Алексей Фёдоров

Близко к сердцу. Истории кардиохирурга

© Фёдоров А.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Моим родителям

Бип-бип – надрываются сигналы тревоги на кардиомониторах.

Я вижу свои руки в перчатках в глубине операционной раны. Указательный палец постоянно соскальзывает с восходящей аорты, под ним расползаются ткани, и вот уже видны очертания кратера, из которого яростно хлещет кровь. Рана быстро наполняется до краёв, и я чувствую, как кровь стекает по моим ногам.

– Боковое отжатие, дренаж на максимум, – кричу я операционной медсестре и привычно протягиваю руку. Главное, не отводить взгляд от раны, не потерять на дне красного озера то самое место, куда нужно быстро наложить зажим.

Проходит несколько секунд, но ладонь так и остаётся пустой. Я возмущённо поднимаю глаза и готов извергать гром и молнии, но с ужасом понимаю, что операционной медсестры нет на месте. Нет ни ассистентов, ни анестезиолога, пусто за пультом аппарата искусственного кровообращения. Я в операционной один. Противная ледяная дрожь спускается вдоль позвоночника. Я судорожно пытаюсь спасти ситуацию, но одному расползающуюся аорту не победить. С ощущением дикого ужаса я просыпаюсь.

Мне страшно

Наверное, истоки этого сна идут из ординатуры. Или из более раннего времени – добровольных ночных дежурств в городской больнице скорой помощи, которые я посещал будучи студентом. Мой преподаватель по хирургии: высокий, немного сутулящийся герой с чёрными, похожими на маслины глазами и длинной, окладистой бородой, напоминал молодого библейского пророка. Имя у него было тоже библейское – Михаил.

Михаил был самым рукастым хирургом клиники и абсолютным бессребреником, однажды он подвёз меня на своих подержанных Жигулях, и я, набравшись наглости, напросился к нему на дежурство.

– Ну что же, приходи, – нехотя согласился он. Но сначала хорошенько подумай, нужна ли тебе хирургия. Ночь лучше проводить в домашней постели.

Меня было трудно переубедить, и вот, в начале третьего ночи мы идём по сырому подземному переходу в приёмное отделение, я с трудом поспеваю за его широким шагом, а он бормочет себе под нос:

– Господи, ну почему я не стал инженером? Ведь папа меня предупреждал.

Первые месяцы всё было непривычно, я хвостом ходил за своим гуру и, как говорили ординаторы, «насматривал». Медицина начала нулевых казалась непохожей на то, что было написано в учебниках. Поступающих больных встречало лаконичное напоминание: «Из средств диагностики в приёмном отделении есть только градусник».

Постепенно меня начали использовать в интересах бригады: я первым шёл смотреть больного в приёмное, собирал анамнез, звонил в отделение и вкратце описывал ситуацию.

А потом началось время переживаний. Однажды хирург из бригады сказал мне: «Там в приёмнике бомж с разбитой головой, иди, наложи ему несколько швов». Мне уже несколько раз давали шить кожу в операционной, но на живом человеке – это совсем другое дело. Бомж оказался в стельку пьяным, но вполне добродушным. Медсестра выдала мне набор: одноразовый шприц, в который трясущимися руками я набрал новокаин, иглодержатель, иглу и капроновую нить.

Подбрив волосы вокруг линейного разреза кожи, полученного скорее от неудачного падения, нежели от удара, я приступил к обезболиванию. Пшшшш – внезапно меня обдало ледяным душем. Плотная кожа скальпа не спешила принимать лекарство, игла с лёгкостью отсоединилась, покрыв меня и пациента мелкими брызгами. Я чертыхнулся, положил шприц в эмалированный лоток и пошёл к сестре просить ещё одну ампулу анестетика.

– Дефицит, – окинув меня взглядом с ног до головы, строго сказала медсестра. – Крайнюю даю, больше не проси.

Студент в больнице абсолютно бесправен, даже санитары стоят намного выше по социальной лестнице.

Крепко придерживая иглу, я ввёл новокаин в кожу головы. Не без труда вставил нить в ушко хирургической иглы, занёс иглодержатель и не смог проколоть кожу. Я сильно выкручивал инструмент, бомж морщился, скальп натягивался на лоб несчастного, но сделать один-единственный прокол никак не удавалось.

– Что-то не так, сынок? – спросил исподлобья трезвеющий пациент.

– Всё в порядке, работаю, – соврал я.

От грубых манипуляций усилилось кровотечение, и мне пришлось отвлечься, чтобы промыть рану перекисью водорода.

Наконец, с огромным трудом, получилось выколоть иголку и сделать ещё несколько проколов. Я вспотел, покраснел и мечтал об одном: как можно скорее наложить повязку, чтобы наше взаимное мучение закончилось. И вот последний оборот бинта поставил точку в первом опыте самостоятельной хирургической работы. Прямо скажем, не очень удачном.

Подавленный, я понёс инструменты на стерилизацию, как вдруг обратил внимание на иглу, которой работал. Её кончик, обязанный быть тонким и острым, оказался расщеплён надвое, словно язык змеи.

Брак! Бракованная игла стала причиной моей неудачи! Вот почему было так трудно проткнуть кожу!

Суровый урок запомнился на всю жизнь. Теперь, взяв в руки инструмент, я автоматически проверяю его на исправность перед тем, как прикоснуться к живой ткани. Ну а волнение и страх стали моими спутниками на ближайшие годы. И дело не в оставившем неприятный осадок первом опыте, а в том, что, обучаясь хирургии, ты практически каждый день делаешь что-то в первый раз. Сначала выполняешь манипуляцию под присмотром наставника, строгий взгляд фиксирует каждое действие, и ты раз за разом словно сдаёшь новый экзамен. А потом наступает момент, когда ты впервые работаешь один и за спиной никого нет.

Первый год ординатуры я провёл в отделении торакальной хирургии. Меня достаточно быстро научили делать плевральные пункции: спереди под ключицей, если в плевральной полости накопился лишний воздух, и сзади, на спине, если человеку мешает дышать сдавливающая лёгкое жидкость. Процедура завершалась установкой катетера и подключением его к отсосу. Второй «моей» процедурой была санационная бронхоскопия. У пациентов, длительно находящихся на искусственной вентиляции лёгких, в бронхах скапливается избыток мокроты. Она способна полностью перекрыть просвет, выключив сегмент или целую долю лёгкого из дыхания и тем самым спровоцировать пневмонию. Убрать мокроту можно с помощью гибкого эндоскопического прибора – бронхоскопа. Фокус в том, что пока ты отмываешь бронхи от мокроты, пациент отключён от аппарата ИВЛ и не дышит, поэтому работать надо быстро.

Поняв, что я освоил базовые навыки, мне с радостью отдали все госпитальные реанимации, которых было около десяти. С утра, вооружившись блокнотом, я вместе с шумной толпой хирургов шёл на обход, записывая, кому потребуется выполнить пункцию, а кого необходимо «отсанировать». Через час возвращался в ординаторскую, брал чемодан с бронхоскопом, осветитель, несколько банок фурацилина, собирал в пакет стерильные наборы для пункции и повторял своё утреннее путешествие. Но теперь у меня была чёткая цель. А ещё волнение, ведь в реанимации все пациенты становятся нестандартными. Полные, которых трудно пунктировать лежачими, крайне тяжёлые, когда нужно успеть отсанировать бронхи как можно быстрее, иначе реаниматолог начинает кричать тебе на ухо: «Сатурация восемьдесят, заканчивайте, больному надо дышать!» И в каждом случае неловким движением или неправильно принятым решением ты можешь случайно искалечить, хуже того – убить человека. А впереди были более волнительные испытания: первая самостоятельная операция на лёгких, переход в кардиохирургию, первый распил грудины, первое подключение аппарата искусственного кровообращения, наконец первая операция на сердце. Намывая руки вместе с оперирующим хирургом и его ассистентом, я удивлялся: кажется, они совершенно не волнуются. Оператора ждёт явно нестандартный случай, а он шутит и увлечённо рассказывает истории из недавнего отпуска.

Один опытный хирург однажды сказал мне: «Волнение уйдёт, когда появится уверенность в руках». В карусели лет я пропустил момент, когда это произошло. Но однажды заметил, что мой пульс больше не ускоряется, что бы ни произошло в операционной. В сложной ситуации появляются сосредоточенность, максимум злость на себя или ассистентов, которые у оперирующего хирурга всегда виноваты, но не страх. Впервые об этом я подумал, сидя на залитом светом прожекторов диване в студии популярного телешоу, куда меня пригласили в качестве эксперта. Когда редактор объявил в микрофон минутную готовность, я вдруг осознал, что сердце в груди затарахтело, вспотели и похолодели ладони.

– Надо же, ты не волнуешься, проводя открытый массаж сердца, а тут разнервничался лишь оттого, что через минуту заработают камеры, и каждый неудачный дубль можно повторить сколько угодно раз, – подумал я.

Впрочем, я немного лукавлю. Если обычно за операционным столом больше не бывает волнения и страха, то изредка происходят нестандартные ситуации, когда внезапно накатывает волна первобытного ужаса. С которым нужно как можно быстрее справиться, чтобы работать дальше. Каждый из этих случаев крепко вбит в хирургическую память.

Первая самостоятельно выполненная операция – важнейшая веха в жизни каждого кардиохирурга. Сначала ты смотришь на работу бригады из-за ширмы, постоянно прогоняемый анестезиологом и его медсестрой.

– Смотри, смотри, только не мешай, – звучит примерно так же, как «Шёл бы ты отсюда печатать дневники».

Потом тебе один раз показывают, как правильно мыть руки, заходить в операционную, надевать стерильный халат и перчатки, и потом ещё полгода шипят: «Куда ты опустил руки, перемывайся!»

Вскоре ты начинаешь ходить вторым ассистентом. Если речь идёт о коронарном шунтировании, выпадает и первая самостоятельная задача: забрать с голени подкожную вену, которую хирург, разрезав на несколько частей, пришьёт к сердцу и аорте. Несмотря на кажущуюся второстепенность, это важный момент, поэтому сначала ты чаще скучаешь на крючках на клапанных операциях. Начиная ординатуру в торакальной хирургии, однажды я в одной позе удерживал крючок почти восемь часов.

– Кажется, у нас тут ассистент засыпает, – не упустит момента съязвить старший товарищ, стоит тебе незаметно зевнуть под маской.

Набив руку и заработав мозоли от крючков, зашив несколько километров кожных разрезов, ты готов выполнить хирургический доступ.

Как правило, это происходит неожиданно.

Ты заходишь в операционную вместе с хирургом, а он внезапно встаёт на сторону ассистента. Поймав твой удивлённый взгляд, кивает на место оператора: «Давай-давай, только время не затягивай».

Моментально накатывает мандраж, начинает потряхивать руки, но надо собраться и работать. В мою бытность ординатором в нашей операционной ещё не было стернотома – электрической пилы для вскрытия грудины, и кость распиливали ручной пилой. Когда, много позже, я показал видео такой стернотомии парижскому кардиохирургу, он поставил кофе на стол, положил на салфетку круассан и пожал мне руку.

Распилить грудину на две равные части ручной пилой – непростая задача. Для начала сделать это нужно ровно посередине, чтобы потом половинки грудины хорошо срастались. С этой же целью важно сделать разрез тонким, стараясь не крошить кость острыми зубьями. Важно не ошибиться в линии распила и случайно не отпилить рёбра, страшилки про такие случаи гуляют среди ординаторов. Не менее важно постоянно удерживать пилу в горизонтальном положении, даже небольшой наклон носика вниз может травмировать залегающие под грудиной сердце и аорту.

Плюс ко всему пилить надо быстро, потому как анестезиолог на время отключает аппарат искусственной вентиляции, чтобы пила случайно не повредила лёгкие. Вот такой квест для новобранца.

– Давай, допиливай, больной не дышит, – всё настойчивее давит наставник, пока мне никак не удаётся досечь несколько миллиметров задней пластинки грудины. Наконец, она поддаётся, я заталкиваю в рану большую салфетку и командую анестезиологу:

– Стернотомия, подключайте лёгкие!

Через несколько лет ты уже опытный первый ассистент, способный выделить внутреннюю грудную артерию, забрать вену любой сложности с голени и бедра, подключить и отключить аппарат искусственного кровообращения, пришить концы венозных шунтов к аорте. Но по-прежнему так и не сделавший ни одной операции от начала и до конца, чтобы твоя фамилия появилась в протоколе операции в графе «Хирург».

И вот однажды начальник отделения сказал мне: «Следующий аортальный клапан твой. Нужен больной с аортальной недостаточностью, чтобы в створках не было кальция». Технику операции требовалось отработать, и я побежал в морг – договариваться о возможности выполнить операцию на трупе. Предстояло дождаться, чтобы появилось тело, родственники которого согласились на вскрытие и дали разрешение на отработку хирургических навыков.

На этот раз мне повезло, через несколько дней подходящий препарат был найден. Перекинув через плечо сумки со списанными хирургическими инструментами, мы с коллегой отправились в «храм мёртвых».

– Никогда не привыкну к этому запаху и ледяной человеческой коже, – поморщился мой напарник.

Здесь я с ним согласен, ничего приятного в помещении, где в холодильниках и на столах лежат окоченевшие тела, для нормального человека нет. Лишь благая цель заставляет мириться с этим нас и патологоанатомов, которые, как известно, самые точные диагносты. Последнее слово всегда за ними.

Мы работаем вдвоём в полутёмном подвале морга. Открыв аорту, с удивлением вскрикиваю: «Смотри, здесь двустворчатый аортальный клапан! Порок сердца! Такой же диагноз у пациента, которого мне отписали на операцию».

Действительно, умерший через всю жизнь пронёс в себе аномальный клапан, который просто не успел себя проявить.

Он вполне мог не знать о диагнозе, тем более что умер внезапно от обширного геморрагического инсульта. Ещё одна аномалия развития – аневризма мозговых сосудов, иногда становится причиной неожиданной трагедии.

Работать в морге неприятно, но спокойно – сделать ничего плохого ты уже не сможешь, а если ошибёшься, это никому не навредит.

Я вшиваю старый механический протез, однажды уже извлечённый из умершего на вскрытии, зашиваю аорту, а потом срезаю нитки и вытаскиваю железный клапан обратно: он ещё пригодится.

И вот наступает долгожданный день: ночью я ворочаюсь и не могу уснуть, обдумывая каждое действие, стараясь предугадать, что может пойти не так. Сотни таких операций я провёл с противоположной стороны стола в роли первого ассистента, с закрытыми глазами могу помочь хирургу на каждом из этапов, но другое дело, когда придётся стоять на его месте.

Утром, когда намывались в предоперационной, начальник повернулся ко мне: «Знаешь, там тонкие устья коронарных артерий, думаю, на первый раз это будет сложно. Сегодня я сделаю, а ты прооперируешь кого-нибудь потом».

Нужно было расстроиться, но в тот момент я испытал облегчение.

«Вот что значит гора с плеч», – подумалось, когда локтем нажимал на кнопку автоматического открывания двери.

Потянулись обычные будни. Разговор о самостоятельной операции казался сном, и в какой-то момент я действительно подумал, что он мне привиделся.

Через несколько месяцев в мою палату поступила женщина сорока лет. Не так давно её начала беспокоить одышка, в ходе обследования был обнаружен врождённый порок: дефект межпредсердной перегородки. Кровь из левого предсердия забрасывалась в правое, растягивая его и перегружая правый желудочек. В результате возникал застой крови в лёгких.

Мы привычно пошли в операционную. Я не выспался и был не в лучшем настроении.

– Подключись, я тебе помогу, – сказал старший коллега, которому предстояло выполнить операцию.

Я сделал стернотомию и подсоединил к сердцу канюли искусственного кровообращения. Пришло время меняться, но наставник сказал: «Продолжай. Пережимай аорту и открывай предсердие».

Как потом шутили коллеги, я так перепугался, что «моментально остановил сердце, разрезал стенку предсердия и со скоростью ультразвука ушил сантиметровое отверстие в перегородке двухэтажным обвивным швом».

Сердце быстро запустилось, и вскоре я уже привычно накладывал внутрикожный косметический шов. Всё было как обычно, но я понимал – в этот день произошло нечто важное.

Когда я вышел из операционной, в отделении уже знали, что моя первая операция состоялась. Идущие навстречу медсёстры улыбались и поздравляли, коллеги пожимали руку, некоторые недвусмысленно намекали на необходимость проставиться.

Но для этого требовалось, чтобы больная открыла глаза, подвигала руками и ногами, выполнила простейшие команды, ведь операция по-настоящему заканчивается именно тогда, а не с последним узлом кожного шва. Это потом я понял, что на самом деле она заканчивается лишь в момент, когда здоровый и счастливый пациент на своих ногах покидает клинику. И только сейчас я осознал, что операция никогда не заканчивается.

Мысли по дороге с работы: о самоуверенности хирурга

В жизни каждого хирурга наступает момент, когда кажется, что ты можешь всё. Это самое опасное время. Значит, где-то за поворотом уже притаилась ошибка, которая вернёт тебя с небес на землю. Или серия ошибок, которая отбросит тебя туда, откуда ты начинал, а в худшем случае выкинет из профессии. Если почувствовал крылья за спиной – складывай их скорее, садись за учебники, снова ходи тренироваться в морг, и тогда проскочишь это время без потерь. Это не я говорю, это голос учителей.

Двадцать четыре часа

У каждого практикующего врача осталось в памяти одно, особенное дежурство. Конечно, в жизни их были сотни, у кого-то – тысячи, со временем они слились в одну сплошную бессонную ночь, разбитую на фрагменты приторным вкусом растворимого кофе. Но какое-то одно ты помнишь до конца дней своих.

Мои апокалиптические сутки выпали на то время, когда я даже не имел врачебного диплома. Студент пятого курса, я уже несколько лет ходил на дежурства в хирургическое отделение скоропомощной больницы на западе Москвы. В будни приходил после занятий и оставался на ночь, в выходные и на каникулах честно отрабатывал положенные сутки. Так было и в этот раз.

– Доброе утро, – поздоровался я со старшими коллегами, убрал в холодильник завёрнутые в фольгу бутерброды и принялся изучать истории болезни находящихся в отделении пациентов. Аппендициты, холециститы, прободные язвы – классический набор заболеваний для общей хирургии.

Серое февральское утро никак не давало проснуться, и мы старались победить воскресную дремоту кофеином.

Едва помыли чашки, как позвонили из приёмного отделения:

– Женщина с ножевым ранением живота, стабильная, нужен хирург.

Сегодня «на воротах» молодой доктор Дмитрий Николаевич, мы спускаемся в подвал хирургического корпуса и идём по тёмному переходу в терапию, где расположен приёмник. На смотровой койке в кабинете хирурга лежит, согнувшись, грустная женщина без возраста, растрёпанные сальные волосы прилипли к влажному лбу. Руками она осторожно придерживает живот.

– Показывайте, – говорит хирург. Пострадавшая неловко задирает ночную рубашку, и мы удивлённо приглядываемся: из небольшого отверстия в дряблой коже свисает вниз что-то длинное и серое, напоминающее старый чулок.

– Что случилось?

– Петя ударил меня ножом.

– Кто такой Петя?

– Мой сожитель.

– Когда?

– Два дня назад.

– А что вы делали потом?

– Потом мы немного выпили, и я его простила. У нас был секс. Потом мы снова выпили и легли спать. Сегодня утром, когда я проснулась, заболел живот. – Она опустила ночнушку и села на кушетку, обхватив ноги.

– Так почему вы обратились за помощью только утром третьего дня?

Женщина опустила глаза и не нашлась, что ответить.

– Вам потребуется срочная операция, – поморщившись, произнёс дежурную фразу Дмитрий Николаевич. – Сейчас вас подготовят и отвезут в операционную.

– Доктор, а точно нужно оперировать, может быть, само рассосётся? – спросила пострадавшая, не поднимая глаз, но я заметил, как на тонкие голени капают слёзы.

– В вашем случае, знаете, я даже не удивлюсь, – ответил доктор. – Но рисковать мы не будем. Надо убрать отмирающий сальник и оценить состояние брюшной полости.

Ещё на ранних курсах меня научили – алкоголикам удаётся отделаться «малой кровью» там, где трезвый вряд ли бы выжил. Личный опыт потом не раз подтверждал эту закономерность: приходилось наблюдать молодого мужчину, упавшего с шестнадцатого этажа с переломом пяточной кости (конечно, помогла ветвистая крона дерева и сугробы после аномального снегопада). Или сквозное пулевое ранение черепа с повреждением обоих полушарий мозга, после которого единственным требованием пострадавшего было «налить что-нибудь для опохмела». Но это наблюдение – лишь вершина айсберга. Всё дело в том, что количество травм, которое получают пьяные, в десятки раз больше. И реальная смертность среди людей, находящихся в алкогольном опьянении, значительно опережает таковую среди трезвых.

Мы тем временем начали операцию. Зашли в живот, и, не увидев признаков перитонита, констатировали: имеет место проникающее ранение в брюшную полость, которое сразу же затампонировал большой сальник. Получилось, что он мумифицировался снаружи и не пустил воспаление внутрь. Нам оставалось отрезать отмерший фрагмент и промыть брюшную полость антисептиками, оставив на всякий случай пару дренажей.

Женщину выписали через неделю. Медсёстры говорили, что Петя ожидал суда под подпиской о невыезде и приехал встречать. Но Изольда в последние дни твёрдо решила, что заберёт заявление из милиции. Другого имени у неё не могло быть по определению.

Только вернулись в отделение, как раздался новый звонок из приёмного. Подозрение на острый аппендицит.

– Иди сам, как соберёшь анамнез и осмотришь, позвони мне.

Середина зимнего дня, ранние сумерки, я спускаюсь по лестнице, на которой курят выздоравливающие, попадаю в подвал и снова иду по мрачному подземному переходу. В коридоре приёмного отделения меня ожидает больной на носилках Скорой. Рядом с ним – врач или фельдшер в фирменной голубой униформе. Издалека замечаю, что медработник борется с больным, уговаривая его лежать спокойно.

– Что вы постоянно вскакиваете, носилки неустойчивые, хирург уже идёт.

Больной в свою очередь раз за разом пытается подняться, чтобы присесть.

– Добрый день, – говорю я, подойдя ближе. – Завозите больного в кабинет, я осмотрю.

Переместившись на кушетку, мужчина остаётся сидеть, придерживая живот.

– Ложитесь, руки вдоль тела, показывайте живот.

Поморщившись, несчастный принимает горизонтальное положение и вдруг, застонав, резко садится снова.

– Не могу лежать, больно.

– Вот так я с ним и мучилась всю дорогу, – сокрушается женщина-фельдшер. – Я его кладу, он садится.

«Симптом ваньки-встаньки!» – осеняет меня мысль. Недавно на госпитальной хирургии преподаватель рассказывал про этот типичный признак прободной язвы. Содержимое желудка или двенадцатиперстной кишки изливается в брюшную полость и в момент, когда несчастный принимает горизонтальное положение, раздражает диафрагму. Заболевший испытывает сильные боли и старается как можно быстрее принять вертикальное положение.

Смотрю направительные документы Скорой: предварительный диагноз – острый аппендицит. Разрешаю пациенту присесть, после чего он сразу же перестаёт стонать.

– Расскажите, с чего всё началось, – спрашиваю его после того, как он отдышался и может разговаривать.

– С вечера побаливал живот, а утром внезапно появилась резкая боль, словно ножом ударили, бросило в холодный пот, после этого живот всё время болит, особенно сильно, если ложусь.

– Вот интересно, где фельдшер усмотрела в этом аппендицит? – думаю я, расписываясь в приёмном листе. Типичная клиника прободной язвы. Все симптомы, как говорят в таких случаях, на поверхности.

Обзорный снимок живота подтвердил моё предположение – свободный газ и свободная жидкость в брюшной полости не оставляли нам другого выбора, пациента надо было срочно подавать в операционную.

К счастью, дефект луковицы двенадцатиперстной кишки оказался относительно небольшим, перитонит невыраженным – хирург ушил отверстие, мы промыли брюшную полость, поставили дренажи и, удовлетворённые сделанным, пошли обедать.

Тем временем за окном стемнело. Я забрался в кресло с учебником по хирургии. Увидев операцию глазами, сразу же старался про неё прочитать – какие ещё возможны варианты в этом случае, а если бы была пенетрация язвы в поджелудочную железу, какую тактику нам бы пришлось выбирать.

Снова позвонили из приёмного – ножевое ранение в руку, «нетяжёлое», как его охарактеризовала медсестра.

– Ну ты сегодня матёрый диагност, иди опять разбирайся, – снова доверяет мне осмотр в приёмном отделении дежурный хирург.

Это настолько серьёзный кредит доверия, что я даже не замечаю, как оказываюсь в хирургической смотровой.

На кушетке сидит молодой человек, я смотрю в сопроводительные документы – ему всего девятнадцать лет. На два года младше меня, но явно из другой социальной группы – короткая стрижка, сбитые кулаки, неприветливый взгляд из-под тяжёлого лба.

Обращаю внимание на перебинтованное левое плечо.

– Что случилось?

– Вызов во двор жилого дома с телефона-автомата, получил колото-резаную рану плеча во время драки с неизвестными, – докладывает фельдшер.

Надеваю перчатки, начинаю осторожно разматывать бинт. Последний умеренно пропитан кровью, значит, рана должна быть неглубокой.

– Как зовут? – начинаю разговор с пострадавшим.

– Андрей, – нехотя отвечает юноша. Я ощущаю запах алкоголя.

– Кто же тебя так?

– Неизвестные пристали на улице, просили денег, я не дал, так они сразу за ножи, – как-то слишком заученно протараторил Андрей.

– Как себя чувствуешь?

– Голова кружится.

– Давление сто десять на шестьдесят, – разворачивается на пороге кабинета не успевшая уйти фельдшер. – Кровопотеря сто.

В этот момент я слышу, как в приёмное кого-то быстро завозят на носилках. В приоткрытую дверь видно, как сбоку от носилок идёт врач, поднявший высоко над головой капельницу. Через несколько секунд в кабинет заглядывает Дмитрий Николаевич.

– Ну что тут у тебя, всё в порядке?

– Кажется, задеты только мягкие ткани, но я как раз осматриваю, – отвечаю я своему куратору.

– Закон парных случаев, будь он неладен, ещё одно ножевое, тяжёлый, – говорит он. – Возьму его в кабинете невролога, ты описывай и клади во вторую хирургию, вечером в перевязочной зашьём. Только рентген сделай.

Я киваю и завершаю осмотр. Сестра относит историю на рентген, я промываю рану перекисью, как вдруг мой халат окрашивается красным – из глубины бьёт пульсирующая струя крови.

Я пытаюсь зажать струю пальцем, и через какое-то время мне это удаётся. Но Андрей оседает по стенке, теряя сознание. Я не в силах его удержать, но продолжить пережимать артерию жизненно важно, поэтому перепрыгиваю кушетку и опускаюсь вслед за ним.

– Позовите кого-нибудь, – кричу я медсестре, но она и без этого уже выбежала за помощью. Через минуту в кабинете появился запыхавшийся травматолог.

– Ну-ка приспусти чуть-чуть палец, только аккуратно, – присев рядом со мной, говорит он. Пальцы соскальзывают, и струя бьёт практически в потолок.

– Держи, зажимай! Ясно. Ранение плечевой артерии. Давайте жгут, – поворачивается он к медсестре. – А потом скажите дежурному администратору, чтобы вызывал сосудистую бригаду из Склифа.

Я помогаю доктору наложить и затянуть жгут, он шариковой ручкой прямо на коже пишет время наложения, нашатырь приводит Андрея в чувство, и мы кладём его на кушетку.

Я завершаю оформление бумаг.

– Неси историю и будем подавать в операционную. Ангиохирурги скоро будут здесь.

Я иду к рентгеновскому кабинету забрать историю болезни, рентген мы так и не сделали и теперь точно не будем тратить на это время.

С удивлением вижу, что внутрь вложены два снимка – грудной клетки и брюшной полости.

Стучусь в железную дверь.

– Простите, тут чьи-то снимки в истории Никифорова. Мы ему рентген не делали.

Доктор презрительно смотрит на меня поверх очков.

– Точно не делали? Только что мы Никифорова смотрели.

– Это невозможно. Никифоров не покидал кабинет хирурга.

– А вы вообще кто? – начинает раздражаться дежурный рентгенолог.

– Я стажёр. В смысле студент.

– Вот идите, студент, и научитесь знать фамилии собственных пациентов.

Озадаченный, я выхожу за дверь. Придётся оставить чужие снимки на столе и подавать пациента в операционную, кому надо, тот рано или поздно обнаружит их в кабинете хирурга.

Мы перекладываем раненого на каталку и выезжаем в коридор. Проходя мимо рентгена, внезапно слышу разговор на повышенных тонах. Дмитрий Николаевич, который занимается вторым ножевым ранением, почти кричит на вжавшегося в кресло рентгенолога.

– Где снимки моего больного? У него экстренная ситуация, необходимо быстро принимать решение.

– Так не делали, не делали вашему, – оправдывается потерявший былую самоуверенность специалист.

– Как не делали, вы что, не помните, десять минут назад на носилках закатывали?

– Минуточку, – говорю я медсестре, бегом возвращаюсь в кабинет, хватаю снимки и сравниваю их с историей болезни.

На чёрной плёнке рентгеновского снимка написано: Никифоров С. П.

На истории болезни моего пациента: Никифоров Андрей Сергеевич.

– Дмитрий Николаевич, у вашего ножевого какая версия событий?

– Неизвестные ворвались в квартиру, напали на него. Да какая разница, ты снимки его не видел.

– А какой адрес?

– Да Молодёжная какая-то улица, причём здесь это?

– Вот, – я протягиваю ему снимки. – Это отец и сын.

Зайдя в оперблок, я увидел их, голых, бледных, лежащих в соседних операционных, в нескольких метрах друг от друга по такому дурацкому, не заслуживающему понимания поводу. Вскоре приехала сосудистая бригада, и я пошёл смотреть на операцию. Линейное ранение плечевой артерии, скорее всего, не затронуло внутреннюю оболочку сосуда – интиму. А когда я осматривал рану и попросил поднять руку, интима надорвалась окончательно. Ангиохирург велел ввести гепарин, наложил обвивной шов, запустил кровоток, и рука была спасена.

Отца – грузного мужчину сорока пяти лет, моя бригада оперировала в соседней операционной. Ему повезло намного меньше – несколько ранений толстой и тонкой кишки, повреждённая селезёнка, полтора литра крови в брюшной полости, развивающийся геморрагический шок на фоне застарелого цирроза печени. Операцию он перенёс, но в реанимации оставался нестабильным, доктора лишь пожимали плечами: как пойдёт.

Мы вышли из операционной около девяти вечера.

– Как же такое возможно, поножовщина между отцом и сыном, – задумался я вслух, пока в микроволновке разогревались бутерброды с сыром.

– Это хирургия, – задумчиво ответил доктор Михаил. – А в хирургии бывает всё.

– Малец-то поправится, а вот папаша, похоже, тяжёлый. Если он не вытянет, сынок присядет на десяток лет строгача. Ещё одна собственноручно испорченная судьба, – Дмитрий Николаевич лишь отстранённо пожал плечами.

Час нас никто не беспокоил. Я даже решил пойти прилечь в свободную палату, как вдруг из приёмника снова позвонили.

– У нас опять ножевое. И, кажется, это задница.

– Раз задница, пойдём вместе, – сказал Михаил Александрович. – Димке дадим отдохнуть, он только прилёг.

Снова ставший уже привычным отсыревший коридор между корпусами.

В коридоре перед кабинетом хирурга носилки, на них на животе лежит пострадавший.

– Так тут задница в прямом смысле слова, – присвистнул Михаил Александрович, поднимая окровавленную простынку.

Грустная и смешная история: гражданин прибыл последней электричкой на платформу «Рабочий посёлок», где подвергся нападению неизвестных. Двое подошли сзади, вырвали из рук сумку и побежали. Гражданин не хотел уступать и побежал следом. С его слов, погоня длилась около пяти минут, во дворе первой пятиэтажки он, наконец, настиг грабителей. Преступники развернулись, в руках заблестели лезвия, и он, испугавшись, побежал обратно. Теперь двое с сумкой и холодным оружием преследовали одного – без сумки и оружия. За пять минут они преодолели расстояние до станции, и он почти спасся, но, забираясь на платформу, получил подлый удар сзади в левую ягодицу.

И вот мы снова в операционной, пытаемся поймать скрывающуюся в мышцах ягодичную артерию. Анестезиолог давно перестал заглядывать за перегородку и, смирившийся, дремлет на своём столике. В центральную вену размеренно капает кровь.

– Вот она, дура! – торжественно вскрикивает Михаил Александрович, наконец, захватив зажимом пульсирующую глубинах ягодичных мышц артерию.

