросил Салли.

– Уэрф, – ответила Бёрди. – Он сказал: Vaya con huevos.

– Я не обратил внимания, – признался Салли.

– Кто бы сомневался, – заметила Бёрди.

* * *

– Просто тебя фраппировали, – объяснила миссис Грубер в ответ на признание мисс Берил, что она сегодня не в лучшем настроении. “Фраппировать” было излюбленное словечко миссис Грубер, и она, не задумываясь, пускала его в ход, точно оно самое обычное из тех слов, что раз пять услышишь в любом разговоре, независимо от демографических данных говорящих. – Я и сама фраппирована, – продолжала миссис Грубер. – Мне все кажется, что сегодня понедельник. – И принялась объяснять почему. Вчера, в День благодарения, они ездили обедать в мотель “Нортвудс”, куда обычно наведывались только по воскресеньям. Вот миссис Грубер и решила, что вчера было воскресенье, а значит, сейчас понедельник.

– Не понимаю, какая разница, – раздраженно сказала подруге мисс Берил. Вряд ли миссис Грубер нужно было идти на работу после выходных. – Если угодно, пусть будет понедельник.

Миссис Грубер подумала над этим безумным советом.

– Я вижу, – сказала она, помолчав, – кто-то сегодня сердится.

Она угадала. Эта жуткая женщина, Джойс, наконец-то ушла. Лишь в одиннадцать часов утра она появилась, заспанная, в дверях гостевой спальни – ее разбудил телефонный звонок. С девяти до одиннадцати Клайв-младший звонил три раза, спрашивал, как она. Он планировал закончить дела и отвезти ее обедать в Шуйлер-Спрингс, поскольку в Бате не было достойного заведения. Клайв-младший давно понял, что близость к Шуйлер-Спрингс – хорошая реклама для Бата. Обычно он селил приехавших инвесторов в шикарном отеле Шуйлер-Спрингс, там же кормил и поил их, летом водил на скачки или на концерт и таким образом внушал им мысль, что все это находится лишь в десяти минутах езды от того места, на которое надо раскошелиться. А в сам Бат старался их не возить.

– Как думаешь, с ней ничего не случилось? – спросил он мисс Берил, когда позвонил в последний раз. – Как-то не верится, что она до сих пор спит.

– Ты в этом не сомневался бы, если бы услышал ее храп, – сказала ему мисс Берил.

В другое время после ухода этой жуткой женщины, Джойс, мисс Берил существенно приободрилась бы, но ее все утро преследовал образ старой Хэтти в зловещих бегах и как ее тонкий халат развевался на ветру, словно плащ. Мисс Берил старуху всегда недолюбливала, считала грубой и алчной, но ее унизительное бегство и поимка тронули мисс Берил до слез. Хуже того, она узрела в старухе себя и поняла, что сын пытался уберечь ее именно от такого исхода. Настанет день, когда и ее потребуется ловить. Клайв-младший лишь хотел, чтобы, “когда придет время”, по крайней мере ее финансовые дела были в порядке. Может, он только этого и добивался. Надо взглянуть правде в глаза и исполнить просьбу сына. Продать ему дом, чтобы защититься от кары, которая неминуемо ее настигнет. И сделать это сейчас. Смириться, а не откладывать упрямо на потом, когда станет слишком поздно.

Стоило мисс Берил прийти к этому разумному заключению, как ее настроение резко испортилось. Часов в десять утра у нее из носа потекла кровь, потом – она уже полагала, что настроение и без того хуже некуда, – принесли “Еженедельник Норт-Бата”, как всегда по пятницам. Сегодня, как обычно, две из восьми страниц целиком посвящались мнениям горожан. Те, что высказывали в разделе “Во весь голос”, в совокупности представляли собой усложненную риторическую разновидность ехидного улюлюканья в мегафон. А поскольку авторам разрешалось пользоваться псевдонимами, определенных правил в разделе не существовало. В одном письме поливали помоями лидера школьного оркестра; в другом излагали своего рода христианское фундаменталистское кредо[33], смысл которого терялся за грамматическими и синтаксическими ошибками, если вообще был; в третьем письме пылко набрасывались на гомосексуалистов в частности и извращенцев в целом, только что не предлагали расправиться с ними без суда и следствия. Сдержанность автора в этом последнем нравственном вопросе объяснялась лишь тем, что расправы, к счастью, не требовалось – Бог послал вирус, и тот сам их уничтожит. Еще один писака призывал каждого жителя Бата в эту субботу приехать на долгожданную Большую Игру и тем самым показать всему миру: в том, что касается верности школьным традициям, их община не знает равных. Это последнее письмо согрело бы душу Клайву-старшему. Он как никто верил в школьные традиции, пока школа не отказалась от занятий футболом и в качестве компенсации не поставила его инструктором по вождению.

Мисс Берил прочла все письма до конца, силясь отыскать в них хотя бы случайные проблески здравого смысла, неподдельного чувства, доброжелательности или элементарного понятия о приличиях и надеясь, что мысли, высказанные соседями, объясняются тем, что они фраппированы. Но ничего не добилась и пришла к выводу, что люди, столкнувшись с необходимостью изложить мысли на бумаге, неизменно обнаруживают худшие качества своего и без того небезупречного характера, особенно если эта необходимость оправдывает нападки на оппонента, выдавая их за торжество демократии.

Вот в чем загвоздка, поняла мисс Берил. Если уж она решит отказаться от дома, а с ним и от свободы, она должна верить в мудрость такого поступка. Вряд ли Клайв-младший пишет в “Еженедельник Бата”; передать ему свои дела и власть вовсе не то же самое, что отписать имущество восьмиклассникам, нынешним или бывшим. И все равно мисс Берил не могла отделаться от мысли, что даже если она слабеет, даже если она уже не та, что десять лет назад, и здоровье – в частности, вестибулярный аппарат – все чаще ее подводит, даже если порой она путается и теряется, она все равно умнее большинства знакомых – в том числе тех, кто пишет в “Еженедельник Бата”, – включая и ее подругу миссис Грубер с ее желанием, чтобы сегодня был понедельник, а то и сына, который из окна ее гостиной видит Золотой берег. Мисс Берил – не старая Хэтти и никогда такой не была. А важнее всего, что и не станет.

– Это все ты виноват, – выговаривала она Клайву-старшему, когда миссис Грубер позвонила объяснить, что мисс Берил фраппирована.

В последний раз мисс Берил вручила другому человеку ответственность за свое будущее, когда позволила Клайву-старшему уговорить ее выйти за него замуж и провести жизнь в Бате. И как он только ухитрился, дивилась мисс Берил. По любви, чтоб ее, вот как. Он любил ее, и в ответ на этот великий дар она позволила ему привезти ее в Бат, где вскоре с его попустительства посвятила себя сражениям с восьмиклассниками. А потом его не стало, он позволил себе погибнуть, бросил ее доживать в обществе “Сытых по горло” и “Истинных христиан”. И вот теперь она подумывает о том, чтобы вручить свою независимость сыну этого человека, тому самому сыну, который с возрастом стал похож на отца, как клон.

– Извини, я не хотела тебя обидеть, – сказала она миссис Грубер. – Мне просто нужно было на ком-то сорвать злость, и тут позвонила ты.

Миссис Грубер пропустила это объяснение мимо ушей.

– Я видела, как проехал Клайв-младший, – сказала она. – Это с ним, что, женщина была в машине?

Миссис Грубер отлично знала, что так и было.

– Клайв-младший, звезда моего небосклона, надумал жениться, – сообщила мисс Берил. – Я сама только что узнала.

– И поэтому ты сердишься.

– Вряд ли, – ответила мисс Берил. – Я охотно отдам Клайва-младшего любой женщине, которая согласится его взять, а эта явно согласна.

– А я сегодня ем как птичка, – сказала миссис Грубер, ей не требовалось никого никому отдавать. – Сливовый сок. Чуть позже подсушенный кусочек хлеба с чаем.

Подсушенным кусочком хлеба, чаем и сливовым соком миссис Грубер боролась с запором, мучившим ее после плотного обеда в мотеле “Нортвудс”. Вчера она съела салат с зеленью, фруктовый салат, морковный салат с изюмом, сырный салат с зеленым горошком, макаронный салат. Потом индейку с гарниром, клюквенным желе и глазированным ямсом. Потом тыквенный пирог со взбитыми сливками. Складывать все это было особо некуда – миссис Грубер весила всего девяносто пять фунтов, – и съеденное тяготило желудок.

Вдобавок ее тяготило чувство вины. Больше года, как и подозревала мисс Берил, ее подруга тайком рассказывала о ней Клайву-младшему – тот звонил раз в неделю убедиться, что у матери все в порядке. Миссис Грубер вовсе не шпионила на Клайва-младшего, просто сообщала, как дела у подруги. Ради ее же блага, уверял Клайв-младший. Мать его слишком упряма, это небезопасно. Разве не утаила она от него, что прошлым летом упала и растянула запястье? Миссис Грубер понимала тревогу Клайва-младшего и рассказывала ему о том о сем. В ответ он тоже ей кое о чем рассказывал. Например, она уже знала, что Клайв-младший намерен жениться, и напомнила себе притвориться, будто не знает.

В сговоре с сыном лучшей подруги миссис Грубер тревожило только одно: порой она выбалтывала ему то, что не собиралась. Вот и сегодня утром, например, когда Клайв-младший позвонил из банка и спросил, как они вчера отобедали в мотеле “Нортвудс”, миссис Грубер и не думала рассказывать, что мисс Берил заплутала в Олбани и они едва не проехали ресторан.

– Расскажи мне о ней, – попросила миссис Грубер.

– О ком?

– О молодой Клайва-младшего.

– Она уже немолода, – ответила мисс Берил. – Ей под шестьдесят, если, конечно, это она на фотографии в выпускном альбоме.

– Приятная?

– Трещит без умолку, – сказала мисс Берил. – И любит президента.

– Похоже, приятная, – резюмировала миссис Грубер, она тоже любила президента, а разговоры смущали ее куда меньше тишины большого дома. – И когда свадьба? – Ей не терпелось выяснить, что именно Клайв-младший сказал матери. Миссис Грубер он говорил, что ранней весной. После Пасхи.

– Я не спросила, – созналась мисс Берил. – Да и куда им спешить? Вряд ли невеста беременна.

– Джойс будет работать в банке? – Вот о чем миссис Грубер собиралась, но позабыла спросить Клайва-младшего (он обмолвился, что его нареченная – бухгалтер).

Мисс Берил хотела сказать, что не знает ответа и на этот вопрос, как вдруг ее осенило.

– А откуда ты знаешь, что ее зовут Джойс?

Миссис Грубер застыла. Как ни осторожничала, все равно проболталась.

– Мне надо идти, – сказала миссис Грубер. – У меня звонит телефон.

– Ты говоришь по телефону, – указала мисс Берил. – Он не может звонить.

– Я имела в виду, в дверь звонят, – поправилась миссис Грубер и повесила трубку.

Мисс Берил тоже повесила трубку, но, задумавшись, задержала на ней ладонь. По крайней мере, теперь она точно знает, кто на нее стучит. А то она уже опасалась, что это Салли. Советчики ее разошлись в этом вопросе – впрочем, как и во всех прочих. Клайв-старший разделял уверенность сына в том, что Салли годами ее дурачит, Инструктор Эд уверял, что Салли ее не предаст, даже нашептывал подозрения о Клайве-младшем, и мисс Берил, к своему стыду, к ним прислушивалась. Но теперь мисс Берил узнала правду – и не сдержала улыбки.

– Что, съел? – сказала она Клайву-старшему.

Клайв-старший за стеклом имел сконфуженный вид.

Рука мисс Берил по-прежнему лежала на трубке, когда зазвонил телефон.

– За дверью никого не оказалось, – сообщила ей миссис Грубер, точно великую тайну. – Ничего не понимаю. Я же слышала звонок.

– Знаешь, как это называется? – зловеще сказала мисс Берил и подмигнула Инструктору Эду.

Миссис Грубер сглотнула.

– Как? – с опаской спросила она.

– Тебя фраппировали.

* * *

Рут пребывала в добром расположении духа и сама не понимала почему. Ведь только вчера – в День благодарения, не когда-нибудь – настроение у нее было хуже некуда. Дела шли настолько паршиво, что она даже позвонила Салли, надеясь, что он ее развеселит. Чего не сделаешь от отчаяния. За столько лет она должна была понять, что Салли, скорее, умеет поддерживать уже имеющееся хорошее настроение, чем вытаскивать из уныния. Он слишком честен, чтобы заставлять человека почувствовать себя лучше, чем тот чувствовал себя до общения с ним.

Неудивительно, что сегодня, когда настроение Рут улучшилось, ей потребовался именно Салли, вчера не сумевший ее утешить. Сегодня ее не раздражало ничего – кроме, конечно, аляповатого интерьера мотеля, грязного душа и того факта, что Салли уснул почти сразу же после секса, первого за несколько месяцев. Когда она вышла из душа, обернувшись гостиничным полотенцем, Салли мирно храпел, глаза его были полуоткрыты, но виднелись только белки. На дворе конец ноября, однако у Салли до сих пор не сошел летний загар, неизменно вызывавший у Рут улыбку, – лицо, шея, предплечья коричневые, почти черные от солнца и ветра, остальное тело белое до прозрачности. Салли всегда отличался странной застенчивостью и перед тем, как заснуть, потрудился натянуть на себя одеяло. Голову он откинул на спинку кровати, руки сцепил в замок за головой, по всей вероятности рассчитывая, что в такой позе не уснет, но его все равно сморило. Рут тронуло, что Салли пытался не заснуть, несмотря на сильную усталость, – порой у него случались приступы галантности. Она понимала, что сна ему не хватает больше, чем секса.

Ей же самой не хватало именно секса. Мужу она давно отказывала в супружеских привилегиях – впрочем, он этого даже не замечал. Может, у него была другая женщина, но Рут в этом сомневалась. По ее мнению, Зак из тех мужчин, кого с возрастом все больше тянет к целибату, точно воздержание – старое удобное кресло, которое приняло форму твоего тела и встать с которого куда сложнее, чем лечь. Рут подозревала, что мужу нет никакого дела до ее романа с Салли. Если Зака как следует раззадорить, он способен на ревность, но по-настоящему его волновало только одно – не выглядеть дураком. Рут догадывалась, что Заку хотелось бы, чтобы ему раз и навсегда перестали говорить про нее и Салли, тогда он продолжил бы изображать неведение. Он изображал неведение так же убедительно, как лень, и его притворство было не отличить от настоящей лени.

После двух с половиной месяцев “хорошего поведения” Рут отчаянно нуждалась в сексе, и то, что сегодня они с Салли занимались любовью, порадовало ее, но, увы, не удовлетворило. Она надеялась, что маятник их романа качнется в обратную сторону и воздержание лишь распалит обоюдную страсть. Ее охватила такая нежность к спящему Салли, что она даже задумалась, не принять ли и впрямь его предложение выйти замуж, – интересно, как им жилось бы? Но размышлять об этом – верный способ испортить себе настроение, а Рут твердо решила, что этому не бывать. Она отпустила полотенце – оно упало на пол, – осторожно откинула одеяло и принялась гладить Салли, его веки затрепетали, хотя он продолжал храпеть. Наконец он открыл глаза – он никогда их полностью не закрывал, даже во сне, – и улыбнулся Рут.

– А, это ты, – сказал он.

– Да, это я, – ответила Рут. – Смотри, что у меня есть.

Салли закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Надеюсь, ты не рассчитываешь на продолжение. Мне все-таки шестьдесят. Я уже не могу два раза подряд.

– Очень жаль, – сказала Рут. – Я, кстати, подумала над твоим предложением.

– Каким?

– Вчерашним. Ты просил меня выйти за тебя замуж.

Салли задумался, вспоминая.

– Не просил, – наконец сказал он. – Я спросил, почему мы не женаты. Я знал, что этому есть веская причина. Просто забыл, какая именно.

Рут все гладила Салли.

– Я помню иначе.

– Нет, если ты настаиваешь, – Салли окончательно проснулся, – я, конечно, женюсь на тебе. Ты одна из самых красивых зрелых женщин Бата. Ай!

– Возьми свои слова обратно.

– Ты одна из не самых красивых зрелых женщин Бата? Снова ай.

– Знаешь что? – спросила Рут. – По-моему, тебе просто нравится боль.

– Только не трогай мое больное колено, – предупредил он. – Мне нравится только та боль, которую можно вытерпеть.

– А раньше я ведь не делала тебе больно? – уточнила Рут, имея в виду секс.

– Нет, – заверил ее Салли; ему было неловко, что как любовник он сдал. – Вряд ли у меня получилось доставить тебе удовольствие.

– Все было отлично, – блаженно заверила Рут. – Люблю быть сверху.

Салли ухмыльнулся:

– Как все женщины.

Рут сделала вид, что не услышала.

– Быть снизу я тоже люблю.

– Рад, что ты такая покладистая, – сказал Салли, – но, боюсь, отныне тебе придется быть сверху.

Рут провела ногтем по исподу его бедра, остановилась возле отека, будто бы точно знала, где больно.

– По-моему, стало хуже, – заметила она. Вид колена удивил ее, еще когда Салли снял штаны. Он стоял к ней спиной – наверное, не хотел показывать ей колено, – но она все-таки углядела.

– Это все из-за отека, – объяснил Салли. – На неделе съезжу в ветеранскую больницу, и эти придурки откачают жидкость. У меня сейчас есть проблемы и посерьезней, хочешь верь, хочешь нет. У тебя случайно не найдется двух лишних тысяч?

Рут оперлась на локоть.

– У меня?

– Вот и я думаю, вряд ли. – Салли рассказал ей про старый пикап, про новый, который предложил ему Гарольд, и про плуг.

– Прекрасная мысль, – одобрила Рут. – А это означает, что ты от нее откажешься, так ведь?

– Вряд ли получится, – кивнул Салли. – Даже если я найду того идиота, который одолжит мне такие деньги. Я слишком стар, чтобы брать взаймы больше, чем могу заработать за месяц-другой.

– Ты очень рассердишься, если я напомню тебе, что вообще-то у тебя есть дом?

Салли покачал головой:

– Не рассержусь, если ты не возражаешь, чтобы я напомнил тебе: это не мой дом. По крайней мере, фактически.

– А чей же он, Салли? – допытывалась Рут. – Если дом твоего отца принадлежит не тебе, тогда кому?

– Понятия не имею, – сказал Салли. – Возможно, городу. Отец годами не платил налоги, ну и я, разумеется, тоже. Мне постоянно шлют напоминания, что дом продадут на торгах. А может, уже и продали.

– Они сообщили бы.

– Так, может, и сообщили. Я выбрасываю это дерьмо, не читая, вместе с рекламой.

– Хочешь, я узнаю?

– Нет. Я от него ничего не хочу, – в который раз сказал он Рут. – И тебе это известно.

– Тут уже речь не о “хочу”, Салли. А о “надо”. Тебе нужна машина. Продай этот дом и потрать деньги на то, что тебе необходимо. И забудь об отце.

– Это было бы разумно, – согласился Салли, рассчитывая положить конец разговору. Иногда Рут успокаивалась, если с ней согласиться.

– Ты хочешь сказать, что ничего делать не будешь, да?

Салли сел в кровати, нашел сигареты, закурил, дал затянуться и Рут.

– Как ни странно, я сегодня там проезжал, – сказал Салли.

Но даже такое признание – да, дом существует, и я интересовался им – далось ему нелегко. Настолько нелегко, что он сказал Рут не всю правду – я-де проехал мимо, не остановился, не смотрел на дом из-за забора, не размышлял о том, за сколько можно продать участок, на котором стоит дом.

– Задолженность по налогам, наверное, больше, чем стоит дом. Ну да неважно, у меня-то задолженности нет.

– Допустим, ты его продашь, получишь всего десять тысяч, сущие гроши. Допустим, задолженность окажется семь тысяч. Это много. Все равно остается три тысячи. Хочешь сказать, они тебе лишние?

– Вообще-то я подумывал отдать его Питеру, – сообщил Салли, гадая, как Рут отреагирует на это известие. Сына Салли она в глаза не видела, но относилась к нему с заботой и одновременно с обидой.

– Твою проблему это не решит, – заметила Рут.

– Я бы отдал его тебе, если бы было можно. – Салли улыбнулся. – Правда, Зак, скорее всего, что-то заподозрит, если я отдам тебе дом. Люди ему про нас двадцать лет талдычат, и это докажет, что, быть может, не все они врут.

– Все равно спасибо. – Рут улыбнулась в ответ. – Но у меня уже есть одна развалюха.

– Что, если я продам его, а деньги отдам тебе? Грегори на колледж. Зак ничего не узнает.

– Очень любезное предложение, но забота о Грегори – мое дело, – сказала Рут.

Она с нажимом произнесла имя сына, и Салли догадался, что сейчас она заговорит о дочери, – Рут нравилось думать, что это их дочь, – и давний спор неминуемо возобновится. Девица была как две капли воды похожа на Зака, но Рут отказывалась это признать. “Я точно знаю”, – твердила она Салли. Он же чаще всего точно знал обратное. Просто Рут зачем-то хотелось считать, что Джейни – дочь Салли, а не Зака.

Салли только однажды всерьез усомнился в собственной правоте, и было это год назад, весной, через несколько месяцев после того, как он сломал колено. Он приехал в супермаркет, встал в очередь в кассу, за которой сидела Рут. Началась пересменка, Рут пробила покупки Салли – тюбик зубной пасты, пачка сигарет, – отметилась в ведомости, и они вместе вышли из магазина.

– Я хочу тебя кое с кем познакомить, – сказала Рут, когда к ним с грохотом подкатил ржавый “кадиллак” и побибикал.

Рут подвела Салли к машине, хотела было представить его Джейни, как вдруг заметила девочку, та сидела рядом с матерью на переднем сиденье.

– Где, черт подери, детское кресло, которое я купила? – рассердившись, спросила Рут.

– Так и знала, что ты заметишь, сразу же, вместо “здрасьте”, – ответила Джейни.

– Ты права, черт подери, я заметила. Оно стоило шестьдесят баксов, – сказала Рут.

– Да, и Угадай Кто его продал.

Салли невольно улыбнулся, оттого что дочь переняла от Рут манеру называть мужа.

– Я купила ей кресло, а он его продал?

– Как будто я тебя не предупреждала, – ответила девица, позиция матери явно не вызывала у нее сочувствия. – Купи еще одно, проверь, вдруг на этот раз обойдется, идиотка ты этакая.

Рут сверлила дочь разъяренным взглядом.

– И не смотри на меня так, – сказала Джейни. – Не я его продала. Я виновата лишь в том, что, как и моя мать, не умею выбирать мужчин. – Она подозрительно взглянула на Салли, точно ей предъявили его в этот самый момент, чтобы проиллюстрировать это утверждение.

Ее мать это заметила.

– Поздоровайся с Салли, – сказала Рут. – То есть с Доном Салливаном.

Джейни по-мужски пожала ему руку.

– Привет, – сказала она и добавила, к явному изумлению Рут: – Я много слышала о вас.

– Ага, – ответила ее мать. – В маленьких городках…

– Именно. – Джейни ухмыльнулась и сказала матери: – Ну так что, тебя подвезти до дома или как?

Вместо ответа Рут вновь заглянула в машину.

– Хочешь к бабушке? – спросила она.

– Вперед, – сказала Джейни дочке, та перелезла через ее колени и выбралась в открытое окно – прямиком в объятия Рут. Лишь тогда Салли заметил, что девочка сильно косит, и у него сжалось сердце.

– Послушай, мне надо бежать, – сказал он Рут.

– Да, знаю, – ответила она. – Увидимся как-нибудь.

Вечером она позвонила ему в “Лошадь”. К тому времени он успел поразмыслить над тем, почему узнал себя в дефекте ребенка, почему его сердце участливо екнуло, хоть и шепнуло ему: беги.

– Я не хотела ставить тебя в неловкое положение, – сказала Рут.

– Ты и не поставила, – соврал Салли.

– Ну да, как же.

– У меня есть сын, – сказал ей тогда Салли. – И нет ни дочери, ни внучки. – И повесил трубку.

После этого они с Рут некоторое время “вели себя хорошо”.

– Моя хозяйка сказала, ко мне вчера заходили, – начал Салли, поскольку об этом все равно придется упомянуть.

Рут кивнула:

– Крайний случай. Ты же сам предложил, если я правильно помню.

– Просто они шокировали старушку Берил, вот и все, – пояснил Салли.

– Чем? – раздраженно спросила Рут.

Салли не знал, как лучше объяснить Рут, что ее дочь – скандалистка и грубиянка, чего Рут – она тоже умела грубить и скандалить, – похоже, не замечала. По правде говоря, Салли не придал бы этому значения, если бы не хозяйка.

– Это не так уж и трудно. Много ли надо старушке.

Такое объяснение явно удовлетворило Рут.

– Я не послала бы их к тебе, но больше было некуда. Я думала, Рой в городе.

И Рут объяснила, что Джейни наконец-то решилась бросить мужа. Ушла тайком, пока он был на охоте. Нашла работу в Олбани. И квартиру, въедет с первого декабря. Когда Рой узнал, что она ушла, пригрозил, что приедет за ней, выбьет из нее дурь и вернет домой, – вот только закончит охоту, а это, надеялись Рут с Джейни, будет лишь через несколько дней. Как только Джейни поселится в Олбани, Рой ее не отыщет: в этом она не сомневалась.

Рой родился в Мохауке, грабил мелкие магазины, все детство и юность скитался по тюрьмам и исправительным школам. До Салли доходили слухи, что Рой якобы избил до полусмерти бармена на пустой парковке позади бара в Шуйлер-Спрингс, откуда его вышвырнули тем вечером. Но, поскольку свидетелей не нашлось, муж Джейни избежал ответственности.

– Если я правильно помню, когда она выходила за него замуж, ей все говорили, что Рой ей не пара.

– Правильно, Салли, – сказала Рут. – Ты-то сам никогда не ошибаешься. Ты ведь это хочешь сказать? Что ты всегда прислушиваешься к добрым советам? Что ты никогда не упирался и не делал что-то исключительно потому, что тебя все отговаривали? Если кто в этом мире и мог бы ее понять, так тот человек, который отказывается признать, что ему действительно принадлежит дом.

– Опять ты о доме, – отозвался Салли.

– Не о доме, – сказала Рут. – А об упрямстве и о том, кто его от кого унаследовал.

– То есть ты считаешь, она унаследовала его от меня. А не, скажем, от тебя. Или Зака.

– Не-а. – Рут улыбнулась. – Настолько глупым упрямством отличаешься только ты. Кто еще имел возможность стать партнером в “Тип-Топе” и отказался? Кто сейчас был бы начальником, если бы у него были мозги? Кто все эти годы отказывается признавать, что сглупил?

И это они тоже проходили. Один из любимых аргументов Рут в спорах с Салли. Кенни Робак, когда они были моложе, и правда предлагал Салли стать партнером в фирме. Правда и то, что Салли следовало бы согласиться. Но он не видел большого толку в сожалениях. Если бы он позволил себе роскошь сокрушаться о том, что не стал партнером в “Тип-Топе”, он начал бы жалеть и о прочем, а тут только стоит начать и уже не остановишься. И в конце концов он превратился бы в плаксивого старого враля наподобие отца, рассказывал бы санитаркам и всем, кто готов слушать, что жил, как мужчина, и ошибался, как мужчина. Нет, Салли давным-давно решил не жалеть ни о чем, разве только о жизни в целом. Он позволял себе смутно желать, чтобы все сложилось иначе, не виня себя в том, что сложилось как сложилось, равно как не винил себя в том, что его тройка ни разу не финишировала в той последовательности, на которую он поставил. Что проку задним числом судить собственные решения, претендовать на тонкое понимание прошлого из безопасного настоящего, как делают многие, состарившись. Можно подумать, если бы им выпал шанс прожить жизнь заново, они поступили бы умнее. Мало кто из знакомых Салли с годами поумнел. Некоторые стали реже ошибаться, но Салли считал, это потому, что они сделались медлительнее. У них убавилось сил, а не прибавилось добродетелей, стало меньше возможностей наглупить, а не больше мудрости. Салли же взял за правило не отрекаться от своих ошибок, так он и поступил сейчас.

– И правильно сделал, что отказался, как выяснилось, – заявил он. – Если бы половина компании была моей и я видел, что Карл ее разоряет, мне пришлось бы пристрелить этого сукина сына. И сесть в тюрьму. А так я хожу на свободе и на Карла плевал.

– Вот именно, ходишь, – ухватилась Рут. – Тебе нужна машина.

– У мотеля стоит “эль камино”, – напомнил ей Салли.

– Превосходно, – сказала Рут. – У тебя самого была бы служебная машина, а так тебе надо ее заимствовать.

– Уж лучше заимствовать, – искренне ответил Салли и пояснил, что утром ему выписали штраф. – Квитанцию я положил в бардачок. Будет Карлу приятный сюрприз.

– И как это называется? – Рут недоверчиво покачала головой. Удивительно, как быстро Салли удалось ее разозлить. – Чтобы другие оплачивали твои штрафы!

– В случае с Карлом Робаком это называется справедливостью, – ухмыльнулся Салли.

Рут сердито встала и принялась одеваться. Как она и боялась, серьезного разговора с Салли ее хорошее настроение не перенесло.

– Я Джейни так и скажу.

Салли удивился:

– Разве мы говорили о Джейни?

– Я – да.

Салли вздохнул, свесил ноги с кровати, поискал трусы – они валялись где-то под одеялом.

– Значит, я, как обычно, прослушал.

– А ты всегда пропускаешь мимо ушей, когда я говорю об ответственности. – Рут раздраженно застегнула лифчик.

Салли вскинул руки:

– Я всего лишь пытаюсь понять, чего ты добиваешься, Рут. Только что мы говорили о штрафах, и вдруг оказывается, что мы говорили о Джейни. Ты хочешь, чтобы я ей чем-то помог? Или этого хочет она? Объясни мне.

– Ты мог бы и подумать о ней, Салли, – гневно отрезала Рут.

Может, конечно, ей не всегда удается ясно выразить мысль, но Рут подозревала, что если этот мужчина не видит связи, которая ей самой кажется очевидной, значит, проблема в нем. Она подозревала, что он просто не желает ничего видеть и вынуждает ее вечно все ему объяснять, чтобы потянуть время. Наверное, надеется, что она не сумеет облечь чувства в слова, и эта ее неудача позволит ему ничего не предпринимать. Заставить Салли взглянуть на вещи ее глазами все равно что попытаться засунуть кота в мешок: лапа будет торчать.

– Ты мог бы хоть побеспокоиться за нее. Это нормально, если, конечно, люди небезразличны друг другу. – Салли стоял спиной к Рут, но отек на его колене она видела даже сзади. – Поэтому я беспокоюсь за тебя, пусть мне от этого никакого толку.

Салли надел трусы и обернулся к Рут.

– Я не просил тебя беспокоиться обо мне, – сказал он. – Мне было бы даже легче, если бы ты обо мне не беспокоилась.

Рут, сдерживая слезы, закончила одеваться; Салли никак не мог найти майку.

– То есть ты твердо намерен остаться один?

– Пожалуй, так будет лучше, – сказал Салли.

Рут обернулась от двери:

– Тебе следовало бы простить отца. А мне следовало бы догадаться, что означает тот факт, что ты его не простил.

Рут ушла, Салли удивленно уставился на дверь. Отец опять ухитрился пробраться в их разговор. Ох и ловок сукин сын, даже после смерти.

* * *

– Опять ты. – Салли уселся на табурет рядом с Рубом, тот потягивал пиво.

– Где ты был? – спросил Руб. – Я пришел к Карлу, а тебя нет.

– Наверное, я уже ушел, – ответил Салли.

– Куда?

– Не твое дело, – отрезал Салли. – По закону я не обязан проводить с тобою весь день.

Руб пожал плечами.

– Или обязан? – продолжал Салли.

– Ты вот злишься, когда я тебе нужен, а меня нет, – напомнил ему Руб.

Это была правда.

– Ну ты же здесь.

– Для нас нашлась работа?

– Карла не было на месте.

– Здесь он, в карты играет. – Руб кивнул на большой обеденный зал, который Малыш закрывал в мертвый сезон.

– Тогда понятно, – сказал Салли.

К ним подошла Бёрди.

– Как только ты уто́пал, тебе позвонили, – сообщила она Салли.

– Майлз Андерсон?

– Майлз Андерсон. Просил перезвонить ему “при первом удобном случае”. – Бёрди передразнила выговор Майлза Андерсона. – Вот его номер.

Салли взял у Бёрди бумажку и сунул в карман.

– Разве ты ему не перезвонишь? – спросил Руб.

– Не сейчас, – ответил Салли, хотя понимал, что именно это следовало бы сделать. В этом беда глупых полос. Вроде и знаешь, что надо сделать, а заставить себя не можешь.

– Почему?

– Потому что сейчас мне неудобно, – ответил Салли, озадачив Руба, тот полагал, что если ты ничем не занят, то куда уж удобнее. – Потому что я прождал этого засранца битый час, пусть теперь он меня подождет. Потому что сейчас мне больше хочется сыграть в покер. А тебе?

Руб печально уставился на недопитое пиво.

– Бутси отобрала у меня все деньги, – признался он. – Зря я вообще пошел мимо ее магазина.

– И откуда она узнаёт, когда я тебе плачу? – изумился Салли.

– Да вот как-то угадывает, – сказал Руб, его тоже это удивляло. – Причем врать бесполезно.

– Я думал, ты сегодня работаешь, – произнес Карл Робак, подняв глаза и увидев Салли.

За круглым столом под люстрой сидело четверо игроков. Салли знал всех. Они могли позволить себе проиграть, и это хорошо – конечно, если ему удастся их обыграть.

– Я тоже так думал. – Салли выдвинул себе стул. – Ну да черт с ним. Здесь явно выгоднее.

– Я не был бы в этом так уверен, – сказал один из мужчин. – Этот сукин сын выигрывает каждую вторую раздачу.

Все посмотрели на Карла Робака – судя по выражению его лица, выигрывать он не стыдился.

– Мистер Счастливчик[34], – сказал один из мужчин.

Салли достал деньги, чтобы его приняли в игру.

– Его секрет в том, что он мухлюет, – сказал Салли. – К счастью, я знаю все его фокусы, то есть сегодня он больше мухлевать не будет.

Карл обменял Салли несколько фишек.

– А ведь мог бы сейчас крыть крышу на Бельведер.

Салли кивнул:

– Это очень на тебя похоже – послать одноногого на крышу. Я упаду, расшибу башку, и тебе не придется отдавать мне долг.

– Как хочешь. – Карл раздал карты. – Даже с одной ногой тебе было бы безопаснее на крыше, чем здесь.

– Можно мне тоже сыграть? – спросил Руб.

Он по-прежнему стоял в дверях зала, глядя на единственный свободный стул. У таких, как эти, лучше спросить.

– Нет, – ответил Карл.

– Не-а, – подтвердили остальные.

Руб потупился.

– Разумеется, можно, Руб, – продолжал Карл. – Господи Иисусе. Неужели ты не понимаешь, что мы тебя дразним.

Руб и правда не понимал. Иногда эти самые люди не брали его в игру, от него-де воняет. Руб не знал, как определить, что сейчас над ним не шутят, ведь чаще всего шутили.

– Ты не сдал мне, – заметил Руб, усаживаясь рядом с Салли.

– Когда я раздавал, ты еще не играл, – пояснил Карл.

– Я стоял вон там. – Руб указал на пустоту в дверях.

– И как бы я тебе сдал, если ты стоял вон там? – И, чтобы доказать свою правоту, Карл запустил карту к двери: – Вот так прикажешь тебе сдавать?

– Пересдача, – сказал кто-то.

– У меня была пара семерок, – раздраженно буркнул один из мужчин. – Ты специально запорол раздачу.

Карл открыл свои карты: пара десяток.

– Мистер Счастливчик, – сказал тот, кто уже называл так Карла, и засвистел мотивчик из сериала.

Руб принес карту, которую отшвырнул Карл, и сел за стол. Карл перетасовал карты. Салли сдвинул колоду. Карл раздал, снова пропустив Руба.

– А мне? – спросил Руб.

– Извини, – ответил Карл. – Ты хотел поиграть?

Все со стоном бросили карты.

– Решайся, – сказал Карл. – Будешь играть или нет?

– Еще немного, и я тебе голову оторву, – пригрозил Салли.

Карл перетасовал карты, снова раздал.

– А я тебе говорил, надо было крыть крышу. Некоторые сами не знают, что для них лучше.

Сидящий слева от Руба сделал ставку. Руб, игрок на диво хороший, увеличил ее.

– А тебе ни разу не приходило в голову, что ты и сам такой же? – спросил Салли Карла и поставил столько же, сколько Руб.

– Я прекрасно знаю, что для меня хорошо. – Карл бросил карты на середину стола.

Два игрока последовали его примеру, остались лишь тот, кто сделал первую ставку, Салли и Руб. Салли посмотрел свои карты, вместе с первыми двумя получился Саусалито-стрит – двойка, четверка, шестерка, восьмерка.

Малыш поставил возле стола старенький обогреватель. Его жужжание напоминало Салли шум приближающейся машины. Несомненно, разумнее было бы сбросить карты. “С другой стороны, – подумал Салли, – я уже далеко зашел”.

* * *

За день трижды звонил Майлз Андерсон. На третий раз Салли – он уже проиграл добрую сотню долларов – ответил на звонок.

– Я думал, мы с вами условились сегодня встретиться, – с эталонным раздражением проговорил Майлз Андерсон.

– Я тоже так думал, – сказал Салли. – Более того, я настолько был в этом уверен, что на самом деле приехал к дому и прождал вас около часа.

– Наверное, мы разминулись, – уже сдержаннее произнес Андерсон, явно желая разделить с Салли вину за случившееся. – Меня задержали в банке. – Салли ничего не ответил, и Андерсон добавил: – Правильно ли я понимаю, что раз вы молчите, значит, решили не браться за работу, которую мы обсуждали?

– Нет, – сказал Салли. – Я просто не знал, что моя очередь говорить.

– Следовательно, я так понимаю, вы готовы взяться за работу?

Салли заверил, что готов.

– Потому что, если честно, я не слышу особого энтузиазма, – с прежним раздражением продолжал Майлз Андерсон. – И если вы не уверены, лучше так и скажите. Сегодня утром в банке меня предупредили, что вы человек далеко не надежный.

– Послушайте, мистер Андерсон, – сказал Салли, – я готов поработать. Я просто уже слишком стар, чтобы прыгать от счастья, окей? Но в душе у меня все трепещет от восторга.

– Гм, – задумчиво произнес Майлз Андерсон. – Еще мне сказали, что вы любите дерзить, хотя, пожалуй, этого следовало ожидать. Грубый и независимый работяга из американской глубинки и так далее.

Кто он вообще такой, этот Майлз Андерсон?

– Вообще-то я брошу колледж, чтобы заниматься вашим домом, – сообщил ему Салли, тем более что это было почти правдой. – Послушайте, мистер Андерсон. Может, начнем сначала, что скажете? Вы извинитесь за то, что не явились, я извинюсь за дерзость, мы договоримся встретиться в другое время, вы пообещаете, что на этот раз точно придете, на том и порешим.

– Давайте часов в десять утра? – предложил Майлз Андерсон.

– Мы пропустили несколько пунктов, да? – заметил Салли. – Окей, в десять так в десять. Вы меня узнаете по гвоздике на лацкане.

– Да уж. Можно задать вам вопрос?

– Конечно.

– Вы пили?

– Немного. Можно я тоже задам вам вопрос? Кем вы работаете?

– Преподаю в университете.

– Как мой сын.

Недоверчиво:

– Правда?

– Но в штат его не взяли.

– Время сейчас такое. И где?

– В Западной Виргинии.

– Ну и ну, – сказал Майлз Андерсон. – Если даже туда не взяли…

Когда Салли вернулся к столу, Карл Робак обменивал фишки Уэрфу, тот пришел, пока Салли разговаривал по телефону. Салли с первого взгляда понял, что Уэрф пьян. После того как Карл завершил обмен, перед ним осталось лежать еще процентов девяносто всех фишек на столе. Но Салли все равно не терял надежды. Работой на зиму он худо-бедно обеспечен, Уэрф здесь, а значит, Салли не надо бояться, что он останется без денег. Он сел, потом встал, обошел вокруг своего стула, сперва по часовой стрелке, потом против, отгоняя сегодняшнее невезение.

– Красная река вокруг задницы зеленой мартышки, – добавил он и сделал сложный жест в воздухе над колодой карт.

– Закончил? – Карл взял колоду.

– Да.

– Сдвинуть хочешь?

– Не надо, теперь и так карта попрет.

Но карта поперла Карлу Робаку. Не успел Салли снова втянуться в игру, как на кону уже было сорок долларов, и Салли осознал, что умнее было бы сбросить карты две сдачи назад. Еще больше его раздражало, что Уэрф улыбался ему так ласково, того и гляди разразится сентиментальными уверениями в дружеских чувствах, как делал всегда при определенном уровне алкоголя в крови.

– Что? – наконец спросил Салли.

– Я пытаюсь телепатически достучаться до тебя. – Уэрф пьяно ухмыльнулся.

– Перестань, – сказал Салли.

– Не трать время, – согласился Карл Робак и бросил фишки на середину стола. – Чтобы достучаться до Салли, его надо огреть лопатой по голове.

– Да пошли вы. – Салли поднял ставку.

К тому времени, когда они завершили, на кону было семьдесят долларов. Карл выиграл их с фулл хаусом и грустно пододвинул к себе деньги.

– Я телепатически советовал тебе сбросить карты, – пояснил Уэрф и швырнул на стол три двойки лицом вверх.

Салли кинул свои карты вверх рубашкой. Он не хотел, чтобы кто-то узнал, с чем он остался.

* * *

Игра закончилась в пять, когда трое игроков заявили, что им пора домой доедать индейку, пока их еще ждут.

– Надо будет жену показать врачу, – заметил тот, которого звали Герберт, отодвинул стул и взял деньги, которые не выиграл Карл Робак. – Мы с ней остались вдвоем, и каждый год она покупает самую большую индейку во всем магазине. Мы давимся этой гадостью до Рождества, а потом она покупает новую, еще больше.

– Я люблю индейку, – сказал Руб.

– Я тоже ее любил, – согласился Герберт, – когда мне не приходилось каждый год съедать по пятьдесят фунтов индейки.

– Может, разбудить его? – предложил кто-то, кивнув на Уэрфа, который на последней раздаче заснул с раскрытым ртом. Пьяный Уэрф играл непредсказуемо и тем самым забил последний гвоздь в крышку гроба Салли.

– Пусть поспит, – сказал Салли; с тех пор как у него разболелось колено, сон стал для него драгоценностью.

В баре было теплее, чем в обеденном зале, Салли осознал, что последние два часа мучился от боли и холода, и подумал, уж не заболевает ли. Быть может, недуг окажется быстрым, безболезненным и смертельным.

Карл Робак рассовал выигрыш по карманам и уселся на табурет рядом с Салли.

– Ну что, умник, много продул?

Салли запустил руку в волосы.

– Порядочно, – признался он. По его подсчетам, долларов триста пятьдесят – четыреста. Если не больше.

– А я тебе говорил, лучше бы ты крыл крышу, – напомнил Карл.

– И как ты догадался, что именно это я сейчас и хотел услышать? “Я же тебе говорил”?

– Эту фразу вынужден произносить каждый, кто с тобою знаком. Спроси любого, – ответил Карл.

– Но почему-то в твоем исполнении она раздражает, – заметил Салли.

Вообще-то эта фраза его раздражала в принципе, в чьем угодно исполнении. Она раздражала его, когда Рут сказала или намекнула на это раз пять за тот час, что они провели вместе. Эта фраза раздражала его, когда ее произносил Уэрф. Салли раздражало, даже если люди не говорили так, а только думали.

– Пойду поссу, – сообщил Карл. – Хочешь чего-нибудь, пока я там?

Карл направился в мужской туалет, оттуда как раз выходил Руб. Он подошел к Салли, но не сел рядом.

– Мне домой пора. Бутси точно влупит мне по яйцам.

– Что, даже пива не выпьешь? – Салли указал на бутылку с длинным горлышком, которую купил Карл Робак.

– Я думал, это Карла, – сказал Руб.

– Нет, это я взял для тебя, – заверил его Салли.

Руб с подозрением оглядел бутылку.

– Кажется, из нее уже пили, – заметил он.

– Не-а, – возразил Салли. – Я с нее глаз не спускал.

– Тогда почему она не полная?

– Так иногда бывает, – пояснил Салли. – Никто не знает почему.

Руб отхлебнул пива.

– Нет, явно кто-то уже пил, – сказал он.

Салли ухмыльнулся.

– Лучше скажи, чем все закончилось?

Руб достал деньги, пересчитал.

– Я выиграл двадцать долларов, – радостно сообщил он.

– Хорошо, – сказал Салли. – Даже замечательно. Если, конечно, ты ничего не забыл.

Руб нахмурился.

– Например, что я одолжил тебе двадцатку на игру, – напомнил ему Салли.

Руб протянул Салли деньги и засунул руки в карманы.

– Все равно было весело, – сказал он.

– Мне тоже, – заверил его Салли. – А это главное.

– Эх, ты продул и теперь будешь отыгрываться на мне, – сказал Руб.

Карл вернулся из туалета, уселся на табурет, возле которого стоял Руб, и сделал большой глоток из бутылки, якобы купленной Салли для Руба. Тот открыл было рот, закрыл и побледнел.

– Мне пора, – сказал Руб и ушел.

Карл Робак уставился на горлышко бутылки.

– Он пил отсюда? – спросил он.

– Не-а, – ответил Салли.

Карл сделал еще глоток, на этот раз осторожнее, и, нахмурясь, посмотрел на ухмыляющегося Салли.

– Разве только совсем чуть-чуть, – признал Салли.

Карл встал, перегнулся через стойку и вылил пиво в раковину.

– Салли, Салли, Салли, – сказал он.

– Что, что, что?

– Жаль, что ты небогат.

– Мне тоже, – согласился Салли.

– Будь ты богат, я посадил бы тебя на цепь у себя в подвале и зарабатывал бы тем, что пускал других играть с тобой в карты.

– Мне сегодня карта не шла, – сказал Салли. – Так бывает. Не с тобой, но с другими – бывает.

Карл махнул Бёрди.

– Оставлю тебя подумать над этим жалким объяснением. Я кое-куда опаздываю. У тебя все путем?

Салли заверил Карла Робака, что у него все отлично, на деле же это было совсем не так. Он гадал – как часто делал в такие минуты, чтобы отогнать сожаление, – о чем думал, когда сел играть в покер на деньги, которые не может позволить себе потратить, точно если он вспомнит ход своих рассуждений и найдет его разумным, пусть даже отчасти, то вернет себе деньги. Даже если бы он выиграл четыре сотни долларов, а не проиграл, на новый пикап ему все равно не хватило бы, и теперь, когда Салли проиграл деньги, ему было предельно ясно: главное, что нужно сделать – купить пикап. Салли не мог избавиться от необъяснимого ощущения, что четыреста долларов в графе “дебет” куда больше, чем та же сумма в графе “кредит”. Он с тоской вспоминал тот момент, когда решился сыграть в покер на деньги, потратить которые не мог себе позволить, тогда-то его положение было не настолько отчаянным, как теперь. А теперь придется работать несколько дней, чтобы вскарабкаться на финансовое плато, то самое плато, где прежде он чувствовал себя так паршиво. И чем больше Салли думал об этом, тем сильнее проникался своеобразным сожалением, которому прежде старался не поддаваться.

Хорошая новость заключалась в том, что договор с Майлзом Андерсоном не сорвался, как опасался Салли. Пугало его то, что он сам едва все не испортил, нахамив клиенту по телефону. Всю свою взрослую жизнь он ставил на место таких, как Майлз Андерсон, хотя богаче от этого не стал. Салли подозревал, что отец вновь пролез в его жизнь. Трезвым Большой Джим в присутствии людей образованных, с правильной речью, хорошо одетых делался кроток, угодлив и послушен, как верный пес. Но позже, набравшись, честил этих отсутствующих докторов, адвокатов, всех, у кого есть профессия, и срывал свою злость на тех, кто попадался под руку. Салли уже мальчишкой понимал, что такие люди обладают огромной властью над его отцом. Большой Джим неосознанно чувствовал, что люди, которые так одеваются и так разговаривают, способны ему навредить, буде пожелают, и всякий раз, как видел на улице такого человека, щурился с подозрением и, да, со страхом. Большой Джим и сам любил поиздеваться и знал, каково это – когда над тобой издеваются наделенные богатством и властью. Салли подозревал, что отец постоянно думает о таких людях. О тех, кто командует им в “Сан-Суси”. Быть может, это их он представлял, когда дрался в тавернах. Он цеплялся только к тем, кто, по его мнению, задавался. К тем, кто зарабатывал чуть больше него или был чуть лучше одет. К тем, кто заменит ему тех, кого он ненавидит по-настоящему. И Салли еще в юности дал себе слово не пасовать перед теми, кого так боялся отец. Разумеется, от хамства Майлзам Андерсонам мира сего Салли выигрывал не больше, чем его отец от подобострастия, но хотя бы получал удовольствие, и ему было бы жалко лишиться этих маленьких удовольствий. Но правда в том, что дела его плохи, намного хуже, чем когда-либо, а он едва не потерял работу, которая позволит ему выкарабкаться, из-за глупого упрямства, которое, уверяла Рут, свойственно исключительно Салли.

Как бы то ни было, он выкрутился, а значит, все не так уж и плохо. Завтра он будет любезнее, извинится перед Майлзом Андерсоном за то, что повел себя как дурак. Пожалуй, ничего страшного, что он проиграл все деньги Карлу Робаку, – может, теперь Карла замучает совесть и он разрешит еще несколько дней поездить на “эль камино”, пока Салли не разберется с покупкой нового пикапа. Если он наскребет денег на солидный первый взнос, быть может, Гарольд согласится отдать ему пикап и плуг, а остальную сумму Салли выплатит в рассрочку за несколько месяцев. Если этой зимой будет много снега – а похоже, что к тому идет, – то к весне, вероятно, Салли сумеет рассчитаться с Гарольдом, если, конечно, больше не станет играть в покер и делать прочие глупости в этом роде.

Но Салли боялся, что рано или поздно ему придется, оставив гордость, попросить у кого-то взаймы. Рут дала бы ему денег, если бы они у нее были, но у нее нет. У Уэрфа, возможно, есть деньги, и он даже согласится выручить друга, но Салли и так должен ему слишком много. А у старух он не брал из принципа, то есть мисс Берил отпадает. Карл Робак, глядишь, и раскошелится, если вновь подловить его пьяным, но Салли не хотелось брать деньги у Карла, которого он предпочитал презирать. Можно, конечно, наведаться в банк, но там Клайв-младший, от одной мысли о нем воротило с души, вдобавок Салли вдруг догадался, что гадостей про него Майлзу Андерсону наговорил, скорее всего, Клайв-младший.

Оставалось еще предложение Рут – продай отцовский дом, вот тебе и деньги. Интересно, подумал Салли, до какого отчаяния ему надо дойти, чтобы все же решиться. Пока что до этого далеко.

– Что ж, – произнес Карл, выведя его из задумчивости, – поеду проверю, найдется ли для меня сегодня пристанище.

– Но к Руби лучше пока не езди, – посоветовал Салли.

– Все еще злится, да?

– Как сейчас, не знаю. Но днем была вне себя.

Карл искренне опечалился.

– Зря я заговорил о женитьбе, – сказал он.

– Вот именно. – Салли припомнил, что и сам за последние сутки успел сделать предложение. – Женщины такие разговоры принимают близко к сердцу, даже если знают, что зря.

Карл вздохнул.

– Руби достойна того, чтобы на ней жениться, – заметил он. – В том-то и беда. Все женщины этого достойны. Они раздвигают свои прекрасные ноги, и я ловлю себя на том, что говорю: “Почему бы нам не пожениться”, причем на полном серьезе. И так каждый раз.

Салли невольно ухмыльнулся, до того у Карла был удрученный вид.

– Ну ты и фрукт.

– Как-то неловко ничего им не предложить, – пояснил Карл. – Если бы мог, я женился бы на всех и каждой.

– Верю, – ответил Салли. – Нам ни одной не оставил бы.

– Бутси оставил бы Рубу. – Карл кивнул на большой зал, где они играли в покер: – Я смотрю, Ахав[35] проснулся.

Уэрф стоял на пороге, отряхиваясь от паутины.

– Чем кончилась игра? – спросил он и проковылял к стойке.

– Белый кит уплыл вон туда. – Карл Робак указал в направлении Главной улицы.

Уэрф уселся на табурет, который Карл освободил.

– Ладно, – сказал он. – И пусть себе плывет. Зачем мне ловить китов?

– Понятия не имею, – ответил Карл по пути к двери.

– Я проснулся и не смог вспомнить, где нахожусь. Словно очутился в Нью-Йорке сороковых – сижу, таращусь на люстру. Я уж думал, что умер и попал в “Уолдорф-Асторию”.

– Вы не поверите, – крикнул Карл с другого конца зала, он смотрел в окно на улицу, – но там опять снег.

– Я поверю, – сказал Салли. Вообще-то его это радовало.

– Тут чем-то воняет, – сказал Карл, вышел из “Лошади”, и дверь закрылась за ним.

Салли с Уэрфом задумались над его прощальной фразой. Наконец Уэрф нашелся.

– Значит, давай останемся здесь, – заключил он.

* * *

Рыба, решила мисс Берил.

Она силилась определить, чем пахнет у Салли. Загадка. Как у человека, который вообще не готовит, – у него в холодильнике и продуктов-то нет – могли все комнаты провонять рыбой? Разве что он никогда не проветривает, размышляла мисс Берил. Правда, сейчас не особо проветришь, холодно, конец ноября, но Салли, наверное, не проветривает и летом. А причина проста, догадалась мисс Берил, у него круглый год стоят двойные рамы. Ее зимние рамы он последние двадцать лет весной исправно меняет на сетки от комаров, а со своими не хочет возиться (так он объясняет).

– Ты запаришься, – неизменно предупреждала его мисс Берил, Салли в ответ обычно лишь пожимал плечами, точно хотел сказать, что она, пожалуй, права, ему действительно будет плохо.

– Не беспокойтесь, миссис Пиплз, – всегда добавлял он. – Если наверху станет слишком жарко спать, я спущусь и лягу с вами.

Интересно, подумала мисс Берил, что же должно случиться, чтобы Салли наконец стало жарко. Сейчас на его половине было невыносимо – казалось, зной, накопившийся с августа, до сих пор не выветрился из закупоренных комнат. Объяснение дал термостат. Семьдесят пять градусов[36], да еще влажность. Неудивительно, что отклеиваются обои.

Мисс Берил установила термостат на семьдесят и заключила, как всякий раз, когда задумывалась о странном образе жизни своего жильца, что Салли следовало бы попытаться сохранить семью. За ним нужен уход. Чтобы следить за термостатом, тушить забытые сигареты (Клайв-младший оказался прав, всюду виднелись коричневые подпалины), которые тлеют на столе в комнате и на кухне. И смывать унитаз, отметила мисс Берил, заглянув в ванную: там ее встретила одинокая лужица мочи, Салли оставил ее в унитазе утром, когда собирался на работу.

Мисс Берил смыла; ярко-желтая жидкость посветлела и в конце концов, зажурчав, сделалась прозрачной. Пока лилась вода, мисс Берил успела разгадать загадку, откуда взялась эта моча, ведь мисс Берил помнила, что утром Салли смыл за собой – в тот самый миг, когда Клайв-младший втолковывал ей, что Салли надо бы выселить. Возможно, столь своевременно спустив воду, Салли помочился второй раз, сразу же после первого, и снова окрасил жидкость в темно-желтый цвет? Возможно, решила мисс Берил, если вчера он весь вечер пил с друзьями пиво в “Лошади”. Однако ей пришло в голову другое, куда более правдоподобное объяснение, и заключалось оно в следующем: Салли из тех, кто сливает воду перед мочеиспусканием, а не после его естественного завершения. И утром он смыл вчерашнее. А утреннее излияние заметит лишь вечером, вернувшись с работы. Интересно, подумала мисс Берил, догадается ли Салли, что к нему приходили, когда обнаружит чистую воду.

Ох уж эти мужчины, подумала она. Иной вид, это точно. Только их чужеродной, по сути, натурой можно объяснить, что женщина в здравом уме способна ими увлечься и полюбить их. Случалось ли женщинам, взглянув на мужчин, чувствовать с ними родство? Едва ли, считала мисс Берил. Как ни забавно, но объяснить их поступки можно только тем, что они как с другой планеты. Мужские потребности по сравнению с женскими так просты. Вдобавок мужчины совершенно неспособны их скрыть. Разумеется, Салли исключение, у него потребностей еще меньше, чем у большинства мужчин, это какой-то образец мужчины, доведенный до нелепой крайности, – но ведь и Клайв-старший недалеко от него ушел. Мужу мисс Берил нравились плотные фуфайки на флисовой подкладке, нравились мягкие брюки, и возможность расхаживать по школе почти в том же виде, как он ходил дома (разве что в школе у него на шее висел свисток), Клайв-старший считал величайшим преимуществом должности футбольного тренера, тогда как его коллеги мучились – ему так всегда казалось, поскольку он сам мучился бы на их месте, – в пиджаках и классических брюках со стрелками. Мисс Берил следила, чтобы фуфайки мужа были мягкими и плотными, и меняла их, когда они становились тонкими и колючими, – одно из немногих требований, которые предъявлял к ней Клайв-старший. Если фуфайки были хорошие, то и ему было хорошо, и всякий раз, как мисс Берил покупала новую и клала в его ящик, она знала, что муж выйдет на кухню и, приблизившись к ней сзади, страстно обнимет ее. Что это ты, спрашивала мисс Берил, просто так, отвечал Клайв-старший, и, по правде говоря, она понятия не имела, догадывается ли он сам, чем объясняется этот внезапный прилив чувств – ее любовью, источником этих простых подарков, или же мягкие фуфайки сами по себе удовлетворяют его естественную потребность, а нежность к жене – лишь побочный эффект этого удовлетворения. Она никогда не знала, как относиться к человеку, чью нежность, чье внутреннее удовлетворение можно купить по цене обычной фуфайки и сохранить с помощью кондиционера для белья. Она-то сама чувствовала к мужу любовь, и тогда, и теперь, но вряд ли сумела бы объяснить это чувство другой женщине. А уж другой женщине, знавшей Клайва-старшего, не сумела бы определенно.

Еще труднее вообразить женщину, которая сумела бы объяснить свою любовь к Салли, вынуждена была признать мисс Берил. По слухам, у него уже много лет любовница, замужняя женщина, чувства к Салли она за все эти годы не растеряла – видимо, потому, что ни разу не бывала у него дома. Стоя посреди его комнаты, мисс Берил силилась сообразить, что же ей напоминает эта обстановка, и наконец ее осенило. Комнаты Салли выглядели в точности как у мужчины, только что пережившего тяжелый развод, – мужчины, чья жена забрала все сколь-нибудь ценное, а бывшему мужу оставила старую мебель, которую они давным-давно отнесли в сырой подвал и там забыли. Быть может, рыбой воняет от дивана. Мисс Берил приблизилась и нерешительно понюхала подушку. Пахло нестираной одеждой, в которой вдобавок спали, но не рыбой.

Быть может, подумала мисс Берил, это смердит ее собственное предательство. Инструктор Эд убеждал ее не ходить тайком к Салли, не обманывать его доверие. И довод, что Салли не стал бы возражать и что он доверяет мисс Берил, не успокоил ее совесть. Салли знает, что она просматривает его почту и подсовывает ему конверты, которые, по ее мнению, следует распечатать. Быть может, он даже знает, что она достает и открывает конверты, которые он отправил в мусорное ведро, – конверты с чеками на пособие по нетрудоспособности и возмещение медицинских расходов. Едва ли он догадывается, что у мисс Берил есть большая картонная папка с надписью “САЛЛИ”, куда она складывает важные документы, которые могут однажды ему понадобиться, но даже если и знал бы, вряд ли стал бы возражать, вдобавок мисс Берил никогда не стыдилась того, что тайком защищает интересы жильца. Но вот так прокрасться к нему – другое дело, и она это понимала. Мисс Берил не собиралась следовать совету Клайва-младшего лично проинспектировать комнаты Салли, как вдруг обнаружила, что уже поднимается по лестнице, и вот она здесь – и жалеет, что не последовала извечному своему правилу, надежному и простому: из принципа не принимать никакие советы Клайва-младшего. Как он ухитрился уговорить мать вторгнуться в личную жизнь ее многолетнего квартиранта? Неужели с годами Клайв-младший сделался убедительнее? Или это она в своем немолодом уже возрасте стала более неуверенной и легковнушаемой? Второе, опасалась мисс Берил, и решила на всякий случай составить на будущее список того, на что никогда не согласится по наущению сына. Тогда, если она станет еще более неуверенной и слабовольной, если, проснувшись однажды утром, вдруг решит, что советы Клайва-младшего не лишены смысла, то сможет свериться со списком, который составила, когда была в здравом уме. Все будет изложено на бумаге:

1. Не вкладывай деньги в проекты, которые Клайв-младший называет “беспроигрышными”.

2. Не говори ему, сколько у тебя денег. Сейчас ему незачем об этом знать. Вот умрешь, твои деньги перейдут к нему, тогда и узнает.

3. Не продавай дом Клайву-младшему, потому что тогда это будет его дом. Не слушай его резоны, хоть они и толковые.

4. Не дай ему уговорить тебя голосовать за республиканцев. У тебя к ним душа не лежит.

* * *

Вопрос в том, не добавить ли пятый пункт:

5. Не дай Клайву-младшему убедить тебя выселить Салли, который привязан к тебе так же, как ты привязана к нему. И даже если Салли спалит твой дом, то не со зла, а нечаянно.

* * *

Мисс Берил, нахмурясь, окинула мысленным взором список. Каждый пункт вызывал у нее сомнения, а пятый казался и вовсе неубедительным. Первые четыре, по сути, обнаруживали невеликодушие по отношению к Клайву-младшему, не говоря уже о почти полном отсутствии материнского инстинкта – верить в своих детей больше, чем они этого заслуживают. Эти пункты сформулировал Инструктор Эд, а не она.

Увлекшись этими внутренними рассуждениями, мисс Берил не услышала шагов на лестнице и не заметила, что уже не одна. И когда незваный гость подал голос, старушка едва не подпрыгнула – не столько от неожиданности, сколько от того, что на долю секунды ей показалось, будто этот новый голос, смутно знакомый, прозвучал в ее голове.

– Шестое. Не разговаривай сама с собой. А то тебя примут за сумасшедшую, – сказал этот новый голос.

* * *

Мисс Берил ошеломленно смотрела на девочку, та сидела, не шевелясь, и не очень осмысленно таращилась на нее, короткие ножки не доставали до пола. Другой ребенок болтал бы ногами, барабанил пятками по дивану. У этой же ноги отчего-то висели неподвижно. Но не это было самое странное. Ее мать села не на диван рядом с дочерью, а на пол, прислонившись спиной к подлокотнику, – казалось, она признавала, что недостойна сидеть на диване. Но едва она уселась, как мисс Берил поняла, почему мать устроилась у ног дочери, – та, не глядя на мать, провела ручкой по ее руке, плечу, шее и наконец нащупала мочку. Мисс Берил смотрела, точно завороженная, как девочка большим и указательным пальцами теребит мамину мочку. Мать даже помогла дочери отыскать мочку, отведя волосы в сторону, и держала их, пока детские пальчики не взяли ее за ухо.

– Куриные Мозги любит, чтобы я всегда была под рукой, да, Куриные Мозги?

Девочка никак не отреагировала на это замечание, но мисс Берил отметила, что, взяв маму за мочку, малышка явно расслабилась и успокоилась. Мисс Берил снова увидела, что девочка сильно косит, но, с тех пор как она нащупала мамино ухо, взгляд ее блуждал заметнее, косой глаз уставился в потолок, здоровый смотрел на мисс Берил, и та заподозрила, что девочка, наверное, в прямом смысле слепая на один глаз – тот, который косит. А то и на оба, подумала мисс Берил, поскольку ни тот ни другой ничего не выражали и словно ничего не видели. Судя по тому, как спокойно она сидела, мягко массируя мамино ухо, будто, лишь прикоснувшись, могла убедиться, что мама рядом, девочка, возможно, слепоглухая.

– Кстати, – продолжала молодая женщина, – извините меня за тот раз. Я была зла на весь мир. У вас бывают такие дни, когда не знаешь, за что хвататься?

Мисс Берил пропустила этот вопрос мимо ушей, решив, что он риторический.

– Как тебя зовут? – спросила мисс Берил и перевела взгляд с девочки на мать. – Я так понимаю, Куриные Мозги – это ласковое прозвище?

– Точное описание, вот что это такое, – буднично сообщила молодая женщина, наклонила голову и подмигнула дочери. – А зовут ее Тина, правда, Куриные Мозги? Тинка-Тинка-Два-Ботинка.

Тина теребила мамину мочку. Ничего не ответила.

– Мы так себя ведем с тех пор, как перестали сосать мамино молоко, правда? – пояснила молодая женщина. – Но я надеюсь, что скоро это закончится. А то у меня в ухе словно висит сорокафунтовая вибрирующая серьга.

Мисс Берил поймала взгляд здорового глаза девочки и медленно спросила:

– Тина, хочешь печенье?

– Дома она слопала бы и дюжину. Но у вас вряд ли будет.

Девочка молчала.

– Вы, надо думать, уже догадались, что она у меня молчунья. А иногда у нас просто не все дома, да, Куриные Мозги?

Молодая женщина так раздражала мисс Берил, что хотелось куда-то уйти.

– Ладно, я все равно схожу за печеньем. У меня вчера были гости, и они съели целую тарелку такого печенья, так что оно явно вкусное.

Мисс Берил на кухне слышала, как мать, почти не понижая голоса, разговаривает с дочерью.

– Вот это квартирка, да, Куриные Мозги? Ты когда-нибудь видела в одном месте столько всякой херни? Тут как в том музее в Олбани, помнишь, я тебя водила? Смотри, какой большой старый патефон. Раньше такие играли музыку. А на той стене чувак с рогами и клювом!

Пауза. Неужели малышка ей что-то ответила?

– Помнишь большой музей? Помнишь, как мы видели индейцев? Как они сидели вокруг костра? Помнишь костер? Тебе он понравился больше всего. А динозавра помнишь? Здоровенного, из костей?

– Господи боже… – прошептала мисс Берил, как в то утро, когда увидела старую Хэтти, та шла против ветра по Главной, и халат парусил за спиной. Что за нелепая штука жизнь.

Мисс Берил вернулась в гостиную с тарелкой печенья, поставила на стол. Ни один девочкин глаз этого не заметил.

Молодая женщина взяла печенье.

– Иногда, если я что-то съем первой… – пояснила она, откусила кусок, прожевала и наконец задумчиво проглотила. – Какой-то чувак съел целую тарелку вот этого? – Недоверие.

– Женщина, – поправила мисс Берил. – Жаль, что вам не нравится.

– Нет, нормальное печенье, – сказала молодая женщина. – Но если бы я съела целую тарелку, то проблевалась бы.

– Этого слова я не слышала лет двадцать, – сказала мисс Берил.

Молодая женщина озорно ухмыльнулась.

– Да, я помню, оно вам не слишком нравилось. – И добавила: – Вы меня совсем не помните, да?

Вообще-то молодая женщина действительно казалась мисс Берил смутно знакомой. Впрочем, как и все жители Бата в возрасте от двадцати до шестидесяти, именно столько она проработала учителем английского у восьмых классов.

– Ничего страшного, я тогда выглядела как мальчишка, – пояснила женщина. – Это выросло в девятом классе, – добавила она, ткнув указательными пальцами в свою огромную грудь.

– Доннелли, – сказала мисс Берил, фамилия этой женщины вдруг выскочила в ее памяти. – Я пыталась учить еще вашего отца Закари. Теперь я вижу сходство.

Джейни Доннелли прищурилась:

– Вы уверены?

Мисс Берил была более-менее уверена. Выучив несколько поколений отпрысков многих семейств Норт-Бата, она считала себя вынужденным специалистом по местному генофонду и его предсказуемому круговороту.

– В основном губы и подбородок, – сказала мисс Берил и подумала, что, быть может, обидела женщину, опознав в ее чертах Закари Доннелли. – И рада слышать, что я не позволяла вам использовать термин “проблеваться” у меня на уроках.

– Тогда вы как раз об этом пожалели, – припомнила Джейни Доннелли. – Я сказала, что мне нехорошо и мне надо пойти в сортир проблеваться. Слово “сортир” вы тоже не одобрили. Сказали, что я буду стоять, пока не найду “синонимы, допустимые в приличном обществе”. – Женщина довольно похоже, но без ехидства передразнила мисс Берил.

Теперь мисс Берил смутно припомнила тот случай. Джейни Доннелли действительно выглядела как мальчишка – очень короткая стрижка, лицо, фигура, выражения удручающе мальчишечьи. Другие восьмиклассницы уже вовсю штукатурились, а бледное личико Джейни, увы, казалось бесцветным.

– “Туалет” я вспомнила сразу, – продолжала Джейни, – а слово “тошниться” не успела: проблевалась.

Молодая женщина явно веселилась, и злость мисс Берил отчего-то утихла.

– “Тошнить”, – поправила она.

– Один хрен, – ответила Джейни и обратилась к дочери: – Ну так что, Куриные Мозги? Хочешь печеньку или как?

Нет ответа.

– Только ухо, да? Может, все-таки возьмем пару печенек на потом?

Джейни Доннелли взяла два печенья, завернула в салфетку и убрала в сумку.

– Можно?

– Конечно, – ответила мисс Берил.

– В школе вас, наверное, не хватает, – продолжала Джейни. – Не знаю, кто у них считается строгим учителем после того, как вы ушли.

Мисс Берил не сдержала улыбки.

– Насколько я понимаю, в школе решили, что строгий учитель им ни к чему.

Джейни Доннелли пожала плечами.

– Очень жаль, – сказала она. – Если хотите знать, я до сих пор люблю читать. Правда, у меня никак не получается сесть почитать, но хотелось бы. И Куриные Мозги наверняка полюбит читать, если, конечно, научится. Она обожает все, что может делать сама, правда, Два Ботинка?

– Тина, сколько тебе лет? – спросила мисс Берил девочку, та по-прежнему смотрела на нее одним глазом.

– Недавно исполнилось пять, – ответила за нее мама. – На будущий год пойдет в детский сад, хоть я в этом и сомневаюсь. Осенью в садик, да, Куриные Мозги? Никакой тебе маминой мочки. Надо будет посадить тебя с кем-то, у кого большие уши. Сдвинуть парты. – И добавила, обращаясь к мисс Берил: – Если жизнь не приключение, то что тогда, черт по-бери?

Молодая женщина посмотрела на часы.

– Можно я от вас позвоню? Это местный звонок.

Мисс Берил указала на телефон, тот самый, который Джейни высмеяла в прошлый раз.

– Только сесть, извините, не на что. Раньше там стоял стул, – сказала она молодой женщине, – но с ним случилась неприятность.

– Ничего страшного, – отмахнулась Джейни, повернулась к дочери и отцепила ее пальцы от своего уха. – Посиди здесь, посмотри журнальчики, хорошо? Ты меня слушаешь, Два Ботинка? Видишь, сколько красивых журналов у старой леди? Посмотри картинки. Ты посмотришь все-все картинки, а когда я вернусь, скажешь мне, какая тебе понравилась больше всего. Идет? Может, мы даже найдем тебе ножницы и ты будешь вырезать картинки, как дома. Идет?

Джейни раскрыла один из журналов мисс Берил на развороте с изображением праздничной выпечки и положила девочке на колени.

– Ого, выглядит вкусно, правда? Мы с тобой все это съели бы, вдвоем, а? Ты посмотри картинки, а мама пока позвонит, окей? Я буду вон там, у двери, окей? Там, где тебе видно, окей? Ты не против?

В продолжение этого представления лицо девочки оставалось равнодушным, но в конце концов она согласилась взглянуть на картинку, лежащую у нее на коленях.

– Ты отпустишь мамочку позвонить, а потом мы вернемся к бабушке.

Джейни Доннелли упрашивала дочь, стоя перед ней на коленях, в чем, по мнению мисс Берил, не было нужды, поскольку ребенок с интересом рассматривал картинку. Почему бы Джейни просто не пойти позвонить?

– Мамочка отлучится всего на минутку. Ты еще будешь смотреть на эту картинку, а я уже вернусь, ладно, Тина? Я буду вон там. Видишь, где телефон? Я позвоню дедушке и тут же вернусь, окей? А ты посиди здесь, посмотри картинки, может, мы даже найдем тебе ножницы. – Джейни умоляюще посмотрела на мисс Берил, но той совсем не улыбалась мысль, что ребенок искромсает ее журналы.

Джейни Доннелли выпрямилась, помедлила, глядя на дочь, повернулась и пошла через всю длинную комнату к телефону. Стоило ей скрыться из поля периферийного зрения дочери, как журнал соскользнул с девочкиных коленок, она встала, явно намереваясь последовать за матерью, но та резко обернулась.

– Тина, немедленно сядь на место! – крикнула она.

Девочка замерла, но обратно не села. Ее мать была на середине комнаты, и казалось, что девочка мысленно измеряет расстояние между ними и оценивает, можно ли сесть, не рискуя потерять мать из виду. Мисс Берил оставалось только с ужасом и удивлением наблюдать за происходящим.

– Вот эта херня доводит меня до белого каления, – сообщила молодая женщина мисс Берил, словно обрадовавшись свидетельнице. – Вы когда-нибудь видели такое? Смотрите.

Она повернулась, шагнула к телефону, остановилась и повернулась к дочери. Девочка, не глядя на мать, тоже сделала шаг и замерла, едва мать повернулась к ней.

– Как бы вы себя чувствовали, если бы прожили вот так неделю? – разъяренно спросила Джейни. – Или хотя бы день? Да вы уже наутро не знали бы, что делать и куда бежать.

– Я принесу ножницы, – слабо предложила мисс Берил.

– Ага. И заколите меня ими, хорошо? Избавьте меня от мучений. – И обратилась к девочке: – Как я выйду на работу, если ты так себя ведешь? Отвечай. Как я с тобой буду обслуживать столики в “Денни”? Или прикажешь весь день таскать тебя по сраному ресторану, чтобы ты щупала мое ухо? И объясняться с посетителями? “Вот ваша яичница. А это моя дочь. Ей пять лет, но у нее едет крыша, если она круглые сутки не щупает мое ухо”. Наверняка все проникнутся, да?

Если девочка и услышала или поняла хоть слово, то виду не подала. Мисс Берил показалось, что она не реагирует на голос матери. Просто ждет следующего сигнала, который поймет. Если мать уходит, Тина пойдет за ней. Если нет, простоит на месте целую вечность.

Накричав на дочь, мать, как ни странно, успокоилась. А может, просто смирилась.

– Что же нам делать, Куриные Мозги? Вот что мне хотелось бы знать, черт побери, и я готова выслушать любые советы. В твоей головенке случайно нет ответа? Если есть, поделись, окей?

Девочка стояла молча.

– Ладно, иди сюда, – наконец сдалась ее мать. – Мы вместе позвоним дедушке. Довольна? Мы позвоним дедушке и узнаем, приезжал ли твой папа. И оставим уже эту бедную старую леди в покое, пока она не вызвала копов и не сдала нас как абсолютно чокнутых.

Девочка не шелохнулась, пока мать не встала на колени и не протянула к ней руки. Тогда она медленно подошла к матери, они обнялись в гостиной мисс Берил, и объятие это длилось достаточно долго, чтобы разбить хрупкое сердце старухи. Объятие завершилось громким шлепком, и девочка отдернула руку.

– Не хватай меня больше за ухо, черт побери, – предупредила мать, поднимаясь на ноги. – Ухо мне нужно для телефона. Господи Иисусе.

Джейни взяла дочь за руку, по которой только что шлепнула, подвела к телефону, взяла трубку и скептически уставилась на аппарат.

– Он у вас, наверное, еще с тех пор, когда Христос ходил по земле, – крикнула она мисс Берил, которая ушла на кухню за ножницами, поскольку не придумала, что еще сделать.

* * *

Если и было зрелище омерзительнее Руба, поедающего пончик с кремом, так это Уэрф, который ест маринованные яйца. Салли мутило от одного лишь вида яиц, плавающих в соленом маринаде. Он всегда садился так, чтобы не видеть ни яйца, ни как Уэрф их ест.

Уэрф доедал третье и, чувствуя напряжение Салли, прежде чем прокусить белок, не спеша высасывал маринад с обоих концов яйца. Уэрф поглощал яйцо с чмоканьем, похожим на то, с каким извлекают из грязи кроссовок.

– Хочешь яичко? – ухмыляясь, спросил Уэрф. – Угощаю.

Салли позеленел, его пробил пот.

– Тебе бы работать на желающих похудеть. Стоит мне увидеть, как ты ешь, и аппетит у меня пропадает минимум на неделю.

Точнее, остатки аппетита. Салли теперь приходилось напоминать себе, что нужно поесть. Если не напоминал бы, ел бы раз в день. Обычно он и ел-то исключительно из-за вечно голодного Руба, служившего ему напоминанием, что пора подкрепиться, хотя, конечно, его запашок тут же отбивал аппетит.

– У тебя желудок прямо как у тринадцатилетней девочки, – сказал Уэрф. – И как ты только выжил в армии?

– Ну, во-первых, я ни разу не наступил на то, что взрывается, – ответил Салли, чтобы переменить тему.

По непонятным ему самому причинам в армии у него аппетит был лучше, чем когда-либо, хотя большей гадости он в жизни не едал. В целом же он не мог похвастаться завидным аппетитом. Разве что в старших классах после футбольных матчей с жадностью поглощал пиццу за компанию с товарищами по команде. Но Уэрф прав. Салли всегда был привередлив в еде, и чем старше, тем разборчивее становился. Иногда ему хотелось чего-то конкретного, вот как куриную отбивную на День благодарения, но такое случалось редко. Отчасти, пожалуй, потому, что у него еда всегда ассоциировалась со страхом.

В детстве застольные привычки Салли частенько злили отца, тот отличался отменным аппетитом и разборчивость сына считал оскорблением и пище, и себе как кормильцу. Порой за столом кипели сражения. Большому Джиму было невдомек, что некоторые блюда, которыми Салли брезговал, вызывали у него рвотный рефлекс, но мальчик выучился его контролировать – откусывал маленькие кусочки и разжевывал их так тщательно, что буквально ничего не оставалось, тогда он величайшим усилием воли заставлял себя проглотить. Но процесс этот длился долго, и пока Салли жевал-пережевывал один-единственный кусочек, отец постепенно наливался яростью. Салли чувствовал это, даже не поднимая взгляда от тарелки, понимал, что отец вот-вот взорвется, и оттого жевал еще медленнее. Он силился поскорее доесть сопротивляющийся кусочек бараньего хрящика, заставлял себя проглотить, кусок застревал у него в горле, Салли давился, кашлял и сплевывал его в салфетку. После чего отец отбирал у него салфетку, разворачивал и заставлял Салли взглянуть на кусок, не пролезший ему в горло. В резком желтом свете кухни Салли с неизменным удивлением замечал, до чего крохотный кусочек лежит на салфетке в лужице слизи. В горле он казался ему раз в десять больше.

– Хочешь сказать, ты не в состоянии проглотить вот это? – вопрошал отец, и руки его дрожали от злости. Он показывал салфетку матери Салли, порой та отказывалась смотреть и отвлекала часть отцовского гнева на себя, за что Салли всегда бывал ей благодарен.

Было в характере отца нечто такое – и Салли чувствовал это даже в детстве, – что вынуждало его поступать неправильно.

– Оставь его в покое, – мудро советовала мать. – Ты его напугаешь, и будет только хуже.

– Напугаю? – рявкал Большой Джим. – Господи Иисусе, все-то его пугает. Сраный кусок морковки его пугает. А что будет, когда он столкнется с тем, что пугает по-настоящему? Что тогда?

– Я всего лишь хотела сказать, – шептала мать (ей хватало ума не повышать голос, когда муж в таком настроении), – что лучше оставить его в покое. От твоего крика он вообще есть перестанет. И ты это знаешь.

– Я скажу тебе, что я знаю, – отвечал отец и поворачивался к Салли. – Он съест это рагу. До последнего кусочка. Даже если нам придется сидеть здесь до вторника. Если его стошнит, получит новую порцию, еще больше. И каждый раз, как его будет тошнить, он будет получать порцию больше, пока рагу не закончится.

И вот так они сидели на тесной кухоньке – там всегда было жарче, чем в других комнатах, – на столе оставалась только тарелка Салли, он давился слезами, давился мясом, ему казалось, что прошло уже несколько часов; мать с братом отец выгонял на крыльцо. В кухне оставались только Салли с отцом, наедине со своими мыслями и едой, которая исчезала медленно, по крошечке, Салли глотал и всхлипывал от страха. Он верил угрозе отца кормить его рагу до упора и боялся извергнуть проглоченное. Он скорее умрет, чем начнет сначала.

– Вот так, – говорил отец, когда Салли доедал последний кусок и понуривал голову, раскалывавшуюся от натуги. Когда все заканчивалось, силы оставляли его, он готов был уснуть прямо здесь, за кухонным столом, и проспать несколько дней. Большой Джим относил его тарелку в раковину и возвращался к Салли.

– Ну ведь съел же, – говорил он, и Салли понимал, отец по-прежнему в ярости, достижение сына ее не умалило.

Салли даже подозревал – отец втайне жалеет, что пытка закончилась. Он-то рассчитывал, что съеденное подступит сыну к самому горлу, и надеялся осуществить угрозу, силой скормить Салли еще одну тарелку рагу. И проглотить эту мысль было куда труднее, чем тушеную баранину, от нее выворачивало, но Салли все-таки удержался от рвоты.

– Ты что-нибудь понял? – спрашивал отец. Видимо, думал Салли, намекал на то, кто хозяин в доме двенадцать по Баудон-стрит.

Салли кивал.

– А то мы можем делать это каждый вечер, пока ты не поймешь, кто в доме хозяин. – Отец вставал, сурово посмотрев на сына. – Если хочешь, можешь со мною бороться, но тебе не победить.

Однако, как выяснилось, отец заблуждался. На следующий вечер после баранины матери пришлось силой вывести сына к столу – Салли не помнил себя от волнения и страха – по настоянию отца: тот усомнился, что сын якобы плохо себя чувствует. Лучше бы поверил. Салли съел одну ложку горячей макаронной запеканки – мать приготовила именно это блюдо, потому что оно мягкое и его не нужно жевать, – и Салли вытошнил прямо на стол весь школьный обед. Отец отчего-то не разозлился, как накануне, когда Салли жевал рагу и никак не мог проглотить. И Салли осознал, с удивлением и облегчением, что вчера отец блефовал. Он не собирался каждый вечер вести затяжные бои с сыном. В тот вечер, к примеру, Большого Джима с особенной силой тянуло из дома в таверну на углу, так что когда он увидел, во что превратился стол, то молча встал, бросил презрительный взгляд на жену и вышел. Домой он вернулся поздно, когда таверна закрылась, и сорвал злость на жене, а не на Салли. Тот слышал, не в силах заснуть, как сперва отец наорал на мать, потом по дому разлетелось звонкое эхо шлепка, изумленный материн вскрик – и все смолкло. Салли и сейчас помнил, как улыбнулся в темноте. Он все-таки победил.

– Можешь смотреть. – Уэрф ухмыльнулся. – Я доел.

Салли с деланым интересом глазел в телевизор, висевший над стойкой, – показывали игру университетских футбольных команд – и гадал, с чего это отец последнее время взялся его навещать. Салли окинул взглядом Уэрфа, покачал головой. И решился все же спросить – все равно рядом никого и никто не услышит:

– Говорят, ты болен?

– Кто, я? – с не очень убедительным удивлением переспросил Уэрф.

Салли всмотрелся в Уэрфа и понял, что Бёрди права. Уэрф выглядел не лучшим образом. Кожа пожелтела, чего Салли прежде не замечал, поскольку редко видел Уэрфа при свете дня.

– Нет, папа римский.

– Папа болен?

– Как хочешь, – сказал Салли. – Это не мое дело.

– Чье же еще. – Уэрф ухмыльнулся. – Если со мной что-то случится, не видать тебе инвалидности.

Салли кивнул:

– Как и если ты доживешь до ста лет.

Уэрф уставился на стакан с пивом.

– До ста я вряд ли доживу, – признался он.

– Это врачи говорят или ты сам так думаешь?

– Это врачи говорят, и я с ними согласен, – ответил Уэрф и добавил: – Только между нами.

– Окей, – сказал Салли.

Некоторое время оба молчали.

– Врачи говорят, я ем слишком много маринованных яиц, – наконец продолжал Уэрф. – А рассол, в котором их маринуют, вреден. Разъедает печень.

– Особенно если запивать каждое яйцо галлоном пива, – сказал Салли.

– Особенно, – повторил Уэрф.

– Тогда ешь поменьше яиц, – предложил Салли.

Уэрф пожал плечами:

– Есть меньше яиц надо было лет пять назад. Если не десять. Врачи говорят, у меня уже вся печенка промаринована. Напрямую они об этом не говорят, но, я так понимаю, уже нет никакой разницы, того-этого я или этого-того.

Салли покачал головой, его охватило отчаяние, как два дня назад, когда он слушал рассказ Касс о безвыходной ситуации с матерью. И вот теперь Уэрф говорит ему то же самое – да, куда ни кинь, всюду клин. Может, прав тот молоденький преподаватель философии из колледжа. Может, нам и впрямь только кажется, будто свобода воли существует. Может, глупо сидеть здесь и гадать, что делать дальше. Может, из того тупика, куда Салли себя завел, ему и не выбраться. Может, у него нет даже того козыря, который он приберег, – или воображал, будто приберег. Может, дом его отца давным-давно отошел городу Бату или штату Нью-Йорк. Может, Карл Робак купил его на торгах по цене налоговой задолженности.

В этой возможности была некоторая симметрия. Может, в качестве первого взноса Карл использовал деньги, которые отказался выплатить им с Рубом. Кто знает? Может, даже у Карла Робака нет выбора. Может, ему просто не дано быть благодарным за то, что у него есть деньги, большой дом и самая красивая женщина в городе. Может, он обречен вечно расхаживать со стояком, всех очаровывать и выигрывать в лотерее. Может быть. И все-таки Салли казалось, что теория неверна. С нею все слишком просто. Он никогда не считал, что жизнь настолько сложна, какой кажется некоторым (той же Вере и миссис Гарольд), но и не настолько проста.

– И что ты думаешь делать? – спросил он Уэрфа.

Тот пожал плечами.

– Не знаю, – признался он – к удивлению Салли, без малейшего сожаления. – Буду и дальше того-этого, пока силы есть.

Салли кивнул.

– И что говорят врачи, сколько лет тебе еще того-этого?

– Несколько месяцев, – ответил Уэрф. – Если не одумаюсь. Если одумаюсь, год-другой. Может, больше. В конце концов мы все попадем в “Уолдорф-Асторию”. Даже те, кто этого-того. Я не боюсь. По крайней мере, пока, – добавил он. – То есть не боялся, пока мы не упомянули об этом.

Салли встал, извинился, что затронул тему (он действительно сожалел).

– Ничего страшного, – сказал Уэрф. – Я все ждал, когда ты заговоришь об этом.

Салли вдруг охватило чувство вины за то, что он не сделал этого раньше, за то, что не обращал внимания на друга, или обращал, но недостаточно.

– Куда это ты? – полюбопытствовал Уэрф.

– Домой, в кои-то веки, – ответил Салли. Ему была невыносима сама мысль провести очередной долгий вечер в “Лошади”. Он надеялся найти кого-то, кто поможет ему спереть у Карла снегоуборщик, но в таверне не было никого, кроме них с Уэрфом, а одноногий – не лучший помощник. – И подумаю, как быть дальше.

– Надеюсь, это не значит, что ты больше не будешь со мной того-этого.

Салли заверил, что такому не бывать.

– Может, нам все-таки стоит притормозить, – заметил он. – Не остановиться, а именно притормозить.

– Гм, – задумчиво хмыкнул Уэрф. – Того-этого, но умеренно. Интересная мысль. Мне нравится как альтернатива трусливому этому-тому. Кстати, о здравом смысле: Майлз Андерсон согласился платить тебе вчерную?

– Я забыл попросить, – сказал Салли, направляясь к двери.

– Попроси обязательно, – крикнул ему вслед Уэрф. – Иначе будут проблемы.

Мысль о грядущих проблемах позабавила Салли, учитывая нынешние обстоятельства. У вешалки с куртками он фыркнул от смеха, колено запульсировало в такт. Салли надел куртку и вдруг понял, что Карл Робак прав. У двери действительно чем-то воняло. Или им обоим это померещилось, поскольку каждый из них, уходя, понял, в каком дерьме очутился?

Это второе объяснение пришлось бы по вкусу молодому преподавателю философии из колледжа. Ему нравились сумасбродные теории, чем завиральнее, тем лучше. Но Салли-то никакой не философ, и сейчас он поморщился. Чем-то воняло, но явно не судьбою.

Салли открыл дверь и едва не столкнулся с собственным сыном, спешившим войти в таверну; Салли не сразу сообразил, кто перед ним. За спиной Питера все было белым-бело, в сгущающихся сумерках валил снег. Для пущей театральности зажглись уличные фонари.

