Морис ПОНС

НОЧНОЙ ПАССАЖИР

ПОВЕСТЬ

Морис ПОНС

Морис Понс родился в 1926 году в Страсбурге, где и окончил филологический факультет университета. Увлекшись театром, он стал актером и разъезжал с различными труппами по Франции, гастролировал в Африке и Южной Америке. Его первые книги («Метробат» — 1951 год и «Смерть Эроса» — 1953 год) посвящены жизни актеров. В 1955 году Морис Понс был удостоен «Большой Премии Новеллы» за сборник «Невинные». Все эти произведения, хотя и отражают знакомую Понсу жизнь, но не ставят больших социальных проблем, это поэтичные и печальные новеллы.

В этот период происходит перелом в мировоззрении писателя, он осознает, что нельзя более стоять в стороне от действительности, нельзя мириться с колониальной войной в Алжире. Морис Понс вступает в Коммунистическую партию Франции.

В литературном творчестве этот сдвиг получил отражение в романе «Башмачник Аристотель», который вышел на русском языке в Издательстве иностранной литературы в 1960 году. Молодые герои романа близки автору (начинающий писатель, актеры, журналисты, режиссеры), их волнуют те же проблемы, что и его, они ненавидят тех, кто ведет несправедливую войну в Алжире.

Та же тема стоит и в центре повести «Ночной пассажир». Эта повесть сейчас экранизирована на студии «Мосфильм» режиссером Захариасом.

В мае 1962 года вышла новая книга Понса «Взятие Бастилии», написанная в форме киноповести совместно с режиссером Кайатом и сценаристом Спааком.

Морис Понс известен не только как писатель, но и как журналист: его репортажи о Соединенных Штатах Америки (в канун визита Н. С. Хрущева), об Антильских островах и др. публиковались в «Юманите», его рассказ о поездке в Москву — в «Молодой Африке».

_____

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вечерело. Мы ехали молча. Светло-желтые пунктирные линии на поворотах широкого ровного шоссе стремительным морзе слали мне свою весть. По небесной глади, расстилавшейся над открытой машиной, подобно водорослям на большой реке, скользили верхушки деревьев.

Я внимательно вслушивался в успокоительный гул мотора. Мне нравилось мысленно следить за равномерным ходом поршней в цилиндрах, за четкой работой клапанов и за привычным вращением коленчатого вала. Иногда мне казалось даже, что я слышу, как один из карбюраторов роняет крохотную капельку бензина и она резко шипит, испаряясь на головке блока, Агостини предупреждал меня, что следовало бы проверить поплавковую камеру. Ну, да не беда! Белая стрелка спидометра, слегка отклонившись вправо от вертикали, неподвижно замерла; аккумулятор заряжается; температура воды нормальная; давление масла тоже. Словом, все предвещало хорошую дорогу.

На нем была белая рубашка с открытым воротом и серые фланелевые брюки. Довольно высокого роста, он поджал ноги, усаживаясь в мою машину. На колени он положил свернутый плащ, а поверх него небольшую сумку — обычно авиакомпании выдают такие своим пассажирам. На голубой сумке, которую он крепко придерживал руками, были выведены инициалы скандинавской авиалинии.

— Вам часто приходится летать? — Я задал вопрос, чтобы как-то завязать беседу.

— Случается иногда, — последовал краткий ответ.

Это были единственные слова, которыми мы обменялись, с тех пор как покинули Париж. От самого Парижа он сидел, неподвижно скрестив руки на сумке. Руки у него были бледные, холеные, с длинными пальцами, ногти продолговато-острые.

Впереди нас мчался черный «Пежо-403», кренясь на поворотах. На подъеме Гран-Венёр я почти нагнал его и дал два сигнала. Я увидел, что у него замигал указатель поворота и он резко взял влево, чтобы обойти небольшой грузовик. Я тоже оставил грузовик позади и пошел на обгон «Пежо». Он увеличил скорость, но на спуске у Фонтенбло я все-таки вырвался вперед. Перед самым перекрестком я вихрем промчался мимо белого «Ситроэна», отжав его к обочине.

— Вы ведете машину на большой скорости, — заметил мой пассажир.

По тону, каким это было сказано, нельзя было понять, нравится ли ему быстрая езда или не нравится.

— А вам что, страшно? — спросил я и, приблизившись к повороту, немного сбавил скорость.

Он ничего не ответил, и мы молча продолжали путь среди лесов.

Первые вечерние часы в пути восхитительны. Ветер покачивает высокие деревья, они выделяются на фоне темно-синего неба, отбрасывая на асфальт трепещущие тени. Изгибы дороги теряются в светлеющей дали полей. И в эти часы топливо сгорает лучше всего: вечерний воздух свеж, жиклеры жадно пьют бензин, мотор безмятежно мурлычет, чутко отзываясь на малейшее прикосновение к педали.

Захлебываясь от ветра, мы стремительно неслись по шоссе. Левым коленом я все время нажимал сигнал, и солидные машины почтенных буржуа шарахались к обочине. Не без злорадства думал я о том, какими милыми эпитетами должны награждать меня их пассажиры, и то и дело поглядывал на белую стрелку спидометра, которая все ползла и ползла вправо. Мой пассажир сидел совершенно неподвижно.

Мы очень быстро добрались до Морэ. Не удостоив его своим посещением, проехали мимо, сделав, правда, небольшой крюк. Еще недавно этот городок с его двумя воротами и мостами XIV века просто губил шоссе номер пять. Сколько раз я оказывался зажатым здесь между жалкими колымагами и был вынужден еле-еле ползти то за огромным грузовиком, то за какой-нибудь подводой, трещавшей под тяжестью мешков с мукой! Средневековье, да и только! Правда, в те давние времена дороги способствовали поддержанию связи между городами, а сейчас они всячески ухищряются обойти их и кружат по полям и лесам. В Морэ можно было сделать остановку и, купив у местного кондитера знаменитые конфеты пралине, грызть их потом вплоть до Монтелимара. Ну что ж, не повезло конфетам пралине! Новое шоссе в обход Морэ обошлось, должно быть, в миллиарды франков, и я считал делом чести выиграть еще хоть несколько минут. Вовсе не потому, что я действительно торопился. В фильме, который снимал Роже, я сейчас почти не был занят и мог бы спокойно приехать в Шампаньоль после полудня или даже вовсе там не появляться. Но моя машина не переносит медленной езды. Это вызывает у нее икоту. И нервирует ее.

И вот, когда мы стремительно огибали город, мой спутник, даже не взглянув в мою сторону и словно продолжая прерванный у Фонтенбло разговор, неожиданно произнес:

— Если что-нибудь случится, запомните на всякий случай: вы меня не знаете, я подсел к вам в пути.

Меня еще раньше поразила его чуть гортанная речь, согласные у него звучали особенно четко, гласные же он почти глотал. Но тогда я не обратил внимания на то, как старательно выговаривает он каждое слово. Наш школьный учитель в Шатору так же отчетливо произносил текст во время диктовки.

Я невольно почувствовал себя задетым и сухо возразил:

— Ничего не случится.

Слева вдалеке виднелся старый мост через Луэн. Река струилась среди лугов, а по реке струились отблески летнего заката. Чудесный пейзаж для пешехода. Я же видел перед собой только стрелку спидометра да белые цементные столбы, чинно выстроившиеся вдоль дороги на поворотах. Я хмелел от быстрой езды и ветра. Но спутник, не обращая внимания на мой заносчивый тон, так же медленно продолжал:

— Условимся все-таки насчет места, где я к вам подсел: у Обелиска в Фонтенбло, если не возражаете.

Я не ответил. Он ничего не добавил. У меня создалось впечатление, что я непонятным образом вовлечен в какую-то сеть лжи, не зная даже, что за всем этим кроется.

Почти сразу же после Морэ шоссе поворачивает, идет в гору, и на нем появляется проклятая желтая осевая линия. Впереди нас шел маленький «Ситроэн», в свою очередь, следовавший за огромным желтым грузовиком торгового дома «Кальберсон».

Я нажал коленом на сигнал и, послав к черту все правила, обогнал маленький «Ситроэн», грузовик и еще две кряхтевшие на подъеме машины, которых раньше не заметил. Мчавшаяся с горы автоцистерна заставила меня вернуться в правый ряд, но затем я снова вышел на левую сторону и с ходу обошел целую вереницу машин, послушно тащившихся за грузовиком. На вершину холма я выскочил первым. Ни одного жандарма. Я быстро свернул на правую сторону шоссе.

До чего же меня раздражал этот тип с его таинственной молчаливостью! Я был зол на самого себя за то, что связался со столь неприятным пассажиром: он, чего доброго, еще испортит мне всю поездку. Злился я и на Бернадетту. Это она позвонила мне днем в редакцию газеты: «Ты, кажется, собираешься сегодня вечером в Шампаньоль?.. Не мог бы ты захватить с собою одного приятеля?..» В услугах такого рода обычно не отказывают, и мы условились встретиться в половине шестого на террасе кафе «Пти Пари».

Встреча Людовика XV и прибывшей из Польши Марии Лещинской была в свое время отмечена сооружением обелиска на месте столь счастливого происшествия. Очаровательная аристократическая манера отмечать выдающиеся события белым камнем! Обелиск по-прежнему стоит здесь, нелепо возвышаясь на краю дороги. Я приветствовал его на ходу торжественно-долгим гудком. Так я обычно приношу дань уважения истории и любви. Но если уж говорить начистоту, то я просто обожаю давать гудки. И готов воспользоваться для этой цели любым предлогом.

Я охотно побеседовал бы обо всем этом с моим спутником, если бы он соизволил проявить хоть малейший интерес ко мне. Но нет! Он по-прежнему сидел невозмутимо, крепко обхватив руками сумку и пристально глядя на убегающую вдаль линию дороги, постепенно погружавшуюся во мрак.

Когда Бернадетта мне позвонила, я решил, что она действительно имеет в виду кого-то из своих, одного из тех ребят, какие работают в киностудиях. Если этим парням поручают доставить три катушки пленки, они обычно требуют, чтобы им оплатили проезд по железной дороге до Шампаньоля, да еще в первом классе, и вдобавок чтобы за ними прислали на вокзал машину. Поэтому я был немного удивлен, застав ее в обществе этого молчаливого человека в белой рубашке.

Они ждали меня в кафе, но не на террасе, как мы условились с Бернадеттой, а в самом дальнем углу зала, между стойкой и дверью, ведущей в туалет. Она сидела на диванчике лицом к входной двери, а он на табуретке спиной к посетителям.

На прямом отрезке дороги я увидел в зеркале небольшую низкую машину, шедшую далеко позади нас на большой скорости. Она, очевидно, выехала на шоссе из Монтеро у Пти-Фруассар, ибо, насколько мне помнилось, я ее не обгонял. Я замедлил код и дал ей приблизиться.

Это была спортивная «Симка» зеленого цвета; за рулем сидел какой-то молодой болван, вообразивший себя гонщиком. Что ж, можно будет позабавиться. Я сбавил газ и прижался к правой обочине.

Он приблизился, непрерывно сигналя. Он был в кожаном шлеме и куртке. Рядом с ним сидела молоденькая девица с повязанной вокруг головы косынкой. Они делали километров 120–130. Я постепенно увеличивал скорость, а когда они оказались рядом, до отказа нажал на педаль газа. Моя машина рванулась вперед, и мы бок о бок помчались по прямому шоссе.

Впереди нас, примерно в пятистах метрах, шел огромный грузовик: столкновение с ним означало верную гибель. Хозяин «Симки» отчаянно гудел, но все-таки не уступал.

Пока я включал четвертую передачу, он успел обогнать меня на несколько метров и торжествовал победу. Но он выжал из своей машины все, что можно: с каждой секундой я выдвигался вперед и, наконец, выскочил прямо перед ним, как раз вовремя, чтобы обойти грузовик.

Мы счастливо отделались, потому что шедший навстречу небольшой «Рено» тут же заставил меня свернуть в сторону под самым носом у огромной машины. Ее водитель бросил мне вслед яркий сноп света, отразившийся в зеркале моей машины и на мгновение вполне заслуженно ослепивший меня; и вот уже далеко позади раздался резкий скрип тормозов маленькой «Симки». От такого торможения можно слететь в кювет! Юнец, надо полагать, побелел от страха и ярости. Я снова перешел на нормальную скорость.

Не успел я войти в «Пти Пари», как Бернадетта поднялась с места.

— А вот и Жорж, — громко произнесла она и, насколько я помню, даже не сочла нужным представить нас друг другу.

Он тоже встал, и нам пришлось обменяться рукопожатием. Да, мы пожали друг другу руку, это я хорошо помню.

Он был молод, выше меня ростом. Смуглая кожа, большие черные глаза, маленькие усики, подстриженные треугольником. Но мое внимание сразу же привлек глубокий лиловый шрам, пересекавший его лоб над правым глазом. К чему скрывать? С первого взгляда он произвел на меня самое мрачное впечатление.

— Это вас мне предстоит захватить с собой? — спросил я без всяких церемоний. — Ну что ж, поторапливайтесь. Машина ждет.

И, чтобы выразить свое недовольство, добавил, обращаясь к Бернадетте:

— Я ведь ясно сказал тебе, чтоб вы ждали меня на террасе.

Мы пересекли Ионну и ехали вдоль ее правого берега по чудесной широкой долине. Великолепные итальянские тополя выстроились почетным эскортом вдоль французской реки. Последние лучи заката еще золотили верхушки исполинских деревьев, но прибрежные луга уже тонули во мраке. Серая линия шоссе, точно следовавшая пологому изгибу долины, с каждой минутой, казалось, все больше светлела. На некоторых машинах уже горели задние фонари.

— Скоро будем в Сансе! — крикнул я, стараясь перекрыть шум ветра.