Раздаются вялые аплодисменты. Выходя из операционной, я посмотрел на часы – три часа ночи. Когда в приёмное поступил больной с ранением ягодицы, ответственный дежурный врач связался с департаментом и закрыл больницу на приём хирургических больных, иначе мы бы просто не справились. Значит, есть время несколько часов поспать, ведь завтра понедельник и предстоит полноценный учебный день в институте. После воскресных дежурств я не заезжал домой и обычно сразу ехал на учёбу. Хорошо, что в молодости подобные марафоны переносятся относительно легко. Я лёг на пустую койку в резервной палате. В полудрёме мне приходили картины из насыщенного рабочего дня: омертвевший сальник, мутные глаза Изольды, отец и сын, лежащие рядом в длинном коридоре оперблока, какие-то гоблины с ножами, бегущие за человеком с барсеткой.

– Вставай, к нам везут интересный случай, – казалось, я ещё не успел уснуть, а кто-то уже меня расталкивал. Я открыл глаза – Дмитрий Николаевич повесил на шею стетоскоп и выглядел слегка возбуждённым.

– Давай, умывайся, одевайся и приходи в операционную, к нам везут что-то нереальное, минуя приёмник, сразу поднимут в оперблок.

Я посмотрел на часы – семь утра, по идее мне через час надо выходить, чтобы не пропустить первую лекцию, но если после всего, что было на этом дежурстве, мне обещают интересный случай, значит, его точно надо увидеть. Через десять минут прямо к нашему корпусу подъехал оранжевый реанимобиль, за ним следовал микроавтобус спасателей. Лифт уже ждал на первом этаже, и буквально через минуту несколько врачей аккуратно выкатили носилки в коридор. На них лежала бледная женщина, она была в сознании и то закрывала глаза, то открывала их снова. Из-под одеяла, которым была накрыта пострадавшая, выглядывал фрагмент ржавой арматуры.

Носилки аккуратно закатили в операционную и начали готовить женщину к перекладыванию на операционный стол. Когда скинули одеяло, я оторопел – где-то снизу, в районе промежности, в её тело входил стальной прут, сплетение которых обычно используют в качестве скелета железобетонных конструкций. Этот же прут выходил наружу в районе левой ключицы. Спасатели, тем временем, размещали в коридоре своё оборудование. Я понял, что они срезали арматуру на месте происшествия и, возможно, их помощь потребуется на операции.

Тем временем, после некоторого замешательства, в операционной закипела работа: лаборант закатывал передвижной рентгеновский аппарат, врач УЗИ водила датчиком по брюшной полости, эндоскопист аккуратно выполнял погружённой в наркоз раненой гастродуоденоскопию.

Я дождался, пока было завершено предоперационное экспресс-обследование и абдоминальная бригада, усиленная гинекологом, начала свой этап операции на животе. Увидел, как после вскрытия брюшины в глубине раны показался непривычный предмет – закрученная спиралью поверхность металлической арматуры. Он входил в брюшную полость из малого таза и, пройдя по боковому каналу, не задев ни кишечник, ни селезёнку, ни левую долю печени, исчезал в диафрагме. Посовещавшись, решили намыть одного из спасателей, и, предварительно замочив в растворе антисептиков пневмокусачки, с их помощью перекусили арматуру посередине. Аккуратно удалили нижний фрагмент через промежность. К счастью, кровотечения не произошло. На стульях своего этапа ждали приехавшие из другой больницы торакальный и сосудистый хирурги.

К сожалению, пришло время уходить: лекцию я ещё мог себе позволить пропустить, а вот на семинаре был запланирован зачёт, неявка на который грозила проблемами перед сессией. Вздохнув, я переоделся и вышел на морозный воздух: светило редкое для Москвы февральское солнце, вокруг кипела бурная столичная жизнь, идущие мне навстречу люди не представляли и малой доли того, что в эту ночь происходило совсем недалеко от них, в типовом светло-зелёном здании за железным забором.

Конечно, на следующем дежурстве я узнал все подробности произошедшего. Людмила, женщина сорока двух лет, ранним утром заказала такси – ей необходимо было съездить к началу рабочего дня на Московский завод шампанских вин в очаковской промзоне. Были запланированы переговоры с одним из руководителей предприятия, которые он, дабы избежать суеты, назначил на семь утра. Путь к заводу лежал по территории промышленной зоны, некоторые дороги которой представляли собой уложенные друг за другом бетонные плиты. Плиты разбились от времени, из одной из них торчал наверх кусок железной арматуры. Она и упёрлась в дно автомобиля, который, продолжая движение, начал выдирать её, в результате стальной штырь пробил переднее пассажирское сиденье и насадил Людмилу на себя, словно коллекционную бабочку. Таксист услышал скрежет и жуткий крик и ударил по тормозам, но к этому времени штырь уже пробил крышу «Волги». Машина вместе с Людмилой оказалась прикована к дороге. К счастью, у таксиста оказалась радиосвязь, и он через диспетчера вызвал на место происшествия Скорую и МЧС.

Спасатели перекусили стальной штырь в двух местах: под сиденьем и чуть ниже потолка. Удалять ранивший предмет на месте в такой ситуации запрещено – может развиться болевой шок, массивное кровотечение. За несколько минут пострадавшую доставили в ближайшую больницу.

Людмила точно родилась в рубашке. Арматура вошла через промежность, не зацепив ни прямую кишку, ни влагалище, ни матку, покинула малый таз, проникла в брюшную полость. Не задев жизненно важных органов, через диафрагму попала в плевральную полость, пробила лёгкое, вызвав пневмоторакс и гемоторакс – скопление воздуха и крови в плевральной полости, к счастью, с достаточно умеренной кровопотерей менее литра. Не ранила пищевод и сердце и вышла через левую надключичную область, сломав ключицу, зато пройдя всего в нескольких миллиметрах от подключичной артерии и вены. Торакальный хирург ушил лёгкое, дренировал плевральную полость, хирурги провели хирургическую обработку ран, травматолог соединил ключицу пластиной и через две с половиной недели, живая и практически здоровая, Людмила выписалась домой.

Младший Никифоров отделался швом плечевой артерии, и на память о ножевом остался лишь глубокий шрам на плече. Через три дня к палате приставили милиционера. Его отец умер в реанимации на пятые сутки после ранения, так и не приходя в сознание.

Мысли по дороге с работы: работа или служба?

Я много раз слышал от коллег, что врач ходит не на работу, а на службу. В чём отличие? В том, что работа продолжается с девяти до шести, а служба нередко выходит за границы рабочего времени, не знает выходных и праздников. И даже если ты в этот момент свободен, мыслями и телефонными звонками постоянно возвращаешься в отделение. Или разгадываешь загадку диагноза сложного пациента, параллельно обдумывая предстоящую операцию. Офицеры, врачи, учителя, священники – профессии, которые не подходят под параграфы трудового договора, ведь они, по сути, служат, а не работают. Не зря именно эта прослойка общества в девятнадцатом веке сформировала мощный класс русской интеллигенции. Однако затем слово «служить» незаметно заменили на «обслуживать». В Союзе врача наказали низкой зарплатой и развратили условным «сам себе заработает», а затем он и вовсе начал оказывать услугу лечения. В то же время услуга крещения вошла в церковный прейскурант. Но, несмотря на это, тысячи докторов по-прежнему каждый день выходят на службу. Тысячи учителей задерживаются в кабинетах, проверяя тетради своих учеников. Офицеры прошли через разруху военных городков и лихие девяностые, когда денежное довольствие не просто было нищенским, его даже не платили. Сельский храм в далёкой провинции каждое утро открывает умный священник с добрыми глазами.

* * *

На хирургическом дежурстве, если нет экстренной операции и никто не поступает по профилю, можно украсть несколько минут или даже часов сна. Привыкая к правилам игры, организм переходит в ночной режим сразу, как только ты принимаешь горизонтальное положение. И почему-то на дежурстве снятся самые яркие сны. Несколько запомнившихся я воплотил в небольшие рассказы.

Первый сон на дежурстве. Кружок «Юный диггер»

В детстве притягивает неизвестность. Тем более, если она лежит у тебя под ногами. Затерянный мир отделял от нас лишь толстый слой потрескавшегося московского асфальта. Через канализационные люки рвалась на волю непознанная изнанка города, окутанная завесой тайны система подземных коммуникаций. К счастью, сухие технические названия нас не интересовали, зато по двору из уст в уста передавалась история про таинственный подземный город, строить который под столицей начал ещё Иван Грозный. Потерянная библиотека, тоннель из Кремля в Коломенское, Метро-2 – услышав эти слова, мы сгорали от любопытства.

В городе набирало популярность движение диггеров. Старшие ребята рассказывали про Никиту с улицы Довженко, который спустился в люк в начале Мичуринского проспекта, а вылез около аэропорта Внуково. Может и не было никакого Никиты, но всё это настолько подогрело наш интерес, что мы решили во что бы то ни стало обследовать московское подземелье. Дело осложнялось тем, что открыть люк можно было только с помощью специального приспособления – слесарного ломика. Последний обитал на поясе у водопроводчиков. Все попытки поднять люк без ломика потерпели фиаско. Украденный у дворника обычный лом помог чуть приподнять люк, но вставленные в зазор палки ломались под его тяжестью и так не помогли сдвинуть махину в сторону. К тому же лом нужно было постоянно перепрятывать, и его украли снова.

– Нам нужен слесарный ломик, – сказал однажды Макс.

– Как ты его достанешь? Слесари никогда с ним не расстаются.

Я замечал, что водопроводчики берегут свой ломик как зеницу ока.

– Десятого у них аванс, мой сосед сорок лет в ЖЭКе отработал, – не обращая внимания на мои возражения, продолжал Макс.

Мы почувствовали, что зреет план.

– Тот безногий, который орёт на весь двор по праздникам? Он же алкаш, – добавил сарказма Хоха.

– Они все алкаши, – продолжал Макс. – Особенно в день аванса.

База слесарей была в бойлерной, возле недавно открытого гольф-клуба. Зелёное здание с мощными чугунными дверьми и увесистым замком в опиле большой трубы. Внутри постоянно что-то жужжало, щелкало, переключалось, из щелей струился тёплый сладковатый аромат, коктейль из запаха горячих труб, влажного бетона и отсыревшего пластика. Этот приторный запах будет постоянным спутником наших подземных путешествий.

Желание завладеть ломиком было настолько сильным, что мы договорились отпроситься с последнего урока. Макс сказал, что у него разболелась голова, я придумал срочную необходимость открыть дверь приехавшей из деревни бабушке, Тима давил на жалость и рассказывал учительнице о заболевший маме, которой срочно необходимо купить жаропонижающее. Самым недальновидным оказался Хоха: он сказал, что отравился, и его отправили к медсестре промывать желудок.

В середине рабочего дня в бойлерной гремел скрытый от чужих глаз банкет. Шумело радио, то и дело звенели стаканы, кажется, даже сквозь толстые стены было слышно, как хлёстко ложились карты на украденные с овощной базы деревянные ящики.

– Уже хороши, – сказал Макс. – Главное, чтобы там же не заснули, а то, чего доброго, заночуют.

– Там спать негде, к тому же их жёны дома ждут, – раздражённо ответил Тима. Во всех чувствовалось волнение.

– Не забывай, у жён в столовых и детских садах тоже сегодня аванс, неизвестно, где они сами заночуют, – хихикнул Макс.

Кто бы мог подумать, что предположение Макса окажется правильным: за следующие четыре часа нам продемонстрировали всё, на что способен советский слесарь в рабочее время, а именно танцы, песни, ссоры, драку, объятия, и, наконец, тихий спокойный сон. Прождав ещё час и предчувствуя скорое наступление сумерек, мы решили действовать. Идти за ломиком вызвался я. Бойлерная давно манила меня, сидя на уроках я мечтал, как однажды окажусь внутри этого таинственного сооружения. А там… Я живо представлял себе огромное электрическое табло, на котором мигают десятки лампочек, показывая путь горячей воды в дома нашего района. Перед ним обязательно стоит пульт управления. А на стене, конечно же, висит красный телефон. Друзья немного побаивались пьяных слесарей и мне не возражали.

Я на цыпочках подкрался к бойлерной – большая железная дверь была приоткрыта. Внутри горел тусклый свет. Большое квадратное помещение было заполнено трубами: одни из них возникали из пола, поднимались вверх, образуя подобие арки, и снова прятались в пол, другие попадали в помещение откуда-то сбоку, чёрные и белые, толстые и тонкие, с изоляцией и без. Дёргались стрелки десятков больших и маленьких манометров. Тёплый влажный воздух перемешался с парами этилового спирта. Не было ни пульта, ни электрического табло.

По углам лежали пустые бутылки: водка «Столичная», пиво «Ячменный колос», – стандартный набор того времени. Слесари спали. Один на трубах, второй на топчане в углу, третий – прямо на бетонном полу. У первого был подбит глаз, у другого разбит нос, да так, что при каждом выдохе из ноздри надувался большой кровавый пузырь. Ещё один участник застолья лежал лицом к стене. Рядом, на полу, я увидел вожделенный ломик. Его раздвоенное, напоминающее змеиный язык жало, то самое, которое проникает в паз канализационного люка, сжимало пивную пробку.

Я на цыпочках пересёк комнату, осторожно взял ломик и юркнул к выходу. Здесь я немного поторопился и, раньше времени посчитав свою миссию выполненной, тут же за это поплатился: пролезая в щель чугунной двери, слегка задел её своей добычей. Этого было достаточно чтобы на всю бойлерную ухнул глухой удар – дверь резонировала, как басовый колокол. Словно ошпаренный, я выскочил прочь и понёсся через кусты, заметив, как вскочили и метнулись вслед за мной тени товарищей. Лишь через пять дворов, ощутив себя в безопасности и не видя погони, мы остановились. Сердце выскакивало из груди, в глазах темнело, мокрая рука крепко сжимала добычу.

На следующий день мы отправились в первое подземное путешествие. Для этого заранее выбрали люк в скверике, примыкавшем к ограждению гольф-клуба – там не было лишних глаз, свежая апрельская зелень обеспечивала неплохую маскировку. Узнав, что мы завладели ломиком, к нам присоединились самые молодые члены нашей компании, учившиеся на два класса младше, – Руслик и Славик. Остальным обитателям двора говорить о ломике строго запрещалось: вещь дефицитная, узнают – пиши пропало. Само собой, носить его можно было только под курткой, и хранителю ломика Хоху пришлось одеться не по погоде.

– Потный, но незаменимый, – гордо говорил он каждому из нас при встрече.

Интересно, как во дворе назначали хранителя той или иной общественной вещи, попавшей в разряд «козырных». Определяющим фактором была лояльность родителей. Те, у кого «предки» не слишком внимательно относились к воспитанию, равно как и обладатели отдельной комнаты, получали почетное звание хранителя чаще других. Иногда на первый план выходили совершенно неожиданные достоинства, например, на четвёртом этаже в подъезде Хохи неизвестными был грубо испорчен гипсокартон. Между ним и кирпичной кладкой образовалась вместительная ниша. В этом тайнике и было решено хранить ломик.

Итак, Хоха нёс под курткой орудие преступления, Тима взял фонарик, я моток бельевой верёвки. Мы приближались к люку. Предварительно в двух противоположных концах сквера расположился боевой дозор, Славик и Руслик встали на шухере. При возникновении непредвиденной ситуации стоящий на шухере должен был предупредить нас, крикнув громким зловещим шёпотом – «Шухер!» Если шухера не случилось, последнему опускавшемуся в подземелье полагалось свистом снять часовых.

Оказалось, что даже имея в наличии ломик, открыть люк не так просто. Изрядно прокопавшись, нам всё-таки удалось приподнять его и сдвинуть немного вбок, после чего навалились все вместе и свернули чугунную махину окончательно. Перед нами разверзлась чёрная пустота московского подземелья. Хорошо, что Тима взял фонарик, иначе никто из нас так бы и не решился сделать первый шаг. В луче электрического света мы увидели бетонные стены, две огромные трубы и ведущую вниз ржавую лестницу. Первым спустился Макс, за ним Тима и Хоха, я позвал мелких и шагнул навстречу неизвестности.

В колодце стоял удушливый сладковатый запах, уже знакомый мне по бойлерной. Здесь пересекались трубы, идущие с разных направлений, поэтому помещение было достаточно большим. В разные стороны от колодца уходили тоннели, в центре каждого пролегали две трубы, покрытые то штукатуркой на каркасе из мелкозернистой проволочной сетки, то чёрной прорезиненной изоляцией. Протиснуться можно было только между трубой и стеной, но места было так мало, что почти всегда приходилось идти боком. Иногда труба чуть меняла траекторию, но этого было достаточно, чтобы места не осталось вовсе, тогда единственный вариант был – забираться наверх и ползти прямо по трубе, то и дело ударяясь головой о потолок. Этот способ передвижения был самым неудобным, он отнимал много сил и пуговиц на одежде, при этом сама одежда моментально пачкалась.

Мы двигались вперед около получаса. Спёртый воздух, мёртвая тишина, давящая атмосфера подземелья. Становилось по-настоящему страшно.

– Макс, может, пойдём назад? – по очереди обращались мы к нему, как к идущему (ползущему, протискивающемуся, скользящему) впереди колонны.

– Ещё немного, пацаны, надо обязательно дойти до следующего люка, – раз за разом, как заклинание, повторял Макс, но в голосе всё больше чувствовалась неуверенность. Наконец, в лучах фонаря мелькнул поворот трубы.

– Ну вот, дождались! – радостно воскликнул Тима. Макс громко похлопал по трубе, я свистнул, мелкие сзади одобрительно пискнули. Настроение резко улучшилось. Тем сильнее был ужас, который мы испытали, приблизившись к повороту. Перекрёстка с другими трубами не было, а значит, не было ни колодца, ни люка.

Мы в западне! Кажется, что дышать уже нечем, тошнит и кружится голова, продираться обратно никак не меньше получаса, а быстрее из-под земли не выйти.

– Ничего не поделаешь, надо идти дальше, – нерешительно, но громко сказал Макс.

– Неужели ты не видишь, что все устали? Мы ползём неизвестно куда, – вспылил Тима. Я посмотрел на его испачканную, местами порванную дорогую кофту и пыльные, потерявшие свой изначальный цвет джинсы и понял – дома ему здорово достанется.

– Лично я вообще никуда не пойду, – обречённо сказал Хоха. – Останусь здесь. Пускай меня достают спасатели.

Мелкие в унисон заплакали.

– Американских фильмов ты пересмотрел, нет у нас никаких спасателей, а пожарные в такой узкий проход никогда в жизни не полезут. Крысы вас съедят, вот и вся любовь, – огрызнулся Макс. – Надо решать – либо вперёд, либо назад.

Как ни трудно было себе в этом признаться, но каждый из нас понимал: идти назад слишком долго, а впереди наверняка должен быть выход на поверхность.

Уверенности нам придала свечка, которую предусмотрительно захватил с собой Хоха. Свечу поставили на трубу сразу после поворота, отметив таким образом начало нового этапа нашего пути. Оглядываясь назад, мы ещё долго видели её мерцающий огонь.

– Надо же, какую надежду может давать маленькая свечка в тёмном подземелье, – подумал я.

Наконец, когда чувство времени было уже окончательно потеряно, впереди забрезжил дневной свет и проявились очертания лестницы. Макс добрался до неё первым, ловко подтянулся на руках, подставил под люк спину и… натужившись, замер в таком положении на несколько секунд. Я увидел, как его лицо побагровело, а затем внезапно стало бледным. На шее напряглись канаты вен. Макс зажмурил глаза и натужно застонал. Люк не поддавался. Видеть свет из глубины подземелья и не иметь возможности дотянуться. В такой момент как нельзя лучше понимаешь тюремных узников и попавших в завал шахтёров. Хорошо, что недавно в одной научно-популярной книге я прочитал об опасности паники под землёй. Паника заставляет человека потеть и дышать, сгорает дефицитный кислород, становится нестерпимо жарко.

– Пацаны, если запаникуем, задохнёмся, – я неуклюже попытался разрядить обстановку. Мелкие снова заплакали. Задыхаться никому не хотелось.

– Мы просто спокойно дойдём до следующего люка или вернёмся назад, – прошептал Тима. – Третьего не дано.

К счастью, идти пришлось недолго. Через несколько минут в конце тоннеля вновь заблестела паутина солнечных лучей, сладковатый запах горячих труб разбавило долгожданными нотками весеннего вечера и неожиданным ароматом свежескошенной травы.

– Представляете, если мы вылезем за городом, – вздохнул Хоха.

– Это невозможно, – оборвал его Макс. Понятно, что сейчас он думал лишь о том, чтобы удалось открыть люк.

Макс поднялся на лестницу, упёрся руками в бетонные стены и начал медленно распрямляться. Раз, два – стоявшие внизу скрестили пальцы и затаили дыхание. С натужным скрипом люк сдвинулся с места, на мгновение замер, но сразу же сдался, лязгнул и пошёл кверху. Яркий свет ударил в глаза. Макс качнулся в сторону, перекинул люк с позвоночника на правую лопатку и завалил на бок. Есть! Выход из подземелья свободен. Мы с Тимой мгновенно забрались на лестницу и оказались рядом с Максом. Впереди, насколько хватало глаз, простирался идеальный газон.

– Мы на гольфе! – в унисон закричали все втроём, гулкое эхо рухнуло вниз и откликнулось где-то за поворотом подземелья. Мы были не просто на гольф-поле, вход на которое советским гражданам был запрещён. Мы оказались на противоположном его конце, пройдя по подземному лабиринту неприступный забор, строгую охрану, флажки и песчаные ловушки, обогнули озеро и оказались около клубного ресторана. Пруды, которые многие из нас помнили полными мусора и коряг, были вычищены, их берега укреплены крупными просмолёнными брёвнами. В центре главного пруда бил фонтан. Над всем этим великолепием доминировал белоснежный ресторан с улыбающимися на террасе гостями, официанты в стильных поло лавировали между столиками, нагруженные большими серебристыми подносами. Играла живая музыка.

Каждый из нас, за исключением мелких, помнил это место раньше – овраг вдоль старицы Сетуни, вечно загаженные пруды, в одном из которых нашел своё последнее пристанище ржавый бульдозер, пустырь с холмами и колдобинами, непролазная весенняя грязь, стаи бездомных собак и полчища одичавших крыс. Место слыло небезопасным, вечером его обходили стороной. Но два года назад первое дуновение перестройки привело на эту землю известного шведского хоккеиста Свена Тумба-Юханссона. Он сумел как-то убедить союзное руководство сдать пустырь в аренду на пятьдесят лет и открыть первый в СССР гольф-клуб.

Сначала шведы сняли с пустыря верхний слой почвы и увезли её в неизвестном направлении.

– Фонит! – замер напуганный недавним Чернобылем микрорайон. Некоторые даже выходили на пустырь с дозиметром, но он ничего не показал. Вереницы импортных самосвалов в очередь работали с утра до вечера, темпы стройки настолько восхищали привыкших к советскому долгострою граждан, что на земляные работы ходили смотреть, словно в кино. Когда дело было сделано, настала очередь укладывать новый грунт, оказавшийся отборным мелкозернистым чернозёмом. Сначала его сваливали в большие кучи по периметру пустыря и развозили по полю маленькими юркими тракторами, но с наступлением темноты к холмам выстроилась очередь из дачников и любителей комнатных растений. Через пару дней «сходить за шведской землёй» стало любимым развлечением местных, через неделю начали приезжать люди со всей Москвы. Шведы изменили тактику, теперь самосвал сбрасывал грунт непосредственно в нужное место. Ручеёк любителей чернозёма пересох.

Когда грунт был насыпан и утрамбован, за несколько дней поле покрылось паутиной пластиковых труб – не сбавляя темп шведы налаживали систему полива. Через каждые пятьдесят метров монтировали поливочный фонтан, который в будущем автоматически поднимался из-под земли и, вращаясь, поливал траву вокруг себя. Рядом с поливочной сразу же закладывалась дренажная система.

Однажды утром к пустырю выстроилась длинная очередь из фур со шведскими номерами. Внутри лежали свёрнутые в огромные рулоны зелёные ковры. Это был дёрн – слой земли с уже пророщенной газонной травой. Рулоны выкладывали на чернозём, как кладут линолеум на кухне. Буквально за месяц поле стало идеально ровным. Это было последнее чудо из доступных, поскольку следующим этапом началось строительство забора.

– Посмотрели и буде. Так и я Германию посмотрел, одним глазком, – говорил сосед-ветеран. – Много нельзя, а то запрос появится.

Стройка гольф-клуба стала главным событием района за ближайшее десятилетие. Местные жители долгие годы добивались ликвидации пустыря: писали письма в Райком, просили разбить парк, но каждый раз получали в ответ отказ и обещание. Чиновники сетовали на недостаток финансирования и клялись решить проблему пустыря в светлом будущем. И вот светлое будущее наступило меньше чем за год, когда шведы с толком, чувством и расстановкой создали на месте свалки настоящий оазис. Только вход в эту сказку местным жителям отныне был строго запрещён.

А мы, получается, проникли.

Хлёсткий удар совсем рядом был тому лучшим доказательством. Над нами со свистом что-то пролетело, затем раздался глухой всплеск – на ровной глади озера вырос и тут же осел небольшой фонтанчик.

– Shit! – раздалось буквально в нескольких метрах от нас. Мы с Максом не сговариваясь присели, опустив люк и оставив лишь небольшую щель для обзора. Английская речь звучала совсем близко. Вскоре раздался второй щелчок, на этот раз мяч прошёл значительно левее и лёг на траве совсем близко к ярко-жёлтому флажку.

– Good! – одобрительно хмыкнул другой голос.

Ещё один удар, и мяч вновь поднял фонтанчик – на этот раз песчаный. Двое в синих шортах и белых теннисках, непринужденно разговаривая, удалялись в сторону флажка. За собой они катили двухколёсные тележки с полным набором клюшек.

Мы собрались на подземное совещание. Оказалось, что путь длиной в километр наша компания преодолевала более полутора часов. Учитывая усталость, на обратную дорогу нужно было закладывать не менее двух. За это время основательно стемнеет, наше долгое отсутствие во дворе заметят родители, тогда не избежать скандала. Дожидаться темноты здесь и бежать с поля под покровом сумерек не вариант по той же самой причине.

– Мы хотим домой, нам страшно, – заплакали самые младшие члены нашей компании.

– Ничего не остаётся, нужно выбрать момент, когда рядом с нами не будет игроков, и бежать, – предложил Макс.

– Ты забыл, как охраняется поле?

По району давно гуляли страшилки про бойцовских собак, охранявших периметр, охранников с электрошокерами, передвигающихся по полю на быстроходных квадроциклах. Символом поля был «человек-свисток» – удивительно смекалистый дед, вооружённый свистком, резиновой дубинкой и великолепным чутьём всегда оказываться именно в том месте, где перелезают забор.

– На нашей стороне эффект внезапности, – поддержал Макса Тима. – Никто не ожидает, что мы появимся буквально из-под земли. Правда, бежать придётся через всё поле, туда, откуда мы проникали. Ближе к нам тоже есть забор, но там рабица, сетку не перелезть, и сразу за ней река. Пятьсот метров идеально газона – неужели не добежим? Они опомниться не успеют.

Адреналин ударил в голову, в ушах зашумело. Значит, бежать. Решили, что первым пойдёт Тима, за ним Макс, потом я. Хоха замыкает и смотрит за мелкими.

– Вы, скорее всего, отстанете, – Хоха повернулся к Славику и Руслику, – мы первыми будем у забора и поможем перелезть. Если вас всё-таки возьмут на поле, не беда, скажете, что старшие ребята заставили идти с ними. Поругают и отпустят.

Я поднялся по лестнице, чуть выглянул из полуоткрытого люка и осмотрелся. Впереди удалялась компания из четырёх игроков, далеко перед ними сливался с горизонтом электрокар, со стороны дальнего забора никого не было.

– Через три минуты можно бежать, – прошептал я вниз и тут же ощутил, как налились свинцом и отяжелели ноги. Я, Макс и Тима встали на лестнице сразу же под люком, для мощного рывка всей команды нужно было окончательно сбросить его набок. Остальные выстроились в очередь перед лестницей.

– Раз, два, три, – скомандовал Тима, и мы рванули наверх с огромной силой, Хоха плечом, а я рукой сбросили люк в сторону. Мы бежали. Я почти сразу увидел, что за холмом стояли незамеченные нами несколько игроков, которые с удивлением повернулись в нашу сторону. Видел, как встали из-за столов увидевшие нас гости ресторана, подошли к перилам балкона белоснежные официанты. Посреди залитого солнцем оазиса, мимо фешенебельного ресторана, по земле, на ближайшие пятьдесят лет принадлежащей Её Величеству Королеве Шведской, в грязной, разорванной от подземных путешествий одежде, с пыльными волосами и перепачканными лицами, бежали советские школьники. Бежали так, как проносятся аборигены бразильских фавел по фешенебельному кварталу Рио-де-Жанейро. Так, сломя голову, дети крепостных крестьян летели с ворованными яблоками по барскому саду. Так советские школьники неслись по островку западной жизни к бетонному забору, чтобы, перемахнув через него, навсегда вернуться в мир пыльных дворов и серых пятиэтажек, переполненных помоек и пустых прилавков, мир, такой далёкий от этого зазеркалья, и всё-таки близкий сердцу.

Дыхание начало подводить, когда до спасительных деревьев оставалось совсем немного. Мелкие уже порядком отстали, и тут я заметил, как от помещения за рестораном рванул в нашу сторону синий квадроцикл с двумя охранниками.

– Поднажмём! Охрана! – из последних сил крикнул я, и тут же они полностью покинули меня, в глазах потемнело, ноги подкосились. Неимоверным усилием воли я заставил себя пробежать ещё несколько шагов и очутился среди деревьев. Чуть впереди бежал Тима, Макс немного отстал. Близость цели придавала сил, каким-то чудом все мы, хватаясь за кусты, ветки и торчащие из земли корни, смогли забраться наверх, к забору. Макс заметил недавно упавшее на забор дерево. Обхватив его руками и ногами, впиваясь ногтями в сочную весеннюю кору, как и несколько часов назад в сухую штукатурку изоляции, мы карабкались навстречу спасению. Квадроцикл остановился внизу в тот момент, когда Хоха помогал мелким подтянуться на забор. Охранники, в чёрной облегающей форме, бейсболках с длинными козырьками, вооружённые резиновыми дубинками, бросились в погоню, но было поздно. Мы по очереди прыгнули на родную землю и упали на спину, оставаясь лежать с широко раскинутыми руками и ногами. Через несколько минут я услышал охрипший голос Макса:

– Твою ж ты мать, я спрыгнул прямо в собачью какашку!

– Я тоже, – грустно отозвался Хоха. – Новые кроссовки.

– Это Родина, сынок, – подвёл итоги дня Тима, и все засмеялись.

Мысли по дороге с работы: сколько надо ходить пешком?

Наверняка многие слышали, что для здоровья сердца рекомендуется проходить десять тысяч шагов в день. Интересно, откуда появилась такая точная цифра?

Оказывается, в 1964 году одна японская компания разработала шагомер, назвав его «Манпо-Кей», что в дословном переводе означает «измеритель для десяти тысяч шагов». Громкое название было лишь маркетинговым ходом, хотя и основанным на небольшом исследовании молодого японского учёного Йоширо Хатано. Получается, что рекламный слоган стал своего рода медицинской аксиомой. Но насколько это актуально в наши дни?

Разобраться в этом вопросе попытались учёные из Гарвардской медицинской школы. Они провели крупное исследование, в котором приняли участие почти семнадцать тысяч женщин в возрасте от шестидесяти двух до ста одного года. Людям в таком возрасте бывает трудно ходить, и десять тысяч шагов могут оказаться слишком серьёзной нагрузкой. Тем не менее, все участники эксперимента в течение четырёх лет были достаточно активны. При этом учёные добились чистоты эксперимента – волонтёры не имели серьёзных заболеваний, и даже если ходили меньше остальных, причиной этого не было плохое самочувствие.

Оказалось, что явная разница в продолжительности жизни начинается на уровне четырёх тысяч четырёхсот шагов в день. Ежедневно проходившие не меньше этого расстояния жили значительно дольше тех, кто проходил меньше. Но самая большая продолжительность жизни зафиксирована у тех, кто проходил в день семь с половиной тысяч шагов, что в среднем составляло около четырёх километров. А вот большая дистанция уже не сказывалась на продолжительности жизни.

В последнее время учёные меняют отношение к физической нагрузке. Если ещё недавно нас зазывали на турник, советовали в любом возрасте бегать и осваивать велосипед, то сейчас они стали более осторожны в своих рекомендациях. Ведь суставы, мениски, позвоночник в этом случае вынуждены выдерживать немалую дополнительную нагрузку. Не стоит забывать и о травмах, которые нередко получают не только во время занятия экстремальными видами спорта, но и в спортивном зале.