– Сынок, – Салли пожал ему руку, – что-то случилось?

Этот вопрос отчего-то рассмешил Питера.

– Уделишь мне минуту? – спросил он, с усталым смирением пожимая руку отцу.

– Ты как раз вовремя, – сказал Салли, глядя на снег. – У меня к тебе дело.

* * *

Мисс Берил указала на улицу в направлении дома миссис Грубер. Снова мело. Через три дома на Главной миссис Грубер включила свет на крыльце и с метелкой в руках атаковала свежий снег на ступеньках.

– Это моя подруга миссис Грубер, – сообщила мисс Берил девочке Тине. – Представь себе, однажды она съела улитку.

Старуха и девочка стояли у окна гостиной мисс Берил вот уже пять минут, с тех самых пор, как Джейни Доннелли повесила трубку и сказала, что на всякий случай переставит машину.

– Пусть Куриные Мозги смотрит на меня в окно, тогда она до моего возвращения не тронется с места. С нею не будет хлопот, если вы не попытаетесь увести ее от окна. Она будет стоять, если ее не трогать.

Мисс Берил ничего не оставалось, как согласиться, хотя она и подумала: все это случилось из-за того, что она заявилась с инспекцией в комнаты Салли, чего делать не следовало. И теперешняя ситуация – кара Господня за то, что мисс Берил последовала совету Клайва-младшего.

Когда Джейни Доннелли вышла из дома, девочка направилась было следом, но мисс Берил сказала: “Вот твоя мама”, Тина вернулась к окну и увидела, как мать садится в машину и уезжает. С той самой минуты девочка не отходила от окна, как и предсказывала ее мать. Мисс Берил боялась, что Тина расплачется, но Тина была спокойна. Она не сводила глаз с того самого места, где в последний раз видела мать, и явно ждала, что она материализуется там же. Правда, на миг отвлеклась и посмотрела туда, куда указывал костлявый палец мисс Берил, – на крыльцо миссис Грубер.

– Она жевала улитку с полчаса, а потом выплюнула в салфетку, – сказала мисс Берил ребенку. – У нее пунктик насчет чистых ступенек. Если снег не перестанет, она, наверное, подметет их еще раза два-три вечером, перед тем как лечь спать, и еще раз утром.

Мисс Берил невольно слышала почти весь разговор Джейни. Та пыталась вынести старый телефон, о котором отозвалась столь нелестно, в коридор, но шнур оказался чересчур короток, и тогда она поставила телефон на пороге, а сама села на лестнице – насколько хватило провода, – которая вела наверх, к Салли. Дверь ей закрыть не удалось, и мисс Берил поневоле прослушала одностороннюю часть диалога. Видимо, беседа не задалась с самого начала. Мисс Берил догадалась, что Джейни позвонила отцу узнать, безопасно ли ей и дочери выйти из укрытия. Но трубку взял ее муж (очевидно, его звали Рой).

– Рой, позови к телефону папу, – велела молодая женщина. – Потому что я не хочу с тобой разговаривать, вот почему. Если бы я хотела говорить с тобой, я бы тебе позвонила.

Минутная тишина в прихожей.

– Я рада, что ты добыл оленя, – сказала молодая женщина, когда настал ее черед. – Надеюсь, ты тоже доволен, потому что я не вернусь. Можешь отвезти этого сукина сына домой и там съесть в одиночку. Я нашла себе работу и квартиру… И не говори мне, что ты меня найдешь. Вывези тебя из Шуйлера и разок крутани, и ты не поймешь, где юг. Ты не отыщешь Олбани даже на карте, а тем более меня в нем. Я удивляюсь, как ты нашел Бат, ведь я не сидела рядом и не говорила тебе, куда поворачивать. Ты же был здесь всего-то раз двадцать… И не угрожай мне, Рой, хватит мне угрожать. Найдешь себе новую малолетнюю дуру и будешь над ней издеваться, вот и все. Это гораздо проще, чем найти меня, когда я уйду… Ой, позволь я сама побеспокоюсь о Тине, ладно? И не говори мне, что ты изменишься. Ты трусы-то меняешь раз в неделю, а уж мнение не изменил ни разу с тех пор, как мы поженились. Даже не заикайся о переменах… Ну да, как же, папа даже не знает, где я, а значит, тебе не скажет. А вытащить ответ из мамы тебе не хватит ни характера, ни ума. Ну да, как же, не надо мне угрожать, Рой. Вспомни, что сказал судья. Еще раз кого-нибудь изобьешь – и сядешь в тюрьму. Ну да, как же, давай, рискни. Я только рада буду, если тебя посадят. Так, все, я вешаю трубку. Мы с тобой за год столько не разговаривали. Но самое приятное, что я могу прекратить разговор и ты меня пальцем не тронешь… Езжай домой, Рой. Езжай домой и ешь своего оленя. Начни с жопы и не останавливайся, пока не съешь все… Нет, ты не знаешь, где я. Если бы знал, приперся бы сюда и всех замучил. Ты понятия не имеешь, где я, как и о многом другом. Фактом больше, фактом меньше… Пока, Рой… Ага, ага, ага… Буду ждать с нетерпением, окей?.. Возвращайся в Шуйлер, Рой. Возвращайся и ешь своего оленя.

“Повесила трубку”, – подумала мисс Берил, но разговор продолжался в том же духе еще минут пять, обострялся, не продвигаясь, когда же он наконец закончился и молодая женщина вернулась и поставила телефон на столик, у мисс Берил сложилось отчетливое ощущение, что в конце концов трубку повесил ее муж.

– Лучше пойду переставлю машину, – сказала Джейни, досада на ее лице странным образом мешалась с тревогой. – Он настолько тупой, что может найти меня по чистой случайности. А когда я вернусь, мы с Куриными Мозгами подождем наверху. Незачем вас в это впутывать.

Вокруг уличных фонарей за окном передней комнаты мисс Берил сияли снежные ореолы. Миссис Грубер расчистила ступеньки и энергично стучала метелкой по столбику крыльца, стряхивая снег. Так она каждую зиму ломала две-три метелки и жаловалась, что метелки нынче делают хлипкие.

Мисс Берил услышала низкий гортанный рев мотора, доносившийся с противоположного конца улицы. Ревел огромный старый ржавый “кадиллак” цвета грязного снега. Увидев, что у машины на капоте, мисс Берил не поверила глазам. И не верила, пока машина не свернула к тротуару прямо под фонарем и, качнувшись, не остановилась на том самом месте, где стояла машина Джейни Доннелли, пока та ее не переставила.

К машине был привязан олень – веревки змеились под капотом, обвивали решетку радиатора и передние окна узором, который явно спроворили на скорую руку. Голова животного покачивалась на тонкой шее, язык высунулся изо рта, туша грозила вот-вот соскользнуть с капота. Из машины вышел высокий мужчина в оранжевой клетчатой куртке и кепке с наушниками, хлопнул дверью, и олень соскользнул еще ниже. Мужчина смотрел не на дом мисс Берил, а на соседний.

– Папа, – сказала Тина, и мисс Берил вздрогнула от неожиданности, на мгновение она забыла о девочке, хотя держала ее за плечи.

Мисс Берил попыталась увести ребенка от окна, но Тина, как и предсказывала Джейни, не двинулась с места. Тогда мисс Берил задернула тюль – каждое утро она отдергивала его, чтобы в комнате стало светлее, – и выключила торшер. Сквозь тюль они с девочкой видели, что делает мужчина: он открыл заднюю дверь “кадиллака” и достал ружье. Потом хлопнул и этой дверью, олень соскользнул еще ниже, его рога треногой уперлись в снежный асфальт. Мужчина с ружьем обошел вокруг машины, посмотрел на оленя, покачал головой, повернулся к дому, вскинул ружье и выстрелил. Треск выстрела слился со звоном разбитого стекла.

Второго выстрела мисс Берил дожидаться не стала. Позвонила в полицию. Разговор с полицейским прерывали выстрелы – муж Джейни Доннелли методично разносил окна второго этажа в доме соседки и невнятно кричал жене между залпами: выходи, твою мать, или я сам тебя выведу.

– Ну и ну, – сказал полицейский. – Похоже, стреляют. Это точно не в телевизоре?

Когда мисс Берил вернулась к окну, мужчина уже не стрелял, и мисс Берил поняла почему. Рядом с ним под фонарем стояла Джейни Доннелли, явно разъяренная и ни капельки не напуганная. Ружье мужчина держал не на плече, а у груди – одна рука на стволе, другая на ложе. Он внимательно слушал жену, а та, помимо прочего, скорее всего, втолковывала ему, что он стрелял по окнам не того дома. Еще она, кажется, объясняла ему, кто он такой.

Вдалеке завыла сирена. Патрульная машина подъехала в тот самый миг, когда мужчине, очевидно, надоело слушать жену. Мисс Берил увидела, как мелькнул приклад, как дернулась голова Джейни Доннелли. Женщина рухнула на тротуар, мисс Берил вскрикнула, протянула руку, чтобы закрыть Тине глаза, и обнаружила, что ребенок исчез. Мисс Берил обернулась – девочки не было в комнате. Дверь на половину мисс Берил и входная дверь были раскрыты.

* * *

Первым делом они заехали в супермаркет, где Салли купил самую маленькую упаковку говяжьего фарша, какую сумел найти.

– А булки? – рассеянно спросил Питер и взял пакет.

Вот что Салли меньше всего нравилось в сыне: тот редко обращал внимание на что-либо. Где бы он ни был, складывалось такое впечатление, будто он наполовину не здесь. Хотя сейчас у него имелось оправдание. Вчера, когда Ральф поехал за Уиллом в кафе, где Салли кормил мальчика мороженым, а Вера с Питером повезли Роберта Холзи обратно в Шуйлер, в пансионат для ветеранов, Шарлотта усадила Шлёпу и Энди в “гремлин”, собрала их игрушки и вещи и была такова. Она предупреждала Питера, что хочет уехать, даже предлагала ему уехать вместе. Он заберет Уилла, и они уедут. По крайней мере, вернутся в Моргантаун всей семьей. Но Питер отказался, попросил Шарлотту успокоиться, они все обсудят, когда они с Верой вернутся из Шуйлер-Спрингс. Шарлотта снова предупредила его, что обсуждать будет не с кем, однако он не принял ее угрозу всерьез. Он знал, что Шарлотта в бешенстве и что у нее есть на то причины. Просто он не поверил, что она действительно уедет. Соберет вещи и укатит в Западную Виргинию одна, да еще ночью.

Ссору спровоцировала Вера: терпение ее, и без того короткое, лопнуло, и она упрекнула Шарлотту за испорченную ванную. Вера настаивала, что ванная испорчена, что вода залила не только пол, но проникла под плитку и теперь придется ее отдирать, а это тысячи долларов. Шарлотта сочла это вопиющей ложью. Воды на полу дюйм от силы, а значит, она не под плиткой, а на ней. Ванная не испорчена, в ней просто мокро. И плитку надо вытереть, а не сдирать, о чем Шарлотта опрометчиво сообщила свекрови, указав тем самым, что дела не настолько плохи, как представляется Вере. А та в ответ высказала невестке все, в чем та, по ее мнению, виновата. Это из-за Шарлотты Питера не приняли в штат, хотя он заслужил, заявила Вера. Может, причину назвали другую, но всем известно, что зачастую у мужчины карьера не складывается из-за недостатков жены. Шарлотта повинна не только в том, что их дети не умеют себя вести, но и в том, что у них с Питером все плохо и брак несчастлив. “Все беды моего сына из-за тебя”, – прошипела Вера, театрально рухнула на колени и принялась собирать воду с пола новехонькими банными полотенцами, причитая, что теперь их тоже придется менять, как и плитку. Всё испортили, абсолютно всё.

Шарлотта поначалу онемела от излившихся на нее обвинений, но потом от ярости к ней вернулся дар речи и она выразила Вере искреннее убеждение: дерьма в свекрови больше, чем в праздничной индейке; тут на пороге ванной возник бледный и слабый Роберт Холзи, задыхаясь от долгого путешествия из гостиной.

– Будьте… так добры… – выдавил он пронзительно, – отвезите меня… домой.

Вера ахнула, с трудом поднялась на ноги.

– Видишь, что ты наделала, – всхлипнула она, сверля злым взглядом не только Шарлотту, но и Питера (он безуспешно пытался успокоить мать). – Посмотрите на него! – потребовала она. – Вы все пытаетесь его убить!

О случившемся Питер рассказал отцу очень скупо, сообщил лишь, что Шарлотта уехала с двумя сыновьями, что отъезд ее стал прямым следствием вражды – между Шарлоттой и Верой давно тлела неприязнь, и вот теперь полыхнуло в открытую. Правда, Питер намекнул, что были и другие причины, не связанные с его матерью.

Салли удивился, что сын сообщил ему даже эту малость. Тем более что сам он никогда ни о чем не узнал бы. И, как нередко бывает с признаниями, откровения сына вызвали у Салли недоумение. Питер так рассказал о случившемся – точнее, обрисовал в общих чертах, – будто бы эти события не имеют к нему отношения и ни капли его не трогают. Он и правда был из тех мужчин, кто за рулем орет на других водителей, но из машины нипочем не выйдет и в драку не полезет. Об отъезде Шарлотты он известил Салли буднично, как бы между прочим, разглядывая прилавок с мясными полуфабрикатами, словно надеялся вычитать на этикетках котлет объяснение случившемуся. Даже взял их в руки и осмотрел.

– Собаки булки не едят, – заверил Салли в ответ на вопрос Питера, не понадобятся ли им булки.

– Ты покупаешь фарш для своей собаки? – рассеянно, безо всякого интереса спросил Питер.

Салли решил ничего не объяснять, пока Питер не проявит искренний интерес.

– У меня нет собаки, – сказал он. – Это для чужой.

На кассе Салли расплатился и схватил упаковку фарша, так что кассирша не успела положить ее в пакет.

– Это лишнее, куколка, – сказал он.

– Чек нужен? – настырно вопросила кассирша.

– Зачем? – спросил Салли.

На улице он бросил Питеру ключи от “эль камино”:

– Ты за рулем.

– А почему ты не взял собачьи консервы? – спросил Питер, выехал задом с парковочного места и свернул на улицу.

– Чтобы наверняка, – пояснил Салли, разрывая целлофановую упаковку. – Вдруг эта собака не любит консервы.

Питер ехал за город, следуя указаниям отца. Салли нашарил в кармане штанов пузырек с пилюлями Джоко. Вытряхнул две таблетки и воткнул в фарш.

– Этого должно хватить, – сказал он, – как думаешь?

Питер недоуменно покосился на мясо.

Салли не удержался от ухмылки. Почему-то люди с высшим образованием неспособны признать, что чего-то не понимают. Его молоденький преподаватель философии такой же – входит в класс, слышит разговор о спорте и притворяется, будто понимает, о чем речь.

– Может, ты и прав. – Салли вытряхнул третью таблетку. Ему самому хватило и двух, но он решил перестраховаться и упрятал в фарш третью таблетку. – Сюда. – Он указал на двор, где Карл Робак держал тяжелую технику. – Давай к задним воротам.

Питер послушно так и сделал, по-прежнему ничего не понимая.

– Жди здесь, – велел Салли и вылез из машины.

Распутин, доберман Карла Робака, уже с рычанием прыгал на изгородь. Салли поискал взглядом щель под забором, куда можно просунуть кусок фарша; Распутин в ярости бросался на изгородь, изо рта у него шла пена. Салли нашел щель, положил фарш на землю и палкой просунул под изгородь. Распутин перестал лаять, за пару секунд проглотил весь фарш и вновь кинулся на изгородь.

– Надеюсь, твои сны окажутся лучше моих, – сказал Салли, вспомнив сон, который снился ему позавчера, когда его разбудил Питер.

– Глазам своим не верю, – сказал Питер, когда Салли вернулся в “эль камино”. – Я только что помог тебе отравить собаку?

– Не-а, – ответил Салли. – Во-первых, это не яд. Во-вторых, ты мне не помог. Твоя очередь впереди. Мы успеем выпить пива.

– Почему бы и нет? – согласился Питер с видом человека, чей день уже невозможно испортить.

– Ты обедал?

Нет, признался Питер.

– Вот и хорошо. – Салли вдруг почувствовал, что проголодался. – Угощу тебя гамбургером.

– Твоего гамбургера мне что-то не очень хочется, – сказал Питер, выезжая на шоссе.

* * *

Уэрф сидел там же, где Салли его оставил. По телевизору над стойкой шел выпуск “Народного суда”, Уэрф и дюжина завсегдатаев пытались предсказать решение судьи. Это был ежевечерний ритуал. Завсегдатаи соревновались, кто угадает больше правильных ответов. Сейчас Уэрф занимал четвертое место – после Джеффа, вечернего бармена, Бёрди, дневной барменши (порой она задерживалась после смены), и Салли, который не особенно верил в правосудие и обычно кидал жребий между истцом и ответчиком.

– Ответчик мудак, – объявил Джефф. У него на все было свое мнение, и он удивительно точно угадывал, как обернется дело. – Судья ни за что не встанет на его сторону.

Бёрди покачала головой.

– Это же суд, – заметила она. – Мудак он или нет, роли не играет.

– В этом ты ошибаешься, – сказал Уэрф. – Судьи любят мудаков не больше тебя.

Уэрф не видел, как они вошли, Салли сделал Питеру знак молчать, подкрался сзади к своему адвокату и пнул его по протезу с такой силой, что тот слетел с подножки табурета и ударил в стойку бара.

– Господи Иисусе! – ахнул Питер, и лицо его исказила гримаса ужаса, как в ту минуту, когда он подумал, что отец намерен отравить собаку. Неизвестно, что удивляло его больше – то, что отец подкрался к человеку и пнул его, или что тот, кого пнули, не почувствовал боли.

– Двигайся. – Салли уселся на табурет рядом с мужчиной, которого только что пнул. – И как это ты вечно умудряешься занять два табурета?

– Я держал его для тебя, – сказал Уэрф.

– Зачем? – спросил Салли. – Я же сказал тебе, что поеду домой.

– Я никогда не верю тому, что ты говоришь, – ответил Уэрф. – И уж совсем не верю в то, что ты в пятницу в половине седьмого вечера якобы поедешь домой. Когда-нибудь, – добавил он, – ты забудешь, какая нога у меня искусственная.

Салли кивнул.

– Я уже забыл, – сказал он. – Просто угадал. Ты знаком с моим сыном?

Уэрф повернулся на табурете, протянул руку Питеру.

– Не понимаю. – Уэрф нахмурился. – Он выглядит как человек образованный.

– Так и есть, – с неожиданной гордостью ответил Салли, пытаясь вспомнить, когда в последний раз знакомил кого-то с сыном. Давным-давно, решил он. – Питер преподает в колледже.

Питер пожал руку Уэрфу.

– Ваш старик до недавнего времени тоже учился в колледже, – сообщил Уэрф. – Наверное, должен был вот-вот чему-то научиться, поэтому и бросил. – И добавил, обращаясь к Салли: – Ты, как всегда, пропустил все интересное.

– Окей, – сказал Салли. – Хватит с меня на сегодня интересного. Кстати, о чем ты?

– Какой-то чувак прямо на Главной подстрелил оленя.

Салли задумчиво нахмурился. Олень вполне мог выйти на Главную. Когда Салли был маленьким, олени щипали траву в “Сан-Суси”. Даже сейчас на рассвете и после первого снега обитатели Главной порой утверждали, будто видели у себя на лужайке оленьи следы, хотя Салли ничего такого не видел.

– Чувак, наверное, решил, что ему повезло, – продолжал Уэрф. – Весь день проторчал в лесу, отморозил яйца, наконец поехал домой, припарковался, взял ружье с заднего сиденья и подстрелил оленя прямо перед собственным домом. В следующем году, пожалуй, просто усядется у окна и будет в тепле ждать оленя.

– Я так понимаю, сам ты этого не видел, – сказал Салли.

Новости в Бате распространялись двумя способами. Быстро и ошибочно.

– Не-а, – ответил Уэрф. – Я здесь сидел. Но слышал об этом.

– И этот рассказ не показался тебе сомнительным?

– Немного, – признался Уэрф. – Но история мне понравилась. А тот, кто ее рассказал, поклялся, что сам видел оленя.

Салли ухмыльнулся:

– Он, наверное, был пьян, как ты. Кто-нибудь переехал собаку и оставил ее валяться на дороге. На что спорим?

– Что я вам говорил! – завопил Джефф, бармен.

Судья вынес решение в пользу истца, как Джефф и предсказывал.

Бёрди вскинула руки.

– С меня хватит, – сказала она. – Я домой.

– Может, перед уходом сделаешь нам пару гамбургеров? – попросил Салли.

– Кухня закрывается в семь. – Бёрди указала на настенные часы с эмблемой пива: четверть восьмого.

– Ладно, – сказал Салли. – Я сам сделаю.

Джефф покачал гловой:

– Малыш запрещает пускать тебя на кухню. Ты никогда не моешь за собой гриль.

– С чем тебе гамбургер? – Бёрди вздохнула, слезла с табурета.

– С булками и чем-нибудь вкусным, – ответил Салли примерно так же, как днем Рубу (но тогда гамбургер не получил).

– А тебе, красавчик? – спросила Бёрди.

– Со всем, – ответил Питер.

Салли не без интереса отметил, что Питеру явно не привыкать к обращению “красавчик”. В детстве он был застенчив, теперь нет.

– Спасибо, – добавил Питер.

– Это слово ты точно узнал не от отца, – заметила Бёрди и скрылась в кухне.

В телевизоре судья объяснял принцип общей вины, который позволял подсчитать, на сколько процентов виновен каждый. Объяснение получилось не настолько убедительным, как у молоденького преподавателя философии. К тому времени, когда преподаватель заканчивал объяснять какое-либо понятие (например, свобода воли), оно исчезало без следа. Делить такую вещь, как ответственность, подобно этому судье, тоже недурной трюк, но не настолько чистая работа, как философия. Хороший философ способен сделать так, что предмет, о котором идет речь, просто исчезнет. Только что этот сукин сын был здесь – и вот его уже нет, а значит, нечего и делить.

– Он вынес решение в пользу истца? – удивленно спросил Уэрф, глядя на телевизионного судью с тем же озадаченным выражением лица, с каким всегда сидел на слушаниях по делу Салли.

– Как и на прошлой неделе, – сказал Салли. – Это повтор, идиот.

Уэрф кивнул:

– То-то мне показалось, что я это уже видел.

– И каждая наша поездка в Олбани – тоже повтор, – добавил Салли. – Поэтому нам пора завязывать с этим.

Уэрф достал из кошелька пять долларов. Собрался было протянуть их Джеффу – тот выиграл почти недельное свое жалованье, – но притормозил.

– Ты уже видел эту передачу?

У Джеффа, как обычно, забегали глазки.

– Салли врет, как всегда. Это не повтор.

– Я тоже ее вспомнил, – сказал Уэрф.

– Тогда ты должен заплатить вдвойне, – заметил Джефф, – раз не можешь угадать даже на повторе.

Уэрф, видимо, счел это замечание разумным и подтолкнул к Джеффу пятерку. Тот поставил на стойку два стакана пива, Салли взял их и направился к другому концу стойки, где они с Питером смогут поговорить.

– Что? – спросил Уэрф, заметив, что Салли с Питером перебрались на свободный конец стойки. – Ты не хочешь со мной разговаривать?

– Прямо сейчас – нет, – признался Салли.

– Я недорассказал тебе про того чувака, который застрелил оленя.

– Неужели еще что-то было?

– Этого сукина сына арестовали, – крикнул Джефф из-за стойки. Он забрался на табурет и переключал каналы, отыскивая очередной праздничный матч. Кто-то спросил, за что арестовали, и Джефф пояснил: – В городе стрелять нельзя. Запрещено законом.

Уэрф вздохнул:

– Все заделались юристами.

– Кроме тебя, – поддел Салли.

Уэрф пропустил его слова мимо ушей и вновь уставился в экран.

– Это прямая трансляция? – с подозрением спросил он Джеффа. Человек, который подбивает друзей делать ставки на повтор “Народного суда”, не побрезгует ставить и на записи матчей, исход которых уже известен.

– И что ты намерен делать? – спросил Салли у Питера.

Тот уставился на свое пиво, пузырьки поднимались из ниоткуда, со дна стакана к пене.

– Видимо, завтра поеду домой, – сказал он. – Может, подбросишь до Олбани? А там я возьму напрокат машину.

– Конечно, – сказал Салли. – Я даже сегодня мог бы тебя отвезти. Жаль, что ты не заехал ко мне. Сэкономил бы мне деньги.

– Жаль, что я не уехал раньше, – признался Питер.

Салли кивнул – ему казалось, он понимает сына.

– Мать?

– Она стала хуже, – заявил Питер, к удивлению Салли, он не помнил, чтобы хоть раз поделился с сыном твердым убеждением, что Вера не в своем уме.

– Мне показалось, она все такая же, – ответил Салли, хотя вид бывшей жены его изумил. Она сильно постарела с тех пор, как он видел ее в последний раз. И казалась меньше, чем ему помнилось. Или раздраженнее. Или что-то еще.

– По-моему, она на грани нервного срыва и Ральфа тоже вот-вот доведет.

– Ральф неважно выглядит, – согласился Салли. – Из-за чего он попал в больницу?

– Из-за простаты, – сказал Питер. – И кишечника.

Салли кивнул.

– И что говорят?

– Говорят, что поправится, – ответил Питер. – Но он, похоже, не верит. Ему хотят делать лучевую терапию. Он не понимает зачем, ведь врачи утверждают, что рака у него уже нет.

– Все равно надо делать, как они говорят, – заключил Салли, хотя сам в такой ситуации оставил за собой право прийти к противоположному выводу. – Она поэтому сама не своя?

– Если бы, – ответил Питер. – Это хоть было бы понятно.

Салли поймал себя на том, что ему не очень-то нравится тон Питера. Даже если сам Салли действительно считает, что Вера не в своем уме, сыну негоже так пренебрежительно отзываться о матери.

– Не суди ее строго, – сказал он. – Почти все, что она делает, она делает для тебя.

Питер лишь улыбнулся:

– Ты так полагаешь?

– А ты нет?

Питер задумался.

– Я думаю, все, что она делает, она делает для себя, – сказал он. – Особенно страдает.

– Ты считаешь, ей нравится страдать?

– Именно так я и считаю.

– А я думаю, ты ошибаешься, – заметил Салли, хотя не думал так – или, по крайней мере, в точности так.

– Видел бы ты, какое у нее сегодня было лицо, когда я сказал, что поеду тебя повидать. Точно я убил ее. По-моему, это был счастливейший миг ее жизни.

Салли рассматривал сына, сознавая, что минутная гордость его достижениями испарилась из-за серьезных опасений по поводу характера Питера. А тому словно нравилось вспоминать о страданиях матери.

Принесли гамбургеры, и у Салли тотчас пропал аппетит – как всегда при виде пищи; он разрезал свой гамбургер надвое, отложил на салфетку большую часть гамбургера и немного картошки фри и попросил Джеффа:

– Отдай это Долговязому Джону Сильверу.

Сидевший на противоположном конце стойки Уэрф сперва учуял, потом увидел еду и теперь с надеждой смотрел на Питера.

Питер поедал свой гамбургер с отменным аппетитом – несомненно, следствие побега от ароматов Вериных освежителей воздуха. Он с легкой насмешкой наблюдал, как Салли сражался с половинкой гамбургера и наконец сдался.

– Кстати, о докторах, – произнес Питер. – Ты когда в последний раз у них был?

– Пару месяцев назад.

– Из-за колена?

– Да, – ответил Салли.

– Я имел в виду полное обследование. Ты похудел.

Салли знал, что так и есть, но его это не беспокоило.

– А ты поправился, уж извини. – Салли заметил, что у Питера, хоть он и красавчик, наметилось брюшко, как у Карла Робака.

– Сидячий образ жизни, – пояснил Питер и добавил, поскольку Салли промолчал: – Много сижу на жопе.

– Мне это знакомо, – ответил Салли. – Ты забыл, что еще на днях я учился в колледже. И больше всего меня доставала необходимость сидеть на жопе.

Питер ухмыльнулся.

– Трудно представить, как ты сидишь в классе, – признался он.

– Трудно представить, как ты перелезаешь через забор. – Салли встал, потянулся. – Вот и узнаем, получится или нет. – Он бросил на стойку десятидолларовую банкноту – за гамбургеры и пиво. Последние десять долларов, смутно сообразил Салли. – Поехали проверим, заснула эта псина или нет.

– Куда ты на этот раз? – поинтересовался Уэрф, когда они направились к двери. – Выпей со мной пива.

Салли заметил, что Уэрф убрал сыр с бургера.

– Чем тебе сыр не угодил? – спросил он.

– Меня от него крепит, – признался Уэрф. – В следующий раз попроси, чтобы на мою половину сыр не клали.

– В следующий раз я съем весь гамбургер целиком.

– Сядь. Выпей со мной пива.

Салли печально покачал головой, посмотрел на сына:

– Ты когда-нибудь видел человека, который все время гнет свою линию?

– Да, – ответил Питер. – Это ты.

Уэрфа этот ответ явно развеселил.

– Он мне нравится, – сказал он Салли.

– Еще бы, – согласился Салли. – Я же сам помог его сделать.

– Это мне как раз не нравится, – заметил Уэрф.

Надевая у двери куртку, Салли снова заметил непонятную вонь, преследовавшую его весь день, сейчас эта вонь усилилась.

– Могу я спросить, зачем мне карабкаться на забор? – спросил Питер.

– Почему нет. – Салли открыл дверь, пропуская Питера. – Ты сопрешь для меня снегоуборщик.

* * *

– Как-то я даже не знаю… – в третий раз сказал Питер.

Его отец с жутким грохотом водил палкой по сетчатому забору, подзывая пса. На большом темном дворе по ту сторону изгороди стояла тяжелая техника. Собака могла быть где угодно.

– Он, наверное, только и ждет, чтобы кинуться на нас, – добавил Питер.

Салли посмотрел на него:

– Помнишь, как было в прошлый раз? Он не ждал. Он кидался.

И точно. Салли еще из машины не вышел, а доберман, пузырясь пеной, уже бросался на изгородь. Но все же отсутствие собаки настораживало. И пугало. Если бы они, как рассчитывал Салли, увидели, что пес, наглотавшись снотворного, мирно дрыхнет возле забора, Питер не колебался бы. Но Распутина не было видно. Исчезла даже упаковка из-под фарша.

– А где упаковка? – вслух задался вопросом Питер.

Салли обшарил лучом фонарика землю за изгородью. Упаковки нигде не было.

– Наверное, сожрал, – заключил Салли. – Это явно не самая умная собака на свете. Зато самая злая.

– Это меня и тревожит, – признался Питер. – Учитывая, какими выдались для меня последние несколько дней, все кончится тем, что эта злющая псина перегрызет мне горло.

– Ты полезешь или как? – спросил Салли. – Надо было попросить Уэрфа. Даже одноногий пьяница уже забрался бы на забор.

– Объясни мне еще раз, почему ты считаешь своим этот снегоуборщик, который мы собираемся украсть, – попросил Питер.

По дороге Салли объяснил ему, что снегоуборщик “в некотором смысле” принадлежит ему, поскольку его хозяин задолжал Салли денег и отказывается платить. Салли уже один раз украл этот снегоуборщик, но этот чувак, Карл Робак, в свою очередь, тоже украл его у Салли. В общем, это такая игра. И все же Питер никак не решался. То, что они собирались сделать, так походило на кражу со взломом, что едва ли закон отыщет отличия.

– Так и думал, что мать воспитывала тебя в этом духе. – Худшего оскорбления Салли не мог придумать.

Питер взялся за забор и тряхнул его, проверяя крепость.

– Лезь уже, – сказал отец. – Сколько можно.

Забраться на забор оказалось не так-то просто. Подошвы кроссовок были мокрые от слякоти и скользили. Вдобавок Питер с детства никуда не лазил и стеснялся своей неуклюжести. Наконец он втиснул ногу между изгибами сетки на самом верху и обнаружил, что подтянуться ему не хватает сил.

– Что случилось? – спросил отец. Резонный вопрос.

– Ничего, – соврал Питер, руки его тряслись. – Отдыхаю.

– Не застрянь.

Не застрянь. Отличный совет.

А потом вдруг Питер перемахнул через забор и очутился во дворе прямо напротив Салли, который в темноте был едва виден, хотя их разделял всего фут. Ладонь саднило, Питер пригляделся и обнаружил, что ободрал руку о забор. Отец направил луч фонарика ему на ладонь. Всего лишь царапина, но уже выступила кровь. При виде крови Питер странно оживился: его втянул в сомнительную затею опасный человек. Который вдобавок его отец.

– Держи ножовку. – Салли просунул инструмент под забор. – Там обычный висячий замок.

Питер взял ножовку, сделал несколько шагов вдоль забора и наконец нащупал ворота. И действительно, изнутри они были заперты на висячий замок. Салли как мог подсвечивал ему фонариком.

– Смотри палец себе не отпили, – посоветовал он.

Питер взялся за гладкую рукоятку ножовки, она идеально ложилась в оцарапанную ладонь. Отчего-то его грела мысль, что он вернет отцу ножовку со следами своей крови. Питер знал, что Салли с подозрением относится к интеллектуалам, а следовательно, и к Питеру с его высшим образованием, и не менее подозрительно – к частным школам, где тот учился, пока были деньги. Мать утверждала, что Салли, после того как она отправила Питера в приготовительную школу, обвинил ее в том, что она якобы воспитывает сына несоответственно своему общественному положению. На что Вера ответила: неправда, я воспитываю сына несоответственно твоему общественному положению. Это была одна из любимых баек матери, хоть Питер и подозревал, что на самом деле разговор сложился иначе.

– Дать перчатку? – предложил отец.

От предложения Питер отказался и принялся пилить замок. В ночной тишине скрежет казался громче, нежели ожидал Питер, он даже представил, как эти звуки разбудят мать и она догадается, в чем дело: ее тридцатипятилетний сын, преподаватель университета, помогает своему отцу, против чьего влияния она давно его предостерегала, грабить строительную компанию “Тип-Топ”. Приятное ощущение – отец и сын сообща выступают против многострадальной женщины, за тридцать пять лет Питер ни разу не чувствовал ничего подобного, и сейчас его охватил восторг. А с восторгом пришло и менее приятное осознание – быть может, они с отцом не такие уж разные, как он всегда полагал. Он-то, Питер, конечно, не из тех, кто бросает жену и детей. Он из тех, от кого жена с детьми уезжает сама, – следовательно, это ее решение, а не его.

Питер пилил замок, размышляя обо всем этом, и не сразу почувствовал, что сбоку от него в темноте кто-то стоит молча и неподвижно. Питер не оглянулся тут же, его приучил к этому Уилл, сын любил бесшумно явиться к нему в кабинет, который кладовка. Дверь Питер не закрывал, чтобы не было душно, Уилл подходил к нему сзади и молча стоял у отцовского локтя, смотрел, как работает Питер, и терпеливо ждал, пока тот поднимет глаза, заметит сына, и тогда Уилл расскажет ему об очередной жестокой выходке Шлёпы. Питер часто вот так постепенно ощущал присутствие сына, ощущал, что мальчик из какого-то взрослого сочувствия дает ему дочитать главу или закончить мысль, которую он выписывал на карточку. Питер торжественно принимал этот дар доброты, поворачивался на кресле – медленно, чтобы не испугать Уилла (свет не видывал такого нервного мальчика), – и сажал его к себе на колени.

Именно такое присутствие Питер сейчас ощущал у своего локтя, присутствие настолько спокойное и тактичное, будто там никого и не было или был маленький мальчик, дожидавшийся разрешения заговорить, и Питер не оборачивался, пока не перепилил первую дужку замка. Он даже ожидал, пусть нелогично, увидеть в темноте возле своего локтя Уилла.

Но там оказался не Уилл, а Распутин.

Доберман не шелохнулся, даже когда Питер отпрянул и в ужасе попятился к забору. Луч фонарика Салли, нацеленный на замок, не сразу отыскал собаку, но когда все же нашел, Питер едва не сомлел от страха. Казалось, доберман ухмыляется – пес скалился, угрожающе обнажив десны. От абсолютной тишины – не было слышно даже гортанного рычания, какое, по мнению Питера, должно издавать животное, готовое наброситься, – становилось еще страшнее. Доберман стоял, широко расставив задние лапы.

И Питер, так и не успев решить, похож он или нет на родного отца, приготовился умереть. О том, чтобы вскарабкаться на забор, не могло быть и речи. Стоит ему шевельнуться – и пес тут же бросится на него. О том, что ему придут на помощь, тоже не могло быть и речи. От отца его отделял забор, да Салли все равно без оружия. Судя по тому, что луч фонарика застыл на собачьей морде, Салли тоже остолбенел – если не от страха, так от изумления. По крайней мере, подумал Питер, все кончится моментально. Доберман прыгнет и перекусит мне глотку – быстро и, Питер надеялся, безболезненно, ведь его наверняка натаскали на это. А вот отцу по ту сторону изгороди придется с ужасом наблюдать эту страшную сцену, не в силах помочь сыну. Питер не завидовал Салли и не жалел, что придется расстаться с жизнью. В каком-то смысле это свобода. От Шарлотты – он давно мечтал освободиться от нее. От знойной Диди и ее жеваных персиков. От профессии, в которой он ничего не добился и которая добила его. От жестоких, неумолимых материных ожиданий. Все это, к счастью, исчезнет в мгновение ока. И наступит блаженное небытие.

Пусть бы уж пес поскорее прыгнул, перегрыз ему горло – и все закончится. Однако Распутин по-прежнему лишь скалился – по крайней мере, сначала. Через несколько бесконечных микросекунд Питер заметил, что передние лапы добермана дрожат мелкой дрожью, точно от холода. Собаку трясло все сильнее, наконец передние лапы ее подкосились, и Распутин припал к земле; задние лапы еще держали его. Миг спустя собака то ли пукнула, то ли вздохнула, Питер не понял, и повалилась на грязный снег.

Питер едва не последовал ее примеру, упасть ему помешал только голос отца.

– Третья таблетка сделала свое дело, – заявил Салли с раздражающим самодовольством, словно поздравлял себя с тем, что в трудную минуту принял правильное решение. – Давай быстрее, нужно успеть, пока он не очухался.

К сожалению, Питера так колотило, что толку от него было мало. Ножовка то и дело соскакивала, да и фонарик плясал в отцовской руке. Питер трижды принимался пилить в трех разных местах, как вдруг лезвие ножовки лопнуло.

– Да и черт с ним, – сказал отец и сел в “эль камино”.

– В смысле – “черт с ним”? – удивился Питер.

Отец опустил стекло, высунул голову:

– Отойди на минутку от ворот.

Питер повиновался. Чем безумнее становилась ситуация, тем больше Питер приноравливался к отцу. Главное – делать, что он говорит, а понимать необязательно. Салли жил совсем по иным законам, нежели те, которым подчинялась жизнь его сына-преподавателя. “Эль камино” выехал на шоссе, развернулся в три приема и сдал задом к воротам.

– Ровно стою? – крикнул отец.

– Для чего?

– Да и черт с ним, – повторил Салли и задом въехал в ворота. Те подались внутрь, замок на долю секунды встал горизонтально, потом соскочил, ворота медленно распахнулись и уперлись в неподвижного Распутина, тот даже не вздрогнул.

Остальное заняло не больше пяти минут. Две минуты на то, чтобы найти снегоуборщик (Карл прятал его под брезентом), и еще три – чтобы погрузить его в “эль камино”. Салли выехал из ворот, Питер принялся закрывать их, но отец остановил его.

– Что еще? – спросил Питер (ему казалось, он был более чем терпелив).

Отец, как обычно, ничего не объяснил. Он порылся в большом ящике с инструментами в кузове пикапа и наконец нашарил искомое. Это был, как выяснилось, висячий замок, Салли бросил его Питеру:

– Давай лучше запрем. А то вдруг зайдет кто, украдет что.

На светофоре у супермаркета Салли включил свет в салоне.

– Покажи руку.

Питер с гордостью продемонстрировал длинную неровную царапину на ладони. Царапина сильно кровила, и кровь застыла бурой коркой.

Салли кивнул, выключил свет.

– Окей, – сказал он и, когда загорелся зеленый, выехал на перекресток. – А то я боялся, что ты поранился.

* * *

Питер смотрел на покосившуюся развалюху.

– Ты намерен из этого сделать гостиницу?

Салли не удержался от улыбки. Он рассказал Питеру о работе, на которую его наняли, и когда Питер, к его удивлению, проявил интерес, Салли решил показать ему дом, о котором идет речь. Но передумал, не притормозил у особняка Майлза Андерсона, а свернул за угол, на Баудон, и остановился у дома Большого Джима.

– Давай выйдем на минутку, – предложил Салли.

Питер повиновался – без особой охоты, заметил Салли, – но не обиделся. Когда они остановились у черной чугунной ограды, окружавшей участок, да и всю территорию “Сан-Суси”, Питер хорошенько тряхнул забор, и отца пробрала дрожь.

– Ты же не попросишь меня залезть и на этот, правда?

– Только если ты сам захочешь, – ответил Салли. – Там дальше вообще-то проход. – И он указал на место, откуда накануне волшебным образом выехал самосвал.

По правде говоря, меньше всего Салли хотелось, чтобы Питер лез на этот забор, хотя штыри, некогда его венчавшие, давным-давно спилили. Полчаса назад, на дворе строительной компании “Тип-Топ”, когда Питер застрял наверху проволочной ограды и едва не свалился, Салли вдруг так живо заметил симметрию между этим воображаемым происшествием и другим, полувековой давности, когда Большой Джим потряс забор и насадил мальчишку на штырь, что даже не сомневался: сейчас тот кошмар повторится. Ему вдруг показалось совершенно естественным, что из-за него случится то же самое, что некогда из-за его отца, только еще ужаснее. И когда это случится, он, наверное, поступит в точности как его отец, и в те считаные секунды, пока Питер не поймал равновесие, Салли воображал не только как сын налетит на штыри, но и как он, Салли, будет объяснять Вере, что стало с их сыном, с тем самым сыном, которого она так старалась уберечь, разлучив с отцом, с тем сыном, которого Салли и сам старался уберечь, не препятствуя Вере, но в конце концов погубил его. Вот о чем Салли думал, стоя у дверей “Белой лошади”.

– Ты хоть знаешь, что это за место? – спросил Салли.

Питер окинул дом взглядом в тусклом свете далекого уличного фонаря.

– А должен?

Салли пожал плечами:

– Наверное, нет. Я думал, вдруг мать тебе показывала. Это дом твоего деда. Дом, в котором я вырос.

Питер, похоже, не проникся важностью этого известия, если вообще счел его важным, он разглядывал царапину на ладони, и Салли, заметив это, понял, до чего они разные и как много он потерял, предоставив Вере воспитывать сына. Но не будешь же сейчас читать ему нотацию. По всей вероятности, за первые тридцать пять лет жизни характер Питера уже сложился. И все равно Салли так и подмывало сказать ему: “Хватит пялиться на царапину. Ты только что проверял, там ничего не изменилось и не стало хуже”. На травмы не следует обращать внимания, как и на свои карты в покере, они не изменятся, сколько на них ни смотри. Как и на колено Салли – он позволял себе осмотреть колено всего один раз, утром после пробуждения, и потом весь день не обращал на него внимания, – как и на все ошибки, которые мужик делает в жизни. Можно, конечно, тревожиться из-за них, расковыривать, как болячки, но лучше все же не трогать. Вот бы сказать это все сыну, но Питеру тридцать пять, воспитывать поздновато.

– Может, он тебе для чего-нибудь пригодится? – спросил Салли.

Питер посмотрел на отца, на покосившийся дом, опять на отца. Салли догадался, о чем думает сын. Дескать, не очень понятно, кому и зачем может понадобиться эта развалюха. Умом Салли понимал, что Рут права и что земля, на которой стоит дом, явно чего-то стоит, тем более что земля эта граничит с территорией “Сан-Суси”, но, глядя на посеревшее, видавшее виды строение, трудно представить, что кому-то настолько нужны деньги, чтобы попытаться сбыть его с рук.

– Конечно, – ответил Питер. – Как летний домик.

– Я понимаю, – сказал Салли, – с виду дом ничего не стоит, но, по всей видимости, он принадлежит мне, и я охотно сбагрил бы его кому-то другому.

Питер смотрел на дом.

– Я тебя понимаю, – сказал он.

Салли не хотел злиться на Питера, но все равно раздражался. Меньше всего на свете он любил пользоваться чужой логикой и понимал, что сейчас вынужден это сделать. Он должен сказать то, что сказала бы Рут, будь она здесь.

– Ты не на то смотришь, – без особой уверенности сообщил он сыну. – Если бы владельцем был ты, то, наверное, первым делом снес бы дом и обломки продал как отходы. А вот за участок, скорее всего, дадут несколько тысяч. Выплатишь налоговую задолженность, продашь его и прибыль положишь в карман.

– Ты можешь сделать то же самое, – небезосновательно указал Питер.

Салли решил умолчать о настоящей причине – о том, что он не желает иметь ничего общего с Большим Джимом Салливаном, живым или мертвым, – все равно никто и никогда не находил ее убедительной, и Питера она вряд ли убедит. Салли вдруг подумал, что Питер вполне мог дать такой же зарок. И возможно, тот еще в силе.

– Мог бы, если бы оплатил налоги, а мне нечем.

– Мне тоже, – сказал Питер. – Я даже не знаю, смогу ли завтра взять напрокат машину. Если мою кредитку не примут, мне придется попросить у тебя взаймы.

Салли задумался, где в таком случае раздобыть денег.

– Я полагал, ты зарабатываешь прилично. – Он нахмурился. – Ты же преподаешь в университете, так?

Питер неприятно усмехнулся, словно намекая, что отец не разбирается в жизни.

– Ты хоть знаешь, сколько получает внештатный преподаватель?

Салли никогда этого не знал.

– Ты занимаешь высокую должность, вот я и думал, что немало.

– Высокую должность? – повторил Питер, точно Салли сморозил глупость.

– Я не знаю, как это называется, – продолжал Салли, – но у тебя же вроде ученая степень?

– Это называется “ниже некуда”, – пояснил Питер. – Ученые степени есть у всех. Если бы ты проучился в своем колледже еще месяц-другой, наверное, даже тебе ее присудили бы.

Салли пропустил оскорбление мимо ушей.

– Тогда зачем ты пошел в преподаватели?

– Чтобы не быть как ты, – выпалил Питер, и Салли подумал, что сын, наверное, давно представлял этот разговор и заготовил ответ. Салли, как обычно, удивился, как легко раздосадовать Питера. Не то чтобы у сына вовсе не было оснований, но в целом общались они мирно, а потом без всякого повода нате вам пожалуйста. – Вообще-то так говорила мама. Это она хотела, чтобы я стал преподавателем.

– Вам обоим нечего бояться, – сказал Салли, – ты не станешь таким, как я.

Питер расплылся в самой раздражающей ухмылке:

– Я не такой сильный, как ты, да?

– Даже рядом не стоял, – ответил Салли, поскольку так оно и было и поскольку ухмылка Питера мигом вывела его из терпения. – Но зато ты умнее, уже что-то.

– Но ты считаешь, что этого мало, – сказал Питер. – Я же вижу.

Салли ответил не сразу, а когда заговорил, постарался тщательно подбирать слова.

– Я никогда не хотел, чтобы ты был как я, – произнес он. – Порой я жалел, что ты пошел в мать, но это другое дело.

Питер ухмылялся уже менее презрительно.

– Потрясающе, – сказал он. – Она боится, что я стану таким, как ты, а ты боишься, что я стану таким, как она.

Они подъехали к участку Майлза Андерсона.

– Вот этот дом, – указал Салли.

– А как там внутри? – полюбопытствовал Питер.

– Еще не знаю, – ответил Салли. – Завтра выясню. Скорее всего, там будет много работы. И это хорошо, потому что работа мне нужна. Если, конечно, колено выдержит.

Питер кивнул, задумчиво разглядывая дом.

– Может, я месяцок поработаю с тобой? Что скажешь?

– Ты это серьезно? – изумился Салли.

– Последнее занятие у меня тринадцатого декабря. А следующее в середине января.

– Даже не знаю, сколько я смогу тебе платить, – сказал Салли.

– Минимальную ставку?

– Может, чуть больше. – Салли мысленно подсчитал. Если не выгонять Руба – чего он не может себе позволить, – едва ли заработанного хватит на троих, а если и хватит, то ненадолго. – Но вчерную.

– Годится, – согласился Питер.

– Ты ведь делаешь это не только для того, чтобы позлить мать?

– Нет, мне нужны деньги.

– Потому что она обязательно разозлится, – продолжал Салли.

– Очень жаль, – без малейшего сожаления произнес Питер.

И вновь Салли вопреки всякой логике вдруг захотелось вступиться за бывшую жену, которую он не особо жаловал, а любил и того меньше. Но вместо этого он сказал:

– Можешь пожить у меня. Места хватит.

Питер ухмыльнулся:

– Тогда мама точно разозлится.

Салли поднял ворот куртки от ветра, продувавшего Главную, как всегда зимой, как в те давние годы, когда Салли ходил в школу.

– И Уилла бери, – предложил он.

Питер снова ухмыльнулся:

– Не Шлёпу?

Салли пожал плечами, не желая признаваться, что один из внуков нравится ему больше, хотя так оно, в общем, и было.

– Он сказал мне вчера, что вы с Шарлоттой разводитесь.

– Уилл такое сказал? – изумился Питер.

– Наверное, слышал ваш разговор, – предположил Салли и вспомнил, как они с братом Патриком прислушивались в темноте тесной детской к родительским ссорам, ожидая звука шлепка или тумака. Сперва оба испуганно жались, но постепенно Салли стал замечать, что порой брат улыбался злорадно, различив звуки побоев. Салли надеялся, что его внукам ничего такого слышать не приходилось.

– Вряд ли, – сказал Питер. – Мы с Шарлоттой почти не разговариваем. Стоит одному из нас войти в комнату, как другой поднимается и выходит.

Салли попытался это представить, но не сумел. Обе женщины, с которыми у него были серьезные отношения, Вера и Рут, предпочитали открытый конфликт. Вели они себя по-разному: Вера цеплялась, колола, шаг вперед, два назад, без устали, тук-тук-тук прямо между глаз; Рут набрасывалась, издевалась, наслаждалась клинчами и не брезговала ударами ниже пояса. Но все же то и другое лучше молчания, подумал Салли.

– Она винит во всем тебя, ты это знаешь?

Салли не поверил ушам. Ему всегда казалось, что Шарлотте он симпатичен.

– Шарлотта?

– Нет, мама.

– А, – с облегчением ответил Салли, глубже сунул руки в карманы и обнаружил в одном из них дыру. Порылся за подкладкой, что-то нащупал и выудил резинового аллигатора, которого купил у миссис Гарольд и начисто о нем позабыл. Питер посмотрел на аллигатора без удивления или любопытства. Если уж на то пошло, вечер изобиловал курьезами. Почему бы у отца в кармане не оказаться аллигатору?

Салли понюхал находку, от нее исходила та же вонь, что преследовала его весь день.

– Не иначе как этот сукин сын насрал мне в карман, – сказал Салли.

Питер поморщился, отступил на шаг.

Салли убрал аллигатора в карман.

– Я не ненавижу твою мать, – сказал он на всякий случай.

– Молодец, – ответил Питер.

* * *

Они подъехали к дому Веры, припарковались у тротуара, на том же месте, где прежде Салли уснул в пикапе. Оба не торопились вылезать из машины.

– Хочешь, скажу что-то хорошее, – наконец произнес Питер.

– Да, – ответил Салли без особой уверенности.

– Мне сегодня было весело, – сообщил Питер и добавил: – Бедная мама. Этого она боится больше всего. Что тебе весело живется.

– Скажи ей, пусть не беспокоится.

Дверь гаража открылась, медленно вышел Ральф, уставился на незнакомую машину. Питер опустил стекло и негромко крикнул:

– Пап, это я.

– Ты с отцом? – уточнил Ральф.

Салли выбрался из машины, помахал ему.

Ральф подошел к ним.

– А это что такое? – спросил он, указав на снегоуборщик в кузове “эль камино”. Утащив его у Карла Робака, Салли благополучно о нем позабыл. Это укладывалось в одну из его теорий о жизни: о том, чего не имеешь, жалеешь сильнее, чем ценишь то, что у тебя есть. Поэтому он считал, что собственности придают избыточное значение. Покупки лишь смягчают разочарование от того, что прежде у тебя этого не было.

– Это обещанный снегоуборщик, – пояснил Салли. – Иди посмотри.

Ральф нерешительно приблизился.

– Вещь, – сказал он, рассмотрев снегоуборщик в свете уличного фонаря. – Но мне такое не по карману.

– По карману, – возразил Салли, – он достался мне даром.

– Это правда, – подтвердил Питер, к удивлению Салли, не ожидавшего от сына такой сговорчивости.

Он опасался, что Верино строгое нравственное воспитание даст о себе знать и Питер признается Ральфу: снегоуборщик ворованный. Но Питер лишь лукаво ухмылялся в ореоле искусственного света.

– Только я иногда буду брать его у тебя, – предупредил Салли. – Например, после каждого снегопада.

– Конечно, – сказал Ральф.

Трое мужчин достали из кузова снегоуборщик и перенесли в гараж, там его не найдут, разве что Карл Робак решит обыскать все дома в городе. Мужчины стояли в темном гараже и смотрели на украденный снегоуборщик.

– Спасибо тебе огромное, Салли, – сказал Ральф. – Наверняка Вера попросила бы меня поблагодарить тебя и от ее имени тоже.

– Окей. – Салли усмехнулся. – Передай ей от меня “пожалуйста”.

– Кстати, где она? – негромко спросил Питер, будто, если упомянуть о ней в полный голос, она тут же появится.

– Наконец-то легла, – ответил Ральф так же негромко, точно разделял страх пасынка.

– Ну и денек, да? – заметил Салли.

Все трое согласились, что денек выдался тот еще.

– Шарлотта не звонила? – спросил Питер.

Ральф покачал головой.

– Мне до сих пор не верится, что она уехала и оставила тебя здесь. – Ему явно не доводилось слышать, чтобы женщина так поступила с мужем, и Ральф оказался к этому не готов, хоть всю жизнь с удивлением наблюдал прочие женские выходки.

– Папа утром отвезет меня в Олбани, а ты останешься с мамой, – сказал ему Питер.

Судя по лицу Ральфа, он не на сто процентов одобрял этот план.

– А если Шарлотта вернется за тобой?

– Пап, – преувеличенно мягко произнес Питер, точно хотел смягчить удар, – она ушла. Когда вот так уезжают, не возвращаются и не просят прощения.

Ральф вздохнул с таким видом, будто сейчас расплачется.

– Хочешь, я сам отвезу его в Олбани, вдруг у тебя не получится, – сказал он Салли.

– Получится, – заверил Салли.

– Я впервые за двадцать лет попросил его об одолжении, – вставил Питер якобы в шутку, но в словах сквозила обида.

Салли осенило.

– Давай заедем на минутку ко мне, – предложил он.

– Сейчас? – Голос у Питера был усталый. День и без того выдался насыщенный. Жена его бросила, он украл снегоуборщик, его чуть не загрыз доберман.

– На минутку, – повторил Салли и повернулся к Ральфу: – Я сразу его привезу.

Чуть погодя они подъехали к его дому, Салли вынул ключи из замка зажигания и протянул Питеру.

– На, – сказал Салли. – Ты же вернешься через три недели, так?

– Да, но…

– Бери. – Салли бросил ключи сыну на колени.

– Сперва ты пытался отдать мне дом, теперь вот машину. А дальше предложишь забрать твою женщину?

– Нет у меня женщины. Да и машины нет. Это машина того чувака, у которого мы сегодня сперли снегоуборщик. Он поймет.

– Он поймет, – повторил Питер.

– Да. Я ему объясню.

– А ты на чем будешь ездить?

– Я завтра куплю новый пикап, – сказал Салли. – А эту машину взял на время. Обычно она стоит во дворе, – соврал он.

Питер взял ключи, посмотрел на них с сомнением.

– Меня арестуют, как только я пересеку границу штата, не так ли. – Он вздохнул.

– Не успеют, если ты уедешь сегодня, – возразил Салли. – Ну побесится чувак денек-другой. И все.

– Но я собирался уехать утром, – напомнил Питер.

Салли прочел его мысли.

– Езжай сейчас. А с твоей матерью Ральф разберется. Иначе ты все только испортишь. В этом ты весь в меня.

Питер посмотрел на Салли и вставил ключ в замок зажигания.

– Наверное, мама права, – сказал он, – тебе действительно живется весело. Ты живешь в свое удовольствие.

– Когда получается, – согласился Салли. От того, что он отдал сыну чужую машину, настроение его значительно улучшилось. Почти весь вечер он упрекал себя за то, что в трудную минуту ему нечего дать сыну, тем приятнее сознавать, что он заблуждался.

Они пожали друг другу руки более-менее сердечно, ведь иронию и обиду трудно выразить рукопожатием.

Питер развернул “эль камино” и укатил прочь по Главной, в свете его фар Салли заметил что-то на веранде, остановился и, прищурясь, вгляделся в темноту. Сначала он подумал, что там разлеглась кошка и это кошачьи глаза на мгновение блеснули в луче света. Но, приблизившись, Салли увидел, что никакая это не кошка, а олень, он лежал неподвижно в снегу. Тот самый олень, о котором рассказывал Уэрф, – получается, история была правдой. Салли удивило не столько то, что на террасе лежит мертвый олень, сколько то, что он опутан веревками, точно его сперва связали, а потом пристрелили. Или связали уже мертвого, чтоб не воскрес. Тот, кому поручили убрать оленя, – если, конечно, такой человек был – явно решил, что дело подождет до утра. На оленьих рогах болталась бумажка, и поскольку на ней было что-то написано, Салли наклонился прочесть. “ОЛЕНЬ, НЕ ТРОГАТЬ, – гласила записка, и в уголке пояснение: – ОТДЕЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ”. Записку нацарапали ручкой, и кто-то исправил карандашом точку после слова “олень” на запятую. Секунд тридцать Салли силился разгадать загадку, к чему здесь олень и записка, но в конце концов сдался, радуясь тому, что в этой неизменно странной жизни еще остаются загадки, не имеющие к нему отношения, – заключение, пожалуй, резонное, хоть и ошибочное.

Поднявшись к себе, Салли скинул куртку на подлокотник и рухнул на диван; он вымотался, но все же чувствовал себя лучше, чем, строго говоря, имел право, и он это знал. Когда он проснется утром, дела окажутся бесспорно и значительно хуже, чем когда-либо на его памяти. Щедрые дары Ральфу и Питеру не исправили, а лишь усугубили трудное положение, в которое он попал. И все равно его охватила сонная уверенность в том, что он как-то выкрутится. Решения существуют. Одни находишь, другие принимаешь, третьи желаешь, четвертые тебе навязывают.

Одной из загадок жизни, над которыми Салли бился перед тем, как уснуть на диване, был мерзкий запах, преследовавший его весь вечер. Карл Робак заметил, что у дверей “Лошади” воняет, но когда Салли ушел из таверны, вонь преследовала его по пятам. Ее учуял и Питер – в машине, по пути в супермаркет, – и заметил, что этот запах напоминает ему одно местечко неподалеку от Бока-Ратона, где у них с Шарлоттой был медовый месяц. Потом запах сделался нестерпим, и Салли, невзирая на холод, пришлось открыть окно в “эль камино”.

Он проспал несколько минут и, вздрогнув, очнулся – ему приснилось, что у него гниет нога, отсюда и запах. Как ни странно, во сне он нашел отгадку. Салли взял куртку, порылся в кармане, нащупал дыру в подкладке и за ней тухлую венерку, та раскрылась и перепачкала слизью всю подкладку до другого кармана, где Салли и обнаружил ее под перчатками. Венерка – мелочь, как заметил Уэрф, но Салли, разгадав загадку, не сдержал ликования.

* * *

Внизу, в темной спальне, мисс Берил слышала смех квартиранта. Вообще-то она слышала и как подъехал автомобиль, даже чуть было не встала, чтобы встретить Салли у двери, но передумала. Скоро наступит утро, успеется сообщить ему плохую новость. Если начистоту, сегодня ей не хотелось видеть Салли, не хотелось, поддавшись его обаянию, вспоминать того парнишку, которого они с Клайвом-старшим когда-то очень любили. Инструктора Эда она тоже больше слушать не будет. Она была бы рада не слышать этот нахальный смех, доносящийся сквозь потолок, точно Салли желал развеять ее уныние, точно после того, что творилось за окном ее гостиной, хоть что-то способно развеять ее уныние. И все-таки до чего приятно звучит его смех по сравнению с голосом Клайва-младшего, с этой его хладнокровной интонацией банкира, с этой фразой “разве я не предупреждал тебя”, которую она вынуждена была слушать весь вечер. Он приехал с этой жуткой женщиной, Джойс, сказал, что якобы видел машины полиции, но мисс Берил подозревала, что ему позвонила миссис Грубер. Мисс Берил тогда была потрясена случившимся и не то чтобы не обрадовалась Клайву-младшему – в конце концов, он ее сын, он носит имя того, кто ее любил, кто был звездой ее небосклона. Нет, она была благодарна, что Клайв-младший приехал, что поговорил с полицейскими со спокойной уверенностью человека, который платит им жалованье, и они согласно кивали. Потом она призналась ему, что боится: в этом году Господь обрушит на нее кару, и позволила убедить себя, что Салли (о чем Клайв-младший неоднократно ее предупреждал) и есть та самая символическая ветка, которая на нее рухнет. Как досадно признавать, что сын оказался прав, и видеть довольное выражение на его лице, когда он понял, что мать наконец-то намерена последовать его совету. Как жаль терять Салли, своего многолетнего союзника. И как страшно увидеть со всею ясностью, что иного выбора у нее нет.

Часть вторая

Вторник

В квартале от закусочной Хэтти в серых утренних сумерках середины декабря вешали очередной транспарант; хлопотавшая за стойкой касс остановилась посмотреть, какая надпись на новом. Прежние транспаранты особой удачи не принесли. Бат не разгромил Шуйлер-Спрингс. Не победил Шуйлер-Спрингс. Правда, шансов на это у него было немного, и в “Наблюдателе Шуйлер-Спрингс” снова вышла передовица с предложением из соображений гуманности исключить Бат из спортивного расписания Шуйлера. Жители Бата уже не особо верили, что дела в городе идут ↑. Поговаривали, будто “Сан-Суси”, вопреки ожиданиям, не откроется летом, и с “Последним прибежищем” тоже возникли сложности. Объявилась группа противников луна-парка, озабоченных тем, что из-за его строительства уничтожат новое кладбище на окраине, нарушив вечный покой его обитателей. Пока что в эту группу входила лишь горстка горожан, чьи попытки привлечь внимание к проблеме строительства не встречали сочувствия даже среди знакомых. Об их первом робком протесте возле щита с демоническим клоуном “Еженедельник Норт-Бата” не написал ни строчки. “Наблюдатель Шуйлер-Спрингс”, как и следовало ожидать, не преминул унизить бывшего конкурента и нынешнего слабого соперника: в последнем разделе воскресного номера вышла маленькая статья, посвященная протесту, и затем еще три о возникшем “конфликте”, каждая следующая длиннее предыдущей и все ближе к первой странице. Статьи “Наблюдателя Шуйлер-Спрингс” вызвали интерес, и “Еженедельник Норт-Бата” вынужден был разразиться гневной отповедью: хватит уже Шуйлер-Спрингс с его ипподромом, купальнями, летним театром и серией концертов вмешиваться в дела менее удачливого соседа, хватит сводить на нет надежду на долгожданную и заслуженную удачу. Живым обитателям Бата этот экономический стимул необходим, заявил “Еженедельник”, а мертвые пусть погребают своих мертвецов[37]. Куда важнее, что территория, отведенная под новое кладбище, для него не годится – почва слишком болотистая. Прошлой весной после затяжных дождей экскаватор, рывший могилу, обнаружил, что место уже занято. Гроб сдвинулся на несколько футов от участка, где должен был находиться, и лежал под чужим надгробием, а под его собственным, в свою очередь, разместился другой гроб. Возникли опасения, что в течение десяти лет, прошедших с открытия кладбища, полчища гробов организованными рядами ползли к шоссе со скоростью дюйм-другой в месяц. Надо смотреть правде в глаза, писал автор заметки, все эти покойники уже отправились в путь. Лучше выкопать их сейчас, пока они более-менее там, где должны быть, а не ждать, когда они доползут до побережья. “Еженедельник” призывал создать комитет и подыскать новое место для кладбища.

Салли вошел в закусочную и с порога уставился на новый транспарант, силясь разглядеть буквы. Кажется, там было написано “ДНИ ОМЛЕТА В НОВОЙ АНГЛИИ”.

– ДНИ ОМЛЕТА В НОВОЙ АНГЛИИ? – Салли вновь посмотрел на транспарант. – ДНИ ОМЕЛЫ, – поправился он.

– Все равно чепуха какая-то, – сказала Касс. – Здесь не Новая Англия.

– От нас до Вермонта всего полчаса езды, – напомнил Салли, закрыл за собой дверь и запер ее на замок.

– А кажется, что больше, да? – ответила Касс. – И почему их города выглядят как на открытке?

– Хочешь, я приведу старушку? – спросил Салли, заметив, что Хэтти нет в кабинке.

Касс промолчала, и Салли расценил это как знак согласия. Постепенно он пришел к выводу, что забирать старушку из комнат в глубине закусочной и сопровождать в кабинку, где она просидит все утро, – одна из его обязанностей. Если он этого не сделает, Касс с извращенным удовольствием будет слушать, как мать колотит костлявыми кулачками по двери. Хэтти запретили ходить в закусочную самостоятельно, потому что в коридоре между комнатами и закусочной была ступенька и старушка не могла преодолеть ее без посторонней помощи, но если ей вдруг казалось, что ее слишком надолго оставили одну, она принималась вопить во все горло и стучать в дверь, так что ее артритные руки нелепо распухали. После этого она все утро сидела в кабинке и жевала аспирин. “Пусть себе барабанит”, – неизменно говорила Касс, но Салли полагал, что лучше привести Хэтти в закусочную и усадить в кабинку, где ей было удобно и хорошо. Похоже, Касс была благодарна ему за то, что он взял на себя эту обязанность и хоть немного облегчил ей тяжкую ношу постоянной ответственности. Касс любила хоть немного побыть одна в неосвещенном зале до прихода первых клиентов – закусочная открывалась в половине седьмого.

Старая Хэтти почти оглохла, но всегда слышала, что за ней пришел Салли. А может, чувствовала, как от его тяжелых шагов дрожит пол в коридоре, потому что, когда Салли заглядывал в их темную гостиную, старуха неизменно пыталась подняться на ноги.

– Привет, старушка, – сказал он сегодня утром. – Я смотрю, ты жива-здорова.

– Жива-здорова. – Хэтти отчаянно улыбнулась, выпрямилась, опершись на подлокотник дивана, и протянула Салли сухонькую руку.

– Готова потрудиться как следует? – Он держал ее за руку, стараясь не упасть с этим дополнительным весом.

В Хэтти было от силы фунтов восемьдесят пять[38], но Салли быстро смекнул, что и восьмидесяти пяти фунтов достаточно, чтобы он потерял равновесие, особенно в такую рань, когда еще не размял колено.

– Потрудиться как следует! – эхом повторила Хэтти, впиваясь в его руку ногтями.

– Погоди минутку, – попросил Салли, пытаясь высвободиться из ее когтей. – Встань с моего здорового бока. Каждое утро одно и то же. Повнимательней, ладно?

– Повнимательней! – рявкнула Хэтти.

Чуть погодя ему все-таки удалось разместить ее где нужно, и они двинулись к двери.

– Я знаю, ты любишь бить меня по больному колену, но сегодня я тебе этого не позволю, договорились?

– Договорились!

– Тут ступенька.

– Наверх?

– Вниз, дурочка, как и вчера. Думаешь, кто-то пристроил еще одну ступеньку, теперь уже наверх, чтобы сбить тебя с толку?

– Вниз, – повторила Хэтти, и они сошли со ступеньки.

– Вот так, – произнес Салли. – У нас опять получилось.

– Получилось!

– Ну-ка, скажи мне, когда ты вечером пойдешь обратно, куда будет ступенька?

– Вниз!

– Вниз? – переспросил Салли. – Ты же только что шагнула вниз. Нельзя же все время идти вниз. Рано или поздно нужно будет идти вверх, правильно?

– Вверх!

– Садись, старушка, – сказал Салли, когда они под пристальным взором Касс пересекли закусочную. – Хочешь чего-нибудь?

Хэтти уселась в кабинку, погладила прохладную столешницу из формайки, точно ожидала, что ей там оставили сообщение шрифтом Брайля.

– Кто ты? – спросила она наконец. – Судя по голосу, этот чертов Салли.

– Она сдает, – сказал Салли, зайдя за стойку и повязав фартук.

Касс посмотрела на него поверх очков.

– Не надо меня утешать, – ответила она.

Салли третью неделю работал в закусочной “У Хэтти” – с тех самых пор, как Руф уволился и уехал домой, в Северную Каролину, и в Бате не осталось ни одного чернокожего, на кого удобно ссылаться, когда говоришь “негр”. Правда, словом этим все равно пользовались нечасто, и жители Бата – по крайней мере, завсегдатаи Хэтти – обнаружили, что и те редкие случаи, когда они пускают его в ход, связаны с мышечной памятью. Долгие годы, произнося это слово, они поворачивались и искали глазами Руфа, чтобы убедиться, что он не слышал, и извиниться, если все-таки слышал. Теперь, когда он уехал, они оглядывались и вдруг с неловкостью вспоминали, что Руфа нет. День-другой завсегдатаи Хэтти шутили, мол, надо отправить делегацию в Шуйлер-Спрингс, там полно чернокожих, взять хотя бы их футбольную и баскетбольную команду, и позаимствовать у них негра, пока не отыщется постоянной замены Руфу. И когда Салли решил помогать Касс по утрам, ему пришлось снести немало насмешек от посетителей (особенно усердствовал Карл Робак), какое счастье, говорили они, что найти нового негра оказалось так просто.

Желание помочь Касс служило официальной причиной, почему Салли теперь по утрам готовит завтраки в закусочной, но существовала и другая причина, напрямую связанная с деньгами. С тех самых пор, как Салли занял у Уэрфа небольшую сумму на первый взнос за пикап и сумел уговорить Гарольда Проксмайра, что будет платить в рассрочку, а в снегопады брать у него плуг, снег не выпал ни разу, и неизменно синее небо действовало Салли на нервы. Всю прошлую зиму снега не было вовсе, и если эта зима окажется такой же, весной он погрязнет в долгах, выплатить которые ему было бы сложновато даже при двух здоровых ногах. С того момента, как он вернулся к работе, колено не разболелось сильнее, однако и меньше болеть не стало, и Салли боялся, что с коленом опять что-то случится, а тогда ему точно крышка.

В работе “У Хэтти” были свои преимущества. Когда Салли стоял у теплого гриля, боль в колене – сильнее всего она донимала его по утрам – понемногу стихала. Два-три шага, которые он вынужден был делать между грилем и холодильником в первые три часа после подъема, между половиной седьмого и половиной десятого утра, служили Салли необходимой разминкой; расходившись, он присоединялся к Рубу и Питеру в доме Андерсона или ехал к Карлу Робаку – узнать, не найдется ли у Карла для него очередная паршивая работенка, а Карл обожал давать Салли только такие. Салли старался по возможности работать у Карла, поскольку дела в доме Андерсона не хватит на всю зиму на трех человек, даже если один из них калека, второй записной лентяй, а третий университетский преподаватель, надумавший подхалтурить. Признаться, Салли удивился, когда через две недели из Западной Виргинии явился Питер на “эль камино”. Салли за это время успел почти забыть о том, что предложил сыну работу, ту самую работу, которую считал своей и Руба. А это значило, что надо или отправить Руба работать с его кузенами, или найти себе дополнительное занятие. И Салли сказал Касс, чтобы не утруждала себя поисками нового повара для завтраков – до конца зимы точно. Едва Салли понял, что нужно сделать, решение далось ему легко. Куда сложнее было уломать Карла Робака, чтобы тот подбрасывал ему работу, Карл вечно ныл, что “Тип-Топ” потихоньку разоряется, и утверждал, что этот процесс якобы ускорится, если Клайв Пиплз облажается и просрет сделку с “Последним прибежищем”. Салли считал это просто нытьем, и хотя он не сомневался в способности Клайва Пиплза просрать что угодно, но сомневался, что это произойдет в данном конкретном случае, поскольку тогда Карл Робак фактически останется без гроша, а его везение Салли считал одной из немногих констант в остальном переменчивой жизни. Правда, в это время года у Карла всегда мало работы. Но куда противнее, что он каким-то чудом догадывался, что Салли очень нужны деньги, и не гнушался платить ему меньше, чем Салли согласился бы, если бы так отчаянно не нуждался в них, при этом Карл еще приговаривал, что с униженным Салли иметь дело куда приятнее, а Салли отвечал: в том-то и разница между нами, с тобой неприятно иметь дело всегда.

В половине седьмого, когда Касс открыла закусочную, у дверей уже кучковались мужчины, среди них Руб, они притопывали от холода, дожидаясь, когда их пустят в тепло и свет. Руб немедленно уселся на табурет поближе к Салли – тот стоял возле гриля и металлическим венчиком взбивал яйца в миске. Последняя неделя – с тех пор, как Питер вернулся в Бат, – выдалась для Руба непростой. Он привык, что Салли целиком принадлежит ему и не надо его делить ни с Питером, ни с мальчонкой. Совсем недавно Руб пребывал в блаженном неведении о том, что у Салли есть сын и тем более внук; Руб считал, эти двое поступили не очень честно, заявившись в Бат без предупреждения в расчете, что им тут обрадуются. Рубу не нравилось, что приходится работать с Питером, тот не умел так внимательно слушать, как Салли. Вдобавок если Питер и заговаривал с Рубом, что случалось нечасто, то на каком-то другом непривычном английском, и от этого английского Руб чувствовал себя глупо. В восьмом классе старая леди Пиплз предупреждала его, что общество отдает должное тем людям, которые говорят так хорошо, что другие люди чувствуют себя дураками, оказалось, все так и есть, потому Руб особо не удивился. Но куда хуже, что и Салли теперь говорил иначе, совсем как Питер. Салли вообще общался только с сыном, а Руба едва замечал, и, судя по некоторым признакам, Салли действительно прислушивался к тому, что отвечает Питер. И то, что Салли слушает Питера, да еще отвечает ему, особенно раздражало Руба, ему нравилось считать Салли своим единственным настоящим другом. Ведь Руб рассказывал Салли такое, о чем и не заикнулся бы никому, даже Бутси, своей жене. Он не утаивал ничего, делился с Салли заветными желаниями, не имевшими отношения к Бутси. Едва Руба охватывало какое-то желание, он тут же сообщал о нем Салли, чтобы вместе порассуждать об этом. По мнению Руба, у Салли был единственный недостаток: он не хотел иметь больше того, что у него и так есть, и это представлялось Рубу необъяснимым. Если стоишь на улице, на холодрыге и сырости, вполне естественно желать очутиться в помещении, в сухости и тепле, вот Руб этого и желал – и не только для себя одного, он же не эгоист какой, но и для Салли. Это и есть дружба. Пусть Питер и сын Салли, но Руб был твердо уверен, что Питер не питает к Салли таких сильных чувств. Он не друг Салли. И, усевшись на табурет поближе к Салли, стоявшему по ту сторону стойки, Руб с удовольствием объяснил бы ему все как есть про дружбу, чтобы Салли понял. Но вместо этого Руб спросил:

– Не дашь мне взаймы доллар?

Салли просунул лопаточку под шеренгу сосисок, перевернул их и посмотрел на Руба, а тот сразу же уставился на стойку и покраснел.

– Нет, – ответил Салли.

– Ну ладно. – Руб пожал плечами.

Салли вздохнул, покачал головой.

– Если хочешь, дам тебе взаймы пару яиц.

– Яйца нельзя дать взаймы, – указал Руб. – Как только их съешь, их уже не вернуть.

– Когда я даю тебе взаймы деньги, их тоже уже не вернуть, – заметил Салли. – Так что лучше я дам тебе яйца.

Салли разбил на гриль два яйца, и они зашкворчали на сале. Утвердившись у гриля, Салли, как ответственный за завтрак, ввел несколько небольших, но существенных новшеств. Во-первых, яичницу теперь жарили не на масле, а на сале от бекона. Салли считал, что так вкуснее и все равно гриль уже жирный. Во-вторых, гренки он готовил из того хлеба, что есть под рукой. Белого цельнозернового. Все равно с тостом не разберешь, белый хлеб или черный, а Салли любил сперва закончить одну буханку и лишь потом начинать другую. Его поварское упрямство уже мало кого удивляло, завсегдатаи знали, что он приготовит им завтрак на свой манер, что ни закажи. Они заказывали яйца пашот на ржаном гренке, свежевыжатый апельсиновый сок, круассан, апельсиновый джем и травяной чай, и когда перед ними ставили завтрак (сок из пакета, яичница-болтунья, белый хлеб с клубничным вареньем, мутный кофе), оказывалось, что в нем нет ничего из того, что они попросили.

Салли поставил перед Рубом тарелку с яичницей.

– Знаешь, о чем я мечтаю? – спросил он.

Руб жадно набросился на яичницу.

– Эй, – сказал Салли.

Руб поднял глаза.

– Я с тобой разговариваю.

– Что? – спросил Руб. Это очень похоже на Салли: сперва игнорировать Руба, а потом поставить перед ним еду и завести разговор.

– О чем я мечтаю?

Руб впился взглядом в лицо друга, точно надеялся прочесть ответ.

– Я тебе подскажу. Я мечтал об этом и вчера, и позавчера. Я мечтаю об этом последние две недели, и каждое утро я мечтал об этом вслух при тебе. Я пел о своей мечте во весь голос.

Руб не донес до открытого рта вилку с капающей яичницей, пытаясь припомнить вчерашний день. Касс и двое мужчин за стойкой, слушавшие их разговор, многозначительно замурлыкали “Снежное Рождество”[39]. И Руб догадался.

– Ты мечтаешь о снеге на Рождество, черт побери, – ответил Руб и, довольный, всосал яичницу.

– Верно, именно об этом я и мечтаю, – подтвердил Салли. – О снеге на Рождество, черт побери.

Мужчины за стойкой запели: “Я мечтаю о снеге на Рождество, черт побери”. Старая Хэтти покачивалась в кабинке и смотрела задумчиво-безмятежно. Это была одна из ее любимых песен.

Не успела умолкнуть песня, как вошли Питер и Уилл, мальчик был сонный, но довольный, Питер просто сонный. Питер усадил Уилла на табурет возле Руба и уселся рядом с сыном. Уилл сморщил нос.

– Чем-то пахнет, – прошептал он.

Салли кивнул.

– Поменяйся местами с отцом, – предложил он.

Они поменялись местами.

– Лучше? – спросил Салли.

– Немного, – ответил мальчик.

– Через минуту будет еще лучше, – заверил Салли.

Руб подбирал с тарелки остатки желтка и ни на что не обращал внимания. Вряд ли он слышал хоть слово из их разговора, подумал Салли.

– Ты завтракал? – спросил Салли мальчика.

Тот кивнул:

– Бабушка сделала мне гренки.

– А ты сам разве не можешь?

– Только не на бабушкиной кухне, – объяснил Питер.

– Хочешь какао?

– Ага.

Салли подогрел внуку какао из пакета, добавил взбитых сливок из баллончика.

– Ты сегодня снова будешь мне помогать?

– Ага, – закивал Уилл, нос его был перепачкан взбитыми сливками.

Салли рассматривал Питера, сегодня тот казался мрачнее обычного. Не привыкший вставать рано Питер обычно часов до десяти отмалчивался.

– Может, кофе? – предложил Салли.

– Не-а, – сонно ответил Питер и посмотрел на Руба, тот отодвинул тарелку и наконец заметил его. – Доброе утро, Санчо.

– Ты успеешь выпить кофе, – сказал Салли. – Руб не торопится, правда, Руб?

Руб уставился на Салли, подозревая подвох. Порой Салли говорил именно эту фразу, имея в виду, что Рубу пора оторвать задницу от табурета и идти работать.

– Чем нам сегодня заняться? – спросил Питер.

Салли пожал плечами:

– Сегодня вроде обещали хорошую погоду. Градусов сорок[40]. Я бы поработал во дворе. Обрежьте кусты, соберите все палки и сучья и куда-нибудь отнесите. Пусть у нашего нанимателя, если он, не дай бог, заявится с проверкой, сложится впечатление, будто дело двигается. И пень тоже надо будет выкорчевать.

– Я думал, это работа на весну. – Питер выдавил подобие улыбки. – Когда я уеду.

– Не понимаю, кому мешает этот пень, – сказал Руб, как говорил всякий раз, когда при нем упоминали о пне. – Почему бы просто не оставить его в покое?

– Некоторым не нравятся пни перед домом, – ответил Салли. – А ты радуйся. Мы с ним, наверное, провозимся целую неделю. Это недельное жалованье.

– Я всего лишь хочу сказать, что пни никому не мешают, – гнул свое Руб. В том, что касалось пня, он был особенно упрям. – Корни у вязов отсюда и до Китая. Помнишь, как было у Карла?

– Даже не начинай, – предостерег Салли.

– Жаль, что он так и не заплатил нам за ту работу. – Лицо Руба затуманилось.

– Рано или поздно заплатит, – заверил его Салли. – Я об этом позабочусь.

– Когда? – захотел уточнить Руб.

– Рано или поздно, – повторил Салли. – А ты рано или поздно пойдешь сегодня работать.

– Ты же сам только что сказал, что некуда торопиться, – напомнил Руб.

– Это было полчаса назад.

Руб соскользнул с табурета.

– Ты придешь к нам, когда закончишь здесь?

Салли ответил, что придет.

Когда Руб и Питер ушли, Уилл с шумом допил остатки какао. На носу у него по-прежнему белело пятно взбитых сливок. Салли вытер его салфеткой. Мальчик улыбнулся деду, потом, нахмурясь, оглянулся на дверь, за которой только что скрылись отец и Руб; Уилла явно что-то тревожило. Он подался к Салли и прошептал смущенно:

– Руб воняет.

* * *

По целому ряду причин Салли не хотел покупать тот пикап, на котором ездил ныне благодаря “Автомобильному миру Гарольда”. Во-первых, даже без снежного плуга эта машина была ему не по карману. Во-вторых, прежний владелец пикапа, кем бы он ни был, холил его и лелеял. Нигде никакой коррозии, даже обивка не порвана. Снаружи на краске ни царапинки. Правда, пробег почти шестьдесят тысяч миль, но Салли видел, что мили явно выдались легкие, и не доверял им. Вполне вероятно, на этом пикапе никто никогда не работал, а ему-то надо работать. Салли считал, что пикапы совсем как люди. Если с самого начала их холить и лелеять, избалуются и подведут в трудную минуту. И он решил сразу показать пикапу, что прежняя хорошая жизнь закончилась. В первый же день, сдавая задом, Салли случайно врезался в столб, разбил красный отражатель на задней фаре и помял бампер. На следующей неделе, открывая водительскую дверь, впечатал ее в пожарный гидрант у букмекерской конторы, куда заехал поставить обычную тройку; на краске остался заметный скол. Предыдущий хозяин пикапа, чтобы защитить кузов, постелил туда резиновый коврик – полная глупость, по мнению Салли. Ему нравилось слушать, как гремят инструменты, когда он в конце рабочего дня швыряет их в машину. Звук, с которым лом отскакивает от платформы кузова, ласкал слух Салли, и он не намерен был лишать себя удовольствия. Первый раз, бросив гаечный ключ на коврик, он не услышал ничего, подумал, что промахнулся, и обошел автомобиль, высматривая в чудом уцелевшем сугробе отверстие в форме гаечного ключа. Ничего не обнаружив, все-таки заглянул в кузов и увидел ключ на резиновом коврике. На следующий день Салли за двадцать долларов продал коврик сыну Рут, Грегори, чтобы его подбодрить. После матча Бат-Шуйлер Грегори вылетел из школы, устроился складским рабочим в новый супермаркет у федеральной автомагистрали и купил себе пикап, чтобы туда добираться. Коврик ему понравился. На коврике и надувном матрасе в кузове пикапа можно заниматься сексом. Теоретически.

И когда часов в десять утра Салли с Уиллом вышли из закусочной и забрались в пикап, Салли с удовлетворением отметил, что машина по виду, ощущению и даже запаху все больше смахивает на ту, которая могла бы принадлежать ему, а не на ту, которая ему не по карману. Окна были приятно грязные, на полу скопились пластмассовые стаканчики из-под кофе и газеты с отпечатками грязных ботинок. Уилл, видимо, тоже пришел к выводу, что машина все больше похожа на ту, которая могла бы принадлежать его деду, и в салон забирался осторожно, посматривая под ноги, точно в полу под газетой могла оказаться дыра.

Салли повернул ключ в замке зажигания, попятился было из переулка позади закусочной, но мальчик сказал: “Дедушка, мой ремень”, Салли затормозил и пристегнул внука.

– Вот так, – сказал Салли. – Если твоя бабушка узнает, что я вожу тебя без ремня, мне конец, правда же.

– И мама тоже, – уныло добавил Уилл.

– Ты с ней разговаривал? – спросил Салли, отпустил педаль тормоза и вновь принялся сдавать задом.

– Она звонила вчера вечером. Они кричали друг на друга, – смущенно признался Уилл.

– М-м-м-м, – промычал Салли. – Все равно тебя они любят. Если они злятся друг на друга, это еще не значит, что они не любят тебя.

Мальчик промолчал.

Салли выехал из переулка на Главную и спросил:

– Знаешь что?

Уилл не ответил, и Салли толкнул его локтем:

– Дедушка тоже тебя любит.

Уилл нахмурился:

– Дедушка Ральф?

– Нет, – ответил Салли. – Дедушка я.

– Знаю, – сказал мальчик.

Самое странное, понял Салли, что это правда. Ему нравилось общаться с внуком. В первое утро, когда Питер явился работать в сопровождении Уилла, Салли дал понять сыну, что это не лучшее решение.

– Он не будет мешать, – понизив голос, заверил Питер.

– Дело не в этом, – ответил Салли, хотя дело было именно в этом – во всяком случае, по большей части. – Что, если он поранится?

– Как?

– Например, ты промахнешься молотком по гвоздю, он отскочит и попадет парню в глаз. Твоя мать убьет нас обоих.

Питер покачал головой:

– Кто бы мог подумать? Мой отец беспокоится, что гвоздь отскочит и попадет в его внука.

– Окей, – сказал Салли. – Не хочешь, чтобы я за него беспокоился, не буду.

– Беспокойся сколько угодно, – возразил Питер. – Я всего лишь хочу сказать, что это не очень-то похоже на тебя.

– О тебе я никогда не беспокоился, ты это имеешь в виду?

– Ну… – Питер многозначительно пожал плечами.

Разумеется, он был прав. За все детство Питера Салли ни разу не побеспокоился за него. Отчасти потому, что ему и без этого было о чем беспокоиться. Отчасти потому, что Вера о Питере беспокоилась за десятерых. Отчасти потому, что просто не беспокоился, и все тут. Не удосуживался, не считал нужным, даже радовался, что оказался не у дел, и говорил себе в минуты, когда жалел себя (или вдруг понимал себя?): если бы я участвовал в жизни сына, наверняка все испортил бы.

Вот что Салли чувствовал в те годы, и, по правде говоря, для него это было естественнее нового чувства, той любви к внуку, от которой сжимается сердце, – казалось, инстинктивная биологическая привязанность наконец-то пришла к нему, пропустив поколение.

– В любом случае, – сказал Питер, – выбора у нас особо нет.

А выбора у них не было, объяснил он, потому что Вера по утрам работает в магазине канцтоваров, куда устроилась после того, как Ральф первый раз попал в больницу.

– А Ральф? – спросил Салли. – Только не говори, что он тоже вернулся к работе.

– Он предлагал присмотреть за Уиллом, но…

– Но что?

Позже, когда Уилла не было рядом, Питер объяснил, что Уилл не захотел оставаться дома с дедушкой Ральфом, поскольку знал, что тот недавно был в больнице. Мальчик боялся, что дед умрет, когда никого из взрослых не будет дома, и до их возвращения Уилл останется один с мертвецом. Может, странная привязанность Салли к внуку объяснялась еще и тем, что Уилл казался ему дрожащей коллекцией ужасных, избыточных страхов. Да и у Ральфа много дел. Он работает в инспекции парков.

Салли поехал не в дом Майлза Андерсона, к Питеру с Рубом, а к Карлу Робаку. Салли не был у Карла уже пару дней, а в прошлый раз тот уклончиво намекал, что, возможно, для Салли найдется работа. Учитывая долг за пикап, Салли не мог себе позволить игнорировать уклончивые намеки. Он припарковался возле конторы и в сопровождении Уилла поднялся по узенькой лестнице на третий этаж, рассудив, что даже если Карла не окажется на месте – чего никогда нельзя исключать, – быть может, удастся выяснить, где он, у Руби, и вдруг она снова надела полупрозрачную блузку? Такое зрелище согревает душу. Но, к удивлению Салли, Руби в приемной не было. А была Тоби Робак, и на ней не было ничего полупрозрачного. Она была в мешковатой серой фуфайке наподобие тех, какие носят сотрудники университетских спортивных кафедр. Что бы это значило, подумал Салли, отчего Тоби Робак в мешковатой фуфайке нравится ему намного больше, чем Руби в полупрозрачной блузке, Руби – молодая женщина, не лишенная телесной привлекательности? “Это значит, – решил Салли, – что мне шестьдесят. И я дурак”. А может, это значило и кое-что еще – точнее, ничего хорошего. Неважно, что это значило, он просто обрадовался, увидев Тоби на месте Руби, с телефонной трубкой возле уха и явно в хорошем настроении, судя по тому, как, едва он вошел, Тоби расплылась в улыбке. Тоби махнула им на два стула за журнальным столиком.