— Это далеко от Парижа?

— Сто двенадцать километров. Неплохая скорость. Выпьем там по стаканчику.

Я старался быть любезным. За столиком в кафе, думал я, мой пассажир станет наконец разговорчивее. Кроме того, мне все еще было неловко из-за резкости, которую я допустил в «Пти Пари». Там я отказался от его предложения выпить что-нибудь, и он, видя, как я тороплюсь, поспешно сунул деньги под стоявшую на столе пепельницу. Плащ он перебросил через руку, в которой держал дорожную сумку.

— Это все ваши вещи? Великолепно! — одобрительно заметил я, и мы, следуя друг за другом, прошли через зал и терассу кафе.

Бернадетта проводила нас до самой машины. Она сама открыла и потом закрыла дверцу с той стороны, где уселся ее приятель; помню, когда он уже сидел в машине, а я запускал мотор, она несколько раз повторила, по-мужски положив руку ему на плечо:

— Итак, счастливого пути! Счастливого пути!

Когда я вспоминаю об этом теперь, мне все кажется, что уже в тот момент я почувствовал в их словах, жестах и взглядах какую-то тайну.

Мотор заработал, машина медленно тронулась с места, и я помахал на прощание Бернадетте рукой. Мне не терпелось поскорее выбраться из Парижа, чтобы избежать большого скопления машин, образующегося к шести часам вечера на внешнем кольце бульваров.

Возле собора Сент-Этьен в Сансе имеется превосходная стоянка. Обширная площадь с фонтаном в центре, симметрично расположенные места для машин, разгороженные барьерчиками, широкие проходы между рядами — словом, все оборудовано так, что поневоле привлекает проезжего автомобилиста. Я лично никогда не упускаю случая там остановиться, причем делаю это тем более охотно, что расположенные по краям площади многочисленные кафе дают путешественнику возможность, сидя за столиком, не терять из виду свою машину.

В воздухе посвежело, нам стало холодно. Когда мчишься навстречу ветру, начинает казаться, что холод проникает куда-то внутрь, глаза слезятся, волосы взъерошены, пальцы закоченели и словно примерзли к рулю.

— Вот и Санс! Остановка с закуской! — крикнул я весело и выключил мотор.

Я выпрыгнул из машины и с удовольствием разминал ноги; он вышел не спеша, оставив на сиденье плащ, но захватил с собой сумку. Потом настороженно огляделся вокруг.

— Выпьем чего-нибудь, чтобы согреться, нам это не помешает, — предложил я, и мы вместе направились в кафе.

В зале почти никого не было. Гремела дурацкая музыка из огромного радиоприемника. На стойке лежала стопка газет, свежий выпуск «Франс-Суар», только что доставленный из Парижа. Стоявший неподалеку молодой человек что-то говорил, оживленно жестикулируя. Позади стойки официантка, молодая деревенская девушка в кухонном фартуке, перетирала блюдца. Когда мы вошли, она недружелюбно глянула в нашу сторону, а ее собеседник умолк.

Официантка не спешила. Выждав некоторое время, она наконец подошла к нашему столику. Я заказал чашку кофе и ром.

— А мне дайте кофе с молоком, — попросил мой спутник.

— Молока нет, — сухо сказала официантка, не глядя на него.

— Тогда чашку черного кофе.

Она медленно подошла к стойке и стала готовить заказ. Я не знал, как загладить неприятное впечатление от ее недружелюбного тона. Я подыскивал слова, чтобы нарушить тягостное молчание:

— Вам и в самом деле не хочется выпить рюмку рома?.. Надо ведь согреться…

Нам все еще ничего не подали, и мое смущение стало настолько очевидным, что он сам счел нужным заговорить.

— Знаете, нас не очень-то любят, — произнес он почти шепотом. И, так как я продолжал молчать, добавил: — Да это и не удивительно.

Мы сидели друг против друга, я — лицом, а он — спиной к буфетной стойке. Разделявшая нас темно-красная пластмассовая поверхность пустого столика как-то особенно подчеркивала всю неловкость ситуации. Я вытащил трубку и кисет с табаком. Пусть хоть руки будут заняты!

У меня была только трубка, и мне стало досадно, что я не могу предложить ему покурить. Но он, словно выждав, чтоб я подал пример, тотчас же вынул из кармана довольно измятую и наполовину пустую пачку сигарет.

— Не хотите ли сигарету? — обратился он ко мне.

— Нет, спасибо. Привык к трубке.

Я курил превосходный виргинский табак, который Франсуаза привезла мне из Америки в увесистой круглой коробке. Последние вечера, которые я провел с Франсуазой, были напоены его ароматом. Это все, что у меня осталось от Франсуазы. И потому я особенно дорожил этим табаком.

Когда он вынул сигареты, мне показалось сначала, что у него в руках синяя пачка «Голуаз». Но он положил ее на стол, и я, посмотрев внимательнее, увидел, что это алжирские сигареты «Бастос». Лично я их недолюбливаю, хоть и пробовал не раз, их привозил к нам в редакцию Ален после каждой поездки в Алжир. По его мнению, они лучше «Голуаз», и он всегда сетовал, что в Париже этих сигарет не найти.

Музыку, доносившуюся из радиоприемника, неожиданно сменил голос диктора, на все лады расхваливавшего чудотворное действие какого-то средства для выведения пятен. В это время молодой человек, стоявший у стойки, медленно развернул газету. Мне бросились в глаза жирные заголовки: «Покушение на Си Шаруфа в центре Парижа…», «Заградительные посты на вокзалах и у выездов из столицы…»…

Больше ничего прочесть я не успел, но тут же невольно взглянул с беспокойством на странного пассажира, которого усадили ко мне в машину и о котором я буквально ничего не знал. Вспомнилось, как он спросил меня, когда мы подъезжали к Сансу: «Это далеко от Парижа?»

В зале снова послышалась какая-то пошлая музыка. Официантка вышла из-за стойки, взяла поднос и подошла к нам.

— С вас сто сорок франков, — сообщила она, поставив на столик две чашки кофе и рюмку рома. На каждом блюдце лежало по два кусочка сахару. Кофе она пролила, и сахар изрядно намок.

Он полез было в карман, но я предупредил его жест.

— Оставьте, пожалуйста, — сказал я и, протянув официантке деньги, с неожиданной для самого себя злостью потребовал: — Пепельницу!

Кофе был холодный, ром неважный. Я хотел поскорее уйти, так как чувствовал, что здесь почему-то смотрят на меня подозрительно; мне не терпелось вновь испытать пьянящую прелесть быстрой езды. Когда мы выходили из кафе, я заметил, что на маленьком столике позади стойки среди вымытых стаканов и пустых бутылок стоит телефон. Меня не покидала невольная тревога, вызванная кричащими заголовками «Франс-Суар». Любопытно, что при виде телефона в моей памяти почему-то всплыло название Сент-Мену[1].

Стемнело. Площадь у собора была окутана мраком. Стоянка обрела ночной вид. И моя открытая машина выглядела сейчас как-то странно.

— Пожалуй, стоит поднять верх, — заметил я.

— Да, я тоже так думаю, — ответил он.

Когда я езжу один, то становлюсь обычно коленями на сиденье и тяну на себя поперечную планку крыши. Затем поворачиваюсь и закрепляю ее. Но если едешь вдвоем, то удобнее, чтобы каждый брался снаружи за одну из боковых ручек и подтягивал таким образом верх к ветровому стеклу. После этого остается только закрепить его изнутри.

Я сотни раз проделывал все это вместе с Франсуазой. Теперь я объяснил моему спутнику, как надо действовать, и он охотно взялся помочь мне, правда, одной рукой, потому что в другой все время держал сумку.

Когда верх поднят, моя машина выглядит совсем иначе. Она делается как бы ниже и сзади напоминает огромную жабу. Но внутри становится уютно, как в круглой палатке, и в плохую погоду очень приятно, находясь в укрытии, прислушиваться, как у тебя над головой барабанит дождь. Кроме того, с поднятым верхом можно развить еще большую скорость.

Я уже уселся за руль, закрепил верх и включил мотор. Мой спутник попросил подождать минутку:

— Только надену свитер.

Он стоял у открытой дверцы машины. Сидя на своем месте за рулем, я мог видеть лишь верхнюю часть его брюк и полосу рубашки. Он положил сумку на сиденье и нагнулся над ней. Теперь мне были видны только его руки: он расстегнул «молнию» на сумке, вынул из нее серый шерстяной свитер и мгновенно снова закрыл ее.

Сумка оставалась открытой несколько секунд, и я не мог удержаться от искушения заглянуть в нее: под свитером видна была газетная бумага. Он тут же выпрямился, оставив закрытую сумку на сиденье, и натянул поверх белой рубашки серый свитер.

Как я уже упоминал, он был довольно высок ростом. В машину с поднятым верхом ему пришлось забираться не без некоторого труда; наконец он уселся и снова принял позу, в которой пребывал неизменно от самого Парижа: ноги согнуты под приборным щитком, на коленях свернутый плащ и поверх него сумка.

Убедившись, что он устроился как следует, я зажег фары и тронулся в путь, снова взяв влево, по дороге, пересекающей Санс. Поездка в самом деле начинала меня увлекать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Выехав за пределы города, я обнаружил, что мы едем в неверном направлении. Это произошло потому, что у моей машины вошло в привычку двигаться на юг. Выработавшийся инстинкт и, как я полагаю, свойственный ей в известной мере снобизм заставили ее пересечь весь Санс и помчаться прямо по шоссе номер шесть в сторону Оксера и Аваллона.

Будь я один, я немедленно вынудил бы ее повернуть обратно, хоть она, прямо скажем, этого терпеть не может. Но унижать ее при постороннем человеке мне не хотелось. В конце концов не беда, если мы свернем в Жуаньи и выедем на шоссе номер пять через Сен-Флорантэн.

Подключив второй карбюратор, я помчался вперед, держась правого края дороги. Мощно ревел мотор. Шоссе было пустынно, фары разгоняли мрак. По очертаниям деревьев, растущих вдоль берегов Ионны, можно было следить за течением реки меж полей и лугов.

Я уже было собрался вихрем промчаться через Розуа, как вдруг увидел по обеим сторонам дороги вплоть до самой деревни вереницы машин с ярко светившими в темноте фарами. Резко сбавив скорость, я медленно приблизился к ним и тогда только разглядел двух жандармов, стоявших с фонарем и отводивших машины на обочины. В памяти сразу всплыли слова, вычитанные в «Франс-Суар»: «Заградительные посты на дорогах».

«Так и есть! Теперь мы попались», — подумал я про себя.

При выезде из Парижа нас никто не останавливал, и я не заметил ничего необычного. Правда, стремясь сэкономить время и избежать заторов, мы выехали из города через Калитку Тополей по маршруту, известному одному мне. На шоссе мы выбрались только близ Рис-Оранжиса. Да, но зачем, черт возьми, я полез на это злосчастное шоссе, наводненное полицией? Теперь нечего и помышлять о том, чтобы прорваться через заградительный пост, а поворачивать обратно уже поздно.

Сердце мое бешено колотилось, в горле пересохло. Нет, право, я не создан для героических дел. Но на лице у моего пассажира не было никаких признаков волнения. Через ветровое стекло он разглядывал это скопище машин и полиции с невозмутимостью зеваки, наблюдающего дорожную аварию. Может быть, у него и в самом деле нет никаких оснований тревожиться? Может быть, все мои страхи не что иное, как игра воображения? Однако, когда нас остановили в нескольких метрах от мощного «Фрегата», мой пассажир быстро повернулся и поставил сумку позади своего сиденья. Затем снова неподвижно замер и стал молча ждать дальнейших событий.

А я невольно поймал себя на том, что совершенно подсознательно твержу урок, который он раньше мне преподал: «Вы меня не знаете… Перекресток у Обелиска, если не возражаете…» Против своей воли я цеплялся за эти слова, испытывая одновременно чувство большого облегчения и вместе с тем еще более сильное ощущение собственной трусости.

Один из стоявших на шоссе жандармов подошел к моей машине. В руке у него был карманный фонарик. Я быстро опустил стекло и сразу же увидел его пояс с прикрепленной к нему кобурой револьвера. Положив руку на брезентовый верх машины, он наклонился ко мне.

— Мсье, — это было сказано вместо приветствия, — квитанция об уплате налога на машину при вас?

— Как вы сказали? — Его вопрос меня ошеломил.

— Предъявите налоговую квитанцию, — повторил он и выпрямился, очевидно, ему было неудобно стоять согнувшись.

При мне она или я ее не захватил с собой? Зачем она ему понадобилась? Помнится, я получил эту злополучную квитанцию еще в начале года, внеся деньги в табачной лавке на улице Ля Боэти. В тот день выпал снежок. Франсуаза была со мной. Как я любил ее тогда! Невзирая на холод и сырость, мы долго бродили по улицам, нежно прижавшись друг к другу… Но куда я потом девал квитанцию? Куда сунул ее? С поразительной четкостью я мысленно представил себе левый ящик моего письменного стола, а в нем эту самую квитанцию вместе с паспортом и корешками старых чековых книжек. Какая нелепость!

Мой бумажник лежал в заднем кармане брюк. Я извлек его оттуда; от волнения пальцы дрожали. В бумажнике я нашел паспорт на машину, а в нем оказалась квитанция. И то и другое я протянул жандарму.

Он зажег карманный фонарик и внимательно просмотрел мои бумаги. Затем обошел машину кругом, очевидно, для того, чтобы проверить номерной знак. Наконец снова подошел к дверце и вернул мне документы.

— Радиоприемник есть? — спросил он и, вновь наклонившись, осветил фонариком приборный щит.

— Нет.

Отступив назад на три шага, он повелительным взмахом руки разрешил мне следовать дальше по шоссе.