Получается, что самая физиологичная и самая безопасная нагрузка – это ходьба. И если кто-то думает, что это легко, пусть попробует пройти пять километров в день по пересечённой местности, хотя бы в течение недели. А если взять в руки палки и перенести часть нагрузки на верхний плечевой пояс, ходьба станет скандинавской, а количество мышц, вовлечённых в процесс, превысит девяносто процентов.

В ординаторской

Большую половину жизни доктор проводит на работе. Пять дней в неделю, с утра и до вечера, а если ты врач стационара, то ещё несколько суточных дежурств и непредвиденных задержек до позднего вечера. Набегает солидное количество часов в неделю, в месяц, в год. За жизнь, наконец.

В отличие от других профессий, врачи на работе спят, принимают душ, держат в ящике стола дежурный комплект свежего белья и зубную щётку. Со временем работа становится филиалом дома. Если при этом ты ещё и хирург, можешь смело умножать всё перечисленное на два.

Скромные зарплаты заставляют многих работать на нескольких ставках, в одном или разных местах. Особенно это было актуально в начале двухтысячных, когда отечественная медицина переживала депрессивные времена. В те годы я знал одного реаниматолога, который брал семнадцать суточных дежурств в месяц.

Это означает, что после суток он, в лучшем случае, отдыхал день, а утром выходил на следующие сутки, в худшем – ехал с одного суточного дежурства на другое. Вынести такую нагрузку может только молодой организм, мотивированный необходимостью купить квартиру в ближнем Подмосковье.

Когда ты долго работаешь в одном месте, особенно если это крупная больница, через несколько лет у тебя появляется несколько сотен друзей и знакомых. Ты знаешь в лицо медсестёр из из отделения искусственной почки и физиотерапии, обращаешься по имени-отчеству к коллеге из стоматологии, до которой тебе идти не меньше десяти минут через всю территорию клинического городка. Если ты не отказал в просьбе, качественно проконсультировал больного и несколько раз смешно пошутил, двери в это отделение отныне для тебя открыты. Можешь спокойно попросить в долг бутылку, когда забыл про чей-нибудь день рождения, или зайти на консультацию с выписками знакомых, которым срочно нужна помощь. Эти походы отнимают немало рабочего времени, но ведь «ты же врач».

У медали есть и обратная, более приятная сторона. Если у тебя самого где-то закололо, затянуло, заболел зуб или случилась бытовая травма, ты даже не вспоминаешь про поликлинику. Достаточно набрать номер и сказать: «Привет!» И вот ты уже сидишь в кресле, в то время как твои воспалившиеся ЛОР-органы изучает самый современный эндоскоп.

Старшие товарищи научили меня шутке, в которой скрыта своя сермяжная правда. Это своего рода классификация трудового стажа врача большого стационара.

Первая стадия: ты никого не знаешь, и тебя никто не знает.

Вторая стадия: ты всех знаешь, а тебя никто не знает.

Третья стадия: ты всех знаешь и тебя все знают.

И, наконец, четвёртая стадия: тебя все знают, а ты уже никого не узнаёшь.

Четвёртая – это про старожилов, хранителей традиций и секретов твоей больницы. Я всегда с интересом рассматривал фотографии из архива отделения, который бережно хранится там, где уважают свою историю. Вот уважаемый профессор N, который сегодня умудрён сединами, молодой и с горящими глазами делает пациенту гастроскопию железным, негнущимся гастроскопом. Из стеклянной капельницы по толстой многоразовой системе бежит в вену физраствор. На дворе начало семидесятых, медицина совершает гигантский рывок в будущее, и у него, и у неё ещё всё впереди.

В каждом отделении, в каждой ординаторской свой микроклимат. Реальные истории, происходившие здесь когда-то, со временем обрастают фантастическими подробностями и становятся байками. В какой-то момент уходит на пенсию последний живой свидетель того, как это было на самом деле. Хотя и он со временем перестал опровергать налипшие за годы лишние детали, ведь с ними история стала даже интереснее. И всё, теперь произошедшее официально перешло в разряд мифов, самостоятельно гуляющих по клинике.

– В больнице удивительно быстро пролетает целая жизнь, – сказал мне однажды очень уважаемый и очень пожилой доктор. – Кажется, только что ты пришёл подающим надежды специалистом, и вот уже рассматриваешь в зеркале седые виски. Ещё немного, и пора собираться на пенсию.

Ординаторская – сакральное место для больных и медсестёр. И те, и другие заходят сюда с должным уважением. Старшая медсестра на правах руководителя бывает в ординаторской чаще, и это увеличивает её авторитет в коллективе. Санитарки нередко топчутся у двери, не решаясь зайти.

Терапевтическая ординаторская отличается от хирургической.

– Это половой вопрос – шутит мой коллега.

В терапии намного больше девушек. Именно они создают ту приятную атмосферу с домашними нотками, которую сразу же ощущаешь, заходя в гости. А вот в реанимации даже девушки не могут исправить ситуацию, напряжённый режим работы и суточный график оставляют ординаторскую холодной и неприветливой. Скорее, прилетающая на смену фея, вместе с шампунями и коробочками с едой приносит с собой уют, и забирает его, сдавая дежурство. Совсем другое дело – ординаторская в дерматологии. Здесь всё утопает в книгах и атласах, пахнет свежесваренным кофе, обстановка располагает к долгой, философской беседе. Коллеги шутят, что у дерматологов больные никогда не умирают, но и не поправляются до конца, поэтому неторопливость и основательность с нотками лёгкого релакса – отличительная черта местного климата. Яркий контраст с обителью кожников создаёт врачебная берлога в травматологии или абдоминальной хирургии. Это царство канадских лесорубов, где запросто можно обнаружить скомканный хирургический костюм на столе или плесневый сыр в холодильнике. Если в отделении нет хорошей сестры-хозяйки, пиши пропало, ординаторская запросто может зарасти мхом.

А ещё на двери ординаторской могут проявляться шуточные таблички. В пору студенческой юности один из хирургов, с которым я оставался на дежурства, был сильно раздражён обилием шоколадных конфет, которые преподносили ему в качестве подарка за лечение. Получив очередную коробку, он не выдержал и что-то распечатал на скрипучем матричном принтере. Подойдя к двери через полчаса, я увидел приклеенный на скотч файл. Табличка сообщала непонятливым родственникам: «Конфеты не пьём».

Много позже на работе мы стали жертвами розыгрыша коллег. Проходя утром к сестринскому посту, я заметил, что табличка с надписью «Ординаторская» исчезла, на её месте висел старый, ещё советских времён железный указатель: «Ванная».

Иногда ординаторская становится домом в прямом смысле слова. Один доктор из терапевтического отделения собрался разводиться. А так как жить ему было негде, пришлось на какое-то время переехать в ординаторскую. Утром он шёл в магазин, покупал батон нарезного, сыр и колбасу. Делал несколько бутербродов, заворачивал в фольгу и убирал в ящик рабочего стола.

О том, как он обедал, до сих пор ходят легенды. Пережевав всухомятку несколько бутербродов, он открывал тумбочку, отворачивал крышку с большой банки растворимого кофе, залезал в него ложкой, и неожиданно высыпал гранулы прямо в рот. Туда же отправлялись два куска рафинада. Доктор подходил к раковине, открывал горячую воду, надувал щёки и примерно минуту перемешивал во рту эту субстанцию. Затем проглатывал, садился за своё рабочее место и, вытерев рот салфеткой, удовлетворённо заявлял: «Ну вот и пообедали». Через минуту уже вовсю щёлкали клавиши клавиатуры: принявший пищу доктор принимал очередного пациента. Что это было? Внутренний бунт, желание уколоть бывшую жену, которая довела его до таких страданий или магический момент рождения ещё одной байки из ординаторской, коими живёт и питается больница? Я голосую за второй вариант ответа.

Нередко именно в ординаторской между коллегами вспыхивает искра, со временем выжигающая страницу в паспорте. Медицинский брак – вещь в наших местах очень распространённая. Он, как правило, доктор, а она может оказаться и врачом, и клиническим ординатором, и медицинской сестрой: старшей, постовой или операционной. Как говорится, за каждым из вариантов далеко ходить не надо, достаточно постучаться в соседнюю дверь. Кстати, младшая сестра ординаторской – сестринская. Почему-то все самые весёлые праздники и дни рождения проходят именно там.

Вечером, когда ты задерживаешься на работе или дежуришь, в ординаторской, наконец, воцаряется тишина. Шумный день откатывает, как отлив, пациенты стучатся всё реже, дежурная медсестра занята выполнением вечерних назначений. Удивительным образом замолкает телефон. Если выдалась свободная минута и никого не требуется спасать, можно откинуться на кресле; заварить крепкий чай и медленно покачиваться, наблюдая, как секундная стрелка кварцевых часов неумолимо отсчитывает время.

Мысли по дороге с работы: ты же врач

Мои знакомые уверены – каждый доктор знает, как не заболеть, а если и заболел, то сразу же себя вылечит.

Откровенно говоря, в юности точно также думал я сам. Это, вместе с желанием быть героем в белом халате и оттого нравиться девушкам, послужило причиной, почему я выбрал профессию врача. Если со вторым я не ошибся (по данным недавно опубликованного исследования, женщины считают хирургов самыми сексуальными мужчинами), то с первым всё вышло не совсем так. Болею я не реже, а может быть, и чаще, чем обыватели, ведь стационар – то самое место, где собирается инфекция. А ещё врачи не очень любят лечиться.

Это нетрудно объяснить. Человек, пять дней в неделю посвящающий работе, в выходные хочет переключиться на другие дела. А лечить самого себя означает снова погрузиться в работу, те же таблетки, градусники, диагностический поиск. Может быть, сапожник из народной поговорки ходил без сапог именно потому, что шить себе сапоги по выходным не очень хотелось?

К тому же ещё в институте преподаватели передавали нам свой опыт: врач не должен лечить себя сам! Чтобы не пропустить важное и не притянуть за уши ненужное, необходимо доверить себя другому эскулапу. Но как? Представим себе автомеханика, который доверяет перебрать двигатель у своего автомобиля другому мастеру. А вдруг он ошибётся?

Тем более, когда врач становится пациентом, что-то обязательно идёт не так. Я сам неприятно морщусь, узнавая, что мне предстоит оперировать врача. Ведь он сам лучше знает, какие таблетки принимать и на какой день назначать операцию. А ещё намного чаще случаются осложнения, об этом я расскажу позже.

Ещё один важный момент – неприятное воспоминание, связанное с постановкой диагноза самому себе. Большинство из нас проходили через своеобразное боевое крещение, которое в медицинских кругах называют синдромом третьего курса. Именно в это время ты набираешь достаточное количество знаний, чтобы начать применять их на практике. На теорию наслаивается первый по-настоящему клинический предмет – пропедевтика внутренних болезней. Неудивительно, что первым «кроликом», на котором оттачиваются новые навыки, становишься ты сам. Кто-то находит у себя туберкулёз, кто-то опухоль мозга, я быстро и чётко нашёл в собственном организме злокачественную болезнь крови – лимфопролиферативное заболевание. Конечно, оно оказалось плодом моей фантазии, но осадочек, как говорят, остался.

Раненое сердце

Первое, что приходит на ум, когда обыватель представляет работу кардиохирурга – это ножевое ранение в сердце. На носилках летящей в больницу Скорой бледный мужчина с красным пятном на футболке. Бригада ждёт, нужно как можно быстрее вскрыть грудную клетку, зажать пальцем струйку крови и наложить несколько швов на работающий миокард. К счастью, ранения случаются гораздо реже, чем другие сердечные болезни, а пострадавшие не сосредотачиваются в окрестностях кардиохирургических клиник. Поэтому ушивание раны сердца – общехирургическая манипуляция, которую чаще всего приходится выполнять дежурным хирургам городских больниц. Конечно, в багаже каждого кардиохирурга тоже есть несколько таких волнительных операций. Не потому, что ушить ранение сердца сложно, скорее из-за быстро развивающегося грозного осложнения – тампонады сердца.

А всё из-за того, что природа предусмотрительно положила сердце в сумку. Сердечная сумка, или, как её часто называли в старых учебниках, сердечная сорочка – это перикард, оболочка из соединительной ткани, изолирующая предсердия и желудочки от окружающих органов. Как и у любой другой сумки, вместимость сердечной сумки ограничена. Если в миокарде появилась дырка, кровь быстро наполняет замкнутую полость и начинает сдавливать само сердце. Теперь счёт идёт на минуты: пациент бледнеет, теряет давление, пульс становится частым и слабым и, если быстро не эвакуировать кровь из перикарда, сердце остановится. Поэтому нужно либо быстро подать больного в операционную, либо, если времени не остаётся, выполнить прокол (пункцию) перикарда, установить в его полость дренажную трубку и удалить лишнюю кровь.

Чаще всего приходится выполнять эту манипуляцию где-нибудь на реанимационной кровати, в перевязочной, приёмном отделении или даже в палате. Обычно вокруг много людей. Суетится взволнованный лечащий врач. Стараясь удержать давление, работает с дозаторами реаниматолог. Эхокардиографист напряжённо водит датчиком по грудной клетке. Поодаль толпятся услышавшие про неотложный случай практиканты. Пациент тем временем начинает сереть и медленно «отключается».

Самое неприятное, что ещё пару минут назад ты расслабленно сидел в ординаторской с чашкой кофе в руках или беседовал в палате с недавно поступившим пациентом. А теперь, запыхавшийся, примериваешься к точке на груди неизвестного тебе умирающего человека, который, как назло, оказался полным.

– Конечно, – шепчешь ты мысленно провидению, – нет, чтобы послать мне в понедельник с утра подтянутого спортсмена, которому можно загнать иглу в перикард с закрытыми глазами. Получите, распишитесь – добряка, у которого даже межрёберные промежутки утонули в глубинах жировой клетчатки.

Приходится двигаться медленно, по миллиметру, то и дело поглядывая на экран ультразвука. С опытом руки привыкают определять момент, когда игла упирается в перикард, здесь нужно нажать посильнее, чтобы его проткнуть, и сразу остановиться, иначе спасительная процедура может закончиться ещё одним ранением сердца. Но нет, перикард пройден, поршень шприца на себя, в него поступает тёмная, застоявшаяся кровь. Теперь быстро вставить в иглу пластиковый проводник и заменить её на мягкий катетер, через который предстоит забрать отделяемое. Четыреста лишних миллилитров перемещаются из полости перикарда в литровую банку, и пациент оживает на глазах: кожа розовеет, давление повышается, пульс, наоборот, становится чётким и размеренным. Победа! Пусть временная, зато такая важная. Не хочется даже думать, как бы складывалась ситуация, если бы попасть в полость перикарда не получилось с первого раза. Теперь предстоит следить за развитием событий: насколько быстро кровь будет оттекать по дренажу. Если повезёт, мышечные волокна сместятся друг относительно друга, тромб прикроет дефект, и кровь больше не будет поступать из сердца в окружающую его полость. В этом случае на следующий день я удалю катетер, и он забудет о своём ранении, которое пройдёт для него практически бесследно. Если же кровь продолжит поступать в быстром темпе, значит, отверстие в сердце большое и самостоятельно не закроется. Пациента экстренно подают в операционную, предстоит следующий акт сердечной драмы – ушивание раневого дефекта.

Вооружённые конфликты внесли в лечение ранений сердца новый опыт. Как оказалось, немалая часть кровотечений после ранения способны остановиться самостоятельно. Дефект в стенке желудочка или предсердия прикрывает тромб, излившаяся в полость перикарда кровь со временем превращается в фибрин и рассасывается. Удивительно, но нередко в этом случае не требуется не только открытая операция, но и пункция перикарда.

Однажды меня пригласили в приёмное отделение к пострадавшему с осколочным ранением брюшной и грудной полости. Операция на животе была выполнена на предыдущем этапе, в плевральную полость был установлен толстый дренаж. Зато в межжелудочковой перегородке по данным компьютерной томографии светился осколок. Я вызывал ЭхоКГ, вместе с дежурным специалистом мы внимательно смотрели на экран: акустическая дорожка от металла была хорошо видна, но намного важнее, что мы увидели исходящий от перегородки в полость желудочка тромб. Он свободно болтался в просвете и легко мог улететь с током крови в жизненно важные органы: в артерии головы, вызвав полушарный инсульт, в кишечник – спровоцировав острый тромбоз артерий кишечника, в ногу или руку, став причиной угрожающей ампутацией острой ишемии.

– Похоже, сейчас нам придётся экстренно оперировать, – переглянулись мы с коллегой.

Пока пациента готовят к операции, я обдумываю, как лучше удалить тромб. Разрезать стенку желудочка опасно, можно повредить артерии и проводящую систему, вызвать инфаркт, не хочется таких серьёзных осложнений для молодого парня. Теоретически я смогу дотянуться до тромба, вскрыв аорту и пройдя зажимом через аортальный клапан, на остановленном сердце его створки прижаты к стенкам аорты, и я не должен их травмировать. Длинным инструментом через аорту можно постараться наложить несколько швов на место ранения межжелудочковой перегородки.

Тем временем пациент начинает предъявлять жалобы на мурашки и боль в правой ноге. В ходе дополнительного осмотра выясняется, что пульсация на стопе значительно снижена. Через несколько минут на месте появляется специалист по ультразвуку сосудов: датчик наложен на бедро, и на экране чётко просматривается препятствие, практически полностью перекрывающее кровоток в бедренной артерии. Я звоню на мобильный сосудистому хирургу: нужна срочная консультация.

Через десять минут становится понятно, что план операции меняется. Сначала необходимо спасти ногу, которая находится в острой ишемии (выяснилось, что онемение и тянущие боли в ноге появились практически сразу после ранения), и только вторым этапом удалять тромб из сердца.

– Значит, будем работать двумя бригадами, сосудистая на ноге, кардиохирургическая на груди, – говорю я анестезиологу, чтобы он мог правильно рассчитать время операции и необходимую дозировку препаратов.

Через полчаса всё готово и нас приглашают в операционную. Коллеги намываются и начинают работать, а мы с ассистентами любопытствуем из-за их спин: хочется посмотреть на тромб в сосуде, чтобы заранее представлять, с чем мы можем столкнуться в сердце.

– Какой же был изначально сердечный тромб, если оторвавшийся от него фрагмент смог полностью перекрыть бедренную артерию? – шёпотом спрашивает у меня ассистент.

– Большой, судя по всему. Мы сложим их вместе: фрагмент, который болтается в сердце, и тот, который улетел в ногу, и получим изначальный размер, – отвечаю я, наклонившись. Тем временем коллеги уже выделили бедренную артерию и взяли её на держалку.

– Вот место, где артерия перекрыта, – показывает пинцетом оперирующий хирург. – Мы готовы пережать бедренную артерию, засекайте время.

Теперь коллегам надо работать быстро, нога и так находится в ишемии, и полное пережатие артерии не пойдёт ей на пользу.

Вот хирург берёт скальпель, надсекает артерию, из которой начинает рождаться… металлический осколок.

– Это не тромб, это железяка, – говорит доктор. Но мы и сами теперь это видим. Большой кусок металла, который залетел через спину, попал в сердце и вылетел из него с током крови, готовый закупорить одну из крупных артерий.

– Значит, в межжелудочковой перегородке лишь его маленький фрагмент, – вслух размышляю я. Место дефекта закрыл тромб, а основной кусок улетел в ногу. Тем временем осколок удалён, артерия зашита, и мы можем работать на груди. Вскрыв перикард, нахожу там небольшое количество старой крови – не более ста миллилитров. Убираю её и подключаю искусственное кровообращение. Теперь предстоит пережать аорту и быстро её разрезать, чтобы залить останавливающий сердце раствор прямо в устья коронарных артерий.

– Сорок пять секунд, сердце остановлено, – говорит анестезиолог.

Хороший результат, ведь миокард молодой и артерии не поражены атеросклерозом. Первым делом осматриваю все стенки, чтобы найти входное отверстие. Осколок попал со спины, поэтому я выворачиваю сердце и внимательно изучаю его заднюю поверхность. Стоп! Вот округлое отверстие с рваными краями на диафрагме. Значит, он зашёл даже не из плевральной, а из брюшной полости.

– Всё правильно, – подтверждает ассистент. – Ведь на предыдущем этапе раненому выполняли лапаротомию и ушивали левую долю печени.

– Итак, инородное тело прошло через печень и диафрагму, и вот, – показываю я пинцетом на входное отверстие на задней стенке левого желудочка. Как раз между двумя крупными артериями, но они не повреждены.

– Отверстие крупное, как он не умер от тампонады? – спрашивает заглянувший в рану через ширму анестезиолог. Я поднимаю голову и вижу, что в операционной аншлаг: несмотря на вечерние часы, редкая и необычная операция собрала немало коллег.

– Отверстие затромбировалось, тем самым организм спас своего хозяина. Он потерял всего лишь сто миллилитров крови в перикард. Но, несмотря на это, мы обязаны его подстраховать, – говорю я, ушивая сначала дырку в диафрагме, а потом накладывая швы на прокладках на сердечную мышцу.

Впереди основной этап – удаление тромба. Против нас то, что аорта достаточно узкая, инструментом через клапан, прямо скажем, не развернуться. Но есть и плюс – я вижу тромб, и он расположен не так далеко, как мог бы.

– Главное – не повредить клапан, пациенту с ним жить да жить, – говорит мне под руку ассистент, но для того, чтобы ругаться, я уже слишком поглощён процессом: примерно через минуту, за которую я весь успеваю покрыться липким потом, мне удаётся ухватить тромб, поднести к его основанию ножницы и срезать.

Вот он, вытянутый, словно сосиска, полтора сантиметра длиной. Полтора сантиметра, которых за глаза хватило бы, чтобы сделать парню полушарный инсульт.

Я выкладываю тромб на салфетку и прошу сестру зарядить атравматику на самый длинный щипковый иглодержатель. Место дефекта нужно зашить, чтобы тромб не появился повторно. Но до этого предстоит определиться, удалять ли небольшой, трёхмиллиметровый фрагмент осколка, который по данным ЭхоКГ и компьютерной томографии находится в толще перегородки.

– Это всё равно, что искать иголку в стоге сена, – говорит, заглядывая в распахнутую аорту, второй ассистент.

– Согласен, но мы должны предпринять хотя бы попытку, – отвечаю я, щупая пинцетом разорванный миокард в области ранения. Нет, мы сделаем больше вреда, распахивая важнейшую часть сердца, в которой проходят сосуды и проводящие пути.

Не без труда я накладываю непрерывный шов на межжелудочковую перегородку и, завязав на инструменте несколько узлов, заканчиваю основной этап операции.

На следующий день у меня начинался отпуск. Я отсыпался, а в середине дня узнал, что парень пришёл в сознание, дышит сам, но сегодня его оставят под наблюдением в реанимации. На следующее утро я уже собирался позвонить сам, как вдруг увидел по телевизору знакомые стены. Оказалось, что в нашу клинику приехала съёмочная группа одного из центральных каналов. Замерев, я смотрел на своего пациента, он сидел на кровати и рассказывал, что чувствует себя неплохо, рад, что всё самое страшное позади. Я отложил телефон в сторону и пошёл на кухню пить кофе.

Мысли по дороге с работы: заведи своего врача

Мы привыкли обращаться к «своему» автомеханику, посещать личного парикмахера, звонить знакомому адвокату. А что насчёт врача? К кому лучше обращаться: к тому, у кого ближе открыта запись или к проверенному временем доктору, который, если даже вопрос не по его профилю, всё равно направит туда, где лучше. На этот счёт мне попалось любопытное исследование, результаты которого были опубликованы в «Британском медицинском журнале». Учёные впервые проследили зависимость состояния здоровья людей от их приверженности одному или нескольким врачам. Они провели мета-анализ двадцати двух исследований, проведённых в восемнадцати странах, среди которых были и государства с качественной системой оказания медицинской помощи, и развивающиеся страны с откровенно слабым общественным здравоохранением. Выяснилось, что в восьмидесяти двух процентах случаев продолжительность жизни пациентов, долгое время наблюдавшихся у одного врача, оказалась однозначно выше, чем у тех, кто предпочитал часто его менять. В роли подопытных выступали: семейный врач, которого предоставляло государство, частнопрактикующий эскулап, с которым пациент заключал контракт, либо доктор – друг семьи. В результате у людей, которые предпочитали обслуживаться исключительно по полису медицинского страхования, по мере необходимости обращаясь в разные клиники, продолжительность жизни оказалась меньше. «Со временем между семейным врачом и пациентом складываются доверительные отношения, и пациент может, не стесняясь, спросить у врача то, о чём не стал бы спрашивать у доктора, которого видит в первый раз», – уверены авторы исследования. Ну а я в очередной раз понимаю, почему мои многочисленные друзья и знакомые предпочитают набрать мой номер, нежели открыть в телефоне электронную запись.

Улыбайся

Врачи любят коллекционировать в памяти смешные истории. Это помогает сбросить напряжение и разрядить напряжённую обстановку лечебно-профилактического учреждения. В ту благословенную минуту, когда консилиум уже принял своё решение и огласил его больному, лечащий врач увёл страждущего в палату, а участники действия ещё остаются сидеть на местах, в почёте циничные анекдоты и реальные случаи из практики.

Два раза в неделю я принимаю в госпитальной поликлинике. Люди на консультацию приходят разные, и, в силу специфики учреждения, иногда довольно интересные, что называется «с историей». И не только болезни. Однажды на прием пришел подтянутый семидесятилетний мужчина. Хоть и с палочкой, но ещё богатырь.

– Кем служили? – спрашиваю, поднимая глаза от медицинской книжки.

– Я лётчик-истребитель с хорошим налётом.

– Где летали?

– Шесть лет во Вьетнаме, например. Две Красных Звезды за него.

Тут я заинтересовался. Расскажите, говорю, что-нибудь этакое, из лётной жизни.

– Да многое было, – отвечает мой собеседник. – Вот, например, летал я вдоль океана. Задачи было две: позлить американцев и собрать сводку погоды. Как только я с нашей базы поднимался, с авианосца тут же стартовал американский истребитель, и так мы летали вдоль берега туда-обратно. Он меня пас, а я его. Ну через пару недель замечаю, что меня сопровождает один и тот же бортовой номер. Я взял бумагу, маркер и показываю ему, мол, подлети ближе. А мы и так летели метров сто друг от друга, а тут сблизились до пятидесяти. Я ему показываю заготовленный черновик: «What is your name?» Он мне типа, момент, копошится у себя в кабине, и лист показывает: «John. And you?» Ну я ему пишу – «Stanislav». В следующий раз он мне сразу заготовку достает «Hello, Stanislav!» А я ему «Hello, John!» Так и летали. А однажды он мне показывает, подлети, мол, ещё ближе, и куклу Барби голую достает. А у нас тогда чуть ли не казарменное положение было, с женщинами полная засада, ну и они об этом знали. И он мне показывает на эту куклу, вот нам вчера девочек привезли, и я ее и так, и эдак, а вам ведь нельзя, на голодном пайке сидите, знаю, сочувствую. Ты к нам, если что, приплывай, поделимся. Ну посмеялись и разлетелись. Гад такой!

Уже собираясь, Станислав хитро улыбнулся:

– А ведь не знал Джон, что раз в три месяца к нам приплывает корабль с большим красным крестом, а там такие красавицы-медсестрички. Его Барби отдыхает!

А ещё у каждого доктора есть история, связанная с фамилией пациента. Я не исключение.

Однажды на амбулаторном приёме в дверь постучал «следующий».

– Добрый день!

– Добрый!

– Можно зайти?

– Заходите.

Почему-то зависла программа со списком пациентов, и я не вижу фамилию следующего.

– Ваша фамилия?

– Добрый день!

– Да добрый, добрый, вечер уже, – начал слегка раздражаться я. – Фамилию свою скажите.

– Добрый день!

Я отвлёкся от компьютера и внимательно посмотрел на собеседника. Издевается? Перенёс инсульт на пороге моего кабинета? Или энцефалопат со стажем?

Нет, вроде адекватный мужик слегка за шестьдесят.

– Вы можете назвать мне свою фамилию? – железным голосом спросил я.

– Добрый день, – неловко улыбаясь, ответил пациент и быстрым движением положил передо мной медицинскую книжку.

В графе «фамилия» крупными буквами написано: «Добрыдень».

В другой раз меня вызвали в кардиореанимацию оценить состояние больного с гидроперикардом – скоплением жидкости в сердечной сумке. Количество жидкости небольшое, состояние пациента стабильное, рассказываю ему об этом и спрашиваю в конце осмотра:

– Фамилию скажите, мне нужно найти вашу историю болезни на посту.

Обрадованный пациент продолжает благодарить:

– Спасибо!

– Да пожалуйста, пожалуйста. Фамилия-то как?

– Спасибо, – улыбается пациент.

Ясно, подумал я, пойду лучше узнаю всё у лечащего врача или медсестры.

И вот история в руках, и снова «Спасибо», но теперь уже в графе «фамилия». Как говорится, пожалуйста.

Моя любимая история – про кота. Тёплый летний день, мой кабинет на первом этаже консультативно-диагностического центра, огромное окно распахнуто в парк. Я только что отпустил предыдущего пациента и заканчиваю оформление электронной карты, в дверь стучат, и я, не глядя, разрешаю зайти.

Подняв глаза, вижу: по кабинету идёт мужчина средних лет, а рядом с ним, ласкаясь о брюки, вышагивает наглый кот.

Моему возмущению нет предела: я, конечно, всё понимаю, не с кем оставить животное, дальнейшие планы на день, но это всё не повод приходить в хирургический кабинет с животным!

– Вы что, пришли на приём кардиохирурга с котом? – строго спрашиваю посетителя.

Пациент делает вид, что удивлён:

– Извините, доктор, но это ваш кот!

Я со всех сил сдерживаю готовые выплеснуться наружу эмоции:

– Мой? То есть вы считаете, что я, находясь в ясном уме и полном здравии (результаты диспансеризации прилагаются) веду приём пациентов с котом?

Я привстаю и буквально нависаю над успевшим присесть пациентом.

Удивление посетителя сменяется испугом:

– Доктор, я тоже не сумасшедший, у меня вообще аллергия на кошачью шерсть, я физически не мог взять с собой кота. Ваш кот прыгнул ко мне, как только я приоткрыл дверь.

Тут пациент громко чихнул.

– Ну вот, сейчас начну отекать, он закопошился в сумке в поисках антигистаминного.

Внезапно ко мне приходит разгадка. Кот, один из госпитальных дармоедов, вечно отирающихся около кухни, запрыгнул в окно в тот момент, когда я был поглощён работой. Незаметно прошмыгнув мимо меня, он бросился к двери и оказался у ног входившего в кабинет пациента.

В тот день мы ещё долго смеялись над этой кошачьей историей, сначала с Игорем (к слову, ему потребовалась операция, и с тех пор он регулярно приезжает ко мне на профилактические осмотры), потом с коллегами, допоздна заработавшимися в отделении. Не разделял нашего веселья лишь кот, недовольный тем, что его отправили туда, откуда пришёл – за окно.

Или вот ещё был случай. В своё время в нашем отделении лежал дедушка, у него были частые эпизоды желудочковой тахикардии, сопровождающиеся потерей сознания. По жизненным показаниям ему установили кардиовертер-дефибриллятор, прибор, который на самом деле спасает жизнь. Небольшая коробочка спрятана под мышцей в подключичной области, а исходящие от него электроды закреплены внутри сердца. Прибор день и ночь следит за сердечным ритмом, и стоит возникнуть жизнеугрожающей аритмии, как он моментально наносит электрический разряд, восстанавливая ритм. Мы предупреждаем пациентов, что может произойти громкий хлопок и внутренний удар, означающие, что прибор сработал. Но не все, особенно это касается пожилых, понимают и запоминают эту информацию. Через полгода пациенту предстоял контрольный осмотр, но они с женой появились раньше. Пригласил в кабинет, поинтересовался, как дела.

– Зачем вы вселили в моего мужа сатану? – строго спросила бабушка.

– Поясните, я вас не понимаю.

По мнению бабули, сразу после выписки её дед стал одержимым. Началось всё в гараже, когда сын прислал родителям новый набор гаечных ключей. Старик аккуратно нёс открытый ящик к гаражным полкам, а бабуля командовала, куда их положить. Как вдруг – бах, дед крякнул и со всей силы метнул инструменты в потолок. Ключи и насадки разлетелись по гаражу, поцарапали старые Жигули, разбили банку бабушкиных огурцов.

– Ох, и грызла я его за это потом, – вспоминает бабушка. – Просила, чтобы такое больше никогда не повторилось. А он… – Тут женщина прослезилась.

В следующий раз подобное произошло на кассе. Дедушка аккуратно нес в руках большую коробку отборных яиц. Как вдруг – прямо перед кассой «закричал нечеловеческим голосом» и резко метнул яйца над собой. Потолок, покупатели, кассирша – всё в желтке!

– Мне бы под землю провалиться, лишь бы этой дурости не видеть, – причитала бабуля, а потом посоветовалась с кумой.

– Сатана – сказала ей кума. – Навели на него в больнице порчу, подселили к нему рогатого. Вот он и сатанеет. Отмаливать его надо, везти в дальнюю деревню на заговор.