– Я скажу ему, Клайд, – говорила она. – Ничего не обещаю. Ты же знаешь, какой он…

Салли проигнорировал предложение сесть и заглянул в кабинет Карла. Того не было.

Тоби положила трубку, уставилась на Салли.

– Я слышала, ты снова сменил род деятельности, – сказала она. – От тебя пахнет салом.

Салли как раз собирался пройтись насчет того, что Тоби явно сменила род деятельности, но его опередили. И еще его смутило, что в последнее время женщины, не успев поздороваться, сразу же сообщают ему, чем именно от него пахнет.

– Страшное дело, когда у тебя столько талантов, – ответил он.

– А это кто? – спросила Тоби, разглядывая Уилла (при виде Тоби Робак Салли начисто забыл о его существовании).

– Мой внук, – сообщил Салли и сказал Уиллу: – Поздоровайся с миссис Робак.

Уилл, как всегда оробев, пробормотал что-то вроде “здрасьте”.

– Я еще не успела привыкнуть к тому, что у тебя есть сын, – заметила Тоби, – а ты, оказывается, дед. В голове не укладывается.

– Вот и сын сегодня утром сказал мне практически то же самое, – признался Салли. – Что случилось? Руби заболела?

Тоби скривилась:

– Увы, Руби здесь больше не работает, в прошлую пятницу она написала заявление об уходе. Надо было предупредить ее, что тем все и кончится: ее уволят.

– И куда она ушла?

Тоби пожала плечами:

– Можем пройтись по следу потекшей туши…

– Не надо, – сказал Салли. – Тоска берет, как подумаю, сколько девиц рыдает из-за твоего мужа. С тех пор как появились феминистки, вроде бы стало не принято говорить, что все бабы дуры, но, судя по тому, что они влюбляются в Карла, так и есть.

– А ты считаешь, что все они должны влюбляться в тебя?

– Не все, – сказал Салли. – Но если уж Карл умудряется одурачить их всех, я тоже могу одурачить одну-другую.

– Разве ты не дурачишь Рут?

Салли проигнорировал подоплеку вопроса. Вообще-то он не видел Рут три недели, с тех самых пор, как Рой, муж Джейни, расстрелял окна не того дома и отправил Джейни в больницу с переломом челюсти и тяжелым сотрясением мозга. Рут истолковала цепь этих событий таким образом, что виноват оказался Салли. О чем и сообщила ему на следующий день рано утром, когда он еще толком не проснулся. И сообщила не как обычно, с глазу на глаз, когда они ссорились в номере какого-нибудь мотеля или на переднем сиденье пикапа Салли. А неожиданно заявилась к Хэтти – Салли даже не успел одолжить Рубу первый доллар за день, не успел сделать глоток кофе, не успел задуматься о том, что сказать Рут, когда, без сомнения, на нее наткнется. Салли только что узнал о случившемся от мисс Берил, так и не оправившейся от потрясения. По правде говоря, один из вопросов, над которым он бился у Хэтти, заключался в том, отправиться ли на поиски Рут или дождаться, пока она сама его найдет. В целом Салли не любил искать неприятности, однако понимал, что если дожидаться, пока они сами тебя найдут, может быть хуже. И не успел он принять решение, как нате вам пожалуйста. Он даже не сразу заметил Рут – услышал только, что за стойкой воцарилась тишина, все словно затаили дыхание.

А когда он обернулся и увидел, кто стоит у него за спиной, его потрясло даже не столько внезапное появление Рут, сколько ее вид. Она выглядела так, будто за ночь утратила последние остатки молодости. Она выглядела на свои сорок восемь с лишним, ни днем меньше, и выражение лица у нее было ужасное, точно Рут вдруг осознала, что окончательно и бесповоротно проиграла битву, которую вела, – и, если вдуматься, даже обрадовалась этому.

Какую бы битву она ни проиграла, Салли ясно видел, что Рут не намерена проигрывать в схватке, которую вот-вот начнет. Казалось, она готова расправиться и с Салли, и с любым, кому хватит дурости за него вступиться. Во всей закусочной его союзником мог стать разве что Руб, он сидел напротив Салли, но Руб при виде Рут так перепугался, что потерял дар речи и не предупредил друга. Даже если ему сообщили бы, что Карл Робак нашел разбитые бетонные блоки, которые они с Салли свалили под щит с демоническим клоуном, или что Бутси пришла, чтобы врезать мужу по яйцам, Руб испугался бы меньше.

И Рут действительно расправилась с Салли, бесстрашно пустившим в ход единственную свою карту, которую по ошибке счел козырем.

– Меня там даже не было, – сказал он.

Рут промолчала, и его слова повисли в воздухе, точно фраза, которую начертил самолет.

– Я знаю, что тебя там не было, Салли. – Рут понизила хриплый голос, как всегда, когда собиралась ударить в цель. – Когда ты нужен, тебя никогда не бывает рядом.

У Рут был талант перед уходом бросить эффектную реплику. Салли проводил ее взглядом, так и не встав с табурета, не окликнул ее, смотрел сквозь витрину закусочной, как Рут садится в машину к Заку, – тот ее дожидался, к вящему удивлению Салли. По закусочной разнеслось дикое хихиканье. Салли было решил, что слышит свой внутренний голос, что так проявилось его замешательство, но оказалось, смеется Хэтти в кабинке: старуха смутно почуяла напряжение и разразилась хриплым хохотом. Касс потом все утро не могла угомонить мать.

– Я никогда не дурачил Рут, – сказал Салли Тоби Робак. – Просто я нравился ей, несмотря ни на что.

– Как и всем, Салли.

– Это лучше, чем не нравиться никому, – сказал он.

Тоби Робак молчала, и Салли не знал, что делать. Если бы в эту минуту его спросили, что его особенно раздражает в женщинах, даже в тех, кто ему небезразличен, он ответил бы: то, как они многозначительно молчат, будто дают мужчине возможность подумать над тем, что он только что сказал.

– Кстати, я вчера на нее наткнулась, – наконец сообщила Тоби.

– На кого?

– На кого? – повторила Тоби. – На Рут, вот на кого. О ком мы только что говорили?

– А, на нее. – Салли выдавил ухмылку.

– С ней была маленькая девочка.

Это было похоже на вопрос, но Салли решил не вдаваться в подробности. Джейни так и не выписали из больницы. Салли смутно представлял, что случилось за эти две недели. Однажды поздно вечером Винс, закрыв пиццерию “У Джерри”, заглянул в “Лошадь” и рассказал Салли, как обстоят дела. По словам Винса, чтобы сидеть с Тиной, пока Джейни в больнице, Рут взяла отпуск на две недели (Винс винил в этом Салли) – и в супермаркете, где днем сидела за кассой, и в пиццерии, где вечерами обслуживала столики. Лишившись дохода от двух работ жены, Зак вынужден был задуматься о том, чтобы самому поискать что-то постоянное. Роя, мужа Джейни, не выпустили под залог, оставили сидеть до суда. И в тюрьме ему самое место, в этом мало кто сомневался, тем более что он грозился, как только выйдет, поквитаться с Салли – тот, дескать, спрятал его жену и дочь.

– Вот так, – сказала Тоби Робак.

– Вот так, – согласился Салли, хотя понятия не имел, с чем именно соглашается.

– Вот так вы с Рут и расстались.

– Да, я действительно свободен, если ты намекаешь на это.

– Салли, Салли, Салли.

– Так обычно говорит твой муж, – сообщил ей Салли и ухватился за благоприятную возможность сменить тему: – Кстати, ты не ответила на мой вопрос. Ты здесь пока не найдут новую секретаршу или я могу заглянуть в любой день и увидеть тебя?

– Думаю, на какое-то время, – сказала Тоби. – Он на хоздворе, если тебе интересно. Говорит, что стал новым человеком. И принял много решений. Но ты уточни у него. Он принял их час назад, может, уже и не помнит.

Салли кивнул:

– Мне не терпится это услышать. Если я не найду его, передай, что я заходил. – И спросил Уилла: – Ну что, приятель? Готов ехать?

Уилл – после того, как выдавил “здрасьте”, он не произнес ни слова – встал и направился впереди деда в коридор.

– Он тебе точно родной? – усомнилась Тоби.

– Точно, – сказал Салли и добавил, раз мальчик уже не услышит: – Ни на что не намекаю, но Руби всегда носила прозрачные блузки. Конечно, дело твое…

Салли не знал, какого ответа на свою подколку он ожидал. Может, Тоби с деланой злостью запустит в него чем-нибудь. Поэтому, произнося эту фразу, осмотрительно вышел за дверь, и дверь почти успела закрыться за ним. Почти. То есть он все-таки мельком увидел, что Тоби Робак на миг задрала фуфайку и показала ему грудь. Не поверив своим глазам, Салли застыл у двери в коридоре. Сколько так простоял – неизвестно. Секунду? Две? Три?

К действительности его вернул голос Уилла с верхней площадки лестницы.

– Дед, ты чего? – спросил мальчик, лицо его исказила гримаса сильной тревоги.

Из кабинета послышался смех.

– Да, дед, – крикнула Тоби Робак, – чего ты?

* * *

В тот вечер, когда они утащили у Карла Робака снегоуборщик, на дворе, где хранится тяжелая техника, приключился несчастный случай, почти со смертельным исходом, о чем Питер и Салли не знали. Распутина, добермана Карла, хватил удар. Салли с Питером видели, что пес рухнул на землю, но решили, что он просто заснул. Оказалось, нет. Навыки Распутина – а его учили свирепо бросаться на любых незнакомцев ночью – вступили в глубокое психологическое противоречие с добродушием и сонливостью, вызванными лекарством. Примирить желание убивать с желанием поспать Распутин оказался не в силах, и у него в мозгу случилось короткое замыкание.

После этого пес утратил многие физические способности. Теперь он кренился набок – на тот, которым управляла противоположная сторона мозга, ныне почти недействующая, – и от его прежней свирепости не осталось следа. Он почти все время спал, словно понял, как важно ночью выспаться всласть, а когда просыпался, то бесцельно бродил по двору вдоль забора, будто искал свою прежнюю агрессивность, и изо рта у него свисала ниточка слюны. Раньше Распутин пугал посетителей гортанным рыком, теперь же обнюхивал их дружелюбно длинным носом и облизывал им пальцы. Всем, кроме Салли.

Возможно, пес не забыл своего отравителя. Когда Салли подъехал и припарковался возле ограды, Распутин, до той минуты дремавший на своем любимом месте – там же, где рухнул в тот вечер, когда фарш навсегда изменил его жизнь, – проснулся, зарычал глухо и попытался встать; эти его действия всегда привлекали зевак. Карл Робак и двое его строителей как раз вышли из вагончика и остановились поглазеть на уморительное зрелище. Обычно, поднявшись, Распутин ковылял довольно бодро, но встать с холодной земли после долгого сна ему удавалось где-то с пятого раза. Видимо, трудность заключалась в том, что его здоровая сторона, послушная, как всегда, злилась на дефективную за то, что та уже не способна реагировать так проворно, и пес принимался кружить на месте, как лодка с одним веслом, в конце концов падал и вынужден был начинать все сначала. Встать у него получалось, лишь если функционирующая половина тела, выбившись из сил, шевелилась так же медленно, как ее поврежденная инсультом товарка. Но к этому времени Распутин вновь засыпал.

Мужчины наблюдали со ступенек вагончика за этими однобокими попытками и с добродушным недоумением покачивали головой. Салли с внуком тоже остановились посмотреть, Уилл округлил глаза от страха и удивления.

– Деда, что с ним? – спросил мальчик.

– Неделю-другую назад с ним случилась маленькая неприятность, – пояснил Салли, с того вечера он пару раз видел Распутина. – Хочешь ко мне на плечи?

Уилл энергично закивал, Салли усадил его наверх.

– Кого я вижу, – произнес Карл Робак, заметив приближающихся Салли и Уилла. – Приехал полюбоваться на дело своих рук?

– Я не виноват, что твой доберман припадочный, – парировал Салли и ссадил Уилла на ступеньку. Мальчик с опаской поглядывал, как кружит Распутин. Тот, услышав голос Салли, досадливо подвывал.

– А я думаю, виноват, – сказал Карл. – Жаль, что я не могу это доказать. – И добавил, обращаясь к строителям, наблюдавшим за собакой: – Я понимаю, мужики, вы с удовольствием проторчали бы тут весь день, чтобы увидеть, как пса хватит очередной удар…

– Я – да, – ответил один. – Признаюсь.

Однако строители все же направились к воротам, а Карл, Салли и Уилл зашли в вагончик.

Карл Робак обошел вокруг металлического столика, сел, положил ноги на стол и окинул взглядом сперва мальчика, потом Салли.

– Дон Салливан, – многозначительно произнес Карл. – Похититель снегоуборщиков, отравитель собак, переворачиватель оладий. Тайный отец и дед. Мастер на все руки из жопы. Как жизнь?

Салли тоже уселся.

– Бьет ключом по голове, как обычно, – ответил он и жестом показал Уиллу, чтобы сел рядом на диван. – Смотри не испорти, – предупредил он.

Уилл испуганно посмотрел на диван. Тот был драный, из дыр торчала набивка. Уилл осторожно залез на диван и увидел, что оба мужчины улыбаются.

– Дедушка рассказывал тебе, как он травит собак?

Уилл вновь округлил глаза.

– И ворует снегоуборщики.

– Не слушай его, – сказал внуку Салли. – Он просто не следит за своими вещами.

– Спрятал ты его хорошо, надо отдать тебе должное, – признал Карл Робак.

Салли кивнул.

– Думаю, на этот раз ты потерял его навсегда, – сказал он.

Салли предупредил мисс Берил, что Карл Робак наверняка заявится к ней, будет разыскивать снегоуборщик, – так и вышло. Салли сказал ей, чтобы, если Карл пожелает, она пустила его наверх. Но от такого предложения мисс Берил Карл отказался, заметив печально, что Салли не стал бы прятать снегоуборщик в столь очевидном месте, а ценных вещей у него нет, украсть взамен нечего.

– Рано или поздно он объявится, – сказал Карл. – Когда пойдет снег.

– Хотел бы я, чтобы пошел. – Салли снова подумал о плуге и о деньгах, которые с его помощью можно заработать. – Один-два сильных снегопада – и я навсегда от тебя избавлюсь.

Карл ухмыльнулся:

– Никогда ты от меня не избавишься. Даже если бы прошло двадцать снегопадов и у тебя было двадцать снегоуборщиков, все равно через неделю ты остался бы без гроша.

– Я и не говорил, что мне везет, – сказал Салли. – В таком маленьком городке везунчик может быть только один, и это ты. Остальным приходится как-то крутиться.

Карл фыркнул:

– Ты единственный из всех, кого я знаю, кто верит в удачу.

Салли кивнул:

– До нашей встречи я верил, что успеха можно добиться своим умом и усердным трудом. Но твои успехи можно объяснить только удачей.

– А твои неуспехи и объяснить-то нечем.

– Разве что невезением.

Карл Робак расплылся в улыбке, так раздражавшей Салли.

– Ты уже нашел себе новое жилье? – поинтересовался Карл.

– Не напоминай, – сказал Салли.

Он обещал мисс Берил съехать к началу года, до января оставалось недели две, но пока что поиски новой квартиры ни к чему не привели. Первым его попытался выселить Клайв-младший на следующий день после инцидента со стрельбой, но Салли послал его на хер. Вот когда мисс Берил скажет, чтобы он съехал, тогда он и съедет, но не раньше. Буквально все пытались обвинить Салли во всем, но он не поддавался. Его там не было, и со стрелком он незнаком. Пусть Джейни и приехала к мисс Берил, чтобы спрятаться у него, но Салли в этом не виноват – как и в том, что за этим последовало. И, как следует обдумав все, в чем его обвиняли, Салли пришел к заключению, что его слишком часто обвиняют зря. В ушах у него еще звенели упреки Рут, когда на него напустился Клайв-младший. Пошел он в жопу со своими претензиями, вот что думал Салли.

Однако вечером, когда они с Уэрфом того-этого в “Лошади”, Салли решил, что, пожалуй, съедет. Мисс Берил его ни в чем не винила, и Салли просто обязан отплатить ей добром за добро – позаботиться о том, чтобы впредь она не попадала под удар. Возможно, все это случилось и не из-за него, но без него оно и не случилось бы. Возможно, он прав и Джейни не его дочь, но Рут упорно думает иначе, а может, и сама Джейни. А то и Зак. Все эти сложности напомнили Салли очередную завиральную теорию из тех, излагать которые так любил их молоденький преподаватель философии. По его словам, абсолютно все люди в мире связаны между собой невидимыми нитями и каждое твое действие влияет на остальных. Даже если ты не видишь, как дергают за нити, это все равно так. Прежде Салли считал это бредом. В конце концов, он бредет по жизни без малого шестьдесят лет без каких-либо очевидных последствий для кого бы то ни было, не считая его самого да разве что Руба. Жена Салли после развода едва ли заметила его отсутствие – ее захватила новая жизнь. Сын его считал отцом другого мужчину. Салли не знал никого, кто от него зависел бы, кроме, опять-таки, Руба, и вынужден был признать, что это свидетельствует об их здравом смысле.

Но все это было до Дня благодарения, до того, как приехал Питер, которому было нужно то и это, и привез с собой сына, который тоже во многом нуждался, до того, как к нему в поисках укрытия заявилась Джейни, до того, как Салли узнал о проблемах Ральфа и Веры и о том, что Уэрф болен. Может, нити действительно существуют. Может, мы действуем на других, даже когда изо всех сил стараемся удержаться. Если так, ему, пожалуй, следует поискать себе другое жилище. Мисс Берил уже восемьдесят, и, конечно, выдержка у нее на зависть, но в свои преклонные лета она заслуживает мира и покоя. Она не заслужила того, чтобы у нее на крыльце валялась оленья туша и чокнутый ревнивый муж из трущоб Шуйлер-Спрингс устраивал стрельбу возле ее дома, а если Салли съедет, этого не повторится.

И наутро он сообщил хозяйке, что съедет в начале года – при условии, что Клайв-младший больше не будет, черт подери, донимать его и путаться под ногами. Мисс Берил его решение явно огорчило, однако она ни словом ему не возразила, и Салли подумал (как думал уже лет сорок), что он, быть может, и правда опасен, как считают другие.

– Меня это не особо заботит, – ответил он Карлу Робаку. – Тоби говорит, я могу пожить у вас, пока что-нибудь не подвернется. “Хоть мужик будет в доме” – вот что она сказала.

За дверью вагончика раздался утробный рык, Распутин царапал и обнюхивал дверь. Уилл придвинулся к Салли.

– Интересно, с чего собака так тебя ненавидит? – полюбопытствовал Карл.

– Почему ты думаешь, что меня?

Снаружи снова донесся утробный рык.

Карл Робак хмыкнул:

– Голос его хозяина[41].

– Он может сюда зайти? – с опаской прошептал Уилл.

– А ты сам посмотри, – предложил ему Карл. – Подойди к окну. И выгляни из-за занавески.

Уилл не особо решительно, но все же сделал так.

– У двери стоит?

Уилл кивнул, Карл Робак встал и с силой пнул дверь. Снаружи донесся глухой стук.

– Он упал, – сообщил Уилл.

Карл покачал головой и взглянул на Салли:

– Ну не обидно ли? Отличный ведь был доберман, злющий как сатана. Испортили собаку.

– Слушай, – свернул на другое Салли, – у тебя вроде была для меня работа.

– Посмотрим. – Карл уселся обратно и снова задрал ноги на стол. – Та развалюха на Баудон еще твоя?

– Понятия не имею.

– Не знаешь?

– И знать не хочу, – произнес Салли скорее по привычке, нежели искренне.

В последнее время он едва ли не каждый день думал об этом доме. Даже как-то раз дошел до него от дома Андерсона и стоял, рассматривал участок, снова гадая, останется ли что-то после уплаты задолженности по налогам и если да, то сколько именно. Если достаточно, то, например, эти деньги помогли бы ему преодолеть финансовые трудности. Или пригодились бы Питеру. Когда сын вернулся в Бат, Салли вновь охватило необъяснимое желание дать ему хоть что-нибудь. Когда Питер был маленьким, Салли посылал ему подарки на Рождество, а если вспоминал, то и на день рождения, но не мог припомнить ни одного существенного подарка, и поэтому Салли казалось, будто он не дарил сыну ничего. Быть может, если он отдаст Питеру дом или деньги от продажи дома, это будет уже что-то.

– Не помнишь, там пол паркетный?

Паркетный, ответил Салли. Он помнил, как мать, стоя на коленях, натирала паркет.

Карл взял трубку, набрал номер.

– Привет, – произнес он, не потрудившись представиться. – Сделай одолжение. Позвони в мэрию и выясни, что там с домом Салли на Баудон. Он сам не знает, его ли еще дом. И поцелуй за меня малыша Родриго.

Не успел Салли осмыслить этот разговор, как Карл повесил трубку и спросил:

– Хочешь, поедем глянем на него?

– Можно, – с деланым безразличием ответил Салли.

Вообще-то ему хотелось узнать, что Карл скажет о доме. Салли даже подумывал как бы невзначай спросить его, останавливало его одно: если он спросит мнение Карла, то изменит убеждению, которое высказывал во всеуслышание, что суждения Карла ничего не стоят.

– Давай, – предложил Карл, но не встал и даже не убрал ноги со стола.

Уилл же понял их слова буквально и слез с дивана, но, увидев, что мужчины не двинулись с места, смущенно уселся обратно.

Салли пристально рассматривал Карла. Тот вел себя не как обычно, и Салли вспомнил слова Тоби, что муж изменился.

– Ты сегодня какой-то уж слишком довольный, – заметил Салли, наклонился, подвинул к себе столик, заваленный журналами, и положил на него ноги. Салли полагал, что если в комнате двое мужчин и один из них сидит, задрав ноги на стол, то преимущество явно за ним. Особенно если это Карл Робак. Салли при нем любил положить ноги на стол, даже если это движение причиняло ему боль, вот и сейчас он положил ноги на стол, отдельно порадовавшись, что его рабочие ботинки мокрые и на журналах мигом образовалась слякотная лужица.

– Так и есть, – согласился Карл. – У меня настолько хорошее настроение, что даже твой приход его не испортил.

– Приятно слышать, – сказал Салли. – Приятно знать, что такие, как ты, счастливы. Я-то, конечно, тоже был бы счастлив, если бы унаследовал состояние, женился на первой красавице округа и перетрахал всех прочих.

Карл ухмыльнулся, откинулся еще дальше в кресле и сцепил пальцы на затылке.

– Ты прав, – согласился он (с грустью, показалось Салли). – Она первая красавица округа.

– Если помнишь, я твержу тебе об этом не первый год.

– Ну хорошо, ты мне это говорил, умник, – признал Карл. – А значит, тебя обрадует, что я начал новую жизнь.

– Вот и она так сказала, – сообщил ему Салли. – Мне не хватило духу напомнить ей, о ком она говорит.

– Дерзи, Вольтер, шути, Руссо[42], – сказал Карл. Из-за чего бы Карл ни лучился самодовольством, ему до смерти хотелось рассказать об этом кому-то. Следовательно, Салли ничего не оставалось, как изображать полнейшее равнодушие.

– Шути над кем?

Карл пропустил его слова мимо ушей.

– Ты видел Тоби в конторе?

– Видел, – ответил Салли.

И если увиденное не застало бы его врасплох, он хорошенько все разглядел бы. Карл Робак так сиял, что Салли подумал было, не рассказать ли ему о случившемся, просто чтобы проверить, удастся ли испортить Карлу настроение. Но его удержала возможность, пусть призрачная, что Тоби Робак показала ему грудь в качестве некоего аванса, который он вернет, когда рядом не будет внука. В конце концов, он давно с ней флиртует. Тоби, пожалуй, поступит глупо, если взаправду влюбится в Салли, но раз уж она взаправду влюбилась в Карла Робака, почему нет?

– Она ничего тебе не сказала? – Карл лыбился как сумасшедший. – А впрочем, ладно, – продолжал он. – Наверное, она рассказывает только тем, кто ей нравится.

Салли вдруг догадался.

– Что? – спросил он. – Только не говори, что она беременна.

– Залетела, как чирлидерша, – подтвердил Карл и улыбнулся еще шире, так что Салли, досадуя на себя, невольно улыбнулся в ответ.

Некоторое время оба молчали.

– Ну что, – наконец произнес Карл Робак, – теперь ты, наверное, захочешь быть крестным отцом?

– Не могу же я быть и отцом, и крестным отцом, – сказал Салли. – Ты тоже должен хоть как-то поучаствовать, черт побери.

– Непременно. Хватит красавчику шляться. Я теперь понимаю, – продолжал Карл, надевая тяжелую куртку, перчатки, твидовую кепку, – что на самом деле мне всегда хотелось быть отцом. Странная штука мозг, да?

– Еще бы, – согласился Салли. – Ловко ты нас дурачил. Мы-то думали, ты просто козел. Как думаешь, надолго тебя хватит?

Карл глубоко вздохнул:

– Я уже три дня живу монахом, у меня никого, кроме Тоби, и даже не хочется. И мне хорошо как никогда. Почему ты мне не сказал, что можно прожить и без стояка? Я бросаю пить, играть, курить и так далее. Все, кроме плохих компаний, вот именно потому я сейчас с тобой и разговариваю.

На улице перед вагончиком Карл издал Тарзаний вопль, колотя себя по груди.

– Белый охотник заделал ребенка! – заорал он. – Поехали на двух машинах. Встретимся возле дома.

Салли согласился. Направился было к забору, но осознал, что Уилла нет рядом. Внук по-прежнему стоял на крыльце вагончика и нервно оглядывался в поисках Распутина, но того нигде не было.

– Где он? – спросил мальчик.

– Иди сюда, – позвал Салли. – Возьми меня за руку.

Уилл опасливо повиновался.

– Вот он, – сказал Уилл, заметив собаку.

Распутин, скрестив лапы, прислонился к забору возле ворот – казалось, он отдыхает. Если бы он был человеком, то по его позе можно было бы подумать, что у него перекур и он сейчас зажжет сигарету.

– Жалкое зрелище, черт побери, – заметил Карл, проходя мимо своего верного, некогда сторожевого пса. Распутин слабо качнулся, не в силах выпрямиться. Он явно опять потерял равновесие и привалился к забору, чтобы не упасть.

Карл обошел пса, осторожно отодвинул его от забора и усадил прямо.

– Знаешь, кого он мне напоминает? – спросил он у Салли и, не успел тот ответить “нет”, добавил: – Тебя.

Салли кивнул:

– Точно. И прибор у него что надо. Я раньше как-то не замечал.

* * *

Полдень застал мисс Берил на кухне, она разглядывала содержимое шкафчика, раздумывая, не поесть ли супа, – не потому что проголодалась, а потому что надо. Для своих лет она отличалась отменным аппетитом, но в последние две недели совершенно его лишилась. Но хуже всего, что мисс Берил знала почему, и вовсе не потому, что, как утверждала миссис Грубер, была фраппирована тем, что какой-то псих устроил у ее дома стрельбу. И не потому, что, как предполагал Клайв-младший, решила в этом году не путешествовать и, как следствие, не знала, чем себя занять. Обычно конец декабря выдавался оживленным, она готовилась к праздникам и к грядущему путешествию за границу. Клайв-младший считал, что ей все-таки стоит съездить. В этом году мисс Берил собиралась в Африку, надеясь найти там подружку Инструктору Эду. Быть может, если Эда удовлетворить, он перестанет нашептывать ей на ухо бунтарские глупости. Она подумывала прикупить для него какую-нибудь терпеливую женскую маску, которая не откажется разделить стену с угрюмым старым оборотнем вроде Эда, с тех пор как она стала прислушиваться к советам Клайва-младшего, Эд сделался еще угрюмее.

Ее решение в этом году отказаться от путешествия означало, помимо прочего, что Эд останется без подружки. На выходных мисс Берил, сознавая, что свободного времени у нее теперь будет в избытке, отправилась с миссис Грубер в путешествие в Шуйлер-Спрингс и купила в неоправданно дорогом магазине товаров для хобби самый сложный пазл, какой только нашла. А миссис Грубер купила игрушечную пружинку, заявив, что никогда такого не видела. “Она совсем как живая”, – твердила миссис Грубер, когда пружинка, точно по собственной воле, спускалась по устроенной для нее лесенке.

По дороге домой мисс Берил свернула не туда – а ведь тысячу раз бывала в Шуйлер-Спрингс – и осознала ошибку, лишь когда они проехали под федеральной автомагистралью и услышали рев фур, направлявшихся в Канаду. Миссис Грубер, никогда не замечавшая ничего, что мелькало за окном машины, понятия не имела, что подруга ошиблась, и это давало мисс Берил возможность поискать решение. Останавливаться и разворачиваться в три приема на проселочной дороге ей не хотелось, в этом случае даже миссис Грубер догадалась бы о ее оплошности. И мисс Берил проехала еще милю-другую, свернула направо на перекрестке сельских дорог и направилась на юг (по крайней мере, мисс Берил на это надеялась), а потом при первой возможности вновь повернула направо, теоретически на запад, к Бату. Так и оказалось. Дорога привела их обратно, они вновь проехали под федеральной автомагистралью, миновали супермаркет и выбрались на четырехполосное шоссе, ведущее к городу. Когда они миновали щит с демоническим клоуном близ будущего луна-парка, миссис Грубер – она проезжала мимо уже раз пять и прежде не замечала эту рекламу – вдруг воскликнула: “Ой, смотри, дорогая! Это же Клайв-младший!”

Заснеженный зимний пейзаж на пазле, купленном мисс Берил в Шуйлер-Спрингс, напомнил ей стихотворение Роберта Фроста, которое она столько лет читала восьмиклассникам. Лес на пазле тоже был чуден, темен и глубок[43] – переплетенье черных веток.

– Почему именно этот? – недоумевала миссис Грубер. – У меня от него душа не на месте.

И теперь мисс Берил жалела, что не прислушалась к подруге. Если не брать в расчет Роберта Фроста, выбор был неудачный. Небо на пазле было почти того же цвета, что и снег, мисс Берил собрала края, и дело застопорилось. В неразберихе белого и черного (не говоря уже о сером) трудно было понять, где должен быть тот или иной фрагмент, на переднем или на заднем плане, слева или справа. В среднем мисс Берил за час удавалось подобрать один или два фрагмента, да и то наугад, если повезет. Она поняла, что дольше не в состоянии вглядываться в пазл, ей нужен отдых, и быстро приучила себя не подходить к окну гостиной, как прежде, не смотреть на деревья, поскольку ей неизменно казалось, будто пейзаж за окном повторяет пазл. Лучше уж пойти на ярко-желтую кухню.

Но сегодня, разглядывая шкафчик с супами и пытаясь усмотреть причину своей замкнутости и смятения в пазлах, неправильных поворотах и незнакомцах с ружьями, она вынуждена была признать, что они ни при чем. Дело в том, что она поступила дурно, вот от этого у нее и пропал аппетит.

Она надолго запомнит выражение лица Салли, когда тот наутро сказал ей, что Клайв-младший, видимо, прав и ему, Салли, действительно лучше съехать. На следующий день после того ужасного случая Салли заглянул к ней, собираясь на работу, произнес, как обычно: “Вижу, вы все еще живы”, но когда чужаки палят по соседнему дому, приняв его за твой, старая шутка обретает новый смысл, и это понял, кажется, даже Салли. В руках у него были рабочие ботинки, и он поискал глазами стул королевы Анны.

– Что вы сделали с моим стулом?

– Невеста сына села и сломала, – пояснила мисс Берил. Обломки она отвезла к мастеру в Шуйлер-Спрингс, некоему мистеру Блу, по телефону тот утверждал, будто может починить что угодно.

Мисс Берил все еще злилась на эту женщину, Джойс, при более коротком знакомстве та не стала ей нравиться больше. В тот вечер, когда стреляли по соседнему дому, Джойс приехала вместе с Клайвом-младшим и высказала о случившемся целый ряд совершенно неуместных соображений. Точнее, как открыла рот, так полчаса и не затыкалась. Эта женщина объяснила, что культура стремительно приходит в упадок. Доказательства видны всюду. Она, Джойс, вот просто не может смотреть местные новости. Обитатели их района раньше поддерживали добрососедские отношения, не то что теперь. У них в районе творится такое, будто это не Лейк-Джордж, а Нью-Йорк или Нью-Джерси. Не люди, а звери, вот кто они такие. И так далее и тому подобное, гвоздила своим мнением, как дубиной. Мисс Берил в отместку пошла на кухню и заварила ей чашку крепчайшего кофе якобы без кофеина.

Как ни странно, Салли – а он, как известно, никогда и ни в чем не считал себя виноватым – признал ответственность за этот случай.

– Стул, скорее всего, сломался из-за меня, – грустно сообщил он. – Последнюю пару раз я замечал, что он шатается. Надо было сказать вам.

Он по-прежнему стоял посреди комнаты с рабочими ботинками в руках, задумчиво хмурил лоб и казался мисс Берил призрачнее обычного.

– Надо было его починить, – добавил Салли. – Я ведь собирался.

Мисс Берил хотела возразить, мол, забудь (можно подумать, Салли без ее слов не забыл бы), но он глубоко задумался, чего прежде за ним не водилось, и она промолчала.

– Кстати, – наконец произнес Салли, выйдя из задумчивости, – если я в конце месяца съеду, вы найдете другого жильца?

– Куда же ты пойдешь? – громко спросила мисс Берил и, еще не договорив, сообразила, что этим вопросом нечаянно оскорбила Салли, предположив, будто на всем белом свете он не найдет никого, кто согласился бы дать ему кров.

К счастью, Салли оскорбления не заметил и ее сомнений не разделял.

– Что-нибудь подыщу, – пожал он плечами, – город вечно полупустой. Найду квартирку поменьше. Мне бы даже хватило одной комнаты и санузла. Кухней я все равно не пользуюсь. Мне просто не хочется оставлять вас одну в трудную минуту, вот и все.

– Мне не нужен жилец, Дональд, – заверила она Салли. – Мне было приятно твое общество. – Мисс Берил осознала, что замечание получилось глупое, поскольку Салли приходил домой только вымыться и поспать, и добавила: – Приятно было знать, что ты рядом.

– Не так-то часто я бывал рядом, – признал Салли. – И меня не было в пятницу, хотя следовало бы…

– Тогда он пристрелил бы тебя, – парировала мисс Берил. – Если бы ты был здесь, вышло бы только хуже.

– Спасибо за эти слова, миссис Пиплз. – Салли криво ухмыльнулся. – Но сдается мне, после моего отъезда вам будет спокойнее. Ваш сын тоже так считает, и, пожалуй, в кои-то веки он прав. Не может же человек всегда ошибаться. Даже Банк.

С недавних пор мисс Берил рассуждала схожим образом, а потому и не стала спорить.

– Но если ты передумаешь, Дональд…

– Не передумаю, – сказал Салли. – Тем более когда съеду. Кроме того, – добавил он, оглядевшись, – у вас мне теперь и сесть-то не на что.

С тех пор прошло две недели, и все эти две недели мисс Берил была сама не своя. Предупредив, что ему придется съехать, Салли стал бывать дома еще реже прежнего. Отчасти потому, что по утрам работал у Хэтти и вставать ему приходилось на полчаса раньше. Теперь он не ждал, пока закусочная откроется, а помогал ее открывать, то есть ставил будильник (которого все равно не слышал) на полчаса раньше. От его жужжания просыпалась мисс Берил, и швабру, чтобы стучать в потолок, она теперь держала возле кровати. С того момента, как наверху раздавались тяжелые шаги Салли, и до того, как он ступал за порог, на сумеречную улицу, не проходило и пяти минут. Обувался он у подножия лестницы и бывал таков. Иногда мисс Берил видела его вечером, когда он возвращался с работы, принимал душ и вновь уходил; она скучала по их утренним пикировкам. Мисс Берил размышляла о том, как сильно по ним скучает и как будет скучать по Салли, когда он съедет, как вдруг в дверь позвонили.

Первым делом мисс Берил подумала – точнее, испугалась, – что пришла миссис Грубер, она утром звонила, спрашивала, не хочет ли мисс Берил отправиться в путешествие, то есть поехать куда-нибудь пообедать, и очень расстроилась, узнав, что подруге не стало лучше. Миссис Грубер тяжело переживала зимы, она любила гулять, но со Дня благодарения была вынуждена сидеть дома: начинались холода, а она боялась простудиться и умереть. Возобновить прогулки она отваживалась только в апреле, когда сбоку ее дома зацветали тюльпаны. Так что миссис Грубер оказывалась на всю зиму заперта в четырех стенах – не считая тех случаев, когда ей удавалось уговорить мисс Берил съездить куда-нибудь на ее “форде”. Поэтому миссис Грубер была лично заинтересована в том, чтобы подруга ее была здорова. Поначалу миссис Грубер обрадовалась, что в этом году мисс Берил не поедет путешествовать, но потом поняла – и это печальное знание ввергло ее в уныние, – что мисс Берил решила воздержаться не только от заграничных путешествий, но и от поездок по округе. Убежденная, что мисс Берил страдает главным образом от того, что ее фраппировали, а не от чего-то другого, миссис Грубер не скрывала, что придумала грандиозный план, дабы к подруге вернулось телесное и душевное здоровье, а ее “форд” вернулся на шоссе и они не пропустили бы послепраздничные распродажи. Вот почему мисс Берил боялась, что на пороге стоит миссис Грубер с кастрюлькой горячей куриной лапши “Кэмпбелл”, которую она, по своему обыкновению, слишком сильно разбавила водой. Направившись к двери, мисс Берил остановилась у окна и выглянула сквозь тюлевую штору, чтобы проверить, права ли она.

Оказалось, что нет. На крыльце терпеливо ждала высокая сухощавая женщина средних лет, в дешевых брюках, мужской брезентовой куртке и без шапки. Мисс Берил узнала ее в несколько этапов. Первые из этих этапов были довольно смутные. “Я тебя знаю, – пробормотала мисс Берил себе под нос, разглядывая женщину. – Что скажешь, Эд? Откуда я ее знаю?” Но Эд ей ничем не помог. Загвоздка в том, что когда столько лет работаешь учительницей в маленьком городке, то “знаешь” почти всех – точнее, опознаешь во взрослых обличьях черты прежних восьмиклассников. У мисс Берил даже была теория, что реинкарнацию выдумала спятившая школьная учительница из маленького городка, жертва неизбывного расплывчатого ощущения, будто все, кто встречается ей на улице, знакомы ей по прошлой жизни. Однако мисс Берил узнала эту женщину во взрослой ипостаси, что лишь усугубляло загадку, поскольку круг общения мисс Берил в последние десять лет стремительно сокращался. “Не стой просто так, Клайв, – обратилась она уже к мужу. – Помоги мне”. Почему ей кажется, что она видела эту женщину в униформе?

Задай правильный вопрос – получишь правильный ответ. Не успела мисс Берил задаться этим вопросом, как узнала в женщине кассиршу из супермаркета. “Ну вот, совсем другое дело”, – сказала мисс Берил своим советчикам, хотя ситуация пока что прояснилась не до конца. Например, мисс Берил было неясно, с чего вдруг кассирша заявилась к ней домой. Баночки в руках у нее не было, то есть пожертвования для фонда помощи пациентам с заболеваниями сердца она не собирала. Чтобы выяснить, в чем дело, надо открыть дверь и спросить, рассудила мисс Берил. Она отпустила было занавеску, как вдруг заметила, что за высокой женщиной прячется косая девочка, – значит, высокая женщина ее бабушка и, если верить городским сплетням, давняя любовница Салли. Интересно, каким глазом, здоровым или косым, девочка заметила мисс Берил, прежде чем та отпустила занавеску?

Второй звонок прозвенел, когда мисс Берил открыла дверь.

– Ой. – Высокая женщина, кажется, испугалась. Голос у нее был грубый, мужской, под стать наряду. – А я уже хотела уйти… То есть я думала, вас нет дома.

– Я просто обычно смотрю в окно, кто пришел, прежде чем открыть дверь, – призналась мисс Берил и попыталась заглянуть за спину высокой женщины, посмотреть на девочку, но та спряталась за бабушкиными ногами. – Мормонов я не пускаю, стоят себе на крыльце и пусть стоят. Собственно, так и бывает. Они там подолгу торчат, будто ждут Второго пришествия. Мормонов и страховых агентов не пускаю.

– Я Рут. Помните ее? – спросила женщина.

– Помню, конечно, – сказала мисс Берил. – Ты от меня убежала, правда, маленькая? Я обернулась, а тебя след простыл.

То была одна из самых страшных минут в жизни мисс Берил. Такая простая задача, и даже с ней она не справилась. Не сумела защитить ребенка. Отец девочки ударил ее мать ружьем, взял дочь, усадил в машину и преспокойно уехал. А дурак полицейский стоял и смотрел.

– Да уж, она у нас прыткая, когда захочет. – Рут так это сказала, что стало ясно: девочке хочется этого нечасто.

– Заходите же в дом, на улице холодно, – спохватилась мисс Берил. – В прошлый раз малышка отказалась от моего печенья, быть может, сейчас попробует, по старой дружбе.

Девочка по-прежнему пряталась за Рут и не желала признавать знакомства с мисс Берил.

– Мы на минутку, – предупредила Рут. – Заехали поблагодарить вас.

– За что? – искренне изумилась мисс Берил.

– За то, что вызвали полицию. Кто знает, чем все закончилось бы, если бы вы их не вызвали? Мы сожалеем, что причинили вам столько хлопот, правда же, Два Ботинка? Мы заглянули бы раньше, но мы почти все время в больнице.

К удивлению мисс Берил, девочка подала голос из укрытия.

– Завтра, – проговорила она.

Рут повернулась, подхватила ребенка на руки.

– Да, дорогая. Завтра важный день, верно? Завтра маму выпишут из больницы и бабушка сможет вернуться на работу. По крайней мере, на какое-то время.

Мисс Берил взяла у них куртки, повесила на вешалку, Рут с внучкой прошли в гостиную. Мисс Берил услышала, как Рут сказала девочке:

– Мама была права. Вот так дом! Смотри, сколько елочных игрушек!

Мисс Берил невольно улыбнулась: в последние дни она пребывала в унынии и не чувствовала в себе сил украшать дом к Рождеству, елочные игрушки до сих пор лежали в коробке. Наверное, Рут заметила столик с сувенирами из путешествий, и Щелкунчики напомнили ей рождественские украшения, сама-то Рут на путешественницу не похожа.

– Гляди-ка. Миссис Пиплз собирает пазл. А пазлы мы любим едва ли не больше всего.

Девочка посмотрел на пазл, потом на мисс Берил, и та подумала, что бабушка Тины высказала надежду – вдруг внучка чем-то заинтересуется. Но стоило Рут сесть на диван, как девочка отвернулась от пазла, вскарабкалась на диван, села рядом с бабушкой, не отрывая взгляда от мисс Берил, нащупала мочку Рут и принялась теребить ее большим и указательным пальцами. Лицо девочки сделалось безмятежным.

Рут встала с дивана и села на пол у ног ребенка.

– Так тебе будет легче достать, – пояснила она.

– Вы уходите из супермаркета? – спросила мисс Берил, имея в виду слова Рут “по крайней мере, на какое-то время”.

– Это он от нас уходит. Магазин закрывают, хотя пока еще об этом не объявили.

Рут пояснила, что новый супермаркет у федеральной автострады окончательно добил маленький городской супермаркет, чьи финансовые дела и без того шли неважно, – добил так же, как сам городской супермаркет двадцатью годами ранее прикончил маленькие продовольственные магазинчики.

– И вы перейдете в новый супермаркет? – полюбопытствовала мисс Берил.

Рут покачала головой:

– По-моему, они не берут никого старше двадцати пяти. Нет, бабушке придется поискать что-то еще, да, Два Ботинка?

Девочка не сводила глаз с мисс Берил.

– Мы пока не знаем, что именно, но что-нибудь подыщу, черт побери, – продолжала Рут. – Жизнь такая, что если будешь стоять стоймя, тебя тут же собьют. Ничего, со временем что-нибудь придумаем. Если ничего не получится, может, мы подыщем работу дедушке Заку. Вот будет здорово, правда? Пусть дедушка Зак в кои-то веки потрудится.

Мисс Берил слушала женщину и дивилась, до чего у них с дочерью похожи и голоса, и манера выражаться. Будто бы та молодая женщина вдруг очнулась на тридцать лет старше и мудрее, стала менее нервной и острой на язык, но в целом ее характер не изменился.

– Будем надеяться, все наладится, – сказала мисс Берил, желая подбодрить Рут. – Клайв-младший, звезда моего небосклона, уверяет, что вскоре тут будет Золотой берег.

Рут ее слова явно озадачили, хотя почему именно, мисс Берил не поняла, – то ли оттого, что Рут не знала, кто такой Клайв-младший, то ли оттого, что она не знала слова “небосклон”, то ли разделяла сомнения мисс Берил, что в окрестностях Бата может объявиться Золотой берег. Как бы то ни было, спорить Рут не стала.

– Золотишко нам не помешало бы, правда, Два Ботинка? Уж мы бы нашли ему применение.

– Печенье будешь? – спросила мисс Берил, вспомнив свое предложение.

– Может, и съест одно, – ответила за внучку Рут. – С нею не угадаешь.

Мисс Берил пошла на кухню за печеньем. А когда вернулась, с удивлением увидела, что девочка оставила бабушку и стоит возле стола, на котором мисс Берил раскладывала пазл, руки девочки висели вдоль тела. Мисс Берил поставила тарелку с печеньем на журнальный столик и подошла к Тине.

– Найди мне фрагмент вот отсюда. – Она указала на маленький промежуток в правом верхнем углу. – Я его три дня искала, наверное, его вообще нет. С тех, кто делает такие пазлы, станется не положить фрагмент, чтобы помучить старушку.

– Посмотрите на полу, – предложила Рут. – У меня все нужные фрагменты всегда находятся там.

– Я уже везде смотрела. – Мисс Берил села напротив Рут, та задумчиво жевала печенье и глядела на внучку.

Мисс Берил обрадовалась, что Рут оказалась права. Девочка действительно заинтересовалась пазлом, а значит, бабушка понимает ее лучше, чем мать, та, подозревала мисс Берил, принялась бы отвлекать дочь и уговаривать съесть печенье. Мисс Берил буквально слышала молодую женщину: “Иди съешь печенье, Куриные Мозги. Эта старая леди так любезно принесла его тебе. И меньшее, что ты можешь сделать, черт побери, это съесть хоть одно печенье”.

– Вы говорили, ее мать завтра выписывают?

– Да, завтра ей снимут проволоку с челюсти, – пояснила Рут. – И отпустят домой. А то мы никак не могли понять, почему это мамочка с нами не разговаривает. Обычно ее не заткнешь, а теперь вот молчит. Главное, что она наконец будет дома… а того, другого, не будет.

– Что на него нашло? – вслух поинтересовалась мисс Берил.

В том, как методично и деловито мужчина разносил окна соседнего дома, было что-то странное, словно он военный и выполняет приказы, которые передают ему в шлемофон.

– Дебил он, – ответила Рут. Простое объяснение случившегося. – И в роду у него все дебилы. Без него у моей дочери появится второй шанс. Кто знает? Быть может, ей даже хватит ума это понять.

– Приезжайте с мамой ко мне, – сказала мисс Берил девочке, та по-прежнему сосредоточенно смотрела на пазл, но не пыталась к нему прикоснуться. – Я уже старуха, гостей у меня почти не бывает, кроме той леди, что живет по соседству, я тебе о ней рассказывала.

Кажется, девочка улыбнулась? До чего странно выглядит улыбка, подумала мисс Берил, когда глаза смотрят в разные стороны.

– Улитка, – прошептала девочка.

– Верно. – Ее ответ ободрил мисс Берил. – Та самая, которая съела улитку.

Рут улыбнулась:

– Так вот откуда взялись улитки. А то мы две недели только про них и слышим.

– Если ты снова ко мне приедешь, мы позвоним леди, которая съела улитку, и пригласим в гости, чтобы ты с ней познакомилась. Она похожа на человека, способного съесть улитку. – Мисс Берил взглянула на Рут. – И бабушку тоже с собой бери, если она захочет.

– Бабушка тогда уже будет работать. – Рут подалась вперед, погладила внучку по ножке. – Да и если я начну регулярно сюда наведываться, люди подумают, что я езжу к кому-то другому.

При упоминании о Салли у мисс Берил из-за чувства вины перехватило горло, как от болезни.

– Дональд съедет к январю, – сообщила она. – Разве он вам не сказал?

– Мы поругались, – ответила Рут. – Но до меня дошли слухи.

– Мне будет его не хватать. Клайв-младший, звезда моего небосклона, считает, что Дональд человек опасный, но он ошибается. Дональд безалаберный и сам себе злейший враг.

– Я вас понимаю, – сказала Рут. – Я уже сдалась. Мне вот-вот пятьдесят. А это что-то да значит, черт побери, – правда, я не знаю, что именно. Наверное, что я слишком стара для всех этих глупостей. И у меня такое чувство, что на меня вскоре взвалят ответственность, – Рут еле заметно кивнула на внучку, – а наш общий друг не умеет нести ответственность.

– Но он может вас одурачить, – заметила мисс Берил и тут же пожалела об этих словах.

Что уж тут скрывать, мисс Берил всегда старалась думать о Салли хорошо и долго ждала, что он исправится, но в последнее время все чаще подозревала, что его упрямство переживет ее веру в него. Мисс Берил верила, что люди меняются, когда жизнь вынуждает их измениться, но упорная ежедневная борьба с трудностями, которую вел Салли, – он называл это “разгребать дерьмо назло всему” – явно опровергала это ее убеждение.

– Может. – Рут улыбнулась печально.

Улыбка у нее была замечательная, открытая, она преображала ее лицо, смягчала черты, так что оно казалось почти красивым, и мисс Берил подумала, что именно эта улыбка и чарует Салли все эти годы, ведь в прочем внешность у Рут самая заурядная. Причина влечения – в частности, влечения Клайва-старшего к самой мисс Берил – была для нее одной из главных загадок жизни. Почему, гадала мисс Берил, она сделалась для мужа средоточием жизни? Мисс Берил никогда не питала иллюзий относительно своей привлекательности и даже в молодости считала, что Клайв-старший, видимо, обладает редким даром за внешностью различать душу. Мисс Берил помнила, как ее мать неловко утешала дурнушку-дочь: “Не расстраивайся. Ты у меня, что называется, красива внутренней красотой, и тот самый мужчина ее непременно заметит”. Чудесная улыбка Рут отчасти напоминала о шаблонной мудрости матери мисс Берил.

– Вполне в его духе удивить меня именно теперь, когда изменить что-то уже поздно, – сказала Рут.

– Мы носим цепи, которые сами же и сковали, – ответила мисс Берил. – Мне сказал это Салли не так давно. У меня прямо челюсть отвисла.

Рут улыбнулась и тут же нахмурилась.

– В конце концов он останется один. – На глаза ее навернулись слезы.

“Как и все мы”, – хотела ответить мисс Берил. Под черными сучьями вековых вязов Верхней Главной немало одиноких вдов, и все они ждут. Мисс Берил за них не тревожилась. Да и за себя тоже. Так с чего бы ей тревожиться за Салли? Что, если он и правда с каждым разом становится все призрачнее, точно постепенно исчезает, когда люди теряют веру в него и молча уходят, вот как мисс Берил и Рут, будто забирают с собой и часть Салли? Его жизнью словно бы правит неотвратимый закон постоянного вычитания, и ее остаток уже сводится к однозначному числу. И когда Салли съедет, останется ли от него хоть что-то, понадобится ли ему вообще жилье? К чему тревожиться, что человек останется один, если он сам сделал для этого все?

– В случае с Дональдом, – сказала мисс Берил, – я всегда оставляю дверь открытой.

Рут вновь улыбнулась своей печальной улыбкой.

– Я тоже всегда придерживалась этой тактики, – согласилась она и подняла глаза к потолку, будто представила, что Салли сейчас наверху, на втором этаже. – Моя беда в том, что я постоянно смотрю на эту открытую дверь и расстраиваюсь. – И Рут взглянула на внучку.

Мисс Берил тоже посмотрела на девочку, подумав, что, быть может, люди действительно носят цепи, которые сами же и сковали, и порой эти цепи опутывают их еще до того, как жизнь успевает присоединить к ним собственное звено; такие мысли часто приходили ей в голову, когда она смотрела на своих восьмиклассников. Быть может, жизнь просто довершает то, что недоделали люди.

– Идем, егоза, – сказала Рут внучке, та не шелохнулась, пока бабушка не дотронулась до нее, после чего Тина вновь забралась на диван и принялась теребить бабушкину мочку.

Рут мягко отвела в сторону девочкину руку:

– Вот встретим маму, и будешь весь день играть с ее ушком, хорошо? Оставь бабушкино ухо в покое.

Девочка посмотрела на мисс Берил и, кажется, улыбнулась.

– Мы выучили наизусть каждый поворот дороги до больницы, правда, Тина? – Рут взяла внучку за руку. – Мы ездим в Шуйлер и обратно минимум раз в день.

– Я думала навестить ее, – призналась мисс Берил, – но в последнее время я стала хуже водить. В прошлый раз поехала в Шуйлер и вообще заблудилась.

Мисс Берил проводила бабушку с внучкой до двери, посмотрела им вслед; они спустились с крыльца, сели в старенькую машину, та завелась со скрежетом и заскрежетала еще громче, когда Рут включила заднюю передачу, нажала на газ, медленно сдала назад, на Главную. Рут виновато пожала плечами, точно извиняясь за шум. Мисс Берил вдруг показалось, будто конечности ее где-то далеко, пальцы рук и ног слабо покалывало, она пошла в ванную, хорошенько высморкалась и посмотрела в платок, нет ли крови. Но крови не было, и мисс Берил вернулась в гостиную, где звонил телефон.

– Хочешь, я приготовлю нам большую кастрюлю горячей куриной лапши? – вместо приветствия предложила миссис Грубер.

Минуту-другую она проболтает о пустяках, потом обмолвится, что заметила у дома подруги незнакомую машину. Причем скажет это не с утвердительной, а с вопросительной интонацией, явно давая понять, что рассчитывает на исчерпывающее, подробное объяснение. Будет забавно, решила мисс Берил, не рассказывать ей сразу же обо всем, а помучить не в меру любопытную подружку.

– Не надо, мне уже лучше, – ответила она, и то была чистая правда.

Когда мисс Берил взяла трубку, она взглянула на угол пазла и заметила, что фрагмент, который она искала два дня, на месте. Девочка его нашла, тишком положила куда нужно и никому ничего не сказала.

– Лучше давай съездим куда-нибудь пообедать.

– Ладушки, – согласилась миссис Грубер.

* * *

– Узнаю прежнего Салли, – сказал Карл Робак.

Мужчины стояли на заднем крыльце дома на Баудон-стрит. Уилл маячил сбоку от крыльца – о нем все позабыли. Видавшее виды крыльцо сильно покосилось, за ним, куда не доставало солнце, лежали остатки снега двухнедельной давности. Уилл смотрел мимо деда на серый и ветхий дом. Внутрь заходить не хотелось. Уилл надеялся, что дед не сумеет открыть дверь. Старый дом выглядел так, будто в нем обитают привидения, если бы тут была мама, она точно не пустила бы туда Уилла. Как и бабушка Вера; при мысли о ней Уилл вспомнил, как подслушал ее разговор с дедушкой Ральфом. Бабушка Вера считала, что внуку опасно ездить по делам с дедом Салли. Почему дед Салли опасен, она не сказала, но Уилл, кажется, понял, что тревожило бабушку Веру (хотя, признаться, с каждым днем он все сильнее привязывался к более странному из двух своих здешних дедушек). Дедушка Салли водил его по темным, плохо пахнущим черным лестницам, а еще брал туда, где обитают злющие псы, теперь вот привел в дом, который того гляди рухнет. От некоторых друзей дедушки Салли тоже плохо пахло. Уилл заметил, что в обществе деда его порой разрывают противоположные страхи. Мальчик понимал, что рядом с дедом находиться опасно, особенно если у того в руках молоток, или, как сейчас, лом, или длинная плоская лопаточка, которой он в закусочной переворачивал яичницу. Даже отец предупреждал, чтобы Уилл не подходил слишком близко к дедушке Салли, когда у того в руках инструменты, поэтому, когда дед с ломиком направился к двери, Уилл не стал подниматься на крыльцо.

Беда в том, что Уилл понимал: он побоится выпустить деда Салли из виду, потому что тогда останется один в опасном месте и дед его не защитит. Мальчик уже знал, что дедушка Салли забывчив, ему ничего не стоит совсем позабыть о Уилле. Вообще-то один раз так уже было. На прошлой неделе они поехали за город на склад пиломатериалов, и дед Салли наказал Уиллу ждать у двери. А сам отправился разговаривать с человеком за прилавком. Чуть погодя оба вышли во двор, где высились горы досок. Уилл видел в окно, как дедушка и человек со склада положили с дюжину досок в кузов дедушкиного пикапа и привязали веревкой. Потом человек со склада прикрепил к концам досок красный флажок, тот трепетал на ветру. Уилл решил при случае спросить деда, зачем нужен флажок. Мужчины пожали друг другу руки, дед Салли уселся в пикап и уехал, красный флажок махнул Уиллу на прощанье и скрылся за углом. А потом Уилл следил, как стрелки настенных часов ползут по циферблату – кажется, целую вечность, – пока не вернулся дед Салли (Уилл подумал, что тот даже по парковке гонит с опасной скоростью).

Пикап резко затормозил, камешки застучали в окно, у которого стоял Уилл, глаза у него были на мокром месте. Но все-таки он не плакал и гордился этим. С тех пор как они с отцом вернулись в Бат, Уилл не плакал ни разу, поскольку поклялся себе, что не будет. Он решил быть храбрым, ведь Шлёпы теперь нет рядом. Дедушка Салли вышел из пикапа и направился в магазин, Уилл ни разу не видел, чтобы дед ходил так быстро. Вид у деда был испуганный, и Уилл приободрился – значит, даже такой суровый мужчина, как дед Салли, порой чего-то боится.

– Ты наверняка думаешь, что дедушка забыл про тебя, – сказал дед Салли.

Уилл кивнул. Именно к этому выводу он пришел, чего уж тут.

– Но всего на минутку, – отмахнулся дед Салли, он явно считал, что если ты забыл о чем-то на такое короткое время, то это не считается, поскольку мог бы спохватиться и гораздо позже. – Только бабушке не говори, – предупредил дед, когда они сели в пикап и помчались по дороге. – И если мама позвонит, ей тоже не говори.

Уилл пообещал, что не скажет.

– Знаешь, – поразмыслив, добавил дед Салли, – отцу тоже не говори.

Тут развязалась веревка, скреплявшая доски, и они разлетелись по шоссе, пикап вильнул на обочину, остановился, и дед Салли пошел собирать доски. Теперь они лучше умещались в кузове. Сидя в машине, Уилл слышал, как дед на чем свет стоит поносит доски и водителей других машин – тем приходилось объезжать и доски, и деда Салли. Подобрав последнюю доску и забросив ее в кузов, дед отдышался, вернулся в машину, взглянул на Уилла и продолжил наставления, которые давал перед тем, как из кузова попадали доски:

– Знаешь, не говори вообще никому.

Уилл слово сдержал, не сказал ни единой душе, но теперешняя ситуация напомнила ему случившееся на складе пиломатериалов – он чувствовал, что надвигается нечто такое, о чем дедушка Салли опять попросит его никому не рассказывать. Дед снова злился, ругался, бил по всему, что подворачивалось под руку, – если он так и будет продолжать, старый дом точно рухнет от его пинков. Или еще чуть-чуть постоит и уж точно рухнет, когда они войдут внутрь. Или все войдут внутрь, Уиллу велят ждать у двери, а потом дедушка Салли и другой человек уедут, забыв о нем, тут-то дом и рухнет на Уилла.

Салли – ключа у него, насколько он помнил, не водилось – пытался выломать заднюю дверь. Серая древесина (краска давно облупилась) от старости стала мягкой и ноздреватой, и орудовать ломом было неудобно. Салли истыкал всю дверь, но все без толку.

– Кто, кроме Дона Салливана, будет ломом открывать дверь собственного дома? – громко вопросил Карл Робак, притопывая от холода.

– Посторонись. – Салли всем телом навалился на лом.

Дверь была перекошенная, как и весь дом, Салли удалось проделать щель между дверью и рамой и просунуть туда тупой конец лома. Но когда он навалился на лом, тот лишь глубже вошел в прогнившую древесину.

– Почему я удивляюсь, это другой вопрос, – продолжал Карл. – Твой дедушка, Уилл, из тех людей, кто все делает ломом. Он ломом, наверное, даже часы с руки снимает.

– Нет у меня часов, – возразил Салли. – А если ты сейчас не заткнешься, я тебя самого этим ломом огрею.

Карл прислонился к перилам крыльца, пропустив мимо ушей угрозу, как и все прочие угрозы Салли.

– Меня волнует другое: вот тебе удастся проникнуть внутрь, и ведь тут же явятся копы, обвинят нас во взломе и засадят за решетку.

– Меня – возможно. – Салли выпрямился перевести дух. – Это же я ломаю дверь. А ты, как обычно, не делаешь ни черта.

Карл закурил, заглянул в кухонное окно.

– Эй, – сказал он, – у меня отличная идея. Иди сюда. – Он глубоко затянулся, вспомнил, что бросил курить, и щелчком отправил сигарету в грязный снег.

Салли ухмыльнулся:

– Что, сдержать зарок не выходит?

– Хочешь? – Карл протянул Салли пачку сигарет: – Бери.

Салли взял сигареты, спрятал пачку в карман.

Карл удивился. Любой бы понял, что жест символический, и если бы Карл знал, что Салли заберет всю пачку, ни за что бы не предложил. Он ведь планировал завязать не сейчас, прямо с этой пачки, а потом, с какой-то другой. И уже пожалел об исчезнувших сигаретах.

– Ты же такие не куришь, – указал он.

– Ничего, как-нибудь выкурю, – заверил Салли. – За те двадцать лет, что мы с тобой знакомы, я второй раз получил от тебя что-то ни за что.

– Это лучше, чем ничего за что-то, как получаю я всякий раз, когда тебя нанимаю, – ответил Карл. – Почему бы тебе просто не высадить стекло, не залезть внутрь и не открыть замок?

– Потому что тогда мне придется вставлять стекло. – Салли отступил на шаг и раздраженно оглядел дверь. – Лови.

Карл поймал ломик.

– Неужели? – произнес он с деланым изумлением. – Чтобы Дон Салливан, мастер на все руки из жопы, признал, что ломом тут ничего не добьешься?

Салли ухмыльнулся, прикинул расстояние до двери.

– Ты прав – впервые в жизни, – признал он. – Тут нужно вот что.

И, опершись на больную ногу, со всей силы ударил здоровой по двери аккурат над ручкой; звук был такой, точно в дверь выстрелили. Она устояла, но все четыре стекла упали Салли под ноги и разбились.

– Скотина, – сказал он двери.

Карл покачал головой, протянул ему лом.

– Дай я. – Он просунул руку внутрь и отпер дверь. Стекло похрустывало под ногами.

Тут Салли вспомнил об Уилле и с изумлением обнаружил, что мальчик плачет. Салли подошел к внуку и сел на нижнюю ступеньку, чтобы встретиться с внуком глазами.

– Эй, – сказал Салли, и Уилл посмотрел на него. – Что случилось?

Уилл отвернулся.

– Дедушка тебя напугал? – догадался Салли.

Мальчик шмыгнул носом.

– Я не хотел.

Уилл снова взглянул на него, глаза были красные.

– Теперь можно зайти в дом, – сказал Салли. – Разве ты не хочешь посмотреть, где дедушка вырос?

– Дедушка Ральф?

– Нет. Дедушка я. Там совсем не страшно, вот увидишь.

Уилл снова шмыгнул носом, он все еще тихо плакал. Сильнее всего ему хотелось плакать от доброты деда Салли. Казалось, дедушке правда нужно, чтобы Уилл был храбрым, и от этого храбрость давалась еще труднее.

– Дедушка не допустит, чтобы с тобой что-то случилось, – сказал Салли, Уилл потупился, и Салли добавил: – Эй… посмотри на меня.

Уилл послушался.

– Хватит плакать.

Уилл подавил всхлип.

– Молодец, – сказал дед. – Ну что. Решай. Мы можем зайти на минутку внутрь, и ты увидишь, где дедушка вырос, или мы можем пойти к папе в другой дом.

– Ладно, – прохрипел Уилл.

– Ладно что?

– Пойдем к папе, – выдавил Уилл, не сомневаясь как в том, что это неправильный ответ, так и в том, что ничего другого он ответить не мог.

– Господи, – пробормотал его дед. – Иисусе Христе.

* * *

Когда Салли подъехал к дому Майлза Андерсона, Руб с Питером отдыхали – Руб сидел на ступеньках крыльца, Питер чуть поодаль, прислонясь спиною к двери. Неизвестно, сколько именно они так просидели, пять минут или целый час, а раз неизвестно, то Салли решил, что час. И, судя по всему, столько же времени они не разговаривали друг с другом. Руб по-прежнему досадовал на Питера, как досадовал на всех прочих – мисс Берил, Уэрфа, Рут, Карла Робака, – с кем ему приходилось соперничать за внимание лучшего друга. Разница в том, что эти прочие не лезли к ним в рабочие дни и не отнимали драгоценное время, которое Салли мог бы провести с Рубом. Питер раз-другой вяло попытался заговорить с Рубом, но явно не стремился подружиться с ним во что бы то ни стало.

Но все же хоть что-то они сделали. Подровняли кусты форзиции, свалили ветки и сучья кучей на террасе. Топор Салли вертикально воткнули в ствол дерева, пень от которого торчал перед домом. Вокруг пня валялись щепки, но в целом Руб с Питером мало в чем преуспели. Руб прав. Корни у вязов как отсюда до Китая. Салли ничуть не расстроился. Пни корчевать – адская работенка, но с этим он справится и один, когда наступит весна и земля оттает. Топором и лопатой, а может, возьмет у кого-нибудь бензопилу, но главное, что этим делом можно заниматься стоя. Он привык к подобной работе, он делал ее всю жизнь, эта работа не требовала особых умений, только упорства и уверенности, что рано или поздно пень ему покорится. Конечно, разумнее было бы выполнить эту работу иначе, с помощью специального оборудования, так вышло бы легче и быстрее. Рут всегда говорила, что если бы Салли смолоду с таким же упорством шел к какой-нибудь конструктивной цели, он уже был бы президентом.

Уилл пробежал по дорожке мимо Салли к отцу, тот понимающе всмотрелся в лицо сына. Мальчик уже успокоился, но Питер, внимательный отец, видимо, заметил, что сын плакал. Салли никогда не знал, как вести себя с теми, кому горько, даже если горько ему самому, и считал одной из загадок жизни, что другие люди каким-то чудом замечают, когда кто-то горюет или недавно горевал. Каждая женщина, с кем у Салли были отношения, упрекала его, что он не замечает, когда ей горько. Даже его собственный сын обладает этой способностью, которой Салли, увы, лишен.

– Ты вроде говорил, что приедешь сразу, как закончишь у Хэтти, – произнес Руб обиженно, как ребенок, переживающий из-за того, что взрослый не сдержал обещание.

– Я и приехал, – сказал Салли.

– Скоро обед, – заметил Руб. – Но ты, наверное, и обедать нас не отпустишь?

– Иди, – предложил Салли. – Все равно ничего не делаешь, так хоть поешь.

– Мы ждали пикап, – пояснил Руб. – Тут веток на десять ходок.

Салли протянул ему ключи.

– Постарайся не сломать, – сказал он. – Хотя бы пока я не внесу первый платеж.

– Я ни разу не сломал ни одной твоей машины, – ответил Руб.

– Поэтому мы с тобой все еще дружим, – заверил Салли.

Руб пожал плечами.

– Ты теперь дружишь с ним, – грустно заметил он, понизив голос, чтобы Питер не услышал.

– Он мой сын, – сказал Салли. – Мне жаль, что ты против, но я могу дружить с собственным сыном, если захочу.

– Ты ему даже не нравишься, – указал Руб.

– Это правда, – признал Салли, не заботясь о том, слышит ли Питер. – Но со временем он оттает. Ему просто нужно примириться с тем, что я игнорировал его тридцать лет. Он пока что не понял, что я делал это для его же блага.

Руб нахмурился еще сильнее:

– Почему он все время зовет меня Санчо? Он как будто считает меня дураком.

– Ну… – протянул Салли.

Руб не сдержал улыбки.

– Почему я не обижаюсь, когда ты называешь меня дураком?

Салли тоже улыбнулся. Никто не поднимал ему настроение быстрее Руба.

– Потому что мы с тобой друзья. И можем говорить друг другу правду.

– Почему тогда я не называю тебя дураком?

– Потому что я умный, – сказал Салли.

Руб вздохнул. Они и прежде вели подобные разговоры, и заканчивались те всегда одинаково.

Питер о чем-то негромко беседовал с Уиллом, мальчик устроился у него на коленях. Питер слушал, кивал понимающе, потом посмотрел на Салли и сказал что-то сыну – что именно, Салли не слышал. Мальчик спустился с крыльца, прошел по дорожке и забрался на переднее сиденье стоявшего у тротуара “эль камино”.

– Я, наверное, отвезу его домой, – сказал Питер, ни к кому не обращаясь. – Мама уже должна была вернуться.

– Окей. – Салли встретился взглядом с сыном, тот смотрел с упреком.

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

Салли пожал плечами.

– Если бы я знал, – искренне ответил он. – Смотрю, а он плачет.

– Он сказал, ты разозлился.

– Не на него.

– Ну чего-то же он испугался, – настаивал Питер.

– Да он, по-моему, вообще всего боится, – брякнул Салли и немедленно пожалел об этом. – Если я напугал его, то уж точно не специально, – неубедительно добавил он.

Питер фыркнул:

– Ты вообще о нем забыл, так? Забыл о его присутствии, и тебя не было рядом.

Уж не рассказал ли ему Уилл о случае на складе, подумал Салли. Да нет, вряд ли. Если бы Питер узнал, он не преминул бы об этом упомянуть. Или сказал бы: “Ты опять о нем забыл”.

– Что-то я не помню, чтобы ты был там, – промямлил Салли, его уязвило, что Питер обо всем догадался.

– Вообще-то это мои слова, – парировал Питер, выудив из кармана ключи от машины. – Скоро вернусь.

Салли с Рубом проводили его взглядом. Питер завел “эль камино”, развернулся и уехал по Главной. Салли мельком заметил бледное лицо внука, потом машина скрылась из виду, а Салли подумал, что сын, по сути, повторил слова Рут: когда Салли нужен, его никогда нет рядом. Кстати, это была одна из главных Вериных претензий к нему, припомнил Салли, но она затерялась в груде прочих претензий. Другие люди тоже так или иначе жаловались на это. И его давний футбольный тренер, Клайв Пиплз-старший, – он готов был убить Салли, когда тот пренебрегал своими обязанностями; и Карл Робак, когда посылал их с Рубом куда-то, а приехав позже, обнаруживал, что Салли нет; да и сам Руб – ему непременно каждую минуту нужно было знать, где Салли. В общем, столько народу считало, что Салли никогда нет рядом, когда он нужен, что он готов был уже признать справедливость этого обвинения, но тогда настала бы и очередь для сожаления из разряда тех, которых Салли хватало ума избегать.

– Ну что, – Салли хмуро взглянул на Руба, – хочешь хорошую новость?

– Наверное, да, – боязливо ответил Руб. Иногда такие “хорошие новости” означали, что их наняли выкопать чей-нибудь треснувший септик.

– Я нашел нам новую работу, – сообщил Салли. – У твоего любимца.

Руб прищурился:

– У Карла?

Салли кивнул:

– Он нас ждет. Подозреваю, что с нетерпением.

– Где ждет?

– Дома. – Салли кивнул в сторону отцовской хибары.

– Ты же вроде говорил, что слышать о нем не желаешь, – напомнил Руб.

К этой черте друга Салли никак не мог привыкнуть. Руб порой ни с того ни с сего вспоминал то, о чем ему говорили всего раз или что как-то услышал краем уха. И вспоминал он обычно такое, о чем Салли охотно забыл бы.

– Наверное, и правда говорил, – согласился Салли, не зная, как объяснить Рубу, да кому угодно, с каким удовольствием вскроет пол и будет отрывать паркет в отцовском доме, довершая его уничтожение.

– Еще ты говорил, что мы больше никогда не будем работать у Карла Робака, – горестно добавил Руб, когда они шли по дорожке.

Он хотел было сесть в машину, но Салли остановил его.

– Давай пройдемся, – предложил он. – Ты же в состоянии пройти целый квартал?

Руб закрыл дверь.

– Я думал, ты захочешь проехаться.

– Почему?

– Из-за колена.

– Приятно, что ты об этом помнишь, но сейчас я хочу пройтись.

– Почему?

– Из-за колена.

Руб задумался.

– Почему ты срываешься на мне, когда злишься на Питера?

– Когда колено не очень болит, я предпочитаю ходить пешком. Когда болит – ездить, – пояснил Салли. – А когда срываюсь на тебе, забываю про колено. И я не злюсь на Питера. Это он на меня злится.

По пути Салли рассказал Рубу, что Карл Робак решил снять паркет в доме на Баудон и постелить его в своем доме у озера, где они с Тоби бывали редко.

– Зачем Карлу отрывать старый паркет, если он запросто может купить новый?

– Паркет стоит дорого.

– И что? – не понял Руб. – Карл богатый.

Салли знал, что Руб с трудом представляет себе богатство и сколько стоят вещи. По мнению Руба, если у кого-то – например, у Карла Робака – имеются деньги, то человек может позволить себе то, что другие – например, Руб – позволить себе не могут. То есть такие, как Карл Робак, могут себе позволить все, чего не может Руб. Вся жизнь Руба строилась вокруг того, что именно он не может себе позволить, а не мог он себе позволить почти ничего. Следовательно, по его мнению, Карл Робак может себе позволить почти все. Рубу и в голову не приходило, что у тех, у кого есть деньги, могут быть проблемы с деньгами, и он не понимал, с чего бы им вдруг экономить.

– Так люди и богатеют, – объяснил Салли. – Тратятся на крупное, а экономят на мелочах. Нанимают таких, как мы, чтобы мы сделали их жизнь краше.

Руб сделался чернее самой черной тучи глупости.

– И в итоге нам даже не платят, – буркнул он, вспомнив канаву, которую они с Салли выкопали возле дома Карла.

Руб и Салли перешли дорогу в середине квартала. Уилл испугался не зря, подумал Салли, глядя на отцовский дом с расстояния в пятьдесят ярдов. И правда того и гляди рухнет.

– Карл нам заплатит.

– Раньше не платил.

– Лишь раз. На этот раз заплатит. Он же нам заплатил за то, что мы перевезли те блоки, которые ты разбил, помнишь?

Гнев Руба тотчас сменился страхом, он даже шаг замедлил.

– Мы их вместе разбили, не я один.

– Я знаю, Руб. – Салли ухмыльнулся.

– Это ты угодил колесом в яму, не я.

– Верно.

– И не я грузил эти блоки.

– Не заводись, – сказал Салли.

Руб аж покраснел от страха.

– Я всего лишь хочу сказать, что Карл не такой уж плохой. Даже если бы он узнал, что ты разбил эти блоки, наверняка простил бы тебя, – заверил его Салли.

– Тсс, – прошипел Руб. – Он тут.

Карл Робак стоял на крыльце и смотрел на них. Едва они подошли к дому, как подъехал Питер. Выбрался из машины, стараясь не встречаться глазами с отцом, – похоже, Уилл в красках поведал Питеру о случившемся. Однако Питер направился следом за Рубом, вместе они вошли в калитку и двинулись к крыльцу. Карл Робак, глядя на них, лишь качал головой.

– Семейная фирма Салливанов, – усмехнулся он. – Мо, Ларри и Кёрли[44]. – Карл придержал перед ними сетчатую дверь. – Я так понимаю, никто из вас не имел дела с паркетом?

– Нет, но я как-то имел одну на паркете, – ответил Салли.

– И как оно? – поинтересовался Карл.

– Уже не помню.

– Такое ощущение, что здесь стоит вонь десяти поколений покойных Салливанов, – заметил Карл, когда они вошли в дом.

– Я ничего не чувствую. – Руб сосредоточенно сдвинул брови.

Остальные переглянулись.

– Ну вот не чувствую, и все тут, – сердито буркнул Руб.

Карл присел на корточки, провел пальцем по полу, покрытому густым слоем пыли. Дерево под пылью по-прежнему блестело.

– Как думаешь, сколько здесь квадратных футов?

– Наверху и внизу?

– Одну комнату наверху можно не считать, там течет потолок. Я правильно понимаю, ты понятия не имел, что в крыше дыра? – спросил Карл.

Правильно, кивнул Салли.

– А мебель?

– Какая мебель? – не понял Салли.

– Одна комната битком набита мебелью, шмук, – ответил Карл Робак. – Есть диван, и получше, чем тот кусок дерьма у тебя в гостиной. Есть кровать и комод. Ну и всякое прочее. Мебели столько, что я еле открыл дверь комнаты.

– Окей, – сказал Салли, смутно припоминая, что после смерти отца ему советовали распродать мебель, а он отказался этим заниматься – по крайней мере, до поры до времени – и нанял двух ребят, чтобы они отнесли всю мебель наверх в спальню. Сказал себе, что потом разберется, хотя знал, что не будет этого делать. Так и вышло.

Карл Робак покачал головой:

– Ты мог бы спасти этот дом. Ты мог бы его сдавать. Или продать и положить деньги себе в карман, и пускай домом занимается кто-то другой.

– Мне не нужны были деньги.

Карл повернулся к Питеру:

– Ему не нужны были деньги.

Питер пожал плечами. Он явно стыдился, что они с Салли родственники.

– Знаешь что, Руб? – спросил Карл.

Руб вздрогнул. Карл Робак редко его замечал.

– Что?

– Ты не самый глупый человек в Бате. Не слушай тех, кто тебя так называет.

– Ладно, – согласился Руб.

– Так что? – спросил Салли. – Берешь паркет или нет?

– Зависит от того, сколько ты задумал с меня содрать.

– Я скажу тебе вот что, – ответил Салли. – Паркет бери задаром. А за работу ты нам заплатишь.

– Я так понимаю, ты хочешь почасовую оплату.

– Почему бы и нет?

Карл фыркнул.

– Если я соглашусь платить вам троим за час, паркет обойдется мне недешево. Вы его до мая снимать будете.

– То есть ты предлагаешь мне оценить работу, которую я никогда прежде не делал, так, что ли? – уточнил Салли. – По-твоему, это справедливо?

Ко всеобщему удивлению, Питер, до этой минуты разглядывавший плинтусы, подал голос.

– Тысяча долларов, – сказал он.

Трое мужчин повернулись к нему.

– Втроем управимся где-нибудь за неделю, – продолжал Питер. – День-другой на то, чтобы снять паркет. Дощечки ломаются, так что даже если мы будем работать аккуратно, каждая четвертая, скорее всего, расколется. По бокам фаски, их вставляют в пазы, и не всегда можно вынуть паркетину, не сломав. Положить их заново вряд ли получится быстро. Дня три, не меньше. Потом еще циклевать, покрывать лаком. Правда, новый паркет все равно обошелся бы вам дороже тысячи.

– А сопутствующий ущерб? – напомнил Карл. – Непредвиденные убытки из-за того, что кое-кому хватило ума пустить к себе в дом Дона Салливана с ломом. – Карл устало покачал головой. – Он закончить не успеет, а мой дом уже будет выглядеть как этот.

– Тысяча сто, – сказал Салли.

– Что? – удивился Карл.

– Это оскорбление стоило тебе сотню долларов, – пояснил Салли. – И я возьму шестьсот долларов задатка, раз уж имею дело с тобой.

– Я еще пожалею об этом. – Карл полез в карман брюк. – Даже уже жалею.

Он отсчитал шесть сотен из толстой пачки купюр.

– Ты прав, – признал Салли. – Я действительно самый глупый человек в Бате. Будь у меня хоть капля ума, я огрел бы тебя по башке этим ломом, забрал бы деньги, спрятал твой труп под полом, и тебя даже никто не хватился бы.

– Ты первый и хватился бы, милый мой, – уверенно заявил Карл Робак и ущипнул Салли за щеку.

* * *

Чтобы отметить, пошли пообедать в “Лошадь”.

Обычно в полдень здесь толпились бизнесмены с Главной и все столики были заняты. В конце барной стойки пустовали три табурета, Салли указал на них Рубу и Питеру. Клайв-младший с женщиной, которую Салли видел впервые, как раз освободили столик возле окна. Заметив Салли, Клайв-младший помрачнел и взглянул на свою спутницу едва ли не с ужасом (как показалось Салли).

– Пойду-ка поговорю с этим козлом, – сказал Карл, когда Салли, Питер и Руб направились к стойке.

– С кем? С Банком?

– То, что я слышал, мне охренеть как не понравилось, – пояснил Карл. – Эта чертова сделка вот-вот сорвется. Я чую.

– С луна-парком?

– Ну и поц, – сказал Карл, не спуская глаз с Клайва-младшего. – Я бы на его месте сперва подложил под этого техасского босса бабу, потом напоил бы его, а потом посадил в самолет, еще чернила на договоре не высохли бы. А этот придурок весь в своего старика. Правильный дальше некуда. А на этой лахудре он собрался жениться, представляете?

– Он выглядит немногим лучше, – заметил Салли. – Иди уже. Как поедим, мы пришлем тебе чек.

– В этом весь ты, – сказал Карл Робак.

– Двигайся. – Салли указал Рубу на соседний табурет.

Двигаться Рубу явно не хотелось.

– Почему?

– Чтобы я сидел с краю.

– Почему?

– Чтобы, когда ты повернешься, не задел меня по колену, как ты любишь.

Руб пересел.

– Почему ты вечно мной командуешь? – спросил он, устроившись на среднем табурете.

Салли подвинул табурет, который освободил Руб, и встал рядом с ним.

– Что? Ты хочешь, чтобы я командовал Питером, так, что ли?

Руб пожал плечами, смущаясь, что спровоцировал ссору.

– Ну? – не унимался Салли.

– Я просто не понимаю…

Салли поднял руку, и Руб замолчал.

– Я всего лишь хочу знать, что нужно сделать, чтобы ты был доволен. Я отдам Питеру приказ, если это доставит тебе удовольствие. И он выполнит этот приказ, если ему хватит ума.

Руб снова пожал плечами, но предложение Салли ему явно понравилось.

– Готов? – спросил Салли. – Слушаешь?

– Да, – ответил Руб.

– Сын.

– Что? – буркнул Питер, играть в эти игры у него не было настроения.

– Я хочу, чтобы ты сидел где сидишь, – сказал Салли. – Не вставай с этого чертова табурета. Это приказ.

Питер неохотно улыбнулся:

– Будет сделано.

Салли вновь повернулся к Рубу.

– Ну вот, – сказал он, – теперь доволен?

Руб не был доволен, но догадался смолчать. К счастью, к ним подошла Бёрди, чтобы принять заказ.

– У нас новое блюдо, – сообщила она. – Острые крылышки буффало[45].

– Вот не знал, что у буйволов есть крылышки, – вставил Питер, ему явно нравилась то ли Бёрди, то ли ее лестное мнение о нем.

Руб нахмурился, недобро глянул на Питера:

– У буйволов нет крылышек. – И покосился на Салли в ожидании поддержки.

– Тебе звонили два раза, – сказала Бёрди. – Твоя бывшая и миссис Робак.

– Окей, – неуверенно ответил Салли и поискал в кармане мелочь. – Что твоей матери от меня надо?

– Понятия не имею, – сказал Питер – неискренне, как показалось Салли.

Он нашел два четвертака.

– Наверное, она хочет мне сообщить, что дед из меня так себе, – решил Салли. – Ничего, если я скажу, что ты мне уже на это указал?

– Может, хотя бы сделаешь заказ, а потом побежишь звонить? – предложила Бёрди.

– Гамбургер, – ответил Салли.

– Не хочешь попробовать наши крылышки?

– Окей, делай как знаешь, – ответил Салли.

– Не злись. Я просто спросила.

– Чизбургер, – произнес Руб, когда Бёрди посмотрела на него.

– Попробуй крылышки, – посоветовал Салли.

– Ладно, – сказал Руб.

– А тебе что, красавчик? – Бёрди повернулась к Питеру.

– Гамбургер. И картошку.

– Не напрягайся, – сказал Салли Бёрди, направившись к таксофону. – Принеси нам три порции крыльев.

Предугадать, сколько времени займут звонки, было невозможно, поэтому Салли взял с собой табурет и поставил у таксофона. Ему нужно было сделать два звонка. Один самой красивой женщине в Бате (вполне возможно, она звонила, чтобы позвать его к себе) и один бывшей жене – та наверняка звонила, чтобы дать ему очередной нагоняй. Кому же звонить первой?

– Привет, куколка, – сказал Салли, когда Тоби Робак взяла трубку. – Твой непутевый муж здесь же, в “Лошади”.

Клайв-младший и его спутница ушли. Карл подсел за столик к местным бизнесменам и наверняка сейчас рассказывал им, какой поц Клайв-младший.

– Он только-только сделал заказ. Пять минут – и я у тебя.

– По телефону ты смелый, – ответила Тоби. Удивительно, как она всегда догадывается, когда он блефует. И Салли вдруг понял, что действительно блефовал. – Да и не успеешь ты за пять минут, – продолжила Тоби. – Ты по лестнице поднимаешься и того дольше.

– Спорим, я приеду в два раза быстрее, если будет веская причина, – сказал Салли. Тоби права. По телефону он действительно смелый. – Кстати, я слышал, ты залетела, что за черт, неужели правда?

– Еще какая, – согласилась Тоби Робак. – Значит, он по-прежнему ходит, выпятив грудь колесом, и громко кукарекает?

– Как бентамский петушок.

– Все равно ты его любишь.

– Не-а, – возразил Салли. – Это ты его любишь.

– Ладно, – отрезала Тоби Робак (судя по голосу, ей надоело болтать). – Вот что я узнала о доме.

– О каком доме?

– О твоем доме, Салли. Сосредоточься. Мы сменили тему.

Салли вспомнил, что Карл попросил кого-то навести справки о доме на Баудон-стрит, и поймал себя на том, что даже, сам того не желая, на что-то надеется.

– Формально, – продолжала Тоби, – дом пока еще твой.

– Формально, – повторил Салли, слово ему не понравилось.

– Период, когда ты можешь погасить долги, еще не закончился. Но месяц с лишним уже прошел. Наверняка ты получил извещение.

– Наверняка получил, – согласился Салли.

Тоби Робак его ответ не заинтересовал.

– Это значит, что некто заключил договор на покупку дома по цене налоговой задолженности. Но если ты до первого февраля ее оплатишь, недвижимость вернется к тебе.

– А кто его купил?

– Этого я не знаю. Покупатели не обязаны сообщать свои данные.

Салли задумался.

– Кто бы его ни купил, – сказал он чуть погодя, – его ждет большой сюрприз, потому что я только что продал паркет твоему мужу.

– Гм.

– Хотел бы я знать, кому мог понадобиться этот дом, – продолжал Салли и вдруг сообразил, что земля, граничащая с территорией “Сан-Суси”, могла понадобиться владельцам гостиницы. Может, они решили скупить все участки в северной части городка и навести там порядок. Отсюда логичный вопрос: насколько сильно она им понадобилась?

– И какая там задолженность по налогам?

– Ты готов?

– Почему нет, – ответил Салли, прикинув, что речь идет тысячах о пяти долларов.

– Десять с лишним тысяч.

– Шутишь.

– Увы.

Салли глубоко вздохнул. Получается, дело уладилось само собой.

– Дороговато за дом без пола, – сказал он. – Я так понимаю, ты вряд ли мне одолжишь такие деньги?

Этот вопрос позабавил Тоби Робак.

– Ах, Салли, – со вздохом сказала она на прощанье, – какой ты смешной.

Вера взяла трубку после первого же гудка.

– Привет, – произнес Салли, не потрудившись представиться.

С Верой он предпочитал исходить из предположения, что она узнает его голос, даже если они год не общались. Он считал, что уж это-то ему точно положено, учитывая, что они были женаты и успели родить сына. Салли был убежден, что любая женщина, на которой ты был женат, должна тебе хотя бы такую малость, тем более что ты больше ничего и не просишь.

– Что у тебя случилось?

– Кто это?

Салли так и подмывало ответить ей тем же вопросом. Ведь трубку наверняка взяла Вера (если, конечно, он не ошибся номером), но голос был не похож, намного ниже. Такое ощущение, что женщина, ответившая на звонок, проспала два дня кряду и только проснулась.

– Вера?

– А, – сказала она.

– В смысле – “а”? – спросил Салли, уже раздражаясь. – Мне передали, что ты звонила.