Мотор не был выключен, я поставил первую передачу и плавно отпустил педаль сцепления. Затем обогнул «Фрегат», все еще неподвижно стоявший на дороге, пока его водитель вел переговоры со вторым жандармом. «Деревенщина, не найти ему своей квитанции», — весело подумал я.

Напряжение схлынуло только тогда, когда я опять вышел в правый ряд. Я громко смеялся, постукивая ладонями по рулю и приговаривая:

— Ну и дурачье, эти жандармы! Ну и дурачье! — На душе было радостно, словно я совершил подвиг.

Мой пассажир с интересом наблюдал за мной. Может быть, ему приятно было видеть, как во мне зарождается чувство соучастия или по меньшей мере товарищества, которое иногда сплачивает самых различных людей, когда они оказываются перед лицом одной и той же угрозы. Но свойственная ему осторожность все же его не покидала.

— Сельские жандармы, — глубокомысленно заметил он. — Эти люди делают то, что им приказывают.

Итак, он наконец заговорил. Темной ночью нам предстояло провести несколько часов вдвоем, бок о бок, в крохотном укрытии на колесах. Бледные пятна света на щитке, белевшие в полумраке стрелки приборов открывали перед нами какой-то необычный и странный мир. За стеклами машины, словно обезумевшая планета, вихрем деревьев и ферм бешено неслась Франция. Да, разговор между нами возможен.

Для начала я решил заговорить о странном предположении, мелькнувшем у меня в Сансе. Происшедшая только что встреча с жандармами была удобным для этого предлогом.

— В Сент-Мену Людовика XVI опознали в свое время тоже сельские жандармы, — заметил я. — Друэ, сын форейтора, бывший драгун, вскочил в седло и, обогнав короля, промчался в Варенн, чтобы поднять тревогу и забить в набат. В наше время, когда есть телефон…

— Но почему? — прервал меня мой спутник. — Что, собственно, заставило вас вспомнить о бегстве Людовика XVI?

Это было сказано с явной иронией, и я сразу осекся. Держись он попроще, он наверняка прямо спросил бы: «Уж не принимаете ли вы меня, чего доброго, за Людовика XVI?» Я почувствовал, что, идя окольными путями, неизбежно запутаюсь в дебрях истории. Здесь, очевидно, следовало применить лобовую атаку.

Мы проехали Вильнев-сюр-Ионн. Изгибы дороги повторяли извилистое течение реки. Ночь была чудесная. Слева вдали темнел массив Отского леса, словно подымающегося на штурм небес. Фары редких машин, как метеоры, прорезали ночную мглу.

Я был полон решимости добиться своего и размышлял о том, как лучше это сделать. Но пока, увлеченный — должен в этом признаться — своей ролью детектива, я мысленно подыскивал нужные слова, он меня опередил. Желая, очевидно, направить по другому руслу разговор, в котором он уже учуял опасность, мой пассажир неожиданно спросил:

— Вы, как мне говорили, занимаетесь кино?

Ясно, что наплела Бернадетта. И я оказался вынужденным рассказывать что-то о себе в то время, как сам жаждал разузнать кое-что о нем. Поневоле пришлось долго и весьма путано объяснять, что я не «занимаюсь кино», но работаю в газете и потому иной раз сочиняю рассказы; что один из рассказов привлек внимание моего приятеля Роже Лемери; что мы совместно сделали сценарий, по которому сейчас и снимается фильм.

— Как он называется?

— «Мадемуазель Эрмелин». Вы сможете скоро его увидеть, я надеюсь.

Он не оставлял меня в покое; ему хотелось узнать во всех подробностях и каков сюжет рассказа, и какие актеры снимаются в фильме, и сколько продлятся съемки; но больше всего его занимал вопрос о том, почему именно в Шампаньоле, в горах Юры, снимается фильм по произведению, действие которого, по моему первоначальному замыслу, происходит в Шатору, в департаменте Эндр.

— Всему виною елки, — объяснил я. — В окрестностях Шампаньоля находится лес Жу. Там лучшие ели во Франции. Гигантские деревья вышиной в тридцать — сорок метров. Они великолепны.

— А в вашем рассказе тоже упоминаются ели?

— Ни разу. В Эндре растут главным образом дубы и буки. Но для Роже мой рассказ — только предлог, чтобы заснять ели. Всюду, где я пишу о лесах или перелесках, ему мерещатся елки. Он в них влюблен.

В Жуаньи ведет прекрасная дорога, проложенная вдоль берега Ионны. Автозаправочная станция компании Шелл была еще открыта; бензоколонки, расположенные на обочине шоссе, светились в темноте, как церковные алтари. Разговор о кино мне успел порядком надоесть: резко свернув влево, я остановил машину у одной из колонок.

Я выключил зажигание и, не увидев никого, дал два коротких гудка. Из застекленной будки вышел наконец паренек в ярко-синем комбинезоне и не спеша направился к нам. Право же, я не нарочно остановился именно у этой колонки: перед нами стоял молоденький алжирец с ярко выраженной внешностью кабила. Вид у него был болезненный, а лоб усеян прыщами.

— Налейте доверху, — сказал я, когда он подошел, и протянул ему через дверцу ключ от бака. — Высшего качества.

— Слушаю, мсье. Сию минуту, мсье.

Он исчез позади машины, и вскоре сквозь равномерное гудение электрического насоса до нас донеслось веселое журчание бензина в баке.

Паренек снова подошел к дверце машины, чтобы получить деньги («Спасибо, мсье, большое спасибо»), и затем во что бы то ни стало захотел промыть ветровое стекло.

Тут он увидел моего пассажира. Выражение его лица мгновенно изменилось: мелькнувшее на нем удивление сразу же исчезло, уступив место ненависти, — ошибиться было невозможно, это была ненависть, смертельная ненависть.

Мальчишка промыл губкой левую часть ветрового стекла, вытер его насухо тряпкой, надо было перейти на правую сторону. Это явно стоило ему огромного внутреннего усилия. Он обошел машину спереди. Я не мог понять, почему он охвачен таким возбуждением. Но видел, что он, не отрываясь, смотрит в упор на моего невозмутимого спутника и яростно трет стекло. Одним своим взглядом он накалил атмосферу. Казалось, мы находимся не у безвестной и затерявшейся где-то заправочной станции, а неожиданно окунулись в реальный мир человеческих отношений и братоубийственных войн.

Я снова включил мотор, паренек отошел в сторону. Медленно трогая с места по направлению к шоссе, я видел в зеркале, что он все еще стоит на дорожке и, швырнув губку на землю, в порыве слепой ярости угрожающе жестикулирует нам вслед.

Некоторое время мы ехали молча. Мотор снова ровно гудел, ветер опять шуршал по крыше.

Поведение молодого алжирца поразило меня. Не в силах сдержаться, я вскоре рискнул затронуть щекотливый вопрос.

— Как враждебно отнесся к нам этот парнишка, — бесстрастно сказал я, умышленно приняв тем самым и на свой счет проявленную молодым алжирцем неприязнь.

Он с минуту подумал и осторожно ответил:

— Видите ли, у нас война.

Итак, несмотря на всю его осторожность, я все же заставил его высказаться; самое главное, мне удалось перевести разговор на интересовавшую меня тему. Я немедленно подхватил:

— Вот именно. Вы все должны были бы чувствовать себя заодно, все…

— Это не так просто, — прервал он. — Война прежде всего порождает недоверие.

Он заговорил после долгого молчания.

— Постарайтесь понять, — продолжал он начатый раньше разговор. — Мальчишка работает в ночной смене, он еженедельно вносит деньги в фонд сражающегося Алжира. Его братья, возможно, воюют, а возможно, в тюрьме. И вдруг он видит меня в роскошной машине вместе с молодым французом. Что, по-вашему, он вправе обо мне подумать?

— Что вы предатель?

— Да, нечто в этом роде.

— Если он принял вас за предателя, — возразил я, — то легко мог уложить вас на месте. И меня заодно.

— Да нет же, успокойтесь. — На лице его появилась холодная улыбка. — Так людей не убивают — губкой.

Узкая дорога шла вдоль небольшого канала, окаймленного молодыми березками. Спокойно струилась темневшая в сумраке вода. Внешний вид этого погруженного в сон уголка Франции создавал впечатление глубокого покоя. Точь-в-точь нарисованная тушью картинка в учебнике географии. Мы пронизали ее белыми пучками света наших фар. Я почувствовал голод и слегка прибавил скорость.

На разбитом шоссе то и дело попадались рытвины и ухабы. Металлическая птичка на капоте то взмывала во мраке вверх, то снова возникала передо мной, чтобы тут же нырнуть вниз. Я крепко держался за руль. Но моему пассажиру не за что было ухватиться, и его все время подбрасывало на сиденье.

— Вам, пожалуй, лучше привязаться, — посоветовал я. — Мы пойдем на большой скорости.

Я чрезвычайно горжусь широкими и толстыми кожаными ремнями, опоясывающими сиденья в моей машине совсем как в самолете. Мои друзья знают, что эти ремни да еще шесть цилиндров и двойной карбюратор заставили меня прошлой осенью остановить свой выбор именно на этой машине в гараже Агостини. Обычно я предлагаю моим спутницам привязаться, чтобы произвести на них впечатление; Франсуазе, правда, я предлагал это из нежности. Что касается спутников, то они, как правило, с пренебрежением отказываются. Но этот не возражал и послушно привязал себя к сиденью. Я расценил его послушание как свидетельство простодушия и в конечном счете ума.

Но раз так, то надо доказать правильность моего совета. Быстрая езда по плохим дорогам доставляет мне особое удовольствие. И через несколько мгновений мы уже неслись по старому горбатому шоссе с такой скоростью, что даже неторопливо текущая вода в канале, казалось, мчится бурным потоком. На крутых поворотах Бриенона пришлось замедлить ход, потом я снова прибавил газ и понесся в сторону шоссе номер пять. Канал остался в стороне.

Стрелка на циферблате часов приближалась к девяти, но на шоссе еще царило оживление. Машины шли в обоих направлениях. Пришлось прибегнуть к довольно рискованным трюкам. Искусно используя свет моих фар, я проскальзывал между легковыми машинами и грузовиками. Если надо было пробиться вперед, я, не задумываясь, ослеплял противника. Мой спутник сидел невозмутимо. Правда, время от времени он хватался за дверцу, словно наивно рассчитывал уберечься таким способом, но затем усилием воли заставлял себя принять прежнюю позу. Мы и не заметили, как очутились в Сен-Флорантэне. Проехали мосты через Арманс, на мгновение вспомнив Стендаля, и вскоре снова оказались рядом с Бургундским каналом, донесшим сюда свои воды кратчайшим путем. Выехав на прямой участок широкой и ровной дороги, я пустился с ним наперегонки. Моя машина неслась вперед, но и канал не отставал. Я уже промчался через Флоньи, Шене, а он все еще был рядом. Я устремился в сторону Данмуэн — он по-прежнему следовал за мной по пятам. Между нами стеной стояли деревья. Наконец я заметил справа яркие огни строений Тоннера. Последний рывок, дерзкий поворот — и я на полном ходу пересек шоссе, а заодно и канал и реку Армансон.

Эти несколько километров позволили мне сэкономить драгоценные минуты; можно было бы сделать остановку в Тоннере и спокойно поужинать. Там есть отличный трактир. Но моя машина пристрастилась к головоломной езде, и я оказался бы невежей, если бы стал ей перечить. Тем более что я хорошо знал, какой увлекательной становится дорога после Тоннера: узкая, извилистая, темная, она кружит по долине Армансона вместе с рекой и каналом. Множество небольших мостов, к которым ведут крутые повороты, без конца перебрасывают ее с правого берега на левый и назад.

Ничто, вероятно, не могло бы мне доставить такого удовольствия, как гонки с моторной лодкой, мчащейся по каналу между Тоннером и Монбаром. Будь я префектом департамента Ионны, я обязательно организовал бы такие состязания. Не беда, если при этом всякий раз не менее четырех машин непременно угодят в воду. Такие состязания привлекали бы туристов гораздо больше, чем церквушки XII века. А пока что я метр за метром, поворот за поворотом единоборствую с моторной лодкой, существующей только в моем воображении. Вот она мчится во мраке, подымая клубы пены, вот она пролетает над мостами, чтобы преградить мне дорогу. А моя машина скрипит, скрежещет на поворотах, несется, задевая парапеты, и я все время впереди.

— Бюффон! — возвестил я и дал два продолжительных гудка в честь ученого-натуралиста.

На главной площади города Монбара, где Бюффон родился, стоит его статуя. Это более чем справедливо. Он и Мишле — два французских писателя, снабдивших наших преподавателей грамматики лучшими текстами для диктантов. Может ли требовать стилист большего признания? И вот Бюффон перед нами, он возвышается в темноте на нашем пути в своем кружевном жабо, у дома, в котором когда-то жил.

Кратко изложив моему спутнику свою точку зрения на Бюффона, я предложил пообедать здесь, под сенью гостеприимного ученого.

— Если хотите, — вежливо сказал он. Но добавил, желая, очевидно, поддержать мой легкомысленный тон: — Это приятнее, чем если бы речь шла о каком-нибудь генерале.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мы миновали Монбар, не успев даже снизить скорость, и только уже за чертой города, проехав мост через Бренн, нашли место, где закусить.

Это был ресторанчик при маленькой сельской гостинице, весьма невзрачный на вид. Рекламный щит у дороги, на котором было выведено белым по красному «Обед за 450 франков», служил, надо полагать, приманкой для туристов. Но заглядывали сюда, судя по всему, только водители проезжавших мимо грузовых машин и рабочие из близлежащего городка. Кстати говоря, по обе стороны дороги у гостиницы стояло несколько тяжелых грузовиков; созвездием своих красных огней они напоминали в темноте ярмарочный обоз. У стены сгрудились велосипеды.