Но и это не помогло, через месяц дедушка в гостях вылил прямо в лица гостеприимных хозяев стакан яблочного сока.

– Ну, если Сатаной называют наши ракеты, то почему бы не назвать и кардиовертер-дефибриллятор? – подумал я. Хотя, на самом деле в этих электрических разрядах была исключительно божественная сила. Проанализировав данные с устройства, мы выяснили, что каждый раз прибор срабатывал по делу, прерывая пируэт смертельно опасной аритмии.

Мысли по дороге с работы: почему мы хрустим пальцами?

Почему у нас хрустят пальцы, когда мы их разминаем, задумался я однажды, стоя в московской пробке. Имея медицинское образование, я не знаю ответа на такой простой бытовой вопрос. Пришлось срочно открывать интернет. Оказалось, что научные споры на эту тему велись десятки лет, уж совершенно точно с 1947 года, когда учёные впервые высказали предположение о появлении газовых пузырьков в полости сустава. Но получить доказательства теории в те годы было невозможно из-за отсутствия необходимой медицинской техники.

Теперь учёные могут использовать для фиксации изменений, происходящих в работающих суставах, функциональную магнитно-резонансную томографию (МРТ). От обычной МРТ функциональная отличается тем, что может фиксировать изменения органов и тканей не только в неподвижном положении, но и в динамике.

В ходе исследования они отобрали добровольцев, которые научились хрустеть пальцами, когда их об этом попросят. Затем пальцы испытуемых помещали в специальную трубку, соединённую с тросом. Трос натягивали до тех пор, пока не раздавался типичный хруст. Всю процедуру в режиме реального времени фиксировал аппарат функциональной МРТ.

Оказалось, что каждый раз, когда сустав «хрустит», в синовиальной жидкости, заполняющей суставную капсулу, появляется синовиальный пузырёк. Он образуется из-за быстрого расхождения суставных поверхностей. В результате жидкость не успевает заполнить резко увеличившуюся в объёме полость и часть полости заполняется газообразной взвесью. Затем связки и плотная суставная капсула «тянут» кости пальца на своё место, объём суставной капсулы становится прежним, и синовиальный пузырёк с треском лопается.

Кстати, Шнобелевскую премию по медицине в 2009 году получил американский врач Дональд Уингер, который в течение шестидесяти лет хрустел пальцами, чтобы убедиться, что это не приводит к артрозу.

В страну викингов

Иногда работа врача может показаться рутиной. Даже в хирургии, научившись своей специальности, мы словно входим в колею, ежедневно совершая определённую последовательность действий. Утренний обход палат, осмотр недавно прооперированных больных, визит в реанимацию, несколько амбулаторных консультаций, возможность, как шутят терапевты, на несколько часов спрятаться от работы в операционной, обед, написание протокола операции, вечерний обход, консультации в других отделениях, изучение историй болезни, завершение рабочего дня. Описывая расписание заведующего, я упустил огромный пласт работы врача отделения – оформление медицинской документации. В работе доктора этот раздел может занимать не менее половины рабочего времени, хотя, кого я пытаюсь обмануть, скорее все семьдесят процентов. «Больные – это люди, которые отвлекают врача от грамотного оформления медицинской документации», – такая печальная шутка гуляет по стационарам и поликлиникам. Невольно вспоминаю, как я, клинический ординатор второго года, уже успевший утонуть в бумагах, впервые присутствовал на большом совещании с руководством клиники. Один из чиновников тогда говорил, что политика государства заключается в уменьшении бумажной нагрузки на врача, и в ближайшие годы количество «бумажек» значительно уменьшится. Однако что-то пошло не так, и сегодня их число увеличилось в несколько раз.

– Ничего себе, а что это у докторов с клавишами? – это я на стажировке в Финляндии показываю пальцем на закрытые пластиковой защитой клавиатуры компьютеров.

Алтти, опытный кардиохирург из клиники Университета Тампере, улыбается:

– Они закрыты, потому что врач не имеет права тратить своё драгоценное время на банальное набивание текста. Вот, – Алтти берёт в руку лежащее рядом приспособление, и я понимаю, что это диктофон, – всё необходимое доктор наговаривает сюда, а секретари со средним медицинским образованием, сидящие в стеклянном офисе наподобие колл-центра, расшифровывают его мысли и распечатывают на бумаге. Ему остаётся только проверить, внести правки и поставить подпись.

Но даже у нас иногда появляется возможность сделать шаг из круга и применить свои знания в новом качестве.

– Алексей Юрьевич, добрый день, вас беспокоят из юридического отдела компании N, – сказала девушка, позвонившая с неизвестного номера.

У меня было хорошее настроение и немного свободного времени, поэтому я решил не отключать рекламный звонок и немного пошутить.

– Я очень ждал вашего звонка, наверное, вы хотите предложить мне грамотно продать недвижимость или вложиться в ценные бумаги? – ответил я, радуясь собственному остроумию.

Но на деле всё оказалось гораздо интереснее. Мой телефон девушке дали в журнале, с которым я в то время сотрудничал. А предложение её было неожиданным и необычным: стать врачом экспедиции одного популярного косметического бренда, который хочет испытать защитные свойства своей продукции во время экстремального путешествия по Норвегии.

– Две с половиной недели девственной природы, морских круизов, горных восхождений и велопробегов, это будет грандиозно, – расписывала мне ближайшую перспективу новая знакомая. Хотя я к этому моменту уже принял решение. Как раз на числа экспедиции у меня был запланирован очередной отпуск, на который мы с семьёй никак не могли определиться с направлением для отдыха.

– Похоже, кое-кто только что определился, – подумал я и дал согласие.

Через две недели в аэропорту собралась большая компания: журналисты, модели, пиарщики, менеджеры. Кто-то взял с собой походный рюкзак, кто-то приехал в туфлях на шпильке. Прямой рейс должен был доставить нас в Берген – старый ганзейский город, считающийся жемчужиной Норвегии. В тот год из-за аномальной жары в России горели леса, и Москва была затянута едким дымом, поэтому нас, улетающих на север, многие называли счастливчиками.

– Чёрт возьми, они правы, – осознал я, едва вдохнув полной грудью чистый воздух на выходе из самолёта. После плюс тридцати двух и едкой гари горящих торфяников – плюс девятнадцать и свежий ветер с Атлантики.

Берген оказался уютным скандинавским городом на побережье. О суровых временах викингов напоминали разве что трёхмерные клумбы в виде шлема с массивными рогами и грозные свинцовые тучи, время от времени закрывающие солнце.

Наш гид по городу оказался русским, переехавшим в Берген из Великого Новгорода. Он был увлечён древним сотрудничеством этих городов в рамках Ганзейского союза, показал старый портовый квартал, где располагалась контора новгородских купцов. В раннем средневековье Западная Россия, представленная Новгородской республикой, была равноправным европейским государством, встроенным как в торговую, так и в гражданскую жизнь Европы. В Англию, Норвегию, немецкие земли плавали не только торговать, но и учиться.

– Прорубая окно в Европу, Пётр Первый лишь смахнул паутину с фрамуги, распахнутой новгородцами, – уверенно рассказывал гид. – Ведь земли Ингерманландии, которую Пётр с таким трудом отвоевал у Швеции для строительства Петербурга, в то время принадлежали Новгороду.

Вернувшись, я с интересом изучил историю Ганзейского Союза. Представительства (фактории или торговые посты) союза были во многих городах, но полноценные конторы – лишь в четырёх: Брюгге, Лондоне, Бергене и Великом Новгороде. При этом новгородская контора считалась самой богатой, а бергенская – самой весёлой, так как из-за долгой сырой и мрачной зимы купцы стремились всячески разнообразить свой досуг и в этом преуспели.

Забравшись на смотровую площадку, мы любуемся панорамой города. Изрезанный глубокими бухтами, в которых на волнах раскачиваются десятки белых мачт, он, словно хамелеон, меняет свою окраску чуть ли не каждую минуту.

Гид рассказывает, как во время Второй мировой войны в центральную бухту зашёл немецкий военный корабль. Представители партизанского подполья сумели незаметно пронести на борт большое количество взрывчатки. Ранним утром город потряс страшный взрыв: его сила была такой, что крейсер разорвало, а многотонный якорь оказался на вершине горы. Ближайшие портовые кварталы были разрушены. Многие люди, которые в тот момент завтракали и смотрели в сторону порта, ослепли от яркой вспышки.

– Норвежцы добрые и милые люди, но если их разозлить, кровь викингов даёт о себе знать, – улыбается наш провожатый.

Наблюдая за местными, отмечаю интересные особенности. Прежде всего это касается езды на автомобиле. Сказать, что норвежцы никуда не торопятся, значит не сказать ничего. Если висит знак сорок, норвежец на всякий случай будет ехать тридцать. Там, где указано пятьдесят, едва дотянет до сорока пяти. В то время в России на дорогах ещё не так много камер, сделавших нас более культурными водителями, и такая манера вождения вызывает удивление. Как и повсеместное распространение мумий-троллей. Забавные фигурки стоят в парках и скверах, встречаются в горных ущельях, смотрят на тебя с футболок взрослых и детей, болтаются на присоске на ветровом стекле городских автобусов.

В том же году волею случая я оказался на Европейском кардиологическом форуме, проходящем в ещё одной скандинавской стране – Швеции. Гуляя по Стокгольму в день вылета, зашёл в сувенирную лавку взять что-нибудь на память. Что вам приходит на ум, когда вы ищете ассоциацию со Швецией? Наверняка первой ассоциацией будут Малыш и Карлсон. Вот и я настойчиво искал глазами на прилавке милого толстяка с пропеллером на спине. Увы, ни одной фигурки старого знакомого так и не удалось обнаружить.

Я подошёл к продавщице:

– Добрый день, скажите, а где у вас сувенир с изображением Карлсона, который живёт на крыше?

Девушка приподняла бровь:

– А зачем вам понадобился Карлсон?

– Как зачем? Это же символ Швеции, национальное достояние страны.

Её ответ привёл меня в замешательство.

– Старый лентяй и обманщик, эксплуатирующий детский труд, никогда не был символом Швеции, – пренебрежительно ответила девушка. – У нас не выпускают такие сувениры.

– Надо же, – удивлённо прошептал я себе под нос. Никогда бы не подумал.

И начал соображать, кто ещё ассоциируется у нас со страной трёх корон.

Нильс! Точно! Тот самый, который путешествовал на гусях, а потом избавил замок от крыс.

Примерно представляя, как он выглядит, я вернулся к прилавку. Но и второй заход так же не принёс результата, мальчика с флейтой нигде не было.

– Excuse me, – без былой уверенности обратился я к продавщице. – Я почему-то не могу найти Нильса.

– Зачем вам понадобился Нильс? – снова удивилась девушка.

– Ну как, это же своего рода символ Швеции, – ответил я. А сам подумал: «Ну не могут же они не знать Нильса, в конце-то концов».

– Вы опять ошибаетесь. Человек, убивающий животных, не может быть символом Швеции. Сувениров с Нильсом у нас не делают.

Я отошёл ещё более озадаченным. На прилавках стояли герои, совершенно мне не знакомые. Третья ассоциация со Швецией в голову не приходила. Пришлось довольствоваться магнитом на холодильник.

В Норвегии с сувенирами всё понятно – это мумий-тролль или фигурки викингов. Несмотря на воинственность последних, им в праве быть сувенирами пока не отказали. Ещё одна вещь, которая сильно бросается в глаза, – это повальное использование живой крыши, когда вместо железа или черепицы выложен слой земли, на котором растёт трава. Норвежцы считают, что это самый тёплый и при этом очень недорогой и экологичный вариант кровли.

Из Бергена мы отправились в первую экспедицию, чтобы подвергнуть нашу кожу испытанию морскими ветрами. Яхта покинула порт и начала путь вдоль живописных фьордов, чтобы в конце зайти в один из них и бросить якорь в небольшом «пряничном» городке, недалеко от усадьбы знаменитого композитора Эдварда Грига. Домик, в котором он проводил большую часть времени, стоял вдали от основной виллы и едва вмещал в себя рояль и тахту. Тем не менее, как гласило описание, композитор периодически оставался здесь надолго, и, если верить деревянным скульптурам на выходе из домика, не один. Из узкой двери на прогулку выходят трое, как рассказал гид, это сам Эдвард, его жена и «близкая подруга» композитора.

На яхте нас ожидало первое из запланированных приключений: морская рыбалка. Мы привыкли рыбачить на пресных водах, а здесь свои законы: катушка больше напоминает запчасть от мотоцикла, леска толщиной с гитарную струну, на гигантские крючки принято насаживать крупные куски рыбы.

Инструктор учит правильно забрасывать снасти, никаких послаблений нет даже девушкам:

– Каждый, кто вышел в Норвежское море, должен самостоятельно поймать рыбину, – улыбается белоснежной улыбкой на фоне загорелой кожи рыболовный гуру. Несмотря на северную широту, солнца здесь достаточно и местные на открытом воздухе быстро загорают.

Через несколько минут мне в руку бьёт удар от поклёвки. Я аккуратно торможу быстро разматывающуюся катушку и начинаю бороться с рыбой. Гид приходит на помощь, координируя мои движения. Боковым зрением я вижу, как участники группы оставляют свои удочки и поднимают фотоаппараты.

– Плавно, медленно, подводи её к борту, а я помогу сачком, – помощник вытаскивает подсак и, держа его за длинную ручку, достаёт из воды серебристую рыбу. Ей оказывается двухкилограммовая макрель, близкая родственница хорошо нам знакомой скумбрии. Я нахожусь под воздействием выделившегося в кровь адреналина, остальные, раззадоренные моим успехом, с двойным усердием забрасывают снасти.

Вскоре мне находится работа. Одна из журналисток уронила спиннинг, удерживая крючок в руках, и он распорол её подушечку большого пальца. Пальцы хорошо кровоснабжаются, поэтому на деревянные доски пола одна за другой капают крупные алые капли. Пять минут на оказание помощи, и я начинаю оправдывать свой контракт.

Следующие несколько дней нам предстояло жить в отеле, расположенном в самом конце фьорда. Вечером нам представили Бьёрна – профессионального альпиниста, который должен был подготовить нас к покорению ледника.

– Ребята, впереди предстоят напряжённые дни, – сказал голубоглазый блондин с обветренной горными сквозняками кожей. Я должен научить вас чувствовать себя в горах в безопасности, а сделать это за четыре дня очень трудно, поэтому мы будем подниматься в горы в восемь утра и возвращаться в отель к ужину.

Кто бы мог подумать, что он сдержит слово. Едва позавтракав, мы выходили на горную тропу, поднимались туда, где со всех сторон появлялась каменная порода, и начинали свои упорные тренировки: вязали узлы, забивали клинья, учились пристёгивать и отстёгивать кошки, работали ледорубом, подтягивали друг друга на верёвке, поднимались в связке, в общем, постигали доселе неведомую большинству из нас науку альпинизма.

На пятый день был назначен штурм ледника. Сначала нам предстояло идти по горной дороге, неся большую часть снаряжения на себе. Этот путь занял около двух часов. Чем выше мы поднимались, тем более красивые виды открывались внизу. Своеобразной границей между хайкингом и настоящим альпинистским маршрутом оказалась бурная горная река, которую предстояло преодолеть по заранее натянутой верёвке. Несмотря на использование страховки, это выглядело по-настоящему опасным.

– Пожалуй, мы не зря так много тренировались, – сказал мне Александр, редактор популярного мужского журнала.

Оказавшись на позиции, я почувствовал, как сердце начинает работать чаще. Внизу бурлила вода, а верёвка довольно неприятно впивалась в ладони, несмотря на толстые защитные перчатки.

– Отталкивайся сильнее и начинай энергично работать руками, так ты легко себя вытянешь, – крикнул инструктор, и я полетел навстречу бурлящей воде. В лицо ударили сотни мельчайших капель, оставшиеся на огромном валуне люди оказались забавно перевёрнуты вверх ногами. Выше них, меж горных вершин, медленно проплывали величественные летние облака. Я не заметил, как меня уже подхватывали руки товарищей, стоящих на другом берегу.

Вскоре мы, выстроившись в шеренгу и сцепившись связкой, тяжело шли по камням, поднимаясь всё выше и выше в горы. Преодолев последний рубеж, я замер от изумления – впереди раскинулся ослепительно белый ледник. Его тело то здесь, то там пересекали неглубокие трещины идеально голубого цвета, по ним тонкими ручейками вниз стекала вода.

– Именно отсюда берёт своё начало бурная река, которую мы форсировали два часа назад, – крикнул инструктор. – Воду можно и нужно пить. Но ходите осторожно, чтобы не провалиться в глубокую трещину.

Идти по леднику оказалось не так просто, угол был довольно острым, и сила тяжести постоянно тянула назад. Сделав шаг, нужно было прочно зафиксировать зубья кошки во льду, сильно ударить ледорубом вперёд, чтобы затем подтащить себя наверх для следующего шага. Пройдя таким образом не более двухсот метров, мы оказались на ледяном плато, с которого открывался неповторимый вид на тёмно-синее море, плескавшееся далеко внизу.

– Вы сделали это! – крикнул нам инструктор. – Потому что мы одна команда! Вы не жалели себя на тренировках и смогли покорить ледник. Упивайтесь этой минутой, а потом пойдём вниз, нас ждёт нелёгкий спуск и вино у камина!

Следующим этапом был тридцатикилометровый велокросс по заброшенной горной дороге, после чего мы должны были пересесть на байдарки и переплыть широкое пресноводное озеро. Живописное старое шоссе между Бергеном и Осло было давно закрыто для автомобилей, зато им активно пользовались бегуны и велосипедисты. Спуски чередовались с подъёмами, и на одном из таких виражей случилась авария, девушка из нашей группы не справилась с управлением и на большой скорости упала на асфальт. Несмотря на хорошую защиту, она сильно расцарапала плечо и боковую поверхность бедра. По рации мне передали, что на завершении длинного спуска ждут врача.

– Мы отнесли её на обочину, где меня встретил один из руководителей группы. Плачет, наверное, от боли или от обиды, красивые девушки не любят большие царапины на теле, – шепнул я ему.

Пострадавшая лежала на одеяле, которое достали из сопровождавшего велопробег автомобиля. Бриджи на бедре и футболка в области плеча были разорваны, пропотевая через остатки ткани словно маленькими капельками росы, кровоточила кожа. Я достал из сумки ножницы и разрезал штанину и рукав. Визуально исключил вывихи и переломы. Обильно промыл рану перекисью водорода, обработал раствором йода и наложил стерильную повязку.

Олеся, так звали представительницу косметического бренда в одной из стран СНГ, никак не могла успокоиться, плач перешёл в нервную икоту.

– Тебе больно? – спросил я, на всякий случай щупая пульс.

– Уже нет, мне было страшно, а сейчас очень обидно, – всхлипывая, ответила девушка.

– Ясно, тогда нужно особенное лекарство. – Я поднялся на ноги и окинул взглядом собравшихся вокруг меня велосипедистов, к этому времени спуститься успела вся наша компания.

– Есть у кого-нибудь с собой фляжка с коньяком? Нужно всего два глотка!

Я точно знал, что у нескольких человек она есть, но, чтобы соблюсти приличия, задал вопрос всем.

Фляжку тут же принесли, и я дал Олесе сделать несколько глотков.

Через несколько минут она успокоилась и села в машину, а мы продолжили путешествие на велосипедах, предстояло преодолеть ещё половину пути.

На следующий день нас ожидал заплыв по пресноводному озеру. Норвегия не только страна фьордов, её озёра ни в чём не уступают знаменитым финским водоёмам. На берегу уже были разложены двухместные байдарки, но сначала мы сели на брёвна вокруг костра, чтобы послушать правила поведения на воде и узнать тонкости управления байдаркой.

– Всё просто, – говорил наш новый гид, работающий егерем в этом регионе. – Ваше тело и байдарка должны словно стать единым целым, а продолжением вас будут озеро и окружающая природа. Если получится войти в ритм со всем вокруг, значит, байдарка вам покорилась.

Что же, легко сказать, и я даже рад, что мне досталось второе место в байдарке егеря. Отчалив от берега по идеально ровной воде, мы плыли вдоль живописных берегов, на которых за всё наше путешествие я ни разу не увидел мусора. Горы то подходили прямо к озеру, то слегка отдалялись, освобождая место широким лугам. Периодически нам встречались на пути острова, на которых росли невысокие берёзы, а в траве пряталась различная северная ягода. Грести было не сложно, но через некоторое время мне захотелось пить.

– У вас случайно не будет воды? – спросил я своего капитана. – Моя бутылка осталась в микроавтобусе.

– Конечно будет, – ответил егерь, осторожно поворачиваясь ко мне вполоборота. – Как у вас в России говорят, главное не раскачивать лодку? – Я даже не заметил, откуда он достал серебристую железную кружку, как он уже зачерпнул её прямо из озера и, полную до краёв, протянул мне.

– Пейте совершенно спокойно, у нас идеальная экология, в воде нет никаких бактерий и гельминтов, – для убедительности он зачерпнул из озера ладонью и первым сделал несколько глотков.

Я попробовал воду, она оказалась очень вкусной.

– В наших краях все пьют из озёр, это обычное дело, – подмигнул мне норвежец, забирая кружку, и у меня не было причин ему не верить.

Последним маршрутом нашего путешествия был автопробег. Каждый из участников группы сел за руль отдельного автомобиля. Нам предстояло преодолеть несколько сотен километров между Бергеном и Осло, поднявшись на занимающее центральные районы страны горное плато. На высоте до тысячи метров над уровнем моря протянулась своего рода каменистая пустыня. То здесь, то там, по разным сторонам дороги встречались одиноко стоящие домики. Некоторые участки были огорожены небольшой изгородью, но чаще всего представляли собой лишь скопление плоских валунов на берегу небольшого, кристально чистого озерца.

Ко мне в машину сел наш старый знакомый, новгородский гид из Бергена. В пути мы ненавязчиво беседовали о том, как норвежцы сумели обратить найденную на шельфе нефть на благо и процветание своей страны.

– Что это за домишки? – спросил я его, указывая на одно из строений.

– Это норвежские дачи. Сюда приезжают отдыхать от суеты жители больших городов.

– Грядок они, судя по всему, не заводят, – улыбнулся я. – Но, похоже, у многих нет даже электричества.

– Большинство домов питаются от солнечных батарей или энергии ветра. А грядок действительно нет. Но они и не нужны. Норвежцы отдыхают в одиночестве: сидят, смотрят вдаль, гуляют по камням, думают о жизни.

Спускаясь к Осло, мы попали в более тёплые и богатые зеленью места. На склонах гор большие пространства были покрыты плёнкой-паутинкой.

– Вот, вы хотели увидеть грядки, здесь норвежцы с успехом выращивают малину и клубнику.

– И что они с ней делают?

– А вот, притормозите, как раз здесь её продают. – Я съехал на обочину, остановив машину около импровизированного прилавка.

На пластиковом столе был выставлен большой ящик с отборной клубникой. Рядом в отдельной ёмкости лежали бумажные пакеты, одноразовые перчатки и совок, там же стояли электронные весы. Ещё в одной ёмкости лежали, зажатые прищепкой, наличные евро, отдельную банку наполовину наполняла мелочь. Цену за килограмм хозяин написал фосфорной краской на картонке, висевшей на спицах раскрытого над торговой точкой пляжного зонтика. Был даже небольшой кассовый аппарат и папка для чеков. Не хватало только одного – продавца.

– А кто всё это продаёт? – Я повертел головой, рядом не было ни дома, ни людей.

– Продаёт владелец одного из участков, что мы только что проезжали. Но сидеть здесь он не может, так как минимальная оплата труда в Норвегии – семь евро в час, а он, вполне возможно, столько не заработает. Тогда его на несколько сотен евро оштрафует трудовая инспекция, как бы это сказать, за эксплуатацию самого себя.

– Самого себя? – переспросил я.

– Именно так. Поэтому люди покупают клубнику сами: подъезжают, взвешивают, рассчитывают цену, оставляют деньги, при необходимости забирают сдачу и едут дальше.

Видя моё выражение лица, Андрей улыбнулся.

– Понимаю, я и сам когда-то жил в России. Но здесь такое возможно.

Внизу, наконец, появилась полоска моря и очертания раскинувшегося на его берегах города. Нас ждали два дня в Осло и долгожданное возвращение домой. «За спиной две с половиной недели приключений, которые запомнятся на всю жизнь», – такой финальный тост поднял я на гала-ужине перед вылетом. Но заходя в самолёт, сразу же прослезился, в далекую северную страну он привёз с собой гарь подмосковных пожаров.

Мысли по дороге с работы: зависимость хорошая и плохая

Иногда мне приходит в голову интересная мысль: жизнь каждого человека – это набор зависимостей, просто они делятся на плохие и хорошие. Мы привыкли осуждать алкоголиков и наркоманов, которые поставили свою судьбу в полную зависимость от внешних стимуляторов, разрушающих здоровье и личность. То ли дело марафонцы, любители йоги и фитнеса. Только если разобрать по полочкам биохимические процессы, протекающие в организмах тех и других, найдётся слишком много общего. И вещества, выделяющиеся в кровь у бегуна и любителя запрещённых веществ, во многом одни и те же. Не секрет, что у того, кто страдает на длинной дистанции, в кровь выделяется большая доза эндорфинов, призванных затуманить мозг, облегчить и обезболить мучительный процесс. А какое блаженство испытывает бегун, пересекая финишную черту, особенно если ему удалось попасть в призёры. Бывалые говорят, это чувство намного приятнее алкогольного опьянения.

Или любители модных сейчас йоги и медитации. Принимая позы, стимулирующие железы внутренней секреции, мастер духовных практик добивается того же эффекта – эндорфиновой бури, состояния полного расслабления и блаженства. К счастью, со значительно меньшим вредом для здоровья.

Увы, но на своей высшей ступени развития мы во многом так и остались млекопитающим, живущим согласно базовым инстинктам. Хотим, чтобы нам было хорошо, и не хотим, чтобы было плохо. Любим вкусно поесть, хорошо поспать, заняться сексом, покурить или совершить пробежку (смотря кто что выбирает), заехать вечером в фитнес с хорошей сауной или на сеанс расслабляющего массажа. Весь жизненный путь современного человека можно разложить на отрезки с циничным названием «от удовольствия к удовольствию». Если же мы долго не получаем заслуженную конфетку, становимся злыми, агрессивными и зарабатываем хронический стресс. Организм требует: «Дай кайфа!»

Что с этим всем делать? Да ничего, что можно сделать с процессом, заложенным природой. Выбрать из множества зависимостей если не полезные, то хотя бы не приносящие вреда, есть наилучший из предложенных вариантов.

Коварная аневризма

Аорта – главный сосуд нашего тела. По ней кровь, выброшенная мощным сокращением левого желудочка, устремляется к органам и тканям. В хирургии сердца к аорте особый подход и особое уважение. Совершая первые шаги в профессии, мы постепенно приближаемся к подключению аппарата искусственного кровообращения – манипуляции, которая, по сути, является лишь подготовкой к основному этапу, но для ординатора служит пропуском в мир большой кардиохирургии. Накладывая кисетный шов, чтобы потом, зажав пальцем вырывающуюся наружу алую струю крови, установить внутрь остроносую канюлю, ординатор впервые проникает в аорту. Затем, годы спустя, на первой самостоятельной операции протезирования аортального клапана молодому хирургу предстоит и вовсе разрезать стенку аорты хирургическими ножницами. Ещё одна веха профессионального роста – протезирование восходящего отдела аорты. У некоторых больных аорта расширяется, формируя аневризму, последняя может разорваться, и тогда человек мгновенно погибнет, либо стенка аорты расслоится, тогда у сосуда сформируется ложный ход, и пациента можно будет спасти, но счёт пойдёт на часы. Чтобы избежать опасных осложнений, хирург предлагает заменить участок аорты синтетическим протезом заранее, не дожидаясь разрыва. Выполняет эту непростую операцию, и, если всё прошло без осложнений, откидывается на кожаном кресле, делает глоток чёрного кофе и говорит сам себе: «Вот теперь я окончательно состоялся в профессии».

Проблема состоит в том, что аневризма аорты – это мина замедленного действия, которая долгое время никак себя не проявляет. Поэтому нередко нам приходится работать по острому расслоению аневризмы, и это самые острые ощущения в кардиохирургии. Лишь после того, как ты сделал расслой, ты состоялся по-настоящему – говорили наши учителя.

В один из дней я уже уехал домой, как мне сообщили, что в клинику везут на Скорой молодого человека. Он почувствовал себя плохо прямо в спортивном зале: во время занятия на тренажёре ощутил резкую боль в груди, распространяющуюся на живот. Так и бывает, физическое напряжение или внезапный подъём давления и следующие за этим сильные боли, слабость, холодный пот – симптомы, характерные для многих неотложных состояний: инфаркта, внутреннего кровотечения, перфорации кишечника. Приехавшая скорая заподозрила инфаркт и прямо из фитнес-центра забрала молодого человека в кардиоблок.

Эхокардиография внесла неожиданные коррективы в тактику лечения: на экране была хорошо видна расслаивающая аневризма восходящей аорты. Что называется «в ходу». В городской больнице не оказалось кардиохирургического отделения, и перевод согласовали к нам. Я как раз подходил к дому и раскрыл сумку, чтобы достать ключи, но вместо них вытащил зазвонивший телефон. Теперь мне предстояло развернуть в пути десять человек из нашей бригады.

Кардиохирургия – это прежде всего плановая работа, в ней не предусмотрено круглосуточной дежурной службы. Но когда возникает неотложная ситуация (к счастью, это случается не так часто), мы мгновенно заканчиваем дела и движемся в сторону клиники. Каждый из своего конца города, подчинённые общей задаче. Такой «перфоманс» не раз устраивали восьмого марта, девятого мая, тридцать первого декабря, в обычную буднюю ночь и ленивое воскресенье. Ничего кроме уважения не вызывают у меня коллеги, которые раз за разом отвечают «Принято, выезжаю», и вскоре каждый оказывается на рабочем месте.

Пока мы собирались, пациента отвезли на компьютерную томографию, без этого исследования нельзя начинать операцию, все ожидающие тебя «сюрпризы» лучше предварительно увидеть на экране, чем в глубине операционной раны.

В реанимации мы оказались одновременно: пациента везли на каталке в окружении капельниц и мониторов, я заходил, пытаясь просунуть вторую руку в непослушный халат.

Заболевший был чуть младше меня, тридцативосьмилетний фактурный культурист с лёгким загаром и разноцветными татуировками. Его уже почти не мучали боли, но глаза отражали весь ужас, который он испытывал от сложившейся ситуации. Оказаться вместо спа-комплекса в реанимации кардиохирургического отделения – самое последнее, что он мог себе представить за утренней чашкой кофе.

– Андрей, я только что посмотрел вашу компьютерную томографию, её результаты достаточно тревожные.

– Там что-то с сосудом, выходящим из сердца? – спросил он с тревогой и надеждой.

– Да, у вас проблема с аортой. Судя по всему, ранее была аневризма, и теперь стенка сосуда треснула и начала расслаиваться. От этого перестал нормально работать аортальный клапан. Чтобы остановить процесс, нужно сделать большую и сложную операцию.

Я перевёл взгляд на монитор и подумал, что надо поторопиться.

Вырезать аневризму, аортальный клапан, аккуратно отделить сердечные артерии и пришить вместо этого протез аорты вместе с новым, механическим клапаном. Ну и коронарные артерии, их тоже потребуется пришить к протезу, чтобы сердце по-прежнему получало кровь.

– Всего и делов-то, – я наигранно улыбнулся, стараясь вселить надежду на лучший исход обескураженному пациенту.

– Вы планируете разрезать мою грудную клетку? – спросил Андрей.

– Да, без этого не обойтись. Кроме того, подключим вас к аппарату искусственного кровообращения и на несколько часов остановим сердце. Без этого не получится спасти вашу жизнь. Поэтому не будем терять время, если вы согласны на операцию, поставьте свою подпись, и скорее приступим к делу.

Получив юридическое согласие, я пошёл готовиться к операции, за работу принялись анестезиологи.

Но буквально через минуту ко мне в кабинет ворвалась напуганная санитарка.

– Подходите скорее, у нас клиническая смерть!

Забежав в реанимацию, я увидел реаниматолога, делающего Андрею непрямой массаж сердца. На кричащем в несколько голосов мониторе – признаки внезапной сердечной катастрофы.

Похоже, аневризма разорвалась, и сердце сдавливает излившаяся кровь. Что делать?

Единственный шанс – быстро доставить Андрея в операционную, воткнуть в трахею инкубационную трубку и, как только заработает ИВЛ, прямо на вводном наркозе грубо, через все слои разрезать кожу, в одно движение распилить грудь, вскрыть перикард и удалить сдавливающую сердце кровь. А дальше действовать по ситуации.

Решение принято, и на непрямом массаже, который теперь делает специальный аппарат по имени Лукас, мы бежим с кроватью по длинному больничному коридору.