– Чтобы сказать, что ты выиграл.

– Что выиграл? – опешил Салли, но Вера уже положила трубку.

Салли посмотрел на телефон, повесил трубку и направился к стойке, где Руб с Питером ели куриные крылья. Ни тот ни другой на него не взглянули, Салли вернулся к таксофону и снова набрал Верин номер. На этот раз она взяла трубку гудке на двадцатом.

– Что происходит, черт побери? – спросил Салли. – Не смей бросать трубку. А то я через пару минут сам к тебе заявлюсь. И не надейся, что Ральф меня выгонит, потому что он этого делать не станет.

– Я не питаю иллюзий, будто муж хоть раз в жизни заступится за меня. – В голосе Веры сквозила жалость к себе. – Тем более что его даже нет дома.

– Я его понимаю, – сказал Салли, не подумав, – впрочем, он и подумав сказал бы то же самое. На том конце повисло долгое молчание, и Салли добавил: – Так в чем дело, Вера? Ты не стала бы звонить, если бы не хотела со мной поделиться.

– Просто… – выдавила наконец Вера, голос ее смягчился, – я… так старалась… – Она всхлипнула.

Слезы бывшей жены не вызвали у Салли никакого сочувствия, он прекрасно помнил Верину склонность драматизировать. У Веры в любой ситуации, серьезной или не очень, всегда наготове истерика.

– А ты вообще не старался, – продолжала она, – и он выбрал тебя.

– Так мы о Питере, что ли? – наконец догадался Салли. Он был уверен, что речь пойдет об Уилле, и не сразу переключился.

– Ты выиграл, – повторила Вера, – но твой выигрыш ничего не стоит.

– Да ну тебя к черту, – ответил Салли, уже готовый бросить трубку.

– Пусть он тебе расскажет о своей бесстыжей шлюхе из Моргантауна.

– Питер мне ничего не рассказывает, – заверил Салли.

– Расскажет, – сказала Вера. – Вы два сапога пара. А меня он презирает.

– Ты не в своем уме.

Снова молчание. Видимо, грядет очередная истерика. А может, и что-то еще.

– Ты знаешь, каково это – терять любимых? Я-то знаю. Мне не впервой. Если я кого-то люблю всем сердцем, значит, рано или поздно обязательно потеряю.

– Питера ты не теряла, – заметил Салли. – И я ничего не выиграл. Даже не пытался.

– Этим ты его и сманил. – Вера всхлипнула. – Я люблю его так, что сердце рвется на части. А тебе на него наплевать, вот он за тобой и бегает.

– Знаешь что…

– Слышал бы ты, какой грязи наговорила мне эта шлюшка, – перебила Вера. – Мне казалось, из трубки идет вонь и оскверняет мой дом.

– Меня там не было, – напомнил Салли. – Я этого не слышал.

– Такое зловоние, – не унималась Вера. – А ведь я стараюсь содержать дом в чистоте.

– Еще бы.

– И вот что Питер в него притащил. Спрашивается, чего ради я старалась?

– Не знаю. – Разговор утомил Салли. – Окей, я вешаю трубку.

– Конечно, – сказала Вера, – беги.

– Пошла ты к черту.

– Радуйся, что можешь убежать, – продолжала Вера. – Радуйся, что тебе есть куда бежать. Мне вот некуда.

Руб и Питер сидели за стойкой, а перед ними высилась немыслимая груда куриных костей. Питер взглянул на Салли и, судя по выражению лица, догадался хотя бы отчасти, о чем именно разговаривали мать с отцом. Руб же плакал – отчего, Салли не понял и разозлился.

– Что с тобой, черт побери?

– Они острые, – пояснил Руб, перемазанный оранжевым соусом. Руки его до запястий были оранжевые, как и щеки, и кончик носа. Даже волосы.

– И пачкаются, как я посмотрю, – сказал Салли.

Даже у Питера руки были оранжевые, а уж он-то всегда ел аккуратно, Верино воспитание.

Руб уставился на свои руки, точно видел впервые, и принялся облизывать пальцы.

– Наверняка крылышки были вкусные, – сказал Салли. – А знаешь, как я это понял?

Руб посмотрел на него с любопытством – впрочем, любопытство у него вызывали все виды телепатии.

– Вы мне ничего не оставили.

Руб уставился на груду костей, точно высматривал крылышко, которое не обглодали бы дочиста, ничего не нашел и помрачнел.

– Он съел не меньше меня. – Руб указал на Питера. – Но на него ты почему-то никогда не сердишься.

– Я вообще ни на кого не сержусь, Руб, – ответил Салли. – Я всего лишь высказал наблюдение. Я заметил, что ты съел все крылья.

– Он тоже, – уперся Руб.

Салли невольно ухмыльнулся чудесной способности Руба поднимать другим настроение ценою своего собственного.

– Не пойми меня неправильно. Я рад, что ты плотно пообедал. Мог бы, конечно, и оставить мне хоть одно крылышко, но если ты был голоден, я рад, что ты съел всё.

Руб еще больше понурился. Голова у него была большая для его скромного роста, и когда Рубу было стыдно, голова его клонилась вниз. Питер вытирал салфетками руки и явно не стремился разделить с Рубом бремя вины; наклонившись к Рубу, он громко прошептал:

– Если уж он заговорил о том, что надо делиться, напомни ему, что те шесть сотен, которые нам заплатил Карл Робак, очутились в его кармане да так и остались там.

Это была правда, и Салли выдал им по две сотни. Руб аккуратно сложил купюры оранжевыми пальцами и убрал в карман рубашки.

– Почему вы смотрите на меня? – спросил Руб.

– Может, вернемся к работе?

– Ну ладно. – Руб сполз с табурета.

– Подожди нас минутку снаружи, – попросил Салли. – Мне надо поговорить с сыном.

Лицо Руба опять затуманилось.

– В следующий раз оставь мне крылышко, тогда я поговорю и с тобой, – пообещал Салли.

Руб ушел, и Питер заметил:

– Слишком уж ты с ним жестко.

– Он знает, что я не всерьез.

– Точно? – усомнился Питер.

– Точнее некуда.

Питер не ответил.

– Съезди-ка ты лучше к матери, – посоветовал Салли. – Она сама не своя.

Питер вздохнул, покачал головой.

– Из-за Уилла?

– Из-за тебя.

– Из-за меня? А я тут при чем?

– Откуда я знаю, черт побери? Я никогда не понимал твою мать. Правда, она сказала, что тебе звонила какая-то женщина из Западной Виргинии.

Питер закатил глаза:

– Господи боже.

– Твоя мать считает, что тебе, быть может, захочется рассказать мне об этом.

– Не захочется.

– Я ей так и сказал.

– Правильно сделал.

– Окей. Храни свои секреты. Все до единого. А я скажу тебе вот что. Мне надоело смотреть на твою надутую физиономию. Ты, наверное, скажешь, мол, я сам виноват, так мне и надо, но это не значит, что я намерен это терпеть.

Питер явно хотел возразить, но промолчал.

– Съезди к матери, узнай, что с ней. А мы начнем с полом.

– Начинайте с верхнего этажа, с тех досок, которые уже испорчены, – посоветовал Питер. – А то пока вы приноровитесь, сломаете не одну.

– Тебе-то откуда знать?

– Я дважды клал паркет, – пояснил Питер. – Первый раз в аспирантуре, научному руководителю. А второй – два года назад, летом, в Западной Виргинии. Надо было работать над книгой, но мне нужны были деньги. Я положил паркет одному профессору, а через три месяца он проголосовал против того, чтобы меня повысили и приняли в штат. Сказал, что я не умею расставлять приоритеты. Зато у меня талант в случае необходимости освежать старые навыки, правда?

– Ты имеешь в виду паркет или жалость к себе? – спросил Салли и тут же пожалел об этом.

– Спасибо, – ответил Питер. – Я так и знал, что ты поймешь.

Питер ушел, Салли допил пиво.

– Бёрди, – сказал он, раз уж официантка случилась рядом, – что-то я ничего не понимаю.

– Не ты один, – посочувствовала Бёрди. – И это еще не самое страшное.

– А что самое страшное? – Салли с подозрением посмотрел на нее.

– Кто-то должен заплатить мне за три порции крыльев.

Салли оглядел бар, тот почти опустел, все бизнесмены с Главной вернулись на работу. Карл Робак, увы, тоже ушел.

– Видимо, это буду я, – признался Салли.

* * *

Когда Руб и Салли направлялись к дому на Баудон, им встретилось странное зрелище. Пока они ехали по Главной, Руб, по-прежнему уязвленный тем, что Салли отправил его на улицу, чтобы поговорить с Питером, угрюмо таращился в боковое окно и вдруг заметил на лужайке перед домом Андерсона чью-то машину. На крыльце рядом с ней сидела хорошо одетая немолодая женщина и, кажется, плакала. Руб от неожиданности позабыл все свои печали.

– Смотри, чего там, – сказал он Салли, когда тот остановился на перекрестке Главной и Баудон.

Руба озадачила не столько машина, стоявшая поперек лужайки, и даже не плачущая незнакомка на крыльце, нет, он заметил, что чего-то не хватает. С того самого дня, когда они взялись привести в порядок недвижимость Андерсона, Руб с ужасом ждал, что рано или поздно им придется заняться пнем, торчащим посередине лужайки.

– Кто-то убрал пень, – с надеждой сообщил он Салли.

Салли проехал перекресток, припарковался у тротуара и вышел из машины. Женщина смахивала на ту, что была с Клайвом-младшим в “Лошади”. Между всхлипами она, кажется, говорила сама с собой. Услышав, как Салли и Руб хлопнули дверцами, она подняла глаза, увидела их и расстроилась еще больше, поскольку явно ждала кого-то другого. Судя по выражению ее лица, внезапное появление Салли и Руба она расценила как окончательное унижение в ее положении, каким бы ее положение ни было.

– Спроси ее, кто убрал пень, – попросил Руб.

Салли посмотрел на него, покачал головой:

– Никто его не убирал, идиот. Он под машиной.

Руб присел на корточки и заглянул под машину. Салли был прав, пень действительно оказался там. Точнее, машина застряла на пне, потому и встала под таким странным углом.

Салли увидел, что из дома Элис Грубер, расположенного неподалеку, вышел Клайв-младший и направился к ним; под вереницей гигантских черных вязов он казался маленьким и нелепым. Заметив, кто его дожидается, Клайв-младший чуть замедлил шаг, точно понял, что ситуация, и без того скверная, стала еще хуже. В чем бы это ни заключалось.

– Привет, куколка, – окликнул женщину Салли. Вообще-то она выглядела намного старше тех женщин, кого Салли обычно называл куколками, но вид у нее был настолько несчастный, что ему захотелось ее подбодрить.

– Вы эвакуатор? – до того сокрушенным тоном спросила женщина, что Салли почуял наигрыш.

– Эвакуатор ли я? Нет. А разве похож?

– Мой жених вызвал… эвакуатор, – дрожащим голосом пояснила женщина.

Руб глазел на нее так, будто перед ним мифический зверь.

– Вы не могли бы попросить этого ужасного человека уйти? – взмолилась женщина, указывая на Руба.

– Не-а, – ответил Салли. – У меня никогда это не получалось. Но если хотите попытать счастья, валяйте.

Женщина отвернулась и устремила исполненный отчаяния взгляд в направлении “Сан-Суси”.

– Привет, Клайв, – ухмыльнувшись, поздоровался Салли, когда подошел Клайв-младший.

– Салли, – ответил Клайв-младший.

Увидев его, женщина встала, но с крыльца не спустилась.

– Я не имею в виду ничего такого, – продолжал Салли, – но ты, похоже, сел на пень.

Клайв-младший посмотрел на глубокие следы от колес, которые начинались от тротуара и заканчивались возле машины. Вздохнул.

– Это была случайность, – сказал он.

– Я догадался, что ты не специально там припарковался, – ответил Салли.

– Не я, – возразил Клайв-младший. – Я учил Джойс водить машину. – На губах Клайва-младшего заиграла лукавая улыбка. – Спорим, ты не ожидал ее снова увидеть.

– Кого? – спросил Салли.

Мужчины дружно обернулись и посмотрели на расстроенную женщину.

– Джойс, – пояснил Клайв-младший.

– Какую еще Джойс? – не понял Салли.

Улыбка Клайва-младшего – если это была улыбка – испарилась.

– Мою невесту. Ты с ней раньше встречался.

Салли снова, уже внимательнее, посмотрел на женщину на крыльце.

– Я ее первый раз вижу, – заверил он Клайва-младшего. – И она тоже со мной незнакома. Она думала, я эвакуатор.

– Ты встречался с ней в старших классах, – напомнил Клайв-младший.

Салли с удовольствием отметил, что Клайв-младший злится.

– Неправда, – ответил он. – Быть такого не может.

– Ее тогда звали Джойс Фримен.

– Первый раз слышу.

– Почему она никак не успокоится? – удивился Руб.

Клайв-младший бросил на Руба убийственный взгляд, Руб потупился, ткнул Салли локтем и повторил доверительным шепотом:

– Почему она никак не успокоится?

– Наверное, думает о будущем, – ответил Салли. – Она выходит замуж вот за этого, Младшего. Успокойся, Клайв. Это шутка.

Клайв, похоже, обрадовался его словам, действительно подуспокоился и неохотно объяснил, что случилось. По словам Клайва-младшего, Джойс никогда не умела водить. И последнее время он давал ей уроки вождения. Сегодня они отрабатывали параллельную парковку на Верхней Главной, там много свободного места и почти нет машин. Ученица из Джойс получилась не очень способная. Несмотря на терпеливые наставления Клайва-младшего, слишком резко выкручивала руль и упиралась задним колесом в бордюр. Наконец Клайв-младший, заметив, что сейчас она в очередной раз наедет на бордюр, попросил ее начать все сначала. А она, видимо, забыла, что включила заднюю передачу, отпустила педаль тормоза и растерялась, когда машина поехала назад. Джойс по ошибке решила, что машина катится сама собой, и прибавила газу.

– Я ей объяснял, что в ее логике нет ошибки, – добавил Клайв, – но она никак не успокоится.

– Хочешь, я попробую? – предложил Салли. – Раз уж она была моей девушкой?

Клайв-младший прищурился:

– Ты тогда был в двенадцатом классе. А она в одиннадцатом.

– Как скажешь, Клайв. Хочешь, мы снимем твою машину с пенька? – предложил Салли.

– Я же тебе говорил, – ответил Клайв-младший, – я вызвал эвакуатор.

– Вряд ли у них получится просто взять и сдернуть ее оттуда, – заметил Салли. – Сам посмотри, где задний мост.

– Они разберутся, что делать, – уперся Клайв-младший, снова чернее тучи. А все оттого, что Салли упрямо открещивался от знакомства с его невестой, догадался Салли. – Вам необязательно торчать здесь с нами.

Тут подъехал эвакуатор, за рулем сидел Гарольд Проксмайр из “Автомобильного мира Гарольда”, а рядом его огненно-рыжий подросток, Дуэйн. Видимо, Гарольд решил присмотреть за Дуэйном, поскольку тот порой ошибался с автомобилем, который требовалось эвакуировать.

Гарольд, в серой одежде и, как обычно, с серым лицом, оставил эвакуатор на противоположной стороне улицы, вылез устало, увидел Салли и покачал головой.

– Да уж, мне следовало догадаться, что без тебя здесь не обошлось, – сказал Гарольд, оценив ситуацию. – Мистер Пиплз, вы сели на пень?

Да, ответил Клайв-младший и вновь объяснил, как так вышло. В Гарольде Проксмайре он нашел слушателя более отзывчивого, чем Салли. Гарольд серьезно кивал, а когда Клайв-младший закончил рассказ, сказал:

– И надо же было такому случиться, чтобы там оказался пень. Вам просто не повезло.

– Ты хотел сказать, повезло, – поправил его Салли. – Если б не пень, она, вероятно, въехала бы прямо в гостиную.

– Я говорил ему, что он может идти, – сказал Клайв-младший Гарольду, который опустился на колени и заглядывал под машину.

– И хорошо, что не ушел, – ответил Гарольд. – Нам придется снимать вас с пня.

– Можешь обвязать пень веревкой и выдернуть его, – предложил Салли. – Нам же меньше работы.

– Дуэйн, хватит ковырять в носу, иди поднимать машину, – скомандовал Гарольд.

Застигнутый за этим занятием, не терпящим чужих глаз, парнишка залился краской в цвет своих волос и пошел на зов шефа. Они с Салли и Рубом встали у заднего бампера, Гарольд обогнул машину, открыл водительскую дверь и уселся за руль.

– А мне где встать? – спросил Клайв-младший, заметив, что его обошли вниманием в деле спасения собственной машины. Возле заднего бампера, который Салли, Руб и парнишка изготовились приподнять, места не оставалось.

– Может, где-то рядом? – предложил Салли.

– Думаю, мы справимся, мистер Пиплз, – ответил Гарольд, и на счет “три” они приподняли бампер. Машина с удивительной легкостью покатилась вперед.

Пострадал только Дуэйн, стоявший в середине между Салли и Рубом, когда все шагнули вперед, он споткнулся об пень, упал и рассек нижнюю губу.

– Ну вот, мистер Пиплз. – Гарольд поставил рычаг переключения скоростей в положение “паркинг”. – Вы свободный человек.

На свободного человека Клайв-младший был не слишком похож. Казалось, он тянет невидимое ярмо, известное лишь ему одному.

– Сколько я вам должен? – спросил он.

– Только за вызов. Мы же не эвакуировали вас. Но на вашем месте я заехал бы на подъемник, пусть мастера взглянут, как и что. Проверят, не треснул ли мост.

Клайв-младший дал Гарольду двадцатку и столько же протянул Салли.

– Не дури, – сказал ему Салли.

Пятеро мужчин по-прежнему стояли возле освобожденной машины, точно ни у кого из них не было права распустить собравшихся.

– Нам с Дуэйном пора возвращаться, пока мой босс ничего не заподозрил, – наконец сказал Гарольд. – Передайте вашей приятельнице, что такое бывает, мистер Пиплз. Видела бы она, откуда мне приходилось вытаскивать машины.

– А пень я скоро выкорчую, – пообещал Салли. – Вдруг ты надумаешь возобновить уроки.

– Я так понимаю, ты еще не нашел новое жилье, – сказал Клайв-младший.

– Пока нет. – Салли ухмыльнулся. – Но спасибо, что спросил.

Салли с Рубом проводили Гарольда и Дуэйна до эвакуатора. Гарольд сел на пассажирское сиденье, Дуэйн за руль.

– На, возьми, пока я их не профукал. – Салли протянул Гарольду двести долларов – свою долю из тех шестисот, что дал ему Карл Робак.

– Уверен? – уточнил Гарольд.

– Да, – ответил Салли.

– Чек нужен?

– Не-а, – сказал Салли. – Снег нужен, а больше ничего не нужно.

– Ладно, – сказал Гарольд. – Не беспокойся. Я не отберу у тебя машину.

– Ты-то не отберешь, – заметил Салли, – а вот Эсмеральда может.

– Она действительно самая жестокая христианка в округе, – признал Гарольд. – Правда, Дуэйн?

Дуэйн, видимо, не видел особого проку отвечать на этот вопрос и лишь пожал плечами.

– Это не ее на той неделе показывали по телику? – спохватился Салли. Он тогда сидел в “Лошади”, поднял глаза на экран и увидел группу протестующих против луна-парка.

Гарольд со вздохом кивнул.

– Я так и думал, – продолжал Салли. – Правда, экран был маленький, ее прическа целиком в него не поместилась, так что я засомневался.

Гарольд пропустил эту шпильку мимо ушей.

– Наш мальчик лежит там на кладбище, – пояснил он. Салли совсем забыл, что сын Проксмайров погиб во Вьетнаме. – И она не хочет, чтобы его покой потревожили.

– Понимаю. – Салли уже жалел, что прошелся насчет миссис Гарольд.

– Странно, что она решила протестовать именно сейчас. – На глаза у Гарольда навернулись слезы. – Во время войны она почему-то не протестовала. И мне не давала.

– Если я правильно помню, мы-то с тобой воевали, – напомнил Салли Гарольду, который тоже служил.

Гарольд кивнул:

– Так и было. Я думал, это не кончится никогда.

Некоторое время оба молчали.

– Я слышал, твой сын вернулся? – наконец спросил Гарольд.

Салли подтвердил, и его охватило странное чувство. Мало кто помнил, что у него есть сын, и немногие из тех, кто помнил, считали Питера сыном Салли. И теперь, когда Гарольд упомянул о Питере, в голове всплыли слова Веры: “Ты выиграл, он выбрал тебя”.

– Приехал на неделю-другую, помочь мне, – пояснил Салли и едва не добавил, что потом Питер уедет обратно, преподавать в университете. Но вовремя сообразил, что жестоко говорить такое человеку, чей сын лежит на кладбище в миле от города. Вдобавок получилось бы, что он хвастается. Дескать, мой сын – преподаватель университета. Салли чувствовал, что не вправе этим хвалиться.

Гарольд кивнул на Клайва-младшего, тот наконец убедил свою плачущую невесту спуститься с крыльца и вел ее, поддерживая под локоть, словно слепую, к машине, которая по-прежнему стояла посередине лужайки:

– Когда я был маленький, у меня был ирландский сеттер, вот в точности как она. Комок нервов.

Клайв-младший усадил женщину на пассажирское сиденье, обошел вокруг машины, сел сам. Машина завелась сразу, Клайв-младший медленно съехал с лужайки, осторожно перевалил через бордюр.

– И все-таки ему надо проверить мост, – сказал Гарольд. – Но он вряд ли это сделает.

– Все у него будет нормально, – заверил Салли. – У банкиров не бывает проблем. – Он вспомнил дурные предчувствия Карла Робака относительно “Последнего прибежища” и подумал: а что, если у Клайва-младшего и правда неприятности? Но ради мисс Берил понадеялся, что это неправда.

– На его месте я больше не пускал бы ее за руль. Ведь вроде бы так и погиб его старик, да?

– Некоторые люди ничему не учатся, – ответил Салли. – Передай Эсмеральде привет.

Эвакуатор уехал, и Салли заметил, что Руб помрачнел.

– Чего ты? – спросил Салли.

– Лучше бы ты взял, – ответил Руб.

– Что взял?

– Он давал тебе двадцать долларов.

– Кто? – спросил Салли.

– Банкир этот, – пояснил Руб. – Двадцать долларов мне пригодились бы.

– Ты хочешь сказать, десять.

– Там была двадцатка, – уперся Руб. – Я видел.

– Но ведь тебе причиталась лишь половина?

Руб пожал плечами.

– Или ты хотел забрать себе двадцатку, а меня оставить ни с чем?

– Мне не досталось и половины, – заметил Руб. – Мне вообще ничего не досталось.

– Как и мне, – ответил Салли.

Руб вздохнул. Разговор все больше смахивал на очередной спор, который ему, Рубу, не выиграть.

– А вот и Питер, – грустно произнес Руб, заметив приближающийся “эль камино”. – С ним-то ты наверняка поделился бы, а ведь его при этом даже не было.

* * *

– Как работа? – полюбопытствовал Уэрф, когда Салли тем вечером пришел в “Лошадь” и уселся на табурет рядом с ним. Салли по голосу друга догадался, что вопрос не праздный.

– Тяжелая, – ответил Салли. – Грязная. Неблагодарная. – Он кивнул на запотевшую бутылку пива, стоявшую перед Уэрфом. Последнее время Уэрф старался пить меньше, и, пока Салли не присоединялся к нему где-нибудь после обеда, Уэрф довольствовался газировкой. – Я смотрю, ты уже того-этого.

– Я думал, – пояснил Уэрф. – А пиво помогает мне думать. Хочешь знать, о чем я думал?

– Нет, – ответил Салли.

– О глупости, – сообщил Уэрф.

Салли взглянул на друга, пытаясь определить степень его опьянения, это всегда оказывалось нелегко.

– Я вижу, ты не в настроении.

Подошла Бёрди, поставила перед Салли пиво – она знала, что он наверняка заказал бы пиво.

– Он сегодня даже не делал ставку в “Народном суде”, – грустно сказала Бёрди.

– Принеси мне еще пива, – попросил Уэрф, – раз уж явился предмет моих раздумий.

Бёрди наклонилась достать из холодильника пиво, Салли демонстративно приподнялся на подножке табурета и заглянул ей в декольте.

– Это что за лифчик?

– Двухместный, – сообщила Бёрди, отнесла Уэрфу пиво и скроила гримасу: – Кстати, о глупости.

– В моем случае это не глупость, – пояснил Уэрф, – а всего-навсего самоубийство.

– Где Джефф? – громко поинтересовался Салли, осознав, что Бёрди давным-давно должна была уйти домой.

– Малыш его уволил, – ответила Бёрди.

– Почему?

– А не надо было воровать, когда дела идут неважно, – многозначительно сказала Бёрди и направилась к Джоко (он только что пришел), оставив Уэрфа и Салли одних в углу.

– Если помнишь, это одна из десяти заповедей, – сказал Уэрф. – “Не кради, когда дела идут неважно”. Она идет сразу за заповедью “Не бросай колледж”. А перед нею “Не попадись за работой, когда получаешь от государства пособие по нетрудоспособности”.

– Послушай, – покачал головой Салли, – я понятия не имею, какая муха тебя укусила, но у меня в кои-то веки хорошее настроение. Не знаю, насколько меня хватит и когда случится очередная фигня, но я не допущу, чтобы ты испортил мне настроение, если ты, конечно, не против.

Уэрф вдруг словно протрезвел и решительно произнес:

– Спорим, я все равно тебе его испорчу.

– Спорим, что нет. – Салли слез с табурета, взял свою бутылку и направился к Джоко.

Поскольку Салли подошел к нему в тот самый миг, когда Джоко принесли пиво, и поскольку последний флакончик таинственных таблеток оказался не в пример лучше тех, от которых Салли спал на ходу, а добермана Карла Робака хватил удар, Салли заплатил за пиво Джоко.

– Только не говори мне, что твоя тройка сегодня выиграла. – Джоко поглядел на Салли поверх очков с толстыми стеклами. – Я знаю, что это не так.

– Я всего лишь хотел сказать спасибо, – негромко ответил Салли. – Эти синенькие пока лучшие.

Джоко кивнул:

– Я так и думал, что тебе понравится. Это новые. Но я не стал бы смешивать их с алкоголем.

– Я бы тоже. – Салли отхлебнул пива. – Я принял их утром, со сливовым соком.

– От последствий сливового сока у меня тоже кое-что есть, – сказал Джоко.

Рядом возникла Бёрди, на этот раз с запиской от Уэрфа. Тот нацарапал на барной салфетке: “И еще одна заповедь – не дай заснять себя на видеокамеру, когда грузишь бетонные блоки в кузов пикапа, если при этом хлопочешь о признании тебя нетрудоспособным”. Уэрф улыбался. Салли видел это с противоположного конца стойки.

– Вряд ли это таблетки, – заметил Джоко. – Говорят, при артрите помогают физические нагрузки. Но это не значит, что с таким коленом я и дальше рекомендовал бы тебе работать.

– Оно почему-то стало меньше болеть. – Салли скомкал записку и запустил ею в Уэрфа.

Тип на темном седане, подумал Салли. Тот самый, кого он принял за детектива, которого наняли собрать доказательства бесчисленных супружеских измен Карла Робака.

Уэрф что-то писал на другой салфетке.

– Наш друг-юрист сочиняет инструкцию, как прикрыть тебе задницу? – полюбопытствовал Джоко.

– Вряд ли. Он свою-то не прикрывает, я не удивлюсь, если он сегодня забыл надеть трусы, – ответил Салли.

Бёрди принесла очередную записку.

“Ибо истинно говорю тебе. Если попадешься за работой, получая пособие по нетрудоспособности, тебе ныне, присно и во веки веков кранты пред очами государства”.

Салли скомкал и эту салфетку, подошел к Уэрфу:

– Засняли на камеру?

– Истинно.

– Гм. – Салли запустил руку в волосы. – Так вот что за тип там был. Я-то думал, это чей-то муж, который планирует убить Карла Робака. Я думал, у него бинокль.

– Видеокамера.

– Врешь.

– Истинно говорю тебе.

– И что они сделают?

– Не знаю, – признался Уэрф. – Зависит от того, насколько они разозлятся. Могут подать встречный иск об уплате полученных пособий по нетрудоспособности. И возмещении платы за обучение.

– А подадут?

– Вряд ли. Тогда им придется приобщить эту пленку к делу, а я так полагаю, видеозапись того, как ты работаешь, столько же на руку нам, сколько им. Они наживут себе кучу неприятностей на пустом месте. Видишь, хотя бы одна из десяти заповедей за нас.

– Только одна?

– За голым гнать – нечего взять.

Салли пожал плечами:

– Тогда о чем нам беспокоиться?

Уэрф ухмыльнулся, Салли сел на табурет рядом с ним.

– Салли, Салли, Салли, – сказал Уэрф.

Остаток вечера они провели приятно.

Среда

Снегопад.

Такого снегопада мисс Берил не помнила и, точно завороженная, смотрела сквозь жалюзи гостиной, как падает снег. Она проснулась с дурной головой, та кружилась, как если бы мисс Берил слишком быстро встала с постели, хотя на деле поднялась она медленно и долго стояла возле кровати, гадая, не сесть ли обратно. Грипп, решила мисс Берил, черт бы его побрал. Гриппом она не болела давно, лет десять, и смутно помнила, как себя чувствуют в этом случае. А чувствовала она, не считая головокружения, будто конечности ее, как ни странно, где-то далеко, ноги и пальцы на расстоянии многих миль и чужие, и в голове возникло слово “грипп” – точно выпрыгнула из печи буханка хлеба, жаркое, перебродившее объяснение.

Грипп. Теперь понятно, почему в последнее время она всех сторонилась и даже, пожалуй, понятно, почему ей было стыдно перед Салли. Мисс Берил считала, что в атмосфере болезни чувство вины сродни бактериям, оно плодится, как бактерии, и что приступ чувства вины зачастую предвещает приближение вирусного заболевания. Мисс Берил решила, что этим вирусом ее, скорее всего, наградила эта ужасная женщина, Джойс. Не то чтобы у той были симптомы. Скорее, она произвела на мисс Берил впечатление человека, терзаемого многочисленными недугами. (О вчерашнем происшествии с машиной мисс Берил узнала от миссис Грубер, та пустила Клайва-младшего позвонить в обмен на подробный рассказ. И рассказ его подтвердил мнение мисс Берил о том, что эта женщина, Джойс, опасна.) Уж конечно, мисс Берил не удивилась бы, узнай она, что невеста Клайва-младшего разносит вирусы гриппа.

С тех пор как мисс Берил вышла на пенсию, здоровье ее во многих отношениях существенно укрепилось, несмотря на почтенный возраст. В кабинете, где сидят восьмиклассники, можно подцепить любую заразу из тех, что передаются по воздуху. И заработать депрессию, а та, полагала мисс Берил, в сочетании с чувством вины открывает двери болезням. Мисс Берил не знала никого из учителей, кого не мучило бы чувство вины, а с ним и уныние, – чувство вины за то, что не достигли большего с учениками, уныние, оттого что большего с ними и не достичь. На пенсии мисс Берил почти не случалось страдать ни от чувства вины, ни от уныния. Мисс Берил не в чем было себя винить, не считая тех моментов, когда она напоминала себе, что ей следовало бы сильнее любить Клайва-младшего; унывала она тоже редко, не считая пятниц, когда выходил очередной номер “Еженедельника Норт-Бата”. То есть двери перед болезнями чаще всего оказывались плотно закрыты. Нет, решила мисс Берил, наверняка ее заразила эта ужасная женщина, Джойс, она ломает стулья, разбивает машины, рот у нее не закрывается, она изрыгает вредоносные мнения и отравляет воздух бог знает чем еще. К собственному удовлетворению, разобравшись с этим вопросом, мисс Берил почувствовала себя лучше. Но ненамного.

Установив причину головокружения, мисс Берил решила, что лучше всего относиться к вирусу так же, как к человеку, от которого его подцепил. То есть не обращать на него внимания в надежде, что он исчезнет. “Сделай чаю, старушка, – сказала себе мисс Берил, – и надень теплые носки”. Так она и поступила, и от этого ей тоже стало немного легче, хотя странное чувство, будто ее конечности где-то далеко, лишь усилилось, когда она хлопотала на своей яркой кухне, готовила чай. “Ну вот, – подумала мисс Берил, опуская чайный пакетик в кипяток. – Вот. Готово. Ты сделала себе чай, и хуже тебе не стало. Отнеси чай в гостиную и посмотри, нет ли на улице беглых старух и упавших сучьев. Проверь, не обрушил ли Господь на кого-нибудь кару, пока ты спала, любопытная ты карга”.

Мисс Берил подошла к окну, подняла жалюзи, увидела, что идет снег, и подивилась, какой он странный, блестящий. Точно солнце еще не взошло и снежинки светятся сами по себе. Улица полнилась танцующими снежными светлячками, мисс Берил села и принялась с тихим изумлением наблюдать за их полетом, недоумевая, отчего это чашка горячего чая в руках не согревает пальцы. Еще она не могла пошевелить пальцами ног, и ей казалось, будто они так далеко, что и не дотянуться. Чушь какая-то. Мисс Берил ростом меньше пяти футов, дотянуться до пальцев ног ей не составит труда.

Так и застал ее Салли, когда впервые за всю неделю заглянул к хозяйке в гостиную, – увидел, что она проснулась, оделась, сидит к нему спиной и смотрит в окно.

– Ну и пожалуйста, не обращайте на меня внимания, – сказал он, когда мисс Берил не ответила на его привычное замечание о том, что она не скончалась во сне.

Но она не ответила и на это, и когда Салли уже громче спросил, все ли в порядке, а мисс Берил опять не ответила, он подошел и с подозрением оглядел старуху, как оглядел бы манекен, заподозрив, что на самом деле это мим, притворяющийся манекеном.

Мисс Берил не слышала ни как он вошел, ни как заговорил с нею и обрадовалась, заметив краем глаза лицо квартиранта. В конце концов, это же Салли молил о снегопаде, и мисс Берил было приятно, что на его скромную мольбу откликнулись. Она лишь надеялась, что этого странного снега, вспыхивавшего на пути к земле, скопится достаточно и его потребуется убирать. Она хотела было сказать Салли, что желает ему удачи в этом, да и во всем остальном, что она поступила с ним несправедливо, но по-прежнему питает к нему симпатию, но вдруг оказалось, что голос ее так же далек, как пальцы.

– Смотри, – наконец выдавила она, и голос ее словно принадлежал кому-то другому – быть может, миссис Грубер, – какой замечательный снег.

Больше всего Салли хотелось увидеть снег, но вообще-то на улице за окном серели обычные утренние сумерки. А подбородок и шея мисс Берил, грудь ее халата и ночной сорочки были залиты кровью.

* * *

– В какую сторону? – спросил Салли.

– Вверх! – рявкнула Хэтти.

Они стояли на краю единственной ступеньки, старуха держалась за руку Салли, чтобы не упасть, и отчего-то была похожа на девочку, которая учится кататься на коньках, – колени вместе, ступни врозь. Пальцы опухли от того, что Хэтти барабанила в дверь своей комнаты. Сегодня Салли припозднился, не хотел оставлять мисс Берил одну, пока не убедился, что ей лучше. Когда мисс Берил заговорила с ним, Салли показалось, она в трансе, но мисс Берил стряхнула оцепенение и заверила его, что у нее всего лишь “кровь хлынула носом”. Мисс Берил настаивала, что из-за этого не следует беспокоиться, убеждала Салли не рассказывать о случившемся Клайву-младшему, и Салли в конце концов неохотно согласился. Мисс Берил и правда оживилась, сновала между кухней и комнатой, вытирала кровь. Салли пообещал заглянуть часов в десять, как только закончит у Хэтти, а она пообещала обратиться к врачу, но образ залитой кровью мисс Берил никак не шел у Салли из головы, тем более теперь, когда за него цеплялась старая Хэтти. Если он отпустит ее, с ней, быть может, случится то же самое. И откуда в мире столько старух, хотел бы он знать.

– Да? – спросил Салли. – Вообще-то ступенька вниз, и нам с тобой лучше бы спуститься, если, конечно, ты не умеешь летать.

– Вниз! – согласилась Хэтти, и они, пошатываясь, сошли со ступеньки.

– Ну вот, – сказал Салли, когда они разобрались с тем, куда идут, вверх или вниз. – Это самое опасное дело за весь мой день, – добавил он по пути в закусочную. – Однажды ты все-таки попытаешься шагнуть вверх, и мы оба упадем и будем валяться.

– Вниз – значит, в ад, – сказала старуха.

– Туда я за тобой не собираюсь, – отозвался Салли.

Он знал, что Хэтти вряд ли расслышала его. После Дня благодарения старуха стала слышать еще хуже и постоянно теряла нить разговора. Ловила слово-другое, тем и довольствовалась, поэтому Салли каждое утро и повторял с ней ритуал “вверх или вниз”. Салли подозревал, что Хэтти нравится слышать эти два слова и она рада, что ее вынуждают отвечать, пусть односложно. Старуха умудрялась выпалить свой ответ, любой, с редкостной силой и удовольствием.

– Возьми с них деньги, – бормотала она, пробираясь под руку с Салли между стойкой и столом вдоль стены.

Касс – пока они ковыляли по залу, она на них даже не посмотрела – подняла глаза и бросила на мать убийственный взгляд.

– Что она говорит?

Старуха расслышала голос дочери и повернулась на звук.

– Возьми с них деньги! – прогремела она.

Судя по лицу Касс, она готова была перемахнуть через стойку и задушить старуху.

– Ма! – крикнула она в ответ. – Послушай меня. Я не стану весь день это терпеть. Ты меня слышала? Я больше не стану это терпеть. Будешь плохо себя вести, пойдешь в свою комнату. Будешь сидеть под замком, поняла?

Хэтти отвернулась, продолжила путь.

– Возьми с них деньги, – снова пробормотала она.

– Она будет хорошо себя вести, – заверил Салли и добавил, обращаясь к Хэтти: – Не волнуйся, старушка. Мы возьмем деньги с каждого из них. Мы дважды возьмем с них деньги. Что скажешь?

– Возьмем, – согласилась Хэтти.

– Ну вот. – Салли усадил старуху в кабинку. – Только сиди прямо. Не горбись.

– Не горбись, – повторила Хэтти. – Возьми с них деньги.

Салли повязал фартук и присоединился к Касс за стойкой. Та по-прежнему сверлила мать взглядом – с неподдельной угрозой, казалось Салли. Вчера случилась неприятность. Монструозная старая касса, которая была едва ли не ровесницей Хэтти и стояла в закусочной с самого открытия, последние месяцы капризничала, денежный ящик часто не открывался. В конце концов ящик заело намертво, Касс позвонила поставщику ресторанного оборудования в Шуйлер-Спрингс и заказала новую кассу. Вчера во время затишья между завтраком и обедом ее установили.

Да вот беда, старая касса громко звенела и лязгала, эти звуки долгие годы были частью мира Хэтти, и тем значительнее, чем сильнее прогрессировала ее катаракта. Какофония старенького аппарата побеждала ее глухоту, доказывала Хэтти, что дело идет. Новая касса таких ободряющих звуков не издавала. Если встать рядом, то, быть может, и различишь еле слышный шорох, не громче шелеста крыльев насекомых, но конструкторы этой кассы явно считали тишину достоинством. Не слыша привычного звона и лязга, Хэтти всматривалась в тени и очертания посетителей, входящих и выходящих из закусочной, и, очевидно, пришла к заключению, что дочь раздает еду бесплатно, – эта мысль возмутила Хэтти. И когда посетители, отобедав, шли мимо кабинки Хэтти к двери, старуха вопила: “Возьми с них деньги! Возьми с них деньги!” Поначалу ее ярость казалась забавной, но морщинистое лицо искажала такая свирепая гримаса и злость настолько захватила Хэтти, что даже крупные мужчины обходили ее стороной, как бешеную мелкую собачонку на тонком поводке.

А злость ее не утихала. Мимо старухи сновали тени клиентов, дверь открывалась и закрывалась совсем рядом, но так, что не дотянуться, и Хэтти разражалась сперва угрозами, а потом и ругательствами. Посетители не обижались, когда их обзывали “выпердышами”, но вид одержимой старухи их все же нервировал, и, выйдя на улицу, они вздыхали с облегчением. Наконец Хэтти смекнула, что ни угрозы, ни оскорбления не действуют, что посетители как уходили, не заплатив, так и уходят, и однажды швырнула солонку, та улетела к стойке, угодила Отису Уилсону под правое ухо, и он обернулся.

– Рождество, – процедила Касс, зловеще понизив голос. Обычно Салли не обращал на такие вещи внимания, но сейчас он заметил, что с самого утра Касс выглядит очень усталой и тоже совсем старухой.

– Она нормальная, – заверил Салли, надеясь успокоить Касс, на деле же добился прямо противоположного. – Вот увидишь, она утихнет.

Оба уставились на Хэтти. Та решительно поджимала губы, и как-то не верилось, что она изменит мнение о чем бы то ни было. Или с чем-то согласится.

– После Рождества она точно станет нормальной, – ответила Касс.

Утром Салли, входя в закусочную, заметил объявление на двери: “«У Хэтти» будет закрыта с Рождества и до Нового года” – по правде говоря, впервые за всю свою историю. Закусочную часто закрывали по большим праздникам, но на памяти Салли не бывало такого, чтобы она не работала целую неделю, с Рождества до Нового года. Торопливый почерк, каким было написано объявление, вкупе с тем фактом, что Касс словом не обмолвилась Салли о намерении закрыть закусочную, навело его на мысль, что она решила это сегодня ночью. Судя по набрякшим мешкам под глазами, Касс поднялась очень рано.

– Она на это ни за что не согласится.

Салли кивнул на объявление и увидел, что за дверью закусочной в сером утреннем свете переминается с ноги на ногу Руб, спрятав руки поглубже в карманы куртки, и явно надеется, что его увидят изнутри, где тепло и светло. Росточка его хватало лишь на то, чтобы заглянуть в зал поверх объявления; Салли заметил, что Руб обрадовался, что на него обратили внимание, хотя лицо его омрачилось, когда он понял, что проку от этого нет. Руб взглянул на запястье, точно проверяя, через сколько минут откроется закусочная. А поскольку часов он никогда не носил, то и на запястье его не нашлось ничего, что хоть как-то помогло бы ему узнать время. Интересно, у кого он перенял этот жест, подумал Салли.

– У нее в этом деле нет права голоса, – ответила Касс, Руба она не видела. В тоне ее слышался вызов. И Салли мог возразить ей, если бы осмелился.

– Окей, – согласился Салли, возразить он все-таки не осмелился. – Я всего лишь имел в виду, что ей это не понравится, вот и все.

– Нет, – произнесла Касс, – ты не только это имел в виду. Ты имел в виду, что у меня не получится ее убедить, не стоит и пытаться. Ты имел в виду, что проще было бы, как обычно, уступить ей, поскольку в конце концов она все равно настоит на своем. Вот что ты имел в виду, когда сказал, что она на это не согласится.

Да, это была правда. Он действительно имел в виду это.

– Ничего такого я не имел в виду, – отперся Салли.

– Вчера была последняя капля. – Касс взяла с сушилки ножи, указала ими на Салли. – С меня хватит. Надо отдать ее в соответствующее заведение. Пусть измывается над теми, кому за это платят. – Касс швырнула ножи в пластмассовый лоток за стойкой.

– Окей, – кивнул Салли. – Хорошо.

Теперь Касс злилась на него – видимо, подумала, что Салли усомнился в правильности ее решения или силе ее воли. Порой ему казалось, будто он обладает особым даром перенаправлять на себя злость практически любой женщины. Все они тут же забывали об изначальном объекте своего раздражения. Всякий раз, когда Рут злилась на Зака, Вера – на Ральфа, Тоби Робак (и прочие женщины Карла) – на Карла, все они охотно срывали злость на Салли, если он подворачивался под руку, точно Салли в концентрированной форме воплощал некую мужскую суть, каковую они считали причиной недовольства своими мужчинами. И Салли попытался отвлечь Касс, пока та не разошлась вовсю.

– Не хочешь впустить Руба? – спросил он.

Руб уже мелко приплясывал за дверью.

– Каждое утро он приходит все раньше, – проворчала Касс. – Если я впущу его, остальные подумают, что мы открылись.

– Он поднимет тебе настроение, – пообещал Салли.

– Как?

– Не знаю, – признал Салли. – Но так всегда и бывает.

– Тебе просто нравится его мучить.

– Помаши ему, – предложил Салли.

Они помахали Рубу. Он нахмурился и не ответил.

– Ладно, я больше не могу на это смотреть, – сказала Касс, пряча улыбку. – Открой ему.

– Вот видишь, – отозвался Салли и двинулся к двери.

– Погоди, – остановила его Касс.

– Что?

– Мне понадобится помощь на следующей неделе. И мне больше некого попросить.

– Окей.

– Не обещай, если не сдержишь слово.

– Я найду время.

– Я надеюсь управиться за одно утро. Хочу посмотреть два места. Одно в Шуйлере, другое в Олбани.

– Окей.

– Хватит повторять “окей”.

– Окей.

– Впусти уже его.

Салли повиновался.

– Вы обсуждали меня, – сказал Руб, когда Салли закрыл за ним дверь и снова запер ее на замок. – Я же вижу.

– Возьми с него деньги, – громко произнесла Хэтти у локтя Руба.

Руб, боявшийся всех старух, шарахнулся в сторону и взглянул на Хэтти, пытаясь понять, не на него ли она намекала. За все эти годы, что он приходил сюда, она ни разу с ним не заговорила и вообще его не замечала, а теперь, похоже, не просто заговорила, но, что куда хуже, потребовала денег, которых у него нет. И Руб прошептал, не отрывая взгляда от старухи:

– Не могли бы вы одолжить мне доллар?

* * *

Питер – заспанный, но в рабочей одежде – вышел из комнаты, в которой они с Уиллом жили у Веры, и увидел, что Ральф стоит под дверью жениной спальни и прислушивается. В смутные времена их общая спальня превращалась в ее спальню, и Ральф знал, что без разрешения ему туда нельзя. Двое мужчин стояли в узком коридоре между комнатами, прислушиваясь к звукам по ту сторону двери. Но единственные звуки в доме доносились снизу, из кухни, где Уилл скреб ложкой по дну тарелки с хлопьями. Питер развернулся, пошел вниз, Ральф последовал за ним.

– Ты готов, парень? – спросил Питер.

Уилл был готов. Он уже доел и теперь проводил с немногими оставшимися в тарелке хлопьями научный эксперимент. Сперва они плавали на поверхности молока. Можно было прижать их ко дну тарелки, но если убрать ложку, они тотчас всплывали. Можно разломить один из хлопьев пополам, и половинки останутся плавать на поверхности. Потом каждую из них разломить надвое, и эти четыре части все равно не утонут. А вот если хлопья раскрошить, то крошки плавать не будут, а лягут коричневым месивом на дно тарелки. Уилл не пришел ни к какому выводу, что означает этот феномен, но тем не менее эксперимент его захватил. Приятно подумать в тишине и покое. Еще недавно, стоило ему задуматься о таких сложных вещах, как на него набрасывался Шлёпа (он чувствовал, когда другие погружены в размышления). Уилл потер нежную кожу на внутренней стороне правой руки, между локтем и подмышкой. Синяки бледнели. Он исцеляется. Уилл улыбнулся отцу и деду.

– Будь добр, отнеси тарелку в раковину и помой, – сказал отец. – Помоги бабушке, хорошо?

Уилл послушался.

– Бабушка заболела?

Уилл знал, что бабушка чем-то сильно расстроена, и надеялся, что вскоре ему объяснят, чем именно. Это как-то связано с телефоном и с тем, что кто-то названивает папе, но разговаривает с бабушкой Верой. И еще это как-то связано с тем, что они теперь не живут вместе с мамой, Шлёпой и Энди. И с тем, что вчера вечером папа сказал бабушке Вере: возможно, после Рождества он не вернется в университет. Возможно, они останутся здесь и он будет работать с дедушкой Салли. Бабушка Вера рвала и метала. И до сих пор злится. На папу, на дедушку Салли, на дедушку Ральфа (за то, что не поддержал ее). Злится на маму за то, что та уехала. Не злилась она разве что на Уилла, и он этому радовался, вот только бабушка постоянно спрашивала у папы: “Что будет с этим ребенком? Что будет с вашей семьей?” Эти слова навели Уилла на мысль, что, быть может, бабушка знает о какой-то неизвестной ему опасности.

Уилл поставил тарелку на сушилку, и Питер предложил отчиму:

– Поехали с нами в закусочную, хоть кофе выпьешь.

– Лучше не стоит, – ответил Ральф.

Питер покачал головой:

– На твоем месте я бы какое-то время не показывался ей на глаза. Не то подвернешься под руку, и мало тебе не покажется.

Ральф пожал плечами, проводил Питера с Уиллом в гараж, они надели теплые куртки и перчатки.

– Я уже привык, – ответил Ральф, предусмотрительно понизив голос.

Сказать это громко он не рискнул не только из предусмотрительности. Но и из чувства вины. Признавшись, что уже привык, Ральф словно признал и правоту Питера, согласился, что они оба видят Веру в нелестном свете, а это неправда. Ральф не посмел бы заявить, что его жена зря расстраивается. Он бы тоже расстроился, если бы происходящее его как-то касалось, но оно его вообще никак не касалось. Ральф считал, что время от времени все попадают в неловкое положение. И Питер попал в неловкое положение, только и всего. А поскольку у Ральфа в неловких положениях такого рода не было опыта, он не считал возможным что-то советовать. Вдруг совет окажется неверным. Вера же, как обычно, знала, как Питеру следует поступить. Она отлично умела указывать другим путь – именно это и признал Ральф, когда сказал, что уже привык. Он привык, что его жена всегда знает, как лучше, и позаботится о том, чтобы это лучшее случилось.

– Твоя мама хочет как лучше, вот и все, – сказал Ральф.

– Знаю, – ответил Питер и застегнул Уиллу куртку.

Когда-то Уиллу, похоже, прищемили молнией кожу на шее, и теперь он всегда прикрывал ее ладонью в перчатке. Салли, конечно, прав, понял Питер, мальчик боится буквально всего.

– Я бы не возражал, но она уверена, что знает, как мне будет лучше. И мне, и всем прочим.

– Черт. – Ральф пожал плечами: – Это же только любовь.

Питер покачал головой:

– Нет, пап, ты не прав. Это, конечно, любовь, но это не только любовь.

Ральф сомневался, что понимает разницу, но спорить не стал.

– Все равно, – сказал он, – не обращай ты внимания на ее слова. Ты же знаешь, что можешь жить у нас сколько хочешь. Это и мой дом тоже, а раз так, то и ты, и твои…

Ральф почувствовал, что продолжать не в силах, голос у него осекся от огромной любви ко всем присным. Осекся от любви. И только от любви.

Питер всмотрелся в лицо отчима.

– Как тебе это удается, пап? Как ты это терпишь?

Такое признание его заслуг было приятно Ральфу, но он не представлял, что ответить Питеру, не признав его правоту.

– Я все улажу, – заверил он. – Она никогда долго не злится. К вечеру… – Ральф замолчал, вспомнив, с кем говорит. Чужого он убедил бы, что к вечеру Вера успокоится. Но Питер знает мать, а следовательно, не поверит ему. Если уж начистоту, Ральф ни разу не видел Веру настолько расстроенной. – Надеюсь, нам больше не позвонят.

Питер уставился в пол:

– Я понятия не имею, откуда у нее ваш номер.

Но вообще-то это была неправда. Вчера вечером он сообразил, что на День благодарения звонил Дейрдре за ее счет. Видимо, его номер оказался в присланной ей квитанции. Звонки беспокоили Питера, но больше всего он боялся, что Дейрдре исполнит угрозу и заявится к ним лично.

– Где ты вообще познакомился с такой женщиной? – полюбопытствовал Ральф.

Этот вопрос не давал ему покоя со вчерашнего дня, когда он ответил на звонок – и пожалел об этом. Знакомых в научных кругах у Ральфа не было, но он полагал, что похожи они на тех, кого показывают по образовательному телеканалу Олбани. Вера любила этот канал и высокомерно посмеивалась над Ральфом, когда он после часа, убитого на очередную образовательную передачу, признавался, что ни черта не понял. Вот он и считал, что все сотрудники университета, где преподает Питер, изъясняются как персонажи из телепрограммы, и оказался не готов к тому, что молодая женщина, беспрестанно названивавшая Питеру и упорно не верившая, что того нет дома, заявила Ральфу: “Окей, только когда он придет домой, спросите у него одну вещь. Спросите, окей? Правда ли, что я сосу лучше всех на Восточном побережье”.

– Мы познакомились на поэтическом вечере, – ответил Питер на его вопрос.

Ральф серьезно кивнул, притворяясь, будто понял.

– И на этих вот вечерах все женщины такие?

Питер не сдержал ухмылки:

– Да, таких на удивление много.

Ральф покачал головой. Он в жизни не был ни на одном поэтическом вечере. Причина, по которой он их избегал – там читают стихи, – всегда казалась ему весомой, но теперь к ней прибавилась другая (хоть в ней и не было нужды). Вера не просила его ходить с ней на поэтические вечера, но однажды, если она особенно на него разозлится и захочет его наказать, с нее такое станется, к тому же образовательный канал ей, похоже, прискучил. Хорошо, что в Бате не бывает поэтических вечеров, но до Шуйлер-Спрингс рукой подать, а уж там их полно, наверное. А про Олбани и говорить нечего. Эта мысль напугала Ральфа. Вот так живешь и не знаешь, что кругом сплошь поэтические вечера.

Просьба женщины уточнить у Питера, правда ли, что она сосет лучше всех на Восточном побережье, так смутила Ральфа, что он ничего ему не сказал. Повторить эти ее слова было не легче, чем признаться, что в молодости ему тоже однажды отсосали. Это случилось в Южной Каролине, а там такое незаконно – и не только потому, что минет был за деньги. Ральф так и не сумел об этом забыть, как о самом страшном, что случалось с ним в жизни. О чем он вообще думал, когда согласился на такое? Теперь, в пятьдесят восемь, он задавался тем же вопросом, что и тогда, в восемнадцать. И отвечал на него так же. Он не знал, как это будет, а когда сообразил, что происходит, поздно было идти на попятный. Во-первых, Ральф воображал, что у каждого из компании будет по девушке. И по комнате. Разные девушки и разные комнаты. Вот как он себе это представлял. А не одна девушка на всех, и не одна душная темная комнатушка. Он представлял себе интимный акт, а не публичное шоу. И наслаждение, а не какое-то ощущение, будто живот скрутило. Он представлял себе двух обнаженных людей, а не полностью одетую девицу, которая обслуживает шестерых парней, а те по очереди спускают штаны до щиколоток и, кончив, натягивают обратно. Он не представлял, что придется выступать перед галеркой, слушать чужие советы, замечания и финальные аплодисменты. Как он позволил себе впутаться в такую мерзость?

Пожалуй, единственное, что Ральф мог сказать в свое оправдание, – он и не собирался в этом участвовать. Честно, не собирался. Он не знал, во что ввязывается, и верил, что и у Питера – а о нем Ральф не хотел думать плохо – вышло так же. Если Ральф кого и винил – они с Питером и Уиллом стояли в гараже, и лишнего при ребенке говорить было нельзя, – то самого себя, винил в том, что ему нечего посоветовать Питеру. Ральф ведь даже не предостерег его, что существуют женщины вроде той, с которой связался Питер, не предупредил, что они способны заставить мужчину почувствовать себя не вполне мужчиной, да так, как нипочем не удастся другому мужчине, даже если тот обсмеет тебя презрительно. “Я смотрю, ты в этом деле не очень, а, Висюн?” – пошутила та девица из Южной Каролины, тщетно потрудившись над Ральфом, и кое-кто из его приятелей одобрительно заржал. За Ральфа вступился парнишка, чья очередь еще не подошла, – может быть, испугался, что и с ним случится такое, – не разговаривай с набитым ртом, сказал он девице, и от этого дружеского участия Ральф расслабился, сосредоточился и наконец достиг финального урчания в животе – будто на станцию прибыл поезд и тут же укатил прочь. Нет, Ральф не желал думать о пасынке дурно. Он и рад был бы сказать что-нибудь остроумное и ободряющее, как тот парнишка в Южной Каролине, – и как всегда умудрялся сказать Салли, – но сумел выдавить лишь, что в их с Верой доме Питеру и Уиллу всегда рады, пусть живут сколько нужно. Ральф подозревал, что Питер тут прячется, и не винил его за это. Если бы та девица из Южной Каролины явилась в город, пусть даже теперь, сорок лет спустя, Ральф умчался бы тотчас, скрылся где-нибудь в горных чащобах Адирондак и не возвращался, пока девица не убралась. А ведь он вовсе не трус. Просто бояться таких дамочек – законное право мужчины. Даже, пожалуй, моральный долг.

– Ты ведь не бросишь университет, правда? – спросил Ральф.

Он удивился не меньше Веры, когда Питер объявил о решении бросить все: и Шарлотту, раз ей было плевать на мужа, пока у него не появилась другая; и Дейрдре, ту женщину с поэтического вечера; и преподавание, самую неблагодарную работу в жизни Питера, хуже каторги; и Западную Виргинию, потому что это, ну… Западная Виргиния. Кроме того, добавил Питер, если я останусь, то буду помогать Салли, да и вам тоже (то есть Вере и Ральфу).

– Не знаю, пап, – сказал Питер. – Мне все равно остался один семестр. А так я уволюсь, доставлю себе удовольствие.

– Если честно, я так и не понял, чем штатный преподаватель отличается от внештатного, – признался Ральф.

Питер не раз объяснял, что весной его не приняли в штат и дали год, чтобы он нашел новое место, но Ральфу это казалось бредом. Как можно уволить человека, который добросовестно проработал пять лет? По словам Питера, его босс (заведующий кафедрой, как называл его Питер) признавал, что с Питером обошлись несправедливо, преподаватель он хороший, рейтинг у него высокий (или как это называется, когда тебя любят студенты). Но университет все равно его уволил, потому что в чем-то он недотянул, и они решили взять другого преподавателя, помоложе и подешевле Питера. Вера рвала и метала, но Питер ее успокоил. Сказал, что преподаватель он не лучший, да и ученый так себе, а от него ожидали и того и другого. Эти его слова разъярили Веру – а она никогда не шла на уступки – едва ли не больше, чем то, что сына не приняли в штат. И заявление Питера, что на последний семестр он решил не возвращаться, стало для нее неопровержимым доказательством: сын сдался, признал поражение. “Я не верю, что это говорит мой сын, – сказала Вера. – Не верю, что это говорит внук Роберта Холзи”.

Питер на это лишь улыбнулся уныло и ответил: “Неудивительно, что ты считаешь, будто мне далеко до Роберта Холзи, ведь в твоих глазах с ним не сравнится никто”. И добавил, что в остальном Вера тоже ошибается. Питер заверил Веру, что не сжигал за собой мосты, их сожгли за него другие. Он не бросил университет – его уволили. Он и жену не бросал, Шарлотта сама ушла. Вернувшись в Моргантаун, она сняла с их сберегательного счета то немногое, что там оставалось, арендовала фургон и вернулась со Шлёпой и Энди в Огайо к своим родителям. И теперь в Западной Виргинии Питера ждут только хозяин квартиры да счета, оплатить которые нечем.

– Я ничего не теряю, если уйду сейчас, – сказал Питер. – Тот, кого не взяли в штат, превращается в изгоя. Лучшее, на что он может рассчитывать, – какой-нибудь баптистский колледж в Оклахоме. Или муниципальный колледж в Южной Каролине. Но мне туда как-то не хочется.

При упоминании о Южной Каролине Ральф содрогнулся.

– Но это хоть что-то, разве не так?

– Зависит от того, как ты понимаешь “что-то”, – отозвался Питер.

Ральф кивнул:

– Я не виню тебя в том, что тебе не хочется возвращаться. Но у мамы это не укладывается в голове. Ты же знаешь, как она тобой гордится. Первая ученая степень в семье. Все твои достижения. Ей кажется, это чего-то да стоит.

– Мне жалко ее расстраивать, – сказал Питер. – Я и сам немного расстроен.

– Я бы тоже расстроился. – Ральф вздохнул. – Ты вкалывал как проклятый. Я бы не смог так долго, как ты, сидеть и смотреть в книгу. Но твоя мама права. Здесь не очень-то много возможностей.

Питер пожал плечами:

– Может, устроюсь вести вечерние занятия в колледже Шуйлера.

Ральф кивнул, стараясь не слишком-то ободрять Питера. По правде говоря, Ральф обрадовался, что пасынок решил остаться.

– Чтобы не потерять форму, – согласился он.

Питер ухмыльнулся.

– Отец говорит, у него есть знакомые в колледже. Вот был бы прикол, скажи? Если бы я устроился в педагогический колледж по рекомендации Дона Салливана?

Ральф не видел в этом ничего особенного.

– Людям нравится Салли, – сказал он. – Мне он тоже нравится. Он такой… – Ральф примолк, соображая, какой именно.

– Точно, – согласился Питер. – Такой он и есть.

У Ральфа снова перехватило дыхание – от любви, и только, – и он обвел взглядом гараж, чтобы отвлечься от чувств. В углу стоял снегоуборщик, который отдал ему Салли.

– С тех пор как твой папа нам его отдал, снег не выпал ни разу.

– И в этом мама тоже права. Она вечно твердит: того, что тебе нужно, у отца не найдешь. А то, что у него есть, тебе не пригодится.

Ральф и Питер смотрели на снегоуборщик, будто в нем таился смысл, требующий постижения. На улице выстрелил глушитель проезжавшей мимо машины, и Уилл испуганно вскрикнул.

– Ничего страшного не случилось, – успокоил мальчика Ральф. – Тебе тут нечего бояться.

– Я знаю, – солгал Уилл.

* * *

Когда Салли наконец бросил свой замасленный фартук в бак с грязным бельем, была почти половина одиннадцатого, он рассчитывал управиться раньше на полчаса, но сегодня “У Хэтти” было оживленнее обычного. Вчерашний день выдался напряженным, и нынче посетители желали видеть, утихомирилась ли старая Хэтти или все еще швыряется солонками и ругательствами.

– Что скажешь, парень? – Салли окликнул Уилла, убиравшего со столов в кабинках. – Готов поехать попытать счастья? – По дороге к Рубу и Питеру они собирались заглянуть к букмекеру.

– Можно, – согласился Уилл, что вызвало у Салли улыбку.

Чтобы мальчик не заскучал, Салли показал ему, как правильно убирать со столов, как составлять грязные тарелки и стаканы в пластмассовые тазики, чтобы все было раздельно и аккуратно. Уилл за два дня в этом поднаторел, трудился с гордостью и в основном плодотворно, несмотря на природную склонность застывать, точно загипнотизированный, над причудливым узором яичного желтка на грязной тарелке или заслушиваться разговором за соседним столом. Салли учил внука не глазеть на посетителей и не подслушивать их беседы.

Питер в детстве был точно такой же, вспомнил Салли. Легко отвлекался, витал в облаках. Разумеется, Салли тогда был моложе, а потому задумчивость сына, его очевидная неспособность сосредоточиться раздражала не на шутку. Правда, он уже не помнил, срывался ли на сына. Наверняка срывался, пусть и не так жестоко, как Большой Джим Салливан на него самого. Ну и конечно, Салли не так часто общался с сыном, чтобы сколько-нибудь серьезно ему навредить. А одним из достоинств Ральфа было терпение, и Салли знал это наверняка. Ведь Ральф столько лет женат на Вере. Это ли не доказательство. Благодаря совокупным усилиям Ральфа и Веры Питер вырос нормальным, пусть даже сейчас у него дела идут не лучшим образом. Может, Вере с ее любовью (если не принимать во внимание ее странные проявления) и Ральфу с его спокойствием удастся уберечь внука от нервного срыва – хотя бы до пубертата. Кто знает? Может, это удастся даже Салли, если он будет помнить о внуке и не пугать мальчика, как вчера.

– Будь добр, отнеси этот таз к посудомойке, – попросил он. – И на этом все.

– Хорошо. – Уилл поднял большой таз с грязными тарелками и стаканами, округлив глаза от натуги.

Касс за стойкой поморщилась, но Салли взглянул на нее и покачал головой: парень справится. Сам он ухватился за мусорный бак и покатил его за внуком. Уилл водрузил таз на сушилку, и Касс вручила ему две долларовые банкноты из новой бесшумной кассы.

– Из тебя получился отличный помощник. И что я буду делать, когда ты вернешься в Западную Виргинию?

Уилл покраснел от гордости и удовольствия.

– Мы останемся здесь, – сообщил он (во всяком случае, именно такой вывод он сделал из последнего разговора взрослых, который уловил краем уха).

Касс вопросительно вскинула брови, посмотрела на Салли.

– Впервые слышу, – признался тот. – Мне, уж конечно, никто никогда ничего не рассказывает.

– Тебе всегда обо всем рассказывают, – Касс ухмыльнулась, – но ты никогда не слушаешь.

– Вот как?

– Что ты будешь делать на следующий день после Рождества?

Салли показалось, что вопрос с подвохом, и, вместо того чтобы ответить “понятия не имею”, он задумался. К счастью, это сработало.

– Помогать тебе, – вспомнил он.

– Ты не сразу об этом вспомнил, правда?

– Извини. Я думал, так можно.

Касс посерьезнела.

– Иди сюда, – поманила она Салли, тот опасливо подошел, и она запечатлела у него на лбу благодарный поцелуй. – Спасибо, – сказала она, и оба посмотрели на кабинку Хэтти, хотя от стойки им было видно лишь облачко седых кудряшек старушки за древней кассой.

– Боже. – Касс снова взглянула на Салли: – Ты покраснел. Сколько тебе лет?

– Кто покраснел?

– Ты. Посмотри на своего деда, – сказала Касс Уиллу. – Скажи ему, что он покраснел.

– Ты покраснел, деда.

Салли действительно покраснел и знал об этом.

– Давай завтра поменяемся местами, – предложил он. – Ты четыре часа постоишь возле этого жаркого гриля, тогда и посмотрим, как ты покраснеешь.

– Иди уже, ставь на свою тройку, – сказала Касс и добавила, обращаясь к Уиллу: – Смотри, чтобы дед не сделал из тебя игрока.

– Поехали, – Салли подтолкнул внука, – времени в обрез. Если мы к одиннадцати не приедем, дядя Руб психанет.

Уилл скривился.

– Не волнуйся. На самом деле он тебе не дядя.

По пути к двери они остановились у кабинки Хэтти.

– Как дела, старушка? – громко спросил Салли. – Теперь у тебя есть касса – тебе полегчало?

К Хэтти явно вернулось доброе расположение духа.

– Судя по голосу, ты этот чертов Салли. – Она ухмыльнулась.

– Он самый. Это я дал тебе кассу. Или ты ничего не помнишь?

Это и правда была его идея. Питер и Руб вдвоем оттащили кассу в кабинку.

Хэтти нажала тяжелую бронзовую клавишу старого аппарата, та утешительно лязгнула, и в прямоугольном окошке выскочило “80 центов”.

– Даже не знаю, могу ли я это себе позволить, – испуганно сказал Салли. – Тем более что я тут работаю. Или ты намерена брать с меня деньги за то, что я здесь работаю?

Хэтти довольно захихикала, нажала еще две клавиши, в окошке появились еще два числа.

– Плати! – рявкнула она.

– Плати, – повторил Салли и оглянулся через плечо на Касс, та наблюдала за происходящим с невыразимо печальным выражением лица. – Ладно, держи.

Салли дал старухе доллар, та схватила купюру.

– Значит, деньги ты видишь? – спросил Салли. – Почему же ты не видишь все остальное?

Старуха возилась с кассой, пытаясь открыть ящик.

– Он больше не открывается, помнишь? – сказал Салли. – Что мы делаем с деньгами?

Она вернула ему купюру.

– Правильно, – сказал Салли. – Мы отдаем деньги Касс. Ты пробиваешь чеки, она собирает деньги.

Такой уговор старуху явно устраивал, она все утро вызванивала на кассе дикие суммы. Выбитые числа копились в окошке, перекрывали друг друга – если, конечно, Хэтти случайно не нажимала клавишу “сумма”. Салли ее нажал, и касса лязгнула еще громче и утешительнее.

– Деньги! – прошептала Хэтти.

– Да, – сказал Салли. – Теперь мы разбогатеем. Увидимся утром, старушка. В каком направлении мы пойдем?

– Вверх!

– Ладно, вверх. – Салли вздохнул. – Устал я с тобой спорить.

* * *

Реймер дежурил возле букмекерской конторы, когда подъехали Салли и Уилл на “эль камино”; проигнорировав разрешенную парковку, Салли сдал задом и остановился на полосатом треугольнике прямо под знаком “Парковка запрещена”. Полицейский громко вздохнул. За последнюю пару недель он выписал Салли полдюжины штрафов, притом что “эль камино” был чужой и полицейский знал, что это машина Карла Робака, а Карл Робак дружит с шефом полиции и может отменить любой штраф, выписанный Реймером. Салли игнорировал разрешенную парковку, чтобы подразнить Реймера. И это было только начало.

– Давай повеселимся, – сказал Салли внуку, когда они выбрались из машины, и добавил громче: – Поздоровайся с этим высоким уродливым дяденькой в униформе.

Уилл слабо улыбнулся, поздоровался с Реймером.

Полицейский на мальчика не взглянул и словно не услышал, что Салли сказал внуку. Зато на Салли кинул убийственный взгляд.

– Не начинай, – предупредил он.

– Окей, – Салли вскинул руки, будто сдаваясь, – я всего лишь хотел кое-что у тебя уточнить. Одна мелочь меня смущает.

– Не начинай.

– Нет, правда. Я всего лишь хочу понять. Поправь меня, если я ошибусь в деталях, ладно? Ведь меня там не было.

Реймер отвернулся, уставился в другую сторону. Двое мужчин, направлявшихся в букмекерскую контору, притормозили, чтобы послушать их разговор.

– Итак, – начал Салли, – тебе звонят, сообщают о нарушении общественного порядка. Ты подъезжаешь – и что же видишь? На тихой жилой улице стоит мужик с охотничьим ружьем и стреляет по окнам дома. Поправь меня, если я ошибаюсь, но… это же незаконно, верно?

Реймер обернулся, взглянул на Салли, заметил мужчин, остановившихся послушать их разговор, но ничего не сказал.

– К мужику с ружьем подходит симпатичная молодая женщина, он бьет ее прикладом, ломает ей челюсть в пятнадцати местах, пинает ее разок-другой для ровного счета. Это ведь тоже незаконно, я прав?

– Это было до моего приезда, – ответил полицейский. – Я не видел, как он ударил ее.

Возле них собралось уже несколько человек, направлявшихся в букмекерскую контору.

– Окей, – согласился Салли. – Я это и имею в виду. Я всего лишь хочу понять, как так вышло. Ты подъезжаешь, чувак с ружьем стоит над девицей со сломанной челюстью. Чувак тычет ружьем в лежащую на земле девицу и говорит, что по-хорошему следовало бы прострелить ей башку. Но ведь это же было бы незаконно, правда?

– Определенно, – сказал один из тех двух мужчин, которые подошли первыми.

Полицейский бросил на него сердитый взгляд и повернулся к Салли:

– Даю тебе десять секунд, чтобы ты от меня отвалил.

Салли сделал вид, что взглянул на наручные часы.

– И что ты делаешь? Ты позволяешь чуваку с ружьем забрать маленькую девочку, усадить в пикап и уехать.

– Это была семейная ссора. Спорное решение. В конце концов, через десять минут его задержали.

– Спорное решение, – повторил Салли.

Реймер понял, в чем ошибся. В том, что позволил втянуть себя в эту дискуссию.

– Попробовал бы сам хоть денек побыть копом, – промямлил он.

Салли ухмылялся, как и все собравшиеся.

– Спорное решение, – вновь повторил он, развернулся и направился в букмекерскую контору. – Счастливо оставаться.

– А вот представь, у тебя однажды начнется пожар, а я рядом стою со шлангом, – бросил ему в спину полицейский.

– Именно там ты и будешь стоять, – ответил Салли через плечо. – В сторонке, на безопасном расстоянии, ухватившись за свой собственный шланг.

В букмекерской конторе кучковались пенсионеры в ветровках – правда, большинство после Дня благодарения все-таки сменило их на одежду потеплее. Салли с порога углядел Отиса – благодаря белой повязке за ухом.

– Боже, – сказал Отис, заметив, как от двери ему злорадно улыбается Салли.

Прежде они сталкивались раз в день, часов в десять утра, тут, у букмекера, но с тех пор, как Салли стал по утрам работать “У Хэтти”, Отис получал двойную дозу общения. Салли даже предостерег Отиса, чтобы и думать не смел дезертировать в кафетерий с пончиками, – пригрозил, что явится туда и, если понадобится, силой приволочет его к Хэтти.

– Сделай милость, не подходи ко мне, ладно? Не видишь, я ранен.

Салли оценил шишку у него за ухом.

– Я тревожусь за тебя, Отис.

– Не надо. Просто не подходи ко мне, и у меня все будет хорошо.

– Я тревожусь за человека, который пасует даже перед слепой девяностолетней старухой и потом еще уверяет, что уедет в края аллигаторов один, без проводника.

– Ты не сумел бы сопроводить меня даже в Олбани.

Салли вскинул руки:

– Хочешь попробовать сам – на здоровье. Когда твои останки пришлют домой, что прикажешь нам с ними делать?

– Он не отстанет, – пожаловался Отис.

– Ладно, придется действовать по собственному усмотрению, – не унимался Салли. – Скорее всего, посылать домой будет толком и нечего. Обычно находят окровавленный ботинок, может, с огрызком ступни. Дай-ка я посмотрю на твои ботинки, чтобы при случае опознать их.

– Боже милостивый, – Отис возвел глаза к потолку, – забери его. Разверзни небеса и забери его.

Тут Салли заметил Джоко, привалившегося к стене у окна.

– Если окажется, что это ты, я положу ботинок в коробку и поставлю на каминную полку.

– Из-за этого человека мне каждую ночь снятся кошмары.

– Я всего лишь пытаюсь приучить тебя к бдительности. Всюду опасность.

– Опасность всюду, где ты, вот что ты хочешь сказать, – поправил Отис.

– Идем поздороваемся вон с тем дядей, – Салли глянул на внука, – может, он нам больше обрадуется.

Уилл, прищурясь, изучал вывешенные на стене результаты, но последовал за дедом.

– Если твоя тройка снова выиграла, не рассказывай мне об этом, – предостерег Салли фармацевта.

– Так и быть, – согласился Джоко. – Если твоя опять проиграла, я тоже не хочу об этом слышать. Кто это?

– Уилл, поздоровайся с Джоко. Он наш друг, сосед и аптекарь.

Уилл продолжал смотреть на стену.

– Кстати, у тебя случайно не осталось тех, что ты мне дал в прошлый раз?

– С собой нет, – ответил Джоко. – Но вчера прислали новые образцы. И я сразу подумал о тебе.

– Как приятно.

– Пошли в мой кабинет.

– Подождешь минутку? – спросил Салли Уилла, который тянул его за рукав. Во взгляде Уилла тотчас мелькнул испуг. – Я отойду всего на минутку. Ты сможешь побыть храбрым одну минутку? Я буду вон в той машине. Ее видно отсюда. – Салли показал на “маркиз” Джоко за окном. – Иди посмотри, какая тройка вчера победила, а я скоро вернусь. Окей?

Уилл глубоко вздохнул. Окей.

Джоко рылся в своем бардачке, смахивающем на кондитерскую, один за другим доставал пузырьки, подносил их к свету, вглядывался сквозь очки с толстыми стеклами.

– Вот, – наконец сказал он. – Прими эти.

Салли взял у него таблетки, посмотрел, какого они цвета, спрятал пузырек в карман.

– Я все думал, когда же ты мне дашь желтые. Я, кажется, уже принимал таблетки всех цветов радуги. Что про них скажешь?

– Хипповый отпад. Одной должно хватить.

– Окей.

– Если моча пожелтеет – скажи мне.

– Она у меня и так желтая, – сообщил Салли.

– Ого. – Джоко ухмыльнулся. – Тогда, конечно, поздно.

Они вышли из машины.

– Сколько я тебе должен?

Джоко отмахнулся, как обычно:

– Нисколько. Я же говорил. Это бесплатные образцы.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что это всегда так, – сказал Джоко. – Ты уже постоянная лабораторная крыса.

– У меня в роду все такие, – ответил Салли.

Он видел, что внук, почти исчерпав запасы храбрости, с тревогой и нетерпением смотрит на него в окно.

– Симпатичный парнишка, – сказал Джоко.

– Он хороший, – согласился Салли, вдруг раздувшись от гордости, как и накануне, когда рассказывал Гарольду Проксмайру о Питере. – Я рад, что он здесь. Правда, немного нервный, как и отец в его возрасте.

– У них это от Веры, – задумчиво предположил Джоко. – Им с мужем, конечно, в последнее время пришлось нелегко.

– Мне об этом почти ничего неизвестно, – признался Салли. – Я знаю только, что Ральф лежал в больнице.

– Причем несколько раз, – уточнил Джоко. – У них бешеные долги. Я так думаю.

– Вряд ли, – возразил Салли. – Ральф всю жизнь проработал на почте. У него должна быть страховка.

– Она обычно покрывает процентов восемьдесят лечения. Тебе ни разу не приходилось выплачивать оставшиеся двадцать за какую-нибудь серьезную процедуру?

– Я же не утверждаю, что у них нет проблем, – сказал Салли.

– Мне бы не стоило говорить тебе об этом… – начал Джоко.

– Так и не говори, ради бога, – перебил Салли.

– Ладно, – не стал упорствовать Джоко.

Салли грустно глянул на аптекаря. Помахал Уиллу, тот махнул в ответ.

– Так что? – спросил он наконец.

– Если вдруг встретишь Веру, будь осторожен, – посоветовал Джоко, его совиные глаза за толстыми стеклами глядели с непривычной серьезностью.

– Я всегда осторожен с Верой, – сказал Салли. – Даже ракушку[46] ношу.

– Ты меня не так понял. Я волнуюсь не за тебя, а за нее.

Салли нахмурился. Джоко, как аптекарь, зачастую знал, у кого из горожан какие проблемы со здоровьем.

– Она заболела?

– Да не в этом дело. – Джоко многозначительно поправил очки. – Но если ты кому-то об этом расскажешь, тебе придется искать нового поставщика обезболивающих.

Салли пообещал молчать.

– С месяц назад один из моих подчиненных застукал ее на краже. Я успел вернуться вовремя, и ее не сдали полиции.

– Шутишь, – сказал Салли, поскольку Джоко явно не шутил.

– Если бы.

– Не верю.

– Я сам не верю. Я отвел ее в свой кабинет, и с ней случилась истерика. Ис…мать твою…терика. Я перепугался до усрачки. Думал, у нее крыша поехала. Рыдала, говорила, что опозорила отца. Шестьдесят лет бабе, а она все боится испортить отцу репутацию.

– И что ты сделал?

– Дал ей валиум, отправил домой и велел не брать в голову. С тех пор она к нам не заглядывает. Ездит в аптеку возле шоссе.

Салли кивнул:

– Всякое доброе дело наказуемо.

– Я рад, что она к нам не ходит, – совершенно серьезно ответил Джоко. – В детстве один из друзей украл у меня машинку. Я видел, как он это сделал, и с тех пор не мог смотреть ему в лицо. Мне было так стыдно, будто это я украл у него машинку.

Уилл встретил их у двери. В руках у него была квитанция. Салли на удачу дал ему подержать свой вчерашний билет. С того места, где они стояли, Салли толком не видел вчерашние результаты.

– Что было вчера? – спросил он Джоко.

– Четыре-пять-семь.

Салли кивнул, забрал у внука квиток, равнодушно взглянул на него.

– Всю неделю никак не могу выиграть. Ты же вроде способен выбрать одного из трех, так?

– Ты и вчера проиграл, – посочувствовал Джоко. – А если бы узнал, какой выигрыш, и вовсе расстроился бы. В первом забеге победил второй номер, во втором восьмой. Повезло же тому ясновидцу, кто угадал.

Салли моргнул, уставился на билет, который вручил ему Уилл. Там значились номера два и восемь.

– А вот и наш ясновидец, – сказал Салли. Он начисто позабыл, что накануне купил внуку билет и позволил выбрать числа. А теперь едва не порвал этот билет.

Джоко взглянул на билет, потом на доску с результатами, потом на Уилла, тот раскраснелся, улыбался.

– Вот это да. Сто восемьдесят семь долларов пятьдесят центов.

– Как тебе такое? – спросил Салли внука. – Ты богач.

Джоко протянул Уиллу программу скачек:

– Кого бы ты выбрал сегодня?

* * *

Салли с внуком сидели в машине уже почти пять минут, и Руб не выдержал: ему столько нужно было рассказать Салли. Сначала тот все не ехал и не ехал, а теперь вот из машины не вылезает. За три часа, что прошли с тех пор, как Руб с Питером покинули закусочную, случилось многое, и ничего из случившегося Рубу не нравилось. То, что Питер уехал, будто он тут босс и сам себе хозяин, а Руба оставил ишачить за всех и принимать сообщения от всех, кому вздумалось оставить сообщение, – это еще полбеды. Но Салли с внуком вернулись и сидят в машине у дома, а Руб работает за себя и за того парня, изнемогая от желаний, невысказанных сожалений, сообщений и прочей информации. Руб полагал, что в мире вдруг появилось слишком много людей, а уж сын и внук Салли тут совершенно лишние, из-за них Руба словно и не существует. Он вышел на улицу и потопал к машине, чтобы напомнить о своем существовании. Подошел к водительской двери и постучал в стекло.

Салли с мальчиком разговаривали. Вернее, говорил Салли, и Руб точно знал о чем. Он велит мальчишке не обращать внимания на Руба, хотя тот стоит прямо перед ними. “Не смотри на него”, – говорил Салли внуку, слова его за стеклом были еле слышны. Мальчик старался не смотреть на Руба, но все равно украдкой поглядывал, и Руб догадался, что Салли снова решил его разыграть. Салли вечно его разыгрывает, а Руб на него обижается. Вот и сейчас он обиделся. И энергичнее постучал по стеклу.

На этот раз Салли соизволил его заметить, произнес губами: “Привет, Руб”, точно они с внуком где-то далеко, в такой дали, что человеческий голос оттуда не долетает. Салли что-то прошептал внуку, они помахали Рубу. Руб многого не понимал, но меньше всего – почему его лучший друг вечно с кем-то объединяется против него, Руба. Впору задуматься, друзья ли они вообще.

После того как Салли и мальчик помахали Рубу, тот описал рукой в воздухе круг – знак опустить стекло. Так Салли хотя бы не притворится, будто не слышал. Не то чтобы Руб ожидал, что эта уловка сработает, а потому и не удивился, когда Салли изобразил недоумение и сделал в ответ такой же знак. Руб, медленно шевеля губами, беззвучно произнес: “ОПУСТИ СТЕКЛО”.

Салли опустил стекло.

– Что? – спросил он.

– Что вы делаете? – полюбопытствовал Руб.

– Кто?

– Вы. Вы оба, – пояснил Руб. – Чего вы здесь сидите?

Салли пожал плечами.

– Что ты хочешь, Руб?

Руб хотел к ним. В машину. В разговор. В общество друга. К ним.

– Можно к вам? – спросил он. – Здесь холодно.

– Здесь тоже, – ответил Салли. – Мы задержимся еще на минутку-другую. А потом вылезем из машины и будем мерзнуть все вместе.

Салли поднял стекло, Руб уставился на свое отражение. Даже его отражение внутри, где тепло – или хотя бы теплее.

Руб размышлял обо всем, в том числе и о том, как несправедливо, что отражение его в машине, а он на улице; минуту спустя стекло вновь опустилось.

– Что ты делаешь? – спросил Салли.

– Жду, – пояснил Руб.

– Иди жди вон там, – сказал Салли. – Посиди на крыльце.

– Я никому не мешаю, – заупрямился Руб, он знал свои права. Улица общая. – Можно я хотя бы скажу тебе одну вещь?

– Через минуту ты скажешь мне все что захочешь. Иди посиди на крыльце.

Салли поднял стекло, оно закрылось в то мгновение, когда он договорил. И Руб снова остался в обществе собственного отражения. Человек, смотревший на Руба, выглядел как тот, кого переполняют желания, вот только с возможностями у него туго. Руб неохотно сделал, что велено.

Салли и Уилл проводили взглядом Руба, который вернулся по дорожке к дому и уселся на холодное крыльцо. А говорили они о страхе. Уилл все еще боялся заходить в дом деда. Салли признался, что когда был в возрасте Уилла, тоже многого боялся. Уилл ему не поверил.

Он испуганно смотрел на ветхий дом. Тот пугал его еще сильнее, чем накануне, потому что теперь на покосившемся переднем крыльце высилась груда досок, а это значило, считал Уилл, что теперь дом и вовсе держится на честном слове.

– Хочешь знать, как делал твой дедушка? – спросил Салли.

Уилл не горел желанием знать, как именно дедушка Салли справлялся со страхом, потому что догадывался: дед объяснит, что ему помогало, и потребует, чтобы Уилл попробовал, а Уилл уже понимал, что пробовать не захочет. Он искренне не верил, что дедушка Салли когда-то чего-то боялся. Он не мог себе представить, чтобы дед чего-то боялся, как не мог представить, чтобы Шлёпа вдруг подобрел. Шлёпа не знал сострадания. Если бы знал, это был бы уже не Шлёпа. А другой человек, похожий на Шлёпу. И пришлось бы дать ему другое имя. Чтобы дедушка Салли чего-то боялся? Да он не испугался даже полицейского с пистолетом.

– Я заключал с самим собой договор, – не дождавшись ответа, сказал дедушка Салли. – Говорил себе, что буду храбрым ровно минуту.

Уилл хмуро взглянул на деда.

– Ты ведь можешь быть храбрым одну минуту, правда? У букмекера ты был храбрым и дольше минуты, и случилось хорошее. Ты выиграл деньги.

– А что было, когда минута проходила?

– Я снова пугался. Но я хотя бы мог сказать, что был храбрым минуту. В следующий раз я пытался быть храбрым уже две минуты. И вот так с каждым разом я становился все храбрей и храбрей.

Уилл по-прежнему смотрел на деда, тот явно говорил правду.

– А чего ты боялся?

Дед пожал плечами:

– Уже не помню. В моем возрасте ты тоже не вспомнишь.

Уилл посмотрел в окно на свой страх. Он не верил, что сумеет забыть, чего боялся. И не верил, что дед позабыл. Просто он никогда и ничего не боялся по-настоящему.

– Я сейчас.

Дедушка Салли выбрался из машины, прихрамывая, обошел “эль камино”, откинул задний борт. Открыл ящик с инструментами, который держал в кузове, шумно порылся в нем. Наконец, видимо, нашел что искал, потому что тяжелая крышка ящика со стуком закрылась, а сам Салли вернулся на переднее сиденье рядом с Уиллом.

– На, – сказал Салли и бросил внуку на колени что-то металлическое и тяжелое.

Уилл сжал колени, поймал вещицу, взял в руки, порассматривал недоуменно и догадался, что это секундомер.

– Можешь засекать время, – пояснил дед и показал Уиллу, как работает секундомер. – Чтобы точно знать, сколько ты пробыл храбрым.

Уилл с минуту скептически глядел на секундомер, потом еще более скептически посмотрел на дом и, наконец, на деда.

– Ладно, – согласился он с глубоким вздохом.

– Молодец.

Они вышли из “эль камино” и направились по неровной – плиты дыбились от времени и непогоды – дорожке к дому, Уилл смотрел, как медленно ползет секундная стрелка, точно пытался понять, сколько в реальном времени займет минута, на которую он согласился.

Где-то рядом лаяла собака. Салли казалось, что лай доносился из дома, но это едва ли.

Салли остановился возле сидящего на крыльце Руба (тот все еще дулся) и посмотрел на дом. Не было слышно ни треска отрываемого паркета, ни вообще звуков какой-либо работы, если уж на то пошло.

– А где Питер?

Где бы ни находилась собака, она залаяла еще громче и ближе, залаяла зло и как-то придушенно.

– Именно это я и вышел тебе сообщить, – раздраженно ответил Руб, – но тебе приспичило притворяться, будто меня здесь нет. И теперь я тебе ничего не скажу.

Руб отвернулся – то ли от злости, то ли потому что в глазах его стояли слезы, Салли не понял.

Слова Руба так напугали Уилла, что Салли улыбнулся ему и подмигнул.

– Руб? – позвал он.

– Что?

– Где Питер?

– В другом доме, – ответил Руб; хотя он по-прежнему дулся, но был явно доволен, что продержался так долго на этом допросе с пристрастием.

– В каком другом, Руб? В Бате почти пять сотен других домов. Даже больше, если считать весь штат.

– В другом доме, где мы работаем. – Руб опять рассердился.

– В летнем домике Карла? – уточнил Салли. – Неужели Питер повез паркет на озеро?

– Нет, вон в том. – Руб ткнул пальцем в дом Майлза Андерсона.

Они повернулись, посмотрели туда и увидели, как на крыльцо вышли Питер и незнакомый мужчина, остановились и о чем-то заговорили. Когда они пожали друг другу руки, Салли нахмурился и спросил:

– Кто это с Питером, Руб? Только не говори мне, что это Майлз Андерсон, тот сказал, что приедет не раньше января.