В ресторан вела застекленная дверь. В зале было много народу, вкусно пахло супом и дешевым табаком.

Конечно, я совершил ошибку, решив пообедать в таком месте, где мы неизбежно должны были оказаться на виду у всех, но я все же не предполагал, что наше появление до такой степени привлечет к себе внимание. При входе я посторонился, пропуская вперед моего спутника, когда же, закрыв дверь, обернулся, то почувствовал неприятное ощущение: казалось, что мы стоим словно актеры на сцене. Разговоры сразу стихли, воцарилось молчание. Все взоры обратились в нашу сторону.

Сначала я объяснил себе это тем, что мы оба, он и я, стоим, окруженные со всех сторон людьми, сидящими за столиками. Потом сообразил, что сама наша внешность могла казаться здесь необычной. В самом деле, рабочие Кот-д’Ор, водители транспортных машин, курсирующих по шоссе номер пять, знали только полуголодных алжирцев, чернорабочих, которые с утра до ночи трудятся на строительстве дорог, не имея даже спецовок, одетые в невероятно изношенную, похожую на отрепья одежду. Стоявший перед ними красивый молодой человек в светлых брюках и шерстяном свитере, невозмутимо спокойный, с лиловым шрамом на лбу, во всем противоречил сложившемуся у них представлению. Интриговала их и дорожная сумка с инициалами авиакомпании, которую он бережно держал в руке. Он произвел настолько сильное впечатление, что рядом с ним я, в своей куртке, с взъерошенными волосами и повадками молодого французского забияки, показался им, очевидно, просто лицом, его сопровождающим; когда мы проходили через зал, чтобы добраться до обнаруженного мною свободного столика, вокруг нас раздавался шепот, и я услышал, — возможно, впрочем, что это была только игра моего воображения, — удивленные возгласы: «…погляди-ка на него, на этого Бен-Белла»[2]. «Я же тебе говорю, это вылитый Бен-Белла»…

Наш столик находился у большой круглой печки. Холодов еще не было, ее не топили, но одним своим видом она придавала уют помещению. Я примостился возле печки, лицом к посетителям; он сел напротив меня, лицом к кухне.

Подошел хозяин ресторана, поздоровался, собственноручно расстелил на столике бумажную скатерть. Он был предупредителен, хотя в провинции очень не любят обслуживать посетителей после девяти часов вечера. Он предложил нам говядину с тушеной морковкой, что вполне устроило меня и не вызвало возражений у моего спутника. Я заказал на закуску паштет, заправленный шкварками, и — мы ведь находились в Бургундии — бутылку красного вина. Ресторатор, занимавшийся, надо полагать, и виноделием, был доволен. Он сразу подал вино и два пузатых стакана. Откупоривая бутылку, он описывал прелести прошедшего лета. Потом ушел, и я наполнил стаканы.

— Вино, надеюсь, вы пьете? — В моих словах явно звучал намек.

Он это прекрасно понял и промолчал.

Мы выпили, на столе уже появились тарелки и приборы; в этот момент мой спутник извинился, встал и направился в туалет.

Я отмечаю этот факт не из любви к нагромождению прозаических деталей. Дело в том, что он совершил поступок, с моей точки зрения, весьма показательный: встав и, если мне не изменяет память, уже отойдя на два-три шага, он вдруг вернулся к столику и взял свою дорожную сумку, лежавшую на полу возле стула.

По отношению к хозяину, к посетителям ресторана, продолжавшим разглядывать его и следить за каждым его движением, это выглядело почти как вызов; по отношению ко мне это было оскорблением. Он не мог не понимать всего этого и тем не менее поступил по-своему. Причем проделал все так уверенно, что я даже не счел возможным сделать ему хотя бы малейшее замечание, когда он через несколько минут снова уселся за столик. Но мысль об этом инциденте меня преследовала, и говорило во мне в данном случае не только любопытство, но и чувство опасения. Его заботы об этой сумке были настолько подозрительны, что я вправе был ожидать самого худшего.

Обед тем не менее прошел мирно. Затевать серьезный разговор в общественном месте мы не могли. И потому говорили, насколько мне помнится, о дорогах, о кухне ресторана, о Франции. Но, беседуя даже о самых пустяковых вещах, я очень скоро убедился, насколько его взгляды отличаются от наших. Невиннейшие, казалось бы, вопросы в разговоре с ним становились весьма щекотливыми. Я спросил у него, к примеру, успел ли он побывать в парижских театрах.

— О чем вы говорите? — Его голос стал почти суровым. — Вы же знаете, что нам фактически запрещено выходить по вечерам из дому.

И тут же рассказал мне о злоключении своего друга, марокканского студента: едва обосновавшись в Университетском городке, он, вопреки предупреждениям товарищей, во что бы то ни стало решил побывать на вечернем сеансе в кино на Елисейских полях. У выхода из метро его задержали два блюстителя порядка, и, независимо от того, марокканец он или алжирец, студент или подозрительный субъект, ночь ему пришлось провести в полицейском участке; освободили его только вечером следующего дня.

— Можете быть уверены, с тех пор даже он не помышляет о том, чтобы где-нибудь побывать. А французские фильмы он будет смотреть через год… в Лозанне!

В его манере разговаривать юмор и горечь переплетались так же, как учтивость и твердость сочетались в его манере держать себя. Мне становилось ясно, что я имею дело с человеком не совсем обычным. Воспользовавшись тем, что и мы ехали по направлению к швейцарской границе, я решился спросить:

— А сами вы учитесь в Лозанне?

— Нет… Но у меня там друзья.

То ли почувствовав, что я стал теперь относиться к нему с уважением, то ли желая избежать дальнейшего разговора о своих лозаннских друзьях, он отрешился от своей замкнутости и рассказал о том, как начал изучать медицину в Монпелье. И тут же не преминул заметить:

— Это самый расистский университет во Франции.

В подтверждение этих слов он сообщил факты из своей студенческой жизни, приводить которые здесь мне было бы стыдно.

В его речи часто мелькали выражения вроде «когда вспыхнула революция…», «в начале войны…», «когда война кончится…». И мне всякий раз приходилось делать усилие для того, чтобы взглянуть на мир его глазами и понять, какую войну и какую революцию он имеет в виду.

Мы отведали отличного сыра, немного напоминавшего жирные сыры Савойи, и, продолжая болтать, ждали, пока будет готов кофе. Посетители постепенно забыли о нашем присутствии, хозяин ресторана мыл за стойкой стаканы. И кому только понадобилось, чтобы хозяйка, закончив свои дела в кухне, вошла в этот момент в зал и почти машинально включила радиоприемник! Потом она обошла столики, обменялась рукопожатиями с несколькими посетителями, совершенно игнорируя при этом нас. Сначала в зале зазвучала музыка — концерт по заказу рекламного отдела какой-то фирмы. Затем начали передавать последние известия.

В передаче главное место было уделено информации о покушении на Си Шаруфа, совершенном утром у входа в Люксембургский дворец. Диктор сухо и, само собой разумеется, не без злобы излагал подробнейшим образом все обстоятельства этого происшествия. Покушение было совершено около десяти часов утра. Когда машина сенатора от Константины, следовавшая по улице Турнон, замедлила ход при повороте на улицу Вожирар, к ней приблизились засевшие в соседнем почтовом отделении «террористы» и стали стрелять в упор. Полицейские, стоявшие на посту у сената, немедленно открыли огонь по нападавшим, из которых двое убиты наповал, третий тяжело ранен. При перестрелке шальными пулями ранены молодая женщина, сидевшая на террасе кафе «Турнон», и кондуктор автобусной линии № 58. Пострадавших увезли в больницу Кошен. Предполагают, что остальные участники покушения успели скрыться, воспользовавшись поднявшейся суматохой. Производится проверка во всех прилегающих к этому району гостиницах и среди живущих в столице североафриканцев. Есть основания надеяться, что террористическая организация будет раскрыта целиком.

Диктор стал подробно рассказывать о политической деятельности Си Шаруфа, члена сената от Константины, ветерана войны 1914–1918 годов, офицера ордена Почетного легиона, достойного гражданина, посвятившего свою жизнь укреплению франко-мусульманской дружбы.

Эти драматические сообщения из Парижа вызвали в маленьком монбарском ресторанчике, в далеком департаменте Кот-д’Ор напряженную тишину. Он сидел спиной к залу, но я-то видел, как взоры снова устремились в нашу сторону, уставились в его чуть склоненный затылок, покрытый густыми черными волосами. Заметив, что он потянулся за сигаретой все из той же пачки «Бастос», я предложил ему свою зажигалку, и он, прикуривая, наклонился над столом. Я внимательно посмотрел на него: от пламени зажигалки в его черных зрачках заиграли две блестящие искорки, но лицо было невозмутимо, бесстрастно. Ни малейшей дрожи — ни в пальцах, ни в уголках губ.

— Благодарю, — коротко произнес он, выпустив струйку дыма.

Я тоже закурил.

Хозяйка подошла к радиоприемнику и повернула ручку, желая, очевидно, усилить впечатление от услышанного или, может быть, считая, что и так уже достаточно пищи для разговоров на целый вечер.

— Ну не безобразие ли это все-таки? — произнесла она, пожав плечами и ни на кого не глядя, но явно адресуясь к нам.

Она продолжала вертеть ручку приемника, пока не поймала наконец голос известного певца, исполнявшего сентиментальный романс. Все в зале разделяли ее волнение, и можно было услышать, как посетители громко высказывали свои соображения по поводу событий в Париже: «…Пусть палят друг в друга у себя, нечего им приезжать для этого к нам…», «…еще один убит, а что это даст, не понимаю…», «…страдают от этого невинные люди, именно они и оказываются в больнице…». Все единодушно, безоговорочно порицали «террористов», и кое-кто довольно недвусмысленно имел при этом в виду нас. Снова упомянули имя Бен-Белла: «Попадись они мне, я бы всех этих Бен-Белла и ему подобных…»

Он делал вид, что ничего не слышит. Словно царившая вокруг нас атмосфера враждебности не имела к нему никакого отношения. А мне и в самом деле было не по себе. Я уже не решался поднять глаза, беспокойно ерзал на стуле, машинально поглаживая волосы, как всегда в минуты сильного волнения. Дальнейшее пребывание здесь становилось мучительным и, как мне казалось, даже опасным. Ничего не говоря моему спутнику, я попросил у хозяина счет.

Ресторатор вынул из ящика книжку с отрывными листками, что-то подсчитал и, ни слова не говоря, положил бумажку на наш столик. Мой спутник хотел непременно уплатить половину, я запротестовал и сказал:

— Бросьте, вы же студент.

Я умышленно говорил громко, мне хотелось, чтоб все кругом услышали слово «студент». Но у него оно почему-то вызвало улыбку.

Хозяин принес сдачу, пробурчав пренебрежительное «Спасибо». Не справился о том, пришлась ли нам по вкусу говядина с морковью, ни словом не обмолвился больше о прохладе летних ночей. Мы поднялись со своих мест, мой пассажир взял сумку, и нам снова пришлось пройти, следуя друг за другом, через весь зал, нарушая своими шагами наступившую в нем тишину. Уже у выхода я повернул голову и отчетливо произнес:

— До свиданья!

Ни звука в ответ. Мы вышли на улицу.

Вынужден упомянуть еще об одной небольшой детали, хоть это и может показаться неуместным, но прольет свет на мое собственное душевное состояние в тот момент.

Мне тоже понадобилось на минуту отлучиться. Однако атмосфера в ресторане неожиданно настолько накалилась, что я посчитал рискованным оставлять моего спутника в одиночестве среди столь враждебно настроенной публики. Я имею в виду не физический риск: просто у меня было такое впечатление — пусть даже ошибочное, — что уже одним своим присутствием я ограждаю его от возможных грубых выпадов. И уж во всяком случае следует отметить, что я сознательно взял на себя роль покровителя человека, совершенно мне незнакомого и, как уже было сказано, внушавшего мне самому лишь относительное доверие.

Вот почему, когда мы подошли к машине, которую я оставил неподалеку от гостиницы, в хвосте стоявших там грузовиков, мне пришлось помочиться в траву у обочины дороги.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мы снова в пути. Мощно и равномерно гудит мотор. Как только я сел на свое место, положил руки на руль и увидел циферблаты приборов, ко мне вернулась моя обычная уверенность. Моя трубка наполняла машину густым медовым ароматом. Мы были почти одни на дороге, терявшейся в ночной дали.

Дружеская беседа за столом взломала ледяной барьер между нами. Машина шла на хорошей скорости, недалеко уже был Дижон, и я решил, что могу заговорить более откровенно.

— Вы слышали сообщение по радио? — спросил я прямо. — Кто он, этот сенатор?.. Си Шелуф?.. Или Шеруф?

— Си Шаруф! — резко поправил он. — Ставленник вашего правительства. Предатель, давно приговоренный к смерти.

Надгробное слово было произнесено безапелляционным тоном, и я не решился защищать человека, которого совершенно не знал. Но ведь при перестрелке пострадали невинные люди! Я поинтересовался, дошли ли до него реплики, брошенные почти в полный голос посетителями ресторана.

— О да! — серьезно ответил он. — Но кто во время схватки может определить, какие удары необходимы и какие не нужны?

Мы помолчали с минуту, размышляя каждый про себя. Он заговорил первый, и на губах его играла улыбка:

— Они называли меня Бен-Белла. Очень лестно! А вы было приняли меня за Людовика XVI!

Он, несомненно, почувствовал неприязнь, которой повеяло на нас, едва мы вошли в зал, и особенно после сообщения по радио. Но он, видимо, так часто сталкивался с подобным отношением в кафе, магазинах, поездах и метро, что старался не обращать на все это внимания.