Санитары перекладывают больного, а мы с ассистентами уже намываемся, жизнь головного мозга сейчас зависит от каждой секунды.

Быстрый разрез кожи, несколько нажатий непрямого массажа, визг пилы стернотома, вскрытие пропитанного кровью листка перикарда, и вверх вырывается фонтан крови. Тампонада действительно была, а значит, как минимум от этого осложнения у нас больной не умер, думаю я про себя.

Сердце вялое и почти не сокращается, теперь я сжимаю его рукой, совершая прямой реанимационный массаж, в это время ассистенты двумя отсосами удаляют кровь из перикарда, чтобы мы смогли оценить масштабы произошедшего.

А они оказываются катастрофическими.

Аорта представляет собой огромный синий шар, при каждом моём нажатии снизу, со стороны её задней стенки выделяется значительное количество ещё оставшейся в пациенте крови. Значит, разрыв случился сзади, и туда очень трудно добраться. Но это уже ничего не изменит, становится ясно, что расслоение распространилось вверх, на сосуды, идущие к мозгу, а гематома отслоила и сдавила коронарные артерии, и сердце прямо сейчас переносит тотальный инфаркт. Массаж сердца неэффективен и с самого начала не питает мозг. Нет возможности подключить аппарат искусственного кровообращения, нет возможности быстро восполнить несколько литров кровопотери. Мы чуть-чуть не успели, хотя даже в этом случае шансов с таким масштабным расслоением было немного.

Я советуюсь с анестезиологом и отпускаю сердце.

Зайдя в кабинет, я открыл подаренную кем-то из выписывающихся пациентов бутылку виски и налил «на три пальца».

Покачиваясь в кресле, смотрел в потолок, обдумывая особенности крепления подвесных конструкций. Когда приятное тепло разлилось по телу, вспомнился похожий случай, произошедший несколько лет назад.

Тогда точно так же на Скорой поступил молодой человек. Он умудрился терпеть сильные боли два дня, пока наконец не понял, что с его организмом что-то не так. А дальше типичная история: ЭхоКГ, на котором обнаружена аневризма восходящей аорты с признаками расслоения и двести миллилитров свежей крови в полости перикарда. Реанимобиль с проблесковыми маячками, сбор бригады, компьютерная томография, совещание кардиокоманды. В иностранных клиниках есть такое понятие – Cardio Team. Без ложной скромности заграничные кардиохирурги считают сложную операцию на сердце чем-то сродни запуска космического корабля. От каждого врача, медсестры и даже санитарки в бригаде зависит, насколько быстро и безошибочно пройдёт операция. От кардиолога, который готовит больного к большой хирургии, не пропуская важных особенностей его здоровья, рентгенхирурга, выполняющего исследование сосудов сердца и подсказывающего, в каких местах с ними лучше всего работать, от кардиохирурга и его ассистентов, являющихся мозгом и руками операционной, от анестезиолога, сталкивающегося с совершенно разными этапами наркоза, перфузиолога, обеспечивающего искусственное кровообращение и качественную защиту остановленного сердца, трансфузиолога, ведущего переливанием крови, плазмы, тромбоконцентрата и других, более экзотических, но не менее важных производных крови. Операционной медсестры и медсестёр-анестезисток, даже санитарки, знающей, как быстро принести и открыть необходимый хирургу именно в этот момент протез или инструмент.

Собравшись вместе, мы обсуждали тактику, рассматривали томограммы, картинку эхокардиографии, перелистывали анализы.

Компьютерная томография принесла неутешительные новости: расслойка затронула не только восходящую аорту, но и её дугу, затем перейдя на нисходящий отдел, вплоть до брюшной аорты.

– Первый тип по Де Бейки, худший вариант, – произнёс, глядя в монитор, мой шеф. Ему предстояло быть ведущим хирургом, и операция обещала быть нестандартной. К счастью для нас и пациента, расслоение прошло по нижней стенке дуги, не распространившись на сосуды, отходящие от неё к голове и рукам.

– Клапан не работает, в перикарде кровь, восходящий отдел надо протезировать в любом случае. Если получится, и больной перенесёт операцию, вторым этапом можно будет установить в нисходящую аорту стент-графт, – оформил он окончательное решение. Осталось лишь воплотить его в жизнь собственными руками.

Открыв перикард и удалив кровь, увидели сине-красное скопление тканей, которое когда-то было аортой. Подключили в сосуды бедра периферическое искусственное кровообращение, пережали сосуд выше аневризмы, и она тут же лопнула под зажимом, практически развалившись надвое.

– Похоже, держалась только на адвентиции, – прокомментировал я, – точнее, на честном слове.

Но оперирующий хирург меня не слышит, ему предстоит разобрать, раскопать это месиво, выделить из него коронарные артерии, вырезать клапан и попытаться вшить в фиброзное кольцо нижнюю часть протеза. Попытаться, потому что при аневризмах ткани фиброзного кольца тоже бывают хрупкими и легко прорезаются иглой.

– Как легко работать на аорте, когда она относительно здоровая, и насколько трудно становится, когда она разорвана давлением и пропитана кровью, – думаю я про себя.

Полтора часа напряжённой работы, и фиброзное кольцо, к счастью, оказавшееся достаточно прочным, чтобы выдержать швы, обшито по кругу, на него насажена нижняя часть протеза с механическим клапаном внутри. Затем одна за другой в протез вшиты левая и правая коронарные артерии.

Шеф осматривает зияющий из-под зажима верхний фрагмент аорты. Стенка расслоена и похожа на разрезанный хачапури.

– Давай, меняемся, твой выход, – говорит он. – Я уже «наелся».

Я перехожу на место хирурга. Чтобы «собрать» такую стенку, нужно пришивать её к протезу по методике «сэндвич» – полоска медицинского фетра сверху и снизу, а между ними разволокнённая стенка аорты и стенка протеза. Только так можно укрепить анастомоз, избежав его несостоятельности после того, как зажим будет снят и аорта наполнится кровью.

Конструкция получается неуклюжая и громоздкая, но сейчас главное прочность. Маленькая хитрость – обработать нижний и верхний анастомозы биологическим клеем, внешне очень похожим на обычный синтетический клей. Только этот сделан по специальной формуле и не может вызвать отторжения или аллергической реакции.

– И стоит как хороший велосипед, – шутим мы иногда.

Момент истины – снятие зажима. Когда кровь потечёт по вновь сконструированной аорте, станет ясно, выдерживают ли швы, справляется ли с давлением её стенка, которая за верхним анастомозом осталась такой же хрупкой.

Я приспускаю зажим, кровь устремляется вверх, аорта над верхним анастомозом напрягается… и выдерживает. Давление повышается до нормальных цифр, рана начинает наполняться кровью, но темп медленный.

– Кровит из вколов, скоро остановится, – говорит мой начальник.

И я с ним совершенно согласен.

На следующее утро в реанимации Сергей сидел на кровати и ел больничную кашу. Многие пациенты говорят, что нет лучше вкуса, чем у первой ложки каши после удачной операции на сердце. Через несколько дней коллеги-рентгенхирурги выполнили второй этап: поставили в расслоенную нисходящую аорту искусственный каркас – стент-графт, который сделал сосуд изнутри железным, плотно прижав расслоившиеся стенки. Дальнейшего расслоения или разрыва удалось избежать и в животе.

Сергей с женой приезжают раз в год, привозят какую-то еду и хорошие напитки, мы выполняем ему контрольную томографию аорты. Убеждаемся, что всё в порядке. И улыбаемся вечером, перед сном.

Дзинь – громко лязгнули двери грузового лифта. Тело Андрея увозили в морг.

Мысли по дороге с работы: трудоголикам грозит гипертония

Одна из причин формирования аневризмы аорты – длительно нелеченая артериальная гипертония. А гипертония, как оказалось, в том числе связана с перегрузкой на работе. К такому выводу пришли учёные, проанализировав состояние здоровья трёх с половиной тысяч офисных работников провинции Квебек (Канада). В течение пяти лет медики ежедневно измеряли волонтёрам артериальное давление перед началом рабочего дня. Затем на руку каждого испытуемого надевали электронную манжету, которая проводила самостоятельные измерения каждые пятнадцать минут. Важно, что в начале исследования все участники эксперимента были абсолютно здоровы. Затем учёные начали сравнивать показатели артериального давления в зависимости от различных факторов. В первую очередь они отметили, что склонность к гипертонии зависит от продолжительности рабочего дня. Причём пограничными оказались сорок часов, то есть стандартная продолжительность рабочей недели согласно законодательству многих стран мира. Так, те, кто проводил в офисе чуть больше сорока часов в неделю, рисковали заболеть гипертонией на тринадцать процентов чаще тех, кто сумел провести в офисе всего тридцать пять часов. При этом давление у них повышалось преимущественно в дневные часы, и, согласно дневнику самоконтроля, под влиянием стрессовых ситуаций на работе. Среди тех, кто привык засиживаться на работе допоздна и проводил в офисе от сорока одного до сорока восьми часов в неделю, разница оказалась ещё более внушительной. Так, риск скрытой гипертонии увеличивался в полтора раза, а риск клинической гипертонии – на сорок процентов. Ну а для отъявленных трудоголиков риски и вовсе возрастали в два раза. По мнению руководителей исследования причина такого значимого повышения риска зависит от нескольких факторов. Известно, что давление нередко повышается под действием гормона стресса адреналина, который у многих офисных работников периодически выбрасывается в кровь во время работы. Свою лепту вносит и хронический недосып. Стресс от того, что человек из-за работы не успевает выполнить важные домашние дела, служит дополнительной причиной внутреннего дискомфорта. Учёные уверены: основным фактором риска в этом случае является слишком долгое напряжение, причина которого – работа. Они надеются, что в ближайшие годы благодаря искусственному интеллекту рабочую неделю получится сократить, разговоры о переходе на четыре рабочих дня ведутся на государственном уровне во многих странах, в том числе и у нас. А пока исследователи советуют тем, кто работает сорок и более часов в неделю, ежегодно проходить суточное мониторирование артериального давления. Это исследование поможет выявить скрытую гипертонию и как можно раньше начать с ней бороться. К примеру, найти другую работу или уйти на удалёнку.

Реанимация

Человек смертен. Об этом было сказано неоднократно, в том числе в классической литературе. Там же написано, что смертен он зачастую внезапно. Если речь идёт о внезапной смерти, то почти всегда эта смерть сердечная. Причин для фатального срыва ритма может быть много: инфаркт, нарушение содержания электролитов в крови, например на фоне сильной диареи или почечных проблем, внешняя или внутренняя интоксикация, удар током и много чего ещё. Самое главное, что, правильно оказав помощь, можно спасти человека, не имея под рукой никаких лекарств и приборов. На улице, в метро, в парке, проводя непрямой массаж сердца и искусственное дыхание можно долго поддерживать в человеке жизнь, дотянув до приезда реанимационной бригады.

В детстве я испытывал благоговение перед ярко-жёлтыми РАФиками с высоким потолком и красной полосой «Реанимация» над лобовым стеклом. Несколько раз видел, как из них спрыгивали на дорогу строгие доктора с засученными рукавами, раскладывали прямо на асфальте чемоданы с лекарствами и аппаратурой и начинали оживлять человека. Ведь реанимация в дословном переводе с латыни означает «повторно дающая жизнь».

А ещё все мы не раз видели этот эпизод в кино: пациент в больничной палате теряет сознание, раздаётся неприятный писк кардиомонитора, на экране прямая линия. Врачи начинают реанимационные мероприятия, первым делом хватаются за дефибриллятор и наносят мощный электрический разряд. Прямую линию сменяют сначала одиночные, неуверенные, а потом всё более чёткие и ритмичные сердечные сокращения. Пациент приходит в себя, «доктора» довольны собой – они «запустили» сердце. Но так ли происходит на самом деле? Причиной клинической смерти человека могут быть два разных нарушения сердечного ритма: фибрилляция желудочков и асистолия (остановка сердца). В первом случае нарушается базовый принцип работы сердца «всё или ничего» и кардиомиоциты начинают реагировать на патологические импульсы. В результате сердце не сокращается, а трепыхается с частотой триста-четыреста сокращений в минуту. На кардиограмме фибрилляция желудочков выглядит как зубья пилы. Неудивительно, что такие ложные сокращения не могут обеспечить эффективный сердечный выброс, артериальное давление падает до нуля, человек теряет сознание и, если быстро не начать реанимационные мероприятия, он погибнет. Во втором случае говорить о хаотичной электрической активности сердца не приходится, так как она просто исчезает. И сердце, не получая стимуляции, перестаёт сокращаться. Останавливается. Далее всё идёт по сценарию клинической смерти – падение давления, потеря сознания, смерть. Задача дефибрилляции проста – перебить более сильным разрядом те самые хаотичные электрические импульсы, заставляющие сердце трепыхаться. Полностью обнулить электрическую активность в надежде, что в следующую секунду оно первым сгенерирует нормальный импульс и снова войдёт в привычный ритм. Именно так чаще всего и происходит. Если первого разряда оказалось недостаточно, врач постепенно повышает мощность последующих, добиваясь своей цели. Если же сердце остановилось, возникла асистолия и электрокардиограф рисует нам ту самую прямую линию, давать сердцу мощный электрический разряд бессмысленно – нет той патологической электрической активности, которую необходимо прекратить. Это лишь напрасно повредит сердечную мышцу. Поэтому при асистолии проводят непрямой массаж сердца, вводят препараты, стимулирующие его работу, могут начать наружную электрокардиостимуляцию, но использовать дефибриллятор не станут – это будет в высшей степени непрофессионально.

Сегодня во многих странах дефибрилляторы можно встретить в аэропортах, на вокзалах, в университетах, как у нас говорят, в местах массового скопления людей. Это упрощённый вариант прибора, приспособленный для использования человеком без медицинского образования: достаточно просто наложить электроды дефибриллятора на грудь человека, находящегося без сознания. Аппарат сам снимет кардиограмму, определит, нужно ли давать электрический импульс, рассчитает его мощность и скомандует: не соприкасайтесь с больным, нажимайте кнопку.

– Разряд! – как говорят у нас.

Эту команду я часто отдаю в операционной после того, как запускаю сердце. Оглушённое, оно не всегда начинает сокращаться правильно, иногда восстановление ритма проходит через фибрилляцию желудочков.

Если же ты подозреваешь, что защита миокарда могла оказаться недостаточной, или операция прошла, что называется, с особенностями, момент электрической дефибрилляции становится волнительным.

– От стола, разряд, – говорю я анестезиологу и коллегам, удерживая на сердце два электрода, которые мы называем «ложками».

Анестезиолог нажимает кнопку, раздаётся щелчок, трепыхающееся сердце замирает и… в большинстве случаев совершает первое правильное сокращение. Но иногда, совершив несколько правильных ударов, оно вновь срывается на хаотичную фибрилляцию.

– Что там у него по электролитам? – спрашиваю я анестезиолога.

– Может, прошло слишком мало времени после кардиоплегии? – обращаюсь к управляющему своим космическим кораблём перфузиологу.

– Полечим, полечим, – почти хором отвечают мне оба. – Подождём пару минут.

Ещё разряд. И ещё. Но сердце никак не хочет запускаться. В голову приходят нехорошие мысли. А что, если так и не получится его завести? Кто хотя бы раз наблюдал печальную картину, как разряд за разрядом уходят впустую, а трепыхающийся миокард сокращается всё слабее, навсегда приобрёл это страх: а вдруг?

К счастью, после третьего, более мощного удара, сердце наконец «пошло».

– Лидокаин с калием сработали, – улыбается анестезиолог.

– Плюс электричество, без него в нашей работе никуда, – подмигиваю коллеге, откладывая ложки.

И действительно, электричество играет огромную роль в медицине сердца.

Другая неотложная ситуация возникает, когда сердце после операции не фибриллирует, а вообще не хочет сокращаться. Или сокращается слишком медленно, например тридцать ударов в минуту, не в силах обеспечить организм необходимым количеством крови.

В этом случае стимулировать сердце нужно электричеством, но не однократным мощным разрядом, а частыми, маломощными импульсами.

Я подшиваю к сердцу два тонких проводка и передаю их концы через ширму, где анестезиолог подключит их к маленькой коробочке – временному электрокардиостимулятору.

– Запускай машину!

И вот на экране монитора пошли спайки – полоски электрического импульса, и сразу следом комплексы сердечных сокращений. Миокард ответил на стимуляцию, сердце заработало.

Хуже всего, когда пациент внезапно начинает умирать, а ты не можешь использовать ни один из этих приборов.

Однажды я выполнял стандартную стернотомию, чтобы провести рядовую операцию коронарного шунтирования. Кость оказалась особенно толстой, и продвигать лезвие стернотома приходилось медленно. Я как раз довёл разрез до середины грудины, как вдруг анестезиолог вскочил с места:

– Так, у нас остановка, давление двадцать, – за ширмой началось броуновское движение: анестезиолог и его медсестра отламывали ампулам стеклянные головы и быстро наполняли шприцы лекарством.

– Начинайте массаж сердца, давление ноль, – анестезиолог перегнулся через дугу и тут же исчез, вводя препарат в центральный катетер.

Легко сказать, начинайте массаж, когда я нахожусь ровно посередине грудины. Делать непрямой уже не получится, часть грудины распилена, и грудная клетка утратила целостность своего каркаса, чтобы сделать прямой, нужно добраться до сердца. А для этого завершить распил грудины, поставить ранорасширитель и вскрыть перикард. Как назло, пила крепко застряла в прочной кости. Я нажимаю на курок стернотома и силой тяну его в сторону живота: есть, трудный участок преодолён, пила наконец вырывается из западни и проходит через мечевидный отросток.

Остаётся быстро вскрыть перикард, чтобы, добравшись до сердца, обхватить рукой левый желудочек и начать ритмично его сжимать.

– Всё, качаю, смотрите на показатели.

– Давление пятьдесят на двадцать, но видно, что растёт. Уже девяносто на пятьдесят, отлично, он порозовел.

– Сколько пациент был у нас без давления? – спрашиваю анестезиолога. Понимаю, что сделал всё достаточно быстро, и всё-таки ощущение времени в такие моменты может подвести.

– Не больше двух минут, – отвечает коллега, – всё в порядке! Зрачки одинаковые!

Вскоре начинают работать лекарства, миокард под рукой твердеет, и вот сердце совершает первое собственное сокращение.

– Так, идёт само, я не помогаю, – перегнувшись через стерильную ширму, мы с ассистентом вглядываемся в показатели на мониторе.

– Сокращения эффективны, давление сто.

– ЭКГ без изменений, – оценивает кардиограмму анестезиолог.

Теперь главная задача – как можно скорее подключить аппарат искусственного кровообращения и выполнить основной этап операции. Потом, в спокойной обстановке, мы детально разберём эту ситуацию, выясним, что могло привести к внезапной остановке сердца, какие были последние анализы больного, что за препараты вводились. Сейчас же самое главное, что пациент жив и сердце продолжает свою работу.

Проводить реанимацию в операционной – это лучший вариант из возможных, ухмыльнётся читатель-доктор. И будет прав. Но пациентам с больным сердцем становится плохо в самых разных местах.

И вот я бегу в палату по срочному вызову постовой медсестры: на кровати синеющий пациент, он почти не дышит, совершая лишь редкие рефлекторные попытки вдоха.

– Пульса нет, – докладывает мне медсестра, давление не измеряется.

– Пусть санитарка бежит в реанимацию и срочно зовёт реаниматолога с мешком Амбу и дефибриллятором, – говорю медсестре, а сам наношу достаточно сильный удар в область сердца. Сейчас не нужно терять время на снятие ЭКГ и прочие диагностические процедуры, отвлекающие от главного – поддержания нормального кровоснабжения головного мозга, сердца и других органов. Прекардиальный удар иногда позволяет механически перебить неправильные импульсы, если речь идёт о фибрилляции желудочков, но чаще остаётся лишь ритуалом перед началом непрямого массажа сердца. Так получилось и в этот раз, поэтому я накладываю руки пациенту на грудь и начинаю ритмично надавливать на область сердца. Задача проста – заставить желудочки сердца сокращаться и расслабляться, чтобы кровь поступала к органам и тканям. При этом на тридцать нажатий нужно сделать два вдоха непосредственно в рот больного: зажав нос и предварительно прикрыв рот салфеткой или носовым платком. Это обогатит кровь достаточным количеством кислорода. Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, считаю я про себя, в этот момент в палату забегает мой шеф.

– Ваш выход, начальник, – говорю я, преодолевая одышку. – Два вдоха рот в рот!

Теперь мы проводим реанимацию вдвоём, что значимо облегчает ситуацию. На грудь больного капают несколько капель моего пота, непрямой массаж сердца сродни упражнению на силовом тренажёре, вот только в зале ты в любой момент можешь остановиться.

Здесь и сейчас такой номер не пройдёт. Нажимать на грудь с частотой сто десять раз в минуту надо до тех пор, пока больной не оживёт. Или тридцать минут, если, несмотря на все старания, вернуть пациента в наш мир не получается.

Под рукой трещат рёбра. Несколько сломанных рёбер – признак качественного непрямого массажа, говорят у нас. Но в этой шутке больше шутки, поэтому я сквозь навалившуюся усталость стараюсь правильно рассчитывать усилие.

Наконец в палату забегают реаниматологи. Сразу же надевают на палец умирающего пульсоксиметр, я отхожу, и на грудь больного ложатся блины дефибриллятора. Мы смотрим на его экран, кардиограмма напоминает зубья пилы.

– Крупноволновая фибрилляция желудоч-ков, – произносим мы почти одновременно.

– Отходим, набор, разряд! – звучат чёткие команды.

Больной неестественно изгибается и падает на постель.

– Есть пульс, – у меня срывается голос. – Есть!

Больной совершает несколько шумных вдохов и открывает глаза.

Но радоваться рано, кардиограмма показывает кошачью спинку – верный признак инфаркта миокарда.

Мы аккуратно катим кровать в реанимационное отделение. Если только что была жизнеугрожающая аритмия, её повторение может вызывать любая мелочь: перекладывание с койки на койку, удар колеса о порожек двери.

– Немного стабилизируем и тут же подадим на коронарографию, – говорит заведующий реанимацией. – Пока есть возможность спасти сердце от инфаркта.

Пациент как раз ожидал это исследование, но беда случилась с ним буквально за день. Через полчаса мы уже стояли в пультовой, наблюдая, как коллега вводит контраст в левую коронарную артерию. В самом начале главной в сердце, передней межжелудочковой артерии, были отчётливо видны тромботические массы. Причиной фибрилляции желудочков был инфаркт миокарда, что называется, «в ходу».

Эндоваскулярный хирург вводит прямо в тромб мощный антикоагулянт и затем устанавливает в зоне лопнувшей атеросклеротической бляшки стент.

Я смотрю на часы: с того момента, как меня вызвали в палату, прошло пятьдесят минут. Мы успели в золотое время, отведённое миокарду остаться неповреждённым, даже если кровоток полностью перекрыт тромбом.

– Поздравляю, вы пережили клиническую смерть, – говорит проводивший операцию эндоваскулярный хирург. – Мало того, инфаркт миокарда не оставит на сердце рубца, во всяком случае мы всё для этого сделали.

Клиническая смерть – именно так называется состояние, когда у человека перестало правильно работать сердце. Ещё в юности я прочитал популярную тогда книгу о загробной жизни, в которой автор описывал воспоминания людей, перенёсших клиническую смерть и вернувшихся к жизни благодаря успешной реанимации. Со слов автора, большинство из них ощущали движение по тёмному тоннелю, в конце которого был виден свет. В момент спасения, не достигнув конца тоннеля, они словно возвращались обратно.

За годы работы несколько десятков моих пациентов перенесли сердечно-лёгочную реанимацию. Некоторые находились в состоянии клинической смерти около получаса. Ни один из них не рассказывал о каких-то необычных ощущениях, никто не летел на свет в длинном тоннеле. Воспоминания побывавших между жизнью и смертью оказались банально просты: между потерей сознания и возвращением к жизни была лишь темнота.

Через много лет мы пили кофе в кабинете начальника.

Сделав большой глоток, он посмотрел на меня и, хитро прищурившись, спросил:

– Алексей, а почему на той реанимации в палате дыхание рот в рот делал именно я?

Мысли по дороге с работы: всегда оставаться врачом

В медицине врачу очень важно оставаться врачом – банальная мысль, требующая объяснения. Не раз приходилось наблюдать ситуацию, когда опытный, успешный доктор в какой-то момент жизни становился заложником своей специальности и своего метода. Это напоминает взгляд в детский калейдоскоп: поле зрения сужается, зато в конце узкого коридора видны разноцветные узоры успеха. Надстройка в виде узкой специальности главенствует, затмевая первоначальную задачу человека в белом халате – не навредить.

В итоге амбулаторный хирург начинает гоняться за липомами, которые не беспокоят больного, травматологи – оперировать даже то, что отлично лечится физиотерапией, кардиохирурги – видеть перед собой не больного, а лишь сужения в коронарных артериях. Другая сторона медали – терапевт, не отпускающий на операцию пациента, которому она давным-давно показана. Повышая дозировки препаратов до максимальных, он теряет драгоценное время.

Говорят, со временем следователи иногда перестают видеть перед собой человека, представляя вместо него премию за раскрытое уголовное дело. Прокурору становится важно посадить, а не разобраться. Ушлому автомеханику – заменить хорошие запчасти, лишь бы только получить деньги за работу. Врач, а врач тоже человек, со свойственными человеку слабостями и соблазнами. Поэтому больше всего в профессии я боюсь стать ремесленником, потерять способность сомневаться в своих решениях. Уверовать в абсолютную собственную правоту. История не раз доказывала, как только это произошло, будь ты врачом или представителем любой другой специальности, в этот момент ты перестал быть профессионалом.

Второй сон на дежурстве. Особое приглашение

В десять утра наконец зазвонил телефон.

Андрей Сергеевич давно ждал звонка, у пожилых людей сон уходит ещё затемно, а лежать наедине с самим собой надоедает. Тем более, когда к обычной старческой бессоннице присоединяется волнение. В начале шестого он с трудом поднялся с постели, долго шарил в темноте в поисках палочки и уронил ее несколько раз, прежде чем сумел наконец встать на ноги и сделать по комнате первые, тяжелые шаги.

– Ты всё-таки решил поехать? – Таня тоже давно не спала. Когда вы почти не выходите из квартиры, каждая поездка в город – настоящее событие.

Раньше Андрей Сергеевич был известным геологом, с экспедициями объездил весь Союз, ближнее и дальнее зарубежье. Много лет возглавлял крупный НИИ. Профессор, лауреат Государственной премии. Всё это в прошлом. Сейчас им с женой далеко за восемьдесят. Это значит почти девяносто, просто такую цифру страшно произносить вслух, кажется, только скажешь, и сразу потянет из-под двери кладбищенским сквозняком. Как после таких слов смотреть на собственную руку? Или в зеркало?

У профессора было много учеников, правда, все они давно вышли на пенсию. Лишь птенцы последнего вылета ещё в строю, изредка звонят поздравить с большими праздниками. С каждым годом, конечно, все реже. Но несколько дней назад Андрея Сергеевича внезапно пригласили в качестве почетного гостя на конференцию по случаю семидесятилетия Института. Сначала он категорически отказался – в последние годы ему стало трудно без посторонней помощи даже выходить из подъезда, но тут трубку взял Володя Филимоненко, самый последний его ученик, успевший защититься, когда Андрей Сергеевич уже передавал дела.

– Андрей Сергеевич, ну что вы в самом деле, ведь Институт – это вы, а вы – это Институт, – чеканил слова Володя. – Встретим вас на машине у подъезда, к подъезду и доставим. Все будут очень рады вас видеть. Тем более, это не просто так, – тут Филимоненко перешёл на торжественный шёпот, – директор номерным приказом выписывает вам «особое» приглашение!

– Володя, я не был в Институте двадцать лет, меня там никто не помнит, – сопротивлялся Андрей Сергеевич. – К тому же мне идёт девятый десяток, это всё очень тяжело.

– Ну что вы, Андрей Сергеевич, бросьте! Обещали быть и Смирнов, и Трейман, а они тоже далеко не юноши, – Володя громко засмеялся. – Всё будет в лучшем виде.

Андрею Сергеевичу было тяжело спорить с молодым, напористым Филимоненко, к тому же, что скрывать, оказалось неожиданно приятно, что про него наконец вспомнили и пригласили. «Соглашусь, чтобы он отстал, а накануне скажу, что приболел и не поеду», – решил Андрей Сергеевич.

– Вот видишь, учитель, я знал, что есть у тебя ещё порох в пороховницах, – ликовал Филимоненко.

Когда он позвонил в воскресенье, Андрей Сергеевич подтвердил поездку, решив, что откажется завтра утром. Вдруг, ему захотелось ещё несколько часов ощущать то давно забытое чувство последнего вечера перед командировкой, когда рубашки наглажены и аккуратно уложены в чемодан заботливой Таниной рукой, и ты входишь в ночь слегка возбуждённый предвкушением полёта, новых встреч в аэропорту, общения с коллегами, бурных обсуждений и аплодисментов после доклада.

Вечером Таня достала старый костюм, теперь он стал ему велик на два размера, но ещё неплохо сидел. Потом он ютился на старом табурете и под ноги падали не белые, а какие-то выцветшие, серые волосы. Странно, приходит время, когда волосы уже не могут дальше седеть, и тогда они сереют, – думал Андрей Сергеевич. Таня старалась стричь аккуратно, но глаза почти не видели, и она тратила слишком много сил. Руки начинали дрожать все сильнее, тогда она садилась рядом с ним и отдыхала.

– Может, всё-таки не поедешь, – спросила она. – Ведь ты десять лет никуда не выезжал. Там совсем другая жизнь, за это время многое изменилось. – И, немного помолчав, добавила: «Мы ведь даже не узнаём улиц по телевизору. Город стал совсем другим».

– Наверное, утром я всё-таки откажусь, – ответил Андрей Сергеевич.

И вот теперь он, одетый, уже два часа сидел в холле около телефона.

– Андрей Сергеевич, какой номер вашей квартиры? Через полчаса я подъеду и сразу же поднимусь, – кричал в трубку Филимоненко. – Одевайтесь потеплее, сегодня на улице минус двадцать, хоть до машины пару шагов, а всё равно можно простудиться.

– Хорошо, Володя, я жду, – сказал Андрей Сергеевич. – Квартира двадцать семь. – Будто тяжёлый камень упал с души.

– Я буду очень сильно волноваться за тебя, – сказала Таня. – В верхнем кармане пиджака лежит записка с номером нашего телефона, вдруг ты забудешь. И прошу тебя, ни в коем случае не пей!

Он грустно улыбнулся.

– Ты же знаешь, мы с тобой давно не можем себе позволить даже глоток вина.

Андрей Сергеевич поднялся и теперь стоял, облокотившись на резную деревянную трость – один из последних подарков сослуживцев, который полагалось использовать лишь по значительным поводам.

– А помнишь, как мы тогда перебрали портвейна, ночью на пляже, кажется это было в Гаграх? До утра не могли найти хибару, в которой снимали угол. И как укоризненно на нас смотрела хозяйка, а потом всё-таки сжалилась и налила нам по стакану холодного Саперави. Какой это был год? Пятьдесят шестой?

– Мне иногда кажется, что это были не мы, – после долгого молчания ответила Таня. – И это была не наша жизнь, ведь не может твоя жизнь быть настолько далеко от тебя. Люди, которые жили той жизнью и почему-то были похожи на нас, делали совершенно непозволительные вещи. Вспомни, они бегали. Ты можешь себе представить, как это, бегать? А плавать? А курить эти дрянные сигареты без фильтра одну за одной? Я иногда думаю, что это были всего лишь наши сны, иллюзии. А мы с тобой всегда жили в этой просыревшей двушке, смотрели телевизор и почти не выходили на улицу.

В дверь позвонили. Андрей Сергеевич долго возился с замком, и когда, наконец, открыл, в квартиру вместе с холодом и паром ввалился розовощёкий Володя Филимоненко. Андрей Сергеевич помнил его худощавым юношей, теперь же это был солидный мужчина «за пятьдесят» в дорогой дублёнке и высокой норковой шапке.

Они обнялись. Володя шагнул к Тане, чтобы поприветствовать, и она стеснительно отставила в сторону ходунки, слегка покачнувшись, сделала шаг навстречу, подавая руку.

– Тётя Таня, забираю вашего великого супруга, верну светило науки в целости и сохранности!

– Вы уж постарайтесь недолго, ему будет тяжело провести весь день на ногах. В правом кармане пиджака лежат таблетки, их важно принимать по часам, иначе может вырасти сахар, напомните ему пожалуйста, Володя! – продолжала беспокоиться Таня. У нее появилось странное щемящее чувство, что они с Андреем больше не увидятся.

– Всё будет в лучшем виде, не переживайте, – шумел громогласный Филимоненко. Он помог Андрею Сергеевичу переступить порог и уже вызывал лифт.