Руб открыл было рот, но тут же закрыл.

– Кто это, Руб?

– Это Майлз, мать его, Андерсон, как ты и сказал. И я не виноват.

– Черт, – произнес Салли.

Виноват Карл Робак, это он оторвал Салли от большого заказа, поручив мелкий, из-за которого Салли теперь, быть может, лишится большого. А может, и нет. Издали донесся смех, Питер и Майлз Андерсон спустились с крыльца, как два приятеля. Андерсон уселся в свою маленькую машинку, Питер наклонился к окну и помахал ему. Андерсон развернулся, устремился по Главной к деревне, Питер проводил его взглядом, потом перешел через дорогу и направился к ним.

Уилл сбежал по ступенькам, помчался навстречу отцу, Салли уселся на крыльцо рядом с Рубом, тот все еще сердился.

– Я бы на твоем месте тут не рассиживался, – посоветовал Салли. – А то кончик члена примерзнет к крыльцу.

Руб опустил взгляд, проверил, возможно ли такое.

– Совсем забыл, – продолжал Салли. – У тебя-то, поди, до крыльца не достанет.

– У тебя тоже. – Руб ухмыльнулся несмело, позабыв обиду от радости, что друг вернулся.

– Правда, – Салли крепко пихнул Руба локтем, – потому что я его подворачиваю.

Руб отодвинулся, чтобы Салли его не достал.

– А хочешь знать, сколько раз я его подворачиваю? – Салли снова ткнул Руба локтем, поскольку отодвинулся тот не так уж и далеко.

– Если бы подворачивал, тебе было бы больно. – Руб представил себе, каково это.

– Мне – нет, – заверил его Салли. – Знаешь, что я люблю больше всего?

Руб вспыхнул, гадая, не связано ли это с классной Тоби Робак.

– Сгущенку, – продолжал Салли. – А знаешь почему?

Руб нахмурился, силясь вспомнить почему. Он чувствовал, что должен знать ответ на этот вопрос, но припомнить не мог.

– Ни дергать за сиськи, ни чистить дерьмо, – пояснил Салли. – Ты здесь хоть что-то сделал?

– Почти все. Может, хватит пока, пойдем пообедаем?

– Хватит работать или хватит сидеть на крыльце и морозить член?

– Работать.

– Окей.

– Хорошо, – сказал Руб.

Они сидели и слушали, как лает собака.

Уилл присоединился к отцу, и они медленно шли по улице к Салли и Рубу. Мальчик о чем-то взахлеб рассказывал, показывал отцу выигранные деньги и секундомер, который дал ему Салли. Тот даже с крыльца заметил, что Питер не очень-то рад.

– Где лает эта чертова псина? – спросил Салли. – Такое ощущение, будто в доме.

– На кухне, – уточнил Руб.

– Кто?

– Собака, – сказал Руб. Он готов был поклясться, что они говорят о собаке.

– Какая собака?

– Та, которая лает. Карла собака.

Это было второе, что он хотел сообщить Салли, когда подошел к машине, а его прогнали, и это за все его труды. Было еще и третье, но Руб позабыл что.

Салли открыл дверь, вошел в дом. И с порога заметил Распутина, тот сидел, привалясь к кухонному шкафчику, к которому его привязал Карл Робак. А лаял пес сдавленно, потому что ошейник душил его. Карл прикрепил цепь к верхнему ящику, и пока Распутин стоял, все было нормально, длины цепи хватало. Но то ли собака потеряла равновесие и прислонилась к шкафчику, то ли попыталась лечь – и оказалось, что на это цепи уже не хватает. Заметив Руба и Салли, пес героически попытался встать, но линолеум был скользкий, пораженная ударом сторона тела не слушалась. Распутин быстро устал и вновь привалился к шкафчику, шея и голова собаки были в считаных дюймах от пола.

– Осторожно, – предупредил Руб, Салли сперва подумал, что Руб имеет в виду собаку, но потом заметил, что между порогом и кухней нет пола, остались лишь балки фундамента, под ними зиял темный погреб.

К своему удивлению, Салли смутился, увидев внутренности дома своего детства – трубы, доски, проводку, – выставленные на всеобщее обозрение, точно у неизлечимо больного. Это зрелище его не порадовало, вопреки ожиданиям.

Руб положил перед собой лист фанеры, на котором, очевидно, стоял, когда снимал паркет, шагнул на него и по двойной балке, покачиваясь, проворно пробрался на кухню.

– Точно. – Салли шагнул на фанеру и вспомнил, что уговаривал внука войти в дом, где нет пола. А заодно и слова Отиса о том, что опасность всюду, где Салли.

Руб протянул ему руку.

– Я тебя поддержу, – предложил он.

– Отойди, – сказал Салли. – Из-за тебя я только ударюсь коленом, и все.

Руб нахмурился, его снова обидели, но отошел в сторону, как просили. Салли здоровой ногой попробовал балку, оттолкнулся, пересек черную пропасть и ступил на линолеум кухни. Почувствовал, что больное колено вот-вот подкосится под тяжестью тела, но успел ухватиться за дверной косяк и не потерял равновесие.

– Мог бы просто зайти с другого входа, – сказал Руб.

– В этом весь ты: дать мне хороший совет, когда я едва не убился, – ответил Салли и рукавом вытер холодный пот со лба.

Доберман вновь попытался подняться, и Салли заметил, что к его ошейнику прикреплен конверт. Лом, с помощью которого Салли накануне пытался проникнуть в дом, лежал на кухонном столе, Салли взял его и показал собаке.

– Если укусишь, я пришибу тебя прямо здесь, на кухне, – пообещал он.

Собака, кажется, поняла угрозу, поскольку перестала рычать и присмирела, Салли снял с ошейника конверт, на котором изящным, почти женским почерком Карла Робака было написано: “Дону Салливану, мастеру на все руки из жопы”. Внутри лежала записка: “Ты испортил его. Он твой”.

Будто бы в подтверждение этих слов собака подалась вперед, насколько позволила цепь, и лизнула руку Салли.

Чуть погодя пришли Питер с Уиллом, на кухню Питер попал через заднюю дверь, и Салли показал ему записку. Питер прочел и неприятно захихикал. Уилл, помедлив на заднем крыльце, глубоко вдохнул, завел секундомер, опасливо взглянул на собаку и шагнул в дом.

* * *

– У вас тогда кружилась голова, миссис Пиплз? – спросил молодой врач, накачивая воздух в черную манжету тонометра, безжалостно сдавившую руку мисс Берил.

Это неприятное ощущение показалось ей естественным продолжением недавних событий. С того самого утра перед Днем благодарения, когда мисс Берил посмотрела на деревья и заключила, что в этом году ее очередь, ее не оставляло мучительное предчувствие скорой беды. И от того, что она решила не путешествовать, предчувствие, несомненно, лишь усилилось. В этом Клайв-младший прав. Ей следовало ехать, как и собиралась. С другой стороны, насчет Салли он заблуждался: сегодня утром Салли проявил себя все тем же верным товарищем, каким знала его мисс Берил. Удар на нее обрушил не Салли, а Бог, коварный старикан, и сейчас врач объяснит мисс Берил, в чем именно это выразилось; она приготовилась смириться с реальностью.

Давление ей мерили второй раз за полчаса. Первый раз это сделала медсестра.

* * *

На приеме у врача мисс Берил изучала его едва ли не так же пристально, как он ее, хоть и без помощи холодных, бесцеремонных, всюду лезущих инструментов. Опять генофонд в действии, сказала она себе, хотя это же Шуйлер-Спрингс, не Бат, так что, возможно, мисс Берил и ошибалась. Шансы на то, что именно она учила этого молодого врача, когда тот был восьмиклассником, невелики, хотя он и показался ей смутно знакомым, чьей-то более взрослой версией – возможно, кого-то из ее восьмиклассников. Один из неприятных побочных эффектов долгого учительства заключается в том, что сорок лет – это очень много, даже в смысле памяти, и порою мерещится, будто ты учила вообще всех людей на планете. В лице каждого взрослого мисс Берил искала свидетельства вчерашних невыученных уроков, предвещающие сегодняшнюю некомпетентность. В этом юном враче мисс Берил заранее высматривала доказательства, которые подтвердили бы правильность уже принятого ею решения не следовать его советам. С чего бы, в самом деле, следовать советам бывших троечников, если ты их узнала.

– Кружилась, – созналась мисс Берил, отвечая на его вопрос о том, что предшествовало тому, как у нее из носа хлынула кровь. – И теперь кружится, но уже от облегчения, – добавила она.

Молодой человек снисходительно улыбнулся.

– Кружится от облегчения? Вы имеете в виду, что вам стало лучше?

Мисс Берил скривилась. Этот молодой человек, как и большинство его сверстников, с кем мисс Берил довелось познакомиться за последнее время, совершенно лишен умения поддержать шутку, лишен любви к языку, а может, и воображения. Клайв-младший вырос таким же. Всякий раз, как она пыталась пошутить с ним, он озадаченно хмурился. Вряд ли этот молодой врач был троечником – слишком умен, – но мисс Берил представляла, как двадцать лет назад ставила ему за сочинения четверки с минусом и ждала, когда он примется жаловаться. В чем он ошибся? – наверняка допытывался он. За что ему снизили оценку? В чем он недотянул?

Но, после того как у нее из носа хлынула кровь, ей действительно стало лучше. И мисс Берил мысленно исправила его оценку на четыре с плюсом – может, как и тогда, после строгого нравоучения, что в жизни главное – не избегать ошибок и не дотягивать во что бы то ни стало до отличного балла, нет, оценку нужно заработать. И она решила рассказать ему все как есть.

– Я думала, что идет снег, – сообщила мисс Берил, чувствуя себя несколько глупо. – Я видела, что идет снег.

Врач кивнул – похоже, симптом, показавшийся мисс Берил самым странным, ничуть его не удивил. Он выпустил воздух из манжеты, расстегнул липучку. Мисс Берил потерла руку, и врач спросил:

– Это причинило вам дискомфорт?

– Мне было больно, если вы об этом. Вы закончили?

– Почти. Но я бы еще на всякий случай взял анализ крови, – ответил врач.

Мисс Берил, точно крылом, помахала рукой, которую недавно сдавливала манжета.

– Правильно ли я понимаю, что вам нужна моя кровь?

Снова полуулыбка.

– Можно, конечно, взять мою, но тогда мы узнаем обо мне.

Мисс Берил встала и снова села, поскольку доктор, сидевший напротив нее, не поднялся на ноги.

– Вы, врачи, как полиция. Когда вы нужны, вас никогда нет рядом. Окажись вы сегодня в шесть часов утра у меня дома, получили бы крови сколько угодно, даже шприц не понадобился бы. Можно было бы просто подставить салатник. А теперь вам нужна еще кровь.

– Совсем чуть-чуть, – заверил врач. – Вы не боитесь уколов, правда? Это не больно.

– Я почувствую дискомфорт?

– Разве что самую малость, – серьезно ответил врач, небрежно бросил манжету тонометра на стол и положил ногу на ногу. Открыл было рот, хотел что-то сказать, но, помявшись, закрыл.

– А сейчас у нас с вами будет важный разговор, верно? – предположила мисс Берил.

– Верно, – согласился врач. – У вас в Бате есть семейный доктор?

– Есть, – ответила мисс Берил.

– Но вы к нему не пошли?

– Он фискал, – заявила мисс Берил. – Рассказывает обо всем моему сыну. Я здесь исключительно потому, что обещала Дональду.

– Дональду?

– Салливану, – пояснила мисс Берил. – Вряд ли вы с ним знакомы.

Она действительно пообещала Салли сходить к врачу. Только так удалось его выставить и спокойно вытереть кровь. Вообще-то Салли настаивал, что днем сам отвезет ее к врачу, обещал, что заедет и заберет ее. Скорее всего, позабыл бы и, с ее-то везением, спохватился только сейчас, поэтому мисс Берил записалась к врачу из Шуйлера, для компании позвала с собой миссис Грубер, объяснила, что ее направили в клинику на ежегодный осмотр, и оставила Салли записку на двери – сообщила, что поехала к доктору, но куда и к какому, не указала, поскольку знала, что Салли обычно довольствуется полученной информацией, пусть и самого общего характера. Однако мисс Берил думала, что в Шуйлере врач будет такой же, как в Бате, – немолодой, сообразительный, но не очень, а главное – незнакомый, тот, кто никому ничего не расскажет. И оказалась не готова к тому, что врач здесь совсем мальчишка.

– Вы живете одна? – уточнил совсем мальчишка.

Одна, сказала мисс Берил и добавила, что без особых проблем живет так с тех пор, как не стало мужа, то есть почти тридцать лет.

– И вы боитесь лишиться самостоятельности?

Мисс Берил мысленно повысила ему оценку с четырех с плюсом до пяти с минусом.

– Выходит, так, – признала она.

– Машину вы водите?

– Редко. В магазин и обратно. Да и то почти решила бросить. Если честно, никогда не понимала нашу национальную одержимость машинами. Это что-то да значит, и мне даже не хочется думать что. Еще мне даже не хочется думать о том, что я могу выкинуть глупость и причинить кому-нибудь вред. Мой муж, Клайв, звезда моего небосклона, погиб в аварии, и невеста моего сына – а она и пешком-то умудряется крушить что ни попадя на своем пути – вчера тоже попала в аварию и чуть не убила моего сына.

Молодой человек кивал, явно притворяясь, будто все понимает.

– На своем “форде” я езжу исключительно за покупками, – продолжала мисс Берил. – Или на торжественное открытие какого-нибудь магазина возле шоссе, что ведет в Олбани, и мне приходится везти туда миссис Грубер, это моя соседка.

Кстати, миссис Грубер, дожидавшаяся ее в приемной, радостно предвкушала, как отобедает в новом больничном кафетерии, о котором читала в “Еженедельнике Бата” и куда давно хотела попасть. Мисс Берил не сказала подруге о кровотечении, опасаясь, что эта информация дойдет до сведения Клайва-младшего.

– Сами видите, по вождению я скучать не буду. Самостоятельность моя заключается в том, что я сама определяю свой распорядок дня, делаю что хочу и как хочу, а не так, как другие. Я ем что хочу и когда хочу. Я читаю, веду беседы сама с собой, смотрю в окно, размышляю о положении дел. Соседей своих я знаю и люблю, но дружить с ними не хочу и уж тем более жить под одной крышей. На втором этаже у меня квартирант, и больше всего в нем мне нравится то, что он редко бывает дома. Утром заглядывает ко мне проверить, жива ли я еще, потом уходит и возвращается только после закрытия баров. Он вольная пташка. Дональд Салливан. Я, кажется, уже упоминала о нем. Клайв говорит, что мне было бы веселее, если бы у меня была компания. Своего отца и Эда он в расчет не берет.

Молодой человек нахмурился:

– Вы же вроде говорили, что ваш муж погиб в аварии.

– Да. – Мисс Берил было приятно, что ее слушали внимательно.

– Тогда каким образом…

– У меня на телевизоре стоит его фотография, и мы продолжаем беседовать обо всем, что не успели обсудить, пока он был жив. Впрочем, мы с ним редко бывали согласны, да и сейчас это не изменилось.

– А… Эд?

– Эд – просто маска.

– Какая маска?

– Африканская. Отчасти человек, отчасти животное, отчасти птица. Как и все мы.

Молодой человек улыбнулся:

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду под беседами с самой собою. И вам с собой интересно?

– Отчасти, – ответила мисс Берил. – С телевизором интереснее. Клайв считает, мне нужно провести кабельное. Вот что он имеет в виду, когда говорит, что в компании мне было бы веселее.

Врач несколько опешил.

– Клайв-младший. – Мисс Берил решила помочь молодому человеку, ведь он хотя бы старался. – Клайв-старший умер. Его сын жив.

– Его?

– Наш, – уступила мисс Берил. – Ну вот. Я вам все рассказала. Надеюсь, теперь вы довольны.

– Я так понимаю, у вас с сыном разные взгляды?

– Он банкир, – пояснила мисс Берил.

Врач явно ждал, что она продолжит, и она продолжила:

– Вы, видимо, не считаете это веской причиной.

Опять замешательство.

– Причиной… для чего?

– Он отвечает за этот новый луна-парк, который собираются строить. Он считает Бат Золотым берегом. Говорит, что деньги ползут по шоссе.

– Гм… – замялся молодой врач.

– Давайте обсудим что-то такое, в чем вы разбираетесь, – предложила мисс Берил. – Что со мною не так? Кроме того, что мне восемьдесят.

Молодой врач открыл было рот, но мисс Берил его перебила:

– Не ходите вокруг да около. Представьте, что вы разговариваете с Клайвом.

– С каким Клайвом?

– Младшим. Но только для вида. На самом деле вы ничего ему не расскажете. Никогда.

– Что ж, миссис Пиплз…

– Если вы будете называть Клайва именем его матери, выйдет не очень-то убедительно, – вновь перебила мисс Берил.

Молодой человек расплылся в улыбке.

– Что ж, Клайв, – уступил он, – единственное, чем я сейчас могу вам помочь, – это высказать профессиональное предположение.

– Ма бывшая учительница, – ответила мисс Берил, подражая голосу сына. – Она поймет.

Ее собеседник посерьезнел.

– Я полагаю – то есть я почти уверен, – что у вашей матери сегодня утром был инсульт. Или, если угодно, микроинсульт. В почтенном возрасте вашей матери такое бывает нередко. Кислород вдруг перестает поступать в мозг, отсюда и головокружение, и иллюзия, будто идет снег. Причина? Скорее всего, маленький сгусток крови, но наверняка мы едва ли узнаем. Причины могли копиться долго.

Мисс Берил выслушала врача, гадая, какие причины он имеет в виду – только физические или духовные тоже. Образуются ли от предательства сгустки крови? Мисс Берил склонялась к тому, что да.

– И это может повториться?

Врач, помявшись, кивнул.

– Быть может, следующий инсульт у вас… то есть, прошу прощения, у нее случится лишь через год или больше. А может, и через месяц. И он может оказаться как сильнее, так и слабее предыдущего. Возможно, у нее будут серии микроинсультов, обычно они предвещают более серьезный инсульт. Если у нее снова появятся такие симптомы, как сегодня, ей следует немедленно попасть ко мне на прием. Пожалуйста, объясните ей это.

– Ма очень упряма. – Мисс Берил услышала, как произносит эти слова голосом сына.

Удивительно, до чего просто копировать Клайва-младшего. И не только те особенности его речи, которые раздражают ее больше всего, – например, то, что он называет ее “ма”, – но и неуловимую интонацию, и общий ритм. Точно некая сложная общая генетическая черта в их телесном обличье (может, в самых голосовых связках?) помогает мисс Берил в точности повторять те звуки, которые издает Клайв-младший. Она впервые спародировала голос сына для чужака, чувствовала себя немного предательницей и гадала, не образуется ли от этого очередной сгусток крови.

– Если она чего-то решила, ее можно лупить по голове палкой, но ма не передумает.

– У меня после общения с ней сложилось такое же впечатление, – ответил врач и ухмыльнулся, показывая, что эта игра ему в удовольствие. – Но вообще она замечательная.

Врач вышел в коридор, махнул медсестре.

– Когда придут результаты анализов, я выпишу вам рецепт на антикоагулянт, – сказал он. – А до тех пор берегите себя, миссис Пиплз… я же сейчас разговариваю с миссис Пиплз?

Взять кровь у мисс Берил пришла та же самая медсестра, которая ранее мерила ей давление; медсестра с некоторым раздражением шлепнула мисс Берил по руке, точно желала бы придать ее руке другую форму. Мисс Берил понимала это чувство.

* * *

– Вот бы еще эти гвозди не гнулись, – сказал Руб, когда погнулся очередной паркетный гвоздь.

Плоские гвозди, крепившие тонкие доски к балкам, гнулись от первого же удара при попытке выбить их. Вытаскивать их из досок, как и предсказывал Питер, оказалось долго и муторно. Салли и Руб поставили две пары козел на листы фанеры посередине гостиной, образовав островок, окруженный дырами, в которые взрослый человек мог по невнимательности провалиться и улететь в самый подвал, – серьезная угроза, учитывая, что Салли с Рубом, возможно, были самыми невнимательными людьми в Бате. Снизу из темноты доносились временами какие-то шебуршания. Салли не собирался лезть в подвал и выяснять, что там творится. Он слышал, как рабочие, делавшие ремонт в “Сан-Суси”, жаловались, что вся территория вокруг этого беспорядочно выстроенного здания и нижние его этажи кишат крысами, – наверняка тварей спугнула тяжелая техника, и теперь те сновали повсюду. В “Сан-Суси” даже вызывали дератизаторов, хотя, по мнению Салли, с тем же успехом можно было бы пригласить крысолова с дудочкой, чтобы он вывел все крысиное население “Сан-Суси” в подвальчик под домом, где некогда жил Салли.

– Лучше бы ты не говорил, что там крысы, – посетовал Руб, прислушиваясь к доносящемуся снизу шороху, похожему на шелест бумаги.

Любой, кто услышал бы сегодня ворчание Руба, счел бы, что тот недоволен, но Салли знал, что это не так. Несмотря на неиссякаемый перечень желаний, Руб был доволен впервые за две недели – то есть с тех самых пор, как вернулся Питер. После обеда к ним вдруг нагрянул Ральф, переговорил о чем-то с Питером с глазу на глаз, и Питер без объяснений уехал с отчимом. Что-то явно случилось, но ни Питер, ни Ральф не сочли нужным рассказать об этом Салли, и тот подумал, что у Веры очередная истерика. Он весь день невольно представлял, как его бывшую жену поймали на краже в аптеке Джоко. Интересно, знает ли Питер, подумал Салли. И знает ли Ральф.

Руб ничуть не расстроился, что Питер уехал, теперь Салли снова принадлежал только ему. Стоя перед козлами посреди минного поля из дыр в полу, они весь этот долгий день провели лицом друг к другу, методично выдирали гвозди, чтобы паркетины можно было использовать заново. Когда они закончили с досками, которые лежали у западной стены, Руб притащил те, что были свалены на крыльце, проворно переступая с балки на балку с охапкой тяжелых досок, а Салли ждал его, стоя на фанерном настиле, и клял дурацкие гнущиеся гвозди.

Весь день они пробыли наедине в этом магическом круге – так близко, что можно коснуться друг друга рукой, хотя Руб и не собирался этого делать. Точно подросток, он ужасно боялся, что его сочтут “педиком”, и этот страх неизменно вступал в противоречие с настоятельной потребностью находиться как можно ближе к своему лучшему на свете другу, делиться с Салли сокровеннейшими желаниями и нуждами – по мере того, как они приходят на ум. Желания Руба не выдерживали расстояния. Охотнее всего они заявляли о себе, когда ему не надо было повышать голос – например, когда Руб в канаве, Салли тоже в этой канаве, в одном шаге от него, и готов их услышать. Руб предпочитал не выпихивать желания силой, а бережно выпускать, чтобы они, порхнув на еще не окрепших крыльях, сами нашли Салли. Желания Руба, подобно недавно вылупившимся птенцам, были слишком юны и слишком неловки, чтобы выдержать долгий полет. Им лучше в гнезде.

Итак, сегодня днем Руб пожелал, чтобы Питер перестал называть его “Санчо”, потому что Руба раздражает это прозвище; чтобы в этом полуразрушенном доме работало отопление, потому что внутри почти так же холодно, как снаружи, и в тепле можно работать без перчаток, которые мешают вытаскивать гвозди, а это дело тонкое; чтобы его жена, Бутси, пореже крала в “Вулворте”, где работала, а то ведь ее поймают и их обоих посадят в тюрьму; чтобы летом, когда откроется спа, их с Салли долларов за двадцать в час взяли разнорабочими в “Сан-Суси” (из окна, смотревшего на северо-восток, был виден один его флигель за рощицей голых деревьев). Чтобы Руб хотя бы на день сделался невидимкой и смог подглядывать, как красотка Тоби Робак принимает душ.

Салли слушал его вполуха. И, как всегда, дивился скромности желаний Руба. Просить о возможности сделаться невидимым – и ограничиться при этом единственным днем. Часто фантазии Руба отличались диковинной мудростью, словно он понял, что жизнь ничего не дарует безоговорочно, а непременно с условиями, из-за которых ее дары оказываются бесполезными или же вызывают лишь новые желания. Казалось, Руб понимал в глубине души, что лучше пусть желания остаются желаниями. В случае с невидимостью уж точно. Руба и так почти что не замечали, а полностью исчезнуть едва ли в его интересах.

Салли слушал Руба хоть и вполуха, но все-таки благодарно – поток исторгаемых Рубом желаний отпугивал призраков Баудон-стрит. Салли мерещилось, будто отец, раздувшись от дешевого пива и благородного возмущения – тем и другим несло у него изо рта, – пошатываясь, вот-вот войдет в дом и застынет на пороге, с трудом умещаясь в дверном проеме. А там, в тени, его терпеливо дожидается мать, подобно тому, как она годами ждала религиозного чуда – священник постоянно твердил ей, что чудо непременно случится, если вера ее окажется поистине глубокой; его слова усугубляли ее отчаяние, но давали ей силы выдержать очередное возвращение мужа. Священник был крупный, самодовольный, почти такой же крупный, как Большой Джим. Достаточно крупный, думал в детстве Салли, чтобы, если захочет, пресечь выходки его отца, но лени и самодовольства в священнике было все-таки больше, чем дородства. И хотя Салли был ребенком, он понимал, что священник им не поможет, он ничего не имеет против того, чтобы жизнь человеческая была упражнением в страхе и боли. Священник ничуть не удивлялся рассказам матери Салли о своем браке, о том, как им живется. Он просто не принимал ее рассказы близко к сердцу – казалось, его не пронять никакими ужасами. Он занимался любимым делом – одарял страждущих духовными наставлениями. Священник прекрасно сознавал, что если страдания их прекратятся, он останется без работы.

“Это грех, Изабел”, – негромко и благочестиво втолковывал священник матери Салли (он это помнил).

Мать не хотела брать Салли с собой в церковь, но он был еще слишком мал, чтобы оставить его одного дома. Она усадила его на скамью посередине центрального ряда и ушла побеседовать со священником близ исповедальни и алтарной ограды. Священник настаивал, чтобы мать Салли вошла в исповедальню, но она отказалась: ей-де не в чем каяться и прощения она не просит. Мать регулярно ходила на исповедь, но на этот раз проявила твердость.

То, что ей нужно было сказать священнику, не предназначалось для ушей сына, но голоса в прохладе и полумраке пустого храма (кроме них, внутри не было никого) разносились далеко.

– Думать, будто бы Бог не властен сотворить благо в Своем собственном мире – тяжкий грех, – поучал священник. – Для Господа нет ничего невозможного. Нам только кажется, что это сложно. К Нему обращались грешники и более закоренелые, чем твой муж. Вспомни апостола Павла, как он, пораженный светом Господним, рухнул по пути в Дамаск[47], по пути к вере.

– Я об этом и молюсь, – с плачем ответила мать, один глаз у нее заплыл и не открывался, священник ласково улыбнулся ей. – Я молюсь, чтобы Господь поразил его, да так поразил, чтобы Джим уже не поднялся.

– Тише, Изабел, тише. Когда такие ужасные слова срываются с твоих губ, они летят прямиком Богу в уши.

Мать поискала взглядом Салли, в полумраке вжавшегося в скамью.

– Какая разница? – спросила она. – Бог меня все равно не слышит.

Больше мать никогда не разговаривала со священником. И на похороны его – в том же году – не пошла. Впрочем, ее отсутствия никто не заметил. На прощание и заупокойную мессу съехались люди со всего штата. Отец Салли тоже пошел и взял с собой сыновей. Салли до сих пор помнил, как они приоделись по такому случаю: отец и брат в темных, дурно сидящих костюмах, он сам в белой рубашке, которая была ему настолько мала и воротник ее настолько давил шею, что во лбу и висках стучала кровь. Прощание проходило не в похоронном бюро, а в доме священника, и вереница верующих, явившихся отдать последний долг пастырю, растянулась на всю лестницу, за угол дома и до самой церкви.

Священник подавился костью. Если бы рядом с ним кто-то оказался, его можно было бы спасти, но он ужинал один в своей просторной столовой, где тремя днями позже выставили его гроб. К тому времени, когда домработница услышала из соседней комнаты, как он бьется в конвульсиях, было уже поздно. Когда она подоспела, глаза его, вылезшие из орбит, смотрели с таким ужасом, точно священник невольно узрел нечто настолько ужасное, что лишился рассудка и задохнулся. По крайней мере, так утверждала домработница, до того жуткое зрелище предстало перед ней.

Само собой разумеется, бальзамировщик, один из прихожан, расстарался как мог, но результаты оказались на удивление плачевны: невзирая на все его усилия, на лице покойного застыла та же гримаса ужаса, с какой его обнаружила домработница. И многие прихожане пугались, в последний раз взглянув на своего пастыря в роскошном гробу. Бальзамировщик изо всех сил пытался замаскировать выпученные глаза и искаженные черты лица, ему даже удалось смягчить выражение отчаянного смятения, однако по-прежнему казалось, будто священник трепещет перед встречей с Создателем, и те, кого он долгие годы окормлял, спешили его покинуть. Прихожане не задерживались у гроба, и затор возник только раз, когда отец Салли решил преклонить колена и вознести молитву, хотя, судя по его позе, с тем же успехом он мог шептать советы старому другу. Прочие же скорбящие ограничивались ошеломленным взглядом на усопшего и выходили в соседнюю комнату.

Позже, когда те, кто стоял в голове очереди, обменялись нервными впечатлениями со стоявшими в хвосте, выяснилось, что во время прощания мертвец приоткрыл рот. Его губы сперва были сжаты в белую ниточку, но через два часа, когда последнего из скорбящих вывели, точно слепого, из темного дома священника на полуденное солнце, бальзамировщику снова пришлось потрудиться, поскольку рот священника оказался широко разинут, и прихожане испуганно отмечали, что покойник словно бы молит их вытащить у него из горла кость, которой он подавился тремя днями ранее.

Но отчетливей, чем гримасу усопшего, Салли запомнил собственного отца. Даже в детстве Салли понимал, что перед обаянием Большого Джима мало кто устоит. Он был из тех, чьему приходу не обрадовался никто. Если люди замечали его прежде, чем он их, они спешили отвернуться, сбивались в кучки, словно сговаривались улизнуть. Быть может, они видели его накануне вечером пьяным и буйным, или же он и в самом деле подрался, и они помогли ему встать, а он, окровавленный, таращился на них мутными глазами и орал, что они могут убираться в жопу. Или же они просто слышали о нем скверную историю. Судачили, что Большой Джим “держит свою хозяйку в ежовых рукавицах” – в ту пору так называли тех, кто избивает жен. Но и при своей сомнительной репутации отец Салли умел очаровывать. И те самые люди, которые притворялись, будто не замечают его появления, вскоре хлопали его по спине, уже не веря не только рассказам о нем, но и собственным глазам – а ведь они не раз видели, как его окровавленное лицо чернеет от гнева. Но теперь им было жалко его отпускать, ведь он такой славный малый, разве что грубоват и хохочет чересчур громко.

В тот день отца Салли – единственного из толпы – не смутила жуткая маска мертвого священника, точно Большой Джим всегда видел его именно таким. Устроив затор, он изобразил, будто читает молитву, и заставил сыновей преклонить колени на специальной богато украшенной скамье, после чего Большой Джим вместе с мальчиками представился епископу, тот приехал из Олбани, чтобы назавтра отслужить торжественную погребальную мессу. Салли заметил, что некоторые прихожане целуют перстень епископа, и обрадовался, что ни отца, ни брата, ни его самого не заставили это делать. Правда, прелат смерил отца Салли таким испепеляющим взглядом, что едва не прожег в нем дыру.

Перед уходом Большой Джим велел Салли с братом ждать его, никуда не уходить, а он-де сейчас вернется. В коридоре он наклонился к пожилой домработнице покойного и что-то спросил. Та смущенно указала ему, куда идти. Отец направился туда, куда указала старуха, потом вдруг свернул налево и стал подниматься по большой лестнице, которая вела на верхний этаж. Брат Салли понимающе ухмыльнулся.

Отца долго не было, и Салли, разнервничавшись, сообщил брату, что ему нужно кое-куда. “Очень”, – добавил он, чтобы брат точно понял, о чем речь. Если уж их отцу позволительно помочиться в доме покойного священника, то не зазорно и сыну. Все равно он больше не вытерпит.

Остановить их было некому, да никто и не заметил, и оба отправились наверх вслед за отцом. На верхнем этаже было пять комнат, убранных до того роскошно, что Салли с братом изумились, поскольку даже подумать не могли, что такое бывает.

Они отыскали отца в кабинете священника, Большой Джим застыл посередине уставленной книгами комнаты и рассматривал все вокруг: шикарный кожаный диван, на белых стенах картины в серебряных рамах, массивный дубовый секретер с медной лампой, огромный напольный глобус, до самого потолка книги в кожаных переплетах; в комнате пахло табаком и чем-то таким, в чем Салли впоследствии узнал одеколон и ликеры. На бюваре лежал золоченый набор ручек и карандашей и гладкий золоченый нож для писем.

Отец, казалось, не удивился и не разозлился при виде сыновей, хотя обычно порол их, если Салли и Патрику случалось ослушаться его приказа.

– Непыльная работенка, да? – Большой Джим обвел рукой кабинет – так, будто этот широкий жест охватывал комнаты наверху и внизу. – Из медяков на подносе для подаяния можно скопить немалую сумму. Поборы семь раз в неделю, а по воскресеньям и трижды. Так и разбогатеешь. Смотрите хорошенько. Вот вам так называемый обет нестяжания. Спорю на что угодно, что и обет целомудрия он исполнял так же, как обет нестяжания. Как думаете?

Салли не знал, что такое целомудрие, но знал, что ему уже ой как надо.

– Вон там, – указал отец. – На сортир непохоже, но это он самый и есть.

И действительно, если бы не унитаз, Салли нипочем не догадался бы, где оказался. Тут было просторнее, чем в их с братом комнате. Возле одной стены широкий диван, ванну и душ закрывали бархатные портьеры. Правда, смердело ужасно: сюда успел наведаться Большой Джим. Салли быстро и смущенно сделал свое дело, вымыл руки и вытер их о штаны, чтобы не пачкать плотные лиловые полотенца.

– Вот так сортир, правда? – сказал отец, когда Салли вернулся, они подождали, пока брат Салли тоже сходит (хотя Патрик и уверял, что ему не хочется). “А ты попытайся, – сказал отец. – Может, чего и выдавишь”.

По дороге домой они зашли в бар, чтобы отец Салли рассказал бармену о доме священника. Большой Джим перечислил подробности, которые упустил Салли, и чем больше накачивался пивом, тем живее и злее становились его воспоминания.

– Видел бы ты этот сортир, – говорил он мужчине за стойкой, которому – Салли это видел – уже надоело слушать про дом священника. – Он больше, чем весь твой чертов дом.

– Ты даже не видел мой дом, – возразил бармен.

– Да? – спросил отец. – Так ведь и ты тоже не видел этот сортир. Мало того. Сказать, в чем был епископ? Один его наряд стоит дороже, чем все твои шмотки. Даже не так: дороже, чем все твои шмотки и шмотки твоей жены, – и это только то, в чем он был.

– Вообще-то я не женат, – заметил бармен.

– Счастливый, – сказал отец Салли. – Все священники просто жулики. Не тем мы с тобой занимаемся. Надо было повесить на шею золотой крест и собирать пожертвования.

Бармен побледнел.

– Прояви хоть каплю уважения, Салли. Все-таки ты говоришь о покойном священнике. Он только-только умер. Он же все-таки был служителем Бога.

– Видел бы ты гроб, в котором его похоронят, – не унимался отец Салли. – Да он стоит дороже, чем весь твой бар.

– Шел бы ты домой, – ответил бармен.

– Шел бы ты на хер, Джордж, полячишка сраный, привыкли там у себя лизать попам жопы, – парировал отец Салли.

Они пошли домой, отец с каждым шагом ярился все больше: в нем бушевало пиво, стервенило его взор.

– Заметил, как этот мудак-епископ на меня посмотрел? – донимал он Патрика.

– Кажется, ты ему не понравился, пап, – признал Патрик.

– А знаешь почему?

Патрик не знал.

– Потому что я не поцеловал его перстень, вот почему, – с гордостью объяснил отец. – Видел у него такое большое блестящее кольцо? Его положено целовать, потому что он епископ, а ты никто. Но я не стану целовать его перстень, и он это знает, пусть сам сперва поцелует меня в задницу. Пусть эти уроды катятся ко всем чертям, вот как я считаю.

– И я, – согласился Патрик и в доказательство того, что разделяет отцово презрение, вытащил из кармана гладкий золоченый нож для писем, который стащил из кабинета священника.

Едва отец увидел нож, как гнев его улетучился, Большой Джим одобрительно присвистнул и хлопнул Патрика по спине:

– Почему бы и нет, черт возьми? Ему он все равно уже не понадобится, верно? Свое последнее письмо этот ублюдок уже открыл.

И лишь много лет спустя – мать давным-давно умерла – Салли вспомнил о том, что она сказала в тот день священнику в полумраке церкви, как плакала, открывая свою постыдную тайну – что каждый день молится, чтобы мужа ее поразил удар. Сколько лет было Салли, когда он понял, что ее молитву услышали – хотя бы наполовину? Она молилась, чтобы отца Салли постигла кара, молилась упорно, решительно, недвусмысленно, так, что было понятно, о чем она просит. Зря священник напомнил ей о том, как уверовал апостол Павел. Она ведь именно об этом и просила: пусть Бог поразит ее мужа молнией, желательно прямо в лоб. Она знала своего мужа и понимала – даже если Бог этого не понимал, – что скользящим ударом того не проймешь. Но Бог послал не молнию, а бесконечную вереницу вышибал, барменов и копов с тяжелыми кулаками, чтобы наставить ее мужа на пусть истинный, но даже Господу в бесконечной мудрости не хватило ума понять: башка у Большого Джима из чистого камня, и все эти вышибалы, бармены и копы лишь ободрали об нее костяшки пальцев. Им удавалось разве что немного его потрепать, да и то если Большому Джиму случалось перебрать. Дождавшись, когда он напьется в стельку, они вышвыривали его в грязную канаву и кричали вслед: “Иди домой, Джим”. Совет, которому он всегда следовал, сжав кулаки.

После прощания со священником Большой Джим под вечер привел сыновей домой и снова ушел, в доме воцарилась тишина. В темноте своей комнаты Салли и Патрик обсуждали события дня, потом Патрик уснул, но так и не выпустил из рук украденный золоченый ножик. Салли не спал, его мучил стыд, что он ничего не украл, поскольку понимал, что отец, разумеется, прав. Священнику эти богатства уже ни к чему, тем более что детей у него нет, наследовать за ним некому. Салли думал, что охотно забрал бы здоровенный глобус, такой большой, величиной почти с него, с бескрайними синими океанами и выпуклыми горами, на блестящем медном серпе. Салли представлял, как часами простаивает возле глобуса, рассматривает его и крутит, а планета, которую олицетворяет глобус, вращается в космосе, и Салли знает, что эта планета – его. С мыслью об этом он наконец уснул; среди ночи домой вернулся отец, пьяный до безобразия, принялся трясти Салли, и тот проснулся. Быть может, отец в темноте прочитал на лице сына эту последнюю счастливую мысль? И поэтому разбудил его? Едва ли, но именно так и подумал Салли, когда Большой Джим, кисло дыша перегаром, процедил: “Не думай, что вырастешь и чего-то добьешься, потому что этому не бывать. Выбрось это из головы”.

Наутро – в окно их комнаты лился солнечный свет – Салли понял, что отец прав. Можно украсть у мертвого священника изящный золоченый ножик для писем. А весь мир украсть нельзя.

* * *

Закончили они ближе к вечеру, и вскоре вернулся Питер. Руб не очень-то ему обрадовался, но, заметив упаковку пива, просиял.

– Привет, Санчо. – Питер протянул ему упаковку.

Руб нахмурился, услышав это прозвище, но ловко выудил из упаковки банку пива.

Салли тоже взял одну, открыл пассажирскую дверцу, сел и, поморщившись, согнул колено.

– Умеешь приехать вовремя, – заметил он и отпил пива. – Мы закончили секунд тридцать назад.

– Я знаю. – Питер поставил оставшиеся три банки на капот. – Я проезжал мимо, вы еще были там, и я покатался по округе.

Судя по выражению лица, Руб ему поверил.

– Тем более что свои деньги я сегодня утром уже отработал, – добавил Питер.

– Когда? – удивился Руб.

Утро он помнил четко и помнил, что работал один на холоде, а Питер уехал без разрешения и торчал в доме Майлза Андерсона, где было тепло. А здесь он разве что болтал. Но никак не работал.

– Рассказывай, – произнес Салли. – Я так понимаю, нас не выгнали?

– Я заверил его, что мы уделяем дому безраздельное внимание. В ваше отсутствие это было не так-то просто. Я сказал, что лично прослежу за ремонтом до самого его завершения. Ему польстило, что на него будет работать университетский преподаватель.

Салли смял пивную банку, швырнул на пол машины.

– Думаешь, к середине января управимся?

Питер тоже смял банку и бросил на пол.

– Я решил остаться.

Салли кивнул:

– До меня дошел такой слух. Матери сообщил?

– Вчера вечером.

– Она поэтому сегодня сама не своя?

– И поэтому тоже.

– Обвинила меня во всем?

Питер ухмыльнулся:

– Первым делом.

– Ладно. Может, хоть даст тебе передышку. – Питер ничего не ответил, и Салли спросил: – У нее все в порядке?

– У кого? – нахмурился Питер.

– У твоей матери. О которой мы сейчас говорим.

Питер задумался.

– Ну… – протянул он нерешительно.

– Ладно, – перебил Салли. – Не хочешь – не говори.

– Хорошо, – к его досаде, тут же согласился Питер.

– Знаешь что, – продолжал Салли (втайне он даже обрадовался, что Питер ему не ответил, поскольку и не хотел ничего знать), – помоги мне отвезти эту груду паркета в летний домик Карла, и я познакомлю тебя с самой красивой женщиной Бата.

Руб оживился, сообразив, что речь о Тоби Робак.

– Можно с вами?

– Нет, – ответил Салли. – Ты женат. Тебе нельзя.

– Он тоже женат. – Руб указал на Питера.

– Не так счастливо, как ты.

Руб насупился:

– Я ни разу не говорил, что счастлив.

– Твоя правда, – согласился Салли. – Мне сказала об этом Бутси. Точнее, она сказала вот что: “Пусть только вякнет, что несчастлив”.

– Я был бы счастлив, если бы она выглядела как Тоби, – ответил Руб.

– Ладно, – произнес Салли. – Иди домой, пока Бутси не заметила, что тебя нет, и не обвинила в этом меня. На меня и так уже злится куча женщин.

Руб обиделся, что от него пытаются отделаться. Меньше всего ему хотелось возвращаться домой к Бутси, тем более что тогда он не увидит жену Карла. Вдобавок на капоте машины оставались три банки пива. Руб мысленно подсчитал, что одна перепадет ему, только если он не допустит, чтобы его прогнали, пока Салли с Питером не откроют по второй банке пива. День выдался такой славный, они с Салли были вдвоем, как в старые добрые времена, когда Рубу еще не надо было его ни с кем делить. Но он стерпел бы эту несправедливость, если бы у него обманом не отобрали еще и пиво.

– Можно хотя бы пива взять? – спросил он.

– Почему ты спрашиваешь об этом меня? – удивился Салли.

Потому что спрашивать Питера Руб не хотел, вот почему, хотя и видел, что Питер выкрутил банку из пластмассового кольца.

– Босс ты, а не он, – пояснил Руб, как всегда желая лишь показать преданность Салли, и хотел бы, чтобы друг в кои-то веки ответил ему тем же.

– Не я же купил пиво, – возразил Салли. – Да и ты все равно никогда меня не слушаешься. Даже домой не уходишь, когда я говорю.

– Держи, Санчо. – Питер бросил Рубу банку пива.

Руб ухватил и банку, и ненавистное прозвище, и в это мгновение от несправедливости и непереносимого разочарования к горлу его подступил ком, так что пиво, которого он так боялся лишиться, не полезло бы в горло. Руб развернулся, швырнул банку и выбил стекло на втором этаже. Внутри дома залаял и тут же затих Распутин.

– Я ухожу, – только и выдавил Руб.

Он не сумел бы ничего добавить, даже случись рядом классная Тоби Робак и предложи она в обмен на подробное объяснение посидеть у него на лице. Даже если бы она была голая и совала ему сотенные купюры. В эти два слова, “я ухожу”, Руб вложил всю душу; произнеся их, он повернулся спиной и зашагал прочь.

– Эй, – смущенно окликнул Салли, удивленный, что обычные его подколки привели к столь неожиданному результату. – Ты чего?

Руб упрямо и грустно шел вперед. В эту минуту он напоминал маленького мальчика – по крайней мере, так показалось Салли. Сходство было бы полным, если бы Руб волочил за собой по земле бейсбольную биту.

– Руб, – позвал Салли. – Эй.

Питер смял пустую банку, швырнул на переднее сиденье машины.

– Черт. – Салли взглянул на сына и обнаружил, как и предполагал, что Питер смотрит на него с неодобрением. – Ты теперь тоже на меня злишься?

– Почему ты всегда так жесток с ним?

Салли и сам не знал. Он даже сомневался, был ли жесток с Рубом. Ему всегда казалось, что Рубу нравятся подколки. Салли считал, что те, кто с ним общается, отдают себе отчет: рано или поздно он примется их подкалывать.

– Сам постой рядом с ним пять часов подряд и послушай, как он треплется не затыкаясь, тогда и посмотрим, каким ты с ним будешь, – парировал Салли, сознавая, что оправдание неубедительное.

Во-первых, Питер каждое утро работал бок о бок с Рубом, пока Салли трудился у Хэтти. Во-вторых, болтовня Руба тут ни при чем. И если совсем начистоту, его болтовня всегда успокаивала Салли, как музыкальная радиостанция, звучащая фоном.

– Черт, – повторил он. – Дай пиво.

Питер протянул ему одну из двух остававшихся банок, и Салли тоже запустил ею в дом. Он целился в окно, но не попал: банка ударила о карниз, беззвучно упала на промерзшую землю, взорвалась и, точно дождеватель, выпустила в воздух струю пены.

Салли с Питером не сводили глаз с банки, пока струя пены не иссякла.

– Фиг я куплю еще пива, – сказал Питер.

Они догнали Руба на перекрестке Главной, перед домом Майлза Андерсона. Руб сознавал, что они ползут следом за ним, – слышал, как брякают доски в кузове пикапа, как шуршат за спиной шины, – но не обернулся и даже не прибавил шагу, переходя через дорогу. Если угодно, могут его переехать. Прикончить. Ему даже хотелось этого. Больше смерти под колесами пикапа он боялся лишь одного: что Салли подберется совсем близко и нажмет на клаксон.

Руб ступил на тротуар и вздохнул с облегчением, полагая, что уж теперь-то он в безопасности, но услышал, как следовавший за ним пикап перевалил через бордюр и так же медленно покатил за ним по тротуару. Оглянуться Руб не осмелился, боялся того, что увидит, и не желал жертвовать последними остатками гордости, выказав испуг или любопытство. Тем более что если бы Руб обернулся, и Салли, и Питер заметили бы, что он плачет, плачет как ребенок, о чем Салли наверняка не преминул бы сообщить. Или спросил бы: “Ты что, шуток не понимаешь?” – и Рубу стало бы еще горше; может, он и не понимает, что именно чувствует и почему, но одно он знал точно: это были не шутки.

Так что взорам тех вдовых обитательниц двух жилых кварталов Верхней Главной, кто в этот вечерний час смотрел в окно, открылось престранное зрелище. Миссис Грубер, к примеру, почти весь свой одинокий день утешавшаяся созерцанием знакомой улицы сквозь полузакрытые жалюзи, дважды моргнула, чтобы убедиться, что это не галлюцинация и не сон. По другой стороне улицы ехал пикап, двумя колесами по тротуару, двумя по соседским газонам. Перед пикапом шагал невысокий человек, почти карлик, наклонившись навстречу ветру, от которого весь день стонали старые вязы. Оттого что он клонился вперед и словно не замечал ползущий следом пикап, миссис Грубер сделала вывод, что карлик, должно быть, привязан к пикапу невидимыми вожжами – казалось, он тащит пикап за собой. Поразмыслив как следует, возможно ли это, миссис Грубер все же решила, что ошибается. Едва ли пикап едет по тротуару. Зачем водителю понадобилось выехать на ухабистый тротуар, когда можно катить по ровному асфальту проезжей части? Следовательно, пикап никак не может быть на тротуаре, это только так кажется. Миссис Грубер моргнула еще раз, приготовясь увидеть реальную картину. Но пикап все-таки ехал по тротуару. Он был за вязами, а не перед ними. Как и тянущий его карлик. А поскольку телефон был у нее под рукой, миссис Грубер сняла трубку и позвонила мисс Берил. Карлик с пикапом вот-вот окажутся возле дома ее подруги, и мисс Берил лучше разглядит, что к чему.

– Пап, – сказал Питер на переднем сиденье пикапа. – Пап.

Салли не обратил на него внимания. Он ссутулился над рулем, сосредоточившись на трудной задаче: не отставать от Руба и объезжать препятствия. Местами зеленая изгородь подходила к самому тротуару, и пикап с трудом протискивался мимо нее, ветви с шумом царапали левый борт, правые колеса наезжали на гигантские разлапые корни вязов.

– Ты посмотри на него. – Салли указал на Руба, по-прежнему упорно не замечавшего их присутствия. – Ты когда-нибудь видел такого упрямца?

– Да, – ответил Питер. – Видел.

Салли решил не уточнять, о ком речь.

– Ты посмотри на него, – повторил он, в голосе слышалось изумление.

Салли нажал на клаксон. Руб подпрыгнул, но не обернулся.

– Удивительно, – сказал Салли.

– Вон подъездная дорожка, – заметил Питер. – Вернись на проезжую часть.

– Удивительно, – повторил Салли. – Что бы ты сделал на его месте?

– Господи Иисусе… – простонал Питер.

Салли миновал подъездную дорожку, явно не собираясь прекращать это безумное преследование.

– Как же он не поймет, – дивился Салли. – Спрятался бы за дерево, и тогда нам кранты.

– Нам и так кранты, – заметил Питер. – Не видишь, кто сюда едет?

– Нет, а кто? – Салли еще сбавил скорость, пробираясь сквозь очередной узкий проход. Правое переднее колесо наткнулось на гигантские узловатые корни одного из старейших вязов, непристойно выпиравшие из почвы. Пикап попытался взобраться на корень, но скатился обратно. – Черт. – Салли прибавил газу, выжал сцепление, вытянул шею и попытался выглянуть в окно Питера. – Не вижу. Проеду?

– Вряд ли, – не глядя, ответил Питер.

Все его внимание было сосредоточено на приближающемся полицейском автомобиле.

– Наверно, проеду, – спокойно произнес Салли, точно вопрос был риторический.

Он отпустил сцепление, пикап вновь попытался перевалить через корень, опасно накренился. Преодолев узловатый корень, пикап соскользнул с него и – Салли не успел среагировать – заскрежетал днищем.

Рядом затормозил полицейский автомобиль, из него вышел озадаченный и раздраженный Реймер.

– Эй! – крикнул он. – Вы едете по тротуару!

Салли только теперь заметил полицейского и нажал на тормоз.

– Опусти на секунду стекло, – попросил он Питера.

Потом перегнулся через него и крикнул Реймеру:

– Пошел на хер!

Он отпустил педаль тормоза, и пикап снова дернулся, заднее колесо наехало на корень и со стуком опустилось на тротуар, в кузове громыхнули доски.

От слов Салли у Реймера в голове прояснело, он сел в машину, развернулся в три приема – шины визжали – и с ревом свернул на дорожку между пикапом и Рубом. Салли слишком поздно понял, что задумал Реймер.

Если бы полицейский остался сидеть в машине, ничего не случилось бы. Но он сделал ошибку – выбрался из машины и с победоносной ухмылкой уставился на Салли, а тот, увидев такое, смекнул, что глупая полоса еще не закончилась. “Сейчас я наделаю дел, – подумал Салли, и тут же: – А может, не надо?” Но следом явилась третья мысль, заключительная в этой привычной последовательности: “Нет уж, дудки”. Третья мысль принесла облегчение, хотя Салли по опыту знал, что это чувство свободы, пусть даже приятное, окажется недолговечным. Он сделает только хуже. В этом сомнений не было. Но в такие мгновения свободы осознанию, во что он впутывается, сопутствововало пьянящее, пусть и ложное ощущение, будто бы вот сейчас он перекроит реальность. В эту минуту реальностью были полицейский автомобиль и ухмыляющийся коп, на стороне которого сила, но Салли видел лишь возможность все это переиначить. Он не знал, как именно устранит полицейский автомобиль и копа, но не сомневался, что уж эту ухмылку он точно уберет, а это уже кое-что. И даже больше чем кое-что, поскольку, едва Салли увидел эту ухмылку, в нем взыграли первобытные инстинкты. Если бы Рут увидела его сейчас, она сказала бы, что перед нею “прежний Салли”, и он, признаться, даже отчасти хотел, чтобы Рут очутилась здесь и увидела триумфальное возвращение прежнего Салли. И еще он вдруг с несвойственной ему нежностью подумал об отце, понял, что тот напивался ради таких вот моментов, прекрасных моментов, когда вдруг ясно осознаешь и проблему, и решение. Мысленным взором Салли увидел точное место, где массивный бампер пикапа коснется борта полицейской машины, увидел, как ту тряхнуло, как у машины помялся борт, как она сдвинулась в сторону и пикап протиснулся мимо нее по тротуару.

Но было бы честно предупредить Реймера. Салли притормозил, опустил стекло и высунул голову. Голос его, как обычно в такие минуты, был спокоен. Умный коп расслышал бы в нем предостережение, но умного копа поблизости не случилось.

– Зря ты здесь встал, – сказал Салли. – Я бы на твоем месте переставил машину.

– Выходи, Салли, – ответил Реймер. – Веселье закончилось. Иначе я тебя…

Салли поднял стекло и не услышал остаток фразы.

– Ошибаешься, говнюк, – сказал он. – Веселье только начинается.

– Пап, – подал голос Питер, расслышавший предостережение.

По правде говоря, Салли почти забыл о сыне.

– В такие минуты пассажиры обычно выходят, – сказал он Питеру.

– Пап… – снова начал Питер.

– Окей, – перебил Салли и включил передачу. – Как хочешь.

Когда полицейский услышал, что Салли включил передачу, и пикап, заурчав, устремился вперед, его ликующая улыбка исчезла, как и представлялось Салли. Настал его черед ухмыляться.

– Что, мудила, – пробормотал он и кивнул полицейскому сквозь ветровое стекло, – дошло наконец, да?

– Пап, – в третий раз произнес Питер и уперся обеими ногами в коврик, точно давил на воображаемые тормоза. – Господи Иисусе…

Питер заметил, как Реймер достал из кобуры пистолет и, сжав его двумя руками, наставил на них. Салли тоже это увидел, но не испугался.

– Да он ни за что не выстрелит, – заверил он Питера, и в следующее мгновение полицейский выстрелил.

Увидев, что пикап тронулся с места, Реймер решил дать предупредительный выстрел. Он стрелял выше машины, чтобы Салли понял, что с ним не шутят. Однако по тихой улице прокатилось громоподобное эхо выстрела, настолько громкое, что Реймеру показалось – где-то вдалеке со звоном разлетелось стекло. Когда эхо смолкло, Реймер продолжал прислушиваться в надежде, что звон повторится. Наверное, китайские колокольчики, сказал он себе. Но колокольчики или нет, а пикап остановился.

Салли посмотрел на сына, тот закрывал лицо локтем, точно от яркого солнца. Звук выстрела был таким оглушающим, что проник даже в яростный транс Салли.

– Он правда выстрелил? – спросил Салли, желая убедиться, прежде чем действовать дальше.

– Да, кажется, это был выстрел, – сказал Питер. – Я голосую за то, чтобы сдаться. Если, конечно, у меня есть право голоса.

– Это безответственно, черт возьми. – Салли свирепо уставился на полицейского и вновь опустил стекло. – Идиот! – рявкнул он и добавил, обращаясь к Питеру: – Нет, ну ты представляешь?!

– Пап… – снова произнес Питер, но Салли уже вышел из машины и, прихрамывая, направился к полицейскому, а тот с таким удивлением рассматривал пистолет, который держал в руке, будто не ожидал его там увидеть.

Или будто теперь, когда он узнал, что если спустить курок, то раздастся выстрел, Реймер понял его бесполезность. Пистолет даже не заставил приближавшегося к нему Салли замедлить шаг. С тем же успехом Реймер мог держать в руках свой член, как не раз язвил Салли. Питер подумал, что в жизни не видел, чтобы человек выглядел настолько беспомощно.

Питер опустил стекло и крикнул:

– Пап!..

Но в эту минуту его отец врезал полицейскому правой прямо по носу. Реймер даже не поднял руку, чтобы защититься от удара. Голова его дернулась назад, фуражка приземлилась на крышу его машины. Ноги у Реймера подкосились, и он грациозно привалился к борту машины. Салли чуть-чуть постоял над ним, оглянулся на Питера, тот так и сидел, высунув голову в окно.

– Что? – спросил Салли.

Питер покачал головой и поднял стекло.

Салли открыл дверь полицейской машины и заглушил мотор. Машина вздрогнула и затихла. Салли вернулся к пикапу, уселся за руль.

– Ну вот, – сказал он. – Куда подевался Руб? – Он обвел взглядом улицу. Руба нигде не было.

Питер, не отрываясь, изумленно смотрел на отца.

– Что? – снова спросил Салли.

Питер вскинул руки:

– Ничего.

– Вот и хорошо, – ответил Салли. – А то я уже думал, ты будешь ругаться.

* * *

– Ты был прав в одном, – сказал Питер, когда они миновали супермаркет, проехали перекресток и направились прочь из города к озеру следом за “бронко” Тоби Робак. – Она действительно самая красивая женщина в Бате.

Они подъехали к конторе Карла в ту самую минуту, когда Тоби запирала входную дверь. Тоби понятия не имела, где муж, но согласилась показать им дорогу до летнего домика, чтобы они выгрузили паркет.

– А твой муж не заревнует, если ты вернешься домой поздно? – спросил Салли, в такой безопасной ситуации решив пококетничать.

– Я скажу ему, что была с тобой, – ответила Тоби, – ты же никогда не позволяешь себе никаких вольностей. А это кто?

Салли представил Питера, и тот, наклонившись над рулем, пожал ей руку. Салли отметил, как непринужденно он это проделал, как показал этим жестом, что восхищается красотой Тоби Робак, но ничуть ее не стесняется; интересно, подумал Салли, где Питер научился такой уверенной легкости. Не у Ральфа, это уж точно. И не у него самого.

– Твой сын, да? – заметила Тоби. – Значит, когда-то ты все-таки позволял себе вольности.

– Я и сейчас позволил бы, были бы силы, – заверил ее Салли и добавил: – Поехали уже, куколка, а то копы, чего доброго, меня отыщут и придется моему сыну корячиться в одиночку.

Тоби вопросительно посмотрела на Салли.

– Знаешь Реймера?

Она скривилась:

– Его же вроде хотели уволить?

– Мы с ним только что малость разошлись во взглядах, – пояснил Салли. – И он с минуты на минуту заявится.

Тоби посмотрела сначала на Салли, потом на Питера, и тот печально кивнул: да, это правда.

– Салли, Салли, Салли, – сказала Тоби.

И теперь они ехали в сумерках к озеру, на берегу которого стоял летний домик Робаков, паркет в кузове так громыхал, что Салли и Питеру приходилось кричать, чтобы друг друга услышать.

– А еще она очень хорошая, – заметил Салли в ответ на слова Питера, что Тоби самая красивая женщина в Бате. – Муж, конечно, обращается с ней хуже некуда. В этом году он трижды заразил ее триппером. Такую красавицу, представляешь?

Питер ответил не сразу – наверное, раздумывал, что сказать. Чуть погодя Салли заметил, что сын глядит на него с ухмылкой в сгущающейся темноте.

– Что? – спросил он.

– И давно ты в нее влюблен?

Салли хмуро взглянул на сына:

– Староват я для нее.

– Я не об этом спрашиваю, – все с той же лукавой усмешкой ответил Питер.

– Мне просто грустно видеть, что такую прекрасную девочку не ценят.

Питер ответил после многозначительной паузы:

– Окей.

– Не веришь, умник?

– Как скажешь, – согласился Питер, глядя на задние фонари “бронко”. – Тебе бы, наверное, посчастливилось больше, если бы ты не называл ее “девочкой”. Современные женщины этого не любят.

– Не любят?

– Не-а.

– Тебе об этом сказали в университете?

– И об этом тоже.

– И теперь ты всегда знаешь, как надо говорить?

– Не-а, – ответил Питер. – Зато я знаю, как говорить не надо.

– И куда подевался тот скромный парнишка, которым ты был когда-то?

– Не знаю. А что?

– Он мне нравился.

– Правда? – спросил Питер. – Так надо было ему об этом сказать.

Дом Робаков располагался у дальней оконечности озера, к нему вела разбитая грунтовка, вившаяся вдоль берега. В воде, точно в темном стекле, отражался месяц. Они проехали россыпь домиков, наконец Тоби свернула с дороги, спустилась по крутому берегу и остановилась на пятачке, где места было ровно на одну машину. Салли встал наискось за нею, выключил мотор, потом фары, освещавшие широкую крышу домика, находившегося еще ниже. Питер и Салли выбрались из машины и услышали, как плещут волны, набегающие на берег.

– Славное убежище, милая, – с интонацией Хэмфри Богарта произнес Питер. – Здесь копы нас не найдут.

– Тебя они и не ищут, – указал Салли.

– С моим везением меня арестуют как соучастника.

– Я скажу им, что от тебя не было толку, – ответил Салли. – Как всегда.

– Дон Салливан, последний крутой мужик, – послышался из темноты голос Тоби Робак.

Аромат ее духов мешался с запахом озера, рождая пьянящую смесь: листья, вода, сырая земля и девушка. Не женщина, по мнению Салли. Девушка.

– Надеюсь, этот чертов ключ у меня с собой, – сказала Тоби.

Салли и Питер услышали, как она роется в сумочке.

– Даже если нет, уж как-нибудь попадем внутрь.

– Да уж, – фыркнула Тоби. – Наслышана о тебе и твоем ломике. Вот! – воскликнула она ликующе, в темноте мелькнул серебристый проблеск. – Осторожно, ступеньки.

– Окей, – ответил Салли. – Какие еще ступеньки?

Тоби взяла Салли за руку и положила его ладонь на перила, которые он не заметил.

– Вниз, к домику, четыре, потом площадка, потом еще три.

Тоби повела его вперед, придерживая за локоть почти так же, смущенно отметил Салли, как он каждое утро водил старую Хэтти из комнат в закусочную.

– Ай. – Салли оступился на неровном участке, и боль пронзила его от колена до паха.

– Подожди лучше здесь, – предложила Тоби. – А я открою дверь и зажгу свет на кухне.

Едва она это сказала, как свет действительно зажегся, но не впереди и внизу, а сзади и наверху. И сразу стало видно, что Питера нет рядом. Его голос донесся сверху, оттуда, где они оставили машины:

– Так лучше?

– Надо же, – сказала Тоби. – Салливан, а с мозгами.

Однако фары помогали только отчасти, они освещали деревья, крышу домика, но не крыльцо.

– Подожди, ладно? – шепнула Тоби.

Салли согласился. Чуть погодя к нему присоединился Питер и с сомнением посмотрел, как Салли сгибает колено.

– Все в порядке?

– Все окей, – ответил Салли. – Замечательно.

– Слушай, давай я сам выгружу доски, – негромко сказал Питер.

– У меня все в порядке, – уперся Салли. – Я потихоньку.

В доме зажегся свет, и они увидели, как Тоби Робак стремительно ходит из комнаты в комнату, хвостик на ее затылке подскакивает.

– Почему ты не хочешь, чтобы это сделал я? – спросил Питер.

– Потому что.

– А, – ответил Питер. – Ясно. Что ж, раз у тебя есть причины…

– Послушай, – перебил Салли, – когда я не смогу больше работать, я уйду, окей? Так устроит?

– Вам решать, босс.

Некоторое время оба молчали, лишь ветер шелестел в верхушках деревьев да волны плескались о берег; Тоби Робак вышла из дома, из всех окон теперь струился желтый свет, заливавший коварную тропинку.

– Правду говорят, – сказал Питер, – жизнь полна сюрпризов. Кто бы мог подумать, что мы с тобой поссоримся из-за женщины?

Салли воззрился на сына, глаза Питера блестели в темноте, как у кота.

– Значит, вот как ты думаешь?

Тоби выскочила на крыльцо, вгляделась в темноту, где остались ее спутники, неразличимые между светом от машины и светом от дома. Она не увидела их, хотя, когда Питер заговорил, голос его оказался так близко, словно Питер был на расстоянии вытянутой руки. Тоби услышала, как Питер произнес:

– Именно так я и думаю.

* * *

Работа заняла час, и в конце концов Салли предоставил Питеру и Тоби без него таскать доски в домик. На крыльце горел свет, но на берегу все равно было темно, того и гляди оступишься, и Салли остался возле пикапа, сгружал доски и прислонял их к заднему борту, чтобы Тоби и сыну было удобнее брать. Наблюдая, как эти двое работают, Салли подумал, что Питер прав. Они действительно поссорились из-за женщины. И еще он вынужден был признать, что завидует сыну – у того обе ноги здоровые. Разумеется, Питер на добрых десять лет старше Тоби Робак и тоже явно дивится ее энергичности, тому, как она скачет вверх-вниз по берегу с охапками паркетин. Питер ходил медленнее и носил доски на плечах, но зато намного больше, чем Тоби.

Они решили, что лучше всего складывать доски на опоясывавшей дом широкой веранде, и когда Тоби, успевавшая сбегать вприпрыжку вниз и наверх два раза за то же время, за которое Питер делал одну ходку, догнала его на крыльце, они сделали небольшой перерыв. Ледяной ветер с озера доносил до Салли их голоса, один раз он услышал, как Тоби Робак засмеялась, и пожалел, что Руба нет рядом. Руб разразился бы злобными пожеланиями. Он пожелал бы знать, почему таким, как Питер и Карл, вечно везет с женщинами, а таким, как Руб, никогда. Он пожелал бы, чтобы классной Тоби от всей этой беготни вверх-вниз стало жарко, она вспотела бы и сняла куртку, а они смотрели бы, как у нее прыгают сиськи. На это Салли заметил бы, что сейчас декабрь, а Руб в ответ пожелал бы, чтобы сейчас было лето. Желания Руба, если их подытожить, сводились к тому, что он предпочел бы какой-нибудь другой мир, в котором ему хватает всего: и денег, и женщин, и еды, и тепла, и покоя. Салли же считал своей задачей защищать тот мир, в котором они застряли, и в присутствии Руба справиться с этим было куда как легче.

В его отсутствие Салли, сидя в кузове пикапа и дожидаясь, пока сын с самой красивой девушкой Бата поднимутся по берегу за последними паркетинами, обнаружил, что тоже кое-чего хочет. Он не тратил времени на грандиозные желания – стать моложе, не таким упрямым, более гибким и осмотрительным, иметь меньше долгов. Вместо этого он сосредоточился на вещах более насущных и целях более конкретных, достичь которых некогда было ему по силам, а если что-то пойдет не так, они все равно реальны. Он жалел, что пытался спуститься по берегу в темноте, и теперь его колено возмущенно визжит. Он жалел, что они с Рут в ссоре, потому что сегодня вечером он с радостью встретился бы с ней – как всегда, когда ему случалось выкинуть очередную глупость, как если бы Рут обладала властью отпускать ему грехи. Она сказала бы ему, что есть и новый Салли, не только прежний, и он волен был бы выбирать, согласиться с нею или обидеться на нее. Еще он жалел, что слишком круто обошелся с Рубом, и теперь придется его улещивать, чтобы вернулся к работе, жалел, что среди бела дня на Главной ударил полицейского; Салли хотелось, чтобы пошел снег и можно было подзаработать, чтобы пронизывающий ветер прекратился хоть на секунду и можно было зажечь сигарету. А поскольку два пункта из этого списка явно относились к сожалениям такого рода, которых он избегал, Салли решил, что спишет их как безнадежные долги – если, конечно, ему удастся зажечь сигарету. Именно это он и пытался сделать, когда за деревьями неподалеку мелькнули передние фары и Салли услышал шум двигателя приближающейся машины, а это значило лишь одно. Чуть погодя “камаро” Карла Робака, покачиваясь, подъехал к тому месту, где сидел Салли, и остановился в футе от заднего бампера пикапа.

– Дон Салливан, – произнес Карл, вылезая из машины. Салли даже в темноте заметил, что Карл ухмыляется. – Беглец.

– Я не бегаю, а работаю, – возразил Салли, щелчком отбросив бесполезную спичку. – Если бы ты в своей жизни проработал хотя бы день, то понимал бы разницу.

– Почему в каждую нашу встречу ты сидишь в кузове и уверяешь меня, что работаешь? – Карл достал зажигалку, прикрыл ладонью.

Едва Салли закурил, как ветер загасил пламя зажигалки.

– Я слишком устал, чтобы объяснять.

– По-моему, тебе светит непродолжительный отдых за счет государства. – Карл достал себе сигарету из пачки, торчавшей из нагрудного кармана Салли.

– Не-а. – Салли выдохнул дым через нос. – У меня лучший одноногий адвокат-еврей во всем Бате.

– Кстати. – Карл с наслаждением затянулся. – Уэрф просил передать тебе это.

“Это” оказалось салфеткой. Салли развернул ее и в свете левой фары “камаро” прочел нацарапанное: “Истинно говорю тебе, на этот раз тебе кранты ныне, присно и во веки веков”.

Салли скомкал салфетку, отшвырнул.

– Не очень-то он заботится выстроить тактику защиты.

– Его бы в Верховный суд. Экспертные заключения на салфетках. Зачем ты вообще ударил копа, что на тебя нашло?

– Тогда мне это казалось чертовски хорошей идеей.

Салли вздохнул и вкратце рассказал Карлу о случившемся.

– Он достал пистолет? – не поверил Карл.

– Не только достал – навел на меня, мудак такой.

– Вряд ли тебе поверят, если, конечно, у тебя нет свидетелей.

– Если свидетелей не было, значит, я его не бил, – сказал Салли. – Но там был мой сын.

– Это уже что-то, – заметил Карл, – но лучше, конечно, если бы нашелся свидетель, не готовый врать ради твоего спасения.

– Да и Питер едва ли станет, – признал Салли.

– Честный человек, да?

– Чего не знаю, того не знаю. Но не настолько он меня любит, чтобы ради меня врать.

Карл задумчиво затянулся сигаретой.

– А знаешь, почему так?

Едва он это сказал, как Салли догадался, что Карл очень зол. Значит, они могут всерьез поссориться. После прошлой ссоры Салли не разговаривал с Карлом четыре месяца.

– Потому что я такой везучий?

– Фигня, – ответил Карл. – Ты знаешь, почему с тобой происходит такое. Потому что тебе надо круглосуточно ко всем цепляться. Потому что тебя, черт подери, ничем не унять.

– Ах вот оно что, – сказал Салли.

– Почему ты вообще ехал по тротуару? – продолжал Карл. – Ты прицепился к Рубу, достал его, он не стерпел, ушел, но ты и тогда не оставил его в покое. Тебе непременно надо было сделать еще хуже. Тебе надо было окончательно унизить этого бедного идиотика.

– И это говоришь мне ты? Ушам своим не верю, – ответил Салли. – Ты же сам вечно его унижаешь.

– Это другое, – искренне сказал Карл.

– И чем же оно другое? – Салли щелчком отбросил окурок. – Объясни мне, почему когда ты издеваешься над ним, то это нормально, а когда я, то нет, мне правда любопытно.

– Потому что в меня он не влюблен, – сказал Карл.

– Да пошел ты. – Салли разозлился по-настоящему, слез с машины. – Он такой же педик, как ты.

– Допустим, – не стал спорить Карл. – Но если бы ты попросил, он среди бела дня отсосал бы у тебя на перекрестке четырех дорог, и тебе это прекрасно известно.

Салли действительно это знал – точнее, знал, как сильно Руб ему предан. Вообще-то именно поэтому он и поехал за Рубом прямо по тротуару, надеясь обратить случившееся в шутку и вернуть его дружбу, раньше это ему всегда удавалось. Вот почему Салли ехал за Рубом, а вовсе не для того, чтобы еще больше его унизить, как предположил Карл. И все-таки Салли должен был признать, что хватило бы и простого извинения.

– Я заглажу свою вину, – пробормотал он.

– Как? – полюбопытствовал Карл. – Купишь ему пончик с джемом, да?

Салли фыркнул:

– Если я не ошибаюсь, в этот раз придется купить ему десять тысяч пончиков с джемом, и тогда он меня простит.

– Рассчитываешь откупиться пончиками с джемом?

– Если бы ты откупался от меня пончиками с джемом хотя бы в половине случаев, – парировал Салли, с облегчением чувствуя, что серьезной ссоры, видимо, все же можно не опасаться, – я был бы счастлив.

– Я именно об этом, – заметил Карл. – Эти твои вечные насмешки. Ты месяц изводишь этого тупого копа возле букмекерской конторы и теперь удивляешься, что он готов тебя пристрелить. Да тебя хотят пристрелить все, кто тебя знает. Единственное, что тебя спасает, – у нас, в отличие от этого копа, нет оружия.

Внизу в темноте хлопнула дверь домика, с берега приближались тихие голоса. Карл торопливо сделал последнюю затяжку и затоптал окурок.

– Заодно и ширинку застегни, – посоветовал Салли.

Карл схватился за ширинку, обнаружил, что она застегнута, а Салли ухмыляется.

– О такой вот фигне я и говорю, – многозначительно понизив голос, произнес Карл.

– Лучше скажи мне вот что, – ответил Салли, почуяв, что с появлением Тоби сумеет одержать верх над Карлом. – Ты знаешь, кто такой лицемер?

– Я могу ответить за него. – Тоби поняла намек. – Не знает.

– Видишь, что я получаю вместо благодарности? – Карл обращался к Салли. – Мою беременную жену увозят в леса два подозрительных типа, я мчусь ее спасать – и что получаю взамен? Она разбивает мне сердце.

– Один подозрительный тип, – поправил Питер.

– Тоже мне спасатель, – заметила Тоби. – Да ты минут десять стоял здесь, трепался с Салли.

– Этот коп действительно достал пистолет? – спросил Карл у Питера.

Питер кивнул.

– А ты мне не верил, – вздохнул Салли.

Карл Робак пропустил его слова мимо ушей.

– Иди сюда, женщина. – Он упал на колени.

– Иду, – ответила Тоби. – Но лишь потому, что мне нужны свидетели.

Она подошла к Карлу, он привлек ее к себе, поднял ее свитер и засунул под него голову.

– Вас оставить одних? – спросил Салли.

– Еще чего, – ответила Тоби; Карл прижался лицом к ее животу.

– Как тут мой малыш Родриго? – донесся из-под свитера глухой голос Карла. – Мамочка тебя сегодня не обижала?

– Хватит. – Тоби попыталась отстраниться. – У тебя нос холодный.

Но Карл обхватил ее за бедра, и она не сумела сдвинуться с места.

– Родриго, Родриго, папа приехал тебя проведать.

– Я ему говорила, – пояснила Тоби, – что я лучше сделаю аборт, чем допущу, чтобы моего ребенка звали Родриго Робак.

– Не слушай ее, Родриго, – ворковал Карл, – мамочка злая, а папочка тебя любит.

– Папочка сейчас получит коленом под дых.

– Спокойной ночи, мой маленький. – Карл явно воспринял угрозу жены всерьез и вынырнул из-под свитера. – Кто, черт подери, будет класть мне паркет, если тебя посадят? – спросил он Салли.

– Поговори с моим помощником. – Салли указал на Питера. – Он все равно собирался это делать.

– А этот твой карлик? – спросил Карл. – Поможет?

– Конечно, – заверил Салли, хотя сомневался, что в его отсутствие Руб согласится работать с Питером. – Если дела твои совсем плохи, тоже можешь присоединиться.

– Мне надо управлять бизнесом, – ответил Карл. – Я на тебя рассчитывал, а ты меня подвел.

– Не начинай, – предупредил Салли. – Все равно ты сюда переедешь не раньше июня, то есть тебе не к спеху.

– Ошибаешься, – возразил Карл, – опять ошибаешься. Вечно ты ошибаешься, шмук. Ты как тот компас, который указывает на юг. А хочешь знать, в чем на этот раз твоя ошибка?

– Не особо.

– Так я тебе скажу. Я нашел покупателя на этот дом, и на праздниках он приедет его смотреть.

– Я впервые об этом слышу, – ответил Салли.

Карл покачал головой:

– Ни стыда ни совести у тебя нет. То есть ты хочешь сказать, если бы знал, что мы собираемся продавать этот дом, не ударил бы копа? Ты это хочешь сказать?

– Сынок, – Салли посмотрел на Питера, – будь хорошим мальчиком, отведи этого говнюка к озеру и утопи его. Напихай камней ему в карманы.

– Может, его еще и не посадят, – предположила Тоби.

– Да он же напал на полицейского! – не выдержал Карл. – Конечно, посадят. Послезавтра уже Рождество. Говори спасибо, если до конца декабря ему успеют предъявить обвинение.

– Не расстраивайся ты так, – сказал Салли, в сложившейся ситуации его радовала только возможность произнести эту фразу.

Вообще-то, все хорошенько обдумав, он пришел к тому же выводу, что и Карл. Салли правда наделал дел, но теперь иллюзия свободы и эйфория, охватившая его в тот миг, когда он врезал Реймеру, испарились на жестоком декабрьском ветру.

– Я буду навещать тебя каждый день, – пообещал Карл. – Хочу видеть, как ты мучаешься.

– Если ты будешь навещать меня каждый день, я действительно буду мучиться, – согласился Салли.

– Поехали домой, – попросила Тоби. – Холодно, да и пока мы тут стоим, ничего не узнаем.

– Наконец-то голос разума, – сказал Питер, наблюдавший за происходящим со свойственным ему сдержанным удивлением.

– Что толку от разума, когда имеешь дело с Доном Салливаном? – заметил Карл, еще не утративший боевого задора. – Господи Иисусе.

– Он очень расстроился. – Салли подмигнул Питеру.

– Хочешь совет? – спросил Карл. – Сдайся сам. Не жди, пока тебя найдут. Езжай в ратушу, явись с повинной и спроси, в какую камеру тебе сесть.

– Это и есть твой совет?

– Это и есть мой совет.

– Окей, – ответил Салли. – Тогда я этого делать не буду.

Карл вскинул руки, обернулся к Питеру.

– Этот чертов компас показывает на юг, – сказал он. – Все время.

* * *

Полночь. “Лошадь”. Перекличка.

Присутствующие завсегдатаи, все сидят за стойкой, пьяные: Уэрф (в стельку), Питер (уже засыпает), Салли (тоже сонный).

Присутствующие завсегдатаи, трезвые: Бёрди в конце стойки (настороженная, добрая), Малыш за стойкой (настороженный, недобрый).

Отсутствующие завсегдатаи, среди прочих: Руб Сквирз.

– Не забудь попросить Руба тебе помочь, – в пятый раз за час напомнил Салли.

– Хорошо, – согласился Питер, зная, что спорить бессмысленно.

Он понимал, что на самом деле отец не советы дает, а пытается извиниться. И хочет сказать: делай, что я говорю, и все будет отлично. От Уэрфа они узнали, что полиция действительно выдала ордер на арест Салли. Питер и Салли оставили пикап позади “Лошади”, чтобы спокойно выпить пива, пока Салли не арестовали, но это было много бутылок назад. Поначалу из-за ощущения, что Салли догуливает (допивает) последние часы на свободе, настроение у них было приподнятое, и лишь с последней бутылкой (угощал, как почти всегда, Уэрф) это ощущение потускнело.

– Постарайся приходить к Хэтти к шести утра, – наставлял Салли. – Ты же умеешь жарить яичницу, верно?

– Лучше тебя.

– Завтраки – дело нехитрое, – заверил Салли, хотя это было не так.

Повара в закусочных подбрасывают оладьи на сковородке с проворством жонглеров и работают очень быстро. Но Касс присмотрит за Питером и, если надо, поможет. Или будет готовить сама, а Питера поставит пробивать заказы и обслуживать столики. Тут Салли вспомнил об обещании, которое он дал Касс и теперь едва ли сумеет сдержать, если, конечно, Уэрфу не удастся до Нового года вытащить его из кутузки.

– Скажи Касс, как только я выйду, сразу же сделаю, что обещал.

– Хорошо, – повторил Питер.

– Первым делом постелите паркет в доме Карла, а Майлз Андерсон подождет.

– Хо-ро-шо.

– Циркуляркой работать умеешь?

Питер пьяно усмехнулся:

– Лучше тебя.

Салли кивнул. Питер смышленый малый.

– Как думаешь, сколько тебе понадобится времени?

– В одиночку дня три-четыре.

– Тебе не придется работать в одиночку.

– А, точно. – Питер вспомнил отцов наказ: попроси Руба тебе помочь.

– К завтрашнему утру он уже успокоится, – заверил Салли. – Угостишь его завтраком. Одолжишь ему доллар на ставку.

– Хорошо, – сказал Питер.

Уэрф, слушавший их разговор, покачал головой:

– Я сюда хожу того-этого только из-за тебя, ты это знаешь?

Салли развернулся на табурете:

– Ты сюда ходишь в туалет только из-за меня?

– Нет, – ответил Уэрф. – Того-этого. Я того-этого в ответ на безумие бытия. Если бы не ты, я вел бы жизнь праведную.

– Тогда ты должен радоваться, что я здесь, – ответил Салли и повернулся к сыну: – Если вдруг пойдет снег, ты сумеешь прикрепить плуг к пикапу?

– Если сумел ты, сумею и я.

– Скажи Гарольду, чтобы он сам его прикрепил, – поразмыслив, добавил Салли. – Скажи ему, что ты мой сын.

– Точно, – поддакнул Уэрф. – Если будут проблемы, сошлись на своего старика. И все двери тотчас же распахнутся перед тобой, вот увидишь.

Салли вновь развернулся на табурете:

– Поверить не могу, что у тебя уйдет неделя, чтобы меня вытащить.

– Я вообще-то еврей. И это не мои праздники, – ответил Уэрф. – И как прикажешь тебя вытаскивать, если ты еще даже не сел?

– Ты же сам все время покупаешь мне пиво, – указал Салли. – Как прикажешь идти сдаваться, если ты покупаешь мне новое пиво, когда у меня еще есть полбутылки?

– Это дзен-буддизм, – пояснил Уэрф. – Не было бы пива, не было бы и пьяниц. Или наоборот? Не было бы пьяниц, не было бы и пива? Я бы сказал, как правильно, если бы так не напился.

Салли покачал головой:

– В штате Нью-Йорк миллион адвокатов, а мне достался пьющий одноногий еврей-буддист.

– Передай мне маринованное яйцо. – Уэрф указал на банку, стоящую перед Питером.

– Нет, – отрезал Салли. – Я этого не вынесу.

Питер – он почти засыпал – открутил крышку, сунул руку в маринад и достал яйцо.

– Бросай, – сказал Уэрф.

Питер бросил ему яйцо, но промахнулся, яйцо перелетело через плечо Уэрфа и плюхнулось на пол.

Уэрф уставился на свою пустую ладонь.

– Мне понадобится еще одно яйцо.

На этот раз Питер, перегнувшись через отца, вложил яйцо в руку Уэрфа.

– Ах, – сказал Уэрф.

– На сколько спорим, что этот козел слупит с тебя за оба яйца? – негромко произнес Салли и кивком указал на Малыша на другом конце стойки, тот наблюдал за ними, но пока что не шевельнулся, чтобы слезть с табурета и записать яйца на счет Уэрфа.

– Начинается, – сказал Уэрф. – Ты ведь никогда этого не видел, правильно? – спросил он Питера.

Салли достал все деньги, какие у него оставались, выложил их на стойку:

– Спорю на сорок два доллара, что он запишет на твой счет оба яйца.

Уэрф вздохнул:

– Почему бы ему не брать с меня деньги за яйца?

– Сколько ты сегодня уже здесь потратил? – полюбопытствовал Салли.

– Пока что ни дайма.

– Ну хотя бы примерно? А вчера сколько?

– Не помню.

– Зато я помню, – сказал Салли. – Сорок с лишним долларов. А сегодня и того больше.

– Сегодня я активнее того-этого, – указал Уэрф. – И компания больше. Мы того-этого сообща. У нас сегодня синхронное того-этого.

– А вот и он, – прошептал Салли и ткнул локтем Питера, тот опять едва не заснул.

Малыш соскользнул с табурета, подошел к кассе – рядом с нею лежали счета – и что-то записал на одной из бумажек.

– Эй! – рявкнул Салли, и Малыш вздрогнул.

– Черт бы тебя побрал, Салли, – виновато сказал великан. – Чего тебе?

– Дай-ка это сюда на минутку, – попросил Салли.

– Что? – Малыш огляделся.

– Я хочу видеть, что ты написал в счете.

– Это вообще-то не твой счет, – сказал Малыш. – Так что отдыхай.

– Я знаю, что не мой. Принеси-ка его сюда. Я хочу посмотреть, что ты там написал.

Малыш схватил счет, подошел к стойке.

– Знаешь что, Салли? Ты сволочь. И отец твой был сволочью. И брат твой был сволочью. И ты тоже сволочь. – Он хлопнул счет на стойку перед Салли. – Вали уже в тюрьму, – сказал Малыш. – Сделай нам всем одолжение.

Салли перевернул счет, увидел, что это его счет, и швырнул его бармену. Счет взмыл в воздух и опустился на пол.

– Ты написал на другом, – заявил Салли.

Малыш закряхтел, наклонился, согнув колени, подобрал счет с пола и положил обратно на стойку.

– Это твой счет, Салли. На него и смотри, остальные не твое дело.

– А я хочу знать, что ты написал на том. – Салли повернулся к Уэрфу: – Попроси показать тебе твой счет.

– Но я не хочу видеть свой счет, – сказал Уэрф. – Никогда.

– Покажи ему его счет, – уперся Салли.

– Отстань. – Малыш развернулся и направился прочь.

Салли проводил его взглядом, смутно сознавая, что Уэрф достал ручку и царапает на салфетке.

– Почему ты позволяешь ему срать тебе на голову? – спросил Салли.

Уэрф ухмыльнулся, протянул ему салфетку. Салли развернул ее. Внутри было написано: “Почему ты позволяешь ему срать тебе на голову? Уверяй теперь, что ты не самый предсказуемый человек в Бате”.

– Ладно, допустим, и что с того, – сказал Салли. – Все равно ты не ответил на мой вопрос.

– Поехали домой, – предложил Уэрф. – Твой ребенок уже спит.

Оба посмотрели на Питера, тот дремал, опустив голову на стойку. Питер выдохнул через нос, и рябь побежала по лужице конденсата на стойке.

– Дети такие милые, когда спят, правда? – заметил Уэрф.

Салли потормошил сына, тот вздрогнул, проснулся и пробормотал:

– Хорошо.

– Твоя очередь угощать, – произнес Салли, – и не прикидывайся спящим.

– Боже, – простонал Питер. – Поехали домой.

– Эй, – Салли окликнул Малыша, – давай рассчитаемся. Неси счет Уэрфа.

– Вот опять, – сказал Уэрф.

Малыш принес счет Уэрфа. Салли тут же потянулся к нему, но Малыш шлепнул мощной пятерней по бумажке.

– Твой там. – Он указал на счет Салли.

– Я тебе вот что скажу. – Салли пододвинул к Уэрфу все деньги, которые выложил на стойку: – Ставлю все на то, что этот жадный придурок включил в счет оба яйца. И то, которое ты съел, и то, которое на полу.

Уэрф забрал у Малыша счет, посмотрел на него, протянул бармену три двадцатки. Малыш взял деньги, счет и ушел к кассе.

– Поехали домой, – сказал Уэрф.

– Нет, – возразил Салли. – Так как же? Если он включил в твой счет только одно яйцо, я не только отдам тебе деньги, но и съем то яйцо, которое на полу.

Вернулся Малыш со сдачей Уэрфа и хлопнул счет на стойку перед Салли.

– Читай и плачь, говнюк, – он указал на последнюю строчку, – за одно яйцо я с него взял. – Малыш указал на пол: – Вот твой ужин.

Салли внимательно изучил счет, чтобы убедиться, что там ничего не подтерли. Потом взял деньги со стойки и сунул Уэрфу в карман.

– Прекрасное завершение прекрасного дня, – сказал он.

Уэрф покачал головой:

– Почему ты ничего не замечаешь, пока оно тебя не раздавит?

– Я был готов поспорить на все деньги, что он сдерет с тебя за оба яйца, – признался Салли.

– Ты и поспорил на все деньги, – напомнил Уэрф.

Все трое встали с табуретов, Салли поднял с пола яйцо.

– Эй, – сказал он ухмыляющемуся Малышу, – я знал, что если буду ходить в это заведение достаточно долго, то рано или поздно мне что-нибудь перепадет на халяву, жмот ты эдакий.

Салли сжевал яйцо и запил его последним глотком пива.

– Вали в тюрьму, Салли, – сказал Малыш. – Там тебе самое место.