— Видите ли, — объяснил он каким-то безучастным и немного усталым голосом, — широкая публика всех нас считает в большей или меньшей степени убийцами. «Террористами», как называет нас ваше радио. Да и вы тоже, чего только вы не подумали об этом мальчишке у бензоколонки?

Он помолчал немного, как будто ждал, что я стану оправдываться; но ведь я выразил тогда свои опасения по поводу мальчишки лишь затем, чтобы заставить моего пассажира рассказать о себе. Сейчас я ничего не ответил. Мне хотелось вызвать его на откровенность. Я внимательно всматривался в дорогу, и мое молчание казалось естественным.

— А вы, — произнес он наконец после длительной паузы, — разве сами вы тоже немного меня не опасаетесь?

Это прозвучало как вызов. Я принял его и ответил не менее зло:

— Не больше, чем вы меня! Вы воображаете, кажется, что я хочу обыскать вашу сумку?

У него хватило такта обратить мои слова в шутку.

— Я вижу, что эта проклятая сумка не дает вам покоя. Могу вас заверить: бомбы там нет.

Он явно издевался надо мной. Я был просто взбешен, главным образом потому, что он попал в цель. Стыдно в этом признаться, но мне действительно приходило в голову, что в сумке у него бомба. До чего же легко мы поддаемся игре воображения! И если я все же не очень был уверен в существовании этой бомбы, то лишь потому, что слишком уж небрежно держал он свою сумку — одними кончиками пальцев. Кто знает, может быть, и в самом деле у него там лежат всего лишь рубашки и носки?

Когда я сознаю, что не прав и мне нечего возразить, я начинаю упрямо смотреть в одну точку, и друзья мои часто упрекают меня в этом, говоря: «Жорж опять дуется». Я действительно дулся и отчаянно гнал машину в полной темноте.

Шоссе полого поднималось по небольшой долине. Дорожные знаки показывали поворот на Алезию, которую когда-то прославил Верцингеторикс. Но у меня не было никакого желания думать о сражениях галлов. Мысли унесли меня к иной Алезии, к парижской улице близ церкви Святого Петра на Монруже и к маленькому рынку на Орлеанской улице. Я с нежностью вспомнил свежие пучки редиски, которые мы недавно воскресным утром купили там с Франсуазой. Стояла прекрасная погода. Держа за ручку большую плетеную корзинку, мы шествовали по асфальту в сандалиях так же беззаботно, как на пляже в Сен-Тропезе…

Мы проехали Позанж, затем Вито. Я все еще думал о Франсуазе. Почему я покинул ее? Она была бы сейчас со мной, рядом в машине. Она рассказывала бы о Нью-Йорке, где жила прежде, или о Блэзе Сандраре, которого хорошо знала, или о дядюшке Фредерике, который умел шить на швейной машине. Нам было бы очень весело! Так нет же, вместо этого я обречен отныне возить каких-то враждебно молчаливых незнакомцев.

Мы ехали не спеша, в полном молчании. Дорога проходила по песчаной равнине, вдоль большого искусственного озера, окруженного рощами. Легкий ветерок рябил черную гладь воды. Пейзаж стал более суровым и более величественным. Мы поднимались все выше, покидая узкую долину реки Бренн, которая вьется между Лангрским плато и предгорьями Морвана. По каким-то едва уловимым приметам — в листве деревьев, в прозрачном свечении неба, в работе мотора — я начинал ясно ощущать, что дорога идет на подъем. Ничто меня так не увлекает во время поездок, как смена высоты. С давних пор, со времени моих первых путешествий по Франции, я мечтаю поставить на своей машине альтиметр. Ведь ставят же альтиметры на самолетах!

Неожиданно начался спуск, и я искренне сокрушался, что так и не знаю, какой высоты мы только что достигли. Я особенно сожалел об этом потому, что, помнится, еще в шестом классе на уроках географии этому незаметному перевалу придавалось особое значение: на желто-зеленой карте Франции он обозначал водораздел между Ла-Маншем и Средиземным морем; мы покинули бассейн Сены и въезжали в бассейн Роны. Это следовало отпраздновать.

— Внимание, — объявил я своему пассажиру, — мы начинаем пикирующий спуск.

От моего дурного настроения не осталось и следа. Я перевел рычаг в нейтральное положение и выключил зажигание. Ночь наполнилась необыкновенной тишиной. Были слышны лишь посвистывание ветра вокруг кузова и тихая музыка шин. Машина, точно с нее сбросили сто тонн, набрала скорость и помчалась вниз по склону со стремительностью сокола. Не обращая внимания на встречные машины, в которых ехали крестьяне после приятного вечерка в Дижоне, и ловко маневрируя, я посылал машину то на правую, то на левую сторону шоссе, как можно лучше используя склон и срезая повороты. Ночь была такая ясная, что я мог бы даже выключить фары. Мы неслись вниз, точно по воздуху, среди огромных деревьев, и казалось, силы земного притяжения для нас не существует. Чудесное ощущение! Я готов был мчаться так до самого Средиземного моря, вместе со всеми большими и маленькими речками.

— Э-гоп! Летим! — весело кричал я, поворачивая руль, а мой спутник изумленно глядел на мое ребячество.

Великолепный спуск. Хотя, пожалуй, чересчур короткий. И я с сожалением включил мотор, когда мы оказались в долине Уш, на ровной дороге. К тому же я был раздосадован, что опять наткнулся на Бургундский канал, пробравшийся сюда бог знает как.

— Сколько вам лет? — внезапно спросил он.

— Двадцать девять.

— В армии служили?

— Да.

— В Алжире?

— Нет.

И все. Но столь бесцеремонный допрос удивил меня. О чем думает он, когда мои собственные мысли бродят по ночным дорогам? Какие важные проблемы занимают его даже здесь, в долинах Кот-д’Ор? Я уже понял, что он считает нас всех до единого своими врагами. Но на каком основании он принял меня, лично меня, за человека, который с оружием в руках усмирял арабские деревни? Вообще-то мне повезло: я служил в Германии и ни в малейшей степени не чувствовал себя повинным в том, что происходило в Алжире. Следовало дать ему это понять.

— Я был прикомандирован к отделу печати в Берлине. Моя работа заключалась в чтении прессы. Я жил в небольшой загородной вилле. У меня был огромный черный «ДКВ» и молодой шофер-блондин. Это была роскошная жизнь…

Я не решился рассказать ему о самом приятном берлинском воспоминании — о Лотте. Она носила закрытый халат с длинной, бесконечно длинной молнией, от самой шеи и до щиколоток. Тоненькая и бледная, она напоминала египетскую статуэтку.

Зато я рассказал ему о Михаиле. Случилось так, что в Берлине, как это ни странно, я довольно близко сошелся с моим советским коллегой. Михаил восторженно рассказывал мне о романах Фадеева — это был его кумир. Он даже выписал для меня из Москвы книги Фадеева на французском языке. Он знал наизусть целые страницы и читал мне их по вечерам в разрушенном городе, пока наше начальство заседало в кабинетах. Я долго говорил о Михаиле, и под конец мой пассажир внезапно спросил:

— Если я правильно вас понял, вы офицер?

Мы подъезжали к Дижону. Машин на дороге становилось все больше. Рекламные щиты, расставленные вдоль дороги, восхваляли историческую столицу Бургундии и особенно ликер из черной смородины. Где-то наверху, слева от нас, парижский экспресс с шумом вырвался из туннеля и спустился по склону горы, прорезав ночь мчащимися огнями. Мы держались некоторое время рядом с ним, между каналом и рекой, которые так же, как и мы, неслись по долине, стараясь обогнать друг друга. Но пока я переезжал через мосты и пересекал Пломбьер, поезд обогнал меня. Не люблю состязаться с поездами. Не потому, что не могу их обогнать. Просто власти им бессовестно потворствуют. А это нечестная игра.

На прошлой неделе мне пришлось заночевать в Дижоне. Правда, тогда я выехал из Парижа несколько позже, лил дождь, мне было тоскливо и одиноко. Я снял номер в довольно хорошей гостинице неподалеку от вокзала и, сидя в ванне, долго размышлял о бесцельности своего существования, о пустоте, которую оставила в моей жизни Франсуаза. Я прекрасно помню, что решил тогда возвратиться в Париж. Что мне делать в фильме, который снимает Роже? Я едва находил в нем отдаленное сходство с сюжетом моего рассказа. Стоит ли из-за этого мчаться через всю Францию, чтобы торчать два дня на съемочной площадке, мешая операторам, смущая актеров, раздражая Роже! Наутро от моего решения не осталось и следа, а радушный прием, оказанный мне группой «Мадемуазель Эрмелин», заставил позабыть ночные сомнения.

— Если вы не очень устали, — предложил я своему спутнику, — мы не станем ночевать в Дижоне и поедем дальше.

Еще не было полуночи, и я решил отоспаться в Шампаньоле, где меня ждала комната в гостинице и где находятся мои приятели из кино.

— Конечно, — ответил он. — Надо ехать дальше. Даже если я и устал.

«Историческая столица Бургундии» выглядела более сонной, чем какой-нибудь захолустный городок. Фонари освещали красивые проспекты и безлюдные улицы, бесцельно били фонтаны на пустых площадях, а старинный герцогский дворец, огромный и ненужный, казался покинутым много веков назад.

Я долго кружил по маленьким запутанным улочкам вокруг дворца в надежде отыскать какое-нибудь кафе, пока наконец не остановился у зеленой вывески бара. От рокота моего мотора на тихой узкой улице содрогались дома. Я выключил зажигание и предложил моему спутнику зайти подкрепиться стаканчиком вина.

— Если не возражаете, — ответил он с холодной вежливостью, — я подожду вас в машине.

Я был немного озадачен, но продолжал настаивать. Он поблагодарил еще раз и снова отказался. Мне хотелось выпить, и я не намерен был уступать. Не говоря ни слова, я вышел из машины, с шумом захлопнул дверцу. Затем, в порыве злости и недоверия, снова открыл дверцу и вынул ключи из замка. Я прекрасно понимал, как оскорбителен мой поступок, но в душе был доволен, что могу ответить оскорблением на оскорбление. Позднее я понял, что поступил просто бессмысленно: в разговоре выяснилось, что мой пассажир не умел водить машину.

Нарядный бар был почти пуст. Я заказал двойную порцию шотландского виски со льдом. Официант подал мне не торопясь, да и я не спешил пить, все еще переживая свою обиду. Я дал себе слово освободиться от этого типа как можно скорее и, главное, впредь вести себя умнее. Да, Бернадетта меня здорово провела! Но она еще получит свое в понедельник утром, как только я вернусь! Дрянь этакая!

Выйдя из бара, я остолбенел от неожиданности, сердце бешено заколотилось: два полицейских с велосипедами стояли возле моей машины. Один из них, открыв дверцу со стороны шоссе, нагнулся и стал что-то говорить моему пассажиру, второй ждал в нескольких шагах позади.

— Что-нибудь не в порядке? — спросил я, решительно подойдя к машине.

Полицейский выпрямился, и, прежде чем он успел что-нибудь произнести, я твердо объявил:

— Этот господин путешествует со мной.

— Ну, тогда все в порядке. Но ведь мы этого не знали. — Полицейский захлопнул дверцу и слегка поклонился. — В таком случае, извините. — Ведя свои велосипеды за руль, полицейские удалились.

Я сел на свое место и быстро отъехал. Сцена длилась не более двух минут, а я никак еще не мог прийти в себя. Я вел машину наугад, путаясь в окружавших собор улочках с односторонним движением, и никак не мог найти нужную дорогу. Мы не промолвили ни слова. Наконец я выехал на какую-то круглую площадь, увидел стрелу указателя с надписью «На Женеву» и свернул на широкий бульвар. Только когда я включил дополнительный карбюратор и на прежней скорости помчался через предместья Дижона, я услышал слово, которого все время ждал: «Спасибо».

Итак, очко в мою пользу, Я сразу же решил воспользоваться своим преимуществом.

— Вот видите, — сказал я как можно небрежнее, — было бы гораздо лучше, если бы вы пошли выпить со мной…

Он не ответил. Надо полагать, у него действительно были какие-то очень веские доводы или, может быть, он просто не хотел признать свою неправоту.

— Скажите, пожалуйста, — холодно спросил я, — вас в самом деле разыскивает полиция?

— Вы просто ничего не хотите понять, — неожиданно резко ответил он. — Ваша полиция всех нас постоянно разыскивает, подозревает, проверяет, подвергает аресту. Полмиллиона алжирцев живет во Франции. Полмиллиона заложников.

Дорога шла по сельской местности вдоль широких просторов вспаханной земли. Ни одной машины, ни встречной, ни попутной, длинные пучки света фар убегали во тьму и ничего, кроме тьмы, не освещали. Тяжелое и враждебное молчание нависло над нами. Возможно, оно предвещало откровенный разговор.

Я не собирался обсуждать со своим пассажиром алжирскую проблему. В конце концов я не министр! Да и его позиция казалась мне настолько твердой, а моя — настолько шаткой, что спорить я был не в состоянии. Но поскольку волей обстоятельств я получил «достойного собеседника», как принято нынче писать в газетах, было бы глупо упустить случай и не послушать его доводы. Как раз в этот момент сквозь непрерывное гудение мотора, рокотавшего в ночной тиши, я услыхал его глухой, слегка гортанный голос. Он говорил, уставившись на бесконечную ленту дороги, расстилавшуюся прямо перед ним.

— Я обязан сказать вам всю правду. — Из-за волнения он произносил слова медленнее обычного.

Нелегко ему было решиться на это. Пауза длилась очень долго — видимо, он не знал, с чего начать.