– Это все оттого, что мы двадцать лет не расставались ни на минуту, – подумала Таня, закрывая дверь.

Ехали почему-то за город. А что, конференция будет не в Институте?

– Так вы не знаете? Новый директор лет пять назад продал здание в Яковоапостольском. Вроде бы это позволило расплатиться с долгами и освободить деньги на развитие. А для НИИ купили один из корпусов бывшего машиностроительного завода в Бибирево.

Ох уже эти мечты хоть на минуту заглянуть в собственный кабинет, в котором прошли лучшие годы жизни. Не суждено вам сбыться, теперь уже никогда.

Город сиял разноцветными красками, то тут, то там вырастали блестящие стеклобетонные многоэтажки. Пожалуй, Таня была права, Андрей Сергеевич совершенно не узнавал мест, которые они проезжали. В какой-то момент даже возник необъяснимый страх: где мы? Неужели это и правда Москва? Лишь иногда глаз вылавливал фрагмент знакомой панельной застройки, или вдруг за деревьями мелькал привычный силуэт – это ещё не успели обернуть в новый декоративный панцирь почту или дом быта. Автобусы стали совершенно другими, абсолютно прямоугольными, словно коробки на колёсиках. Светофоры методично отсчитывали, сколько оставалось ждать водителю.

Приняли Андрея Сергеевича хорошо. Встретить вышел новый директор и его заместители, каждый говорил красивые слова о важности былых свершений и подолгу тряс слабую руку профессора. Перед началом заседания ему торжественно вручили почётную грамоту в красивой золотой рамке. Новый корпус показался холодным и необжитым – на некоторых этажах ещё стояла нераспакованная мебель и аппаратура, но в целом было не хуже, чем раньше. Правда, он находился словно на отшибе, видно, что ещё совсем недавно это была отдалённая промышленная зона, рядом ни метро, ни остановки. «Если бы не Володя, мне бы сюда никогда не добраться», – подумал Андрей Сергеевич. Зато среди сотрудников встречались совсем молодые лица. Значит, у Института есть будущее.

Его посадили в первый ряд. Филимоненко приставил аспиранта, чтобы помогать выйти по нужде или принести стакан воды, когда подойдёт время принимать лекарства. Аспиранта звали Серёжа, в руках он держал мобильный телефон и Танину записку с расписанием приёма таблеток. Андрей Сергеевич удивился, как легко ему давалось слушать доклады – один за одним. Он понимал, понимал почти всё, о чём говорили с трибуны, хотя боялся, что безнадёжно отстал от современной науки. Несколько раз он даже порывался задать вопрос, но постеснялся.

В перерыве Сережа подвёл к нему другого аспиранта, казалось, ещё моложе и неопытней. Тот достал из портфеля старую потрёпанную книгу с большой библиотечной печатью – Андрей Сергеевич узнал свою монографию по кварцевым минералам. Краснея, аспирант попросил поставить автограф.

– Тебе же сдавать её обратно, порченую не примут.

– Разве это порченная, – улыбнулся юноша. – Тем более, если вы распишетесь, я выкуплю её у библиотеки.

На секунду подошел Филимоненко, спросил, как дела, и поставил на фуршетный столик тарелку с несколькими бутербродами, густо намазанными красной икрой. Андрею Сергеевичу показалось, что от него сильно пахнет алкоголем. За стеклянными дверьми Володю ждала молодая симпатичная аспирантка, её лицо хорошо запомнилось среди докладчиков. Уходя, Филимоненко жестами показал профессору, что через пару часов заседание закончится, потом надо отметиться на банкете, и они сразу же выезжают.

Когда череда докладов подошла к концу, Андрея Сергеевича пригласили подняться в президиум. «Товарищ Пантелеев управлял нашим институтом в сложные годы, провёл его через перестройку и сумел сохранить в начале девяностых», – сказал директор. Мы все ему обязаны. В ответ долго аплодировали.

Теперь Андрей Сергеевич сидел в кресле в конце вытянутой прямоугольной аудитории, в которой, вероятно, проходили семинары для аспирантов. Вдоль стены выстроились большие стеклянные шкафы, в которых он сразу узнал аборигенов прежнего Института – на полках, исполненные музейной стати, лежали коллекционные минералы. После заседания он сразу почувствовал, насколько сильно устал, давно в его жизни не было такой череды событий. Филимоненко раскраснелся ещё больше и, кажется, немного пошатывался, он тянул Андрея Сергеевича на банкет, но тот попросил дать ему часок отсидеться, и аспирант Сережа отвёл его на третий этаж в аудиторию. За окном уже стемнело, далёкие фонари расплывались в нечёткости морозного вечера. Зимний туман – признак усиления холодов.

Прошло не меньше двух часов, и звуки внизу, кажется, стихали. В один момент Андрею Сергеевичу даже показалось, что большая весёлая компания долго выходила через парадный вход – не успевая закрыться, вновь и вновь бились о стену стеклянные двери, постепенно угасали раскатистые мужские голоса и неотступно следовавшие за ними взрывы женского хохота. Снизу немного тянуло кислым запахом табака.

«Наверное, сейчас Володя уже поднимется за мной, – подумал Андрей Сергеевич. – Хотя как же он поведёт машину, если уже порядочно пьян? Должно быть, посадит за руль аспиранта Серёжу, а мы будем ехать на заднем сиденье, немного неудобно с моей больной ногой, зато будет время более обстоятельно поговорить, чтобы он то и дело не отвлекался на дорогу».

Прошёл ещё час. В институте стояла абсолютная тишина, такая, что было слышно, как в одном из кабинетов царапает стекло маятник настенных часов. Андрей Сергеевич вгляделся в пожелтевший от времени циферблат на запястье – половина девятого. Конференция закончилась – ещё не было пяти. Он сидит здесь уже три с половиной часа. Странное чувство появилось где-то внутри, не страх, но что-то очень неприятное, похожее на тошноту. «Каждый раз удивляюсь, как точно сказано про это ощущение – “засосало под ложечкой”», – подумал профессор. Тяжело поднявшись и ещё раз оценив, насколько много сил он уже оставил этому дню, Андрей Сергеевич вышел в коридор. Света не было, лишь в конце, около лестницы, тускло горела лампочка. Он практически наощупь дошёл, нажал кнопку лифта, но кабина внизу не сдвинулась с места.

– Володя! – крикнул он в лестничный пролёт.

– Серёжа! – Гулким эхом опустевшего дома резануло от стен. Снизу никто не откликался.

Впереди всего шесть лестничных пролётов. По два на этаж. Что такое шесть лестничных пролётов? Несколько прыжков для ребёнка, возможность лишний раз растрепать причёску встречным сквозняком для скатывающегося по перилам юноши, секунды вальяжного спуска для крепко стоящего на ногах взрослого человека. А для старика, уже давно не передвигающегося без палочки – почти непреодолимое препятствие. Андрей Сергеевич зажал трость подмышкой, и, вцепившись обеими руками в массивные деревянные перила бывшего заводоуправления, начал шаг за шагом спускаться вниз. Когда до конца оставался один пролёт, он весь покрылся липким потом, руки сводило крупной, неконтролируемой дрожью.

Наконец, спустившись, он долго стоял, опустив голову, и жадно захватывал воздух пересохшими губами. Свет внизу был приглушён, стало понятно, что все давно разошлись. Единственным человеком, который оставался в этом здании кроме него, была неопределяемого возраста гардеробщица, прикованная к рабочему месту одиноко висящим пальто. Увидев Андрея Сергеевича, она отложила мобильный и, всем видом выказывая крайнюю степень пренебрежения, бросила пальто на тумбу.

– Напьются, а потом теряются в коридорах. Ваша вещь? У меня рабочий день, чтобы вы знали, до двадцати одного, а времени натикало полдесятого. Мне не доплачивают.

– Меня должны были забрать, – попытался ответить Андрей Сергеевич и понял, что тяжёлый спуск практически полностью лишил его голоса.

– Что вы там щебечете, я всё равно ничего не слышу. Давайте номерок и одевайтесь поскорее, меня жизнь ждёт.

– Я сейчас уйду, но мне нужно позвонить, сказал Андрей Сергеевич, к счастью, номерок нашёлся быстро и дополнительной порции гнева от гардеробщицы не последовало.

– Там в вестибюле телефон-автомат. Пока я буду закрывать гардероб, звоните, но чтобы не больше пяти минут на всё, – строго сказала женщина без возраста, всё это время со скрежетом сдвигавшая железные вешалки.

Андрей Сергеевич с трудом преодолел приступок вестибюля. Синий кнопочный автомат висел слишком высоко для него, к тому же рядом, на схеме, была изображена серебристая карточка со всадником посредине. Позвонить за деньги из автомата было нельзя, впрочем, у Андрея Сергеевича всё равно не было денег.

Он так же тяжело вернулся в холл. Женщина как раз закрывала дверь гардероба, больше похожую на железную решетку тюремной камеры.

– Простите, у вас не будет карточки для звонка? Мне нужно сделать всего один короткий звонок.

– Вы что, дедуля, издеваетесь? – взорвалась гардеробщица. – Я же вам русским языком сказала, я тороплюсь. Меня мужчина ждёт, понимаете, он не подписывался на мои вечерние задержки. По вашей, между прочим, милости. К тому же у меня сел мобильный. А по автоматам уже лет десять никто не звонит, так висит, для комиссии.

Андрей Сергеевич понял, что его ситуация практически безнадежна.

– Я вас очень прошу, может быть, здесь есть другой телефон, это же всё-таки Институт. Мне очень нужен один звонок, без него я просто не смогу уехать. Понимаете, не смогу.

Женщина увидела, что пожилой человек близок к отчаянию.

– В общем так, я схожу в туалет на второй этаж, а вы за это время звоните куда хотите.

– Вот ведь достанут, – она нервными движениями дёргала заклинившую железную дверь и потом с резким звоном бросила на тумбу вытащенный откуда-то снизу старый дисковый аппарат.

Дрожащими морщинистыми руками старика Андрей Сергеевич набирал спасительный номер. Как назло, дважды палец выскальзывал из нужного отверстия, и всё приходилось начинать заново. Прошла целая вечность, прежде чем в трубке раздался гудок, и сразу же взволнованный, хриплый голос Тани: «Алло, я слушаю!»

– Таня! – выдохнул он в трубку.

– Андрей! Боже, как я переволновалась! Где ты, на дворе почти ночь! Что случилось?

– Таня, Володя, кажется, забыл про меня, все разъехались, а я остался, – сказал Андрей Сергеевич и вдруг, не ожидая от себя, бесшумно заплакал.

– Как же ты доберёшься, бедный мой? Передали, что на улице уже минус двадцать семь! Там есть кто-то, кто смог бы тебе помочь?

– Нет, Таня, здесь никого нет, через пять минут мне нужно будет уйти, Институт закрывают, а я даже не знаю, что это за район и какие здесь улицы.

– Боже мой, – выдохнула в трубку Таня. – А как сейчас называется твой Институт?

– Я не знаю. Я не спросил у Володи. На нём нет таблички. Я не знаю.

– Я поняла! Попробую позвонить детям в Америку, может, Миша подскажет, как быть, или на крайний случай, в полицию, ты сможешь перезвонить мне минут через пять? Только обязательно.

– Хорошо, – сказал Андрей Сергеевич, – я перезвоню. Помни, что я любил тебя всю жизнь, с того самого первого дня, как только увидел твой античный профиль в фойе Горного института. Только не плачь!

Он повесил трубку и стал слушать тишину – не появятся ли шаги, несущие конец его ожиданиям. Женщина без возраста задерживалась, может быть, подводила губы, а может, услышала разговор и специально хотела дать этому чудаковатому старику ещё немного времени.

Через пять минут Андрей Сергеевич ещё раз набрал номер, на этот раз пальцы почти не дрожали и дозвониться получилось с первого раза.

– Андрей! – По голосу он сразу понял, что у Тани ничего не получилось. – У Миши не отвечает мобильный, и я не могу дозвониться в полицию, оказывается, номера 02 больше нет, есть другой, но для него нужно перевести телефон в какой-то режим. Я не понимаю, как это сделать. Я не понимаю… – Она зарыдала, громко, почти по-звериному, так, что Андрей сквозь наползающий страх предстоящего одиночества удивился, откуда столько сил осталось в её старой, давно одряхлевшей груди.

– Не переживай Таня, я сейчас спрошу дорогу у работницы и потихоньку дойду. Я дойду, слышишь.

Таня рыдала. Весь внутренний ужас, скопившийся за часы тревожного ожидания, и вырвавшийся наружу теперь, когда, кажется, стала ясна самая страшная развязка, уже впился в её горло, сбил дыхание, и она не могла чётко проговаривать слова и словно выкрикивала их, заикаясь.

И вдруг – остановилась, затихла и четко, ясно сказала:

– Андрей, как могло так получиться, что мы вдвоём, в нашей Москве, не можем вызволить тебя из твоего бывшего института?

Сверху раздались приближающиеся шаги, ещё не было видно даже ступней, а голос, опережая свою хозяйку, безапелляционно требовал Андрея Сергеевича покинуть помещение, ибо его нужно закрывать и ставить на охрану, а женщина без возраста и так безнадежно опаздывает.

– Таня, я люблю тебя! – прошептал в трубку Андрей Сергеевич.

– Я тоже люблю тебя Андрюша! – застонала на том конце всем телом прижавшаяся к стене, растрёпанная подслеповатая старуха.

Андрей Сергеевич отдал телефон, поблагодарил женщину без возраста и вышел в вестибюль. Уже здесь к горлу начинал подбираться колючий холод и сразу перехватило дыхание.

Женщина включила сигнализацию, они вышли на улицу, где мороз ещё сильнее ударил в глаза и нос, как бывает бьёт нечаянно съеденная целиком долька чеснока.

– Вы не подскажете, куда идти к метро? – спросил Андрей Сергеевич. Из его рта густо валил пар, оседающий на ресницах и мгновенно превращающийся в иней.

– До метро тут не дойдёшь, оно с другой стороны промзоны. Вот по этой дорожке, никуда не сворачивая, через два километра выйдете к станции. Электричкой до Савёловского вокзала минут двадцать. Но дорога скользкая, фонарей почти нет, и в конце придётся много переходить через пути, сказала она, измерив взглядом с трудом опиравшегося на трость старика. Казалось, в ней затеплилось сочувствие.

– Я бы тебя, дедуля, довела, но меня мужик ждет, последний шанс, понимаешь. Измоталась я одна, издёргалась. А с тобой не меньше часа будем идти, а то и все два. Ты держись меня, я постараюсь не торопиться, а там и фонари начнутся.

Удаляясь, она ещё несколько раз обернулась, последний раз задержала взгляд, словно извиняясь за что-то, но тут же ускорила шаг и через мгновение исчезла в морозных сумерках. Идти было тяжело, дорожку давно не очищали от наледи, ноги то и дело проскальзывали, и чтобы не упасть, приходилось двигаться очень медленно. Через несколько минут Андрей Сергеевич почувствовал настоящую силу холода – руки смертельно заледенели и почти не слушались, нос и щёки нещадно кололи невидимые иглы. Тело же при этом было покрыто липкой испариной, каждый шаг давался ему всё тяжелее. Внезапно, впереди он увидел лавочку. Посидеть всего пять минут и с новыми силами идти вперед. Да, обязательно хотя бы пять минут отдохнуть, решил он и аккуратно, стараясь в последний момент не потерять равновесия, опустился на промёрзшее дерево.

Он закрыл глаза. Надо считать до ста, тогда не уснёшь и не пересидишь лишнего. Дойдя до семидесяти, внезапно увидел прямо перед собой Таню – она как будто только что вышла из моря: молодая кожа лоснилась от коричневого загара, к телу прилипли игривые полоски рыжих песчинок, густые чёрные волосы распущены, пронзительные голубые глаза настолько красивы, что у него перехватило дыхание. Этой Тане было не больше двадцати. Она была молода, сильна, красива, и боже мой, какая была в ней стать. Она ведь и была такой, когда-то была в его жизни. Таня улыбнулась и протянула ему руку. «Господи, какие нежные, утончённые пальцы», – подумал Андрей. Они взялись за руки. От прикосновения по телу Андрея разлилось удивительное тепло, нега, которой он давно уже не ощущал наяву, и которая, как он считал, навсегда осталась в той прекрасной поре, которую называют молодость.

Мысли по дороге с работы: родственники

– В нашем обществе слишком мало любви, это его главная болезнь, – сказал мне однажды пожилой терапевт. Как нельзя лучше это видно на примере пациентов, которые попадают в нашу больницу.

Вот я собираюсь менять сразу два клапана спокойному, рассудительному мужчине семидесяти лет. Операция долгая и трудная, с риском для жизни. Спрашиваю пациента:

– У вас ведь есть родственники? Смогут навещать вас после перевода в палату, помочь с уходом, поддержать морально?»

– Жена умерла, есть взрослые дочь и сын. Но они слишком заняты, вряд ли у них получится приехать, – опустив глаза, отвечает мужчина.

Как это слишком заняты? Когда речь идёт о том, чтобы распилить их отца практически надвое, остановить его сердце, заменить два клапана, выходить в реанимации, поставить на ноги в отделении. Конечно, могут быть обиды прошлого, но имеют ли они право оставаться в такой ситуации? К сожалению, чаще всего речь не идёт даже про обиды. Просто некогда, просто своя жизнь, просто Москва – город одного дела в день.

Зачастую болезнь или операция у родителей случается совершенно некстати, ведь буквально на носу оформление ипотеки, ремонт автомобиля, давно запланированный и уже оплаченный отпуск. Такое ведь не отменяют, правда?

Эти грустные матери и бабушки, с натруженными руками и выцветшим взглядом, поднявшие на ноги и детей, и внуков, а в итоге не заслужившие даже одного визита к себе в больницу. Сколько вас я видел за свою жизнь. Как трудно вам бывает произнести эту ложь – «Я специально попросила их ко мне не приезжать».

Опухоль, пробравшаяся в сердце

Опухоли сердца – редкая патология, которую не очень любят кардиохирурги. Как правило, за каждой историей болезни стоят месяцы диагностического поиска и десятки неверных предположений. Ведь врач общей практики думает об опухоли сердца в самую последнюю очередь. Иногда, напротив, сердечная опухоль бывает случайной находкой во время обследования. Что в одном, что в другом случае, перед нами стоит серьёзная задача: определить, возможно ли удалить новообразование, и если да, то какой объём операции нас ожидает.

Трудности при удалении фрагмента сердца (а с опухолью придётся удалить какую-то его часть) заложены самой природой: в сердце мало места, а всё важное расположено близко друг к другу. Несколько миллиметров лишней ткани, и можно повредить один из водителей ритма, проводящие пути, артерии сердца, всё это чревато развитием жизнеугрожающих аритмий, трансмурального инфаркта. Дефицит сердечной мышцы трудно заместить, и этим мы ограничены дополнительно.

Интересный факт: опухоли сердца подразделяются на доброкачественные и злокачественные, но такое классическое, принятое в онкологии разделение, не полностью отражает специфику кардиохирургии. Например миксома – опухоль на ножке, чаще всего растущая внутрь полости одного из предсердий. По своей гистологической структуре миксома действительно доброкачественная, её клетки хорошо дифференцированы, она не прорастает сквозь ткани и не даёт отдалённых метастазов. Зато вполне может стать причиной эмболии – рыхлые фрагменты опухоли способны оторваться и с током крови устремиться по организму. Попав в сонную артерию, эмбол станет причиной тяжёлого инсульта, закупорив одну из артерий кишечника вызовет опасный для жизни некроз кишки, а если долетит до бедренной артерии, спровоцирует острую ишемию нижней конечности, которая вполне может закончиться ампутацией. А ведь миксомы появляются в любом возрасте, даже у молодых.

Так и получилось у Вероники – тридцатилетней девушки из уютного приволжского городка. В воскресный день они с семьёй собрались покататься на ватрушках. Посадив дочь к себе на колени, девушка решила съехать с самой высокой горки. Трасса заканчивалась небольшим трамплином. Подпрыгнуть вместе с малышом, чуть не вылетев при этом из ватрушки, было очень весело, однако практически сразу же Вероника почувствовала сильную боль в ноге. Подумала, что ушиблась или защемила нерв во время прыжка, но массировать ногу оказалось бесполезно – с каждой минутой боль становилась всё сильнее, её уже трудно было терпеть, появилось ощущение, что нога немеет, словно отсиженная. Вскоре близким стало ясно, что проблема хотя и странная, но серьёзная, боль в ноге становится невыносимой, и прямо на склон пришлось вызывать Скорую помощь. Ну а дальше Веронике всё время везло. Повезло, что быстро приехала Скорая. Что врач правильно сориентировался и повёз её в больницу, где было отделение сосудистой хирургии. Что в выходной день в больнице был дежурный врач УЗИ и хороший аппарат с доплерографией, позволяющий оценивать кровоток в сосудах. Там чётко стало ясно – в ногу не поступает кровь. Словно кто-то перекрыл невидимый кран в самом начале бедренной артерии. Кран не видно, а тромб видно. На него и пошёл сосудистый хирург, тоже очень кстати оказавшийся в бригаде. Выделил артерию на бедре, аккуратно удалил странный, похожий на дольку цветной капусты эмбол, зашил артерию и тем самым спас ногу. А ведь ещё немного, и пришлось бы молодую девочку отправлять на ампутацию.

Начали разбираться – откуда мог взяться тромб. Сердце в таких вещах первый подозреваемый. Так и оказалось: по ЭхоКГ в левом предсердии обнаружили что-то: не то тромб, не то опухоль. Болтается с током крови и вот-вот снова куда-нибудь улетит. Веронике сказали: «Ищите кардиохирургическую клинику, в которой возьмутся за ваш случай. Лучше поехать в Москву».

Я печатал протокол операции в своём кабинете, когда зазвонил телефон.

– Здравствуйте, – сказал приятный женский голос. – Скажите пожалуйста, вы оперируете опухоли сердца?

– Надо смотреть, какая опухоль, насколько сильно она распространилась, но в принципе оперируем, – ответил я. – Речь идёт о ком-то из ваших родителей?

– Нет, этот диагноз подозревают у меня, – ответила девушка. – Я могла бы перекинуть вам результаты обследований по электронной почте.

Через несколько дней Вероника с мужем уже сидели у меня; наше ЭхоКГ подтвердило диагноз, но придало нам и нашей новой пациентке немного оптимизма: по характерным признакам, расположившаяся в левом предсердии опухоль напоминала миксому. Это означало, что, удалив её однократно, с большой долей вероятности можно считать больную полностью излеченной.

Операцию выполнял мой шеф, я встал на ассистенцию. Вскрыв предсердие, мы увидели достаточно крупную, рыхлую опухоль серо-красного цвета, местами напоминающую густое желе. Фрагменты опухоли были готовы в любой момент оторваться и снова подвергнуть Веронику серьёзной опасности.

– Типичная миксома, – обрадовались мы. Оправдывая типичность, опухоль прикреплялась к эндокарду предсердия с помощью ножки.

Удаление такой опухоли не сложное, главное иссечь место фиксации с небольшим запасом ткани, чтобы не произошёл рецидив. Основной этап операции занимает не более получаса.

На следующую утро Вероника уже аккуратно ходила по палате, а ещё через две недели, получив гистологическое заключение, счастливая уехала домой. В круговороте дел мы начали забывать красивую историю спасения, как примерно через год получили весточку от Вероники – с фотографии на нас смотрела счастливая мама с новорожденным малышом.

«Спасибо вам за всё, благодаря вам я живу сама и смогла подарить этому миру ещё одну жизнь! Ровно через год после операции я во второй раз стала мамой!»

Вероника написала, что во время беременности врачи переживали, что опухоль в сердце может появиться снова, часто отправляли её на ЭхоКГ, но никаких признаков повторного роста миксомы не было обнаружено.

Похожий случай произошёл через несколько лет. Под самый новый год мне позвонил взволнованный мужчина.

– Алексей Юрьевич, помогите. Моя мама лежит в городской больнице, недавно перенесла третий инсульт, и нам сказали срочно искать кардиохирурга, потому что у неё опухоль в сердце. Кусочки опухоли раз за разом улетают в мозг, только она оправится после одного инсульта, как сразу случается следующий.

В тот момент в отделении оставалась одна незакрытая квота на высокотехнологичную медицинскую помощь, и удаление миксомы помогло бы нам окончательно закрыть план.

– Это судьба, – подумал я и решил съездить в больницу, чтобы увидеть пациентку и оценить возможности её организма.

– Где она лежит? – поинтересовался и тут же присвистнул, узнав знакомые цифры в номере больницы. То самое место, где я в студенчестве посещал хирургические дежурства.

Правда, теперь я уже не бегу туда от остановки автобуса, а заезжаю на машине прямо на территорию. У дверей корпуса меня встречает заведующий неврологическим отделением.

– Женщина достаточно тяжёлая, ещё бы, перенесла три инсульта подряд, но уже снова начинает ходить, постепенно возвращается речь. Но главное – очень хочет выздороветь и верит врачам.

В палате меня встречали взволнованные родственники: муж и сын. Ирина лежала на кровати, увидев меня, попросила присадить её. Знаками работающей рукой показала, что знает о диагнозе и просит сделать ей операцию на сердце. Мы с лечащим врачом спустились в отделение функциональной диагностики и посмотрели «картинку» на экране эхокардиографа. Большая миксома левого предсердия, сразу же отметил я. С высоким риском повторных эмболических осложнений. Посмотрел на Ирину, её близких, и дал команду готовить пациентку к переводу. Когда выходил из палаты, краем глаза успел заметить – Ирина плакала.

Двадцать восьмого декабря мы закрывали операционный год. Последним вмешательством было удаление гигантской миксомы левого предсердия у женщины с отягчённым анамнезом – тремя относительно свежими инсультами. Перед операцией я поговорил с анестезиологом, особое внимание предстояло уделить защите головного мозга. К стандартной терапии были добавлены специальные препараты, на время искусственного кровообращения голову обложили льдом.

Сделав разрез предсердия, я сразу же упёрся во вторую стенку. Опухоль разрослась и уже занимала немалую часть полости, теперь предстояло аккуратно отделить её от стенок и выйти на место прикрепления. Обычно хирург старается не фрагментировать миксому во время удаления и вырезать её целиком, но в этом случае, чтобы добраться до ножки, мне пришлось разрезать её на части. Наконец, предсердие обрело привычную конфигурацию, осталось вырезать ножку с небольшим запасом окружающей ткани, ушить дефект и внимательно осмотреть предсердие, не осталось ли где незаметно оторвавшегося кусочка опухоли.

На столике операционной медсестры укрытая белоснежной салфеткой лежит ослизнённая красно-коричневая масса, больше напоминающая желе. Теперь это гистологический материал, который будет исследовать пытливый глаз патоморфолога, хотя уже сейчас практически со стопроцентной вероятностью можно утверждать, что перед нами миксома. Но законы медицины незыблемы – любая ткань, удалённая у человека, должна быть изучена под микроскопом, и мы не планируем нарушать правила. Заполняя направление на гистологическое исследование, я улыбаюсь – впереди долгожданные рождественские каникулы, и мы, как у нас говорят, на две недели вешаем на операционную амбарный замок.

Да, вы же хотите знать, чем закончилась эта история. На следующее утро Ирина вернулась из реанимации в свою палату. А после праздников перевелась в санаторий неврологического профиля. Через год мне позвонил сын: Ирина хорошо восстановилась, осталась умеренная слабость в левых руке и ноге, но она неплохо ходит, подтянула речь, вернулись внимание и память. А по голосу я бы сказал, что у неё всё в полном порядке.

Мысли по дороге с работы: рак медленно отползает

Онкология по-прежнему остаётся одним из самых серьёзных вызовов современной медицине. Мы научились лечить практически всё, даже ВИЧ на правильной терапии прижимает голову на десятилетия, позволяя человеку вести привычный образ жизни, лишь рак раз за разом то выскальзывает из-под хорошего разрешения компьютерного томографа, то уворачивается от эффективного и правильного лечения.

Но несмотря на это, даже за мою двадцатилетнюю врачебную практику в диагностике и лечении рака произошли значительные изменения. Два самых серьёзных успеха: внедрение позитронно-эмиссионной компьютерной томографии (ПЭТ) для ранней диагностики рецидива заболевания и активное применение различных видов иммунной и таргетной терапии в лечении самых разных опухолей.

ПЭТ основана на особенном обмене веществ опухолевых клеток, из-за чего они накапливают радиоактивные изотопы, которые здоровые клетки для своей жизнедеятельности не используют. Иммунная и таргетная терапия ознаменовали новый подход к лечению злокачественных новообразований: не уничтожить опухолевую клетку, а помочь иммунитету самому с ней разобраться. Заблокировать биологически активные вещества, которые опухоль выделяет в кровь, стараясь заблокировать иммунитет.

В отличие от тяжело переносимой химиотерапии, новые методы лечения зачастую не имеют серьёзных побочных эффектов и не требуют внутривенных вливаний, достаточно просто принимать таблетки, будто это лекарства от давления или от сахара, и злокачественный процесс замирает на долгие годы, даже если речь идёт о четвёртой стадии болезни. Да, это, пожалуй, самое большое достижение онкологии последних десятилетий – четвёртая стадия перестала быть абсолютным приговором. Несколько моих пациентов получили диагноз четвёртой стадии рака (почки, кишечника, других локализаций и даже меланомы) более десяти лет назад. В былые годы срок отмеренной им жизни измерялся бы месяцами. Однако назначение новых видов терапии позволило продлить жизнь минимум на десять лет, при этом полностью сохранив её качество.

Да, на сегодня есть органы, рак которых по-прежнему плохо поддаётся лечению. Но что-то мне подсказывает, что и в этом случае наука уже находится на низком старте, чтобы в кратчайшие сроки запустить в производство и внедрить в жизнь новые методы, способные совершить революцию. Как это случилось с новыми видами терапии и ПЭТ-КТ.

Пластический хирург

Когда мы слышим, что человеческое тело идеально, то часто пропускаем это мимо ушей. Что тут совершенного, когда вон там выскочил прыщ, здесь провисают лишние килограммы, и вообще нос с горбинкой. Но доктора, лучше изучившие тело, обращают меньше внимания на внешние отклонения. Нам открывается удивительный мир структуры человека, его основы. Смотря в бронхоскоп, как идеально работает разделительный механизм гортани и глотки, как тысячи ресничек бережно удаляют попавшие в дыхательные пути соринки, или наблюдая вживую сокращения сердца, ты по-настоящему очарован этим. На мой взгляд, самой совершенной структурой сердца является митральный клапан. Не просто клапан, а целый комплекс, состоящий из створок, нескольких эшелонов хорд, словно стропы парашюта прикрепляющихся к сосочковым мышцам. Которые, в свою очередь, широким основанием закреплены в миокарде левого желудочка. Призванный выдерживать высокое давление, возникающее между левыми камерами сердца, митральный клапан со своими структурами работает как единый комплекс, за доли секунды успевая открыться и закрыться.

Но иногда идеальная конструкция даёт сбой.

Пролапс митрального клапана – наиболее частый кардиологический диагноз, который многим из нас ставили в детстве. Обычно это лишь небольшой прогиб створки в полость левого предсердия, из-за чего струйка крови забрасывается в него во время сокращения желудочка. Врач на приёме выслушивает шумок, но на ЭхоКГ определяется лишь незначительная митральная недостаточность. Жить это не мешает, надо лишь изредка проверять работу сердца с помощью контрольных исследований. Поскольку есть невысокая вероятность, что в зоне пролапса створка со временем «расшатается», и оторвётся удерживающая её хорда. Тогда недостаточность клапана из незначительной станет выраженной, и чтобы сердце не испытывало перегрузок, клапан потребуется восстановить.

Вообще, митральный клапан – это своего рода маркёр генетических нарушений структуры соединительной ткани. Её слабостью в различной степени выраженности страдают до десяти процентов населения Земли.

Скрытый ген проявляет себя исподтишка: ранним целлюлитом (который на самом деле целлюлоз), растяжками, прогибающимися в противоположную сторону суставами. Если ген доминирует, возникают различные синдромы, проявляющиеся выраженной дисплазией соединительной ткани, наиболее распространённый из которых синдром Марфана.

– Да, да, войдите, – я поднимаю глаза от документа и здороваюсь с семейной парой, которая должна была приехать ко мне на консультацию.

В кабинет заходят двое: он высокий, худой, длиннорукий, минимум на две головы выше супруги.

Смотрю документы: по данным ЭхоКГ выявлено грубое провисание (пролапс) задней створки митрального клапана, выраженная его недостаточность. Специалист описывает болтающиеся в просвете нитевидные структуры, скорее всего в месте пролапса оторвались хорды, и клапан более неспособен прочно закрывать отверстие между желудочком и предсердием, последнее расширяется и плохо выполняет свою функцию.

Для супругов эта новость – серьёзное потрясение. Им уже сказали про операцию, и они ищут второе, третье, четвёртое мнение в надежде получить отсрочку.