Ветер улегся, оставив ночное небо в россыпи звезд. На трех центральных перекрестках Бата светились праздничные гирлянды.

– Почему-то совсем не чувствуется Рождество, – пожаловался Салли.

Уэрф, изрядно окосевший, посмотрел на него, увидел, что Салли не шутит, и расхохотался. Питер тоже хихикал. Когда из “Лошади” вышла Бёрди, Уэрф попросил Салли повторить, что он сказал, Салли повторил, Уэрф так хохотал, что даже вынужден был присесть на бордюр.

– Вот ради таких моментов я с тобой того-этого, – сказал он.

Салли не видел в сказанном ничего смешного, он повернулся к Бёрди:

– Ты знаешь, есть такой обычай – выполнять последнюю просьбу осужденного. Мой пикап стоит за “Лошадью”. Давай сядем в него, разденемся и посмотрим, что будет.

– Ну давай, – подумав, ответила Бёрди без особого энтузиазма.

– У тебя что, совсем гордости нет? – опешил Салли.

– Одни разговоры, – ответила Бёрди, – как я и думала.

Уэрфа подняли на ноги и в сопровождении Бёрди направили к его машине; Салли с Питером побрели к полицейскому участку. Когда они дошли до переулка за “Вулвортом”, Салли сказал: “Погоди минутку” – и скрылся в темноте; Питер услышал, как он блюет. Чуть погодя бледный Салли, пошатываясь, вернулся.

– Ты все понял насчет завтра?

– Все понял. – Питер показал ему большой палец, чтобы не оставалось сомнений.

Последние два часа Питер пребывал в странно благодушном настроении, куда и девался его привычный сарказм и насмешливая холодность. Обычно Питер, по мнению Салли, держался чересчур скованно. Наверное, ему просто надо чаще выпивать. А может, он все еще пребывал под действием чар самой красивой девушки Бата.

Они еле плелись.

– Малыш прав в одном, – сказал Салли. – Твой дед был та еще сволочь.

– Я толком его не помню, – признался Питер.

– И хорошо, – ответил Салли. – Я знаю, ты считаешь, я тоже сволочь, но мне до него далеко. Вообще-то.

– Ты не сволочь, – возразил Питер. – Вообще-то.

– Что ты скажешь Уиллу? – спросил Салли, поскольку весь вечер только об этом и думал. Из всех сожалений, которым он не желал поддаваться, это было самым большим.

Питера его вопрос явно удивил:

– А что ты хочешь, чтобы я ему сказал?

По правде говоря, Салли не знал.

– Пожалуй, скажи ему, что его дедушка сволочь. Скажи ему, что это семейное.

– Спасибо.

– Я о тебе и не думал, – искренне произнес Салли, он чаще думал о Патрике и о том, что к тому времени, как брат погиб в аварии, он уже очень походил на Большого Джима.

– Спасибо еще раз, – сказал Питер.

– Ты правда решил остаться?

– Не знаю, – ответил Питер. – Возможно.

– Не каждый день будет так, как сегодня.

– Да?

– Но твоя мать права. Лучше возвращайся в колледж. – Питер промолчал, и Салли добавил: – Ты будешь смеяться, но мне понравилось в колледже.

Он впервые признался в этом кому-либо.

Питер изумленно взглянул на Салли:

– И ты все равно ушел.

Салли пожал плечами:

– Я же не говорил, что там мне и место. Я сказал, что мне там понравилось.

– А где тебе место, пап?

Они подошли к ратуше, Салли указал на каменную лестницу, что вела к освещенной двери полицейского участка:

– Видимо, там. По крайней мере, сегодня.

– Я обо всем позабочусь, – серьезно пообещал Питер.

– Окей, – ответил Салли. – Хорошо.

– Хочешь, я зайду с тобой?

– Не надо.

– Хорошо, – сказал Питер.

К взаимному удивлению, у подножия лестницы они пожали друг другу руки.

– Скоро увидимся, оглянуться не успеешь, – пообещал Салли сыну. – И молись, чтобы выпал снег.

Оба подняли взгляд к безоблачному небу, и Салли, прихрамывая, стал подниматься по лестнице. Добравшись до верха, вошел в ратушу, дверь за ним захлопнулась, но Салли тут же вышел обратно.

– Не забудь покормить собаку, – крикнул он.

Питер начисто забыл о Распутине – тот, скорее всего, был по-прежнему прикован к кухонному шкафчику в доме на Баудон-стрит.

– Не так-то просто тебе живется, а? – крикнул он отцу.

Салли раскинул руки в стороны, точно собирался запеть.

– В первое время не требуй от себя многого, – посоветовал он. – Я поначалу тоже умел не все.

Часть третья

Четверг

Центр Бата, рассвет. Светофоры мигают желтым. Осторожно.

Клайв-младший в задумчивости сидел за рулем “линкольна” возле банка Норт-Бата, в багажнике лежали три больших чемодана. Парковочное место было расположено под углом к тротуару, и в прямоугольнике заднего зеркала Клайв видел оба мигающих светофора. Осторожно. И вновь – вдруг кто-то пропустил первый сигнал – осторожно. Забавно, как с течением жизни меняется восприятие. В школе его учили, что желтый свет предупреждает, но жизненный опыт научил его иным смыслам, и теперь мигающий желтый означал для Клайва другое: останавливаться необязательно, но не гони. Долгие годы он проезжал перекрестки с мигающими желтыми светофорами, держа ногу между педалями газа и тормоза и смутно радуясь, что горит снисходительный желтый, а не суровый красный. И всякий раз, как он проезжал светофор, в сознании Клайва – в самой его глубине, где, никем не тревожимые и не оспариваемые, покоятся вернейшие истины человеческого восприятия, – в сознании Клайва-младшего загорался знак “останавливаться необязательно”.

Желтые сигналы светофора мигали предостерегающе в зеркале заднего вида, но теперь к ним вернулось изначальное их значение. Разумеется, слишком поздно. И чем дольше Клайв-младший об этом думал, тем яснее понимал: самое главное о жизни узнаешь еще в детстве, постигаешь, как устроены вещи и что они такое. Воспринимаем ли мы что-либо так же глубоко, как воспринимали в детстве? Или вся наша взрослая жизнь не более чем бесплодная попытка опровергнуть глубокие истины о нас самих и о мире? Пожалуй, так и есть, признал Клайв-младший. Злоупотреблять гносеологией нет смысла. Что проку оплакивать утрату невинности восприятия или гадать, действительно ли дитя – отец мужчины?[48] Клайв уже не тот мальчик, каким был в ту пору, когда они с отцом ездили в Капитолий и, пока стояли на оживленном перекрестке, Клайв-старший объяснял сыну, что означают сигналы светофора. Ныне Клайв-младший руководит той самой финансовой организацией, перед которой сейчас сидит в машине, и эта организация – по крайней мере, ее здание – выстроена из гранита, камня достаточно крепкого, чтобы выдержать любые злые ветра вроде тех, что насквозь продувают Главную, отчего пустынная улица кажется призрачной и одинокой. И пусть сам Клайв не из камня, но зато ведь и не из бумаги, чтобы ветер унес его, как обертку от гамбургера из кафешки на Нижней Главной.

К “линкольну” подъехал фургон, перевозивший огромные стопки “Наблюдателя Шуйлер-Спрингс”, развернулся в три приема на пустой улице и припарковался задом перед аптекой. Водитель вышел, открыл заднюю дверь и швырнул пачку газет на темный порог, расположенный в углублении. На переднем сиденье рядом с Клайвом-младшим уже лежал свежий номер “Наблюдателя”, Клайв в половине пятого утра съездил за ним в Шуйлер-Спрингс из своего дома, находящегося близ поля для гольфа. Впрочем, все новости, напечатанные в газете, были ему известны. Вчера под вечер ему позвонили из Флориды, так что Клайв-младший, разумеется, знал, что компания “Прибежище” в последнюю минуту пошла на попятный и отказалась от сделки, решив строить луна-парк близ Портленда в штате Мэн. “Наблюдатель” писал о том, как компания мотивировала это решение. Того участка земли между Норт-Батом и федеральной автострадой, который жителям Бата представлялся огромным, застройщикам оказалось еле-еле достаточно – и то при условии, что в дальнейшем они откажутся от расширения. То, что почва болотистая, их как раз не пугало, как опасались многие. Что такое “Мир Диснея”, как не осушенное болото? Но если застройщик надумает удвоить площадь парка, новому болоту неоткуда будет взяться, а главное в этом деле – экспансия. Да и налоговая система, и законодательство в Мэне благоприятнее для развития, а учитывая тот факт, что в луна-парки ездят в основном летом, логичнее выбрать климат и демографию Мэна. К тому же в Мэн ездят и по другим причинам, там есть океан и “Л. Л. Бин”[49], если же луна-парк откроют в Бате, туда будут ездить исключительно ради него.

На первой странице “Наблюдателя” опубликовали колонку редактора, в ней осуждали логическое обоснование причин, по которым застройщик в последний момент передумал. В другое время неудача меньшого соседа не тронула бы “Наблюдателя Шуйлер-Спрингс”, но сейчас был иной случай. “Последнее прибежище” пошло бы на благо всему региону, не только Бату, и редакторы газеты, видимо, великодушно решили, что застройщики обидели весь регион, а не только их соседей. Причем обидели безо всяких веских причин. Предложенный им участок после переговоров не уменьшился – внезапно! – в размерах, да и налоговая система, на которую ныне пеняли застройщики, равно как и недостаток поводов для поездки в Бат прежде отчего-то не вызывали у них нареканий. Ни место, ни климат не изменились. Поблизости от Бата есть курортный городок с ипподромом, купаниями и летними концертами. Каковы же подлинные причины расторгнуть договоренности? – многозначительно интересовался “Наблюдатель” и даже намекал, что в штате Мэн, должно быть, подмазали кого надо. Еще из статьи следовало, что решение застройщика никоим образом не связано с разногласиями из-за кладбища, о которых прежде трубила газета Шуйлера. Нет, дело явно в другом.

Клайв-младший знал подлинную причину, поскольку задал этот вопрос Д. К. Коллинзу из компании “Прибежище”, вчера днем тот звонил ему из Техаса, чтобы лично извиниться за такое решение.

– Я знаю, ребята, что вы потрудились на славу, – сказал Коллинз. – Вы сделали все, о чем мы просили.

И больше ничего не добавил бы, не объяснил, если бы Клайв-младший не умолял его униженно, не скрывая отчаяния.

– Ну ладно, – наконец согласился Коллинз. – Если уж вам действительно так хочется знать, я скажу. Но это строго между нами, и если что, я от всего отопрусь. Дело вот в чем. Говорю вам как есть. Решение принял лично я, и вот почему. Мы планируем вложить около девяноста миллионов долларов. Сумма немаленькая. Более того. Мы вкладываем время, силы, но не только. Когда мы наконец выстроим эту срань, то наймем туда кучу сотрудников из местных. Иначе нельзя – обидятся, могут нагадить. Нам нужна благоприятная среда. Не поймите меня неправильно. Ваши нам всячески помогали. Но я говорю, скорее, о… как бы это сказать… атмосфере, что ли. Вот в чем дело. А в вашей глуши народ ведет себя как-то нелепо. Без обид, Клайв, но и вид у них тоже нелепый.

Коллинз примолк, давая Клайву время осмыслить эти слова.

– Края у вас красивые, спору нет. Особенно деревья. Но некоторые ваши жители выглядят так, будто они еще не слезли с этих самых деревьев, – жестоко, но правда, черт подери. Нам нужна совсем другая атмосфера. Нам нужны люди как в Южном Мэне. Или даже как в Массачусетсе. А в Бате народ выглядит нелепо.

В этот миг на Главную с Дивижн-стрит с ревом выехал мусоровоз с надписью “СКВИРЗ. ВЫВОЗ МУСОРА”, видимо истолковав желтый сигнал светофора – в соответствии со временем суток – как разрешение не останавливаться. За борта мусоровоза цеплялись, как мухи, три коренастых мужика в грязных джинсах, темно-синих фуфайках с капюшоном и тяжелых оранжевых клетчатых куртках. У одного из мусорщиков – Клайв-младший его узнал, этот парень часто таскался за Салли – ноги сорвались с приступки (он держался сбоку грузовика, остальные двое занимали места более безопасные, на заднем бампере, там имелся широкий и плоский выступ), и он повис, вцепившись обеими руками в металлическую петлю, ноги в ботинках лихорадочно нащупывали место, куда можно встать. Прежде чем им это удалось, мусоровоз резко затормозил за “линкольном” Клайва-младшего, угрюмый Руб Сквирз выпустил металлическую петлю и спрыгнул на тротуар, но поскользнулся на льду и приземлился на задницу. Двое его товарищей слезли куда грациознее и переглянулись с ухмылкой. Один показал большой палец водителю, тот (тоже с ухмылкой) смотрел в большое боковое зеркало со стороны пассажира. Руб молча поднялся, не ответил товарищам, когда те спросили, все ли в порядке, и пошел за металлическим баком, который стоял у дверей аптеки рядом со стопкой газет. Его товарищи направились к другим бакам.

Клайв-младший наблюдал за ними, в особенности за Рубом, другом Салли. Что ж, вынужден был признать Клайв, народ в его “глуши” действительно нелепый. Взять хотя бы этих мусорщиков, этих Сквирзов, выглядят как жертвы неудачного генетического эксперимента – массивные покатые плечи, ни талии, ни шеи, да и коленей нет, судя по тому, как неловко они ковыляют. Когда один из тех двух Сквирзов, что ехали сзади, вернулся с помойным баком, остановился, снял капюшон и почесал голову, Клайв-младший заметил, что волосы на макушке у него той же длины, что и щетина на подбородке, – и вдруг отчетливо понял, что Д. К. Коллинз, дважды приезжавший в Бат, явно стал свидетелем той же сцены. Клайв-младший старался контролировать то, что увидит Коллинз во время визитов в эти края, знакомил его с самыми образованными и преуспевающими бизнесменами Бата, после чего, пользуясь близостью Шуйлер-Спрингс, поспешно вез ужинать в лучшие тамошние рестораны, как делал всегда, чтобы привлечь клиента. Но раз-другой Коллинзу удалось ускользнуть – например, однажды утром Клайв-младший заехал к нему в отель в Шуйлер-Спрингс и узнал, что Коллинз взял напрокат машину и уехал в Бат. Клайв-младший нашел его – где бы вы думали? – в закусочной “У Хэтти”. И сейчас Клайв-младший представил, как Коллинз вышел из арендованной машины и увидел мусоровоз Сквирзов, – увидел, как тот, покачиваясь, выплыл из-за угла, а за его борта тараканами цеплялись разномастные Сквирзы, заросшие щетиной. Господи боже.

Тот Сквирз, с которым якшался Салли, – пожалуй, самый нелепый из всех, мрачный, как туча обиды и недовольства, – раздраженно подхватил помойный бак, стоявший на пороге аптеки, и поволок к мусоровозу. Руб тащил тяжелый бак за ручки, уперев в бедро, так что днище бака задралось, и когда Руб проходил мимо “линкольна”, до Клайва-младшего донесся скрежет: днищем бака Руб прочертил царапину на его “линкольне”. Руб с таким удивлением уставился на машину, словно она в это самое мгновение волшебным образом материализовалась у него на пути. Еще больше он удивился, осознав, что в машине сидит человек. Водитель мусоровоза, очевидно, заметил случившееся, поскольку, когда Клайв-младший вышел из машины и закрыл дверь, он услышал, что дверью мусоровоза сердито хлопнули, и увидел, как к нему бежит четвертый из Сквирзов, самый низкорослый. У заднего бампера “линкольна” собрались все четыре Сквирза и рассматривали царапину, оставленную Рубом. Стоящие рядом четыре Сквирза до жути напоминали большие пальцы.

– Что ты наделал, – сказал водитель мусоровоза, глядя на свежую царапину – надо признать, более чем внушительную – на краске “линкольна”.

Руб вздохнул:

– Жаль, что я вас не увидел.

– Одна-единственная машина на всей этой чертовой улице, и надо же тебе было на нее налететь, – продолжал водитель. – Господи боже!

Остальные два Сквирза выжидающе смотрели на Клайва-младшего.

– Извините нас, мистер Пиплз, – произнес водитель.

Клайв удивился было, откуда тот его знает, а потом вспомнил, что уже видел этого человека, даже отказал ему в кредите на покупку того самого мусоровоза, на котором он теперь ездил.

– Мы все исправим, честное слово.

Клайв-младший вдруг пожалел, что не дал Сквирзам денег, когда водитель – костюм на нем сидел скверно – приходил просить кредит.

– Хер с ним, – по-свойски ответил Клайв-младший, отважившись выругаться. – В жизни всякое случается.

– И с некоторыми чаще, чем с другими, – подхватил Сквирз, сверля взглядом Руба. – Я очень рад, мистер Пиплз, что вы не сердитесь. Пришлите мне счет за ремонт. И если мы уладим это дело без страховой, я буду вам очень благодарен.

– Мы этих гадов терпеть не можем, – осмелился подать голос другой Сквирз, тот самый, который снял капюшон почесать макушку. Его явно ободрило, что они так славно поладили.

– Моя бы воля, всех их перестрелял бы и смотрел, как они подыхают, – заявил третий Сквирз, до той поры молчавший.

– Ребята, вам делать нечего? – спросил главный Сквирз, он явно считал себя начальником в их фирме.

Работы и правда было немало, так что мусорщики ушли, на прощанье влепив Рубу подзатыльник, и оставили Сквирза-начальника и Клайва-младшего – двух бизнесменов, оказавшихся в затруднительном положении, – наедине. Сквирз опустился на колени у “линкольна”, провел указательным пальцем по царапине.

– Мы все исправим, мистер Пиплз, – повторил он. – Можете мне верить.

– Я в этом не сомневаюсь, – заверил Клайв-младший, его вдруг охватило согревающее чувство доверия. И еще легкая тошнота – возможно, от близости мусоровоза.

– Сообщите мне, во сколько обойдется ремонт, и я сразу же возмещу. Дважды просить не придется.

– Договорились, – согласился Клайв-младший.

Им ничего не оставалось, как напоследок еще раз оглядеть царапину, будто признавая ее серьезность и установившееся между ними доверие.

– Как идут дела? – решился спросить Клайв-младший, когда молчание и благожелательность сделались нестерпимы.

– Хорошо, – ответил Сквирз и добавил философски: – Мусор есть всегда, что бы ни случилось. Люди не любят, когда копится мусор, разве что в Нью-Йорке иначе. Я рассчитывал, что мы не прогорим, и угадал.

– Я рад. – Клайву-младшему почудилось, что в холодном воздухе осязаемо повис вопрос о невыданном кредите. Оба словно гадали, как показать, что не держат зла друг на друга.

– Я так понимаю, луна-парк строить не будут, да? – после долгой паузы заметил Сквирз. Он явно наслаждался выпавшей ему возможностью поговорить с банкиром на серьезные темы и оглядывал пустынную улицу, точно надеялся, что их увидят.

– Да, – подтвердил Клайв-младший, – похоже, уже не будут.

– Ну и пошли они к херам, – сказал Сквирз. – Жили без них раньше, проживем и впредь.

– Думаю, проживем, – согласился Клайв.

– Но вообще жаль, конечно, – добавил Сквирз. – С луна-парком у нас было бы втрое больше мусора.

Они пожали друг другу руки, и Клайв-младший с удивлением отметил, что ладонь у Сквирза – тот снял рабочую перчатку – чистая и на вид, и на ощупь.

Сквирзы уехали, Клайв-младший уселся обратно в “линкольн”, выехал задом с парковки под новой растяжкой – ее повесили только накануне, до того, как пришло известие. На ней красовалась типичная похвальба, которую Клайв поощрял в ту пору, когда еще верил, что предупредительный сигнал светофора означает “останавливаться необязательно”. Но сегодня слова на растяжке читались иначе, нежели вчера. На ней говорилось: “1985-й: ПЕРВЫЙ ГОД ОСТАТКА ВАШЕЙ ЖИЗНИ”.

Клайв-младший направился по Главной на юг, мимо обреченного супермаркета, и выбрался из города на шоссе, ведущее к федеральной автомагистрали, по которой обычно ездил на север, к Шуйлер-Спрингс и удаче. Он выбрал длинную дорогу, но так ему хотя бы не придется проезжать мимо дома матери. Одно дело – смириться с крахом “Последнего прибежища”, проекта, грандиозного по задумке, плану и исполнению. И совсем другое – сознавать, что ему не удалось осуществить даже замысел частный и скромный: выкурить наконец Салли из материнского дома. Правда, Салли пообещал к январю съехать, но потом он попал за решетку, то есть съехать к январю никак не мог, и теперь Клайв-младший понимал, что Салли никогда не уйдет полностью. Клайв надеялся изгнать Салли не только из дома, но и из сердца матери, из сферы ее протекции, чтобы Салли наконец-то завершил то, что начал давным-давно и никак не мог закончить, – погубил себя. У Клайва-младшего по-прежнему не укладывалось в голове, почему Салли все еще жив. Ведь такие, как он, гонят не только на мигающе-желтый, но и на пылающе-красный. А может, в этом и дело. Тот, кто решил вести себя безрассудно, должен придерживаться этого принципа во всем.

В этот ранний час на шоссе, кроме Клайва, не было ни души. Слева тянулось кладбище, из-за которого начались раздоры, за ним простиралась огромная территория, где должны были выстроить луна-парк, но теперь эту идею похоронили. Клайв-младший пытался представить, как болотистый этот участок расчистили бы, засыпали, замостили, как выстроили бы на нем высоченные русские горки и двойное колесо обозрения, как вдалеке замаячили бы извилистые небесно-голубые водные горки. Разноцветный и яркий пейзаж, как в “Волшебнике из страны Оз” с Джуди Гарланд. Еще недавно эта картинка стояла у Клайва перед глазами, теперь же он видел только болото. Оно не просто выглядело как болото, которое есть, оно выглядело как болото, которое будет всегда. Инженеры уверяли Клайва, дескать, болото можно засыпать и выстроить на нем парк, но теперь он думал, что, пожалуй, не стоило и пытаться. Лет через двадцать бетон на бескрайней парковке пойдет волнами и трещинами, сквозь них просочатся накопившиеся в болоте смрадные газы. Сорняки попрут так стремительно, что замучаешься травить. Вдруг выяснится, что оба колеса обозрения уходят под землю по дюйму в год. И парк потихоньку придет в запустение. Вызовут государственных инспекторов, те задумчиво почешут в затылках и сообщат властям округа, что вообще-то на этом месте прежде было болото и здешняя почва как была топкой, так и осталась.

Клайв-младший подъехал к домам, которые фирма Карла Робака возводила близ будущего луна-парка, съехал на гравийную дорогу, остановился и принялся рассматривать недостроенные, дешевые и немудреные дома на три спальни. Вот вам пример свойственного Бату малоприбыльного, ничем не примечательного финансового проекта, подумал Клайв-младший. В смысле фантазии эта затея недалеко ушла от бизнеса Сквирзов. Многим из здешних фирмочек, планы которых зависели от открытия луна-парка, предстоят серьезные трудности. До Клайва доходили слухи, будто бы Карл Робак строил эти дома не столько с прицелом на продажу, сколько рассчитывая уступить землю, на которой они стоят, и получить компенсацию. Если так, эти дома не пройдут добросовестную инспекцию. Разумеется, за определенные деньги можно будет получить определенное заключение, точно так же и Клайву удалось обеспечить высокую оценку того болота, на котором предполагалось строить “Последнее прибежище” и которое ныне опять обесценилось, к немалому удивлению инвесторов. Клайв-младший не сдержал улыбки. Ему давно хотелось стать самым важным человеком в Бате, чтобы все его узнавали, как некогда отца. Что же, через неделю – а может, и меньше – о нем точно узнают все.

Клайв-младший не заглушил мотор, и из выхлопной трубы “линкольна” валил дым. Мать, как обычно, оказалась права. Неудачные местоположения будут всегда. А он – опять-таки по ее пророчеству – познал эту истину, ухнув силы и средства в это болото. В чем он ошибся? В Техасе и Аризоне ему преподали урок о земле и вере. Д. К. Коллинз объяснил Клайву, что к чему. Как-то раз, много лет назад, он привез Клайва-младшего в пустыню, где не было ничего, кроме камней, песка, солнца и кактусов. И щита с рекламой жилого комплекса “Серебряное озеро”.

– Видишь озеро? – спросил Коллинз, ткнув пальцем в пустоту.

Клайв-младший не видел озера и честно об этом сказал.

– Ошибаешься, – ответил Коллинз. – Оно есть, потому что люди верят, что озеро будет. И если много людей поверит в то, что озеро здесь появится, оно и появится. Каким-то чудом. Посмотри на эту землю. – Он обвел рукою пустыню, и этот широкий жест, казалось, включил в себя все, начиная с того места, где они стояли, и до самой Калифорнии. – Что тебе первым делом бросилось в глаза? – Клайв-младший открыл было рот, но Коллинз продолжал: – Здесь нет воды. Ни капли. А города растут и растут – как так? Даллас. Финикс. Тусон. Потому что люди поверили, что вода будет. И оказались правы. Людям не сидится на месте, и если им понадобится, то они проведут сюда воду из самой Антарктики. Поверь мне. Приезжай сюда через два года, вот увидишь – здесь будет прекрасное озеро, прямо здесь, с фонтаном посередине, и струя воды из него будет бить вверх на пятьдесят футов. Единственное, что может этому помешать, – если половина тех, кто вложил сюда деньги, вдруг испугаются и передумают. Случись такое, воды здесь не хватит и семейству ящериц-ядозубов. Мы сейчас говорим о вере, Клайв. Поверь этой рекламе, потому что это будущее, это как дважды два четыре, а если нет, то нам всем крышка.

Клайв-младший усвоил урок и поверил рекламе. И первым делом поставил собственный рекламный щит, объявляющий о его вере в будущее. Тогда Клайву казалось, что Коллинз прав и что именно он, Клайв-младший, преподаст такой же урок своим землякам. В свете этого откровения Клайву мнилось, что проблема Бата заключается в нерешительности, ограниченности и нехватке веры. Двести лет назад жители Бата не поверили в “Сан-Суси” Джебедайи Холзи, в его гранд-отель на триста номеров, расположенный в глуши. Подумать только. Они смеялись над тем, что кто-то поверил в будущее. Неудивительно, что Бог попустил их источникам пересохнуть.

С того места, где стояла машина – на дороге к домам Карла Робака, – Клайв видел высившийся вдалеке, по ту сторону от шоссе, рекламный щит с демоническим клоуном. Пару месяцев назад Клайв-младший случайно услышал, как двое его подчиненных обсуждали, что этот клоун очень похож на него. А неудачу с проектом они, несомненно, назовут “Глупостью Клайва”. Он повернул зеркало заднего вида, чтобы видеть себя, вгляделся в свое лицо “после провала”, пытаясь найти сходство. Решил, что сходство весьма спорно. Да, Клайв-младший пошел в отца, чему не раз искренне радовался. Но сейчас он вспомнил, как выглядел отец, когда сам он, Клайв-младший, был ребенком, и его вдруг осенило: голова у Клайва-старшего, что называется, как яйцо, из-за этого отец все время носил бейсболки, даже в доме, если мисс Берил не заставляла снять. Клайв-старший словно бы понимал, что без бейсболки он, большеухий, коротко стриженный, выглядит довольно нелепо.

Клайв-младший поправил зеркало, посмотрел на хвост серого дыма из выхлопной трубы “линкольна”, попытался, как делал все утро, отогнать панику – такой паники он не чувствовал с детства, с тех самых пор, когда боялся, что его изобьют хулиганы, обитавшие по соседству. “Если бы я сейчас сидел в запертом гараже, – вдруг подумал Клайв-младший, – мне пришел бы конец”. Но струйка сизого дыма испарялась, не причинив вреда – по крайней мере, очевидного, – в большом мире воздуха, земли и воды.

* * *

Если бы Салли был из тех, кому свойственно предаваться сожалениям, он пожалел бы, что перед тем, как сесть в тюрьму, не озаботился стиркой. Основная проблема заключалась в носках. Точнее, в том, что чистых носков у него не осталось. Салли мастерски пачкал носки. Он вспомнил комод Карла Робака, битком набитый чистыми трусами и носками, – их хватило бы на месяц – и ощутил укол зависти.

– Надо будет заскочить в магазин одежды, – крикнул он Уэрфу, тот храпел на диване, куда сел посмотреть телевизор, пока Салли принимает душ.

– Что?

Салли надел туфли на босу ногу.

– Мне надо купить носки.

На миг повисло молчание, Уэрф старался осмыслить сказанное.

– Как у тебя могли закончиться носки, ведь ты же был в тюрьме?

– Легко, – ответил Салли. – Они закончились еще до того, как я туда сел. Так нормально?

Кроме чистых носков, у Салли отсутствовали костюмные брюки, остался только пиджак. Если бы Салли любил делать ставки – а он любил делать ставки, – он поставил бы на то, что отнес брюки в химчистку и забыл забрать. Когда он в последний раз надевал костюм? Обычно вещи, которые он относил в химчистку, дожидались его там до следующего раза, когда в них возникнет нужда.

– Шикарно, – без особого интереса ответил Уэрф. – Я бы даже не стал морочиться из-за носков. Ни к чему выряжаться.

– Сказал человек, которому грозит отморозить только одну ногу, – бросил Салли. – Идем.

Уэрф встал, посмотрел на телевизор в дальнем конце просторной гостиной.

– Тебе нужен пульт для него, – заметил он.

Салли обвел взглядом комнату, составил мысленный список. Ему требовалась масса вещей. И пульта в списке не было и в помине. Но у Салли сложилось впечатление – точнее, он почувствовал это, как только вошел к себе, – будто что-то изменилось. Ничего не пропало, все вещи, насколько он мог судить, на своих местах, но все-таки что-то не так. Салли решил, что изменилась атмосфера, как бывало после самовольных визитов Клайва-младшего, но о том, что Клайв заходил, легко было догадаться по запаху его одеколона. Сейчас же в комнатах витал неуловимый сладковатый запах. Так пахнет молодость, подумал Салли.

А может, так пахнет его отсутствие. Неделю его зловонная рабочая одежда не копилась в шкафу в спальне. Салли вспомнил, что через два дня, первого января, он обещался съехать.

– Где та квартира, которую мне надо посмотреть? – спросил он Уэрфа.

– На Спрус, – ответил Уэрф. – Двести пятьдесят в месяц.

– Спальня одна?

– Две.

– Две мне вообще-то не надо. – Салли накинул куртку на пиджак, его полы торчали из-под куртки дюймов на восемь.

– Иисусе Христе, – сказал Уэрф. – У тебя что, пальто нет?

– Зачем мне пальто? – спросил Салли. – Двести пятьдесят в месяц дороже, чем я плачу здесь.

– Тогда оставайся в кутузке, – предложил Уэрф. – Это решит твою проблему с жильем. А я буду тебя оттуда вытаскивать на свадьбы и похороны.

– И зарабатываю я там больше, – подхватил Салли.

За шесть дней в камере он выиграл у трех копов в криббедж двести с лишним долларов.

Они медленно спустились по лестнице, Салли хромал и стонал, Уэрф топал и отдувался.

– Надеюсь, остальные все-таки не калеки, – сказал Уэрф на лестничной площадке.

Пусть и не калеки, но тех, кому предстояло нести гроб Хэтти, нельзя было назвать крепышами. Кроме Уэрфа и Салли, гробоносцами назначили Карла Робака, которому недавно сделали четырехстороннее шунтирование, Джоко (этот испортил себе колени еще в школе, когда играл в футбол, и ему уже дважды меняли суставы, иногда они громко щелкали) и Отиса, у того подскакивало давление и кровь приливала к лицу, даже если он просто садился в машину или вылезал из нее. И, слава богу, Питера. В такие короткие сроки все равно не удалось бы найти никого лучше, если не брать в расчет женщин. Гроб старой Хэтти был бы в более надежных руках, если бы его несли Рут, Тоби Робак, Касс и Бёрди. Во всем городе только две женщины, подумал Салли, которые не справились бы с этим делом лучше мужчин. Первая – его квартирная хозяйка, а вторая лежит в гробу, который им предстоит нести. Но традиция есть традиция, а традиция в данном случае требовала, чтобы гроб несли шестеро мужчин, и плевать, в какой они физической форме.

Вспомнив о хозяйке, Салли решил заглянуть к мисс Берил, они не виделись с того самого утра, когда он застал ее всю в крови. Питер проведывал ее пару раз и уверял, что у нее все хорошо.

– Ты знаком с моей хозяйкой? – спросил Салли Уэрфа.

– Я ее поверенный, – ответил Уэрф.

– Да ладно!

– Мне нужны клиенты, которые платят, чтобы я мог себе позволить и дальше работать даром.

– Как со мной?

– Нет, – возразил Уэрф. – С тобой я работаю дуром. Просто для смеху.

Салли пропустил его слова мимо ушей, постучал к мисс Берил, сразу же открыл дверь и крикнул:

– Вы еще живы, старушка?

Мисс Берил оказалась не только жива, но и успела принарядиться на похороны. Даже шляпку надела.

– Я думала, ты до сих пор в каталажке, – сказала она.

Салли вошел, Уэрф неохотно последовал за ним, он не привык без приглашения вламываться к пожилым женщинам.

– У меня хороший адвокат, – объяснил Салли. – Он договорился, чтобы меня отпустили на похороны.

– Только на те, к которым ты приложил руку, – поправил Уэрф, имея в виду странную кончину Хэтти.

Салли не верилось в случившееся. О смерти Хэтти ему рассказали независимо друг от друга Питер, Уэрф и Карл Робак, и хотя их версии различались по стилю изложения в соответствии с личностью рассказчика (Питер излагал историю раздражающе отрешенно, Уэрф – виновато и сентиментально, Карл захлебывался от смеха), факты совпадали, и Салли решил, что это хоть и невероятно, но правда. Питеру, насколько он знал, выдумать такое не хватило бы фантазии, Уэрф был слишком добрый, а Карл слишком занят собой.

А случилось вот что. После того как Салли придумал поставить старую кассу в кабинку Хэтти, та, довольная, выбивала дикие суммы всякий раз, как посетители закусочной проходили мимо нее к двери. Некоторые из этих посетителей, годами не замечавшие Хэтти, пока та сидела, ссохшаяся, слепая и почти глухая (хоть и по-прежнему грозная), в кабинке у двери, теперь, направляясь к выходу, останавливались рядом с ней и добродушно препирались из-за цены, выскочившей в окошечке кассы, где уже теснились предыдущие суммы. Среди этих посетителей был и Отис Уилсон – быть может, так он хотел показать старухе, что не держит на нее зла за то, что она швырнула в него солонкой. В то злополучное утро, о котором шла речь, старая Хэтти постепенно сползала с диванчика, так что в конце концов стало казаться, будто она вот-вот скользнет под стол, на пол. Кроме ее дочери, которая всегда была чересчур занята, только Салли позволял себе вольность схватить старуху за плечи и усадить прямо. Отис, уж конечно, не осмелился бы прикоснуться к Хэтти, которую считал смертельно опасной, хоть был и не прочь позабавить собравшихся, во всеуслышание отказавшись платить двадцать два доллара пятьдесят центов за чашку кофе. “Плати!” – предсказуемо прокудахтала старуха, подалась вперед, поерзала, силясь выпрямиться, а Отис нажал на старой кассе клавишу “итого”, обычно после этого цифры, скопившиеся в окошечке кассы, исчезали. На этот же раз по невыясненным причинам ящик кассы, долгое время наотрез отказывавшийся открываться, выстрелил с силой подавленного желания и ударил бедную старуху в самую середину лба. Она скончалась на месте, не успев пикнуть, с прямой спиной.

Мисс Берил подошла к столу, взяла большой конверт и протянула Уэрфу:

– Раз уж ты здесь… Уполномочиваю тебя заняться обоими вопросами, которые мы обсуждали.

Уэрф взял конверт без особой охоты, как показалось Салли.

– Вы твердо это решили, миссис Пиплз?

Салли хмуро смотрел на них. Очередная загадка. С тех пор как он вышел, он все меньше понимал, что происходит. Кто бы мог подумать, что после считаных дней за решеткой он настолько отстанет от жизни. Или весь город в его отсутствие спятил?

– Что касается дома, то время пришло, Эйбрахам, – сказала она, не ответив на его вопрос. – Только зловредная и упрямая старая эгоистка тянула бы с этим так же долго, как я. – Мисс Берил взглянула на Салли и кивнула. – Пока старая Хэрриет была жива и вечно пыталась сбежать, я знала, что я не самая чокнутая старуха в городе. Теперь, когда ее нет, я стала главной чудачкой и решила уладить дела, пока вам не пришлось ловить меня сетью.

– Вы же понимаете, что если через месяц передумаете, ничего нельзя будет изменить?

Мисс Берил проводила настороженным взглядом конверт, который ее поверенный убрал в карман, – судя по выражению ее лица, она уже об этом жалела.

– Я не передумаю, – заверила она. – И если мне вновь суждено увидеться с Клайвом-старшим, звездой моего небосклона, – она указала на фотографию мужа, стоящую на телевизоре, – причем в самом скором времени, то нужно привести дела в порядок. А то он последнее время меня ругает.

– Что же, – произнес Салли, – если вы и впрямь слышите голоса, значит, вам осталось недолго.

Мисс Берил всегда любила грубые шутки Салли, но теперь устремила на него взгляд, который приберегала для тех случаев, когда Салли был особенно плохим мальчиком.

– Дональд, мы с тобой знаем друг друга столько лет, что и не сосчитать. Ты позволишь мне личное замечание?

– Вы всегда их себе позволяете, миссис Пиплз, – ответил Салли.

Вообще-то он даже гадал, когда именно она примется выговаривать ему за очередную серию провинностей. Несомненно, то, что Салли ударил полицейского и на праздники загремел в кутузку, мисс Берил сочла поведением, недостойным человека его возраста, ведь у Салли есть сын, внуки и обязанности – те немногие, от которых он не сумел увильнуть. Когда он уже повзрослеет? А поскольку мисс Берил была единственной, кому дозволялось читать Салли нотации, он глубоко вздохнул и приготовился проглотить эту горькую пилюлю.

– Я с большим удовольствием не обратила бы на это внимания, – мисс Берил продолжала сурово взирать на Салли, начало не сулило ему ничего хорошего, – но никак не могу. Как бы я ни старалась закрывать глаза на твои недостатки, я все же вынуждена упомянуть, что сегодня утром ты не надел носки и, как следствие, выглядишь смехотворно.

Салли посмотрел на свои ботинки и голые щиколотки.

– Мы как раз сейчас за ними заедем, – пообещал он.

– Хочется верить, – ответила мисс Берил. – Я была бы рада, если бы, уходя из дома, ты заботился о том, чтобы твои поступки не бросали тень не только на тебя, но и на меня. Но, боюсь, что порой… – многозначительно добавила она, – ты об этом забываешь.

Салли понял, что это и было нравоучение.

– Если так, прошу прощения, миссис Пиплз, – ответил он, поскольку ему действительно было неловко. – Я не хотел вас позорить.

– Это правда, – вмешался Уэрф. – Обычно ему хватает опозориться самому.

– Нет человека, который был бы как остров[50], – заметила мисс Берил. – Помните, кто это сказал?

Салли кивнул.

– Вы, – ответил он, как всякий раз, когда хозяйка принималась забрасывать его цитатами. – Вы твердили нам это весь восьмой класс.

Мисс Берил повернулась к Уэрфу:

– Страшно подумать, Эйбрахам, что отчасти и я сформировала его личность. Что скажет Бог?

– Обвинить вас вполне в Его духе, – согласился Салли.

По его опыту, людей сплошь и рядом обвиняют в том, к чему они не имеют ни малейшего отношения. С ним самим это случалось так часто, что он привык думать об этом явлении как о части Божьего промысла. Как следствие, то, в чем человек действительно виноват, обычно не замечают. Взять хотя бы его отца. Ему так и не предъявили обвинение за то, что он насадил парнишку на штырь ограды. Большой Джим всю жизнь в пьяном виде избивал домашних и ни разу не был наказан. Он умер сытым и со спокойной совестью, до самой смерти весело хватал за задницу санитарок, считавших его ухарем. Салли пришел к выводу, что людям свойственно закрывать глаза на очевидную провинность или даже прощать ее, но при этом спрашивать с человека по всей строгости за то, к чему он никак не причастен.

Разумеется, эти принципы относились и к нему тоже. Он наделал немало ошибок, его можно было бы обвинить во многом, и совершенно резонно, но Салли казалось, что люди не понимают, в каких именно ошибках его следовало бы обвинить. Он был не лучшим мужем для Веры, и она имела полное право быть им недовольной. Но Вера каким-то необъяснимым образом умудрилась направить всю свою ярость на то, чего он не делал. Как и Рут – эта пыталась внушить Салли, будто бы он в ответе за Джейни. А вот за худшие промахи ему почему-то всегда доставалась награда. Салли спалил дом Кенни Робака, и тот щедро отблагодарил его. Салли не занимался сыном, и в результате Вере и Ральфу удалось сделать из Питера образованного человека. Размышляя обо всех этих искажениях, Салли пришел к выводу, что и теперешнее его положение как-нибудь утрясется. И он выкрутится, хоть и ударил полицейского. Он это чувствовал. Ну а взамен, конечно, общественное мнение возложит на него ответственность за гибель Хэтти.

Нет, мир отнюдь не внушает веру в справедливость, думал Салли. Согласно расхожей христианской мудрости, за все нечестия земной жизни нас ждет воздаяние в жизни вечной, но Салли в этом сомневался. Что, если испорченность известного ему мира лишь зеркальное отражение мира того? Что, если Большой Джим Салливан ухмыляется ему с небес, удобно устроившись одесную Отца? Многие удивились бы, но только не Салли.

– Послушайте. Скажите Банку, что я съеду при первой возможности. Мой адвокат говорит, что меня, быть может, выпустят уже завтра, хотя порой он и ошибается.

– С Клайвом я разберусь, – заверила его мисс Берил и сказала Уэрфу: – А ты проследи, чтобы он не ударил судью.

– Не хотите поехать с нами?

– Нет, я еду с миссис Грубер, – ответила мисс Берил.

– Элис была знакома с Хэтти?

– Насколько мне известно, нет, – признала мисс Берил. – Но она старается не пропускать ни одного развлечения.

На крыльце Салли заметил, что из кармана пальто Уэрфа торчит край конверта, который ему вручила мисс Берил.

– Похоже, она наконец переписала дом на Клайва? – спросил Салли.

– Не твое дело, – вполне ожидаемо ответил Уэрф и спрятал конверт поглубже в карман.

– Ну ты и темнила.

Уэрф пожал плечами:

– Ты когда-нибудь слышал о конфиденциальности?

– Мы знакомы с тобой сто лет, а я только сегодня узнал, что тебя зовут Эйбрахам.

– Разве ты этого не знал? – спросил Уэрф. – Это написано на двери моего кабинета.

– У тебя есть кабинет?

– Салли, Салли, Салли.

Уэрф надел перчатки, схватился за перила, они шатались у основания, где Карл Робак, подлец этакий, открутил винты. Салли решил, что починит перила, как только выйдет из кутузки, чтобы мисс Берил не убилась и ему не пришлось нести ответственность за смерть уже двух старух.

* * *

В похоронной конторе играла органная музыка, смутно похожая на церковную, причем нарочно играла так громко, подумал Салли, чтобы уж точно достать посетителей. В служебном туалете, куда его проводили, чтобы Салли поменял трусы и надел только что купленные носки, музыка звучала еще громче. Кабинка была размером со шкаф, в ней едва умещался унитаз, допотопная раковина и кривое зеркало. В углу под потолком висела колонка, из которой и доносилась органная мелодия. Салли сел на унитаз, и колени его почти уперлись в дверь, которую он закрыл за собой, когда вошел. Колено его, как всегда, вопреки логике, в заключении разболелось сильнее, так что Салли менял трусы и надевал новые носки медленно, мучительно и неуклюже. Пот лил с него градом, как вдруг дверь, которую он забыл запереть, распахнулась, а Салли в трусах сидел на унитазе и натягивал второй носок.

– Иисусе Христе. – Джоко побагровел, захлопнул дверь и сказал, уже из-за двери: – Тебе разве не говорили, что для того, чтобы облегчиться, необязательно полностью снимать штаны?

– Не уходи, – ответил Салли двери. – Мне надо с тобой поговорить.

Салли натянул второй носок, потом брюки – от того же костюма, что и пиджак. Химчистка, одна из двух в Бате, была рядом с магазином, где он купил носки, и Салли уговорил Уэрфа на всякий случай зайти.

– Вон они. – Салли указал на свои брюки, он узнал их в первой же партии вещей, которые со скрипом проехали мимо них по конвейеру под потолком.

– Невероятно, – пробормотал Уэрф.

Взглянув на дату в квитанции, девица не поверила своим глазам.

– Восемьдесят второй? – уточнила она. – Вы сдали их два года назад?

– Только не говорите, что брюки еще не готовы, – предупредил Салли. – Они нужны мне сейчас.

Джоко стоял у двери, когда Салли вышел из туалета и демонстративно застегнул ширинку.

– Я думал, ты еще сидишь, – сказал Джоко.

– Я и сидел, – согласился Салли. – Но меня отпустили на три часа. Раз уж я гробоносец.

Джоко фыркнул:

– Обожаю маленькие городки. Когда суд?

– Завтра, – ответил Салли.

– Разве я не говорил тебе, чтобы ты был осторожнее с этим копом? – спросил Джоко.

– Не помню. Говорил?

У Джоко булькнуло в горле.

– Что ты скажешь судье?

– Скажу, что был в состоянии аффекта, – сообщил Салли. – Мы заявим, что от твоих пилюль у меня поехала крыша.

Кровь отхлынула от лица Джоко.

– Кстати, о пилюлях. – Салли ухмыльнулся. – Они снова почти закончились.

– Нехороший ты человек, Салли.

– Мне это говорили, – согласился Салли. – Но я не верил.

– Я тебя вчера обыскался, – вспомнил Джоко. – Я же не знал, что тебя посадили.

– Тогда ты единственный, кто об этом не знал.

Весть о том, что Салли врезал Реймеру, разлетелась еще до того, как в “Еженедельнике Норт-Бата” напечатали подробный рассказ о случившемся вкупе с разгромной статьей, порицавшей то, что автор ее считал современным духом беззакония, угрожавшим не только их городку, но самим основам цивилизации. А ведь совсем недавно сумасшедший охотник, не довольствовавшись кровопролитием, устроенным в лесу, приехал в Бат и открыл стрельбу по окнам домов на Верхней Главной. Автор статьи усматривал в этом тенденцию и оговаривал, что предыдущее происшествие не стоит сбрасывать со счетов потому лишь, что его виновник проживал не в Бате, а в Шуйлер-Спрингс – городе, где кишат парии и где подобные зверства в порядке вещей. Нет, в действительности между этими двумя событиями существует огромное число неуловимых связей, и всякому, кто даст себе труд поискать их, это станет очевидно. Впрочем, и в Бате есть семьи, не одно поколение которых отличалось жестокостью (Салливанов, отца и сына, не упомянули), потому, возможно, намекал автор, мы имеем дело с генетической склонностью к насилию. На этой грозной научной ноте статья завершалась.

– Я ездил в Пенсильванию, в Гёттисберг, к бывшей, – виновато пояснил Джоко. – Мы всю неделю изображали знаменитую битву[51]. В общем, весть о твоих подвигах туда не дошла.

– Окей, – ответил Салли и уточнил, нахмурясь: – А зачем ты меня искал?

– Я увидел, что твоя ненормальная тройка выиграла накануне, вот и хотел убедиться, что ты в курсе и не выкинул квитанцию.

Салли вытаращил глаза.

– Извини, – сказал Джоко. – Я думал, ты знаешь.

– Она выиграла, пока я сидел в кутузке?

Джоко поправил бифокальные очки и спросил с неподдельной тревогой:

– Ты же не ударишь человека в очках?

Салли не поднял бы руку на Джоко. А вот если бы рядом случился Бог (разумеется, то самое извращенное божество, о существовании которого Салли давно подозревал), он, пожалуй, и замахнулся бы.

– Я думал, ты знаешь, – повторил Джоко.

– Сделай одолжение, – попросил Салли.

– Все что хочешь, – ответил Джоко. – Только не бей.

– Не говори мне, сколько я выиграл, – продолжал Салли. – Никогда. Как бы я ни умолял.

– Заметано, – сказал Джоко и вошел в туалет, который освободил Салли.

Салли услышал, как щелкнул замок. Некоторые люди, подумал он, умеют соблюдать осторожность. И с ними Бог, как правило, не играет.

В зале, где лежала в гробу старая Хэтти, не было ни души, не считая гробоносцев и одного-двух сотрудников похоронной конторы. Старуха пережила всех своих сверстников, из ее родных была в живых только Касс. Поэтому набрать необходимое количество гробоносцев оказалось непросто. Так что Питеру пришлось заняться еще и этим, а Салли из кутузки подбил на это дело Уэрфа, Джоко и Карла Робака. Отис вызвался сам, поскольку чувствовал ответственность за смерть Хэтти. Ральф, как всегда, по доброте душевной тоже предложил помощь, но Вера отозвала его предложение, заявив, что ему после операции нельзя поднимать тяжести. Подумывали о Рубе, но из уважения к покойнице отвергли его кандидатуру. Карл, Уэрф и Отис сидели в дальнем углу зала и негромко беседовали – о чем именно, за музыкой было не слышно. Касс в трауре стояла у гроба и о чем-то вполголоса переговаривалась с сотрудником похоронной конторы. Питер прислонился к противоположной стене, вид у него был щегольской: твидовый пиджак, оксфордская рубашка, узкий вязаный галстук.

Салли подошел к сыну:

– Ты чего тут один?

Питер пожал плечами:

– Тебя жду.

– А общество этих ребят тебя не устраивает?

Питер снова пожал плечами, к раздражению Салли.

– Ты веришь в удачу? – спросил Салли.

– Не особо, – ответил Питер.

Салли кивнул: он так и думал.

– Знаешь что? А я верю.

Питер улыбнулся: он тоже явно так и думал.

– Помнишь ту тройку, на которую я ставлю последние два года? – спросил Салли. – Так вот она выиграла, пока я сидел в кутузке.

– Когда?

– Вчера. Или позавчера, – ответил Салли, пытаясь вспомнить, что именно сказал Джоко.

– Неужели.

– Тебе не кажется, что мне повезло? – спросил Салли.

– Если бы повезло, ты не попал бы в кутузку, – заметил Питер.

– А у тебя как? – спросил Салли. – Тебе когда-нибудь не везло?

– Никогда, – ухмыльнулся Питер. – Ни разу.

– Хочешь сказать, даже с отцами?

– Ральф – прекрасный отец.

– Ну ты и ехидна.

Некоторое время оба молчали. Наконец Питер сказал:

– Я завтра еду в Западную Виргинию уладить дела. Забрать вещи из кабинета и из квартиры. Я уеду, как только мы здесь закончим.

– Справишься один?

На губах Питера вновь мелькнула полуулыбка, так раздражавшая Салли.

– Мне помогут.

– Если подождешь, пока я выйду, я тебе помогу. Уэрф говорит, меня должны выпустить через денек-другой.

– Я лучше поеду сейчас, – ответил Питер, явно не чувствуя необходимости объяснять причины.

– Как хочешь, – сказал Салли.

– Хорошо.

– Что же ты Уилла с собой не взял?

– Бабушка не пустила, – ответил Питер. – Может, и к лучшему.

– Наверное, – согласился Салли, хоть и надеялся увидеть внука. – Ей как, полегчало?

Питер дважды навещал Салли в кутузке и всякий раз, по своему обыкновению, был немногословен, однако не стал отрицать, что Вера по-прежнему отравляет им жизнь. Женщина Питера продолжала названивать из Западной Виргинии, да и здоровье Роберта Холзи снова ухудшилось.

Питер кивком указал на гроб.

– Кажется, его сейчас закроют, – заметил он.

Когда Салли, прихрамывая, дошел до гроба, его уже закрыли крышкой. Увидев Салли, сотрудники похоронной конторы дали ему понять, что вновь поднимать крышку – нарушение правил.

– Люди ждут, – пояснили они.

– Это моя мать, – сказал Салли.

– Неправда, – возразил молодой человек.

– Ну да, – согласился Салли, – не родная.

– Тридцать секунд. – Молодой человек поднял крышку. – А то опоздаем в церковь.

Старая Хэтти лежала в гробу с тем же выражением рассеянного и угрюмого упрямства, каким отличалась при жизни. Теперь, пожалуй, она выглядела даже решительнее. Салли – голова у него по-прежнему шла кругом от известия, что его тройка наконец-то выиграла, пусть и без него, – размышлял о том, согласился бы он поменяться местами с покойницей, предложи ему кто-то такую возможность. Вообще, заманчиво, заключил Салли.

– У нее такой вид, будто даже теперь она не намерена сдаваться, правда? – сказала Касс возле его локтя.

– Правда, – согласился Салли. – Наверное, все-таки зря я предложил поставить ей эту кассу. Как ты себя чувствуешь?

– Как последняя лицемерка, – сказала Касс. – Я по десять раз в день желала ей смерти.

Они рассматривали старуху, Касс тихо плакала.

– Пока она была жива и я не имела возможности отлучиться, думала только о том, что если бы она умерла, я поехала бы туда и сюда, занялась бы и тем и этим. А теперь сомневаюсь, что дело было в ней.

– Дай себе время, – выдавил Салли, чтобы сказать хоть что-то.

Вообще-то он разделял сомнения Касс. Ему тоже когда-то казалось, что жизнь без Большого Джима Салливана станет просто прекрасной, а она и не изменилась, разве что теперь тех, кого можно во всем обвинить, было на одного меньше. Хотя Салли торжественно поклялся и дальше винить во всем Большого Джима.

– Я слышал, ты продала закусочную?

– Тсс, – зашипела Касс и кивнула на мать, а та, судя по застывшему на лице суровому выражению, не только слушала их разговор, но и продумывала изощренную месть. – Да, причем твоей подруге.

– До меня дошли слухи, – сказал Салли. Хотя это было больше чем слухи. Уэрф занимался сделкой и рассказал Салли, что Винс и Рут будут партнерами, Винс вложит деньги с той оговоркой, что Рут выкупит его долю при первой возможности.

– Если кто и сумеет добиться успеха, так это Рут. Она знает, как устроен бизнес. И работящая. А теперь будет работать на себя. Она пообещала сохранить название, покойница была бы довольна.

Они вновь посмотрели на Хэтти – если та и была довольна, то ничем этого не обнаружила.

– Надеюсь, ты не поспешила с продажей, – сказал Салли. – Вдруг луна-парк все-таки откроется и это место станет золотой жилой?

– Если откроется луна-парк, то откроется еще дюжина кафешек. К тому же… ты видел сегодняшнюю газету?

Салли кивнул.

– Ну а вдруг, кто знает?

– Мы с тобой знаем, – ответила Касс. – Этот городишко не изменится никогда.

Салли охотно согласился бы с ней. Но он думал о том, сколько всего изменилось за ту неделю, что он пробыл гостем округа. Смерть Хэтти, отъезд Касс – перемены довольно серьезные для такого городка, как Бат.

– Питер хорошо работал? – решился спросить Салли.

– Отлично, – ответила Касс, но Салли показалось, без особого восторга.

И то и другое, как ни странно, его порадовало. Он хотел, чтобы Питер у Касс поработал на славу, однако уже опасался, что шутка Питера, будто он все что угодно умеет делать лучше Салли, может оказаться правдой. Они с Касс оглянулись на Питера, тот сидел на складном стуле в глубине зала и, кажется, рылся в кошельке – наверное, прикидывал, хватит ли ему денег съездить в Западную Виргинию и обратно. Салли решил отдать ему свой карточный выигрыш.

– Он справился с той работой так же хорошо, как с этой, – заметила Касс.

– В этом смысле он молодец, – согласился Салли. – Разве что чересчур образованный. Или чересчур похож на мать.

– Или просто любит выпендриваться, – предположила Касс, к удивлению Салли. Ему и в голову не приходило, что Касс, оказывается, невзлюбила Питера, – интересно, за что?

– Я рад, что он сегодня здесь, – сказал Салли, снова подумав, что сын – единственный здоровый и крепкий мужчина среди гробоносцев. Без него прочие, чего доброго, рухнули бы на обледеневшем тротуаре, как кегли в боулинге.

– Не пойми меня неправильно, – проговорила Касс. – Я рада, что мне помогал опытный повар.

Салли нахмурился. Очередной сюрприз.

– Я не знал, что у него в этом деле есть опыт.

– Еще какой, – ответила Касс. – Собеседник из него не ахти, а яичницу жарит отлично.

Салли кивнул:

– Удивительно, сколько всего он умеет.

Паркет в загородном домике Карла, по всей видимости, Питер тоже стелил в одиночку.

Касс понимающе ухмыльнулась.

– Я не имела в виду, что ты не вправе гордиться сыном. – Касс уже не плакала, но на щеках ее виднелись непросохшие дорожки слез. – Просто он, в отличие от его старика, не умеет поднять другим настроение.

Салли решил расценить это как комплимент, поскольку Касс и хотела сделать ему комплимент, хотя Салли сомневался, что умение поднять другим настроение такой уж талант. Ведь чтобы поднять другим настроение, надо просто на своем примере показать им, что бывает и хуже. Поэтому, кстати, он так ценил общество Руба.

Касс поймала взгляд одного из нервных сотрудников похоронной конторы и знаком дала понять, что гроб можно закрывать; они с Салли дружно отвернулись и услышали, что Карл Робак произнес: “Девочки, наша очередь”, и Питер встал со стула.

– Пожалуй, я понимаю, почему за ним бегают женщины, – сказала Касс. – Он ничего, красивый.

Интересно, какие именно женщины, подумал Салли и ответил:

– Весь в отца.

– Точно, – согласилась Касс. – Только красивый, как я и сказала.

Салли присоединился к прочим гробоносцам.

– А профессор нам поможет или как? – поинтересовался Карл Робак.

Вообще-то Питер неторопливо направлялся к ним. А подойдя, занял место с переднего левого края гроба.

– Одноногого адвоката и Салливана-старшего поставим в середину, чтобы не потерять, – распорядился Карл Робак.

Не улыбнулся только Отис. Он смотрел на закрытый гроб Хэтти и всхлипывал, губа у него дрожала.

– Отис, хватит, черт побери, – сказал Карл Робак.

– Я не специально, – прорыдал Отис.

– Эй, выше нос. – Салли приобнял Отиса за плечи, утешительно хлопнул по спине.

И только Джоко сквозь очки с толстыми стеклами заметил, что Салли, убирая руку с плеча Отиса, опустил в карман его пальто резинового аллигатора, купленного в “Автомобильном мире Гарольда”.

– Какой же ты нехороший человек, Салли, – заметил Джоко, заняв место у гроба.

– Ладно, народ, – произнес Карл Робак, когда все взялись за серебристые ручки. – На счет “три”.

* * *

В кухонное окно Джейни видела, что из трейлера вышел отец, из ноздрей его валил пар, точно у быка. Коренастый, как бык, с большой головой, которая сидела на его узких плечах так, словно у него не было шеи, Зак действительно походил на быка, причем во многом. И мозгов у него тоже как у быка, подумала Джейни. Нет, это неправда. Более того, это жестоко. Зак умнее типичного быка – тот настолько тупой, что воображает, будто одолеет целую толпу, притом что у одного человека из этой толпы, кроме красного плаща, в руках еще и шпага. Но типичный бык видит только красное и ничего больше. Зак, скорее, похож на того быка из мультфильма, который все время нюхал цветы. Как бишь его? Фердинанд[52].

Дорожка от трейлера к гаражу обледенела. Зак на полпути заметил дочь в окне кухни, остановился, нерешительно поднял руку, поскользнулся, но удержался на ногах – правда, для этого ему пришлось, позабыв о достоинстве, замахать руками, как ветряная мельница. Джейни в знак приветствия тоже замахала ему руками, как ветряная мельница.

Рут – они с внучкой сидели на диване в гостиной, рассматривали картинки в журналах – подняла голову, краем глаза заметив, что Джейни машет руками, и с облегчением посмотрела на дочь. Наконец-то она приходит в себя, подумала Рут. Очень долго, все то время, что пролежала в больнице, Джейни была сама не своя, и Рут даже боялась, что дочь страдает от боли не только телесной, не только из-за сотрясения мозга и множественных переломов челюсти. И лишь когда с челюсти сняли проволоку, Рут осознала, что без улыбки – а из-за проволоки Джейни или не улыбалась, или улыбалась, но грустно – дочь на себя не похожа. Обычно Джейни не улыбалась так, будто устала от жизни.

Мимика Джейни, как и у Рут, ярче всего передавала крайние чувства. Их черты охотно выражали радость и злость, порой эти эмоции застывали у них на лице, даже если Джейни и Рут уже их не ощущали. Салли вечно обвинял Рут в том, что она злится на него без предупреждения, и эти слова злили ее еще больше, но она сознавала, что даже если уже целый час злилась на него, лицо ее все еще выражает радость от какого-то его прежнего поступка. С Заком все было хуже. На него невозможно было не злиться – по крайней мере, у Рут не получалось, – и более-менее постоянная остаточная злость, которую Рут чувствовала по отношению к мужу, искажала ее черты даже в те минуты, когда ему по какой-то нелепой случайности удавалось порадовать жену. Поэтому за тридцать лет брака Зак так и не выучился определять, когда поступил правильно, чтобы впоследствии повторить этот опыт. И Джейни унаследовала от Рут неспособность выражать тонкие эмоции, лицо ее обманчиво выражало радость или злость, даже если настроение Джейни давным-давно поменялось.

– Не обнадеживай отца, – сказала Рут, сразу догадавшись, что происходит за окном кухни.

Джейни задумчиво отжала в мыльную воду тряпку для мытья посуды.

– Я не специально, – ответила она; Зак скрылся в гараже. – У него такой потерянный вид.

– Еще бы не потерянный. – Рут раздраженно перелистнула страницу журнала, но Тина перевернула ее обратно.

Помимо прочих внучкиных причуд, Рут никак не могла понять, что именно Тина так пристально разглядывает, когда смотрит на картинки, – одно из ее любимых занятий. Все прочие дети, с кем Рут доводилось иметь дело, были торопыги. Джейни в детстве, едва дождавшись, пока мать дочитает, старалась перелистнуть дальше. Рут не поспевала за любопытством и воображением дочери, и порой та от нетерпения нечаянно рвала страницу, которую Рут придерживала большим пальцем. С Тиной же дело продвигалось поразительно медленно. Она словно и не рассматривала картинки, а впитывала их, и Рут не могла понять, то ли Тина такая внимательная, то ли просто тупая. Все считали ее тупой, хотя наверняка еще определить было нельзя и, пожалуй, получится не скоро, однако Рут заметила, что Тина очень наблюдательная и запоминает почти все, что видит. Два года назад на Рождество Рут подарила ей книжку “Найди кролика”, там нужно было отыскивать разных зверюшек на замысловатых картинках, состоящих из массы деталей. Порой зверюшки прятались в высоких и густых ветвях дерева, иногда очертания их складывались из различных предметов, и чтобы это заметить, нужно было пристально вглядываться в рисунок. Тина всех отыскала настолько проворно – куда быстрее Рут, – что та заключила: наверное, внучка уже видела эту книгу и нашла зверей не благодаря наблюдательности, а по памяти. Но Джейни клялась, что дело не в этом. И Рой дочке тоже не помогал, не говоря уж о том, что и сам-то едва ли нашел бы этого кролика.

– Почему бы твоему отцу не ходить с потерянным видом? – продолжала Рут. – Он всю жизнь такой.

– Знаю, – грустно ответила Джейни. – Но раньше в этом не было ничего страшного, потому что у него была ты. Ты хоть бы разрешила ему навестить нас.

После того как мужа Джейни посадили, Рут настояла на том, чтобы они с Заком вернули себе трейлер, в котором прежде жили дочь с зятем. Они притащили трейлер из Шуйлера в Бат и поставили во дворе возле гаража, где он некогда и стоял. Трейлер достался им после того, как брат Зака в оттепель выехал на внедорожнике на покрытое льдом озеро. Поначалу они собирались продать трейлер, но выяснили, что он стоит гроши – ржавый, с облупленной краской, внутри гуляет сквозняк, и счет за коммунальные услуги, подозревала Рут, выйдет космический. Если кто и заслуживает того, чтобы жить в этой развалюхе, так только ее муж.

– Тебе плохо, потому что ты потеряла Салли, вот ты и вымещаешь злость на отце, – не оборачиваясь, предположила Джейни.

– Я никого не теряла, – поправила Рут. Она встретила Салли сегодня утром на похоронах, вид у него был настолько несчастный, что у Рут сжалось сердце, но она все равно осталась непреклонна. – Я бросила их обоих. Вряд ли без мужчин жизнь станет намного хуже. Уж без тех мужчин, которых я привлекаю, – точно.

– Если бы не твой дурной вкус, у тебя не было бы никаких, – весело заметила Джейни.

– Мне больше нравилось, когда у тебя рот был закрыт на проволоку, – сказала Рут и добавила: – И не тебе рассуждать о вкусе.

– Да уж… – проговорила Джейни, не понижая голоса в конце фразы, – манера, раздражавшая Рут. Насколько она понимала, эти слова означают, что, по мнению Джейни, собеседник несет чушь.

– Не смей так со мной разговаривать, – велела Рут. – Терпеть не могу это твое “да уж”.

– Да уж…

– И еду отцу чтоб не носила, – высказала Рут очередное подозрение.

– Ничего я ему не носила, – возразила Джейни.

Зак вышел из гаража и, то и дело поскальзываясь, побрел обратно к трейлеру. Под мышкой он нес сверток из фольги, размером и формой похожий на футбольный мяч. Зак не махнул и даже не оглянулся на дом.

– Как называется та болезнь, которая бывает, если не есть овощей?

Рут задумалась и вспомнила чуть погодя:

– Рахит.

– Да, точно, – сказала Джейни. – Ты хочешь, чтобы у папы начался рахит?

– Я хочу, чтобы у него началась чесотка, – ответила Рут.

Она понимала, что дочь имеет в виду. С тех пор как Рут почти две недели назад выдворила Зака в трейлер, он питался жареной олениной, причем исключительно олениной, подозревала Рут.

Чего уж там, она и выгнала его именно из-за этого оленя. Разумеется, муж и прежде ее бесил. Зак упрямо отказывался признавать, что именно он надоумил Роя искать Джейни у Салли, но вид у него при этом был чертовски виноватый, да и вообще подобная трусость была вполне в его духе, особенно если Рой его припугнул.

Но когда Зак забрал оленя, которого Рой застрелил и оставил валяться – язык наружу – на Верхней Главной, Рут не выдержала. Она представляла, как Зак требует у полицейских оленя, как объясняет, что увезет его сам, бесплатно, что этот олень по праву принадлежит его дочери, поскольку ее муж – тот, кто и убил оленя, – сейчас за решеткой. Быть может, Зак добавил, что в гараже у него стоит большой холодильник, что он разделает тушу на части и сложит в этот холодильник. И что оленя добыли законно. А как иначе? Бросить двести фунтов мяса – просто преступление. Этот последний довод он приводил и Рут: “Бросить его – просто преступление”. И пожал узкими плечами – самый дурацкий и жалкий жест из его солидного арсенала дурацких и жалких жестов.

Да, оленя Рут уже не стерпела. Несколько лет назад они всю зиму тоже питались олениной, и Рут дала себе слово, что подобное не повторится. Того, первого оленя Зак сбил своим “доджем”, отбросил прямиком к деревьям, откуда олень и выскочил под колеса его пикапа, и увернуться от него оказалось так же невозможно, как от редкой удачи. Не успев толком затормозить, Зак уже решил, что им понадобится большой морозильник, а один его знакомый как раз продавал хороший подержанный морозильный ларь. И по дороге домой Зак заехал и купил его, после чего погрузил в кузов пикапа, к мертвому оленю. Прикатил к супермаркету, встал на парковке и сходил на кассу за Рут. “Бесплатное мясо на зиму”, – сказал Зак. Рут взглянула сперва на мертвого оленя, потом на живого мужа. Выражение его лица взбесило Рут. Даже если бы Зак застрелил этого оленя из лука с расстояния в сто пятьдесят ярдов, он и то, наверное, гордился бы меньше. “Да выпрямлю я ее”, – сказал он, когда Рут направилась осмотреть разбитую и окровавленную переднюю решетку “доджа”. Рут развернулась и ушла в супермаркет, на кассу, решив, что лучше промолчит, чем признается в том, что чувствует в эту минуту: она вышла замуж за человека, который считает удачей сбитого оленя. Всю зиму они питались олениной, и с каждым ее куском Рут приходилось глотать напоминание Зака о том, что мясо досталось им даром.

Когда же Зак предъявил права на этого второго оленя, в Рут словно порвалась какая-то тонкая и туго натянутая нить. Она замужем за гиеной. Дом их битком набит дрянью, которую Зак тащит со свалок, он приносит домой всякий мусор и демонстрирует Рут. Часто он притаскивал даже не предметы целиком, а их внутренности – катушки медной проволоки, роторы, электромагниты, куски стеклопластика, – уверяя, что они “совершенно новые”, то есть совершенно бесплатные. Зак считал, что в жизни масса загадок, но к одной из них он возвращался снова и снова, из-за этой загадки он скреб нахмуренный лоб и недоуменно раскрывал рот: почему люди выбрасывают “совершенно новые” вещи – покрышки, на которых еще остался протектор, а значит, его можно восстановить, приборы с почти работающими двигателями и насосами, тяжелые обломки всякого железа, которые можно сдать на металлолом? Удивительно, сколько вокруг подобных штуковин, и все их Зак тащил домой. Не понимал он лишь одного: протест у жены вызывал не его восторг по поводу находок, а то, что этот хлам он тащил домой. Он-то думал, что достаточно доходчиво объяснить Рут стоимость той или иной вещи, и она поймет. Зак никак не мог взять в толк, что необходимость выслушивать его объяснения раздражала Рут даже больше, чем то, что ее муж – помоечник. Слушать, как Зак целую вечность рассказывает о старье, которое кто-то выбросил, сочтя бесполезным, тогда как за это можно выручить аж два цента за фунт, если знать, куда обратиться, – именно так Рут представляла себе ад.

Джейни вытирала руки, а Рут смотрела на дочь, сдерживая неожиданные слезы. Если бы только Джейни была красивой, думала Рут, ее жизнь сложилась бы совсем иначе. Если бы к такому телу прилагалось красивое личико, парни побаивались бы лезть к Джейни. Она была не уродливой, а заурядной, как сама Рут, и эта заурядность придавала парням храбрости. И они, разумеется, тянули к ней руки. В тринадцать лет грудь у Джейни была как у двадцатилетней, а когда дочери было четырнадцать, Рут как-то раз вернулась домой раньше времени и застала ее с парнем на диване в гостиной, обе руки парня были в лифчике Джейни. Рут считала дочь беззащитной девочкой, чье тело созрело намного раньше мозгов. Правда, Джейни не то чтобы была вовсе невинной. Ей нравилось, когда ее лапают, она наслаждалась этим и в тот день, когда Рут так неожиданно им помешала. Проблема заключалась в том, что Джейни не осознавала, чем все обернется. Рут сочувствовала дочери. В этом смысле та пошла в мать.

– Посидишь с Куриными Мозгами пару часиков, пока я схожу кое-куда? – спросила Джейни.

– Куда именно? – не удержалась Рут.

– Главное, что отсюда, – пояснила Джейни. – Не твое дело. Я уже взрослая.

– Тебя только что выписали из больницы.

– И ты боишься, что я получу хоть чуточку удовольствия. Ты решила завязать с мужиками и считаешь, что я тоже должна.

Рут с удивлением поняла, что Джейни права. Рут отказалась от секса и теперь нуждалась в поддержке. Причем активной. Но, не желая этого признавать, напомнила дочери:

– Мне завтра рано вставать. Мне понадобится твоя помощь.

– Я думала, там будет Касс.

– Будет, – согласилась Рут.

Касс обещала поработать вместе с Рут до конца недели, чтобы той было проще привыкнуть к посетителям и поставщикам, а те и другие с нетерпением ждали открытия закусочной, которая после смерти Хэтти простояла закрытой несколько дней.

– Тогда я тебе не нужна. – Джейни натянула куртку.

– Так ты выйдешь на мое старое место?

– Трудно сказать, – ответила Джейни, явно расценив и этот вопрос матери как неуместное вмешательство в ее личную жизнь.

– Винсу придется кого-то взять. Он же не будет ждать тебя вечно.

– Будет. – Джейни ухмыльнулась. – Он влюблен в меня как мальчишка.

Рут задумалась. Наверное, это правда, решила она.

– Что ж, могло быть и хуже. Винс человек хороший. Он тебя не обидит.

– Он уже старый, мама.

– Он моложе меня.

– Да уж… – Джейни подошла к дивану, подхватила Тину на руки, потерлась носом о носик малышки. – Мамочка ненадолго уйдет, Куриные Мозги. Веди себя хорошо, слушайся бабушку.

– Она-то слушается, – заметила Рут. – Ты тоже веди себя хорошо.

– Бабушка никогда не вела себя хорошо, – указала Джейни, – а я почему должна?

– Чтобы не кончить, как бабушка? – предположила Рут.

Джейни посерьезнела, хотя лицо ее, к досаде Рут, продолжало светиться от предвкушения того, что сейчас ее будут лапать.

– Даже не знаю, что бы я делала без бабушки.

Когда дочь ушла, Рут дала волю слезам. Она плакала тихо, чтобы Тина не слышала. А та даже и не заметила, что Джейни ушла, и так внимательно рассматривала картинку в журнале, будто однажды ей предстояло держать по ней экзамен. Наконец Тина позволила Рут перевернуть страницу, широко улыбнулась, протянула ручку и взяла бабушку за ухо.

– Улитка, – произнесла Тина, указав на рисунок.

* * *

Часы в “линкольне” показывали половину четвертого утра; Клайв-младший не помнил, когда в последний раз бодрствовал в такую рань. И не просто бодрствовал. А был бодр. Бодрее бодрого. Сна ни в одном глазу. В свете фар мимо пролетали высокие деревья. Клайв представлял, как яркие, точно лазер, лучи его передних фонарей с легкостью прорезают кору, древесину, представлял, как гигантские деревья валятся, срезанные, позади его машины, преграждая дорогу погоне.

Впрочем, вряд ли за ним сразу будет погоня. А может, и никогда – в привычном понимании. Пожалуй, посредством компьютера можно отследить покупки по его кредитной карте, но не самого Клайва-младшего и не “линкольн”. И все же он наслаждался ощущением бегства и погони. Как в детстве, когда улепетывал от хулиганов, но тогда это его унижало, ему в голову не приходило, что убегать весело и приятно, что в бегстве есть вызов, оно не слепит тебя паникой, а освобождает, как знание, как вкус собственной крови. Клайв-младший провел языком по разбитой губе и улыбнулся. Кто бы мог подумать, что вкус крови прогоняет страх? А Салли, должно быть, знает об этом с юности. Это и придавало ему храбрости снова и снова с окровавленным носом подниматься с покрытой дерном площадки и устремляться в бой. Быть может, именно этому отец пытался научить Клайва: кровь и боль можно вытерпеть.

Правое переднее колесо “линкольна” задело мягкую обочину, Клайв-младший рывком вернул большую машину на двухполосную асфальтированную дорогу, так что сплошная желтая линия оказалась ровно посередине между колес, и вновь отметил, что, как ни странно, с самого отъезда из Бата он ни разу не почувствовал страха. Шел двадцать первый час его бегства, начавшегося рано утром на шоссе, ведущем к федеральной автомагистрали, где перед ним замаячил выбор, которого он не предвидел. На севере – Шуйлер-Спрингс и Лейк-Джордж, где Джойс дожидалась его с собранными чемоданами, на выходных они планировали лететь на Багамы. А Клайв вместо этого прибавил газу и поехал на юг и тут же почувствовал, что решение бросить Джойс вместе со всем прочим придало ему сил. Встреча с братьями Сквирз отчего-то позволила ему увидеть в новом свете все, в том числе и Джойс, Клайв впервые подумал о том, что она нервная, самовлюбленная и потасканная. Он вдруг с ошеломительной ясностью понял, что, женившись на ней, обречет себя на несчастье.

Клайв был уже где-то в Западной Пенсильвании – где именно, он не знал. Полчаса назад он проехал указатель с надписью “Питтсбург – 75 миль”, но с тех пор миновал две развилки, и теперь названия мест на указателях, попадавшихся навстречу, были ему незнакомы. В бардачке лежали три штрафные квитанции за превышение скорости, одна из штата Нью-Йорк, две другие из Пенсильвании, обе выписал один и тот же патрульный. В Нью-Йорке его поймали на скорости в восемьдесят пять миль в час, в двух квитанциях из Пенсильвании значилось девяносто. И это была не случайность, Клайв специально поставил круиз-контроль на девяносто. Первую пенсильванскую квитанцию он молча убрал в бардачок, лишив молодого копа удовольствия видеть его раскаяние. Еще один опыт свободы. Клайв-младший всю жизнь умасливал копов. Если его останавливали за превышение, он сразу же признавал вину (“Кажется, я немного разогнался, верно?”). Такое признание лишало патрульного возможности задать наводящие вопросы (“Мистер Пиплз, вы знаете, какое здесь ограничение скорости? Вы знаете, с какой скоростью вы ехали?”) и вынуждало импровизировать. Многие копы, столкнувшись с подобной дилеммой, заключали, что проще ограничиться предупреждением. Клайв-младший сразу почувствовал, что и этого молоденького патрульного, скорее всего, тоже удалось бы уболтать, однако, направившись из Бата на юг, а не на север, в Лейк-Джордж, где его ждала невеста, Клайв, помимо прочего, поклялся себе, что не станет лебезить перед копами.

Клайв-младший дал себе слово, что впредь вообще не будет лебезить, ни перед кем и никогда. Поэтому молча взял квитанцию, сунул в бардачок, выслушал напутствие юного копа (“Хорошего вечера!”), вырулил на шоссе и снова погнал, упрямо держась девяноста. Миль через десять его остановил тот же самый патрульный и явно удивился. “Медленно же до вас доходит, мистер Пиплз”, – заметил он и на этот раз приказал Клайву выйти из машины. На обочине лежал снег, и когда полицейский попросил его расставить ноги шире, Клайв-младший поскользнулся и упал на колени, попутно ударившись подбородком о крышу “линкольна”. Патрульный позволил ему подняться, посветил фонарем в лицо, и выяснилось, что Клайв-младший разбил губу до крови. “Скажите мне, мистер Пиплз, чему вы улыбаетесь. Я хочу знать”. Но Клайв-младший опять промолчал. Отвернулся и сплюнул кровь в снег – сейчас он понял, что это была одна из самых приятных минут в его жизни.

Патрульный продержал его на холоде почти полчаса, переговаривался с кем-то по рации, Клайв-младший сначала стоял на ледяном ветру, потом сел в “линкольн”. Наконец коп отпустил его, на этот раз с суровым напутствием: “Пожалуй, я поеду следом за вами, мистер Пиплз. И если вы опять разгонитесь до девяноста – посмотрим, чья тогда будет очередь улыбаться”.

А Клайв-младший свернул на ближайшем съезде, покатил на юг по пустынным двухполосным асфальтированным дорогам Западных Аллеган, в два часа ночи пролетел вереницу крошечных вымирающих деревенек, где заметил разве что темную бензоколонку с автомастерской и круглосуточный магазинчик. Теперь он понимал, что в Америке по-прежнему много неудачных местоположений.

Вновь почувствовав обочину, Клайв-младший вернулся на шоссе и удивился, что машина не сразу среагировала на команду. На поворот руля “линкольн” откликнулся с секундной заминкой, и Клайв-младший решил, что попал в колею. Но, вырулив на дорогу, обнаружил, что машина слушается, как прежде. Ощущение было странное, однако знакомое, хотя, чтобы вспомнить его, Клайву-младшему пришлось вернуться на полвека назад. Сколько лет ему было, когда в том луна-парке его усадили в яркий детский автомобильчик, медленно круживший по овальному треку? Этого он не помнил, зато помнил, как расстроился, обнаружив, что руль у машинки фальшивый: крути его влево, вправо, медленно или быстро, все равно автомобильчик едет как ехал, и педали в нем – видимо, тормоз и газ – тоже фальшивые. Клайв вспомнил, как старался скрыть разочарование от матери и отца – даже, наверное, от себя самого.

На коротком участке дороги под названием Хэтч Клайв-младший вылетел из леса, на скорости шестьдесят пять миль в час миновал предупреждающий сигнал, мигающий желтым, и стремительно скрылся в лесу, под сводчатой аркой высоких деревьев. Позади из-за облаков вышла луна, расположилась на эмблеме “линкольна” на капоте, освещая дорогу, Клайв-младший решил: где луна, там запад. Интересно, подумал он, с какой скоростью нужно ехать, чтобы луна на капоте не двинулась с места, чтобы солнце не взошло за спиной. Славно было бы помешать очередному рассвету. На большой скорости это возможно. Клайв-младший взглянул в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что никто и ничто, даже рассвет, его не преследует, и с облегчением отметил, что в прямоугольнике зеркала черным-черно.

Даже если бы он не отвлекся на зеркало, вряд ли он заметил бы выбоину на дороге, а если и заметил бы, то все равно не успел бы объехать. Правое переднее колесо “линкольна” угодило прямиком в ямку, а в следующий миг – сердце Клайва забилось чаще – и правое заднее. Машину тряхнуло, и дрожь руля отдалась в мягкие ладони Клайва-младшего. Он громко ойкнул и, услышав свой голос, решил, что разумнее сбавить скорость. Все равно от рассвета не убежишь. Тут Клайв почувствовал, что “линкольн” снова вильнул на обочину, и еще он почувствовал, что машина не слушается руля.

Перед ним двести ярдов прямой дороги, и на скорости шестьдесят пять миль в час времени на раздумья не так-то много. Впрочем, вполне достаточно, чтобы вспомнить совет Гарольда Проксмайра проверить, не треснул ли мост “линкольна” после того, как Джойс насадила его на пень; вполне достаточно, чтобы подумать, что ждет его там, за прямым отрезком дороги; вполне достаточно, чтобы представить, каково это – вылететь с трассы, на миг оторваться от земли, силясь нащупать фарами противоположную сторону ущелья, на дне которого лишь мрак и тишина; вполне достаточно, чтобы вспомнить, что его отец погиб в аварии, хотя ехал по тихой городской улочке со скоростью тридцать миль в час и ни во что не врезался; вполне достаточно, чтобы оценить собственные скудные шансы.

Когда же, к его удивлению, руль “линкольна” все же откликнулся и на скорости шестьдесят машина вошла в поворот, осыпав темный овраг гравием из-под визжащих колес, Клайв-младший, как ни странно, не почувствовал ничего, лишь облизнул припухшую нижнюю губу и с досадою обнаружил, что соленый привкус крови почти исчез. Но он прикусил ранку, едва зажившая кожа лопнула, как виноградина, и он снова ощутил на языке сладкий вкус крови.

За деревьями открылся просвет, и далеко внизу Клайв-младший увидел автостраду, убегавшую прямиком в сияние на западе. Такие виды открываются из иллюминатора самолета. Клайв-младший догадался, что это платная Пенсильванская автомагистраль и Питтсбург.

Он снова, уже без страха, почувствовал люфт руля – тот и слушался, и не слушался. Вот, значит, каково это – быть Салли, подумал Клайв-младший.

Пятница

Судья Бартон Флэтт был человек нездоровый. Желтушные брыли, волосы выпали из-за химиотерапии, лишь один клок торчал на макушке. Флэтт сидел в кожаном кресле за широким дубовым столом, но беспрестанно ерзал, и было заметно, что ему неудобно. У судьи был вид человека, который героически борется с одолевающим его метеоризмом, и собравшиеся поглядывали на него с тревогой. Кроме больного судьи, в кабинете был окружной прокурор Сэтч Генри, начальник полиции Олли Куинн, полицейский Дуг Реймер в штатском и темных очках, красноглазый Уэрф – этот выглядел так, словно его одевали, пока он лежал в постели, – и, разумеется, Салли, в честь которого все собрались.

– Что ж, мальчики и девочки. – Судья Флэтт закрыл лежащую перед ним желтую картонную папку с отчетом полиции. – Давайте попробуем совершить акт правосудия в нашем маленьком городке.

– Ваша честь, нельзя ли, по крайней мере, сделать так, чтобы все сели? – спросил начальник полиции Куинн.

Перед столом судьи полукругом расставили пять складных стульев, и четыре из них были заняты, кроме стула Салли. Он, прихрамывая, расхаживал вдоль стеллажей с книгами у дальней стены. Колено его пульсировало в ритме духового оркестра, и он решил помаршировать.

– Мистер Салливан, – обратился к нему судья Флэтт, – вам удобнее стоять или сидеть?

– Сейчас – стоять, – ответил Салли и добавил, спохватившись: – Ваша честь.

– Он не стоит, он ходит туда-сюда, – заметил начальник полиции.

Судья Флэтт поерзал в кресле, и остальные присутствующие откинулись на спинки стульев, точно от удара.

– Я, может, тоже к нему присоединюсь еще до того, как мы закончим.

– Меня это нервирует, только и всего, – пояснил начальник полиции и настороженно оглянулся через плечо на Салли.

– Тебя, Олли, нервируют все, кто еще в тюрьме, – парировал судья. – Из-за таких, как ты, полицейских считают фашистами. – И добавил, обращаясь к Салли: – Мистер Салливан, идите в тот конец кабинета. А то наш начальник полиции боится, что вы подкрадетесь и наброситесь на него.

– Ваша честь, – Сэтч Генри поднял руку, как примерный ученик начальной школы, – если вам нездоровится, мы можем перенести…

– Нет, мы покончим с этим сейчас, – перебил его судья Флэтт. – Мистер Салливан уже провел один праздник за решеткой, и вряд ли через неделю я буду с большей охотой рассматривать его дело. Если, конечно, вы не предлагаете перенести нашу встречу на месяц, тогда я выйду на пенсию и дело передадут другому судье, который вам больше по нраву.

– Я не это имел в виду, ваша честь! – выпалил Генри.

– Хорошо, – ответил судья, – тогда давайте продолжим.

Уэрф, не сказавший ни слова с тех самых пор, как вошел в кабинет судьи, со слабой улыбкой рассматривал свои ногти. Полчаса назад они с Салли наскоро посовещались, Уэрф объяснил, чего, по его мнению, следует ожидать. “Если все сложится как я думаю, мне толком и говорить не придется (“Как всегда”, – вставил Салли), и я не хочу, чтобы ты открывал рот, если, конечно, к тебе не обратятся напрямую. Запомни одно: что бы ни случилось, то, что нас позвали к судье в кабинет, уже добрый знак. Сэтч Генри это знает и весь извелся. И если мы не облажаемся, все будет по-нашему”.

Салли не был в этом настолько уверен. За последние два года они с Уэрфом побывали не на одном судебном процессе, и ни один из них не решился в пользу Салли. Однако он признавал, что начало, по крайней мере, многообещающее. Уэрф сказал, что между судьей и окружным прокурором давняя неприязнь, и Салли решил – пожалуй, так и есть, все знали острый язык судьи Флэтта и его любовь к демократии. Вдруг Уэрф в кои-то веки прав? Ведь угадывал же он иногда вердикты в “Народном суде”, почему бы ему не угадать, чем, черт его побери, кончится теперешнее судебное разбирательство?

Судья Флэтт указательным пальцем подвинул по столу в направлении Сэтча Генри желтую папку с отчетами полиции.

– Что ж, Сэтч, я хочу, чтобы ты говорил мне правду, всю правду и ничего, кроме правды. Ты действительно хочешь привлечь мистера Салливана к ответственности по этим обвинениям, довести дело до суда и потратить уйму денег налогоплательщиков?

Сэтч Генри побагровел.

– Ваша честь, насколько мне известно, есть прецеденты, когда нападавших на полицейских судили и признавали виновными. Мистер Салливан неоднократно вел себя агрессивно. Он сломал нос полицейскому, у Реймера из-за него сотрясение мозга. Сними очки, Дуг.

Реймер снял солнечные очки. Под глазами его чернели два фингала. Точней, зеленели – отеки по обеим сторонам от его распухшего носа из лиловых превратились в зеленые.

Судья Флэтт посмотрел на полицейского.

– “Фонари” еще говорят? – спросил он. – В моем детстве их называли “фонарями”.

Неожиданный вопрос явно озадачил Реймера.

– Кажется, да, – ответил он. – Фонари или фингалы.

– Вам прежде случалось драться?

– Конечно, – ответил Реймер. – Много раз.

– Что вы обычно делаете, когда на вас замахиваются кулаком?

Реймер задумчиво наклонил голову.

– Уворачиваюсь? – нашелся он.

– Так почему же вы не увернулись в этот раз?

– Ваша честь… – начал Сэтч Генри.

– Не перебивай меня, Сэтч. Не видишь, я разговариваю с этим человеком?

Сэтч Генри открыл было рот, чтобы что-то добавить, но тут же закрыл. Уэрф вновь позволил себе мимолетную улыбку.

– Так почему же вы не увернулись в этот раз? – повторил судья.

– Я не думал, что он способен меня ударить, – пробурчал полицейский.

– Почему? – допытывался судья Флэтт. – Как сказал Сэтч, мистер Салливан неоднократно вел себя агрессивно. И в роду у него есть любители помахать кулаками в баре. Почему же вы не подумали, что он способен дать вам по морде?