— Как правило, мы никогда не скрываем правду. Я хочу сказать, что все, кто соглашается нам помогать, делают это совершенно сознательно.

Мне ничего не стоило разыграть невинного простачка: «Помогать вам в чем? О ком идет речь?» Может быть, таким образом мне удалось бы наконец снять с него маску или же, наоборот, он снова замкнулся бы в свою скорлупу. Я ведь прекрасно понимал, на что он намекал, и уже не сомневался в том, что вскоре все станет для меня ясно. Все же я счел более разумным поддержать начатую им игру.

— Что вы, — заговорил я уклончиво, — да вы ничем мне не обязаны…

— Нет, нет, — перебил он. — Ведь в какой-то мере мы заставили вас поступить так. Это совершенно противоречит нашим правилам. Мы никогда не подвергаем опасности человека, заранее не предупредив его об этом.

— А разве нам грозит опасность?

— Вы это отлично знаете!

Реплика была довольно гневная. На его языке она должна была означать: «Не стройте из себя дурачка». Нет, мне лучше не перебивать его. Пусть уж говорит, если наконец решился.

Но он нахмурился. Я почувствовал, что он вот-вот снова замкнется в себе, и молча вел машину, внимательно следя за изгибами дороги и за стрелками приборов. Снова замелькали рощи и леса. Мы пересекли Сону, затем проехали через спящий Оссон.

— Мы хотим, чтобы люди действовали только сознательно, — внезапно заговорил он. — Мы не хотим иметь дело с теми, кто при малейшей опасности прячется в кусты и начинает уверять, что был введен в заблуждение.

Я почувствовал в его словах какой-то вызов.

— Тем не менее вы сами посоветовали мне сказать, что подсели в мою машину уже в пути, — ответил я довольно агрессивно. Удовлетворенный возможностью указать на его собственное противоречие, я напомнил ему: —«Вы меня не знаете»… «Перекресток у Обелиска, если не возражаете…»

— Элементарная предосторожность, и только, — ответил он. — Но у меня нет ни малейшей уверенности, что, если вас арестуют, вы не выдадите под пыткой, ну, скажем, хотя бы Бернадетту. Вот что опасно!

Черт возьми! «Арестуют! Под пыткой!» Еще чего не хватает! А ведь говорит он о всех этих ужасах, как о самых обычных вещах. Дрожь пробежала у меня по спине. В ту же минуту я сообразил, что Бернадетта, моя добрая краснощекая Бернадетта, которая умела печь такие вкусные яблочные пироги, имеет какое-то странное отношение к таким страшным вещам, как революция, покушения, полиция. Бернадетта!

У меня не было никакого желания узнавать новые подробности, хотелось только как можно скорее покончить со всей этой историей, которая обернулась каким-то кошмаром. Я нажал на педаль газа, словно в этом было мое спасение, и машина рванулась, угрожающе подпрыгивая на узком шоссе.

— Поймите меня, мсье, — продолжал он назидательным тоном, и это начинало меня не на шутку раздражать. — Я нисколько не сомневаюсь в вашей честности. Нисколько. Но повторяю, мы, как правило, пользуемся услугами только верных людей. Так честнее и надежнее.

Я поинтересовался, благодаря какому исключению из этих правил я оказался втянутым в эту рискованную историю. Почему он все-таки доверился мне, если делать этого не следовало и я вообще не заслуживаю доверия?

Он помедлил с ответом, понимая, что ответ на такой вопрос неминуемо повлечет за собой и другие признания.

— Исключительные обстоятельства, — заявил он неопределенно. — Нас застали врасплох.

Это не было ответом по существу. Я ждал.

— Некоторые из наших связных вчера покинули Париж. Другие были заняты. Двоих только что арестовали. Как только стало известно…

— Известно о… покушении?

— Не совсем так. Как только стало известно, что один из наших попал в руки полиции…

— Тот, кого ранили?

— Да. Раненый может не выдержать допроса. Необходимо было дать возможность скрыться некоторым руководителям, Тем, кто мог оказаться замешанным…

— Вы тоже замешаны в покушении?

— Я этого не сказал. Но в связи с необходимостью обезопасить некоторых людей не оказалось никого, кто бы мог отвезти меня. А ехать поездом я, естественно, не мог.

— А вам было абсолютно необходимо уехать?

— Абсолютно.

— Сегодня же?

— Да.

— Вам грозит опасность?

— Нет.

— Тогда почему же?

Он был в нерешительности. Мне хотелось проследить, сколько времени он будет колебаться. Это было нелегко. Я отчетливо видел на светящемся циферблате автомобильных часов одну лишь красную секундную стрелку, которая все бежала по кругу мимо двух других стрелок, минутной и часовой. Но я не мог следить за ней, не отрываясь, так как моя машина с грохотом неслась среди лесов по извилистой дороге. Молчание длилось минуты две или три: он, несомненно, взвешивал в уме, что выгоднее — ответить или отмолчаться, сказать правду или солгать, что, возможно, для него означало сделать выбор между жизнью и смертью. Я запомнил момент, когда он заговорил: мы покидали пределы департамента Кот-д’Ор, и мои фары осветили у кромки леса большой щит, указывающий, что мы въезжаем на территорию департамента Юры. В эту минуту мой спутник наконец решился. В его голосе звучали нотки гордости, но в искренности тона сомнений быть не могло:

— Я везу сорок четыре миллиона франков…

Сорок четыре миллиона! Я сразу же бросил взгляд на сумку, которую он держал на коленях от самого Парижа: ее там не было. Я вспомнил двух полицейских в Дижоне, мой спутник поступил, по-видимому, так же, как и тогда, когда нас остановил полицейский кордон при выезде из Санса, — поставил сумку позади сиденья, где она, должно быть, и осталась.

Сорок четыре миллиона лежали здесь, на дне моей машины! Не насмешка ли это! Чуть ли не каждую неделю «Франс-Суар» печатает сообщения об убийствах шоферов такси из-за каких-нибудь пятнадцати тысяч франков, и это в пригородах Парижа! А мы едем одни, ночью, среди лесов. И пачки купюр — сорок четыре миллиона — лежат рядом в сумке. Какой соблазн для первого встречного подлеца! Только затормозить — и гаечный ключ вот он, под рукой. Кто заинтересуется трупом алжирца, валяющимся на краю дороги? Я уже видел заголовки газет: «Североафриканский терроризм!», «Сведение счетов между алжирцами!». Преступление, которое безнаказанно сойдет с рук, что и говорить! И сорок четыре месяца сладкой жизни на Лазурном берегу…

К счастью, мои мысли не пошли дальше в том же направлении. Наоборот, я был необычайно тронут оказанным мне доверием: моя честность не ставилась под сомнение! Но тут же я вспомнил мальчишку, который наливал нам бензин в Жуаньи, вновь увидел его грязное, прыщавое лицо, горевшее ненавистью. «Он еженедельно вносит деньги в фонд сражающегося Алжира», — неторопливо пояснил мне тогда мой спутник. Сколько же потребовалось недель, сколько понадобилось рабочих у бензоколонок, землекопов, сталеваров, чтобы собрать в одной дорожной сумке фантастическую сумму в сорок четыре миллиона? Я впервые ясно почувствовал размах движения, которое охватило всю метрополию, объединило тысячи борцов и день за днем, франк за франком накапливало средства в казну восстания.

— Сорок четыре миллиона, — повторил я упавшим голосом, немного придя в себя. И чтобы скрыть ошеломляющее впечатление, которое произвели на меня его слова, я задал первый пришедший мне на ум нелепый вопрос: — Почему именно сорок четыре миллиона?

— Так сложилось, — отвечал он с улыбкой.

Но он не мог ограничиться этим признанием. И вот в общих чертах, не открывая, конечно, никаких секретов, он рассказал о том, какой долгий путь предстоит пройти этим миллионам через сейфы швейцарских банков, через посольства дружественных стран, пока они не попадут в руки международных торговцев оружием и судовладельцев нейтральных государств, в фармацевтические лаборатории и клиники Италии, в скандинавские авиакомпании, в отели Нью-Йорка и Каира, где останавливаются алжирские представители. Я ощутил легкое головокружение от одного сознания, что я посвящен в самую суть всех этих тайн. И, говоря откровенно, не мог устоять против невольного восхищения, которое охватило меня. Итак, по воле случая я вез в своей машине под видом скромного молодого человека в белой рубашке высокого посланца народа, сражающегося за свободу своей страны — против моей страны.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Первое здание, которое бросается вам в глаза при въезде в Доль, — это казарма. Свет моих фар упал на угрюмые стены и серые крыши. По обе стороны решетки, рядом с полосатыми деревянными будками, двое молоденьких солдат в защитных шинелях стояли в этот ночной час на своем нелепом посту, держа ружье к ноге. Вероятно, они с грустью проводили взглядом красные огоньки моей машины, ворвавшейся в этот уснувший город.

«Бедные мальчики!» — подумал я.

Мы переехали через тихий канал, затем пересекли мост через черные воды Ду. Я представил себе судьбу этих двух крестьянских парней из Юры, взятых в армию прямо с фермы или с лесопилки и поставленных с ружьем в руках у входа в казарму. Через несколько недель, а может быть, и дней, их, как и многих других, посадят в поезд, затем на пароход и пошлют убивать крестьян в алжирских деревнях. Через несколько месяцев они попадут в засаду где-нибудь в долине Ореса, и очередное коммюнике из Алжира известит: «С прискорбием сообщаем о гибели двух французских солдат». Это и будут они. Затем их родителям, живущим в какой-нибудь из деревушек в Арбуа, будут возвращены останки их двадцатилетних сыновей.

Да, я очень ясно представил себе всю их трагедию. Моя машина продолжала между тем свой путь прямо по широкой долине реки Ду, залитой лунным светом. Теперь я знал, что молодой человек, сидящий рядом со мной, пользующийся, так сказать, моим гостеприимством, сделает все возможное, чтобы добыть где-либо в Европе те самые пулеметы и пули, которые поразят спустя несколько недель на алжирской земле двух молоденьких солдат, стоящих у казармы в Доле.

— Вы меня пугаете, — сказал я своему спутнику, который продолжал молчать. — Я ведь не алжирец, а вы делаете меня своим сообщником.

Он ответил с какой-то необузданной резкостью.

— Ну что ж, воля ваша! — закричал он. — Везите меня в жандармерию! Становитесь сообщником военщины и полиции в Алжире.

Я сжал зубы и вцепился в руль. Этот тип положительно невыносим. Какой-то тупой фанатик, с которым просто немыслимо разговаривать по-человечески. Я дал выход своей ярости, нажав на педаль газа. Стрелка спидометра затрепетала, и машина понеслась с бешеной скоростью по холмам Омона, миновала лес, спустилась с быстротой молнии в небольшую ложбину и, не замедляя хода, взлетела по противоположному склону.

Мой пассажир подскакивал при каждом толчке, неловко вытягивая руки к пульту с приборами.

— Вы решили меня убить. — Он старался шутить, но был действительно сильно напуган.

Я заметил сухо:

— Пристегните ремень!

И продолжал гнать машину.

Мне пришлось все-таки остановиться у переезда около Полиньи. На спущенном шлагбауме горели красные огоньки. Сквозь шум мотора я отчетливо услышал дребезжание звонка в будке — сигнал о приближении поезда. Я дал два коротких гудка. Маленький старикашка, с головой, закутанной в шарф, вылез из будки, прихрамывая и что-то бормоча себе под нос. Он принялся крутить ручку. «Дорогу! Дорогу восстании.!» — повторял я про себя, пока шлагбаум медленно полз вверх.

Я взял как можно левее и, как только шлагбаум, на мой взгляд, поднялся достаточно высоко, пересек пути. Еще один сигнал в знак благодарности старику, и, пока мы проезжаем Полиньи, я переключаю одну за другой все четыре передачи. Позади раздается неистовый грохот экспресса.

За городом дорога резко шла в гору. Две крутые петли привели нас на высокое плато, в царство огромных елей — теперь мы действительно находились в горах Юры.

Я сбавил скорость и опустил стекло. Ворвавшаяся в машину струя холодного воздуха донесла до нас дыхание гор. Охмелев от ветра, я наслаждался грозным шумом деревьев.

Если бы Франсуаза была со мной, мы остановились бы на этом плато, я взял бы ее за руку и мы прошлись бы под высокими елями, беседуя вполголоса, слушая шелест ветра, раскачивающего где-то высоко кроны деревьев. Потом, продрогшие, мы побежали бы к машине, чтобы согреться. Но Франсуазы нет. И никогда больше не будет.

— Я вел себя глупо, — вдруг сказал мой пассажир, прервав нить моих воспоминаний. — Прошу меня извинить.

— Не стоит говорить об этом, — ответил я. — Мы не можем понять друг друга.

— Да нет же, нет, — продолжал он без всякого смущения. — Нам часто приходится сталкиваться с молодыми французами, с искренними демократами. Многие из них в решительный момент отступают, отказываются помочь нам. Совесть им этого не позволяет.

«Могу ли я считать себя искренним демократом?» — подумал я сразу, но честно ответить на этот вопрос мне было чертовски трудно. Впрочем, ответ интересовал только меня одного. Я спросил:

— И многие соглашаются помогать вам?

То, что я услышал, потрясло меня. Всю дорогу до Шампаньоля — заинтригованный его рассказом, я сбавил скорость до минимума — он говорил о тех, кто в Европе сочувствует восстанию алжирского народа, о французах, которые, как время от времени сообщают газеты, обвиняются в «покушении на безопасность Французской республики».