– Пойдёмте, я посмотрю вас на ЭхоКГ, – говорю пациенту. Хотя в голове решение почти созрело: все признаки синдрома Марфана, что называется, налицо. Бросив взгляд на грудную клетку пациента, фиксирую глубокую ямку по центру грудины.

Грудь сапожника – врождённая аномалия развития, названная так из-за того, что подобная форма грудины в былые времена часто формировалась у сапожников, упиравшихся грудью в лапу – приспособление, на которое надевали перевёрнутый ботинок, чтобы придать ему форму.

– Ещё один врождённый дефект, – отмечаю про себя. Генетические синдромы редко проявляются чем-то одним. На мониторе появляется клапан, его створки избыточные, рыхлые, ясно виден участок выбухания, от которого в полость предсердия извиваются тонкие нити оторванных хорд. Ставлю эффект Доплера и вижу мощную струю обратного заброса крови, которая на медицинском языке называется регургитация.

– Третья-четвёртая степень недостаточности, к сожалению, мне нечем вас обрадовать, – говорю лежащему на кушетке пациенту. – Зато есть и хорошая новость – клапан можно починить. Большая вероятность, что получится обойтись без протезирования, выполнить пластическую операцию на клапане, восстановив его правильную структуру.

Пока печатаю заключение, задаю ещё несколько вопросов:

– Кто-то из ваших предков был высоким?

– Да, конечно, мы с братом пошли в папу. Правда, отец рано умер, ему было чуть за пятьдесят.

– Случайно не от сердца? – я внимательно смотрю на посетителей поверх монитора.

– Нет, сломал шейку бедра, слёг и развилась пневмония, которую он пережил. Но вот брат, он старше меня на несколько лет, ему не так давно протезировали митральный клапан.

– Вот видите, в таком случае показания к вашей операции не стопроцентные, а даже выше. Надеюсь, вам повезёт больше, чем брату, и хирург, которому вы в итоге доверите свою жизнь, сумеет сохранить клапан.

Мы подошли к очень деликатному моменту – выбору своего хирурга. День за днём я вижу разное отношение пациентов к предстоящей операции: кто-то сразу соглашается и даже не интересуется, кто его будет оперировать. Кто-то наводит справки и пытается выбирать в пределах одной клиники, но в этом случае может получиться некрасивая история. Некоторые просят отсрочку и выписываются, чтобы в спокойной обстановке собрать информацию, съездить на осмотр к нескольким специалистам и в итоге остановить свой выбор на одном из них. Если бы речь шла о моей собственной операции, я бы, наверное, выбрал третий вариант. Хотя, здоровый фатализм первых иногда оказывается выигрышным.

И для хирурга лучше, если его выбрал пациент. С одной стороны, это придаёт уверенность, с другой – отчасти снимает эмоциональное напряжение, поскольку больной сделал осознанный выбор и разделил ответственность за своё будущее.

Реконструкция митрального клапана – моя любимая операция. Отчасти потому, что с этой сложной системой интересно работать, а методика восстановления рождается у тебя в голове, сначала когда ты смотришь на результат трёхмерной реконструкции на экране эхокардиографа, где современные технологии позволяют тебе увидеть работу клапана, слово ты с видеокамерой пробрался внутрь бьющегося сердца. Затем непосредственно во время операции, после того как ты открыл предсердие, и быстро влил в полость левого желудочка из большого шприца сто миллилитров физиологического раствора. Это так называемая гидропроба, под напором жидкости створки напрягаются, хорды натягиваются словно струны и лишь сквозь участок пролапса пробивается струйка. Иногда, увидев дефект своими глазами, приходится на ходу менять план на операцию.

Ещё одна причина хирургической симпатии в том, что тебе выдаётся уникальный шанс поправить ошибку природы. Прикоснуться к сокровенному, своими руками восстановить изначально заложенную структуру клапана. Осознание этого факта придаёт силы для новых свершений.

Пока высокий пациент думает, я смотрю следующего. Мужчина средних лет, у которого отрыв хорд развился внезапно, и створки избыточны не так сильно, как это бывает при диспластических синдромах.

Более углублённый сбор анамнеза вылавливает интересный факт: полгода назад мужчина впервые в жизни прыгнул с парашютом. А затем стал постепенно замечать ухудшение самочувствия: снизилась переносимость физических нагрузок, появилась вечерняя усталость, начала беспокоить одышка. Терапевт на приёме выслушал шум в сердце.

Картинка ЭхоКГ показывает, что ситуация не лучшая для пластики – оторваны хорды в краевом сегменте створки, и я честно сообщаю пациенту, что вполне возможно придётся протезировать клапан механическим протезом. Это не плохо, но всю жизнь придётся ежедневно принимать препарат, поддерживающий кровь в более жидком состоянии. Если же получится восстановить свой клапан, этого неудобства не будет. Пациент соглашается на операцию не раздумывая.

Открыв левое предсердие, я провожу гидропробу и вижу выбухающий сегмент, который под давлением жидкости сам всплывает и выворачивается, показывая «брюшко» с длинной, оторванной хордой.

Показываю ассистенту.

– Ну что? Что думаешь?

– Наверное, лучше пришить протез, – говорит мой помощник.

– А мне кажется, что получится пластика. Я рискну, – принимаю непростое для себя решение.

Иссекаю выбухающую часть вместе с оставшимися хордами, укрепляю основание фиброзного кольца и начинаю стяжок за стяжком сшивать края, формируя новую створку. Первый этап закончен, и я провожу новую гидропробу, уже на модифицированном клапане. Стало значительно лучше, но небольшая струйка регургитации ещё остаётся. Дополнительно укрепляю вновь сформированный сегмент и снова провожу гидрпоробу. Сухо! Передняя и задняя створки соединяются на одном уровне, а это ещё один хороший признак.

Остаётся ещё один этап – обшить фиброзное кольцо на протяжении задней створки и зафиксировать этот участок с помощью синтетического полукольца. Это позволит дополнительно сопоставить створки и избежать в дальнейшем растяжения кольца в этом месте.

Финальная гидропроба показывает – функция клапана полностью восстановлена. Но это ещё не всё. Впереди запуск сердца и встреча с главным цензором – после того, как сердце вновь начнёт сокращаться, работу клапана оценит специалист по чреспищеводной эхокардиографии. В далёком 2008 году я впервые оказался на стажировке в кардиохирургической клинике в Милане. Пластика митрального клапана там была поставлена на поток, несколько больниц в городе и его окрестностях освоили операции на открытом сердце. Между ними на медицинском автомобиле курсировала бригада независимых специалистов по УЗИ сердца, которая напрямую подчинялись Управлению Здравоохранения. Понимая, что скоро завершит реконструкцию клапана, оперирующий хирург просил вызвать бригаду принимать работу. В операционной возникала атмосфера волнительного ожидания. Вскоре в зал заходили специалисты и начинали исследование. В большинстве случаев через некоторое время эхокардиографист поднимал большой палец вверх и громко говорил: «Ок!» Напряжение спадало, итальянцы сразу же начинали эмоционально поздравлять друг друга. Но один раз исследование продолжалось особенно долго, и специалисты результат не приняли. Клапан продолжал немного пропускать кровь. Хирург не имеет права спорить, это прописано у него в контракте, ему предстоит повторно остановить сердце и принять сложное решение: пытаться улучшить результат реконструкции или иссечь створки с результатами своей работы и пришивать надёжный протез. Потому как ещё одна ошибка может стоить очень дорого – третья остановка сердца и длительное искусственное кровообращение способны стать причиной осложнений и даже угрожать жизни больного. В моём случае всё немного проще: специалисты ЭхоКГ работают в нашей клинике, и при желании с ними можно договориться, но можно ли договориться с совестью? Вот, как раз они зашли в операционную. Мне даже не пришлось ждать несколько долгих минут, буквально сразу доктор повернул ко мне монитор и кивнул на экран: «Вообще не пропускает! Отличный результат!»

– Фу ты, – выдохнул я незаметно для бригады.

Но иногда понять, что восстановить клапан тебе не удалось, можно раньше, не зашивая предсердие и не запуская сердце. Если пластика сложная, ты сам понимаешь, что результат может быть неидеальным, а все сомнения развеивает гидропроба. Однажды ко мне обратился пациент с выраженной митральной недостаточностью за счёт пролапса обеих створок. Створки на экране эхокардиографа выглядели избыточными и мясистыми. Я сразу сказал пациенту, что попытаюсь восстановить клапан, но скорее всего придётся иссечь створки и вшить протез. Но, толкаясь в московских пробках, всё больше склонялся к мысли, что можно попробовать выполнить пластику. В этом случае предстояло сделать достаточно сложную операцию по пересадке фрагмента избыточной передней створки на место пролапса задней, а место забора трансплантата ушить, выполнив пластику створки.

Открыв предсердие, я увидел то, что ожидал: выбухающую вперёд и вверх избыточную переднюю створку и большой фрагмент пролапса задней, оба примерно одинакового размера и расположились точно напротив.

– Просто поменяй их местами, и всё, – уверенно сказал внутренний голос. И я начал. То, что кажется простым на словах, на деле часто теряется в мелочах и деталях, я прокопался более часа и не был уверен в результате. Гидропроба подтвердила мои сомнения: несмотря на кажущуюся точность восстановления створок, несколько струй в различных участках соприкосновения пробивались вверх из наполненного физиологическим раствором желудочка. Оставлять так было рискованно, переделывать особо нечего.

– Реконструкция не получилась, я ухожу на протезирование, – сказал я бригаде, медсестра подала мне ножницы, и я безжалостно иссёк результат своих длительных мучений.

Кардиохирурги прошлого поколения привыкли работать под звук метронома, а точнее секундной стрелки. Каждая минута искусственного кровообращения имела значение, операцию нужно было делать как можно быстрее. Сегодняшние технологии позволяют хирургу особенно не думать о часах, но затягивать операцию в любом случае не стоит. Остановленное сердце хорошо защищено, но это состояние для него нефизиологично, а силиконовые трубки аппарата ИК, несмотря на дорогое нанопокрытие, всё равно повреждают клетки крови. И чем дольше работает аппарат, тем больше мёртвых эритроцитов и тромбоцитов накапливаются в организме.

Обшиваю кольцо по периметру, прошиваю манжету протеза, опускаю его на место, которое ещё недавно занимали створки клапана. Проверяю, свободно ли открываются карбоновые лепестки.

Теперь нужно побыстрее зашить предсердие и снять зажим с аорты, тем самым запустив сердце.

Сердце восстанавливается через фибрилляцию желудочков – первый признак, что ты немного передержал, слишком долго оперировал на остановленном сердце. Операционная медсестра готовит «ложки» дефибриллятора.

– Все от стола, разряд! – сердце вздрагивает и совершает первое нормальное сокращение.

– Идёт, идёт! – радостно фиксирует результат анестезиолог.

Но мы с ассистентом встревожены – рана слишком быстро наполняется кровью. Я внимательно осматриваю шов предсердия, места, где установлены канюли – нет, там нет источника кровотечения. Выворачиваю сердце и вижу бьющую сквозь миокард струю крови.

Разрыв задней стенки левого желудочка, грозное осложнение операций на митральном клапане. По статистике, возникает в одном-семи процентах от всех операций протезирования митрального клапана вследствие расслоения фиброзного кольца в области задней стенки левого желудочка. Сопровождается высокой летальностью, которая достигает пятидесяти процентов.

Нужно решать, как действовать дальше. Пережимать аорту и снова останавливать сердце не хочется, время остановки и так без этого немалое. Зашивать на работающем более рискованно, зато хорошо видно место надрыва, на которое указывает толстая, с мизинец струя.

Я отрезаю небольшие кусочки перикарда – свой материал в некоторых ситуациях лучший вариант, выворачиваю бьющееся сердце, левой рукой удерживая его за верхушку, и накладываю два широких шва по периметру проблемной зоны. Отпускаю сердце и прошиваю вторую перикардиальную прокладку. Теперь я буду удерживать сердце, а ассистент со своей стороны затянет нити, чтобы над дефектом миокарда соприкоснулись края прокладок.

– Ты знаешь, тут две главные проблемы: если недотянешь, то будет кровить по-прежнему, если перетянешь, нитки прорежутся, и мы это никогда не зашьём, – проговариваю ему банальную истину, которую он знает и без меня.

– Всё понятно, небо синее, трава зелёная, – отшучивается мой помощник и аккуратно опускает первый узел в глубину раны.

Перед тем как отпустить сердце, я вижу, что кровотечение почти полностью остановлено. Теперь кровь просто стекает по стенке желудочка вниз.

– Сейчас я укреплю нашу конструкцию поверхностным обвивным швом, положим сверху гемостатик и подождём, – озвучиваю свои дальнейшие планы медсестре. Она заряжает следующую нить, готовит гемостатическую губку, сделанную из человеческих факторов свёртывания. Попав на зону кровотечения, она «начинает работать», покрывая дефект тонкой плёнкой фибрина.

Снова поднимаю сердце «вверх ногами», по кругу обшиваю зону дефекта, прижимаю сверху гемостатическую губку, кладу салфетку и отпускаю сердце.

Всё. Ждём пять минут. Наконец можно присесть на заботливо поставленный санитаркой крутящийся стул и закрыть глаза.

Почему-то вспомнилось, как во время стажировки во французском Лионе профессор позвал нас ужинать в ресторан, и только ему принесли огромного лобстера, как из клиники позвонили:

– Только что из Парижа вылетел вертолёт с донорским сердцем для вашего пациента, через два часа можно начинать операцию.

Профессор улыбнулся: «Значит, у меня есть полчаса, чтобы доесть своего лобстера и выпить бокал вина!» А потом быстро собрался и поехал работать до раннего утра. Даже в шестьдесят лет кардиохирурги остаются кардиохирургами.

– Время кончилось, – прерывает мои воспоминания операционная медсестра. Все уже устали и хотят перекусить. Я подхожу к столу, осторожно приподнимаю работающее сердце, вытаскиваю салфетку, убираю гемостатик, промакиваю тупфером место ушивания – сухо!

На следующее утро пациент переводится из реанимации в палату. Я объясняю ему, что пластику, несмотря на все старания бригады, выполнить не удалось, зато у него теперь хороший механический протез, который прослужит сто лет.

– Так он меня переживёт, – улыбается довольный пациент.

– Ну это неизвестно, если вдруг что, приходите через сто лет, поменяем, – я отвечаю дежурной шуткой, которую повторяю не в первый раз. Рассказываю, что возникли определённые осложнения, но мы с ними справились. О том, что его жизнь в какой-то момент висела на волоске, предпочитаю умолчать.

Выходя из палаты, с улыбкой вспоминаю изречение кого-то из патриархов кардиохирургии: если вам удалось ушить разрыв задней стенки левого желудочка, значит это был не разрыв задней стенки левого желудочка. Ну и пусть будет так, пусть.

Мысли по дороге с работы: техпаспорт на самого себя

Мне кажется, давно наступило время осознанного отношения к своему здоровью. Но, ежедневно консультируя пациентов, вижу, что многие в нашей стране так до конца и не поняли, что отвечаешь за своё здоровье прежде всего ты сам, а врачи лишь помощники в этом серьёзном деле.

Один из моих любимых примеров – типичное отношение мужчины к своему автомобилю. Представим, что он пропустил сроки планового технического обслуживания. Или вовремя не поменял масло или колодки. Нет, такое практически невозможно. Мало того, техпаспорт лежит в специально отведённом месте, чеки на купленные запчасти заботливо сложены в отдельном файле. Разбуженный ночью, автолюбитель безошибочно назовёт пробег своего железного коня и рекомендованное давление воздуха в колёсах. А теперь представим, что мы интересуемся у мужчины, когда он последний раз проходил рентгенографию грудной клетки, делал УЗИ простаты и какой у него холестерин. В ответ лишь удивлённые глаза и попытка позвонить жене, которая должна за этим следить. При этом истина проста до безобразия: не будет тебя, и твой автомобиль останется никому не нужным. А будешь ты, купишь ещё несколько новых, мощнее и комфортнее. И это при том, что средняя продолжительность жизни мужчины в нашей стране не так давно опускалась до пятидесяти семи лет, что является результатом на уровне некоторых африканских стран, а сейчас едва достигла шестидесяти пяти. У меня, как у практикующего врача, вызывают уважение пациенты, которые соблюдают регулярность обследований и собирают все результаты в одной папке. Невольно начинаешь относиться к такому человеку более внимательно, с ним легче работать и меньше вероятность пропустить важную информацию или показатель. Тем более сегодня есть возможность вести свою электронную историю болезни, как с помощью государственных программ, так и воспользовавшись различными приложениями для смартфона и компьютера. Как говорится, осталось только захотеть.

Ну и конечно, раз в голову приходят ассоциации человека и автомобиля, каждому из нас важно вовремя проводить техосмотр самого себя. В Союзе это называлось диспансеризация, сейчас хорошая традиция постепенно возвращается, и я, как практикующий врач, вижу огромную пользу ежегодных обследований. Даже среди моих друзей и коллег есть те, кому диспансеризация помогла выявить болезнь вовремя и, по сути, спасти жизнь и сохранить здоровье.

На земле обетованной

– Кардиохирург обязательно должен побывать на стажировке в Израиле, – ещё ординатором услышал я на одной из московских конференций.

С тех пор утекло много воды, я уже начал самостоятельно оперировать и успел позабыть эту фразу, как вдруг такая возможность появилась.

Неделя в одной из лучших клиник Тель-Авива плюс шанс перенестись из промозглой московской весны в вечное средиземноморское лето.

Как раз за месяц до этого к нам в клинику приезжал известный израильский профессор, чтобы помочь освоить новейшую операцию – протезирование аортального клапана через бедренную артерию. По сути, это был мировой светила с уникальным опытом, но меня поразило, насколько простым он оказался в общении и неприхотливым в быту. Узнав, что на подготовку к операции потребуется около часа, сказал:

– Отлично, тогда я бы с вашего разрешения немного подремал. Я там у вас приметил беспризорную каталку для больных.

– Профессор, мы сейчас же откроем вам люксовую палату, – засуетился заведующий отделением.

– Ни в коем случае, мне вполне хватит каталки, – улыбнулся он в ответ и уже через пять минут мирно посапывал, по-детски подтянув колени к груди.

Меня предупредили, что в аэропорту на израильский рейс нам предстоит серьёзный досмотр службы безопасности, но что придётся вынуть из чемодана все вещи, которые будут досконально изучены, в том числе с использованием неведомых экспресс-тестов, я, конечно, не ожидал.

– Интересно, если они так досматривают, можно считать досмотр в других странах чисто символическим, – шепнул мне на ухо коллега из Новосибирска.

– Не знаю, но твой вопрос совершенно точно можно считать риторическим, – улыбнулся я в ответ.

Познакомившись в самолёте, мы коротали время, рассказывая забавные истории, происходившие с нами на заграничных стажировках.

Когда подошла моя очередь, я также вспомнил один интересный случай.

В те годы я активно сотрудничал с научно-популярными журналами, и в составе большой группы российских журналистов отправился в пресс-тур по лучшим клиникам Финляндии. Находясь в поездке по делам редакции, я не спешил афишировать, что практикую как доктор, на моём бейджике было написано «научный редактор».

В Тампере мы посетили университетскую клинику, и руководство решило похвастаться перед журналистами своей «изюминкой» – отделением кардиохирургии.

– Не испугаетесь, если мы проведём вас в реанимацию? – спросил нашу группу руководитель клиники.

– Российские журналисты ко всему привычны, давайте сходим, – первым ответил я. Чертёнок уже потирал копыта где-то в глубине организма.

Укутанные в стерильные накидки, мы медленно продвигались по коридору реанимационного зала.

– В этой палате находятся больные после операции аортокоронарного шунтирования, – рассказывал доктор.

– Такая операция уникальна, её выполняют далеко не во всех клиниках в мире, а в Финляндии она освоена и успешно применяется, – показывала свою эрудицию куратор группы от журналистов.

– Ну-ну, – улыбался я про себя. Но с интересом рассматривал оснащение отделения, отмечал интересующие меня детали.

Вдруг внимание привлекла недавно прооперированная тучная женщина, на первый взгляд весившая более ста килограммов.

Настораживал слишком частый пульс и достаточно низкая, несмотря на ИВЛ, сатурация артериальной крови. Я посмотрел на отдельный монитор аппарата искусственной вентиляции, кривая дыхания могла свидетельствовать о пневмотораксе – надрыве лёгкого, в результате которого воздух выходит в плевральную полость, а само лёгкое под его давлением сжимается. Вот бы послушать её дыхание, но я ведь «журналист», и где взять фонендоскоп?

– Есть какие-нибудь вопросы к уважаемому доктору? – спросила у группы куратор.

– Да, можно мне? Я хотел узнать, как часто после операции у пациентов бывают проблемы с лёгкими?

– Такие осложнения иногда встречаются, но мы своевременно их диагностируем и принимаем меры, – ответил шеф.

– Просто мне кажется, что у этой пациентки, – я показал блокнотом в сторону грузной женщины, – не очень хорошие показатели дыхания, у неё вполне может быть послеоперационный пневмоторакс, и, возможно, её пора дренировать.

Все журналисты группы резко повернули головы в мою сторону. Возникла неловкая пауза.

– Не беспокойтесь, пациентка находится под постоянным контролем, и её жизни ничего не угрожает, – не теряя самообладания, спокойно ответил доктор.

Но девушка-куратор занервничала:

– Мы слишком задержались, нам пора идти на митинг в конференц-зал, – сказала она, приглашая руками к выходу из реанимации, а мне в коридоре шепнула: «Здесь работают крутые профессионалы, они очень внимательны к больным».

Через сорок минут, узнав много нового об охране здоровья на встрече с министром здравоохранения Финляндии, которая, к сведению наших чиновников, приехала на велосипеде одна, мы шли обратно через ту же самую реанимацию. Проходя бокс с послеоперационными больными, я заметил, как около женщины суетились несколько докторов. Бросив взгляд на монитор, показал куратору: «Ну вот теперь показатели пришли в норму».

Из грудной клетки женщины спускался к отсосу силиконовый дренаж.

– Забавно получилось, – думал я вечером, засыпая на белоснежных отельных простынях. Эти ребята надолго запомнят диагностические возможности русских журналистов!

За разговорами полёт прошёл незаметно, и вскоре мы уже были на земле обетованной.

Интересно, что я всегда представлял себе Израиль таким островком Западной Европы на Ближнем Востоке. Возможно, ментально это действительно так, но что касается атмосферы на улицах, городских зданий, обустройства территорий, то здесь оказалось намного больше общего с восточным базаром.

Бросалась в глаза органичная совместимость несовместимого: вот идёт религиозная семья, глава которой одет в чёрную одежду, а навстречу в обнимку пританцовывает молодая пара, где и он и она с ног до головы покрыты татуировками. Разминулись и разошлись, ни тебе косых взглядов, ни бессмысленных нравоучений.

С другой стороны, в первом же ресторане нас попытались ненавязчиво развести на двойную оплату.

Вот такой сплав Востока и Запада.

В клинике все разговаривали по-русски. Немалая часть врачей, больше половины медсестёр, практически все санитарки оказались выходцами из бывшего СССР. Это значительно упростило общение и позволило узнать важные мелочи, которые так важны в нашей профессии. Вот, например, заходя в оперблок, ты переодеваешься в специальный хирургический костюм.

У нас тоже так, но врачи ленятся переодеваться обратно и нередко ходят в операционной униформе по всей больнице.

Я ругаюсь, но за всеми не уследишь.

А здесь на всех операционных костюмах вышита надпись на иврите.

– Что у меня тут написано? – спросил я в операционной израильского коллегу, который начинал свою карьеру в Санкт-Петербурге.

Доктор опустил глаза мне на грудь для точности перевода:

– Если видите меня в этой форме вне оперблока, знайте, что я безответственный.

Как говорится, всё гениальное просто.

Клиника работает как часы. Конвейер операций обеспечивает не только обслуживание населения страны, которое значительно меньше московской агломерации, но и заслуженная слава израильской медицины за границей. За счёт неё идёт постоянный приток больных со всего Ближнего Востока, из Африки, стран бывшего СССР, Восточной Европы. За счёт чего они выигрывают? За счёт образования. Строгий контроль за получением знаний на всём протяжении обучения, а не свободное посещение лекций и формальные госэкзамены. За счёт послевузовской специализации, за которую тебя обязаны научить работать самостоятельно. Не научили – клиника тут же потеряет лицензию на образовательную деятельность, а с ней и хорошие деньги. За счёт своевременного оснащения оборудованием, а не «купим вам когда-нибудь, через десять лет». За счёт солидной зарплаты всех медицинских работников, которая позволяет жить на уровне «высокого среднего класса». За счёт максимального сокращения бюрократии и мгновенного положительного решения вопроса, если это необходимо для развития клиники. За счёт ещё десятка более мелких, но не менее значимых факторов, которые все вместе дают медицину высокого уровня. Во всяком случае, в стационарах.

Здесь я впервые обратил внимание на то, что большинство операционных медсестёр на самом деле медицинские братья. Крепкие, загорелые мужчины выполняют работу, которая у нас прочно закрепилась за слабым полом. Честно говоря, их сообразительности и навыку я позавидовал.

– Почему у вас в операционной помогают хирургу медбратья? – спросил я израильского коллегу.

– Это хорошая, высокооплачиваемая профессия, – ответил доктор. – И физически тяжёлая работа, для девушек мы выделяем более комфортные должности.

– Пожалуй, не буду рассказывать об этом медсёстрам, когда вернусь, – пошутил я в ответ. – Но всё, теперь узнают.

Ещё, несмотря на постоянную летнюю жару, в клинике поддерживают жёсткий температурный режим – в операционных всегда не выше восемнадцати градусов, анестезиолог и перфузиолог поверх хирургических костюмов привычно набрасывают кофты. Ну а хирургам – хирургам в самый раз, ведь если температура чуть выше, то нам сразу становится жарко. Как ни странно, ещё одно яркое впечатление от поездки – я нигде так не замерзал, как в Израиле. Хотя на улице палящее солнце, но в любом помещении, будь то магазинчик, офис, гостиница, в любом автобусе или такси на максимум работает кондиционер. Поэтому, находясь в субтропиках, я постоянно выходил на улицу, чтобы согреться.

Дни в клинике пролетали незаметно, один из них мы выделили на экскурсию. Побывать в Израиле и не съездить в Иерусалим, чтобы своими глазами увидеть места, описанные в древних книгах, было бы неправильно.

Первый визит был запланирован в Храм Гроба Господня. Перед храмом собралась огромная толпа туристов. Кричали громкоголосые гиды, дёргали за одежду попрошайки, мимо них сновали облачённые в чёрные балахоны священнослужители. Везде продавали какие-то сувениры, а невдалеке и вовсе предлагал всем желающим сфотографироваться бородатый мужчина в белом саване, изображавший Иисуса Христа. Посещение храма выдалось таким же сумбурным: видите лестницу наверх справа – это Голгофа, вот здесь Христа снимали с креста. Долго не задерживайтесь, нам на пятки наступает следующая группа. Выйдя на улицу, я принялся рассматривать надписи на колоннах. Много веков паломники, не стесняясь, выцарапывали свои имена на святых камнях. Я присмотрелся: «Абрамъ из Санктъ-Петербурга, 1813 годъ». Вот так, в России ещё бесчинствовала армия Наполеона, а некий Абрам из северной столицы садился на корабль в Адмиралтейском порту, чтобы, обогнув полмира, причалить в шумном арабском Яффо, пройдя через пустыню подняться в горы и прикоснуться к этой колонне. Выйдя их Храма, мы отправились изучать следующую достопримечательность – Стену Плача. Огромная стена, лишь малая часть которой отделена под религиозное место, впечатляет. Особенно когда узнаёшь, что это только одна из четырёх стен древнего храма, и то сохранившаяся лишь на часть своей высоты. Если это действительно так, то древний иудейский храм был самым гигантским культовым сооружением на Земле. Подходя к стене, мы издалека услышали гул религиозных песнопений. Верующие иудеи собирались в группы по тридцать-пятьдесят человек и совершали странные телодвижения, сопровождая танцы громкими песнями. Спустившись по лестнице, мы с коллегами пошли на мужскую часть, а сопровождавшие нас девушки – на женскую. Подойдя к стене, я испытал уважение перед размером камней и цементной кладкой, соединяющей их. Каков был мир, когда строитель, нанеся толстый слой древней скрепляющей смеси, с помощью каких-то неведомых инженерных сооружений и своих товарищей, ставил этого исполина на место? Где-то в суровых северных лесах извивалась небольшая речка, которую позже на мерянском языке назовут Москвой и поставят над ней сначала деревянную, потом белую, а потом красную крепость. До этого ещё тысячи лет, а здесь, под южным солнцем, ремесленники уже возводят стену будущего храма. Я потрогал камень – он оказался тёплым. Гид сказала, что нужно написать записку с желанием, положить её в щель между камнями и прикоснуться к стене лбом и двумя руками. Записку писать я не решился, а прикоснуться к тёплым камням, как было сказано, захотелось. Но перед этим решил ещё раз осмотреться вокруг. Площадь перед стеной была заполнена людьми. Множество ортодоксальных иудеев молились вслух, совершая маятникообразные движения вперёд-назад. Над толпой периодически звучали набирающие громкость песни, которые вскоре заканчивались громким выкриком, во время которого несколько десятков человек выпрыгивали вверх с разведёнными в стороны руками. Усиливала эффект огромная стая стрижей, раз за разом пролетающая по кругу. Она то поднималась к покрытому кучевыми облаками небу, то спускалась вниз, и тогда крики сотен птиц перемешивались с рокотом площади. Мне показалось, что под действием всех этих циклично повторяющихся событий я вхожу в какое-то подобие транса. Не желая терять время, я прижался лбом к шершавому камню, положил левую ладонь на тёплый камень и почти опустил правую, как мне вдруг мне показалось, что стена, словно гигантская воронка, засасывает меня в свои глубины.

– Нет, не сегодня, – достаточно громко сказал я сам себе и отошёл от стены. Внутри кипело восторженное чувство прикосновения к вечности пополам с тревогой от непривычных эмоций.

– У нас остался важный момент нашей программы – Базилика Рождества Христова, – сказала нам гид, когда мы обедали в аутентичном ресторанчике с видом на древний город. – Но сегодня и в несколько ближайших дней он закрыт, так как сейчас в Израиле с визитом Папа Римский Франциск, и он обязательно захочет посетить храм. Насколько я знаю, посещение запланировано на воскресенье, а вы когда улетаете?

– Группа улетает в понедельник вечером, но мы больше не планировали экскурсионных дней, – ответила наш куратор.

– Побывать в Израиле и не увидеть Храм Рождества, поездка будет неполной, я бы рекомендовала съездить к открытию, и к обеду вы уже будете в отеле.

Мы посовещались и решили – надо ехать, тем более последний неполный день не предполагал посещения клиники.

Храм расположен в городе Вифлеем на территории Палестинской автономии. Дорога долго петляла вдоль высокой бетонной стены, отгораживающей автономию от основной территории Израиля. Периодически она отдалялась, и с высоты холма можно было увидеть арабские поселения и небольшие городки, выглядящие более бедными и неухоженными, чем еврейские. Наконец мы достигли условного КПП и въехали в ворота.

Подъехав к храму, который по преданию был простроен прямо над пещерой, в которой родился Христос, мы оказались окружены толпой арабских детей.

– Дай доллар, русский брат! Россия, Москва! Россия Палестина братья! – горлопанили они наперебой, моментально идентифицировав наше происхождение.

– Нет наличных, всё на карте, – поначалу отвечал я, но настроение детей тут же изменялось, и если первый просто показал мне средний палец, то второй моментально сменил риторику и просто послал меня на великом и могучем. Перед величественным храмом наблюдалось столпотворение. Пять или шесть туристических автобусов выпустили своих пассажиров, но вооружённая охрана не пропускала туристов дальше.

– Очень странно, – сказала наш гид, окинув взглядом территорию, – пойду разберусь, в чём дело.

Вернувшись через десять минут, она недоумённо пожала плечами:

– Вы не поверите. Вчера в храме был Папа Римский, а ночью произошёл пожар, пещеры основательно выгорели. Администрация говорит, что храм закрыт на весь день, но на сегодня назначено и оплачено множество экскурсий. Рекомендую немного подождать.

Она оказалась права, вскоре, сдавшись под натиском толпы, солдаты расступились, и в храм начали пропускать. Изрядно потолкавшись на площади, мы, наконец, начали заходить внутрь. В нос ударил резкий запах гари. Храм представляет собой массивный комплекс, который возводили несколько веков, пока он не перекрыл все пещеры. И чем ближе мы подходили к подземелью, тем тяжелее было дышать. Стало ясно, что пожар случился не символический, а вполне серьёзный. Спустившись по узкой лестнице, мы оказались если не на пепелище, то на месте серьёзного пожарища, с которым в итоге всё-таки удалось справиться. По периметру были видны остатки фальш-стен, а за ними проступали обугленные древние своды подземной галереи. То тут, то там проглядывали старые выцветшие фрески. На уцелевших стенах висели обгоревшие иконы: у них оплавилась рамка, потемнело и треснуло стекло.