– Черт подери, судья, – взорвался озлобленный Реймер, – я вообще-то держал его на мушке. Этот сукин сын сумасшедший.

Судья Флэтт повернулся к прокурору:

– Вы правда хотите, чтобы этот человек давал показания в суде? Он только что признался, что угрожал пистолетом безоружному шестидесятилетнему калеке.

– Я бы не называл Салли калекой, – промямлил Сэтч Генри, хотя слова судьи попали в точку.

– Подойдите-ка сюда на минутку, мистер Салливан, – велел судья. – Поднимите штанину для этих джентльменов.

– Лучше не стоит. – Салли вдруг почувствовал себя мальчишкой, которого во время игры в доктора попросили снять штаны.

– И тем не менее поднимите, мистер Салливан, – приказал судья. – Идите сюда, чтобы всем было видно.

Салли повиновался, поставил ногу в ботинке на стул, предназначенный для него, и неуверенно закатал штанину выше колена. Он и сам видел его впервые за долгое время. Колено смахивало на экзотический фрукт, готовый лопнуть.

Это зрелище произвело впечатление на всех. Уэрф отвернулся, и даже Реймер поморщился. Первым опомнился Сэтч Генри:

– Ваша честь, я прошу занести в протокол, что Реймер не несет ответственности за состояние колена Салли, тогда как Салли несет ответственность за ушибы и сотрясение мозга Реймера.

– Даже не проси, Сэтч, – ответил судья Флэтт и продолжил после театральной паузы: – Не занесу. Потому что в моем кабинете не ведут никаких протоколов.

– Можно опустить штанину? – спросил Салли.

– Можно, – ответил судья. – И даже нужно.

Под взглядами всех присутствующих Салли опустил штанину.

– Слушается оно так же плохо, как выглядит?

– Я пью обезболивающие, – ответил Салли, смекнув, куда клонит судья. – Иногда терпимо. Иногда скверно.

– Как на вас действуют обезболивающие?

– Меня от них в сон клонит.

– Нервозность? Раздражительность?

– Нет, ничего такого.

– То есть вы ударили этого полицейского не из-за того, что принимаете обезболивающие?

– Нет, вовсе нет.

– Умнее было бы ответить “да”, – указал судья. – Ладно, если уж дело не в таблетках, то почему вы вырубили этого полицейского?

Сказать по правде, ответить на этот вопрос было настолько сложно, что Салли сам отчаялся разобраться в своих мотивах, не говоря уже о том, чтобы объяснить их раздражительному и нездоровому судье.

– Сам не знаю, – услышал Салли свой голос. – Наверное, я устал. День выдался долгий.

Судья Флэтт молчал, и Салли подумал, что от него ждут продолжения. Но больше сказать ему было нечего; судья произнес: “Что ж, мистер Салливан” – и повернулся к Сэтчу Генри и Олли Куинну:

– Я могу понять усталость. Я сам устал. Болен и устал. Вот почему в следующем месяце я выхожу на пенсию. Потому что я болен, устал и с трудом выношу чужое общество. Мне самому нет-нет да хочется кого-нибудь пристрелить, это значит, что мне пора в отставку, а правосудие в маленьком городке пусть вершит кто-то другой, да помилует Бог его душу. В общем, Сэтч, я скажу тебе, как я это вижу, и дам совет, а уж воспользоваться им или нет – дело твое. Если ты все равно решишь идти в суд, иди, но в суде твое дело попадет ко мне, и я тебя уверяю, ты пожалеешь об этом.

– Ваша честь…

– Заткнись, Сэтч, сейчас говорю я.

Сэтч Генри заткнулся.

– Значит, что у нас есть? – продолжал Бартон Флэтт. – У нас есть мистер Салливан, вот он здесь, мистер Салливан сделал глупость, и сделал ее при свидетелях. Вполне вероятно, Сэтч, что тебе удастся добиться обвинительного приговора. Но я буду не я, если мистер Уэрфлай не устроит в суде представление. Да, мистер Салливан неоднократно замечен в агрессивном поведении, но и этот твой полицейский тоже. Не далее как полгода назад он терроризировал старуху из-за пиццы, потом позволил тому чокнутому разнести из ружья окна дома на Главной, ударить женщину и спокойно уехать. В тот раз он не счел нужным достать свою пушку из кобуры, но в случае с мистером Салливаном он не только достал пистолет, но и выстрелил, пуля попала в дом в квартале оттуда. Ты утверждаешь, что мистер Салливан опасен, но мистер Уэрфлай непременно докажет, что явно не он один. И еще до того, как процесс завершится, ты будешь выглядеть дурак дураком, Сэтч, и Олли – вот он сидит – тоже будет выглядеть дураком, и твой полицейский – а он и есть дурак – тоже будет выглядеть дураком. И если мистер Уэрфлай не дурак, он подаст встречный иск против отделения полиции, и газеты Шуйлера, а то и Олбани месяцами будут писать о нашем городке – правда, тебе уже будет все равно, Сэтч, потому что после такого ты не прослужишь и года. Мой тебе совет: не стоит давать ход этому делу. Лучше уладить все здесь, в моем кабинете, а не в зале суда.

– Ваша честь… – вновь произнес Сэтч Генри, едва судья умолк.

– Не-а. – Судья покачал головой, поднял руку: – Я еще не закончил. Сейчас я говорю. И ты послушаешь меня еще минуту. Я сказал тебе, как все будет, а теперь я скажу тебе, как этого избежать. Я дам тебе пяток добрых советов, и первый такой: сейчас мы попросим мистера Салливана и Реймера выйти – думаю, дальше в их присутствии нет никакой нужды. Мне, если честно, тоже действует на нервы, что мистер Салливан расхаживает туда-сюда, и еще я терпеть не могу полицейских в темных очках. – Судья посмотрел на Салли, затем на Реймера, взгляд у него был скептический. – Джентльмены, если мы попросим вас выйти из кабинета, вы сумеете удержаться от враждебных действий? Только скажите честно, потому что, если вы сомневаетесь в этом, я дам вам сопровождающего.

– Я ручаюсь, что мой клиент будет вести себя хорошо. – Уэрф бросил на Салли предостерегающий взгляд.

Судья посмотрел на Уэрфа как на расшалившегося ребенка.

– Зря вы сомневаетесь в моих умственных способностях, мистер Уэрфлай. Я знаю вас и знаю вашего клиента, и я знаю, что вы не можете за него поручиться.

Пристыженный Уэрф согласился, что это правда.

– Ну так что, мистер Салливан? – спросил судья. – Вы ведь еще не устали? Как в тот раз, когда решили, что врезать полицейскому – хорошая идея? Вы сумеете хоть десять минут вести себя как взрослый человек?

– Постараюсь, ваша честь, – пообещал Салли.

– Не надо стараться, – посоветовал судья, – надо делать. А вы, Реймер?

Чело Реймера затуманилось. Он не был в этом уверен, но все-таки у него сложилось впечатление, будто судья минуту назад назвал его дураком, – Реймер счел это неуместным.

– Куда катится эта страна, хотел бы я знать, а больше мне сказать нечего. У меня все это в голове не укладывается, вот что я хочу заявить для протокола.

– Не получится, – ответил судья Флэтт. – Идите в коридор, сядьте и подумайте, почему именно, и тогда до вас, быть может, дойдет, почему у вас не получится заявить что-либо для протокола, – я это уже объяснял.

Сэтч Генри и начальник полиции прятали улыбки, Реймер это заметил, почуял, что вот-вот лишится поддержки, и в раздражении ринулся прочь из кабинета. Салли неторопливо последовал за ним, однако все же очутился у двери, когда она еще не захлопнулась, и увидел, что Реймер скрылся в мужском туалете. Оттуда донесся грохот, точно кто-то изо всех сил пинал мусорную корзину.

Коридор в дальнем конце заканчивался холлом, и Салли отправился туда в надежде отыскать кофейный автомат. Карман его был битком набит монетами: накануне вечером к нему в камеру заглянули Уэрф и Карл Робак и Салли сыграл с ними в покер по мелочи. Карл явно злился на Салли, но так и не сказал почему. Просто весь вечер обзывал Салли на все лады. А еще пил, курил и не желал слышать, когда ему напоминали о недавних зароках. Салли решил, Карл сам не свой из-за того, что сорвалась сделка с луна-парком. Салли весь вечер выигрывал, и теперь у него в карманах скопилось столько монет, что металлоискатель взорвался бы.

Похоже, вчерашняя удача его еще не покинула, поскольку кофейный автомат в холле обнаружился, Салли скормил ему два четвертака и, не в силах отделаться от ощущения, что ему везет, глупая полоса завершилась и жизнь, возможно, наладится, получил взамен полчашки черного, как гудрон, кофе. Салли сидел, положив больную ногу на пластмассовый стул, и обдумывал свои – пусть пока невеликие – шансы, когда появился Реймер с полурасстегнутой ширинкой. Увидев Салли, Реймер явно хотел развернуться и уйти.

Салли выдвинул из-под стола пластмассовый стул.

– Садись, – предложил он. – Отдохни.

– Нет уж, спасибо. – Реймер наставил на Салли темные стекла очков. – Знаешь, справедливости не существует. Вот о чем я жалею.

– Конечно, не существует, – согласился Салли. – Тебе сколько лет?

– А жаль, – гнул свое Реймер.

Салли кивнул:

– Очень. Может, кофе? Я угощаю.

– Я сам в состоянии купить себе кофе. – Порывшись в кармане, полицейский направился к кофейному автомату.

Салли сразу смекнул, что Реймер ошибся. На ладони его лежало центов сорок пять, не больше. А на стоявшем поодаль автомате для размена долларовых купюр висела бумажка с надписью от руки: “НЕ РАБОТАЕТ”. Реймер это заметил лишь после того, как вставил в автомат купюру, а тот ее не принял. Салли ссыпал пригоршню мелочи на пластмассовый стол. Полицейский раздраженно взял пятьдесят центов и положил свой бумажный доллар поверх горстки монет Салли. Когда Реймер получил за свои деньги полчашечки мутной жижи, Салли догадался, что сейчас будет (в таких ситуациях он всю жизнь чувствовал себя так же, как сейчас Реймер), и сказал:

– Погоди минутку.

И пересел за другой столик. Рассудив, что теперь он в безопасности и здесь его не заденет, Салли добавил:

– Окей, продолжай.

Реймер вцепился в кофейный автомат, принялся его трясти, тот врезался в стену, отскочил, но Реймер врезал по нему еще сильнее и успокоился, лишь когда автомат прорвало и кофе хлынул на пол. Тогда Реймер отошел от автомата и с неподдельным удовольствием обозрел лужу, растекающуюся по полу.

– Так-то, – сказал он, после чего выдвинул себе стул из-под стола Салли.

И тут в холл влетел Олли Куинн.

– Иисусе, – сказал начальник полиции, оглядывая разор. – Я уж думал, стреляли.

И ушел.

Реймер отпил кофе и побледнел. Пока он ломал автомат, вся его злость улетучилась, и теперь Реймеру было неловко – это Салли тоже понимал. Полицейский вздохнул.

– Иногда накатывает, правда? – сказал он.

Салли хотел было ответить, что именно поэтому он и ударил Реймера, что на самом деле он ничего против него не имеет, как вдруг заметил, что на пороге – там, где только что был Олли, – стоят Питер с Уиллом. Питер оглядел холл с обычным для него равнодушно-насмешливым выражением, которое так раздражало Касс, – казалось, он хочет сказать, что и не ждет от других ничего, кроме глупостей. А вот Уилл вряд ли когда-нибудь проникнется таким же равнодушием, подумал Салли. Внук его, как всегда, вел себя совсем как взрослый: осторожно приблизился к деду, уселся на его здоровое колено и обнял за шею. Другой ребенок подбежал бы. Другой ребенок забыл бы, какое колено больное. Другой ребенок вообще забыл бы, что у Салли болит колено.

– Что нового, приятель?

– Шлёпа в больнице, – сообщил Уилл.

Питер выдвинул себе стул, кивнул угрюмому полицейскому. Если Питер и удивился, увидев, что отец с Реймером мирно сидят за одним столом, то виду не подал.

– Ты знаком с моим сыном? – спросил Салли.

Реймер нахмурился:

– Вы же были тогда в машине?

Питер ответил, что был, и они пожали друг другу руки.

– Так что там со Шлёпой? – спросил Салли.

– Ему удалили гланды, – ответил Питер.

– Все хорошо?

Питер пожал плечами:

– Мне так сказали. Мне и сообщили-то об этом только потому, что пришлют счет из больницы.

– Я не думал, что ты так быстро вернешься, – заметил Салли.

После похорон Хэтти Питер взял пикап и уехал в Моргантаун уладить оставшиеся дела: вывезти вещи из дома, который они с Шарлоттой снимали, закрыть банковские счета, забрать книги из своего кабинета в университете, узнать насчет страховых выплат, поскольку в “Салливан Энтерпрайзес” ему медицинскую страховку не предлагали.

– Я только вернулся, – ответил Питер.

– Наверное, ехал всю ночь.

– Делать мне было особенно нечего, – ответил Питер. – Шарлотта забрала почти все. У меня на работе осталось больше вещей, чем дома.

– В университете не очень расстроились, что ты увольняешься? – полюбопытствовал Салли.

Питер расплылся в раздражающей Салли улыбке, полной жалости к себе.

– Наш хозяин расстроился куда больше, ему до того было жаль со мной расставаться, что он даже не хотел возвращать депозит.

Салли кивнул.

– Я бы угостил тебя кофе, – сказал он, – но вот этот приятель только что доломал аппарат.

Реймер угрюмо разглядывал опустевший стаканчик с кофе; услышав, что его упомянули, он поднял глаза.

– Эта срань уже была сломана, – сердито огрызнулся он.

– Может, газировки? – предложил Салли внуку.

– Окей.

Салли указал на кучку монет, Уилл выудил из нее сколько нужно.

– Прекрасно, – произнес Питер, когда его сын устремился к автомату с газировкой и по широкой дуге обошел кофейное озеро на полу. – Газировка в одиннадцать утра.

Салли забыл про время.

– Извини, – сказал он. – Мне просто хотелось его чем-нибудь угостить.

– Понимаю, – заметил Питер почти тепло, так, будто хотел сказать: вечно ты, папа, предлагаешь не то, что нужно.

– На сколько спорим, что меня все равно заставят оплатить ремонт? – спросил Реймер.

– Разве кто-нибудь видел, как ты его сломал? – осведомился Салли.

– Ты.

– Я не видел, – сказал Салли. – Когда я пришел, он уже был сломан.

Вернулся Уилл с пластмассовым стаканчиком, газировки в нем было ровно наполовину.

– Не очень-то много здесь наливают, – с сожалением заметил он.

Оставшиеся монеты, пять и десять центов, он положил обратно в кучку.

– Скажи этому дяде, – Салли указал на Реймера, – он все починит. Он тут работает.

– Шлёпу два дня кормят только мороженым и поят газировкой, – сообщил Уилл, рассчитывая на ответ.

Но отец, дед и мужчина, который тут работает, лишь посмотрели на него, и от неловкости Уилл занервничал, как всякий раз, когда взрослые слишком явно признавали его существование. Он таращился на газировку, пока они не отвернулись, потом отпил глоток, отметил, как жидкость холодит горло, представил младшего брата в больнице в окружении докторов, один из которых ножницами лазил Шлёпе в горло; наверняка брат теперь замышляет изощренную месть, подумал Уилл.

В кабинете на другом конце коридора правосудие в маленьком городке свершилось.

* * *

Квартира, которую Уэрф подыскал для Салли, находилась в южной части Главной, в районе больших обветшавших домов; тротуарная плитка здесь вздымалась волной, сквозь трещины пробивались сорняки, а клочки бурой травы на примыкавших к дорожкам газонах перемежались землей еще более бурой – ни дать ни взять лоскутное одеяло. Дома располагались лишь с одной стороны улицы, другую занимали парковка и мусорные баки супермаркета, на его вывеске значилось: “ЗАКРЫТИЕ 15 ЯНВАРЯ”. Когда Уэрф остановился у тротуара и все четверо выбрались из машины – Уэрф и Салли спереди, Питер и Уилл сзади, – их приветствовал собачий хор, причем одна из собак рвалась с поводка, привязанного к перилам крыльца соседнего дома. Это напомнило Салли две вещи: во-первых, он так и не починил перила мисс Берил, а во-вторых, у него теперь есть собака. Питер ему говорил, что Распутин по-прежнему обитает в доме на Баудон-стрит, ночью спит в кухне, днем гуляет на заднем крыльце.

– Второй этаж? – Салли взглянул на темные окна свободной квартиры.

– Да, – ответил Уэрф.

– Хорошо хоть здесь не четыре этажа, а то ты поселил бы меня на четвертом, – сказал Салли.

– Неблагодарный, как всегда, – ответил Уэрф, направившись к переднему крыльцу.

У квартиры был отдельный вход, хозяин ушел на работу, но дверь оставил открытой, чтобы они осмотрели жилье. Лестница оказалась узкая и крутая, Салли заметил, что Уилл глядит на нее с опаской.

– Возьми дедушку за руку, – предложил Салли. – Секундомер у тебя с собой?

Уилл достал секундомер из кармана, показал деду.

Квартира была намного меньше, чем у мисс Берил, а вот кухня больше. Хватит места и для стола, и для стульев, и Салли не будет все время на них натыкаться. Раковина, плита и разная техника старые, но это его не смутило, он все равно не собирается ничем пользоваться. В камине в гостиной обнаружилось обугленное полено, под поленом куча серого пепла – судя по всему, камин не чистили пару лет. Вдоль стен тянулись книжные шкафы.

– Нахрена они мне сдались? – удивился Салли.

– Какой же ты все-таки вредный, – сказал Уэрф. – Возвращайся в тюрьму, ладно?

Уилл округлил глаза, решив, что Уэрф всерьез.

Неудобная правда заключалась в том, что Салли вполне хватало места и в тюремной камере. Но ему нужно было где-то ночевать. Мыться. Ему нужен был унитаз. Шкаф для вещей. А настоящим домом его были закусочная “У Хэтти”, таверна “Белая лошадь”, букмекерская контора и офис Карла Робака. Эта квартира находилась не в том конце Главной, намного дальше от всех его домов, чем комнаты на втором этаже у мисс Берил. Салли подумал о Хэтти и вспомнил еще об одном деле, которое нужно сделать сегодня. Закусочную “У Хэтти” теперь по-хорошему следовало бы именовать “У Рут”, и сегодня планировалось большое открытие. Проезжая утром мимо закусочной, Салли увидел вывеску и покатил в пончиковую за кофе. Но все равно рано или поздно ему придется заглянуть в закусочную, узнать у Рут – он видел ее вчера на похоронах Хэтти, – в каких они теперь отношениях, проверить, уютно ли ему и впредь будет “У Хэтти”, там, где прежде было уютнее всего.

– Это больше, чем нужно, – сказал Салли Уэрфу, когда Уилл с Питером скрылись в одной из двух комнат. – И больше, чем я могу себе позволить.

– Где ты найдешь квартиру дешевле двухсот пятидесяти долларов в месяц? – спросил Уэрф. – Или ты хочешь жить в трейлере?

– Сейчас я плачу всего двести, – указал Салли.

– Потому что твоя хозяйка, считай, дарит тебе эти деньги, – ответил Уэрф. – За такую квартиру она запросто могла бы брать четыреста.

Салли пожал плечами:

– Ладно, если ты считаешь, что мне надо ее снять, я сниму.

Уэрф вскинул руки.

– Что? – спросил Салли. – Что ты от меня хочешь?

– И чего я суечусь?

– Понятия не имею, – признался Салли.

Уэрф отмахнулся от него обеими руками. Оба расплылись в улыбке.

– Чего от тебя хотел Бартон?

После того как судья, Уэрф, окружной прокурор и начальник полиции наконец-то договорились, судья Флэтт послал за Салли. Уэрф думал остаться – боялся, что Салли выкинет какую-нибудь глупость и все испортит, – но судья Флэтт выдворил Уэрфа из кабинета. К удивлению Салли, оказалось, судья хотел спросить его о том, что на самом деле случилось многие годы назад, когда тот парнишка упал с забора и напоролся на штырь. Судья – в ту пору совсем молодой человек – был в толпе тех, кто ждал “скорую”. Он, как и Салли, не забыл эту картину. Салли объяснил, что в момент происшествия его там не было и он видел не больше прочих. Не открыть ли судье, о чем рассказал брат, подумал Салли, – что мальчишка свалился на штырь, потому что их отец тряс изгородь, тряс в приступе гнева, пока парень не упал? Сам парнишка впоследствии именно это и утверждал, но поскольку свидетелей не было, то осталось неизвестным, кто говорит правду, отец Салли или мальчик, залезший куда не надо. Салли хотел было рассказать судье все, что знает, но передумал, сам не понимая почему.

– Ничего особенного, – с внезапной скрытностью ответил Салли. Презрения к отцу он никогда не скрывал, но то, что сказал ему в тот день брат, Салли не открыл ни единой живой душе.

– Ну и пожалуйста, – сказал Уэрф. – Запирайся от собственного адвоката. Мне все равно.

– Окей, – согласился Салли.

– Черт бы тебя побрал.

– Почему? – удивился Салли.

– Ты меня обидел.

– Ты же сам сказал, тебе все равно.

– Я твой адвокат. Мы с тобой вместе того-этого. И так-то ты меня благодаришь. – Уэрф надул губы. – Да пошел ты.

Салли сел на батарею, выпрямил колено.

– Да что с тобой сегодня такое? – спросил Уэрф. – Я вытащил тебя из тюрьмы, а ты ведешь себя так, будто кто-то умер.

Уэрф был прав. Какой-нибудь час назад, когда Салли в одиночку сидел в унылом холле ратуши и еще не знал, что его отпустят, что обвинения снимут, настроение у него было отличное. Все указывало на то, что глупая полоса, так мучившая его, прошла и удача вновь на его стороне. Салли до сих пор так думал. Так откуда же взялось чувство, будто это внезапное везение ничего не значит? Что всей удачи в мире было бы мало? Наверное, на него слишком многое навалилось. В тюрьме он – хоть неожиданно и ненадолго – позабыл все надежды и тревоги. И пусть он не преуспел в том, чтобы разрешить свои многочисленные финансовые и личные трудности, но ведь и не усугубил их, и никто от него ничего не потребовал бы – по крайней мере, пока он не вышел. Теперь же, на свободе, он осознал, что ему предстоит свернуть горы. Заплатить за пикап, отремонтировать дом Майлза Андерсона. Салли задолжал Уэрфу и Гарольду Проксмайру, и теперь, чтобы отдать им долги, ему придется работать, а чтобы работать, надо будет помириться с Рубом. Если напрячься, многое из этого можно сделать. И еще оставался шанс продать дом на Баудон, хотя Салли и понимал, что так называемый период выкупа вот-вот закончится.

Еще сильнее его тревожило то, что настроение у него испортилось почти сразу же после того, как Реймер доломал кофейный автомат, когда Салли поднял глаза и увидел, что на пороге холла стоят его сын и внук. Всякий раз при взгляде на Питера у Салли смутно сосало под ложечкой из-за чувства долга, и отдать этот долг было тем труднее, что у Салли не было средств. Появление внука лишь увеличило этот долг, напомнило о том, что Салли так и не расплатился и проценты растут. Чем больше он думал о том, сколько задолжал Питеру, тем сильнее отчаивался определить, в чем именно заключался долг, хотя желание дать что-то сыну становилось при этом лишь явственнее и неотвязнее. И оттого что Салли легкомысленно купил внуку колу в одиннадцать часов утра, долг никуда не делся, как и замечание Питера: что бы Салли тебе ни дал, это непременно окажется не тем, что сейчас нужно.

В довершение всего Питер словно задался целью увеличить сумму долга. Сын оказался первоклассным работником и ухитрился не испортить ни одно из многочисленных дел Салли, когда тот выпал из игры. Правда, Питер работал с таким лицом, будто хотел показать (хоть прямо и не говорил), что занимается этим против своей воли, однако дела все-таки делал, причем куда быстрее и эффективнее, чем удалось бы Салли. И везти ему начало – Салли это сознавал – отчасти из-за Питера. Если Салли удастся выбраться из той ямы, в которой он очутился, то в основном благодаря Питеру, тогда как сам Салли бессилен был помочь сыну во множестве его трудностей: брак распался, сын лишился не только работы, но и профессии, и надежды на обеспеченное будущее. Салли взял сына помощником и тем самым поссорился с Верой – та советовала Питеру искать новую работу преподавателем в колледже и не якшаться с Доном Салливаном, этой ходячей катастрофой. И кто ее упрекнет?

Но самое главное – вряд ли гордость позволит Салли смириться с тем, что Питер, тот самый сын, о чьем существовании Салли позволял себе не вспоминать месяцами, окажется его спасителем. Если бы Салли нравилось, каким вырос его сын, быть может, он относился бы к этому иначе. Порой Салли думал, что научится любить Питера, иногда ему даже казалось, что он уже его любит. Но чувства к сыну отличались от той симпатии, которую Салли питал к Уэрфу, Рут, мисс Берил и даже Рубу. Эти чувства были даже слабее, чем смесь нежности и раздражения, которую вызывал у него Карл Робак. Как ни странно, они были ближе к тем чувствам, которые Салли питал к Тоби; он не сумел бы их выразить и чувствовал себя дурак дураком, от них сосало под ложечкой, они словно предупреждали – быть может, по той же причине: держись подальше, ты этого не получишь, тебе этого не дадут, ты не вправе рассчитывать ни на молодую красавицу, ни на сына, ты этого не заслужил. Салли не особо смущало, что Питер никак не забудет обиды. Это он мог понять. Салли и сам не собирался забывать отцу обиды, куда более многочисленные, а потому и не ждал, что Питер простит его самого. Тогда чего же он ждал?

Может быть, Салли просто хотелось, чтобы Питер чуть больше походил на него. Правда, Питер трудолюбив, он, пожалуй, способнее отца, терпеливее, понятливее и спокойнее. Но все эти достоинства перечеркивал тот факт, что сын явно ждал награды за добросовестную работу, – наивное убеждение, внушенное Верой. В школе Питер прилежно учился, получал хорошие отметки и на основании этого рассчитывал получить хорошую работу, хорошее жалованье и страховку. Он был компетентным преподавателем и явно ждал уважения и повышения по службе. А не получив, стал жалеть себя – еще один Верин талант. Праведный гнев и жалость к себе всегда были ее сильными сторонами.

Как бы Салли ни презирал отца, оба признавали – пусть негласно, – что Салли пошел в Большого Джима, что яблоко упало не так уж и далеко от яблони. Старик понимал и принимал презрение сына, как осознавал и степень ненависти Салли к самому себе. За последние двадцать лет жизни Большого Джима они виделись от силы раз десять, и в каждый из этих случаев между ними что-то происходило, Салли этого не отрицал. Он замечал, что старик смотрит на него так, словно хочет сказать: “Я знаю тебя, приятель, знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь”. Салли всегда отворачивался от ухмылки отца, от той правды, которая в ней заключалась. Быть может, этого Салли и хотел от Питера: более уверенного ощущения, что тот его сын, что яблоко упало не так уж и далеко от яблони. За исключением редких случаев – как в тот вечер, когда Салли сел в тюрьму, а перед этим они с Питером и Уэрфом пили пиво в “Лошади”, – ему казалось, что яблоко упало с холма и укатилось в соседний округ; вот почему Салли симпатизировал Питеру не больше, чем бывшей жене, которая сделала сына таким, одна, без чьей-либо помощи.

Салли сидел на батарее, слушал, как в соседней комнате Питер негромко разговаривает с Уиллом, голоса их эхом разносились в пустоте, слов толком не разобрать. Возможно, это и раздражало Салли едва ли не больше всего – сын всегда общался с Уиллом шепотом, будто бы самые заурядные их разговоры не предназначались для ушей Салли, будто бы он не заслужил права участвовать в них. Уэрф тоже прислушивался к приглушенному бормотанию и, казалось, понимал чувства Салли.

– Черные мысли. – Уэрф ухмыльнулся. – Тебя сегодня преследуют черные мысли.

Отрицать это было бессмысленно, и Салли не стал отпираться.

– Ну так что, – спросил Питер, когда они с Уиллом вернулись в гостиную, – ты снимешь эту квартиру?

– Мой адвокат считает, что мне следует это сделать, – ответил Салли.

– То есть он этого не сделает, – пояснил Уэрф. – Он никогда не слушается моих советов.

– Если не хочешь ты, тогда ее сниму я, – сказал Питер.

Салли даже обрадовался.

– Окей, – ответил он, гадая, утолит ли этот жест потребность дать что-нибудь сыну. – Снимай. Тебе она все равно больше подходит.

– Хорошо, – согласился Питер. – Спасибо.

– Я так понимаю, это значит, что ты решил остаться на какое-то время, – осмелился уточнить Салли.

Питер кивнул.

– Я согласился вести вечерние занятия в колледже Шуйлера, – сообщил он.

– Окей, – одобрил Салли, впечатленный тем, что сын съездил в колледж и его приняли на работу. – Там не так уж плохо.

– Именно это мне и сказал завкафедрой. “Здесь не так плохо, как кажется”, слово в слово.

– Надо же с чего-то начинать. – Салли пожал плечами, надеясь подбодрить сына.

– Начинал я с университета, – напомнил Питер. – А здесь заканчиваю, не начинаю.

Салли решил сменить тему.

– У тебя есть деньги на первый и последний месяц? – спросил он, подсчитывая в уме, сколько сможет дать сыну.

К его удивлению, Питер сказал, что есть.

– Если нужно, я могу подкинуть тебе сотню-другую, – предложил Салли.

– Не нужно, – заверил Питер. – Но спасибо.

Салли подмигнул Уэрфу:

– Рад, что хоть у кого-то в моей семье есть деньги.

– У тебя денег больше, чем ты думаешь. – Питер достал кошелек и протянул Салли квитанцию из букмекерской конторы. Если быть точным, за тройку. Салли проверил дату. Позавчера.

– Это ты поставил?

– Нет, – ответил Питер, – ты. Забыл, что ли?

И Салли внезапно вспомнил. В тот пьяный вечер, перед тем как отправиться за решетку, в череде поручений Питеру – за какую работу взяться первым делом в доме Майлза Андерсона, как жарить яичницу в закусочной “У Хэтти”, а еще попросить Руба помочь с паркетом в загородном доме Робаков, проведывать мисс Берил и кормить Распутина, – в череде этих поручений Салли, кажется, велел Питеру поставить на тройку и объяснил, что с его, Салли, везением с нее станется выиграть ровно тогда, когда он будет в кутузке, – лишнее доказательство, что злой божок существует, о чем Салли давно догадывался, и этот божок, вероятно, слушает наставления, которые нашептывает ему отец Салли, ведь тот прожил жизнь так, что наверняка заслужил место в ближнем кругу злого божка, стал его главным советником, доверенным лицом, военным министром. И вот Салли каким-то чудом – точнее, в порыве пьяного вдохновения – сорвал козни злого божка.

– Я бы отдал ее тебе еще на похоронах, – сказал Питер, – но я не знал, кто победил, пока ты не сообщил мне, а ты не знал, в какой день. Я пару дней забывал сделать ставку.

Не успел Салли осмыслить тот факт, что квитанция, которую он держал в руке, выиграла три с лишним тысячи долларов, как его одолели сомнения.

– Я дал тебе денег?

– Каких денег?

– На ставку.

– Кто знает? – спросил Питер. – Какая разница?

Салли точно помнил, что денег сыну не давал.

– Если ты ставил свои, то и выигрыш твой. Так принято.

– Да я даже и не пошел бы в букмекерскую контору, если бы ты меня не попросил, – возразил Питер.

– Дело не в этом.

– Забавно, – вмешался Уэрф. – Обожаю слушать, как твой отец рассуждает о нравственном смысле вещей. Что называется, найди в его словах логику и получи приз.

– Ты-то куда лезешь? – парировал Салли.

– Даже не знаю, – ответил Уэрф. – Пойду-ка я вниз, подожду вас на холоде.

– Окей, – согласился Салли. – Иди.

Отец, сын и внук слушали, как он с тяжелым топотом спускается по лестнице. Салли смотрел на сына и как никогда остро чувствовал, что не может допустить, чтобы Питер стал его избавителем.

– Слушай, возьми квитанцию, – сказал Салли. – У тебя Уилл, и еще тебе надо будет оплатить больничные счета за Шлёпу. Тебе нужны деньги.

– Не так сильно, как тебе, – возразил Питер. – Я хотя бы никому не должен.

Салли задумался над этими словами. Почти всю жизнь он мог сказать о себе то же самое. И вдруг оказался в долгах как в шелках.

– Давай так. – Салли решил пойти на компромисс. – Будем считать, что я у тебя эти деньги вроде как одолжил.

Снизу донесся взрыв смеха: Уэрф на площадке лестницы слышал их разговор.

– В этом весь твой старик, – крикнул он Питеру. – Он скорее возьмет у тебя в долг, чем отберет обманом.

* * *

В итоге Салли и Питер условились через час встретиться возле квартиры и разгрузить вещи Питера, те до сих пор лежали в небольшом трейлере возле дома Ральфа и Веры. Питер сложит свою и Уилла одежду в чемоданы (с Уиллом посидит Ральф), и они с Салли спокойно все перевезут. Веры, к счастью, не будет дома, она уехала в Шуйлер-Спрингс – Роберта Холзи ночью увезли в больницу. Салли за этот час постарается найти Руба – им понадобится его помощь, чтобы таскать мебель по узкой лестнице на второй этаж.

– Удачи, – сказал Питер, убежденный, что Руб наотрез откажется иметь с ними дело.

– Он согласится, если я попрошу, – заверил Салли, хотя сам был далеко не убежден в этом.

Вообще-то ему совсем не улыбалось заниматься тем, что наверняка обернется унижением. Салли был не из тех, кто умеет извиниться прямо, а завуалированные извинения, обычно действовавшие на Руба – например, большой классный чизбургер в “Лошади”, – на этот раз, подозревал Салли, не сработают. Вероятно, ему действительно придется сказать, что он сожалеет о своем поведении. И он правда сожалел. Он вовсе не отрицал, что перед Рубом следует извиниться. Ему просто не хотелось создавать омерзительный прецедент публичных извинений, поскольку теоретически это откроет дорогу другим видам сожалений.

Салли решил, что поиски Руба лучше начать с букмекерской конторы. Не столько потому, что Руб может там оказаться, сколько чтобы получить выигрыш и поставить еще раз. Сейчас не время бросать ставки. В этом чокнутом мире его тройка обязана выиграть дважды за одну и ту же неделю, особенно если он не сделает ставку.

Пенсионеры в ветровках уже ушли, зато в конторе был Джоко, он изучал программу скачек. Когда на нее упала тень Салли, Джоко взглянул на него поверх очков с толстыми стеклами, они сползли на кончик его носа.

– Наконец-то свободен, наконец-то свободен, – произнес он, – слава Богу[53].

– Это великая страна, – согласился Салли.

– Слышал, тебя отпустили, – Джоко сложил программку, сунул под мышку, – но мне с трудом в это верилось.

– И тем не менее это правда, – ответил Салли. – Оказалось, я ударил того полицейского, которого нужно.

– Как выглядел Бартон?

– Судья? Полутрупом. Мягко говоря.

– Повезло тебе. Раньше он всех терроризировал. Наверное, готовится к встрече с Творцом.

– Ты Руба не видел? – спросил Салли.

– Ни разу с тех пор, как тебя посадили. Его жену зовут не Элизабет?

Салли покачал головой.

– Бутси, – ответил он, хотя, если вдуматься, Бутси вполне могло быть сокращением от Элизабет.

– Такая высокая, толстая? Работала в “Вулворте”?

– Верно.

– Ее утром арестовали.

– Боже правый, – сказал Салли, – за что?

– За кражу. Она вынесла полмагазина.

Салли кивнул:

– Она действительно таскала домой по мелочи, зато каждый день.

– Оказалось, за ней месяц следили.

– Надеюсь, в кутузке найдется камера просторнее той, в которой сидел я. В моей Бутси негде будет повернуться, – сказал Салли и показал Джоко квитанцию: – Кстати. Оказалось, я все-таки выиграл.

Ободренный свалившейся на него удачей, Салли решил, что самое время заехать в закусочную. Шел второй час дня, и немногие обедавшие наверняка разошлись.

И действительно, когда он прибыл в закусочную, там были только Касс – она губкой протирала прилавок – и, к удивлению Салли, повар Руф, который месяц где-то пропадал. Рут не было видно, и ее отсутствие вкупе с необъяснимым присутствием Руфа сбивало с толку. Салли словно вернулся в прошлое, он даже оглянулся на кабинку Хэтти, чтобы удостовериться, что ее там нет и события последних дней ему не приснились. Вполне возможно, ему приснился вообще весь прошлый месяц, учитывая тот факт, что сон этот завершился выигрышем на бегах. Но Руф действительно был здесь и молча скоблил решетку гриля, держа двумя руками брусок угля; Салли уселся на табурет рядом с Руфом – вдруг понадобится союзник.

– Руфус, ты вернулся, – решился заметить он.

Руф даже не обернулся. Впрочем, как и всегда. Когда в закусочной было полным-полно посетителей и в очередной раз открывалась дверь, то все, кто уже сидел за стойкой, оборачивались, чтобы посмотреть, кто пришел, – все, кроме Руфа, тот предпочитал видеть работу, а не ее причину.

– Должен же в таком маленьком городке быть хоть один цветной, – ответил Руф.

– Мы это поняли, когда ты уехал. – Салли ухмыльнулся Касс, она посмотрела на него с проницательной улыбкой, но не подошла. – Сделаешь мне кофе или у тебя забастовка?

– В твоем случае мне следовало бы забастовать. – Касс взяла кофейник. – Тебе когда-нибудь говорили, что похороны не место для розыгрышей?

Вчера в церкви, в разгар заупокойной службы, Отис обнаружил в кармане резинового аллигатора и испустил такой вопль, что подпрыгнули все, кроме Хэтти.

– Он должен был найти его уже дома, – посетовал Салли.

Густой жижи на дне кофейника хватило Салли на три четверти чашки.

– На, – сказала Касс. – Большего ты не получишь – не заслуживаешь.

– Больше не вари, – согласился Салли.

– Не сварю, – заверила его Касс. – Со следующей недели кофе варят другие.

– Кстати, о других…

– Она на заднем дворе, принимает поставку, – пояснила Касс. – Мы поспорили. Она сказала, тебе духу не хватит прийти сегодня. Хотя “духу не хватит” – это мои слова, не ее.

– Как-то мне надоело, что на меня делают ставки, – ответил Салли и вспомнил, что, когда он бросил колледж, кто-то (только вот кто?) сорвал куш.

– Ты еще не помирился с Рубом? – спросила Касс.

– Я как раз шел к нему, – ответил Салли.

– Хорошо, – сказала Касс. – Вы были забавной пароч-кой.

Они улыбнулись друг другу, старые друзья.

– Ты еще побудешь или как?

Касс покачала головой:

– В понедельник приедут перевозчики. А когда поступят деньги за сделку, Уэрф перешлет мне чек.

– Куда перешлет?

– В Боулдер, штат Колорадо.

– Почему, ради всего святого?

– А почему нет?

Салли пожал плечами:

– Ладно, дело твое.

– Вот именно.

От ее уверенности Салли сделалось не по себе.

– Зато Руф вернулся – правда, Руфус? – заметил Салли. – Не понравилось тебе в Северной Каролине?

Руф закончил скоблить гриль и отбросил кусок угля в сторону.

– Там одни лентяи, – произнес он с неожиданной запальчивостью. – Мои внуки. Если ты работаешь, они считают тебя дураком. И без работы можно иметь столько же. И еще где-то что-то стянуть по мелочи. Ты что, совсем без мозгов, говорят мне они. Работаешь, как негр. А я им ответил: не знаю, как вы, а я негр и есть. Работящий негр.

Салли взглянул на Касс, та тоже явно не ожидала такого. Руф за все предыдущие годы не произнес столько слов. И вот сейчас будто высказал все, что накопилось за двадцать лет.

– В работе нет ничего плохого, кроме зарплаты. – Руф полил гриль уксусом, вызвав облако едкого дыма.

Салли шарахнулся от удушливой вони.

– И еще условий.

– И потерянного времени, – добавила Касс.

– А еще трудностей и горестей, – сказал Салли.

– В работе нет ничего плохого, – повторил Руф. Видимо, того, кто двадцать лет ждал, чтобы что-то сказать, не так-то просто сбить с толку. Закончив чистить гриль, он налил себе стакан воды, осушил одним махом, неторопливо вышел из-за стойки и бросил фартук в бак с грязным бельем. – Все у вас в Колорадо будет хорошо, – сказал он, не глядя на Касс, поставил пустой стакан на стойку и ушел.

– Тебе не кажется, что Руф рехнулся? – спросил Салли, когда за Руфом закрылась дверь.

– Не кажется, – ответила Касс.

Из задней комнаты послышался голос Рут, и Салли повернулся на табурете, чтобы видеть, как она войдет.

– Кстати, кто будет жить в ваших комнатах? – спросил он.

– Наверное, Рут, – ответила Касс.

Салли непонимающе нахмурился.

– Она подумывает продать дом.

– А Зак?

– Он пока живет в трейлере.

Салли впервые об этом слышал. И растерялся еще больше.

– В каком трейлере?

– В котором раньше жила их дочь. Спроси у Рут, может, она сдаст эти комнаты тебе, – предположила Касс.

– Сомневаюсь, – ухмыльнулся Салли, хотя на миг тоже подумал об этом. – Я лучше уеду с тобой в Колорадо. Так безопаснее.

– Здесь тебе тоже ничего не угрожает, – многозначительно ответила Касс.

– В смысле?

– В том смысле, что Рут с тобой порвала окончательно. В том смысле, что ты умудрился потерять одну из немногих женщин в этом городишке, достойных того, чтобы их хотеть.

– И кто остальные?

– Ладно, – Касс вскинула руки, – шути дальше.

– Думаешь, Рут было бы лучше, если бы она развелась с Заком и вышла за меня?

В эту минуту вошла Рут, избавив Касс от необходимости отвечать. Рут посмотрела на Салли, потом на наручные часы.

– С тебя доллар, – сказала Касс.

– Запиши его на мой счет, – предложил Салли.

Рут подошла к кассе, приподняла нижнюю часть ящика и сунула под него сложенные накладные.

– Прошли те дни, дружок, когда у тебя здесь был открыт счет.

Салли пожал плечами, достал доллар, положил рядом со своей пустой чашкой.

– Может, если я начну платить, мне в кои-то веки нальют здесь кофе.

Женщины переглянулись.

– Сумеешь закрыть все сама, без меня? – спросила Касс.

– Ага, – ответила Рут. – Ты свободная женщина.

– Мой преподаватель философии говорит, что свободы не существует, – вставил Салли.

– Он сказал это до или после знакомства с тобой? – поинтересовалась Рут.

Касс со смешанным чувством окинула взглядом закусочную.

Салли отчего-то поморщился:

– В котором часу ты уезжаешь в понедельник?

– Рано.

– Насколько рано?

– В шесть утра, – ответила Касс. – Может, в семь.

– Помочь тебе собраться?

– Перевозчики сами справятся, – заверила Касс. – Я и пальцем не шевельну.

Салли пожал плечами:

– Я все равно приду.

– Не надо, – решительно отрезала Касс, и Салли заметил слезы в ее глазах.

– Пришли мне открытку, – попросил он.

– На какой адрес?

– В “Лошадь”, туда теперь приходит вся моя почта. Позлим Малыша.

Касс вышла из-за стойки, и они с Салли обнялись.

– Спасибо, – шепнула Касс ему на ухо.

– За что? – удивился Салли.

– Понятия не имею, – ответила Касс.

* * *

– Не смотри на меня так, – сказала Рут, когда Касс ушла.

– Как “так”?

– Как будто я у нее закусочную в покер выиграла, потому что смухлевала.

– Я не хотел, – ответил Салли и понял, что, наверное, действительно смотрел на Рут именно так. – Я вообще-то собирался спросить тебя, как идут дела.

– Пока трудно сказать, – ответила Рут. – Ходят слухи, что некоторые наши завсегдатаи теперь по утрам ходят пить кофе в пончиковую.

Салли пристыженно пробормотал:

– Они вернутся.

– А если нет, так и черт с ними, – весело сказала Рут, глядя Салли в глаза.

– Выгодно хоть купила? – спросил Салли, решив, что не помешает сменить тему.

– Очень, – ответила Рут. – И цена была подходящая, и деньги не мои, а Винса.

– Да, лучше некуда, – согласился Салли.

– Точно, – сказала Рут. – Совсем как та сделка, которую Кенни Робак предлагал тебе двадцать лет назад.

Салли кивнул, признавая не столько справедливость этого замечания, сколько очевидную решимость Рут затеять с ним ссору.

– Надеюсь, ты никогда не пожалеешь о своем решении, как я не пожалел о своем, – сказал Салли.

Рут не сдержала улыбки.

– У тебя голова из цельного гранита, не иначе.

– И это прекрасно, – ответил Салли, – учитывая, что все по ней бьют ногами.

– Ты сам себя по ней бьешь ногами, – парировала Рут. – И даже не догадываешься о том, какой ты гибкий.

Тут открылась входная дверь и вошла раздраженная Джейни в белой униформе, как две капли воды похожей на ту, что носила Рут, пока работала официанткой в пиццерии “У Джерри”; Джейни вела за руку Тину. Джейни с первого взгляда оценила ситуацию, дверь за ней закрылась. Она усадила дочь с плюшевым львенком в кабинку, где прежде сиживала Хэтти. Салли показалось, что он уже где-то видел этого львенка, но не помнил где. Девочка отчего-то не сводила с игрушки глаз, точно подозревала, что внутри плюшевого львенка прячется живой.

– Посиди здесь, окей? – сказала Джейни дочери. – А мамочка отойдет вон туда, и бабушка тоже здесь, окей? Ты будешь видеть нас обеих. Никто тебя не бросит. А ты посиди здесь минутку.

Джейни подошла к Рут, та уже пробивала что-то на кассе.

– Она идет за мной? – прошептала Джейни.

– Нет, сидит, где ты ее усадила.

– Не может быть. Значит, исправляется. – Джейни зашла за стойку, налила себе газировки из автомата. – Я так понимаю, тебе передали эстафету.

– Чувствуй себя как дома, – ответила Рут.

– Хорошо, – согласилась Джейни. – И раз уж ты сегодня такая добрая, я скажу тебе, что папа паркуется в переулке и будет здесь с минуты на минуту. – Она многозначительно посмотрела на Салли: – Как поживаете, мистер Салливан?

– Замечательно, – заверил Салли. – Дела все лучше и лучше.

– По крайней мере, вас выпустили, – заметила Джейни, явно не осознавая, что это чересчур личное замечание. – Того и гляди выпустят моего мужа.

– Лучше не надо. – Рут посмотрела на внучку.

Салли проследил за ее взглядом. Из-за падавшего сзади солнечного света белокурые волосы девочки светились, как нимб, и малышка была до жути похожа на старую Хэтти, которая в последние месяцы своей жизни совсем ссохлась, стала не больше ребенка.

– Наша жизнь только-только стала налаживаться…

– Она вчера собрала половину пазла у старой леди, – сообщила Джейни, чем озадачила Салли, он все еще думал о старой Хэтти.

– У какой старой леди?

– У вашей хозяйки, – пояснила Джейни, и Салли вспомнил, где видел игрушечного львенка. – Он что, не в курсе? – спросила Джейни у матери.

– Уже нет, – ухмыльнулась Рут.

Джейни, похоже, поняла, что это более чем правда.

– Эй, Куриные Мозги. Мамочка идет на работу. А ты останешься с бабушкой, ладно? Дедушка сейчас придет. У тебя все будет хорошо?

– У нее все будет замечательно, – заверила Рут.

– Лучше, ты имеешь в виду, – поправила Джейни. – С тобой ей лучше, чем со мной.

– Ты опаздываешь на работу. – Рут покосилась на часы.

– Ничего страшного. Босс в меня влюблен.

Все трое услышали, что задняя дверь отворилась, все трое ждали появления Зака, хотя Салли не обернулся.

– Мы здесь, придурок, – крикнул Салли. На самом деле он даже обрадовался, что пришел тот, над кем он сумеет одержать верх. Женщинам он проигрывал даже поодиночке, а уж если они объединялись против него, как сейчас Рут и Джейни, и вовсе пиши пропало. – Иди на свет.

Вошел Зак, сел на табурет – через один от Салли – и вместо общего приветствия спросил Рут:

– А со старой кассой ты что будешь делать?

– Она сломана, – ответила Рут. – И еще она убила старуху.

Эта вторая фраза также не произвела на Зака впечатления – то ли он счел, что его это не касается, то ли уже слышал, как умерла старая Хэтти.

– Я знаю в Шуйлере одного типа, он даст за нее пять сотен. Таких клавиш больше не делают.

Рут с ненавистью посмотрела на мужа.

– Сделай мне одолжение, – процедила она.

– Ну, – Зак пожал плечами.

– Впредь заходи через переднюю дверь.

– Не расстраивайся, пап, – сказала Джейни. – Разве ты не видишь, что ей просто хочется над кем-то поиздеваться? Пока ты не пришел, она издевалась над Салли. Издевалась бы и надо мной, да я себя в обиду не даю.

Зак снова пожал плечами.

– Может, он даже даст семь сотен, – сообщил он жене. – Он коллекционирует кассы. Любые.

– Чтоб меня, – пробормотала Джейни и закатила глаза к потолку.

Рут перевела взгляд с мужа на дочь, потом со вздохом посмотрела на Салли.

– Гены, – сказала она и расплылась в милосердной улыбке, в которую Салли когда-то влюбился и которая до сих пор вызывала у него глубокую нежность.

Разумеется, Касс права: Рут достойна того, чтобы ее хотеть. Просто он не хотел ее достаточно сильно, да и сейчас не хочет, если уж начистоту. Может, он даже стыдится этого, но изменить не в силах. И еще он понял две вещи: во-первых, что замечание Рут было проявлением великодушия, она наконец-то признала, что Джейни не его дочь, и, во-вторых, как ни смешно, на этот раз Салли и Рут расстались окончательно и впредь между ними возможна лишь дружба.

– Ладно, уже ухожу, – сказал Зак, но не пошевелился, чтобы встать с табурета. – Я просто заехал посмотреть, как у тебя дела, не нужно ли тебе чего.

– Не нужно, – ответила Рут. Она закончила пересчитывать деньги в кассе и перетягивала пачки банкнот – пятерки, десятки – резинкой.

Зак, кажется, осознал грустную правду: Рут не нужен ни он, ни этот другой мужчина, что сидит рядом с ним за стойкой.

– Окей, – Салли неуклюже сполз с табурета, – поеду искать Руба.

– Ты оленину любишь? – неожиданно спросил Зак, застав Салли врасплох.

– Кто, я? – спросил Салли. – Нет, не люблю.

– Я почему спрашиваю, у меня ее полный холодильник, – смущенно пояснил Зак. – Хорошие такие кусманы. Если хочешь, дам тебе парочку – разумеется, бесплатно.

– Я не готовлю уже лет двадцать, – признался Салли. – Но все равно спасибо, Закари.

Джейни неприятно хихикала.

– Что смешного? – Рут раздраженно закрыла ящик, точно давала понять, что лучше бы веселью дочери нашлось веское объяснение.

– Я просто подумала, что я здесь единственная, у кого есть что-то, чего другие хотят. – Она демонстративно поправила грудь.

– Наслаждайся этим, пока можешь, – посоветовала мать.

– А знаешь, что говорят такие львята? – спросил Салли у Тины по пути к двери, гадая, сообщила ли девочке об этом мисс Берил.

Косым глазом Тина уставилась на Салли, здоровым по-прежнему смотрела на львенка, и Салли вновь посетило странное чувство, будто он общается с реинкарнацией Хэтти. И когда он уже отчаялся дождаться ответа, Тина прошептала:

– Где моя попа?

– Верно, – согласился Салли. – Где моя попа?

* * *

Дверь в квартиру Бутси и Руба оказалась не заперта, Салли громко постучал и вошел, не дожидаясь ответа. На мгновение ему показалось, что он перепутал и попал не туда. Жилище Руба и Бутси было битком набито столиками, лампами и всякой всячиной, которую Бутси тащила с работы; еще там стоял огромный аквариум. Стены были увешаны картинами: водопады, грустные клоуны, щенки и Элвис. Теперь же квартира напоминала комнаты самого Салли. Стены голые, из обстановки остался разве что продавленный диван да старый консольный телевизор.

Руб неподвижно сидел на полу в гостиной, привалившись спиной к стене. На миг Салли даже почудилось, будто он умер. Руб был в ботинках, куртке и вязаной шапке. Рядом валялась бутылка из-под вина. Он поднял осовелый взгляд на Салли, вновь опустил голову и уставился на ботинки.

– Здорово, придурок, – сказал Салли.

– Привет, – ответил Руб – с таким трудом, словно сил у него хватило только на это короткое слово.

Салли отвесил ему легкий подзатыльник, сшиб с его головы грязную шерстяную шапку:

– Шапку сними. Ты не на улице.

Руб поднял шапку, повертел в руках.

– Хотел бы я, чтобы мы с тобой по-прежнему были друзьями, – сказал он.

– А мы по-прежнему друзья, – заверил Салли.

Руб вновь поднял голову и недоверчиво посмотрел на Салли.

– А знаешь, чего хотелось бы мне? – продолжил Салли.

– Чего? – с живым любопытством спросил Руб.

– Мне хотелось бы, чтобы ты оторвал задницу от пола. У нас работы полно, и один я не справлюсь.

Руб встал, пошатываясь, пнул пустую бутылку.

– Бутси допрыгалась, ее арестовали.

Салли кивнул:

– Слышал.

– Ты видел ее в кутузке?

– Мужчин и женщин держат раздельно.

– Все, что она украла, забрали, – добавил Руб и обвел взглядом пустую комнату.

– Теперь хоть есть чем дышать, – ободрил его Салли, хотя дышать, строго говоря, было нечем, запах в квартире все еще стоял такой, будто под диваном припрятали десять фунтов дохлых аквариумных рыбок. – Поехали работать.

– Ладно, – согласился Руб.

Они вышли на улицу.

– Почему ты на “канимо”? – спросил Руб, залезая в машину.

– “Камино”, балбес, – поправил Салли. – Сколько раз тебе повторять?

Руб, подумав, переформулировал вопрос:

– А где пикап?

– Питер взял.

– Он еще не уехал? – с нескрываемой досадой спросил Руб.

Салли повернул было ключ в замке зажигания, но тут же и заглушил мотор.

– Эй, – сказал он.

Руб таращился на колени.

– Посмотри на меня, – потребовал Салли. – Он мой сын. Ты мой лучший друг. Окей?

Руб кивнул, шмыгнул носом.

– И не плачь, – спохватился Салли. – Слышишь?

– Не буду, – заверил Руб, но обещания не сдержал.

Салли посмотрел на него, недоверчиво покачал головой, вздохнул. Извиняться не потребовалось, но вышло все даже хуже.

– Лучше бы я остался в кутузке.

Салли вновь повернул ключ в замке зажигания и включил радио, чтобы не слышать, как всхлипывает лучший друг.

* * *

Поскольку поиски Руба заняли меньше времени, чем рассчитывал Салли, он решил заехать на Силвер-стрит, где жили Вера и Ральф, – вдруг Питер еще не уехал. Тот и правда еще не уехал, прицеп с его вещами по-прежнему стоял на подъездной дорожке. По какой-то причине его отцепили от пикапа Салли. Задняя дверь дома, та, что вела в гараж, была открыта, ее чем-то подперли, чтобы не захлопнулась. Машины Веры не было видно. Салли остановил “эль камино” у тротуара и заглушил мотор.

Руб распахнул дверцу, и его вырвало в канаву практически на том же месте, что и Салли в День благодарения. Но Руб наблевал обильнее. Видимо, выхлебал всю бутылку в одиночку. Закончив, он объявил:

– Мне полегчало.

– Еще бы, – сочувственно сказал Салли, но на друга не посмотрел.

Они направились к дому, но тут из двери кухни задом вышел Питер, держа пружинный матрас.

– Пап, осторожно, ступенька, – предупредил он.

За ним показался Ральф, он держал матрас за другой край.

– Знаю, – сказал он. – Поставь-ка его на минутку.

Тут оба заметили Салли и Руба, и Ральф вздохнул с облегчением.

– Прислони матрас к двери, – посоветовал он Питеру.

– Ты знаком с Рубом Сквирзом? – спросил Салли.

– Нет, – ответил Ральф и протянул Рубу руку.

Руб, удивленный тем, что Салли его представил, не сразу сообразил, для чего ему протянули руку, на лице его было написано искреннее изумление. И еще его смущало, что перед его рубашки заляпан рвотой.

– Это мой лучший друг, – пояснил Салли, – правда, он не слишком-то сообразителен.

– Раньше ты никогда никому меня не представлял, – сказал Руб.

– Представлял, – возразил Салли. – Ты просто забыл.

– Я такого не помню, – покачал головой Руб.

– Я об этом и говорю, – ответил Салли.

– Я бы запомнил, – уперся Руб.

Салли кивнул, ухмыльнулся:

– Прочитай стишок про сгущенку.

– Я сиськи люблю, – уверенно начал Руб и тут же сбился.

– Поздоровайся с Питером, – предложил Салли.

– Привет, Санчо, – произнес Питер.

– Привет. – Руб нахмурился.

– Может, возьмешься за другой конец матраса? – спросил Салли. – А то у Ральфа такой вид, будто он умудохался.

– Так и есть, – согласился Ральф. – Мне теперь, чтобы умудохаться, даже делать ничего не надо.

– Потому что ты старый, – объяснил Салли.

– Помоложе тебя, а ты целый день работаешь.

– Вообще-то он смотрит, как работаем мы, – бросил через плечо Питер, и они с Рубом (тот опять побледнел) потащили матрас к прицепу.

– Хочешь кофе? – предложил Ральф. – Я как раз сварил.

– Давай, – согласился Салли. – Пойдем в дом, сядем и будем смотреть, как они работают. А то на улице холодно.

Ральф направился в дом, Салли следом за ним. Уилл на кухне пил из кофейной чашки, Салли выдвинул стул и сел рядом с внуком.

– Что у тебя там?

– Какао.

– Если хочешь, я и тебе сварю, – предложил Ральф.

– Я и кофе выпью, – ответил Салли.

– Мне не трудно, – не унимался Ральф. – Какао-порошок вот здесь.

– Я и кофе выпью.

– Воду согреть – две минуты.

– Теперь я понимаю, почему Вера все время на тебя злится, – сказал Салли. – Налей мне уже кофе.

Ральф налил ему кофе из кофейника.

– Сливок, сахару хочешь?

– Нет, я хочу кофе.

– Они вот здесь. – Ральф указал на сливки и сахар, давая понять, что ему несложно добавить их в чашку Салли.

Салли ткнул Уилла локтем:

– А кофе я так и не дождался. А ведь мог бы уже выпить три чашки.

– На. – Ральф поставил чашку перед Салли, выдвинул себе стул. – Я рад, что вы с другом заглянули к нам. Теперь, глядишь, и управимся до того, как Вера вернется из Шуйлера. Эта кровать, которую они сейчас грузят, стояла в гостевой комнате, и Вера будет вне себя.

– Могли бы взять мою кровать, – предложил Салли.

– А ты бы на чем спал?

– На диване. Я теперь сплю так мало, что мне все равно, на чем спать.

– Я тоже, – грустно признался Ральф. – Встаю раз по двадцать за ночь.

– Как только Вера узнает, что ты отдал Питеру эту кровать, спать будет негде уже тебе.

– Лучше бы я вчера ночью вообще спать не ложился, – ответил Ральф. – Нас ограбили.

– Шутишь.

Ральф виновато посмотрел на него:

– Только гараж. Нипочем не угадаешь, что украли.

– Еще как угадаю, – возразил Салли. – Снегоуборщик.

– Так это был ты? – Ральф изумленно разинул рот.

– Нет, но я знаю, кто это сделал.

– Кто?

– Тот чувак, у которого я раньше украл снегоуборщик. Не волнуйся. Я опять его украду.

Ральф покачал головой и повернулся к Уиллу, тот явно осмыслял сказанное.

– Твой дедушка Салли тот еще фрукт, правда?

Уилл перевел взгляд с одного своего деда на другого, но ответить, что думает, не решился.

– Хочешь еще какао?

Уилл покачал головой.

– Хочешь, я ткну тебя в глаз острой палкой? – предложил Салли.

– У тебя нет палки, – заметил Уилл.

– Ты позволишь двум твоим дедушкам навещать тебя в новой квартире?

– И бабушке Вере тоже.

– Разумеется, – согласился Салли.

Вернулись Питер и Руб.

– Еще верхний матрас, и готово, – сказал Питер. – Спускайся осторожно, Санчо, – напомнил он Рубу.

– Сам знаю, – ответил Руб, явно довольный, что о нем побеспокоились.

Салли буквально видел, как Руб медленно шевелит извилинами, приспосабливаясь к новой действительности, о которой сообщил ему Салли: Питер – сын Салли, Руб – его лучший друг. Руб не сразу постигнет все тонкости. Салли понимал, что он чувствует.

Ральф прислушивался, склонив голову.

– Ой-ей-ей… – протянул он.

– Что?

Ральф встал, подошел к окну.

– Этого я и боялся.

– Хочешь, я сам с ней поговорю? – предложил Салли.

Ральф хорошенько обдумал это предложение – смелое и великодушное, по его мнению, – но все-таки покачал головой:

– Нет, ребята, вам лучше уехать. А мы с Уиллом сами справимся, правда, Уиллер?

– Окей. – Салли поднялся на ноги, выглянул в окно кухни. – Тем более что они, кажется, уже все погрузили.

Питер с Рубом действительно волокли прицеп к пикапу, чтобы вновь прикрепить его к фаркопу.

Салли сперва решил, что бывшая жена просто пройдет мимо, словно возле ее гаража ничего и не происходит. Судя по ее взгляду, она твердо намеревалась проигнорировать сына. Вера шагала с каменным лицом, как вдруг краем глаза заметила Руба, замерла как вкопанная, повернулась и уставилась на него. С таким выражением лица она могла бы только что в присутствии полицейских опознать человека, который хладнокровно убил ее родителей.

– Ой-ей-ей… – повторил Ральф.

Салли направился к двери, припадая на здоровую ногу, больная отказывалась слушаться – как всегда, стоило встать со стула.

Когда Салли вышел из дома, Питер успел обогнуть прицеп и теперь удерживал мать, а та рвалась, как собака с поводка.

– Прогони его! – выла она. – Прогони его!

– Мам. – В попытке привлечь ее внимание Питер приблизил лицо к ее лицу, чтобы она точно его заметила, но Вера вырвала руку и указала на Руба, точно без этого было непонятно, против чьего присутствия она так возражает.

– Прогони отсюда эту вонючку! – верещала она, тыча пальцем в Руба. Питер хватал ее за руку, опускал ее, но Вера ухитрялась высвободиться и вновь указывала на Руба. – Почему он все еще здесь? – кричала она. – Прогони его! Прогони его с моего участка!

Такой поворот ошарашил Руба. Сомнений не оставалось, она указывала на него, но Руб не мог отделаться от ощущения, что она имеет в виду кого-то другого. Руб впервые видел эту женщину. И, по его представлениям, его сюда пригласили. Пусть и не эта сумасшедшая, но другие люди, которые здесь живут. Правда, в других местах Рубу не раз случалось ошибочно полагать, будто ему рады, и порой его прогоняли. Но сейчас-то иное дело. Судя по виду этой женщины, она хотела его уничтожить. Руб, между прочим, и слова ей не сказал, а она злится на него, кричит и тычет пальцем. Женщина, которую он видит впервые в жизни.

Вера не замечала Салли, пока он не подошел и не встал между ней и Рубом Сквирзом.

– Вера, – спокойно произнес Салли, – замолчи. Сейчас же.

– Это все ты виноват, – всхлипнула Вера. – Ты привел это в мой дом. Почему ты вечно… – она примолкла, подыскивая слово, – все пачкаешь? Почему не оставишь нас в покое?

– Пап, уезжайте, – взмолился Питер. – Я все улажу.

– Окей, – согласился Салли, ему хватило того, что он видел. – Ты ненормальная, Вера, – сказал он на прощанье. – Ты всегда была ненормальной, а теперь спятила окончательно.

Тут подоспел и Ральф, потянулся было к жене, но та ударила его по руке.

– Не прикасайся ко мне! – прорыдала она. – Вы все, не смейте ко мне прикасаться!

– Я ничего ей не сделал, – сказал Руб, когда Салли резко вывернул руль и отъехал от тротуара. Руб смотрел через плечо на подъездную дорожку, там по-прежнему кипели страсти, Ральф с Питером пытались увести в дом бывшую жену Салли. – Я вообще впервые ее вижу.

– Забудь о ней, – посоветовал Салли. – Ты тут ни при чем.

Руб был рад это слышать, рад, что Салли подсказывает ему, о чем помнить, а что забыть.

– Она была готова меня убить, – заметил Руб.

– Меня, не тебя, – заверил Салли.

Руб нахмурился:

– Вот пусть на тебя и орала бы. Я ничего ей не сделал. Я ее впервые вижу.

– Я знаю, Руб, черт подери, – ответил Салли. – Я же сказал, забудь о ней. Только не говори мне, что не можешь забыть, я ведь знаю, это не так.

– Что-то мне нехорошо. – Руб прислонил голову к холодному стеклу.

Салли поехал не к новой квартире Питера, а к Рубу и высадил его у дома.

– Ляг поспи, – сказал он. – Я за тобой позже заеду.

– Когда?

– Позже. – Заметив, что Руб сомневается, Салли добавил: – Честное слово.

И Салли, вопреки уговорам и здравому смыслу, поехал обратно на Силвер-стрит.

* * *

Вообще-то Салли не собирался вновь попадаться Вере на глаза. Питер прав. В отсутствие Салли она успокоится быстрее. Он всего лишь хотел проехать мимо, убедиться, что Ральфу и Питеру удалось увести ее в дом. Он почему-то в этом сомневался. Салли всегда считал, что Вера немного не в себе, но сейчас в ее глазах он увидел безумие и испугался. Он повернул на Силвер, на полном серьезе ожидая увидеть толпу и машины полиции.

Но никаких машин, перед домом бывшей жены все спокойно. Прицеп стоял где оставили, его так и не прикрепили к фаркопу, а значит, Питеру, скорее всего, понадобится помощь. Салли остановился у тротуара, чтобы решить, как быть, но из машины не вышел. Если Питер в ближайшее время появится, Салли предложит ему помощь. Если нет, поедет на квартиру, от греха подальше.

Салли заметил, что чуть поодаль, у соседнего дома, собралась толпа. Там что-то происходило, и Салли радовался, что это – чем бы оно ни было – никак не связано с ним. Точнее, радовался, пока не вспомнил, что дом Роберта Холзи, в котором выросла Вера, расположен ровно в той стороне, где толпился народ. Салли силился разобраться, что все это значит, как вдруг заметил, что на Верином пороге, между внутренней дверью и внешней, стеклянной, стоит Уилл. Салли помахал ему, и мальчик указал на толпу.

У бывшего дома Роберта Холзи Салли не бывал уже – сколько? лет тридцать? – и с трудом узнал его. Некогда один из самых опрятных домов на улице превратился в самый запущенный. С серых рассохшихся стен облупилась краска, так что невозможно было понять, какого они некогда были цвета, переднее крыльцо прогнило и покосилось. На памяти Салли было еще одно крыльцо, сбоку дома, но его, видимо, сломали, и задняя дверь открывалась в никуда. Словом, ныне дом Роберта Холзи выглядел не лучше дома отца Салли на Баудон.

Салли вылез из “эль камино”, и его сразу же узнал один из завсегдатаев закусочной “У Хэтти”.

– Что тут происходит, Бастер? – спросил Салли, надеясь сохранить риторическую дистанцию от ситуации, обещавшей оказаться неловкой.

– Это твоя жена, Салли, – ответил Бастер, лишив его тем самым дистанции, и риторической, и любой другой.

– Не может быть, – бросил Салли, проходя мимо. – Я не женат.

– Салли спешит на помощь! – выкрикнул кто-то, когда Салли, держась за вихляющие перила, поднялся на покосившееся крыльцо. – Вперед, Салли! – крикнул другой, и толпа подхватила: – Вперед, вперед, вперед, вперед!

Вдалеке заревела сирена.

Ральф с испуганным видом застыл у порога. Вера стояла в центре комнаты, взгляд у нее по-прежнему был дикий, она вырывала страницы из глянцевого журнала. Питер, спиной к этой сцене, разговаривал по телефону.

– Нет, – говорил он. – Никто не пострадал.

– Вера, пошли домой. – Ральф протянул к ней руку, как раньше, на дорожке у дома.

Вера, не обращая на него внимания, рвала журнальные страницы и швыряла их в ошарашенного мужчину, что сидел на ветхом диване.

– Она не имеет никакого права рвать мои “Плейбои”, – заявил мужчина, обращаясь к Салли, но с вопросительной интонацией (“Или имеет?”), точно полагал, что озверевшая женщина все же имеет на это право – не по закону, так по совести.

Вера швырнула в него очередной ком страниц.

– Мерзость! – бушевала она. – Вы притащили мерзость в дом моего отца. Вы и есть мерзость.

Тут из глубины дома появилась женщина с двумя перепуганными детьми. Все были в зимних куртках, шапках, перчатках и явно готовились освободить помещение, пусть и против воли. Женщина провела детей мимо Веры, стараясь держаться как можно дальше от нее. Салли дождался, пока они выйдут, и произнес:

– Вера.

Бывшая жена проигнорировала его, но Питер обернулся; он по-прежнему прижимал к уху телефонную трубку и, видимо, ждал ответа. На лице его было написано: “Ну прекрасно, какой гадости нам еще ожидать?”

– Вера, – повторил Салли, и на этот раз она посмотрела на него:

– Это все ты виноват.

– Да, я знаю, – охотно согласился он. – Но нам придется уйти, старушка. Сюда едут копы, ты же не хочешь, чтобы тебя арестовали.

Вера, казалось, задумалась над этим разумным доводом, но в следующее мгновение снова заметила “Плейбой”, который держала в руках, и продолжила расправляться со страницами. Покончив с одним журналом, схватила другой. То ли этим конкретным номером мужчина особенно дорожил, то ли ему просто надоело, но он вцепился в журнал, они с Верой принялись его перетягивать, однако Вера победила, и мужчина поднял руки.

– Она опять за свое, – произнес он, когда Вера принялась рвать страницы.

– Вера. – Салли шагнул вперед.

Питер что-то сказал и повесил трубку.

– Пап, ты сделаешь только хуже, – предостерег он.

– Черта с два, – ответил Салли. Он считал, что будет хуже, если это не пресечь. – Вера.

Его бывшая жена продолжала яростно сражаться с журналом.

– Вера, или ты сейчас же прекратишь, или я так тебе врежу, что ты упадешь с копыт, – пригрозил он и добавил: – Ты знаешь, что я так и сделаю.

Вера, на свою беду, ухватила слишком много страниц, вырвать их из журнала у нее не хватало сил, но сдаваться она не желала и, покраснев от натуги, яростно дергала страницы.

Салли исполнил угрозу, но силу не рассчитал, и от его удара изо рта Веры, как боксерская капа, вылетела верхняя вставная челюсть – он и не знал, что Вера носит протез, – и исчезла под стулом. Салли отпрянул, точно это его ударили, изумленный видом бывшей жены без верхних зубов. А Вера словно и не заметила пропажу. До нее будто только сейчас дошел весь ужас сложившегося положения, она рухнула на колени и разрыдалась так, что плечи тряслись.

– Вмотви, фто они натвовиви, Савви, – прошамкала она, подняв глаза на бывшего мужа.

Питер, бледный, ошеломленный, отодвинул стул, поднял материн протез. Салли заметил, что Ральф отвернулся.

– Иисусе Христе, – сказал толстяк на диване, – зубы-то вы зачем ей выбили.

Салли протянул руку к Питеру, тот отдал ему протез, и Салли опустился на здоровое колено (больное так дергало, что Салли боялся потерять сознание). Вера по-прежнему сидела на полу, закрыв лицо руками, и ему пришлось дважды окликнуть ее, прежде чем она на него посмотрела.

– На. – Он протянул бывшей жене ее зубы.

Вера озадаченно взяла протез, сунула в рот.

– А теперь мы встанем, – сказал Салли, но силы словно покинули Веру, и он поднял ее, она и не сопротивлялась. Вера уткнулась лицом в его грудь и прорыдала:

– Как же я тебя ненавижу.

– Я знаю, дорогая, – сказал Салли и повел ее к двери.

Там его встретил Питер, и Салли передал Веру сыну и Ральфу. Сирена – Салли вдруг осознал, что она совсем рядом, – рыгнула единожды и замолкла. Салли выглянул в окно и увидел, что это “скорая”, а за ней стоит полицейский автомобиль. Салли решил пока не выходить, чтобы копы, увидев его, не сделали ложных выводов. Он не сомневался, что два молодых парня, которые выпрыгнули из “скорой”, были те самые, которые приезжали к дому Веры в День благодарения, когда все подумали, что он умер.

Салли остался в гостиной с толстяком. Тот по-прежнему в ошеломлении сидел на диване. Салли достал из кармана двадцать долларов, протянул толстяку.

– За ваши журналы, – пояснил он.

Толстяк грустно уставился на двадцатку.

– Она порвала номер с Ванной Уайт, – ответил он. – Коллекционный.

– Кто такая Ванна Уайт? – спросил Салли.

– Ведущая “Колеса фортуны”, – пояснил толстяк.

Теперь Салли понял, о ком речь. Эту передачу показывали сразу после “Народного суда”.

– Извините, – сказал он.

– Она там почти не голая, – продолжал толстяк. – Даже мохнатки не видно.

К собственному удивлению, Салли вдруг охватила злость – совсем как Веру. Он обрадовался, что ее нет и она не слышит, как в доме ее отца произнесли такое слово.

– На вашем месте я не стал бы подавать на нее в суд, – посоветовал он толстяку.

– Лады, – согласился тот. – С соседями ссориться ни к чему.

Салли подошел к окну, выглянул на улицу. Веру усаживали в “скорую”. Толпа расходилась. Чуть погодя Салли вышел из дома.

Ральф сидел на крыльце, держась за перила. Салли опустился рядом, и Ральф показал ему трясущуюся руку:

– Я теперь просто комок нервов. Ты только посмотри на это.

– Все уже позади, – ответил Салли.

– И почему люди не могут поладить? – грустно завел Ральф любимую песню. – Никогда этого не пойму.

Салли не сдержал улыбки.

– Ее отец действительно содержал этот дом в порядке. – Ральф оглядел просевшие половицы крыльца. – Наверное, ей больно видеть его в таком состоянии.

– И я ее понимаю, – сказал Салли, покривив душой.

Ему-то было приятно видеть, как дом Большого Джима гниет и разваливается. Но он был готов признать, что обе позиции не особенно здравые – и Верина, и его.

– Ты все сделал правильно, – произнес Ральф, очевидно имея в виду, что Салли ударил Веру.

Салли рад был это услышать, поскольку сам пришел к противоположному заключению.

– Если ты хочешь к ней в больницу, – сказал он, – я могу тебя подвезти.

– С ней Питер. Я буду мешать. – Ральф рассматривал свои дрожащие руки. – От меня уже мало толку.

Салли выудил из кармана пузырек с последними пилюлями, которые дал ему Джоко, вытряхнул две штуки:

– На, прими.

– Что это?

– Понятия не имею, – признался Салли. – Но успокоит железно.

Ральф сунул таблетку в карман рубашки, Салли свою проглотил насухую.

– Как тебе это удается? – спросил Ральф.

– Не знаю, – ответил Салли. – Удается, и все тут.

– Пойду-ка я домой. – Ральф с трудом поднялся, опираясь на перила. – Уилл, наверное, смотрит на секундомер, который ты ему дал, и думает, что все его бросили.

В суматохе Салли забыл о мальчишке. И сейчас представил, как внук сидит один дома, стараясь не паниковать. А может, уже паникует. У Салли засосало под ложечкой, точно малая толика страха, который чувствовал Уилл, передалась ему, и задумался, почему же он снова забыл о внуке. И Вера, и Рут всегда злились на него как раз за то, что он способен упустить из виду важное. “Как ты мог? – спрашивали обе в разное время их отношений. – Как можно взять и забыть про человека?” Салли понимал, что вопрос риторический, и никогда не отвечал. Но если бы от него потребовали ответить, он сказал бы то же, что сейчас Ральфу, когда тот поинтересовался, как Салли удается проглотить таблетку насухую. “Понятия не имею. Удается, и все тут”.

* * *

Еще через четверть часа Салли сидел один в “Лошади” с краю стойки, ополовинив первую из, несомненно, множества бутылок пива, ждал, когда подействует пилюля Джоко, подумывал, не принять ли вторую, так, на всякий случай (один вариант), или не выпить ли виски, чтобы первая заработала (другой вариант), или положиться на то, что он занял правильную позицию в конце стойки (третий вариант) и найдет на что отвлечься. Побывав свидетелем нервного срыва Веры, выслушав ее прочувствованное признание, как сильно она ненавидит бывшего мужа, увидев, как ее усаживают в “скорую” и везут в больницу, чтобы дать успокоительное, Салли понял, что его надежные, проверенные временем защитные реакции уже не действуют; кровь так настойчиво стучала в колене, что боль грозила достигнуть нового крещендо ритмической музыкальной агонии, оркестр уже настраивался, разыгрывался, бренчал по струнам, дул в трубы, постукивал по барабанам, дожидаясь только удара тарелок, после которого – Салли не сомневался – он отключится. Салли уже чувствовал, как сволочь-ударник поднимается на ноги в заднем ряду, в каждой руке по тарелке, как ухмыляется, готовясь дать себе волю. Разумеется, то был не кто иной, как его отец – музыкант, что издает один-единственный звук, мстительный перкуссионист с тарелкой в каждой руке, что выжидает с ухмылкой: готовься, ублюдок, сейчас вдарю. Большой Джим занес тарелки над головой, чтобы грохнуло посильнее. “По-твоему, это музыка?” – вот о чем Салли спросил бы его.

– О какой музыке речь? – Уэрф скользнул на табурет рядом с Салли.

– Я не с тобой разговаривал.

Уэрф впился в него внимательным взглядом.

– У тебя такой вид, будто ты сейчас врежешь дуба.

– Я только что принял таблетку, – сказал Салли. – Как только она подействует, мне тут же и полегчает.

Уэрф слез с табурета.

– Пойду отолью. Возьми мне газировку, и пусть туда выжмут чуточку лайма, – попросил он.

– Окей.

– И когда принесут, заплати за нее.

– Окей.

– И яйцо маринованное возьми, я сегодня еще не ел. Смотрю, лояльная оппозиция тоже здесь. – Уэрф указал на большой стол в углу, за ним сидели восемь человек, в том числе Сэтч Генри и Олли Куинн.

Салли не обратил на них внимания.

– Меня они за свой стол не звали, – сказал Салли.

– Меня тоже, – признался Уэрф. – Наверное, побоялись, что мы откажемся в грубой форме.

Салли согласился:

– Один из нас уж точно отказался бы.

– Смотри, кто еще вернулся. – Уэрф указал на бармена Джеффа, тот вновь хлопотал за стойкой.

Салли кивнул:

– Первую бутылку он выдал мне за счет заведения.

– Я скоро. – Уэрф ушел.

По пути в туалет он едва не столкнулся с Карлом Робаком, тот как раз вошел в таверну. Карла держала под руку молодая женщина – судя по виду, где-то под тридцать. Не такая красавица, как Тоби Робак, то есть не из высшей лиги, но и не из низшей. Длинные волосы женщины были распущены, и когда Карл Робак предложил повесить ее куртку на вешалку у дверей, она ответила: нет, мне холодно. “Так цепляется за куртку, будто под ней ничего нет, – подумал Салли. – А может, потому что она с Карлом Робаком”.

– Вот от этого человека тебе лучше держаться как можно дальше, – сказал женщине Карл, устраиваясь рядом с Салли у края стойки. – Диди, знакомься, это Салли. Салли, это очаровательная Дейрдре.

Женщина оглядела Салли с неподдельным интересом – по крайней мере, ему так показалось.

– Я много слышала о вас, – сказала она, к явному удивлению Карла Робака, но он быстро сообразил, в чем дело.

– А, да, – сказал он.

Салли заключил, что пилюля подействовала. Смысл разговора ускользал от него.

Не отводя глаз от Салли, женщина уткнулась в плечо Карла Робака и что-то ласково шепнула ему на ухо.

– Рядом с дверью, – подсказал ей Карл.

– Сходишь со мной?

Карл фыркнул и тоже ткнулся в нее носом. Салли понял, что Карл пьян.

– Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой в девчачий туалет?

– Женский, свинья ты этакая, – поправила Диди без тени серьезности. – Вдруг тебе бы понравилось.

– Мне надо поговорить с этим человеком, – сообщил ей Карл. – Он мой исповедник.

– Ладненько, – детским голоском ответила Диди и добавила, обращаясь к Салли: – Ему есть в чем исповедоваться.

Диди направилась в туалет, они проводили ее взглядом. Когда она скрылась за дверью с надписью “Сидячие места”, Карл Робак с мутным взглядом повернулся к Салли.

– Ты знаешь, у меня есть кое-какой опыт в этих делах, – признался он.

– В каких делах?

– В сексуальных, – пояснил Карл. – Опыт у меня, можно сказать, немалый.

– Можно и так сказать, – согласился Салли.

– И я, как тебе известно, не склонен к гиперболам, – продолжал Карл.

– Я поддержал бы тебя, если бы знал, что такое гипербола, – ответил Салли.

– Преувеличение, – объяснил Карл. – Утрирование. Ты вообще в школе учился?

– Отсоси, – огрызнулся Салли.

Карл восторженно стукнул по стойке.

– Я об этом и говорю! – восхищенно произнес он. – Эта девица сосет лучше всех на Восточном побережье. Она запросто высосет пробку из бутылки шампанского. Она высосет гайку из колеса трактора. Она даже тебя доведет до оргазма.

Салли пропустил это оскорбление мимо ушей.

– А знаешь, Карл, что у меня не укладывается в голове?

– Что? Скажи мне. Спроси меня любую хрень. Я отвечу на все вопросы.

– Окей, – согласился Салли. – Начнем с простого. Почему ты пьян в… – он сверился с настенными часами, – в час дня?

– Потому что мне больно, – на полном серьезе признался Карл. – Ты прав. Вопрос был простой. Давай следующий.

Салли покачал головой:

– Это тебе-то больно?

– Мне. Больно, – повторил Карл. – А что? Или больно может быть только тебе? Или в этом городе ты контролируешь рынок боли?

Салли достал пузырек с таблетками, поставил на стойку.

– Выпей таблетку, – предложил он. Кстати, боль в колене слабела, хотя Салли не знал почему – то ли из-за таблетки, то ли потому, что, как он и надеялся, удалось отвлечься.

Карл лишь отмахнулся:

– Они разве лечат разбитое сердце?

– А минет его лечит?

– Пока тебе его делают, лечит, конечно, – ответил Карл. – Еще один легкий вопрос. Спроси меня что-нибудь посложнее.

– Окей, – согласился Салли. – Куда девалась та радостная чушь, которой ты нас кормил на прошлой неделе? О том, что ты решил начать с чистого листа? О том, что теперь, когда ты станешь отцом, тебе даже трахаться расхотелось?

Карл Робак ухмыльнулся, притворяясь изумленным, и приставил указательные пальцы к вискам, точно получал телепатические сообщения.

– Я так и знал, что ты об этом спросишь! – воскликнул он. – Именно этот вопрос возник в твоей голове, когда я вошел сюда с королевой минета. Признайся. Так-то ты себе представляешь трудный вопрос?

Салли настороженно отхлебнул пива. Ему и раньше случалось видеть Карла Робака таким. Это означало, что он сейчас сообщит какую-то сенсационную новость. Или новость, которую сам считает сенсационной. Салли опасливо вгляделся в Карла:

– Уж не знаю, трудный он или нет, но ты на него так и не ответил.

– А я отвечу, – пообещал Карл. – Вся эта радостная чушь? Ты хочешь знать, куда девалась вся эта радостная чушь? Я тебе скажу. Вся эта радостная чушь была до того, как некий Салливан умудрился разрушить мой брак, до того, как некий Салливан испортил мне жизнь.

Салли моргнул, онемев от удивления; его охватило смутное чувство вины. Он действительно давно влюблен в Тоби Робак и, пожалуй, не отказался бы разрушить брак Карла, если бы подвернулась такая возможность. Но возможность не подвернулась. Или кто-то распускает о нем сплетни?

– Знаешь что? – спросил Салли, когда к нему вернулся дар речи.

– Нет. Что? – по-прежнему ухмыляясь, произнес Карл.

– Мне сегодня все говорят какие-то гадости. Бывшая жена обвинила меня во всем, что в ее жизни пошло не так. Но от нее-то я ничего другого и не ожидал, она чокнутая. В отличие от тебя. И если ты думаешь, что я испортил жизнь тебе, ты еще больший псих, чем она.

– Салли, – окликнул Джефф из-за стойки и жестом попросил его говорить потише. Компания из восьми человек – за тем столом, где сидели Олли Куинн и Сэтч Генри, – уже оборачивалась на него.

– Салли, Салли, Салли. – Карл Робак печально покачал головой. – Разве кто-то сказал хоть слово о тебе?

Салли вновь показалось, будто смысл разговора от него ускользает.

– Ты сказал. Две секунды назад.

– Нет, шмук, не сказал. – Карл выставил палец, точно собирался поднять важный вопрос. – Отмотай назад. Что именно сказал Карл?

– Ты сказал, что я разрушил твой брак и испортил тебе жизнь, – с нарастающим раздражением ответил Салли.

Карл Робак громко гоготнул.

– Неверно! Звучит сирена, ты остался без приза. Дон Пардо[54], объясните этому шмуку, что сказал Карл Робак! – И Карл продолжал, подражая интонациям ведущего телевикторины: – На самом деле мистер Робак сказал, что некий Салливан испортил ему жизнь и разрушил его брак. Вот его точные слова.

Тут вернулась молодая женщина по имени Диди, села на табурет рядом с Карлом и погладила его по внутренней части бедра.

– Посмотри на это, – весело предложил ей Карл, указывая на Салли. – Это всегда интересно. До него сейчас что-то дойдет. Вот! Видишь? Его осенило! Не может быть! Он, кажется, понял! Мы до него достучались!

Оба ухмылялись, Диди довольно-таки непристойно, подумал Салли, Карл Робак – раздражающе, и в следующий миг Карл плашмя упал на пол, табурет придавил его ноги. Уэрф – он как раз вернулся из туалета – помог Карлу встать, поднял табурет.

– Тебя на минуту нельзя оставить. – Уэрф втиснул свое крупное мягкое тело меж табуретами Салли и Карла Робака.

Карл Робак уселся на табурет, задумчиво ощупывая затылок, он приложился им об пол.

– Ты ударил меня, Салли, – сказал он. – Я ранен. Ты рассек мне губу, ты ранил мои чувства. Я стараюсь быть тебе другом, и что же я получаю взамен? Ты разбиваешь мне сердце.

– Это не я рассек тебе губу, ты сам ее прикусил, – поправил его Салли. – Я дал тебе в челюсть.

Карл почувствовал на языке вкус крови.

– А, – ответил он, – значит, я сам во всем виноват.

Олли Куинн с банкнотами в кулаке подошел к кассе, чтобы заплатить за обед. Окинул взглядом столпившихся с краю стойки – Карл Робак трогал губу, Диди осматривала его голову, Уэрф стоял, Салли сидел, как сидел, когда ударил Карла, и, не таясь, сжимал-разжимал кулак.

– А ты проворный для старого пердуна, – заметил Олли Куинн, взял зубочистку из стаканчика рядом с кассой, сунул в рот, к передним зубам, и причмокнул. – Но видели бы вы его старика. Вот кто умел драться.

– Легенда, – подтвердил Сэтч Генри с другого конца зала. – Быстрые руки, – вспомнил он. – И поумнее сына. Уж старик-то дождался бы, пока уйдет начальник полиции.

– Молчи, черт бы тебя подрал, – процедил еле слышно Уэрф.

– Вы хотите привлечь его к ответственности, мистер Робак? – спросил Олли Куинн.

– Хочу, – ответил Карл. – Но не его.

Начальник полиции кивнул Салли.

– Тебе сегодня везет, – сказал он.

* * *

В полдень мисс Берил завела “форд”, выехала задом из гаража, развернулась в направлении Шуйлер-Спрингс и устремилась прочь по Главной мимо дома миссис Грубер; опечаленная подруга стояла у окна и жалобно ей махала. Впервые на своей памяти мисс Берил не взяла с собою миссис Грубер, той было все равно, куда ехать, лишь бы ехать. Поэтому мисс Берил не удивилась, что подруга не поняла такого предательства. Мисс Берил не стала бы и звонить миссис Грубер, но опасалась, что та, завидев, как “форд” пятится из гаража, выскочит на крыльцо и обидится еще больше, когда мисс Берил проедет мимо.

– Я уже готова, – умоляюще поведала миссис Грубер. – Только накину пальто и платок.

Но мисс Берил отказала ей наотрез.

– Я сегодня не желаю ни с кем общаться, – объяснила она со всем терпением, на какое была способна, надеясь, что этого объяснения окажется достаточно, хотя и понимала, что нет.