В Алжире, среди тех, кто встал на путь подпольной борьбы, не делают никакого различия между французами и алжирцами. Более того, в самом Париже, в Марселе, Лионе, Страсбурге, Лилле Фронт национального освобождения — он называл его просто Фронт — опирается на активные группы сочувствующих, которые, вопреки всему, делают ставку на победу алжирского восстания. Молодые французы перевозят в своих машинах из Парижа в Лилль или из Марселя в Бордо воззвания, листовки, деньги, оружие и, если требуется, то и руководителей подпольных организаций; молодые француженки достают бумагу, гектографы и часто сами печатают листовки или брошюры для Фронта; во время облав респектабельные буржуа прячут ответственных руководителей движения в своих квартирах и конторах; представители деловых кругов открывают для них счета в банках на свое имя; врачи тайно и бесплатно лечат алжирцев, раненных во время стычек с полицией; служащие префектур и даже полиции достают для руководителей партизанских районов заграничные паспорта и удостоверения личности, позволяющие им свободно передвигаться…

Я не смел верить тому, что слышал. Видя мое замешательство, он добавил:

— Можете не сомневаться, есть еще французы более дальновидные, чем ваши правители.

Было около двух часов ночи. Мы спустились с плато на каменистую равнину Эн, и впереди я смутно начинал различать черную массу Шампаньоля, пронизанную редкими огнями. Через несколько минут мы прибудем на место, а я еще не решил, что мне делать с моим пассажиром.

— Вот и Шампаньоль, — объявил я.

Я сбавил скорость и медленно въехал в уснувший город.

Остановив машину у отеля, я сразу увидел пикап киностудии, роскошный «Шевроле», принадлежащий Роже, еще более забрызганный грязью, чем обычно, и открытую машину Франсуа Риччи — все были в сборе! На душе стало веселее. Я поставил свою машину на стоянку, дал мотору немного поработать и выключил зажигание.

— Приехали! — воскликнул я. — Сейчас ровно два часа. Дорога прошла отлично!

Я вышел первый. Ночная прохлада освежила меня. Вокруг царила полная тишина, слышалось только журчание воды в фонтане. Я чувствовал легкую ломоту в спине — восемь часов за рулем! — и сделал несколько шагов, чтобы размяться. Затем подошел к багажнику, намереваясь достать свой саквояж.

Пока я запирал багажник, он тоже вышел из машины и подошел ко мне, держа сумку в руке, через которую был перекинут плащ.

— Итак, благодарю вас, мсье, — произнес он и подал мне руку.

— Как? Вы уходите? Но куда? — удивленно спросил я.

В свою очередь, удивленный моим изумлением, он объяснил, улыбаясь, что ему абсолютно нечего делать в Шампаньоле и что он должен отправляться дальше.

— Но как? — повторял я, недоумевая. — Пешком? Ночью?

Я упорно и с таким убеждением доказывал всю бессмысленность его плана — право же, я плохо представлял себе, как он будет разгуливать в два часа ночи со своими миллионами в руке по пустым дорогам, — что он наконец согласился войти вместе со мной в гостиницу.

— Будьте спокойны, — уверил я его, — здесь вы ничем не рискуете!

— Кто знает! — улыбнулся он в ответ.

Так как мы снимали фильм и в местных газетах уже появились две фотографии и несколько строк в связи с нашим пребыванием в Шампаньоле, то нас здесь встречали как знаменитостей и относились к нам соответственно.

Когда я позвонил, явившись среди ночи без предупреждения со своим странным спутником, заспанный швейцар встретил меня как старого друга.

— Здравствуйте, мсье Прадье! Как поживаете, мсье Прадье? Приятная ли была дорога, мсье Прадье?

Он тут же стал искать для меня подходящий номер, осведомляясь:

— Вашу обычную комнату, не так ли, мсье Прадье? И для этого господина тоже комнату? — Он бросил взгляд на моего спутника, но обращался явно ко мне.

Прежде чем ответить, «господин» пожелал узнать, как ему доехать до Мореза… До Мореза? Парижский поезд прошел только что. Вероятно, это был тот самый экспресс, который мы опередили в Полиньи. Теперь остается только местный поезд, он отходит на Сен-Клод и Морез без четверти шесть утра; можно также обождать автобуса, он отправляется после полудня.

— Хорошо, я подожду шестичасового поезда, — твердо сказал он.

Я попытался его разубедить. Где он проведет эти несколько часов? Не разумнее ли пойти отдохнуть и выспаться? Что он будет делать в Морезе на рассвете?

— Я найду, что делать в Морезе, — ответил он, и загадочная улыбка промелькнула на его лице. Затем, повернувшись к швейцару и указывая на плетеные кресла, стоявшие в холле, добавил: — Посижу здесь, если мсье не возражает…

Что за нелепость! Трудно предположить, что человек, имеющий при себе сорок четыре миллиона, не в состоянии оплатить номер. Я вспомнил его улыбку, когда, рассчитываясь за обед в Монбаре, по наивности сказал: «Вы же студент». Возможно, он опасался, что, сняв номер, придется заполнить карточку, а наутро его поднимет с постели полиция? Или он в самом деле очень торопится в Морез? Но зачем? Я безуспешно пытался ответить на мелькавшие в голове вопросы.

Предложение моего спутника, конечно, не могло прийтись по душе швейцару: если администрация узнает, у него будут неприятности. Но, поскольку «господин» обещает покинуть отель в шесть часов утра и поскольку это «друг» мсье Прадье, он готов сделать вид, что ничего не замечает.

Итак, пора прощаться. Мне хотелось сказать несколько дружелюбных слов грустному и затравленному молодому человеку, с которым я провел такую необычную ночь. Но его замкнутость, даже враждебность, расхолаживала. Я не мог произнести ни одного приветливого слова.

— Что ж, спокойной ночи, — сказал я, но, увидев его холодную улыбку, поспешно поправился: — Счастливого пути.

— Спокойной ночи, — ответил он и добавил без малейшей теплоты в голосе: — Еще раз спасибо.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел наверх.

Здание отеля было построено с большим квадратным холлом в центре. На каждом этаже лестница образовывала небольшую внутреннюю галерею, откуда были видны четыре плетеных кресла и круглый стол на самой середине ковра.

Я поднялся на четвертый этаж, где находилась моя комната, перегнулся через балюстраду и посмотрел вниз. Он сел на одно из кресел в слабо освещенном холле, положил на колени сумку и прикрыл ее плащом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Три часа спустя я тихонько вышел из своей комнаты, в пижаме, в ночных туфлях, и подошел к балюстраде. Он сидел в том же кресле и, видимо, дремал. Я долго смотрел, как он спит. Он надел на себя плащ, вытянул вперед длинные ноги, скрытые низким столиком. Руки лежали на животе, голова склонилась на левое плечо. Бледный свет, падавший сквозь стеклянные двери, еще более ослаблял и без того тусклое ночное освещение. На всех этажах гостиницы царила больничная тишина.

Мое решение было принято. Я знал, что пойду до конца. Вернулся в комнату, быстро оделся. Затем очень медленно спустился по лестнице и, бесшумно подойдя к креслу, положил руку на его плечо. Он вздрогнул, посмотрел на меня в упор, и в глазах его промелькнуло явное беспокойство. У него был усталый вид, веки опухли от сна, небритые щеки подчеркивали худобу лица.

— Пошли, — шепотом произнес я. — Я довезу вас.

— Который час? — спросил он.

— Половина шестого.

Он встал и молча последовал за мной через холл, держа сумку в руках. Швейцар спал, вытянувшись в шезлонге, стоявшем позади стола. Я открыл, точно вор, тяжелую входную дверь, и мы оба вышли на улицу. В ледяном молчании рассвета слышался только шум падающей воды в фонтане.

— Вы напрасно беспокоились, — сказал он мне, когда мы сели в машину. — Я бы и сам дошел до вокзала.

Я включил мотор и ждал, пока он прогреется. Таков был один из самых настоятельных советов Агостини: никогда не ездить на холодном моторе. «Сначала вы заводите машину, — поучал он, — потом пьете чашку кофе и только после этого отправляетесь в дорогу». Я дал поршням возможность хорошенько выкупаться в масле, и вскоре они уже работали в обычном ритме. Тогда я включил передачу и отпустил сцепление.

— Довезу вас до Мореза, — сказал я невозмутимо. — Мы прибудем туда раньше поезда.

Впервые за все время нашего путешествия пришлось удивиться ему — и он не стал скрывать своего изумления. Он повернулся и долго молча смотрел на меня. Я знал, что его изумление скрывает и беспокойство и недоверие, которое не покидало его всю дорогу и сдерживало малейшее проявление чувств между нами.

Я был вправе ждать хоть нескольких слов благодарности: ничего подобного! Можно было подумать, что он намеренно выбирает самые обидные слова.

— Не предполагал, что ваше любопытство зайдет так далеко, — наконец произнес он. Я ничего не ответил. Он добавил: — Да, ведь вы же любите водить машину.

При выезде из Шампаньоля мы пересекли Эн и теперь шли над рекой по прямому, ровному шоссе, обсаженному елями. Дорога все время подымалась вверх, и мы ехали не спеша. Солнце еще не взошло, но по каким-то почти не ощутимым признакам в воздухе чувствовалось, что небо, вон там наверху, вот-вот сбросит с себя покров ночи.

Что привело меня сюда? Я не мог теперь ссылаться на нелепое стечение обстоятельств, не мог уже обвинять Бернадетту в том, что она завлекла меня в какую-то ловушку: обвинять я мог теперь лишь самого себя.

Сегодня я пытаюсь восстановить в памяти все, что произошло со мной в ту ночь. Помню, что, придя к себе в номер в «Гранд-Отель дю Юра», я, несмотря на поздний час, сперва принял ванну, затем лег в кровать, но спать мне не хотелось. Долго мечтал о Франсуазе, вспоминал ее нью-йоркские шелковые кимоно, которые она надевала на ночь, ее кошачью манеру свиваться в клубок, лежа в постели. Но мысли все время возвращали меня к молодому человеку, спавшему в плетеном кресле в холле отеля, и я бессмысленно повторял фразу не то Монтеня, не то Паскаля: «Одинокий путешественник — это дьявол…»

А может быть, я действительно ехал с самим дьяволом? И теперь воображаю, что могу спокойно спать в своем номере? Нет, это невероятно! Но что заставило меня встать среди ночи, смотреть, как он спит, наблюдать за ним с верхней галереи, что заставило меня снова сесть в машину и мчаться вместе с ним по ночным дорогам? О нет, мною руководило не любопытство, и он сказал это, чтобы уколоть меня. Это было скорее какое-то дьявольское искушение, невольное влечение к риску, живым воплощением которого был этот человек с красивыми черными глазами, весь окруженный тайной…

Мне часто приходилось писать для газеты всякого рода истории о гангстерах или убийцах. Иной раз, когда в номере не хватало «гвоздя», Бертомье просил меня сочинить романтическую биографию какого-нибудь известного авантюриста. Наши читатели очень падки на такую литературу. Но мне еще никогда не приходилось самому испытывать все то, чему подвергались выдуманные мной персонажи.

Если бы мой пассажир внезапно приказал мне: «Вперед! В атаку на жандармерию Мореза!» — я, наверно, повиновался бы, не рассуждая. Но он упорно продолжал видеть во мне всего лишь взбалмошного француза, увлекающегося только автомобилями: «Да, ведь вы же любите водить машину»… И, пока мы ехали по лесным дорогам к Сен-Лорану, мне ничего не оставалось, как виновато подтвердить:

— Это верно. Дорога здесь прекрасная. А мне просто не спалось.

С каждым новым поворотом мы поднимались все выше по склону, поросшему еловым дремучим лесом. Он подошел к самой дороге, и мох покрывал белые камни по ее краям. Местами в лесу открывались глубокие просеки, которые, казалось, уводили в неведомый мрак и царство тишины. Лес внезапно кончился, точно его срезали одним взмахом ножа. Мы ехали вдоль просторных пастбищ, на которых изредка виднелись кусты дрока. Прямо над нами, над склонами гор, расстилалось бесцветное предрассветное небо. Снова появились леса.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам о наших партизанах?

Хочу ли я?! Да я только об этом и мечтаю с самого отъезда из Парижа, с того момента, как я увидел это мрачное лицо с лиловым звездообразным шрамом на лбу, услышал загадочные предупреждения, и особенно с того момента, как он немного приоткрыл передо мной свои тайны. Конечно, мне очень хотелось понять этого человека, который спокойно смотрел на меня, как на врага, но сейчас постепенно доверяется мне, как другу.

— Теперь вы меня уже не опасаетесь? — спросил я, стараясь не выдавать своего нетерпения.

Он не ответил. Насколько я могу судить, это была его обычная манера соглашаться. Глядя прямо перед собой на бледно-серую полосу дороги, которая с каждой минутой все более светлела, он заговорил. Его глухой голос звучал отрывисто. Но сколько в нем таилось сдержанной силы!

— …Мы приехали в Тизи-Узу поездом, в воскресенье. Мы хотели увидеться с прокурором. Подождите минутку.

Я ждал. Обычно он курил только на остановках, сперва в Сансе, затем в Монбаре, после обеда. Сейчас он изогнулся на сиденье, стараясь достать из кармана брюк пачку «Бастос» и коробку спичек. Необычные, долгогорящие спички лежали в картонной коробочке красно-желтого цвета с изображением головы льва: спички были тоже алжирские. Он закурил, позабыв предложить мне сигарету. Сделал несколько коротких затяжек, положил пачку с сигаретами возле себя, на сумку.

Всю дорогу он был совершенно спокоен и невозмутим, а сейчас нервничал, что-то его угнетало, он чувствовал потребность высказаться, освободиться от того, что давило его. Говорил он быстро, бросая фразу за фразой, и делал это совсем так, как курил, — короткими затяжками.

— …Мы видели, как два жандарма провели под руки Бен Мхиди. Он был очень бледен. Его, должно быть, избили, подумал я. Нет. Полиция искала его брата, Ларди Бен Мхиди. Мы знали его. Он находился уже в маки́. В виляйя[3] VI. Нас отпустили к вечеру…

Он напряженно смотрел вперед, но я чувствовал, что глаза у него смыкаются и что ему стоит огромных усилий не опускать веки. Он и курил только для того, чтобы не задремать. Он как-то странно держал сигарету, за самый кончик, двумя пальцами. Так держат сигарету те, кто не любит курить. Он и говорил для того, чтобы не заснуть. Он не хотел спать в моем присутствии, хотя устал до предела. Воспоминания, идеи, мысли — все смешалось в его беспорядочных фразах…

— …Передавали друг другу первые номера «Эль Муджахид». Батуш был арестован прямо на занятиях, в университете. «Эль Муджахид» — значит «Борец». Это газета Фронта национального освобождения. Французы ничего не подозревали. Они…

Меня уже раньше поразило, как он произносит слово «французы» или «все вы». Он говорил о нас как о чужом народе, с которым у него нет ничего общего. А сейчас он вдруг напал на Францию, на страну как таковую, на ее природу, на пейзаж, расстилавшийся перед нами. Он резко размахивал рукой перед стеклом.

— …Ваши деревья! Ваши пастбища! Сколько зелени! Как, должно быть, сыты ваши коровы! А у нас? Вы бы посмотрели! Скалы, кустарники, пустыня. Все вокруг голо! Солнце жжет нестерпимо… Камни… Мы были вместе с Батушем и Кеном. Кен сжимал кулаки от ярости, от стыда. Да, да, от стыда. Он любил Францию…

Он тоже сжимал кулаки. Воспоминания и забытые образы поднимались из глубин его памяти. Он даже не пытался мне объяснить что-нибудь. Кто такой Кен? Почему Кен сжимал кулаки?.. Он говорил. Говорил, не останавливаясь. Время от времени он подносил ладонь ко лбу и потирал шрам — вчера за всю дорогу я ни разу не заметил у него этого жеста. Потом умолкал. Потом снова начинал говорить. Имя Кена повторялось неоднократно: «Я находился вместе с Кеном в Эль-Каттаре… Кен сказал мне: ты будешь полезнее там… Вы знаете, что по этому поводу говорил Кен…» Я, конечно, не знал.

Он курил одну сигарету за другой. Иногда — закуривая одну от другой. Иной раз он вообще забывал о сигарете, и она медленно догорала, обжигая пальцы. Он чиркал спичкой с красной головкой и снова закуривал или же опускал стекло и бросал окурок за окно, бормоча: «Какая дрянь!»

Холодный ветер врывался в окно. Дорога все время шла вверх, такая извилистая и узкая, что я вынужден был сбавлять скорость. Два или три раза нам пришлось затормозить при переезде через железнодорожные пути. Но когда на более ровных участках я нажимал на педаль газа и мотор снова громко гудел, он тоже возбужденно повышал голос, стараясь перекрыть рев мотора, и тон его становился почти трагическим:

— …Он не признался, кто его лечил. Не выдал. Никого. Ни на допросе. Ни под пыткой. Не сказал ни слова. Умер в тюрьме. Ему, должно быть, было лет восемнадцать. Пуля в живот. Скверное ранение. Это было около Блида, на дороге в Буфарик. Они пришли за мной ночью в больницу. Он лежал ничком на земле. Вокруг кровь, грязь, гной. Я работал два часа, стоя на коленях, прямо на земле. При свете керосиновой лампы. Без воды. Не было ничего. Один товарищ стоял на посту. Мне удалось извлечь пулю в двух сантиметрах от печени. Я до этого никогда не занимался хирургией, вы понимаете?.. Я сумел извлечь пулю. Почистил, зашил, перевязал, сделал уколы. На другой день его захватил патруль…

Он рассказывал сбивчиво, беспорядочно. Но вскоре мне стало ясно, что сначала он принимал участие в восстании в качестве врача. Власти запретили продажу лекарств и бинтов алжирцам. Врачи обязаны были сообщать в полицию о раненых.

— И они действительно сообщали? — рискнул я прервать его.

Он вскипел. Он разносил тамошних врачей: колонизаторы или сынки колонизаторов, владельцы виноградников, апельсиновых рощ, мельниц.

— Чтобы хорошо жить, им не нужно искать клиентуру, уверяю вас, — ехидно заметил он. Он был убежден, что нет больших защитников колониального режима, чем врачи. — Сплошные ничтожества к тому же. — Он выплевывал их имена, как ругательства: врач такой-то, доктор такой-то и еще такой-то. — Все это махровые реакционеры, реакционеры до мозга костей, свирепые и жестокие. Я их хорошо знаю.

Из своей больницы в Блиде он организовал снабжение партизанских отрядов. Бойцы приходили ночью, тайком, за пакетами с медикаментами, ватой, бинтами. Но эта «невинная игра» становилась с каждым днем все опаснее. Ему было приказано уйти в маки́.

— А кто имел право вам приказывать?

Он не ответил. Его рассказ мог показаться сумбурным, но я чувствовал, что сам он очень следит за своими словами. Увлеченный рассказом, охваченный воспоминаниями и порывами негодования, он в то же время был очень осмотрителен в выборе слов и умел избегать точных ответов. Я слушал. Возможно, он говорил для меня, а может быть, рассуждал сам с собою.

— …Особенно столбняк. У нас не было сыворотки. Не было обезболивающих средств. Приходилось ампутировать руки, ноги. Вы представляете? Оперировать женщин, детей без анестезии… Я ведь никогда раньше не был хирургом. Мы устраивали госпитали в горных пещерах. Там нет воды. Обходились без нее. Я слышал, как Селламай повторял: «Вода только для доктора. Я говорю тебе: вода только для доктора»… Надо было обороняться. Во что бы то ни стало. Я расставлял часовых. Сам не раз водил патрули в разведку. Я решал, где ставить засады. Врач на войне — это начальник. Да. И я командовал. Мне подчинялись. «Слушаюсь, доктор!», «Есть, начальник!». Ночь. Зима. Вдруг выясняется: подходят французы, необходимо срочно эвакуироваться. Всем, кто может стоять на ногах. Носилки, лекарства, инструменты. «Сами, ты остаешься». «Хорошо доктор». «Тебя захватят и убьют». «Хорошо, доктор». И опять все сначала. У меня был прекрасный карабин, английский…

Он докурил последнюю сигарету. Долго мял в руке пустой пакет, наконец открыл окно и выбросил истерзанный комок на дорогу. Минуту он сидел, высунув лицо наружу, как бы умываясь струями холодного ветра. Он потирал лоб, волосы. Затем поднял стекло и сказал:

— Кен приезжал иногда ко мне в горы. Из Туниса или Каира. Он привозил газеты. Мы подолгу гуляли с ним ночью. Он хотел увезти меня. Я говорил ему: «Ты помнишь, Кен? Ты помнишь?..»

Он не закончил фразу. Его осунувшееся лицо с заострившимися чертами, с небритыми щеками вдруг осветилось какой-то далекой, грустной улыбкой.

Я слушал, стараясь ничего не пропустить, стараясь не перебивать его. Теперь, когда он замолчал, я не мог говорить. Мне необходимо всегда немного сосредоточиться, чтобы удержать в голове услышанное, — хотелось правдиво и точно запечатлеть в памяти все то, что он сообщил. Я вел машину как можно медленнее, боясь доехать до Мореза прежде, чем он окончит свой рассказ. Мы проехали Сен-Лоран и достигли перевала Савин.

Яркий свет залил все небо, и черная масса елей стала окрашиваться в темно-зеленые тона. С высоты перевала и до самого горизонта кудрявая зелень покрывала горные цепи, ровно разделенные долинами. То здесь, то там одинокая вершина возвышалась над горной грядой, торжественно сияя в прозрачных лучах утреннего солнца. Ни единого облачка.

Я размышлял. Мне необходимо было запомнить все, чтобы затем понять, оценить услышанное. Внезапно в памяти всплыла курьезная деталь. После длинного монолога он, должно быть, ждал от меня каких-то слов одобрения или хотя бы сочувствия. Неважно. Меня упорно занимала одна мысль.

— А ваш шрам? — наконец выговорил я после очень долгого молчания. — От пули? Или осколка?

Он сразу заулыбался как-то легко и свободно:

— О нет! Это след от копыта осла. В детстве. Я хотел уцепиться за хвост…

И все. Таково было последнее признание молодого алжирца, которое я услышал в ту ночь, на французской дороге, далеко от войны. Нам предстояло вскоре расстаться, чтобы никогда больше не встретиться. Я даже не знал его имени и потому не мог рассчитывать, что когда-нибудь услышу о нем. Но когда я теперь читаю в газетах об аресте в Париже или на границе какого-нибудь руководителя алжирского движения, когда в коммюнике из Алжира сообщается о захвате в плен или о гибели начальника виляйя, когда пресса публикует отчет о встрече в Тунисе или в Триполи алжирских государственных деятелей, когда, наконец, я слышу о покушениях в Риме или Франкфурте, я невольно вспоминаю молодого врача из Блиды, с которым в ту ночь мы пересекли Францию и который без страха и ненависти раскрыл передо мной истинное лицо сражающегося Алжира.

Когда за очередным поворотом показались домики Морбье, он неожиданно сказал:

— Нам не к чему ехать до Мореза. Видите там, направо, за деревней, вьется небольшая дорога…

Мы проследовали через маленький городок, который только еще просыпался, готовясь начать трудовой день. Звонили колокола в церкви, открывались лавки, огромный грузовик молочного кооператива, загородивший всю дорогу, то там, то здесь оставлял на тротуаре большие бидоны. Мы выехали на высокую террасу, которая нависала над долиной Бьенны. В утреннем свете, вдали, по ту сторону реки, сверкали крыши и колокольни Мореза. Мосты, виадуки, тоннели железной дороги добрались даже сюда, пересекая обширные пастбища и еловые рощи, как бы сливаясь с общим пейзажем.

Нам пришлось свернуть с шоссе на проселочную дорогу, спускавшуюся с гор.

«К Сен-Марселю?» — удивленно подумал я, но ничего не сказал.

Плохо асфальтированная дорога вела к железнодорожному шлагбауму, а оттуда вверх, к реке, которая бежала вдоль каменистого откоса, к окутанной ночным мраком долине. Крутые подъемы. Суровый пейзаж. Обрывы, голые склоны гор. И где-то слева, очень высоко над нами, роскошные леса на отрогах швейцарской Юры. По деревянному мостику — как только здесь проезжают повозки с сеном? — мы вновь пересекли реку, ставшую бурлящим потоком, затем поехали вдоль заросшего камышом небольшого озера с необыкновенно прозрачной водой. Мы поднимались все выше. Солнце залило светом всю долину. Маленькая деревня показалась на круглом травянистом холме — Сен-Марсель.

— Приехали, — сказал мой пассажир.

— Куда везти вас?

— Я вам покажу.

Мы выехали на проселок, который огибал холм среди полей, и въехали в деревню с другого конца. Прислонившись к церкви и глядя окнами фасада в горы, в глубине сада стоял низкий домик под шиферной крышей. Старая, облупившаяся стена огораживала дом, сад и церковь. Железные ворота с распятием наверху выходили прямо на дорогу. Над калиткой висел звонок.

— Здесь, — сказал он.

Я остановил машину, и мы вышли почти одновременно.

Небольшой сад, разбитый на склоне горы, был разделен центральной аллеей на две части: справа росли овощи, огромные наливающиеся кочаны капусты, лук-порей, салат; слева цвели осенние розы, большие клумбы сплошь поросли цинерариями, кусты с георгинами были усеяны желтыми и красными цветами.

Мы открыли калитку и по двум шатким ступенькам спустились в сад. В этот момент мы увидели кюре, выходившего из-за угла дома. Он был далеко не стар, лет сорока, в очках. Поверх сутаны на нем был надет вылинявший синий передник садовника, с ярко-синими заплатами. Он шел и в каждой руке нес по большой садовой лейке.

— Наконец-то, мой дорогой! — воскликнул он, увидев моего спутника.

Опустив лейки на землю, он быстро пошел ему навстречу, дружески протягивая руки. Они обнялись, радостные, сияющие.

— Я очень волновался, старина, — сказал кюре.

— Зачем же? Право, не стоило, — ответил мой пассажир.

Я оставался в стороне. Оба забыли о моем присутствии. Наконец мой пассажир вспомнил обо мне и представил:

— Мсье, который довез меня.

— Очень хорошо, очень хорошо, — с холодной учтивостью заметил кюре. Он предложил нам выпить по чашечке кофе.

Но мне не терпелось уйти. Я сказал, что меня ждут срочные дела в Шампаньоле.

— Мсье работает в кино, — пояснил мой спутник.

— А, очень хорошо, очень хорошо, — повторил кюре.

Они проводили меня до машины. Я сел за руль и включил мотор.

— Итак… — начал было я.

Он меня резко перебил:

— Вы сможете позвонить Бернадетте?

— Конечно.

— Будьте любезны ей передать… — Он замолчал в нерешительности. — Скажите ей только, что дядюшка Адриен чувствует себя хорошо.

— Дядюшка Адриен? — переспросил я. — Отлично. Договорились. Передам.

Я помахал на прощание рукой. Медленно объехав дом священника, я вскоре нашел дорогу, пересек деревню и помчался вниз, в долину.

_____

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В Сент-Мену был в 1791 году опознан во время своего бегства Людовик XVI.

2

Министр Временного алжирского правительства, вероломно захваченный французскими властями и брошенный ими в тюрьму.

3

Военный округ Народно-освободительной армии Алжира.

Content

Морис ПОНС
НОЧНОЙ ПАССАЖИР
ПОВЕСТЬ

Морис ПОНС

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Примечания