– Ну я же не кто-нибудь, – заупрямилась миссис Грубер.

– Если я не вернусь к пяти, высылайте за мной поисковый отряд, – велела мисс Берил, гадая, не понадобится ли и впрямь ее искать, если она вдруг опять заблудится или, того хуже, если ее прямо за рулем настигнет очередной приступ.

– Ты просто фраппирована, – сказала миссис Грубер. – Я же вижу.

– Ничего со мной не случится, – заверила мисс Берил и добавила беспощадно: – А если случится, тоже ничего страшного.

Именно так она себя и чувствовала. Телефон трезвонил все утро, все желали знать, куда девался Клайв-младший. Вообще-то звонки начались еще вчера – несколько раз позвонила эта жуткая женщина, Джойс, она-де сидит на чемоданах, Клайв-младший должен заехать за ней, они летят на Багамы. Тревога (“Куда он пропал? Наверное, с ним случилось что-то ужасное!”) сменилась желанием мести (“Если он думает, что ему это сойдет с рук, то он ошибается. Он обещал!”). А желание мести стало следствием того, что мисс Берил, сжалившись над несчастной, подсказала ей наиболее вероятный сценарий: Клайв-младший просто сбежал. Утром в “Наблюдателе Шуйлер-Спрингс” опубликовали заметку с намеком на то, что в банке Норт-Бата, возможно, пройдет расследование – в частности, из-за связей с кое-какими банками Техаса и Флориды. Также в заметке намекали, что значительную часть активов финансового учреждения увеличили посредством покупки и перепродажи земельных участков и прочего недвижимого имущества, однако сделки эти существовали лишь на бумаге, а деньги остались в одних и тех же руках. Эта статья стала причиной звонка некоего репортера из Олбани и даже вызвала любопытство часто пьяного, вечно не поспевавшего за конкурентами главного редактора “Еженедельника Норт-Бата”, давнего знакомца мисс Берил, – он задал ей те же вопросы, что и его коллеги, но потом сказал: “Да и черт с ним, извините, что лезу не в свое дело, – и посоветовал: – Ни слова этим паразитам”. Кроме газетчиков, мисс Берил несколько раз звонила взволнованная младшая вице-президент банка, спрашивала, не звонил ли Клайв-младший. На Багамы он не улетел, сказала вице-президент. Дома его нет. Вице-президент настаивала, что ей нужно поговорить с Клайвом-младшим как можно скорее. Желательно вчера, если не раньше. “Срочно”, – твердила она. Мисс Берил ничего не поняла, но тем не менее сообразила, в чем дело. Сын ее разорен.

Мисс Берил собиралась было снять трубку с рычага, чтобы ей уже никто не дозвонился, как вдруг позвонил мистер Блу, сообщил, что отремонтировал стул королевы Анны и его можно забирать.

– Я бы и сам его привез, – добавил мистер Блу, – да сломал лодыжку.

Мисс Берил, обрадовавшись уважительной причине уйти из дома и от телефона, согласилась приехать в Шуйлер-Спрингс.

– Мой внук поможет вам погрузить стул в машину, – пообещал мистер Блу и добавил печально: – Я бы и сам это сделал, если бы мог.

Он объяснил, как отыскать его мастерскую – та находилась на авеню, параллельной главной улице делового квартала Шуйлера. Без миссис Грубер, обычно отвлекавшей ее неумолчной болтовней, мисс Берил легко нашла мастерскую. Зимой Шуйлер-Спрингс казался таким же пустынным и потерянным, как Бат; прямо перед мастерской нашлось свободное место. Мистер Блу – ему было уже под семьдесят – ждал ее на костылях у входа, выпуклая желтая повязка на его правой щиколотке удивительно напоминала осиное гнездо.

– Мне так неловко, миссис Пиплз, что из-за меня вам пришлось сюда ехать. – Мистер Блу проводил ее в мастерскую; на стойке у кассы сидел смуглый – кожа цвета кофе – парнишка, его курчавые темные волосы отливали рыжиной; парнишка стучал пятками по стойке и смотрел на деда и мисс Берил с презрением. Лет ему, судя по виду, было двенадцать-тринадцать, мисс Берил отлично знала этот возраст.

– Слезай, – велел мистер Блу парнишке и добавил, когда внук, спрыгнув со стойки, угрюмо ссутулился: – Встань прямо. Это мой внук Леон. Приехал помочь на каникулах, – пояснил мистер Блу мисс Берил. Но, судя по его голосу, дела обстояли иначе: парнишка был проблемный, и его при первой же возможности отправляли в более благоприятное окружение. Внук так посмотрел на деда, будто хотел сказать: кого ты дурачишь?

Стул мистер Блу отремонтировал прекрасно. Если не знать, что стул был сломан, нипочем не догадаешься.

– Теперь вы можете смело на него садиться, – объявил мистер Блу, явно гордый своей работой.

– Правда?

– Я же его починил, – сказал мистер Блу. – Люди уже забыли, что вещи можно чинить. Как что сломалось, сразу выбрасывают. Вот чему я пытаюсь научить этого мальчишку. Вещи можно чинить, и порой они лучше новых.

– Новые лучше, – упрямо ответил мальчишка. – Новое – это новое.

– Да? – сказал дед. – Что ж, положи этот старый стул в старую машину этой чудесной леди, да смотри аккуратней там.

– Я пока что ни разу ничего не сломал и не разбил, – напомнил деду Леон.

– Сердце он мне разбил, вот что он разбил, – сказал мистер Блу, когда внук вышел. – Он, его мать и ее дружок-негр.

Мисс Берил не знала, уместно ли сочувствовать мистеру Блу, коль скоро он питает столь некрасивые чувства, но все-таки посочувствовала. Несовершенное человеческое сердце, совершенно разбитое – таков был ее вывод. Случай настолько частый, что даже универсальный, а правильно это или нет, дело десятое.

Мисс Берил вышла на улицу и увидела, что парнишка стоит у закрытого “форда”, вне себя от злости из-за того, что ему дали невыполнимое поручение. Впрочем, в ближайшие год-два все поручения будут казаться ему невыполнимыми.

– Давай положим его на заднее сиденье, – сказала мисс Берил со всем добродушием, на какое была способна. С ее росточком достать что-то громоздкое или тяжелое из багажника “форда” было непросто.

Мисс Берил открыла заднюю дверцу, внук мистера Блу оглядел заднее сиденье, потом стул, потом крошечную – чисто гном – старуху, требовавшую, чтобы он положил стул туда, куда тот совершенно точно не поместится.

– Эта срань туда не влезет, – сказал парнишка.

– А ты попытайся, – посоветовала мисс Берил.

Стул влез. С трудом, но все-таки. Правда, свободного места на заднем сиденье осталось от силы дюйм. Парнишку ничуть не смутило, что он оказался не прав, вид у него по-прежнему был такой, словно на него взвалили непосильную работу. В его возрасте все считают себя по определению правыми, а прочих людей – дураками. И в обратном не убедишь.

Мисс Берил села за руль, но машину не завела, а задумалась о сыне, о том, далеко ли тот убежал. Когда он был мальчишкой, Клайв-старший его стыдился: он учил сына защищаться, но тщетно. Сын боялся даже спаррингов с Клайвом-старшим. Не опускай руки, учил его отец, закрывай лицо, но стоило Клайву-старшему замахнуться и несильно ткнуть сына кулаком в мягкий живот, Клайв-младший опускал руки, а когда отец, чтобы указать сыну на ошибку, легонько шлепал его по уху, то и вовсе сдавался. Он не хотел учиться самообороне. Он хотел, чтобы отец защищал его, был на его стороне, отловил школьных хулиганов после уроков и побил их.

Несомненно, того же Клайв-младший хотел и от матери. Чтобы она была на его стороне. Чтобы разделяла его точку зрения. Чтобы доверяла ему. Считала его звездой своего небосклона. Пожалуй, можно без преувеличения сказать: Клайв-младший хотел, чтобы мама его любила.

* * *

За столом сидели два голых человека, хотя Уилл не сразу понял, что они голые, взгляд его был прикован к центру стола, где, кроме кучки скомканных банкнот, лежала груда одежды, револьвер и – самое страшное – стояла нижняя половина ноги. В ботинке – коричневом, с перфорированным мыском – и черном носке с ромбами, а выше носка нога была розовая, такого же цвета, как кожа Уилла, когда мама или бабушка Вера набирали в ванну слишком горячую воду и он сидел в ней слишком долго. У верхнего края ноги была какая-то сложная конструкция из ремешков. Уилл пытался понять, что это за нога и откуда она взялась, и не сразу заметил голых.

– Ой, смотрите! – вскрикнула девица – без блузки, но в зеленом козырьке[55]. – Там мальчик!

Тут Уилл обратил внимание на то, что она голая, и смутился. Грудь ее казалась неестественной, вялой, точно в ней сломалась кость. Уилл вспомнил, как увидел голую грудь матери и тоже ощутил неловкость, как будто грудь у женщин стала такой из-за страшного увечья – например, они упали и сильно ударились. И когда девица в зеленом козырьке протянула руку и поманила его к себе, он не двинулся с места.

– Какой ты красавчик!

– Не лезь к моему сыну, – посоветовал ей Салли (он уже был навеселе), повернулся в кресле и заметил внука и Ральфа.

Ральф, завидев за игорным столом гологрудую женщину, даже попятился – сперва невольно, потом вполне осознанно, так что практически вышел из зала и наполовину вернулся в бар.

– Мы почти закончили. – Салли усадил внука к себе на колени. – Последний кон. Эти люди уже проиграли свои рубашки.

– Может, закроете дверь? – Карл Робак указал на дверь, в которую только что вошли Ральф с Уиллом. – А то я чувствую себя голым.

– Это тот говнюк, который украл твой снегоуборщик, – пояснил Салли, таким образом представив Ральфу Карла Робака; после удара Салли челюсть Карла чудовищно разнесло.

Карл Робак не только чувствовал себя голым, он – это выяснилось, когда Карл поднялся из-за стола, – и был голым, не считая носков. Он подошел пожать руку Ральфу, хотя тот, казалось, готов был сбежать.

– Я отдам вам снегоуборщик, – пообещал Карл, – как только ваш сын вернет мне жену.

– Это мой сын, – напомнил Салли, когда Карл опять сел за стол. – Сын Ральфа никогда такого не сделал бы, правда, Ральф?

Ральф ничего не понимал. Почему все голые. Почему на столе груда одежды. Откуда здесь револьвер. Чей это протез. И уж конечно, он не понимал, при чем тут Питер. Ральф словно вдруг очутился на поэтическом вечере. Он побаивался поэтических вечеров с тех самых пор, как Питер объяснил ему, что это такое, и сейчас не удивился бы, если бы кто-то прочел стишок-другой. Все вокруг то ли спятили, то ли напились, то ли пилюля, которую днем дал ему Салли и от которой Ральф чувствовал себя пришельцем с чужой планеты, снова подействовала.

– Не переживай из-за снегоуборщика. – Салли вновь уставился в карты. – Я, кажется, знаю, где он его прячет.

Олли Куинн спал, запрокинув голову и раскрыв рот; когда Карл вернулся за стол, начальник полиции, всхрапнув, проснулся и потер глаза.

– Почему она голая? – спросил он, уставившись на девицу.

Салли бросил Диди рубашку Карла Робака, и она неспешно оделась.

– В смысле – почему она голая? – удивился Карл Робак.

Олли вздрогнул.

– Господи Иисусе, – сказал он. – Ты тоже голый.

– Почему бы и нет, черт побери? – спросил Карл. – Почему бы мне сегодня не лишиться вообще всего, в том числе и трусов?

Карл имел в виду сорвавшуюся сделку по строительству луна-парка (он так и знал, что ничего не получится) и Клайва-младшего, этого поца, вопросы к которому есть у каждого жителя Бата, а он смотался на Багамы. Правда, шептались, будто ни на какие Багамы он не улетел, а просто сбежал.

– Ты заснул, когда я рассказывал о лошадях, – сказал Карл начальнику полиции. – Но раз уж ты проснулся, я закончу.

– Спи дальше, – посоветовал Салли. – Никто не хочет слушать рассказы Карла о том, как ему повезло.

– Десять корпусов, – произнес Карл, решив продолжить с того самого места, на котором остановился. – Он опережал всех на десять чертовых корпусов, когда вошел в тот дальний поворот.

Олли Куинн мгновенно заинтересовался рассказом.

– И угадай, что произошло, – сказал Карл.

– Его пристрелил снайпер с трибуны, – предположил Салли.

Карл – он как раз добрался до самого ошеломительного момента – сердито взглянул на Салли.

– Давайте я вкратце расскажу, чем все закончилось, – предложил Салли. – На последнем этапе лошадь Карла опередили, а он уверен, что уж с ним-то такого случиться не должно. Правда, обычно и не случается.

Карл повернулся к Олли Куинну с видом репортера, который только что узнал, что конкуренты пронюхали о сенсации раньше него.

– И на последних двухстах ярдах он уступает десять корпусов! – сообщил он начальнику полиции.

Олли Куинн казался разочарованным, будто ждал иного конца или предпочел бы версию Салли со снайпером.

– Можно подумать, он впервые увидел скачки, – заметил Салли. – Он просто не любит, когда удача отворачивается от него хотя бы на минуту.

– Мало того, что я проиграл последние деньги, – продолжал Карл, возвращаясь к картам, – так еще проиграл их самому глупому человеку в Бате.

– Я же говорил, Салли сегодня везет, – напомнил им Олли Куинн, обвел мутным взглядом вещи на столе, в том числе и протез Уэрфа. – Чей это пистолет?

– Твой, – сказал Карл, он разоружил спящего начальника полиции перед тем, как пришли Ральф и Уилл. – Это твоя доля.

Олли Куинн проверил кобуру – там было пусто – и понял, что это правда.

– Мне следовало прекратить эту игру еще два часа назад, – сказал он.

– Если мы доиграем хотя бы этот кон, в этом не будет нужды, – сказал Карл и добавил, обращаясь к Салли: – Не можешь срать – слезай с толчка, так и передай своему адвокату.

Уэрф, полусонный, бросил карты на середину стола.

– Пьяным я играю лучше. – Он отпил газировки.

– Не намного. – Салли поднял ставку.

– Мы пришли передать, что Питер перевез вещи, – сообщил Ральф. – И сказал, что можно разгружать.

– Ладно, иду, – ответил Салли. – Подождите минутку, хорошо? Я скоро.

– Только недолго. Мы будем снаружи. – Ральф махнул Уиллу, чтобы шел за ним.

В баре Ральф – больше всего ему хотелось выйти на улицу, вдохнуть чистый холодный воздух – усадил Уилла на табурет и заказал газировку.

– Мальчонке нельзя за стойкой, – сказал им толстый бармен. – Извините. Таков закон.

– Ладно, – виновато ответил Ральф.

Вера – ее оставили на ночь в больнице, чтобы понаблюдать, – наверняка пожелала бы знать, в своем ли он уме, раз усадил внука за барную стойку, и Ральфу пришлось бы признаться, что он не подумал. Хорошо еще, Вера не видела, что творится в соседней комнате. Она неделю распиналась бы о падении нравов – и была бы права. Надо будет предупредить Уилла, чтобы не рассказывал ей об увиденном, подумал Ральф.

– Постой здесь, – сказал он Уиллу, – нам сейчас принесут газировку.

В соседней комнате загалдели, послышался скрип стульев. Первым вышел Олли Куинн, на ходу пряча револьвер в кобуру, за ним Салли с пачкой купюр в одной руке и протезом Уэрфа в другой. Салли поставил протез на барную стойку, сунул деньги в карман штанов и усадил Уилла на табурет в тот самый миг, как вернулся Малыш с газировкой.

– Салли, ему нельзя сидеть за стойкой.

– Почему это? – Салли нахмурился.

– Запрещено законом.

– Чушь собачья.

– Говорю тебе, Салли, это, черт побери, запрещено законом.

– Как и покер, – парировал Салли. – Хочешь сказать, ты не знал, что в той комнате играли в покер?

– Даже не начинай, – предостерег Малыш. – Ты ходишь по тонкому льду. Ты ударил моего посетителя. Джеффу уже тогда следовало бы тебя выгнать. Ты сегодня гоняешь по тонкому льду на коньках, черт подери.

Салли кивнул.

– Окей, – сказал он Ральфу, тот слез с табурета и подхватил внука под мышки, – тогда лучше пойдем за столик. Раз уж мы ходим по тонкому льду, лучше держаться подальше от этого жирного мудака.

Из дальней комнаты вышли Карл Робак и Диди, оба одетые.

– Дай мне еще одну из твоих чудесных пилюль, – попросил Карл Робак. – Похоже, ты сломал мне челюсть.

Салли протянул ему пузырек Джоко.

– Мне неприятно это признавать, – произнес он, разглядывая челюсть Карла, которую уже так разнесло, что казалось, у Карла там опухоль, – но, возможно, ты прав.

Карл проглотил пилюлю, запил остатками виски и поставил стакан на середину столика, который выбрали Ральф, Уилл и Салли. После чего Карл рухнул в кресло и усадил девицу к себе на колено.

– Ну и день, – сказал он.

Причем сказал с таким убеждением, что Салли едва не пожалел его, но Карл развернул девицу к себе, уткнулся лицом ей в грудь и принялся издавать всхлипывающие звуки.

– Не пускай его за руль, куколка, – посоветовал Салли. – Вторая пилюля и правда творит чудеса.

– Не пущу, – пообещала она и в который раз за день посмотрела Салли в глаза; взгляд у нее был серьезный и трезвый.

Диди пила наравне с мужчинами, но явно была в лучшем состоянии. Значит, это и есть та девица, которая разрушила брак Питера и говорила Вере по телефону разные грязные вещи, подумал Салли. Неудивительно, что его бывшая жена так разбушевалась. Вера из тех женщин, кто занимается сексом, закрыв глаза и в миссионерской позиции, она всегда была такой. Вряд ли она сумела подготовить Питера к женщинам типа Диди. К такому оказался не готов даже Карл Робак.

– Увидите Питера, передайте ему привет, – сказала Диди.

– Передам, – пообещал Салли.

– Не передашь, – сказал Карл Робак, голос его из-под свитера Диди звучал приглушенно. – Не может же ему принадлежать и та и другая.

– Прежде все женщины в Бате принадлежали исключительно Карлу, – пояснил Салли для Диди.

Диди вперила в Салли презрительный взгляд.

– Его сердце разбито, – сказала она. – Это так мило, правда?

– Мило, – согласился Салли.

– А вот вам, я уверена, ни одна женщина не разбивала сердце. – Диди вновь поймала его взгляд.

– Он тоже влюблен в мою жену, – заметил Карл. – Все любят Тоби. Никто не любит меня.

В дверях показался Уэрф, опираясь на перевернутую швабру, как на костыль, пустая штанина его болталась.

– Ты намерен оставить мою ногу себе? – спросил он Салли.

– Тебе не нужна нога. – Карл Робак отлип от Диди, уставился на Уэрфа. – Тебе нужен попугай.

– Что скажешь, отдать ему ногу? – спросил Салли внука.

Уилл с готовностью кивнул.

Салли подтолкнул к нему протез:

– Иди отнеси.

Мальчик округлил глаза, покачал головой, отодвинулся от протеза.

– Он неживой. – Салли постучал по протезу. – Видишь?

– Салли, он не хочет, – вмешался Ральф (судя по его виду, он тоже не хотел).

– Потом расскажешь брату, – не унимался Салли. – Думаешь, он поверит?

Уилл взирал на протез с желанием и страхом. Мысль ему явно нравилась. А протез явно нет.

– Салли… – начал Ральф, но Салли поднял руку, и мальчик, помявшись, все же взял протез Уэрфа обеими руками, точно подозревал, что внутри плещется жидкая жизнь и если пролить хоть каплю, то Уэрфа убудет.

Мужчины смотрели, как Уилл несет протез Уэрфу, тот стоял, прислонясь к дверному косяку. Диди шмыгнула носом, Салли взглянул на нее и увидел, что она беззвучно плачет, по щекам ее катятся слезы.

Уэрф выдвинул стул, взял у внука Салли протез.

– Спасибо, – сказал он, закатав штанину. Никто, даже Уилл, не отвернулся, когда он пристегивал протез. – Твой противный дед наверняка оставил бы его себе. А я теперь опять целый.

Наблюдавшему за этой сценой Салли на миг показалось, будто там стоит не Уилл, а Питер – Питер в детстве, каким Салли его запомнил. Или даже он сам, тот мальчишка, каким он помнил себя, тот мальчишка, чье сердце еще могло разбиться.

– Иисусе Христе, – тихо произнес Карл Робак. – Ну и день.

* * *

Когда Салли подъехал к квартире, прицеп почти разгрузили. Внутри оставался только дубовый письменный стол и высокий шкаф для бумаг. Питер подогнал прицеп задом к самому крыльцу и положил трап из кузова на верхнюю ступень крыльца. Салли залез в прицеп, взялся за письменный стол, и тут на крыльцо вышел Питер.

– Берись за другой конец, – предложил Салли.

К счастью, Питер вынул ящики из стола.

Питер протиснулся вглубь прицепа к другому концу стола, но браться за него не спешил.

– А Руб где?

– Дома, – ответил Салли. – Я дал ему отгул.

Вообще-то он думал захватить с собой Руба, но было уже поздно, и Руб, скорее всего, с похмелья. Еще Салли слышал, что Бутси отпустили, а Салли не улыбалось встречаться с женою Руба, день и так выдался сложный.

– Ты возьмешься за тот конец или как?

– Ты пьяный, – догадался Питер (а может, просто учуял запах пива в замкнутом пространстве прицепа).

– Немного, – признался Салли.

– Он тяжелый, – сказал Питер.

– Я-то подниму, – заверил его Салли. – Ты за себя беспокойся.

Питер бросил на него пристальный взгляд:

– У меня такое чувство, будто мы снова ссоримся из-за женщины.

– А у меня такое чувство, будто ты надеешься, что если подождать, то этот стол сам поднимется по лестнице, – парировал Салли. – Давай уже.

– Ладно, – ответил Питер. – Убивайся, если хочешь.

Они сошли по трапу на крыльцо, и Питер поставил свой край стола.

– Давай я хотя бы пойду впереди, – предложил он.

– Нет.

– Как знаешь.

Они подняли стол, вошли в дом, приблизились к лестнице, Салли спиной вперед, Питер лицом.

– Помедленнее, – сказал Салли, ткнувшись пяткой в ступеньку.

Он гадал, как быть с больной ногой – шагать с нее или подтягивать к здоровой. Подтягивать, решил он, потому что та, с которой начнешь, будет сгибаться. Они начали подниматься – ступенька за ступенькой. Салли держался за выступ под краем столешницы и после каждого шага опускал ножки стола на ступеньку, чтобы отдохнуть. Так они одолели ступенек пять, и Салли даже в пивном тумане сообразил, что поступил глупо. Утром Питер и Руб занесли бы стол наверх за полминуты и не остановившись ни разу, а не так, как он – на каждой ступеньке. Год назад Салли тоже не потребовалось бы останавливаться. Из-за того, что они двигались медленно, Питеру приходилось вдвойне тяжелей, ведь пока Салли переводил дух, он один держал стол, вот в чем беда. Салли видел, что с сына льет пот, несмотря на холод.

– Хорошо тебе? – спросил Питер, когда они преодолели половину подъема.

– Очень, – ответил Салли и поднялся еще на ступеньку.

– Ты уже решил, что именно пытаешься этим доказать?

– Я думал, мы ссоримся из-за женщины.

– Верно.

Салли вновь поднял стол, они поднялись еще на ступеньку.

– Тогда молись за меня, – сказал он. – Потому что если я выпущу свой край стола, ссориться мне будет не с кем.

Гостиную, утром казавшуюся такой просторной, теперь загромождали ряды картонных коробок, Питер составил их возле камина, книжных шкафов и вдоль стен. Мужчины пронесли стол между коробок в дальний угол, где Питер отвел ему место.

– Ты же вроде говорил, Шарлотта забрала абсолютно все. – Салли обвел взглядом коробки.

– Так и есть, – ответил Питер. – Здесь в основном мои книги.

У Салли это не укладывалось в голове. Коробок было штук семьдесят. Из соседнего помещения донесся глухой щелчок: кто-то выключил душ. Салли не обращал внимания на шум воды, не думал о том, что он означает, пока этот звук не затих. Салли посмотрел на Питера, тот стоял, опершись на стол.

– Диди передает тебе привет, – сказал он сыну.

Если Питер и удивился, то виду не подал.

– Я боялся, что она заявится. Она уже к тебе приставала?

– Нет. А вот к Карлу – да.

– И к тебе пристанет, – уверил Питер и добавил: – Назло мне.

– Я не буду сопротивляться, – пообещал Салли. – Назло тебе.

Из соседней комнаты донеслись неясные звуки.

– Лучше скажу, что ты тут.

Дверь ванной комнаты растворилась, и Салли специально отвернулся. Когда Питер проследовал в спальню за Тоби Робак, Салли на самом деле едва не ушел. Из-за двери слышались негромкие резкие голоса. В окно Салли увидел, как большая вывеска супермаркета на другой стороне улицы мигнула и потемнела, но перед тем, как она погасла, он успел заметить красный металлический отблеск внизу, у тротуара.

Салли сел на широкий дубовый стол, привалился к стене, на мгновенье закрыл глаза, наслаждаясь темнотой, хотя в одиночестве песня его колена грянула громче. Днем и вечером действовала пилюля, вдобавок он нашел на что отвлечься (пиво, бурбон, покер, красивая полуголая молодая женщина) и почти позабыл о Вере и своем колене, песня его превратилась в подпевку, аккомпанемент тихим скрипкам. Теперь же маршевый оркестр вновь вернулся, но пока что настраивался, не топал в ритм большим барабанам. Уже хорошо – Салли слишком устал, чтобы маршировать.

Радовало не только это. Ему наконец везет. У него остаются те деньги, которые принесла ему тройка, и еще пятьсот долларов, сегодняшний выигрыш в покер. Не бог весть что, но завтра можно будет съездить к Гарольду Проксмайру, отдать ему полторы тысячи за пикап, этого хватит на пару месяцев. И еще останется на оплату за первый и последний месяц в новой квартире, которую Салли пока не нашел. Если удача не отвернется, Майлз Андерсон в ближайшее время не нагрянет проверить, как продвигается ремонт. За пару недель Салли наверстает упущенное, раз Руб снова в строю. Питеру удалось убедить Майлза Андерсона, что все будет сделано. Пожалуй, разумнее перепоручить ремонт Питеру. И если будет снег, Салли сможет себе это позволить. Или даже если снега не будет. Карман его штанов приятно оттягивала пачка купюр. Он еще их не пересчитывал. Может, там даже больше, чем он полагает.

Салли, вздрогнув, очнулся и увидел, что половину коробок в гостиной уже разобрали и книжные шкафы, уходящие под потолок, заполнены книгами. Тоби Робак, босая, с мокрыми волосами, в джинсах и спортивной фуфайке, стоя на стуле, расставляла на верхних полках тома, которые подавал ей Питер. Из пустых коробок они выстроили стену, отделявшую их от Салли. Первым его пробуждение заметила Тоби Робак.

– Салли, – сказала она. – Как ты умудрился заснуть сидя, да еще в такой позе?

Салли уже об этом жалел – по крайней мере, что не проснулся раньше. Он спал, откинув голову на стену, и шея затекла.

– Здравствуйте, миссис Робак, – сказал он, силясь размять шею.

Тоби многозначительно посмотрела на него.

– Не надо тыкать меня тем, что я миссис Робак, – весело проговорила она. – Ты сам записной грешник.

– Это было давно. – Салли встал, проверил колено. – Я слишком устал грешить.

– Я об этом и говорю. Не осуждай тех, у кого еще остаются силы.

Тоби посмотрела на Питера – судя по его виду, сил у того почти не осталось. “Внешность обманчива, – подумал Салли. – И минимум две женщины со мной согласятся”.

– Я ничего не сказал, только поздоровался, – ответил Салли. – Если решите пожениться, дайте знать. Я поведу невесту к алтарю.

– И не притворяйся, будто ты одобряешь, – продолжала Тоби Робак. – Это еще хуже.

Салли неуверенно согнул колено.

– Ничего не понимаю. Одобрять нельзя, не одобрять тоже нельзя. Что же тогда, черт возьми, мне прикажешь делать?

– Порежь коробки, – предложил Питер. – Ножницы за тобой на столе.

– Все не выбрасывай, – попросил Салли и взял ножницы. – Я скоро тоже переезжаю.

– Парочку приберегу, – пообещал Питер. – Тебе ведь этого хватит?

– Жаль, я раньше не знал, что тебе нравятся зубоскалы, – сказал Салли Тоби Робак.

– У него есть и другие достоинства, – ответила Тоби. – Если бы мне нравились только зубоскалы, я бы влюбилась в тебя.

Закончили они через полчаса. Теперь, когда книги стояли в шкафах, а разрезанные коробки лежали стопкой на полу, комната снова казалась пустой.

– Тебе понадобятся еще кое-какие вещи, правда же, – сказал Салли.

Из кухни донесся голос Тоби:

– Например, сковородки, кастрюли, тарелки, стаканы и столовые приборы.

– У меня все это есть, – продолжал Салли. – Хочешь, завтра перевезем.

– А ты чем будешь пользоваться? – удивился Питер.

– Я не ел дома уже лет пять. – Салли, надел куртку и перчатки и собрался уходить.

– Жалко, – сказала Тоби с порога кухни.

– Не очень, куколка. – Салли подошел к окну. На улице было темно, но Салли разглядел внизу, возле тротуара, очертания спортивной машины Карла Робака.

Питер тоже накинул куртку:

– Я тебя провожу. Все равно надо закрыть прицеп.

Салли вновь обвел комнату взглядом. Даже пустая, она казалась уютной. Камин в окружении книг. Когда они утром смотрели квартиру, Салли об этом не думал, не представлял, как все может выглядеть.

– Тебе здесь будет удобно, – произнес он. – Привези завтра мать, пусть посмотрит. Ей станет легче.

Питер кивнул:

– Ничто не успокаивает ее так, как книги.

– Значит, ей здесь понравится. Тут настоящая библиотека, – заметила Тоби Робак.

Слово “библиотека” она произнесла как “библютека”, и Салли заметил, что Питер улыбнулся.

Салли первым, держась за перила, шаг за шагом сошел по темной лестнице, сначала вставал обеими ногами на одну ступеньку, потом спускался на следующую. Что на меня накатило, дивился он, зачем я тащил вверх по лестнице тяжеленный дубовый стол? С другой стороны, а что на него накатило, когда на прошлой неделе он врезал полицейскому или сегодня Карлу Робаку? Величайшей загадкой жизни для Салли по-прежнему оставалась загадка собственных поступков.

У подножия лестницы Питер щелкнул выключателем, но тщетно.

– Надо будет завтра заняться и этим тоже. – Он уставился в темноте на сводчатый потолок. – Спасибо, что помог со столом.

Салли кивнул, но промолчал. Он вдруг осознал, что Питер способен на великодушие. Салли прекрасно понимал, что помощником оказался никчемным. Скорее, он прибавил Питеру работы. А сын поблагодарил его просто по доброте душевной. Быть может, это его достоинство и имела в виду Тоби Робак.

– Если она останется на ночь, я бы на твоем месте запер дверь на замок, – предупредил Салли. – В той красной машине на улице ее муж.

– Он увязался за нами до самого Олбани, – ответил Питер. – Когда мы ездили в Моргантаун.

– Так она ездила с тобой?

Питер не ответил.

– Как же вы с нею сошлись? – с неподдельным любопытством спросил Салли.

– Быстро, – произнес Питер, точно этого объяснения должно хватить. Но не хватило. Салли ни с одной женщиной не сходился быстро.

– В общем, ты осторожнее с Карлом, – предупредил он. – Ему это все в новинку.

Так странно беседовать с Питером в темной и тесной прихожей. Но в каком-то смысле проще. Порой Салли было трудно разговаривать с сыном из-за выражения его лица, этой насмешливой, отстраненной, самодовольной ухмылки. А вот голос у него приятный.

– Обычно это он ходит налево, – пояснил Салли. – И ему надо привыкнуть, что теперь они с Тоби поменялись ролями.

В темноте он разглядел, как сын пожал плечами.

– Им и раньше случалось меняться ролями, – ответил Питер. – По крайней мере, так утверждает Тоби.

Салли задумался над его словами.

– Сомневаюсь, – возразил он наконец.

– Ладно, думай как хочешь, – не стал спорить Питер.

– Она очень хорошая девочка.

Питер усмехнулся:

– Она очень хорошая женщина. А ты возвел ее на очень высокий пьедестал.

– Ну… – начал Салли и осекся, радуясь, что Питер, судя по всему, не намерен рассказывать ему о прегрешениях Тоби Робак, если таковые были ему известны. – Утром, перед тем как возвращать прицеп, загляни в дом на Баудон. Там в гостевой комнате есть кое-какая мебель. Если что-то приглянется, забирай.

Питер заверил, что так и сделает.

– А может, ничего из того старья тебе и не нужно, – продолжал Салли. – Кто знает? – Он взялся за ручку двери. – Я поговорю с нашим другом. Он меня послушает.

– Сделай одолжение, не говори с ним, – попросил Питер. – Ты только все испортишь. Опять.

Салли догадался, Питер имеет в виду, что Салли отказался дождаться “скорую” и ударил Веру. Эта жуткая сцена весь день стояла у него перед глазами, несмотря на прекрасные развлечения – пиво, покер, гологрудые девицы, – которые его окружали.

– Как думаешь, твоя мать оправится?

– Понятия не имею, – ответил Питер. – Ее оставили на ночь в Шуйлере. Ты ведь ее знаешь. Она все та же, но хуже.

– Пожалуй, ты мог бы больше ей помогать, – осмелился предположить Салли.

– Вряд ли, – ответил Питер. – Жизнь складывается не так, как ей хочется, вот она и психует.

К такому же выводу Салли пришел тридцать пять лет назад, и Питеру вряд ли удастся сделать мать довольной или счастливой, как не удалось и Салли. Но сейчас Салли казалось трусостью то, что он плохо старался и сдался так легко. Одно дело понимать, что ты разгребаешь дерьмо назло всему, и совсем другое – бросить эту затею, не успев замараться. Тем более что ты намеревался и дальше разгребать другое дерьмо назло всему остальному.

– Она сейчас и правда заводится с пол-оборота, – заметил Салли, вспомнив, что Вера пришла в ярость от одного только вида Руба возле ее дома. А может, и оттого что он, Салли, вторгся в ее дом, что он был внутри. Запачкал его, по выражению Веры.

– Ты еще не все знаешь, – сказал Питер. – Деда утром положили в больницу. Он не может дышать, даже с кислородной маской.

Салли вспомнил Роберта Холзи, как он выглядел на День благодарения, и решил, что лучше застрелиться, чем дожить до такого.

– Когда он умрет, у твоей матери не останется никого, кроме тебя.

– У нее есть Ральф.

– Она не принимает его в расчет. И ты это знаешь.

– Знаю, – согласился Питер. – Я о Ральфе и беспокоюсь.

– Да, выглядит он неважно, – признал Салли.

– Он совсем плох, – сказал Питер. – И если мне удалось чего-то добиться, то исключительно благодаря ему, а не ей. Он был хорошим отцом.

– И еще у тебя есть Уилл, – указал Салли.

– Дети выносливые, – ответил Питер. – Посмотри на меня.

– Я и смотрю на тебя, – сказал Салли в темноту.

– Если тебе от этого будет легче, – произнес Питер, – наверху ничего серьезного.

Салли кивнул. Он и сам догадался об этом. По улыбке Питера, когда Тоби произнесла “библютека”. Питер пошел в Веру, а образование лишь усугубило воспитание, вряд ли он всерьез влюбится в ту, кто говорит “библютека”.

– Рад это слышать, – сказал Салли, поскольку действительно был рад.

– Не сомневаюсь, – ответил Питер, и Салли даже в темноте понял, что Питер ухмыляется.

Может, Тоби Робак для него ничего особо не значила. Они поспорили из-за женщины, и Питер выиграл спор.

– Я все думаю о ее муже, – произнес Салли и, к своему удивлению, осознал, что это правда. – Вряд ли он согласится ее уступить.

– Дело не только во мне, – сказал Питер. – Есть еще женщина в Шуйлере.

Салли фыркнул:

– У Карла везде женщины, не только в Шуйлере.

– Я не о Карле.

Салли не сразу сообразил, о чем говорит Питер, и осмыслить эту новость отчего-то было проще в темноте. Салли такое сто лет в голову не пришло бы, но теперь, когда эти слова произнесли в темноте, в интимной обстановке, он подумал, что это правда.

– Тогда почему? – наконец спросил он.

– Что – почему?

– Почему ты делаешь то, что делаешь?

– Понятия не имею, – ответил его сын, и впервые эта фраза прозвучала как простая истина без прикрас. А не как ирония, сарказм или злость.

– Ладно, мне домой пора. – Салли со вздохом открыл дверь.

Он вышел на крыльцо, и Питер неожиданно спросил его:

– Ты сегодня не заедешь на Баудон-стрит?

– Вообще-то не планировал. А что?

– Собаку надо покормить.

– Черт. Я совсем про нее забыл, – признался Салли.

– Об этом позже.

– Не то чтобы это моя собака, – сказал Салли в свою защиту.

– Вот-вот, – с привычным сарказмом парировал Питер. – Не то чтобы твоя собака. И дом, в котором она сидит взаперти, тоже не то чтобы твой. Ты свободный человек.

– Ты чертовски прав, сынок, – согласился Салли. – Не забудь запереть дверь.

Салли дождался, пока изнутри послышится скрежет засова, и перешел через дорогу к машине Карла Робака, из ее выхлопной трубы сочилась струйка белого дыма. Когда Салли приблизился, Карл наполовину опустил стекло со стороны водителя и сказал:

– Здорово, шмук.

– Ты меня выследил? – спросил Салли.

– Да, – подтвердил Карл. – И еще я забыл сигареты. Дай закурить.

Салли вытряхнул сигарету из пачки. Карл взял ее.

– Дай всю пачку. Я тут еще побуду, – попросил он, глядя на Салли в бледном свете уличного фонаря, и бросил пачку на торпеду.

Салли заметил, что челюсть у Карла распухла, точно воздушный шарик, и оскал его теперь выглядел жутковато.

– У тебя такой вид, будто только что узнал жестокую правду жизни, – сказал Карл.

В темном салоне что-то шевельнулось, Карл посмотрел на свои колени.

– Все хорошо, дорогая, спи, – сказал он. – Я сейчас подниму стекло.

Изнутри послышалось бормотание и тут же стихло.

– Ты должен это видеть, – чуть погодя прошептал Карл, протянул руку назад, включил свет в салоне, тут же выключил, но и этого оказалось достаточно.

Салли сперва решил, что девица Диди просто заснула, положив голову на колени Карла, но потом заметил, что изо рта ее, точно соска, торчит его вялый член.

– Правда, мило? – спросил Карл.

– Прелесть, – согласился Салли. – Надеюсь, ей не приснится кошмар.

– А уж я-то как надеюсь.

– Я еду домой, – сообщил Салли. – Я устал, а ты сейчас не в себе, с тобой разговаривать без толку.

– Так и есть, – не стал спорить Карл.

– Не ходи наверх, – сказал ему Салли.

– Лады, – ответил Карл.

– Я серьезно, – предупредил Салли.

– Сам знаю, что серьезно.

– Тогда не ходи.

Диди села, потерла глаза.

– Холодно, – сонно сказала она и вздрогнула. – Привет, Салли.

– Смотри, что ты наделал. – С этими словами Карл поднял стекло.

Салли хотел еще раз предупредить Карла, но слишком устал, чтобы просить его снова опустить стекло.

По дороге к Рубу случилась странная вещь. В голове у Салли крутились причудливые события этого дня, он пропустил поворот, проехал лишний квартал, свернул, но не сообразил, что ошибся, и в результате не мог понять, где очутился. Эта темная улица была ему явно знакома – улица города, где он прожил всю жизнь, – однако, несмотря на то что улица была знакомая, Салли понятия не имел, где он. Откуда на улице Руба взялись эти дома? И куда девался тот дом, который арендовали Руб и Бутси? Салли, прищурясь, вглядывался в темноте в каждый дом, мимо которого проезжал, уверенный, что дом Сквирзов вот-вот покажется и ощущение равновесия вернется к нему. Но дома все не было, и Салли остановился прямо посреди улицы и сидел, радуясь, что уже поздно, что рядом нет никого и никто его не увидит, что он избавлен от унизительной необходимости опускать стекло и спрашивать дорогу. В конце концов ему не оставалось ничего другого, как поехать обратно, Салли так и сделал и осознал свою ошибку, только когда вернулся на перекресток и увидел указатель с названием улицы. Минуту спустя он свернул на подъездную дорожку возле небольшого дома на две семьи, где жили Бутси и Руб, и трижды легонько и кратко нажал на клаксон: сигнал Рубу выйти за инструкциями на завтра. Бутси выпустили под залог, она позвонила сестре в Шуйлер, и ходили слухи, что из суда Бутси вышла очень злая. Салли не улыбалось столкнуться с нею сегодня вечером.

К счастью, в окне показалась круглая голова Руба, а через минуту он вышел из дома в нательной рубашке, ботинках с развязанными шнурками и забрался в “эль камино”, там было тепло. Руб отвернулся и не смотрел на Салли, пока в салоне не погас свет. Но Салли открыл свою дверцу, чтобы свет вновь зажегся, и увидел заплывший глаз Руба.

– Руб, Господи Иисусе, – сказал Салли и закрыл дверь.

Руб пожал плечами:

– А что я должен был делать? Бить женщин нехорошо.

– Поддаваться им тоже нехорошо, – справедливости ради заметил Салли.

– А я и не поддавался. Она просто ударила меня, и все.

– Надо было увернуться, – посоветовал Салли.

– Я увернулся. Вот она мне и заехала коленом, когда я увернулся.

– Что ж, – Салли вздохнул, – тогда, наверное, ты сделал все что мог.

Руб пожал плечами.

– Завтра утром встретимся “У Хэтти”. Рано. В половине седьмого. Сначала надо будет забрать кое-что из дома на Баудон. Жаль, что мы не подумали об этом до того, как сняли пол.

– И правда жаль, – согласился Руб.

– Что ты будешь делать завтра? Повтори.

– Встречусь с тобой в половине седьмого “У Хэтти”.

Салли знал, что Руб придет, – одна из немногих вещей, в которых можно не сомневаться.

– Я накормлю тебя завтраком, – пообещал Салли.

– Хорошо, – согласился Руб. – А то у меня денег нет.

– У меня в кузове молоток, – сообщил Салли. – Хочешь, зайдем в дом, огреем ее по башке и закопаем в лесу под теми бетонными блоками, которые ты разбил. Вряд ли ее найдут.

– Было бы здорово. – Руб вылез из “эль камино”. – Она толстая, страшная и злая.

Руб закрыл дверцу, Салли начал сдавать задом, но услышал, как Руб постучал по стеклу, будто вдруг вспомнил о чем-то. Салли опустил стекло.

– И жадная, – добавил Руб.

* * *

Прежде чем зайти в “Лошадь”, Салли заглянул внутрь сквозь рекламу пива в витрине: ему не хотелось задерживаться надолго. Похоже, у Малыша были всего два клиента. Ожидаемо Уэрф и – менее ожидаемо – Джоко. Когда Салли вошел и тут же скрылся в мужском туалете, оба повернулись на табуретах.

Мгновение спустя Джоко встал рядом с Салли у второго из двух писсуаров и расстегнул ширинку; Салли порадовался, что, несмотря на усталость, решил помочиться стоя.

– Мне сказали, у тебя сегодня удачный день, – начал Джоко, дожидаясь, пока польется моча; у Салли неудовлетворительным завершением падали последние капли.

Салли, подумав, ответил, что, пожалуй, отчасти так и есть.

– К тебе удача повернулась лицом, а от города отвернулась, как и следовало ожидать, – заметил Джоко.

– От города она отвернулась еще лет двести назад, – сказал Салли.

– Это правда, – признал Джоко, по-прежнему дожидаясь, пока польется моча. – Но теперь ему конец. Всех нас унесет сильный и славный ветер. Спорим, через год половина Главной будет стоять заколоченная.

Салли пожал плечами, застегнул ширинку, смыл воду. Обычно в обществе Джоко он чувствовал себя непринужденно, но сейчас разговор складывался как-то странно. Салли было неуютно уже от одного лишь присутствия Джоко в мужском туалете, хотя и непонятно, почему именно. Им и раньше случалось мочиться рядом у писсуаров. Наверное, неловкость была связана с тем, что Джоко не писает, решил Салли.

Поскольку Салли был не один, он вымыл руки и вытер их бумажным полотенцем.

– Если захочешь, у тебя будет масса работы, – таинственно предположил Джоко.

– Как это?

– Один мой знакомый готов заплатить тебе пару тысяч, если ты спалишь его магазин.

Салли не сразу сообразил, о чем речь, и уставился на давнего приятеля, а того, казалось, куда больше смущало, что он не в состоянии выжать из своего члена ни капли мочи, чем предложение, которое он сделал Салли.

– А с чего этот твой знакомый решил, будто я поджигатель? – наконец произнес Салли.

– Ну… – Джоко перестал притворяться, будто хочет облегчиться, убрал член и застегнул ширинку.

– Нет, правда, – не отступал Салли.

Джоко пожал плечами, встретился с ним взглядом и тут же отвернулся.

– Наверное, слышал где-то.

– Наверное, – согласился Салли. – Боюсь, мне придется его разочаровать.

– Он переживет, – негромко ответил Джоко. – Даже, возможно, устыдится, что подумал о тебе дурно.

– Давай найдем другой бар. – Салли скользнул на табурет рядом с Уэрфом.

Уэрф мило болтал с Малышом, тот стоял в другом конце стойки. Перед табуретом, на котором прежде сидел Джоко, стояла полная бутылка пива. Салли заметил, что Уэрф перешел с газировки на пиво.

– А здесь тебе чем плохо? – спросил Уэрф.

Малыш напрягся при появлении Салли. Вперил в него сердитый взгляд и даже не постарался скрыть, что лично ему этот бар нравится больше, когда в нем нет Салли.

Салли – разговор с Джоко выбил его из колеи – внимательно вгляделся в Малыша, прежде чем ответить.

– Ничем, – наконец сказал он. – Здесь отлично. Самое приятное, что здесь дружелюбная атмосфера.

– Может, выпьешь? – Уэрф звякнул стаканом о бутылку пива их излюбленной марки.

– Хорошее?

– Мне нравится.

– Оно поможет мирно закончить день?

– Давай выясним.

– Давай.

Малыш сходил к другому концу стойки, где стоял холодильник, и вернулся с пивом.

– Стакан дать?

– А мне положен стакан?

Малыш дал Салли стакан. И почтовый конверт. Салли поблагодарил, проглотил вторую пилюлю Джоко, запил пивом из бутылки. Пожалуй, зря он принял вторую, но Салли решил, раз уж он рядом с домом… На конверте стояла эмблема муниципального колледжа Шуйлер-Спрингс. Салли при регистрации дал для корреспонденции адрес таверны “Белая лошадь”, чтобы позлить Малыша. В конверте лежал его табель за осенний семестр. “Неудовлетворительно” по всем предметам, кроме философии, молоденький преподаватель перенес ему зачет на следующий семестр.

– Хорошие новости. – Салли скомкал письмо и бросил его в направлении мусорной корзины, которую Малыш держал под стойкой. – Я попал в список лучших студентов.

Уэрф не сводил глаз с неиспользованного стакана, как обычно стремясь предотвратить пикировку.

– Ты слышал, что на завтрашний вечер Малыш пригласил ансамбль?

– По какому случаю?

– Новый год. – Малыш обошел стойку, нагнулся, подобрал с пола бумажку. – Некоторым нравится отмечать этот праздник.

По правде говоря, Салли даже не помнил, какой сегодня день.

– Надо будет заранее бронировать столик?

– И бесплатное угощение, – подсказал Уэрф. – Для завсегдатаев.

– Я заказал семьдесят пять фунтов куриных крылышек, – гордо проворчал Малыш.

– Редкая дрянь, – заметил Салли. – После нее весь город неделю будет срать гвоздями.

– Так не ешь, – взвился Малыш, как и рассчитывал Салли. – Кому какое дело, чего ты хочешь?

– Никому, – согласился Салли. – Двадцать лет я мечтал, чтобы на Главной открылся другой бар и разорил тебя, урода.

– Двадцать? – прищурился Малыш. – А сорок не хочешь? Я работаю уже сорок лет. При жизни твоего старика – он был такой же говнюк, как и ты, – на Главной было четыре бара. Теперь я один-единственный.

– Один-единственный говнюк? – уточнил Салли.

– Один-единственный бар.

– Выживают тупейшие, – в качестве объяснения предположил Салли.

– Двадцать минут до закрытия. – Малыш направился к табурету за стойкой.

– Ну вот, – Салли ухмыльнулся Уэрфу, – слава богу, он ушел.

Салли порылся в карманах, достал все деньги, которые там были, выложил на стойку и принялся пересчитывать купюры разного достоинства. Кучка получилась внушительная, хоть Салли и понимал, что этого не хватит расплатиться с долгами. Пересчитав деньги, он взял пятьсот долларов и пододвинул по стойке к Уэрфу.

Уэрф посмотрел на купюры.

– Уверен? – спросил он. – Я же знаю, что тебе и без того проблем хватает.

– Бери, – посоветовал Малыш за стойкой. – Когда у него еще будут такие деньги?

– Вот бы мне предложили сотню, чтобы прострелить тебе башку, – сказал ему Салли. – Я согласился бы и бесплатно, если бы точно знал, что ты сдохнешь.

– Ты слышал прогноз погоды на завтра? – спросил Уэрф.

Салли признался, что не слышал.

– Обещали сильный снегопад.

Салли вздохнул, запустил руку в волосы.

– Черт, я думал, ты обрадуешься, – удивился Уэрф. – Ты целый месяц ныл и стонал, что нет снега.

Чистая правда, и все-таки Салли думал обо всем, что ему надо сделать завтра. Съездить к Гарольду и навесить плуг на пикап – очередная забота. С другой стороны, он все равно собирался съездить к Гарольду и отдать ему часть этих денег, пока они не улетучились.

– Он заглядывал днем, – сообщил Уэрф, когда Салли упомянул о Гарольде.

– Наверное, услышал, что моя тройка выиграла, – предположил Салли. Он никогда не видел Гарольда ни в “Лошади”, ни в каком-то другом баре.

Уэрф покачал головой:

– Он сидел ровно там, где сейчас сидишь ты, и пил виски.

– А дальше ты мне скажешь, что с ним была жена и пила “Сингапурский слинг”[56].

– Помнишь Дуэйна, того парнишку, который у них работал? Рыжий такой? Все время в носу ковырял?

Помню, ответил Салли.

– Очистил кассу и смылся, – сообщил Уэрф. – Гарольд вроде как собирался объявить его в розыск, но не хватило духу.

– По-моему, с ними это случается уже раз в пятый, – заметил Салли.

Уэрф кивнул:

– Не меньше. Ты никогда не замечал, что люди все время делают одно и то же?

– Ты не нас имеешь в виду?

– Нет. Я говорил о других людях, – пояснил Уэрф. – Мы-то с тобой, черт побери, полны сюрпризов.

Вообще-то Салли сегодня пришел к выводу, что сюрпризов полны едва ли не все люди. Месяц назад они с Уэрфом сошлись на том, что и люди, и события предсказуемы до зевоты. Но с тех пор, как сегодня утром Салли вышел из каталажки, его не оставляло странное ощущение, будто все изменилось и законы бытия, пока его не было, каким-то образом оказались ниспровергнуты. И даже тот факт, что ему наконец улыбнулась удача, лишь усиливал отчасти таинственное чувство, будто место, куда он вернулся, ему незнакомо. Все выглядит как и прежде, но ощущается совершенно иначе. Чем еще объяснить, что он заблудился по дороге к Рубу и Бутси? Чем еще объяснить странный разговор с Джоко – тот после этого даже не вернулся в бар, а незаметно юркнул за дверь? Как бы Салли ни вымотался, он пришел в “Лошадь” с одной-единственной целью: в надежде закончить день хоть с каким-то подобием нормы, поругаться с Малышом, того-этого с Уэрфом, восстановить равновесие, развеять ощущение растерянности, от которого голова кругом.

И вот Уэрф – как всегда, с мутным взглядом, самый предсказуемый человек на свете – изучал его с непривычной серьезностью; перед Уэрфом лежали пятьсот долларов, которые дал ему Салли. Со стороны казалось, будто Уэрф собирается этого-того, хотя друг присоединился к нему в расчете на того-этого.

– Что? – наконец спросил Салли. – Даже ругаться не будешь?

– Нет, – пообещал Уэрф. – Но попрошу тебя об одолжении.

– Окей, – согласился Салли. – Только если это не надо делать сегодня.

Уэрф взглянул на свои наручные часы.

– Сегодня вряд ли, – серьезно ответил он. – Но я хочу, чтобы ты это сделал – когда бы то ни было.

– Говори уже, – поторопил его Салли. – Как я могу согласиться или не согласиться, если ты не сказал мне, в чем дело?

– Я просто хочу, чтобы ты понял: я говорю совершенно серьезно. Я знаю, ты считаешь меня мягкотелым, и обычно ты прав, но сейчас я хочу, чтобы ты дал мне слово, и если нет, мы с тобой раздружимся.

Салли опасливо посмотрел на Уэрфа.

– Работу я не брошу, – сказал Салли. – И в колледж не вернусь даже ради тебя. Со следующего семестра мой сын будет там преподавать, а с моим везением меня отправят к нему учиться.

Эти слова позабавили Уэрфа, он расплылся в улыбке.

– Нет, я хотел попросить тебя о другом. Это связано с твоей хозяйкой.

У Салли отлегло от сердца. Зря Уэрф нагнетал напряжение, выполнить его просьбу, пожалуй, будет нетрудно.

– Ради Берил я готов на все. С дорогой душой.

Окосевший Уэрф смотрел на него с прежней серьезностью.

– Она к тебе так же относится. Поэтому с моей помощью она кое-что сделала для тебя.

– Что? – спросил Салли, хотя и догадывался.

– Дом на Баудон снова твой, – сообщил Уэрф.

– Она оплатила налоговую задолженность?

– Десять с лишним тысяч.

– И ты ей позволил.

– Я ее поддержал, – с нажимом произнес Уэрф.

– Ты знал, что я не хочу иметь ничего общего с этим чертовым домом, знал, что он ничего не стоит, его даже на дрова не продашь, – и все равно позволил.

– Он стоит минимум двадцать тысяч, а то и больше, – сказал Уэрф.

– Врешь.

Уэрф покачал головой.

– Владельцы “Сан-Суси” уже предложили за него двадцать тысяч. И наверняка дадут больше.

– Почему?

– Чтобы избежать суда. Дорога, по которой они ездят, проходит по краю твоего участка. Я проверил. А разрешения ею пользоваться у них нет. Мы запросто их засудим. Может, они даже дадут нам в два раза больше, чем предложили. Или в три. – Уэрф примолк, чтобы Салли успел осмыслить сказанное. – Даже если они дадут минимум, то есть двадцать тысяч, тебе все-таки этого хватит, чтобы вернуть миссис Пиплз деньги, отдать долг за пикап и начать все сначала.

Салли задумался. Мысль начать все сначала показалась заманчивой. Почему же тогда он молчит? Несомненно, опять из-за Большого Джима Салливана. Ведь это были бы деньги отца – единственного, от кого Салли не мог их принять.

– А просьба моя такая, – продолжал Уэрф. – Когда твоя хозяйка сообщит тебе об этом, поблагодари ее. Ей сейчас приходится нелегко из-за этого ее сынка. Порадуй старушку.

– Это не то… – начал было Салли.

– Мне плевать, то это или не то, – перебил Уэрф. – Либо ты это сделаешь, либо мы с тобой раздружимся.

Некоторое время оба молчали. Салли чувствовал, что вторая пилюля Джоко действует, чувствовал, как контуры его тела словно размываются. На этой планете не существует места, где ему уютнее, чем в “Лошади”, на этом самом табурете, рядом с этим самым человеком, но каким же странным все казалось ему сейчас. На стенке за стойкой висела рождественская гирлянда, половина лампочек или мигала, или погасла, в другом конце стойки на невидимом табурете, точно на подушке из воздуха, сидел Малыш, и даже Уэрф смотрел на Салли очень серьезно. Сегодня и “Лошадь” казалась ему чужой, и Салли вдруг охватила паника, как полчаса назад, когда он заплутал на знакомой улице. Салли услышал, как произнес “окей”, но, может, ему померещилось, может, это сказал кто-то другой, далеко отсюда? А потом Салли вдруг вернулся.

– Хорошо, – кивнул Уэрф, явно довольный. – А теперь скажи мне вот что. Чего от тебя хотел Бартон?

Салли усмехнулся.

– Спрашивал про тот день, когда мой старик насадил парнишку на штырь ограды.

Уэрф задумался.

– Наверное, Бартон готовится к смерти, – наконец произнес он, точно понимал судью. – Проясняет невыясненное. И что ты ему сказал?

– Ничего, – ответил Салли. – Что это был несчастный случай. Но это неправда. Он тряс забор, пока парнишка не сорвался.

– Ты это видел?

– Это видел мой брат. Я видел только, как парнишка висит, а изо рта у него торчит штырь.

Уэрф снял очки, потер глаза.

– Чудо, что мы все еще не спятили, – сказал он.

– Мы спятили, – с неожиданной для самого себя убежденностью возразил Салли и сполз с табурета. – Я в это верю.

Салли посмотрел на часы над барной стойкой. Менее чем через пять часов ему надо встретиться с Рубом в закусочной “У Хэтти”, у них дела в доме на Баудон.

– Поеду покормлю собаку, потом домой.

– Когда ты успел обзавестись собакой?

– Не знаю, – ответил Салли. – Но мне сообщили, что у меня теперь есть собака. Кстати, ты слышал про моего сына и жену Карла?

– Конечно, – ответил Уэрф.

– Так почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что я единственный в этом городе, кто не повторяет сплетни. Если честно, я удивился. Поговаривают, у нее вроде кто-то есть в Шуйлере.

– Видимо, и об этом я тоже узнал последним, – произнес Салли. – Как считаешь, Карл справится? – поинтересовался он, сам не зная, что имеет в виду.

– Не думаю, – ответил Уэрф.

– Он сейчас сидит в машине у дома Питера, – сообщил Салли. – Тоби с ним наверху.

– А эта грудастая еще с Карлом?

– Да, – ответил Салли.

– Пока она рядом, с ним ничего не случится, – заверил Уэрф.

– Я тоже так думаю, – согласился Салли. – И мне не хотелось бы ошибиться.

– Все равно это не твое дело, – заметил Уэрф.

Золотые слова, подумал Салли. Но в ушах у него звенела насмешка Питера. Не то чтобы твоя собака. Не то чтобы твой дом. Не то чтобы твое дело. И прочие “не то чтобы”. Та же Вера – не то чтобы его жена, – которая сегодня сорвалась. И Рут, которая бросила его, на этот раз окончательно, он это знал, и теперь не то чтобы его любовница. И Большой Джим Салливан, казалось бы, давно мертвый, мертвее мертвого, мертвее некуда, мертвецки мертвый. Да вот не то чтобы. Это Большой Джим Салливан, полный гнева, боли и страха, врезал сегодня Карлу Робаку, и Салли не успел его остановить, это Большой Джим Салливан ранее стер ухмылку с лица полицейского Реймера.

Уже у двери, натягивая тяжелую куртку, Салли заметил, что чем-то воняет, и на этот раз не венеркой и не находящимся поблизости мужским туалетом. На этот раз попахивало судьбой.

* * *

Половина второго ночи, канун Нового года.

На Силвер-стрит Ральф стоял перед унитазом. Вообще-то никаких позывов у него не было. Он просто не решался лечь, не убедившись в этом, словно если ослабить бдительность, то страх его жизни воспользуется ночным часом и его небрежением и сделает свое дело. Вдобавок его не отпускали события этого дня. Ральф не был ревнив, но не мог забыть, как его жена упала Салли на грудь, как шептала ему сокровенные признания в глубочайшем презрении, как клялась всегда ненавидеть Салли. Как естественно выглядело их объятие, как хорошо подходили они друг другу. От этого Ральф казался себе чужаком в собственном браке. От этого у него подкашивались ноги, так что пришлось даже выйти на воздух.

Наконец струя полилась – горячо, болезненно медленно, Ральф смотрел и на струйку, и на желтеющую в унитазе лужицу в поисках крови – он до сих пор этого боялся, как ни успокаивал его онколог. Но крови не было.

Веру оставили на ночь в больнице, Питер перебрался на новую квартиру, а внук на попечении Ральфа, и поэтому он, выйдя из туалета, направился еще раз взглянуть на Уилла. Ральфу нравилось думать об Уилле как о внуке, хотя он никогда не забывал, что на самом деле это не так. Сегодня он, помимо прочего, понял еще одно: ему придется делить этого мальчика с его родным дедом. Это Питером Салли не интересовался, а Уилл – другое дело. Нет, Ральф видел, с какой любовью Салли смотрел на мальчика, когда в “Белой лошади” тот взобрался к нему на колени. Но Ральф также знал, что Салли поделится, не станет жадничать. И конечно же, Ральф по-прежнему верил, что люди могут поладить.

Мальчик спал, в кои-то веки спокойно, на тумбочке возле кровати убаюкивающе тикал секундомер, который дал ему Салли. Ральфу не раз доводилось слышать, как Уилл во сне хнычет тревожно, но сейчас он дышал ровно. Ральф почувствовал сладкое дыхание внука в воздухе над кроватью, и у него перехватило горло – только теперь от любви. Вернувшись домой из бара, Уилл целый вечер говорил о ноге, и Ральф понимал: то, что внук прикоснулся к протезу, отнес его калеке-адвокату, было самым смелым поступком за всю его жизнь, и теперь Уилла переполняла гордость. В мелькнувшей жутковато-бледной культе мистера Уэрфлая Уилл нашел… что? – утешение. Бывает же такое, подивился Ральф.

В своей комнате – той комнате, которую он столько лет делил с Верой, – Ральф впервые разделся без смущения и подавил желание оглядеть себя еще раз, прежде чем обернуться. Характер у Веры всегда был трудный, таким и остался, но Ральф не представлял без нее жизни, не представлял, как будет лежать один в этой большой кровати, не представлял, как живет Салли, добровольно выбравший одиночество. Ральф решил, что с утра сразу же поедет в больницу и привезет жену домой. И впредь приложит еще больше усилий, чтобы сделать ее счастливой. Она женщина неплохая.

* * *

Салли ехал на “эль камино” по Главной к Баудон, к дому, где в детстве провел столько долгих ночей, дожидаясь отца, – тот чаще буянил в барах, чем занимался сыном, – дожидаясь, пока тот придет домой в подпитии, прихрамывая, с распухшим лицом, после того как его выгнали взашей из компании крепких мужчин, и ему ничего не оставалось, как вернуться, все еще кипя от гнева, в лоно семьи, к жене, которой не хватало ума сбежать (а может, она не знала, куда бежать, или даже как); к старшему сыну, который, дожидаясь своего часа, мечтал о машинах и мотоциклах – о чем угодно с колесами, на чем он укатит к свободе; к младшему сыну, тот был еще недостаточно взрослый, чтобы мечтать о побеге, но достаточно взрослый, чтобы дать себе торжественную клятву, эту клятву он повторял каждый вечер, связал себя этой единственной клятвой, вызревшей в его крови, клятвой не прощать никогда.

Клятву Салли сдержал, и теперь, паркуя “эль камино” у тротуара и хромая по дорожке навстречу тому, что в эту слишком тихую ночь могло оказаться только засадой, он почувствовал, как крепнет былая клятва под влиянием пива, боли, обезболивающих и страха, и хотя он понимал, что, наверное, глупо так истово хранить верность любой клятве, но, как обычно, не хотел предаваться сожалениям. Рут считала, что он не прав и простить необходимо, но за всю жизнь соблазн простить посетил его только раз, на похоронах брата. Там, в церкви, Салли дивился обоим родителям. Мать, с сухими глазами и в трауре, казалось, скорее ликует, чем скорбит. “Это все ты”, – словно бы говорила она массивному мужчине, который понуро стоял рядом с ней у деревянной скамьи и всхлипывал.

На Большом Джиме был костюм – пиджак в одну клетку, брюки в другую, и на похоронах этот наряд выглядел до того неуместно, что даже Салли – сам в старом (но хотя бы темном) спортивном пиджаке брата – заметил это и вдобавок к печали почувствовал жуткий стыд. Но отец, казалось, так искренне всхлипывал, сидя на переднем ряду, что Салли едва не дрогнул и не нарушил клятву, а потом вспомнил, как отец вел себя в похоронной конторе, как говорил каждому, кто подходил к гробу его сына, голосом звучным и глубоким от виски: “Посмотрите, что они сделали с моим мальчиком”, – говорил так, будто он сам жертва этой аварии, а Патрик лишь реквизит, наглядное доказательство ущерба, причиненного Большому Джиму. Он вел себя один в один как в тот день, когда насадил парнишку на штырь ограды. Бедолагу еще снять не успели, а Большой Джим уже вызвал у толпы зевак жалость к себе. И Салли вдруг понял, что, потеряв старшего сына, Большой Джим жалеет именно себя. Много месяцев, если не лет Салли наблюдал, как меняется брат, наблюдал, как Патрик становится все больше похож на отца – все беспощаднее, безрассуднее, задиристее и злее. В свои семнадцать он частенько напивался, и когда лоб в лоб столкнулся с другой машиной, он тоже был пьян. В некотором смысле Большой Джим оплакивал собственную смерть, и Салли решил не прощать его – ни когда умер Патрик, ни многие годы спустя, когда сам Большой Джим наконец-то мирно скончался во сне.

Салли замер на полпути, вгляделся в очертания дома своего детства, вслушался в шум скоростного шоссе – так ему показалось, хотя этого быть не могло. До шоссе несколько миль, и Салли не помнил, чтобы хоть раз слышал его шум, даже в самые тихие ночи. В который раз за день Салли охватила растерянность, словно вдруг оказалось, что география его жизни подчиняется новым правилам, словно с тех пор, как Салли забросил колледж, его молоденький преподаватель по-прежнему продолжал отрицать вещи, и вот теперь, недели спустя, эти вещи исчезли и пространство меж ними сжалось. Кто-то явно подверг отрицанию луна-парк, потому, наверное, то бескрайнее болото, на котором собирались возвести “Последнее прибежище”, исчезло вместе со стройкой Карла Робака. А после того как все это исчезло, некогда отдаленная федеральная автострада придвинулась ближе, все сжалось, дабы заполнить пустоту, возникшую из-за неистовой философии. Тогда понятно, почему слышен шум шоссе, усилившийся, едва Салли остановился на верхней ступеньке крыльца и снова прислушался.

Рут усматривала в нежелании Салли прощать источник его собственных упорных неудач, и прежде она весьма убедительно рассуждала об этом – по правде говоря, ей удалось бы убедить в этом всех, кроме Салли. И неспособность Рут убедить его, пожалуй, лучше всего объясняла, почему у них ничего не получилось. Рут ясно дала понять: Салли придется выбрать что-то одно – или ее, или собственную упрямую, несгибаемую решимость. До поры до времени он не мешал Рут незаметно и ловко подтачивать эту его решимость. Один раз они даже навестили Большого Джима в доме престарелых. Но на дальнейшие уступки Салли был не готов, он понимал, что поженись они с Рут, и в конце концов она заставит его носить на могилу Большого Джима живые цветы, а то и будет ездить вместе с Салли, чтобы он уж точно отвез цветы. И где тут справедливость? Это значило бы, что в итоге Большому Джиму удалось всех одурачить, избежать возмездия, уйти от наказания, воспользовавшись корявой христианской уловкой под названием “прощение”. Нет уж. Будь он проклят. Навеки.

– Будь ты проклят, – произнес Салли вслух на пороге дома по Баудон-стрит и раздраженно распахнул дверь, вторая из желтых пилюль Джоко открыла перед ним портал в прошлое, и у Салли кипели мозг, сердце, душа. “Будь ты проклят, старик” – слова, которые ему так хотелось сказать в детстве; эти слова и сейчас, в пустом доме, ласкали его слух.

У подножия лестницы, сжав кулаки, стоял Большой Джим Салливан; он собирался пойти наверх, но обернулся пьяно на голос Салли, их разделяла только темнота. Лицо окровавленное, неестественное, кривые шрамы старых ран растянули туго кожу в разные стороны. Нос – его ломали раз пять в драке – уже не приплюснутый, и слышно дыхание. Большой Джим ухмыльнулся сыну сквозь разделявший их сумрак – эту ухмылку Салли видел в тот день, когда оступился и упал со стремянки. В тот день их разделял высокий забор из сетки. Сегодня – ничего.

– Давно пора тебе встать и дать показания, – сказал Большой Джим.

– Я здесь, старик, – заверил его Салли и впервые за многие дни почувствовал себя цельным. Если это судьба, так тому и быть. – Давай проведем раунд-другой. Посмотрим, кто первый покинет ринг.

Ухмылка отца сделалась шире.

– Пеняй на себя, – сказал он.

По-прежнему предчувствуя засаду, Салли отпустил дверь, и та захлопнулась за ним, отрезая путь к отступлению. И если только отец не обзавелся дружками в аду, они остались один на один.

* * *

В два часа ночи мисс Берил разбудил скрежет, будто вдали кто-то тащит по полу тяжелую цепь. “Мы носим цепи, которые сами же и сковали”, – подумала она, ожидая, что на пороге ее спальни, подобно диккенсовскому привидению, возникнет Клайв-младший. “Уж не значит ли это, что у меня сейчас опять кровь хлынет носом”, – подумала мисс Берил, села в кровати и, спустив ноги на пол, попыталась нашарить тапки. Прежде чем встать, покрутила ступнями, сжала кулачки. Раньше приступам предшествовало покалывание в конечностях, сейчас же она ничего такого не чувствовала. И когда мисс Берил поднялась на ноги, голова у нее не закружилась и не появилось ощущения, будто руки и ноги где-то далеко.

Может быть, дело в том, что этот долгий день – такой безжалостный – никак не хочет с ней расставаться. Мисс Берил нашла халат и направилась в кухню, включила яркий верхний свет, убежденная в том, что если по дому и бродит призрак, гремя цепями, он не осмелится вторгнуться следом за ней в эти радостные, светлые, стоваттные пределы. Чай в эту пору, пожалуй что, пить не стоило, но мисс Берил все равно поставила чайник и ждала у плиты, не сводя с него глаз, ожидая, что в соседней комнате вот-вот зазвонит телефон.

Он звонил, когда она вернулась из Шуйлер-Спрингс, и, прежде чем отключить телефон, она ответила на несколько звонков. Два были от репортеров – о том, что Клайва-младшего невозможно найти и получить у него ответ, они теперь предпочитали упоминать как о “его исчезновении”. Еще звонила его коллега из банка, мисс Берил сообщила ей, что нет, Клайв-младший не звонил, не оставил ни инструкций, ни намека, куда он уехал и с какой целью, но женщина ей не поверила.

Когда мисс Берил вернулась из Шуйлер-Спрингс, в почтовом ящике ее дожидался желтый конверт, который она позавчера вручила Эйбрахаму Уэрфлаю. Его содержимое должно было бы вызвать у мисс Берил радость и облегчение, однако почти что не ободрило ее. Внутри лежала записка, сделанная от руки: “Не сумев Вас застать, я взял на себя довольно большую смелость и изъял содержимое конверта из конторы окружного секретаря, делу еще не дали ход. Разумеется, если Вам будет угодно, мы в любое время вновь направим им эти бумаги, но, учитывая последние события, я считаю своим долгом категорически предостеречь Вас от передачи сыну какой бы то ни было собственности – по крайней мере, пока. Второй вопрос, который мы с Вами обсуждали, решился согласно Вашим распоряжениям”.

Значит, вот чем окончился ее незадавшийся компромисс, ее попытка поступить правильно, совместить несовместимые требования разума и души, облегчить совесть, а это, по меткому замечанию Марка Твена, “не проще, чем унять старого брехливого пса”. Ибо верность и справедливость, как бы ни были они важны разуму, редко находят отклик в душе человека, в глубочайших ее глубинах прячутся тайны симпатии и любви – их либо чувствуешь, либо нет, совсем как инстинкт, это он владеет тобою, а не наоборот, высмеивая такие слова, как “следует” и “положено”. В душе человека невозможно достичь компромисса. Вот где ошибки обходятся слишком дорого. Вот где падают черные ветви. Вот где Господь обрушивает кару.

Мисс Берил снова услышала скрежет, цепь по полу так и тащили, она отправилась выяснить, в чем дело, и, переходя из комнаты в комнату, всюду включила свет. Звук доносился из прихожей, которую они делили с Салли. Пожалуй, неблагоразумно открывать дверь, чтобы узнать, что за существо по ту сторону. Но мисс Берил решила, что Бог не любит трусов, и приоткрыла дверь.

В прихожей горел свет, за дверью, у подножия лестницы, которая вела в комнаты Салли, стоял доберман с перекошенной мордой. Один конец цепи – мисс Берил опознала скрежет поразительно верно – был прикреплен к усыпанному блестящими камешками ошейнику добермана. Второй не прикреплен ни к чему. Насколько мисс Берил могла судить, кроме добермана, в прихожей не было ни души, но открыть дверь чуть шире, чтобы в этом убедиться, она не отважилась. “Ты кто?” – спросила она добермана, тот вздрогнул от ее голоса, и, видимо, у пса приключилась судорога, потому что он точно подстреленный привалился к балясинам перил. Не успела мисс Берил сообразить, что происходит, как открылась входная дверь и появился Салли с отверткой в руке.

– Я прикрутил на место перила, – сообщил он, едва мисс Берил открыла пошире дверь, дабы целиком обозреть эту странную сцену.

Салли, казалось, нимало не удивился, увидев привалившегося к перилам добермана, а это значило – хоть и необязательно, – что он и привел собаку. Не удивился Салли и тому, что его хозяйка бодрствует в два часа ночи.

Вообще-то мисс Берил показалось, что жильца ее, судя по его виду, отныне не удивить ничем. Он был бледнее, худее и призрачнее обычного, хотя и не походил на диккенсовское привидение.

– Миссис Пиплз, вы не будете против, если я к вам зайду и сниму ботинки?

– Конечно, не буду, Дональд. – Мисс Берил на шаг отступила от двери.

Тут пес глубоко вздохнул и повалился на пол. Салли и мисс Берил уставились на добермана. Салли покачал головой.

– К вам можно с животными?

– А он лает? – поинтересовалась мисс Берил.

– Только что лаял, – отчего-то дрожащим голосом сообщил Салли. – И вовремя, кстати. Я едва не шагнул по воздуху в пустоту.

Мисс Берил ждала подробностей, но Салли не стал объяснять. Он был так худ и бледен, что воздух вполне мог быть его естественной стихией.

– Я всего на минутку, – предупредил Салли и рухнул на свежеотремонтированный стул королевы Анны, тот громко запротестовал, но не развалился. Мистер Блу прав. Стул починили.

– Я чайник поставила, – сказала мисс Берил. – Не хочешь ли выпить чаю?

– Нет, не хочу. – Салли ухмыльнулся. – Сколько раз повторять?

– Другие люди порой меняют мнение, – заметила мисс Берил. – Вот я и надеюсь, вдруг ты передумаешь.

Салли закурил сигарету, задумался над ее словами.

– Правда?

В вопросе его сквозила не насмешка, а, скорее, печаль, будто Салли был благодарен мисс Берил за то, что она не желает принимать его упрямство за чистую монету. В прихожей собака звякнула цепью.

Салли обвел взглядом комнату, точно был здесь впервые и хотел осмотреться.

– Похоже, мы с вами остались вдвоем, старушка, – сказал Салли, несомненно имея в виду исчезновение Клайва-младшего.

Мисс Берил села.

– Я весь день обсуждала Клайва-младшего с его отцом, – призналась она. – Наверное, мы его подвели. Мне больно это говорить, но каким-то образом мы умудрились вырастить сына без… – Она осеклась, не сумев подобрать слово для того, чего именно недоставало ее сыну, – по крайней мере, такого слова, которое не стало бы предательством еще пущим.

– Так или иначе, вы его вырастили, – заметил Салли. – Вы сделали все что могли.

– Но он почему-то никогда не был звездой моего небосклона. – Мисс Берил впервые поделилась этой горькой истиной с другим живым человеком.

В этом ее однажды упрекнул Клайв-старший – незадолго до того, как Одри Пич впечатала его в лобовое стекло. Салли тогда ушел воевать, и мисс Берил смирилась с мыслью, что его убьют. Она так в это верила, что уже подыскивала того, на кого можно взвалить вину за это. Большая ее часть, разумеется, лежала исключительно на жестоком и глупом человеке, отце этого парня, оставшаяся часть – на матери Салли, нашедшей столь благодатное утешение в своем положении жертвы. Оставшейся частичке мисс Берил отыскала место в собственном доме. Она не должна была знать о том, что муж с сыном ходили на Баудон-стрит, дабы положить конец пребыванию Салли за их обеденным столом, изгнать его из их семьи, но она это знала. Знала она и то, что муж с сыном сделали это из ревности и страха.

И мисс Берил с ужасом поняла: отчасти привязанность мужа к ней обусловлена тем, что ему нет нужды делить с кем-то эту привязанность, любовь его – дар, возможный лишь в случае, если она, мисс Берил, не получает иных подобных даров. Вот что мисс Берил пыталась ему простить, когда Одри Пич отняла у нее возможность объяснить Клайву-старшему, за что именно мисс Берил требуется его простить.

Во время самой жестокой их ссоры – в долгие годы вдовства мисс Берил отказывалась ее помнить, но не смогла забыть – Клайв-старший обвинил ее в том, что она ненормальная, что из-за нее у них “курьезная” семья. Яснее высказать то, что было на душе, Клайв-старший не мог. Дело было в гостиной, и он, точно в доказательство, обвел комнату рукой. Куда ни глянь, африканские маски, кораблики этрусков, двухголовые китайские львы. “Живем как в джунглях”, – посетовал он настолько серьезно, что мисс Берил не улыбнулась, как улыбалась всегда, когда муж становился серьезным. Все это значит, догадалась мисс Берил, что он несчастлив с нею, что он сожалеет о своем выборе, винит ее в том, что их сын не способен ни вести мяч, ни защищаться; вдобавок Клайв-старший винит ее еще и в том, что она недостаточно любит сына и вместо этого так привязалась к другому мальчишке, не имеющему законного права претендовать на их любовь, а кроме того, тащит в дом курьезы со всего света и разрушает семью. Мисс Берил живо помнила выражение лица мужа и вдруг осознала, что именно из-за этого выражения упрямой, осуждающей обиды – ни до, ни после он не смотрел на нее так! – которое с возрастом унаследовал Клайв-младший, ей было так трудно чувствовать к сыну то, что ей следовало бы к нему чувствовать. Казалось, Клайв-младший послан ей в напоминание об этой ужасной минуте, о невысказанном сожалении его отца, что он полюбил ее. “Едва ли ты знаешь, что такое любовь”, – раздраженно отрезал Клайв-старший, будто имел в виду, что его чувство к ней не взаимно. Что до этой самой минуты было неправдой.

Но отчасти то, что он сказал, было правдой, она действительно не понимала любви. Вот к чему мисс Берил снова и снова возвращалась мыслями весь день, если не всю жизнь, – к тайне симпатии, к тому, что сердце тянется к одному, а не к другому, к его непредвиденным, нежелательным пируэтам, его умению выставить своего хозяина дураком, если не злодеем, – впрочем, кто из людей хозяин своему сердцу? “Нет, знаю, – возразила она Клайву-старшему в тот давний день. – Любовь – сущая глупость”.

Таково было ее окончательное мнение о любви – и тогда, и сейчас. Клайв-старший, несомненно, по-своему уже знал, что это правда, догадался об этом, когда влюбился в нее, чего никто никогда не понимал и понять не сумеет.

Если Салли и ужаснуло признание мисс Берил, что Клайв-младший не звезда ее небосклона, он ничем это не обнаружил. В одной руке он вертикально держал сигарету – пепел ее удлинился опасно, – а другой рукой, наклонившись, развязывал шнурки на рабочих ботинках. Казалось, эта докука лишила его последних сил.

В кухне затянул песню чайник мисс Берил. Она встала, и Салли сказал:

– Я слышал, вы сделали доброе дело.

Мисс Берил поняла, что он намекает на дом на Баудон, и еще поняла, что этот разговор не подождет до утра. Салли смотрел на нее таким взглядом, какого она у него никогда не видала, – взглядом человека куда более жесткого и опасного, чем она привыкла считать Салли.

– Вы сунули нос куда не надо, – продолжал Салли.

– Знаю, – согласилась мисс Берил. – Но я старуха. Мне это положено.

Салли долго не отвечал, взгляд его темных глаз по-прежнему был жестким, но в конце концов на его лице мелькнула привычная застенчивая ухмылка.

– Окей, – произнес он, – я вас прощаю.

– Спасибо, Дональд, – поблагодарила мисс Берил. Некоторое время оба молчали, слышен был лишь настойчивый свист чайника. – Ты точно не хочешь чаю?

Он опять ничего не сказал – оттого ли, что уже ответил ей, оттого ли, что на него навалилась усталость, а может, и оттого, что вдруг понял: он понятия не имеет, чего хочет на самом деле.

Когда мисс Берил вернулась с чашкой чая, Салли спал, запрокинув голову и открыв рот, и храпел. Впервые она так близко слышала его громоподобный храп, сейчас их не разделял потолок. Салли заснул, снимая ботинок с одной ноги ступней другой.

Мисс Берил взяла со столика пепельницу, которую держала для Салли, и подставила под сигарету в тот самый миг, когда с нее упал столбик пепла. Вынимая сигарету из пальцев Салли – он зажал ее меж пожелтевшим большим и указательным, – мисс Берил заметила, что он спит с открытыми глазами, и улыбнулась. Старые дома раскрывают немало секретов, и мисс Берил полагала, за те двадцать лет, что Салли провел в комнатах над нею, она услышала и узнала о своем жильце практически все. И вот пожалуйста, новость.

В холодной прихожей снова брякнула цепь, мисс Берил открыла дверь, доберман, судорожно подергиваясь, с большим усилием поднялся на ноги, наступил на цепь, покружил на месте и наконец обрел шаткое равновесие. Пес выжидательно уставился на мисс Берил, точно надеялся, что трудился не зря.

– Что ж, заходи и ты, – сказала она собаке.

Доберман явно понял ее, поскольку, прихрамывая, вошел в комнату и с тяжелым вздохом повалился на пол возле стула королевы Анны, короткий хвостик собаки подрагивал – от чего? – кто знает, быть может, и от удовольствия.

Благодарности

Автор искренне благодарен за щедрую поддержку Мемориальному фонду Джона Саймона Гуггенхайма и Университету Южного Иллинойса в Карбондейле. Также спасибо Линде Стюарт и Алану Рэнкурту за советы по техническим вопросам. Благодарю работников кафе Cristaudo’s и Denny’s в Карбондейле и The Open Hearth в Уотервилле за кофе и понимание. Моя глубочайшая благодарность за бесценную веру и вдохновение Нейту Собелу, Джудит Вебер, Крейгу Холдену, Дэвиду Розенталю и, как всегда, моей жене Барбаре.

Примечания

1

Графиоз ильмовых (“Голландская болезнь вяза”) – грибковая болезнь деревьев семейства ильмовых. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Тонизирующее средство от разных болезней, созданное американской предпринимательницей Лидией Пинкхэм (1819–1883).

3

Английское барокко, интерьерный стиль начала XVIII в. Ему свойственны легкость, романтичность, изысканность и сдержанная роскошь.

4

Цитата из “Рождественской песни в прозе” Ч. Диккенса.

5

Закон убывающей доходности гласит, что новые дополнительные затраты (труда, капитала и пр.) дают все меньший прирост дохода.

6

Шмук (шмок) – идиот (идиш).

7

Намек на композицию американского кантри-певца Мелла Тиллиса (1932–2017) Ruby, Don’t Take Your Love to Town.

8

AMC Gremlin – малогабаритный автомобиль производства компании American Motors Corporation, в США выпускался с 1970 по 1978 год.

9

Прерванный половой акт (лат.).

10

Строчка из поэмы “Андреа дель Сарто” английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889).

11

Вид моллюска.

12

Рефери в боксе считает до восьми, если один из бойцов касается ринга коленом или рукой; если на счет “восемь” боец не встал, тогда до десяти, после чего объявляет нокаут.

13

Песня Фрэнка Синатры Hello, Young Lovers.

14

В США этот праздник отмечают в первый понедельник сентября.

15

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод М. Лозинского.

16

Бывшая аптечная сеть в США, которая к концу 1970-х превратилась в магазинчики, где продается всякая мелочевка, от носков до витаминов.

17

Строка из песенки бойскаутов.

18

Линия – список спортивных событий и результатов с коэффициентами выигрышей, которые предлагает для ставок букмекерская контора.

19

Алкогольный напиток, куда без ведома человека подмешали снотворное (в частности, хлоралгидрат). Назван по имени чикагского бармена Майкла (“Микки”) Финна, некогда этим промышлявшего, чтобы грабить клиентов.

20

Парад на День благодарения, который проводит в Нью-Йорке сеть универмагов “Мэйси”, знаменит огромными воздушными шарами в виде разных животных.

21

Онеонта – город в штате Нью-Йорк, в южной части округа Отсего.

22

Бат (bath) – ванна, купание.

23

80 градусов по Фаренгейту – 26,6 градусов по Цельсию.

24

Американская феминистская организация.

25

Захват со спины с обездвиживанием рук и плеч противника.

26

“Пусть Бог дарует вам радость, джентльмены” (God Rest Ye Merry, Gentlemen) – английский традиционный рождественский гимн.

27

Дом (исп.).

28

Имеется в виду La belle dame sans merci (“Безжалостная красавица”) – баллада английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1821).

29

В метрической системе Клайв-младший при росте 178 см весил 100 кг.

30

В метрической системе мисс Берил при росте 147 см весила 41 кг.

31

Ставка на победителей двух последовательных забегов.

32

“Мир Диснея” (Disney World) – самый большой парк развлечений в мире, расположен во Флориде, недалеко от Орландо.

33

Христианский фундаментализм – разновидность протестантизма, основанная на буквальном понимании Библии.

34

“Мистер Счастливчик” (Mr. Lucky) – американский приключенческий сериал, выходил в 1959–1960 гг. на канале CBS. Главный герой (в исполнении Джона Вивиана) – профессиональный игрок.

35

Одноногий капитан из романа Г. Мелвилла “Моби Дик”.

36

Около 24 градусов по Цельсию.

37

Мф. 8:22, Лк. 9:60.

38

38,5 кг.

39

“Снежное Рождество” (White Christmas) – песня американского композитора и поэта-песенника Ирвинга Берлина (1888–1989), впервые ее исполнил Бинг Кросби в мюзикле “Праздничная гостиница” (1942).

40

Около 5 градусов по Цельсию.

41

На рекламе граммофона британской торговой марки His Master’s Voice (“ Голос его хозяина”) собака слушает запись с голосом своего хозяина.

42

Отсылка к стихотворению “Дерзи, Вольтер, шути, Руссо!” Уильяма Блейка. Перевод Г. Кружкова.

43

Р. Фрост. “Остановившись на опушке в снежных сумерках”. Перевод Г. Кружкова.

44

Комедийное трио “Три балбеса”, популярное на протяжении полувека, с 1922 по 1970-е. Мо Ховард и Ларри Файн составляли костяк трио, третий участник несколько раз менялся, но самым популярным был Кёрли Ховард, вынужденный уйти из-за болезни.

45

“Буйволиные” крылышки – куриные крылышки, жаренные во фритюре, подаются с острым соусом. Рецепт придумала хозяйка одного из баров в городе Буффало.

46

Имеется в виду специальное приспособление для защиты паховой области (в боксе, хоккее и пр.).

47

Деян. 9:3–5.

48

Цитата из стихотворения У. Вордсворта “Займется сердце, чуть замечу…”. Перевод А. Ларина.

49

Во Фрипорте, штат Мэн, расположен главный магазин компании по производству одежды и товаров для отдыха L. L. Bean, компания регулярно устраивает развлекательные мероприятия (например, серии летних концертов и пр.).

50

Цитата из проповеди Джона Донна.

51

Битва при Гёттисберге (1–3 июля 1863) – самое кровопролитное сражение Гражданской войны, ставшее ее переломной точкой.

52

“Бык Фердинанд” – мультфильм 1938 года студии Уолта Диснея про молодого романтичного быка, попавшего против своей воли на корриду. Мультфильм получил премию “Оскар”.

53

Искаженная цитата из речи Мартина Лютера Кинга “У меня есть мечта”.

54

Доминик Джордж “Дон” Пардо (1918–2014) – американский теле- и радиоведущий.

55

Зеленые козырьки носят крупье в казино, чтобы глаза не уставали от света.

56

Коктейль на основе джина, вишневого и апельсинового ликера, бенедиктина, ангостуры, гренадина, лимонного и ананасового сока.

Content

Ричард Руссо
Дураков нет

Часть первая

Среда

Четверг

Пятница

Часть вторая

Вторник

Среда

Часть третья

Четверг

Пятница

Благодарности

Примечания