– Так, ребята, ситуация эксклюзивная, – гид не скрывала волнения. – Я вам всё потом объясню и экскурсию проведу заочно, а сейчас буду фотографировать. И вам советую, не жалея памяти, делайте как можно больше фотографий.

Шаг за шагом мы двигались по узкому коридору, снимая на фотокамеры и планшеты древние потускневшие рисунки. Наконец мы достигли той самой пещеры, и гид сказала: «Вот пещера, вот ясли, здесь родился Иисус. Не забудьте прикоснуться к серебряной звезде на полу». Сердце в груди забилось сильнее, не каждый раз оказываешься в местах, так сильно связанных с историей. Здесь родился сын человеческий, и с этого дня идёт календарь, по которому мы живём. Хотя бы один этот факт поражает сознание. Я смотрел на тесноту и бедность этого места, и по телу разливалась сладкая нега, которую верующие называют благостью, а другие просто счастьем. Да, в этом месте я был счастлив.

Выйдя из храма, мы какое-то время ждали гида. Когда она, наконец, появилась, эмоции переполняли её.

– Слушайте, это невероятно, – начала она. – Вечером храм посещал Папа Франциск, а буквально через час после его отъезда начался пожар. Выгорели все перегородки между галереей и древними сводами, которые построили давным-давно. Я провожу здесь экскурсии двадцать пять лет и никогда не видела древних фресок, они всегда были скрыты от глаз. А сейчас фальш-стены сгорели, и вы смогли увидеть работы художников первых веков нашей эры. Конечно, им нанесён определённый ущерб, но вы первые туристы за много десятков лет, кто их увидел и сфотографировал. И наверняка единственные, все дальнейшие экскурсии отменены, храм закрывают на реконструкцию.

Через несколько часов мы выезжали в аэропорт. На улицах Тель-Авива было много молодых людей в военной форме, срочникам по случаю визита Папы продлили шаббат, и они возвращались в армию на день позже. Да, именно так, возвращались в армию, потому что из многих частей военнослужащих отпускают на выходные домой.

Я думал о новых операциях, которые увидел, об организации работы, которой не раз успел позавидовать, о суматохе у Храма Гроба Господня, магнетизме Стены Плача и благости Базилики Рождества Христова. Тук-тук, внезапно кто-то постучал в стекло моего такси. Я вернулся назад из облака мыслей, повернул голову и увидел дуло автомата. Рядом со мной остановился скутер. Спереди сидел парень с ворохом дредов на голове, руки покрывали цветные татуировки, в ухе покачивалось пиратское кольцо. Сзади, обняв его за талию, сидела девушка в военной форме. У неё за спиной на лямке покачивался автомат с длинным дулом, которое время от времени ударяло в стекло такси.

Через несколько секунд девушка услышала стук, обернулась, увидела мои округлившиеся глаза и прибрала автомат, мимикой показав мне:

– Упс, я очень сильно извиняюсь!

Загорелся зелёный, и мы поехали.

Мысли по дороге с работы: за границей здравоохранения

Многие сограждане, столкнувшись с серьёзным заболеванием, подыскивают клинику за границей. Почему?

Да простит меня родная альма-матер, бывшая в моё студенчество «по теоретическим кафедрам на втором месте, после Сорбонны», но наше медицинское образование во многом отстаёт от западного. Главным образом из-за старших курсов, когда нужно оттачивать практические навыки. Во Франции каждый студент к получению диплома имеет более ста часов практики на аппарате УЗИ. Наш студент видит аппарат издалека, о том, как выполнять исследование и что означают причудливые картинки на экране, может только прочитать в учебниках. Которые зачастую отстают от практической медицины на десятки лет. Ещё больший разрыв формируется при прохождении узкой специализации – интернатуры или ординатуры. Я знаю несколько человек, окончивших ординатуру, а затем и аспирантуру по сердечно-сосудистой хирургии, которых за пять лет допустили к операционному столу раз двадцать, и то в качестве ассистентов. А своими руками не дали сделать ни одной операции. В Германии за шесть лет резидентуры по кардиохирургии ординатор самостоятельно (под контролем куратора, но сам!) выполняет сотни разных операций, выходя в большое плавание специалистом экстра-класса.

Большинство европейских больниц снаружи и внутри напоминают трехзвёздочную гостиницу. У нас за последние годы тоже многое изменилось, но в памяти народной слишком уж укрепился образ больнички с обшарпанными стенами.

И, наконец, о среднем и младшем медицинском персонале. На Западе и в Израиле медсестра и санитарка – это уважаемые и хорошо оплачиваемые профессии. Там все давно поняли, что хорошо проведённая операция или курсовая терапия – лишь половина лечения. Вторая, не менее важная половина заключается в реабилитации, выхаживании пациента, и эта задача лежит на плечах медсестёр и санитарок. У нас во многих регионах зарплаты младшего и среднего медперсонала значимо возросли, но во многих до сих пор остаются на неприемлемом уровне. Несправедливая оплата приводит к появлению невнимательности и даже хамства, ситуациям, с которыми вы вряд ли столкнётесь за границей.

Сможем ли мы победить свои давние проблемы и построить по-настоящему современное здравоохранение, в котором жителю столицы и удалённого региона будет доступна одинаково качественная помощь, а граждане не будут искать возможность поехать на лечение в зарубежную клинику? Думаю, если каждый на своём месте будет ответственно выполнять свою работу, а чиновники поймут, что время липовых отчётов и формализма ушло навсегда, это обязательно произойдёт.

Третий сон на дежурстве. Бишвильма[1]

Море осталось позади, и теперь в иллюминаторе мелькали квадраты выжженной солнцем глины и овалы кибуцев. Самолёт в последний раз завалился на крыло и встал на глиссаду, ещё минута, и шасси коснулись раскалённого бетона взлётно-посадочной полосы международного аэропорта Бен-Гурион.

– Добро пожаловать на родину, парни, – вытаскивая из ушей наушники, нарочито бодро воскликнул Аарон. Получилось настолько фальшиво, что люди с соседних рядов обернулись. Откуда же взяться бодрости после почти одиннадцатичасового перелёта, когда впереди ещё паспортный контроль и пару часов пути до Иерусалима? Но Аарон был заводилой, это именно он сначала уговорил друзей записаться на изучение иврита, а затем и вовсе отправиться в турне на родину предков. Ощущение ответственности за происходящее заставляло его фальшивить.

– Да уж, – отозвался с переднего кресла Яков. – Нелёгкий перелёт, и судя по всему, за бортом пекло. Просыпайся, – толкнул он Ариэля. – Мы уже приземлились.

– Как же затекла шея, кажется, я буду изучать родину предков под непривычным углом, – сказал, потягиваясь, Ариэль, при этом изображая смотрящую боком курицу. Ариэль хотя и был самым молодым, но давно завоевал себе репутацию души компании, и от его ненавязчивой шутки все вокруг заулыбались, а у Аарона сразу отлегло от сердца – обстановка разряжена, и у всех есть силы для дальнейших свершений.

Когда ты живёшь в Нижнем Манхеттене, нужна ли тебе ещё одна родина – большой вопрос. Даже родственники из Невады уверены, что тебе в жизни выпал джокер. Но душа, ей не объяснить, и если зовут из тёмной глубины крови, раскручиваясь словно воронка торнадо, гены твоих прадедов, ничего с этим не сделаешь. Так случилось и у Аарона. В средних классах школы он увлёкся ивритом, записался сначала на интернет-курсы, потом перешёл в еврейскую школу, своим рвением заразил друзей. Аарон романтичный, но целеустремлённый. Яков – основательный, в чём-то циничный. Ариэль – самый молодой и какой-то ранимый, между собой они называют его то «неженка», то «бой», намекая на возраст и остающуюся в нём детскую простоту. После школы они поступили в один колледж, на модный нынче факультет IT. Программисты, кем же ещё быть евреям в Штатах.

Когда выходили в рукав, несмотря на рёв кондиционеров, через щели словно гнали вентилятором обжигающий воздух. Это дует из пустыни Негев, подумал Аарон. Возможно, приехать сюда летом всё-таки было ошибкой, но кто не совершает ошибок в первый раз.

В автобусе спали на рюкзаках. Досмотр в аэропорту настолько тщательный, что пришлось в буквальном смысле выворачивать наизнанку карманы, не помогли ни американские паспорта, ни еврейские фамилии, он показался утомительнее перелёта и отобрал последние силы. Замёрзли под кондиционерами, а вышли – разбуженные, помятые, и снова окунулись в жару. Душный, вечерний Иерусалим. Таким ли представляли его себе, разглядывая гугл-панорамы, фотографии и рисунки в тетрадях по языку? Нет.

Часть города, в которой был расположен кампус, хотя и была на еврейской половине, больше напоминала кадры из армейской хроники пятого афганского корпуса. Мужчины в длинных арабских покрывалах, женщины с туго затянутыми на шее платками, полностью скрывающими от любопытствующих всё, кроме узких, плотно сжатых губ, тонкого или наоборот, распластанного по лицу носа и чёрных, беспокойных глаз. Пыль, мулы, маленькие, беспородные собаки.

– Похоже, со времён Ветхого Завета здесь мало что изменилось, – подумал Аарон.

– Добрый день друзья, – обратился к ним по-английски подошедший к автобусу молодой еврей в стильных очках в бесцветной оправе с маленькой, плотно сидящей на затылке кипой. И тут же перешёл на иврит: – Надеюсь все меня понимают? Наш кампус расположен в немного шумном месте, – он показал куда-то в сторону, – здесь расположен крупнейший рынок Ершалаима – Махане Иегуда. Возможно, кто-то скажет, что это проблема, но, на мой взгляд, скорее плюс. Столько еврейского колорита вы не найдёте даже у стены плача.

Поселились вместе – комната как специально на троих, жалюзи, кондиционер (без них здесь никуда), и сразу рухнули спать. Шутка ли – если считать от порога до порога, то получится не меньше пятнадцати часов пути, вылет в ночь, семь часов разницы во времени, жара. Ночью, сквозь сон Аарон слышал, как за окном кто-то грузно ступал по мелким, колючим камням, а потом, кажется, влажно дышал в окно – ему показалось, что это мулы, такие, как он видел раньше на выставке русского художника еврейской крови Марка Шагала. После этого мулы с большими, мокрыми глазами снились ему всю ночь.

Прошло две недели. За это время круговорот восточной жизни так затянул друзей, что огни Манхеттена если и вспоминались, то были где-то далеко, то ли в тумане, то ли в облаках. Аарон занялся восстановлением фундамента недавно обнаруженной древней синагоги. Яков проявил интерес к изучению Торы и каждое утро уезжал вместе с наставником в религиозный кружок. Ариэль участвовал в еврейской постановке в местном театре, посетил с экскурсией Медицинский факультет Университета и несколько раз ездил в Вифлеем раздавать гуманитарную помощь арабским детям. Пару раз всем вместе удалось сгонять в Тель-Авив, вдоволь позагорать и накупаться на огромном пляже. Вечером друзья собирались вместе и шли исследовать окружающие злачные места, благо вокруг рынка последние встречались на каждом шагу.

– Как в такой религиозной стране могут соседствовать строгие правила и свободные нравы? – думал Аарон, глядя на танцующих на барной стойке девушек в бикини. Время от времени к ним радостно присоединялись подвыпившие ребята в шляпах и чёрных одеждах – они смешно танцевали, размахивая во все стороны пейсами и, не стесняясь, дотрагивались до девочек. Почти все были в очках и с небольшой, редкой бородкой.

– Странная всё-таки наша родина, – подсел к Аарону Яков, пододвигая другу бокал пива. – С одной стороны, на градуснике постоянно вот-вот будет сто градусов по Фаренгейту, с другой, я нигде так не замерзал, как здесь. Чёртовы кондиционеры везде: в номере, в ванной, в холле, в микроавтобусе, в такси, в магазинах, даже на рынке. В этой вечной жаре я не успеваю согреться. Опять же, вот пиво – ледяное, – буркнул он, сделав большой глоток. – Пожалуй, я закажу кофе.

– Где Ариэль?

– Танцует.

– Заметил, что здесь мы перестали называть его «боем»?

– Ага.

Они ещё какое-то время посидели молча.

– Ты знаешь, я вот уже третий день смотрю на этот странный магазинчик, вон там, на другой стороне дороги, – вдруг оживился Аарон. – Мне кажется, туда время от времени приходят очень несчастные люди. У них такие лица, когда они подходят к двери. Бледные что ли. А выходя, некоторые плачут. И почти всегда это женщины с детьми. Ты не замечал?

– Нет, – ответил Яков.

– А мужик, который там заправляет, старый, хромой дед, каждый вечер, закрывая магазин, спускается вон по той улице вдоль рынка, – Аарон показал на уходящий в темноту и вниз плохо освещённый переулок. – Мне кажется, он как паук, питается кровью своих жертв. Очень не нравится мне этот старик. Ты, кстати, не в курсе, что означает эта надпись на его магазине? Я не знаю такого слова на иврите.

– Сейчас посмотрю в телефоне, – отозвался Яков. – Ломбард. Магазин называется ломбард.

– Тогда всё становится на свои места. Этот скупердяй наживается на обездоленных. Фу-фу-фу, – Аарон нарочито громко фыркнул, нечаянно сдув из поднесённого к губам бокала пива всю пену, да так, что пришлось вытирать стол.

Ещё через неделю друзей было трудно отличить от местных. На кожу лёг ровный загар, волосы не выцвели, что должно было произойти под столь ярким солнцем, а, кажется, ещё больше потемнели, одежда стала пыльной, а на затылке каждого из них, прикреплённая к волосам маленькой женской заколкой, возвышалась кипа.

– Вам нужно вечером больше бывать на улицах, только там можно уловить десятки различных городских диалектов нашего языка и подтянуть иврит на новый уровень, – посоветовал им куратор Мейсах, тот самый, что в первый день встречал их у автобуса. Теперь вечерами они прогуливались по тенистым улицам или пили пиво, но не внутри, а сидя за многочисленными уличными столиками.

В один из вечеров они сидели на улице около рынка. Стояла отличная погода, после томного дня на древний город наконец опустилась прохлада, и горожане высыпали на улицы. Все столики вокруг были заняты, воздух дрожал от голосов. Аарон заметил, как, надрывно скрипнув, приоткрылась дверь ломбарда, и оттуда показался сначала силуэт худой, ссутулившейся женщины, держащей за руку мальчика лет четырёх, а за ней, с трудом преодолев порожек, вышел хромой старик. Аарон видел, как женщина наклонилась к старику и, пока тот закрывал, всхлипывала и о чём-то просила его, но старик даже не поворачивался в её сторону и лишь временами громко осекал:

– Нет, я не могу.

– Подарок матери, это единственное… её, три дня… рассрочка, – долетали до Ариэля отрывки слов.

– Нет, я не могу.

Старик наконец справился с замком и, сильно прихрамывая на левую ногу, размашисто зашагал в гору. Женщина ещё немного постояла у двери и, неожиданно быстро закинув мальчика на руки, исчезла в темноте переулка. Через несколько секунд Аарон услышал то ли крик, то ли взрыв плача, и всё стихло. Снова ничего не нарушало маету иерусалимского вечера, только десятками праздных голосов вибрировал воздух.

Старик тем временем уже доковылял до кафе и стоял, выискивая взглядом свободное место. Мест не было. Единственный задвинутый стул оказался за столиком, где сидели ребята.

– Свободно? – спросил старик, и по лицу проскользнула едва заметная заискивающая улыбка.

Ребята переглянулись. Сидеть за одним столом с процентщиком не хотелось. С другой стороны, и повода отказать не находилось, скатерть хотя и скрывала стул от лишних глаз практически полностью, лишь ножки всё-таки предательски выглядывали внизу.

– Свободно? – переспросил ещё раз старик погромче и вдруг, резко сдвинув вбок скатерть намертво, как хватает рыбак за жабры долго сопротивлявшуюся большую рыбу, схватил стул за спинку и вытащил его на свет.

– Какая большая, сильная рука, – подумал Аарон.

– Могу я сесть на этот стул? Или вы кого-то ожидаете? – спросил он тише и мягче, словно разряжая обстановку после достаточно агрессивного разоблачения стула.

И уже казалось, он сам дал ответ, который нужно лишь поддержать и остаться свободными от его ненужной, мало того, отягчающей вечер компании, как Ариэль не выдержал напряжения момента и сдался:

– Мы никого не ждём, здесь свободно.

Яков и Аарон, словно сговорившись, бросили на Ариэля испепеляющие взгляды. Но было поздно. Старик уже вытащил стул окончательно, и, тяжело плюхнувшись на него, искал взглядом официанта.

К концу вечера стало ясно, что проводить время в компании старика не так уж плохо. Он сумел разговорить ребят, только узнав, что они американские евреи, приехавшие знакомиться с родиной предков. Рассказывал о большой волне переселенцев, хлынувших в эти места после второй мировой войны, об Арабских войнах, проблемах с водой, танкерах с нефтью под видом круизных лайнеров и ещё много того, что представляло для ребят живой интерес. Но холодок, возникший при первом впечатлении, ещё сохранялся.

В кафе «Швейля» вечером звучала задушевная еврейская музыка, которая в живом исполнении казалась ещё мелодичнее и честнее, чем на записях в ютуб, и ребята незаметно стали завсегдатаями этого места. Несколько раз к ним снова подсаживался дед Йоахим. Однажды разговор зашёл о его работе.

– Основные мои клиенты – это молодые арабские семьи. Они привыкли жить в кредит, забывая одну маленькую деталь: его надо выплачивать. Думают, весь мир им должен, но это не так. Могли бы попробовать хотя бы устроиться на работу, но это слишком большая жертва, пойти на такое может не каждый арабский мужчина. Зато когда приходят приставы, они же первым делом отсылают свою жену заложить золото и серебро, чтобы полиция не унесла телевизор. А я – я ставлю максимальный процент, может, хоть это их чему-нибудь научит, – начал заводиться старик.

– Но женщины, они же сами заложницы этой ситуации, оказываются между двух огней, – возражал Яков. – Неужели вы не понимаете, что этим причиняете им боль и страдания? А их дети могут недоедать.

– Молодой человек, это мой бизнес, и у него есть определённые правила. Не я прихожу к ним и навязываю свои услуги, они прибегают ко мне и умоляют взять их драгоценности под мои проценты. Вы бы видели, как иногда придёт такая, с двумя детьми на руках, в одну минуту девятого, и рыдает, умоляя меня не закрывать, принять её золото и выдать ей шекели. – Иоахим настолько разволновался, что хлопнул недопитым стаканом пива по столу и поковылял прочь.

Впрочем, через пару дней инцидент забылся, и старый процентщик, выпив несколько бокалов тёмного, пошёл на откровение.

– Я скопил неплохую сумму, – начал он, обращаясь к Аарону. – Она спрятана в надёжном месте, но это всё мелочи. Есть гораздо большие деньги. Я вижу их, чувствую, я даже чётко знаю, сколько – четыре миллиона двести восемьдесят девять тысяч шекелей. Давно у меня были эти деньги, можно сказать, что я держал их в руках, но потом они ушли от меня. Их украли. И с тех пор, а прошло уже лет двадцать, я каждую ночь, – тут он замолчал, подняв влажные от старости и слёз глаза к чёрному, ершалаимскому небу и что-то прошептал пересохшими губами, – каждую ночь вижу их во сне. Я знаю номер каждой купюры, знаю, на которой из них какие-то хулиганы нарисовали карандашом корову или осла, или сердце, поддёрнутое стрелой. Знаю запах каждой из них. – Он окинул собеседников мутным, подёрнутым пивной поволокой взглядом. – Ещё скажите мне, что вы, приехавшие из всемирного финансового центра, не знаете, что деньги пахнут по-разному. Если не знаете, я вам скажу: никогда нельзя перепутать купюру, пришедшую из пустыни Негев с банкнотой, долгое время крутившейся на рынке в Яффо. Первая пахнет песком, навозом и старыми колючками, вторая – пропитана солью, соком граната и запахом серого камня. Так вот, – продолжал он, – я знаю каждую из них, на запах, на ощупь, и я уверен, – тут он наклонился к середине стола, и ребята инстинктивно сделали так же, – что есть способ перевести их из сна, из моей памяти в реальную жизнь, а именно на счёт в банке. Не смейтесь, я не сумасшедший, я знаю, насколько сильно продвинулась сегодня наука, и знаю, что это деньги мои, и по самим законам мироздания они не могли уйти от меня навсегда.

Ребята переглянулись.

– Ну вообще-то… – начал было Аарон, но Яков вдруг энергично перебил его.

– Вот именно, наука продвинулась сегодня очень далеко, на дворе пять тысяч семьсот семьдесят четвёртый год. И эксперименты по материализации мысли идут наперегонки в крупнейших лабораториях мира. В одной из таких работает и наш Ариэль, – Яков кивнул на потягивающего пивко юное дарование. – Знакомьтесь, один из лучших студентов, чьи интересы лежат на стыке финансового программирования и нейрофизиологии.

Ариэль округлил глаза и попытался ответить, но Яков показал ему рукой, что продолжит рассказывать сам.

– Мы подумаем, как можно вам помочь.

Глаза старика загорелись.

– Если вы действительно мне поможете, можете рассчитывать на хороший, – он на секунду задумался, – очень хороший процент. На самый большой процент за всю историю моего бизнеса. – И, кажется, боясь, что задуманное сорвётся и ребята передумают, старик засобирался, оставил на столе в два раза больше денег, чем выходило по счёту, неуклюже поклонился и растворился в густоте вечера. Лишь рука – сильная, жилистая, ещё какое-то время размашисто разрезала воздух.

Ребята молчали.

– Надо же быть настолько жадным, чтобы попытаться перевести бабло из сна в реальность, – сказал Яков.

– Зачем ты вообще начал эту историю про Ариэля? – спросил Аарон.

– Потому что на этом мы его и поймаем, – сказал Яков, рассматривая, как пиво оседает по краям стакана.

Он отошел от стола, взял стул, на котором ещё недавно сидел старик и, развернув его спинкой вперед, сел перед друзьями.

– Смотрите. Мы его наколем. Всякая жадность, а тем более замешанная на глупости, должна быть наказана. Вспомните Ветхий Завет.

– Ариэль скажет ему, что он разработал способ перевести деньги старика из сна в реальную жизнь!

– Яков, ты сошёл с ума, – констатировал Аарон. – Иначе это никак не назовешь.

– Ни с чего я не сошёл, – небрежно отмахнулся от него Яков и продолжил.

– Когда ты основательно вотрёшься к нему в доверие, мы, – он на секунду задумался, – отведём его в банк и проведём, скажем так, сеанс. – Якову настолько понравилось придуманное слово, что он начал сильно тереть ладонями джинсы на бёдрах – вперёд-назад, всем телом наклоняясь и возвращаясь обратно вслед за этими движениями.

– Сеанс, именно так. Отведём его в банк, где обычно несчастные его должники умоляют выдать им кредит на кредит, чтобы выплатить старику проценты, и там пусть он переводит деньги из сна на счёт, сколько ему влезет.

Парни молчали в недоумении.

– У меня только два вопроса: почему этим гением биологической инженерии в итоге оказался я, и что тебе подмешали в пиво, – спросил, улыбаясь, Ариэль. Все засмеялись и разговор незаметно перешёл на другую тему.

Тем не менее, на следующий день ребята периодически вспоминали слова Якова. Идея завершить путешествие хохмой казалась действительно заманчивой. У Ариэля сохранилась ксива на медицинский факультет университета, а там, в одной из старых комнат, используемых под склад ненужного хлама, он запомнил лежащий на тумбочке старый резиновый шлем для проведения энцефалографии – шлем крепился к голове десятками маленьких присосок и напоминал экипировку астронавтов времён лунной экспедиции. Аарон несколько раз шутил насчёт предложения Якова, когда они встретились в кампусе на обеде. Яков в ответ говорил:

– Уверяю вас, это беспроигрышный вариант. Такого пранка не знал современный мир.

Три дня они не ходили на привычный ужин. Соседи по кампусу передали, что по барам их разыскивает какой-то старик. На третий день Ариэль взял ксиву и пошёл на медицинский факультет, сказав на входе, что, побывав здесь на ознакомительной экскурсии, забыл в одной из аудиторий бейсболку. Его пропустили, и через полчаса он покидал университетский парк, прижимая к телу крошащуюся резину старого диагностического шлема.

Оставалось три дня в Иерусалиме. Действовать нужно было сегодня. План согласился разработать Аарон. Он придумал так: вечером они приходят в бар, ждут, пока подойдёт старик, и Ариэль показывает ему своё «детище» – резиновый шлем на присосках, соединённый проводом со старым мобильным телефоном, в который непонятно каким образом вставлена видавшая жизнь Visa. Он предложит старику переспать в этом шлеме ночь, а утром старик пойдёт в банк не снимая шлема и попросит снять с его счёта все деньги. И конечно, там будет всё, что было раньше, а поверх – тот самый «ночной» трансфер, мечта всей его жизни, и тягота её, сладкая мука, дающая шанс наконец закрыть эту старую лавку и жить остаток дней, не думая ни о чём. Самих ребят там не будет, они будут сидеть за кустами и снимать это всё на камеру, а затем один из них оденется с ног до головы в чёрный никаб и зайдёт внутрь, продолжая съемку.

– Гениальный план, брат, – хихикал Яков. – У нашего видео будут миллионы просмотров!

Они пришли в привычное место, заказали ароматное тёмное и, ближе к восьми, когда все цветущие сады в округе дали сок в и без того плотный от собственной густоты воздух и сделали его масляным, снова наблюдали, как старик дотошно и медленно закрывает лавку, и, прихрамывая на левую ногу, размашисто поднимается по изломанной линии переулка. Войдя в кафе, старик несколько раз оглянулся по сторонам, и было видно, что он делает это скорее по привычке, нежели действительно надеясь найти тех, кого искал. Тем честнее было удивление и радость, мгновенно осветившие его лицо, словно зажглась свеча внутри приготовленной к Хэллоуину тыкве.

– Моне шохар! – воскликнул старик. – Я думал, вы больше не придёте и задуманное нами никогда не воплотится. – Он сел на свой стул и начал судорожно доставать скомканные бумажки. – Вот, я тут рассчитал, если вся сумма окажется на моём счету, я смогу снимать по сто тысяч шекелей в день и сразу же буду переводить по пять тысяч каждому из вас, и так пять дней в неделю в течение…

– К чему эти расчёты, сначала нужно, чтобы дело выгорело и всё получилось, – перебил его Яков. – Наш гений Ариэль разработал одну штуковину, – он кивнул Ариэлю. – Покажи. – Тот достал шлем с проводом и картой.

– Вот такое у нас получилось приспособление.

– Ничего себе приспособление, скромный наш гений, – перебил Ариэля вошедший в роль Яков. – Это, между прочим, нейрофинансовый телепорт, единственный в своём роде! Аналогов ему на данное время в мире просто не существует.

Старик заворожённо смотрел на старую медицинскую рухлядь, глаза его увлажнились.

– Сделаем так, – подключился к беседе Аарон. – Эту штуку нужно хорошенько смазать вазелином и натянуть на голову перед сном. В комнате не должно быть посторонних, чтобы их мысли случайно не вклинились, а то часть денег может уйти не по тому адресу.

– Придётся на одну ночь дать бабушке отставку и выселить её на веранду, – хихикнул Яков.

– Карточка должна всё время находиться в базе, поэтому спать лучше полусидя и постараться не ворочаться. Утром, как только проснётесь, снимите шлем и вытащите карточку. С ней бегом в банк – получить справку по переводу и снимать первые деньги.

– И запишите номер своего счёта, Ариэль вечером передаст данные на карту, делать это раньше времени опасно, – шёпотом заговорщика сообщил Яков и с трудом подавил улыбку.

– Ребята, спасибо вам огромное, я ваш вечный должник, – старик подолгу тряс руку каждого и, уже уходя, несколько раз возвращался, то чтобы записать телефон Якова, то пытаясь обнять кого-нибудь из них или неуклюже поклониться, так, что, наконец, пришлось Якову строго сказать:

– Идите уже, Йоахим. Идите.

Ночью Ариэль плохо спал – было жарко и ему опять снились мулы с большими влажными глазами и широкими ноздрями. Утром встали и начали быстро собираться, веселья не было, скорее в воздухе витало непонятное тревожное ожидание. Лишь когда кутались в раздобытые вчера на базаре женские никабы, смеялись так, что, кажется, стёкла были готовы выскочить из своих рам.

Недалеко от банка был сквер, кусты церциса давали отличную маскировку, а заодно хотя бы немного спасали от жары. Без одной минуты десять на площади появился старик. Все затаили дыхание, лишь стрекот назойливой саранчи, вечной спутницы этих мест, нарушал значимость момента. Старик почему-то не пошёл в банк, а долго озирался по сторонам (неужели что-то заподозрил, подумали ребята), достал мобильный и начал кому-то звонить. Внезапно у Якова заиграла музыка на телефоне. Звонок был резкий, и старик на площади мог услышать, а Яков, как назло, путался в полах длинного никаба и никак не мог добраться до телефона, чтобы поднять трубку или хотя бы уменьшить громкость.

Наконец он нащупал телефон и ответил:

– Алло.

– Яков, – раздалось из телефона. – Это Йоахим. У меня ничего не получилось.

Ребята замерли.

– Как ничего не получилось? Вы на месте?

– Да, я на месте, но, кажется, всё бесполезно. Я так и не смог уснуть. И мне не было сна с деньгами. Я переволновался и ни разу не сомкнул глаз.

– Чёрт, – прошептал Аарон.

– Ну… – соображал Яков, – давайте сделаем так. Сегодня работайте полный день, ни в коем случае не спите, а вечером глотните пару бокалов крепкого пива – после такого вы гарантированно уснёте следующей ночью. А завтра всё повторим.

– Хорошо, я так и сделаю, – отвечал старик. – Спасибо вам большое. Извините меня.

– Получается какая-то ерунда, – первым сказал Ариэль, когда они шли по самому пеклу в жарких женских нарядах. – Я пропустил семинар по современной культуре Израиля, не могу же я заявиться туда в таком наряде. – Все засмеялись.

На следующее утро наряжаться в женское было уже не так весело. Молча оделись и вышли, как будто всю жизнь росли девочками в мусульманском квартале. Сели на знакомую скамейку, купили мороженое. Яков предусмотрительно достал телефон, приготовил камеру. Без пяти десять на площади появился старик – его походку трудно было узнать, он почти не хромал и, казалось, за спиной у него выросли крылья.

Изменившийся человек резким движением открыл дверь банка.

– Пора, – скомандовал сам себе Яков и, путаясь в длинных полах, вышел из сквера на площадь и тоже направился в банк.

Началось тревожное ожидание. Ариэль несколько раз поднимался с лавки и начинал ходить вокруг клумбы. Аарон сначала копался в телефоне, а потом, внезапно, начал молиться. Зачем, о чём? И сам не мог понять, но слова сами ложились на язык, и он лепетал что-то несвязное, Господь мой… убереги… и в конце… прости нас. Десять минут, двадцать. Наконец дверь банка открылась, и показалась грузная фигура старика. От той лёгкости, которая принесла его к этой двери, не осталось и следа. В руках он сжимал резиновый шлем, присоски выгнулись, напоминая изломанные щупальца осьминога на яффском рынке. Он прошёл несколько шагов, сел на нижнюю ступеньку, обхватил руками голову и заплакал. Ребятам сильно захотелось уйти, но надо было дождаться Якова. Через минуту дверь банка скрипнула снова, и закутанная с ног до головы в никаб женщина юркнула мимо старика и двинулась в сторону сквера.

– Пошли отсюда, я всё снял, – сказал запыхавшийся Яков, и они быстро покинули парк.

Через несколько кварталов сели на лавочку. Яков рассказывал, как долго старик требовал предоставить ему справку со счёта, отказывался верить, что пополнения не произошло, снова и снова пытались вставить в аппарат неработающую просроченную карточку на чужое имя, найденную кем-то из ребят на пляже в Тель-Авиве. В конце старик вызвал старшего менеджера и демонстрировал ему шлем, пытаясь объяснить, как с его помощью в Америке уже давно совершаются денежные переводы из сознания на банковский счёт. И лишь когда служащий с менеджером стали переглядываться и стало ясно, что вот-вот вызовут медиков, старик, кажется, всё понял, извинился, и, хромая, двинулся к выходу.

Потом смотрели камеру. Всё было именно так, как рассказывал Яков, и могло бы смотреться весело, если взять и отделить это видео от всего того, что они знали и про себя, и про этого старого Йоахима, и про масляный летний воздух города Иерусалим. А так, странное чувство совершённого преступления зарождалось в каждом из них. Яков пытался выправить вектор и убедить, что в ютубе не будет всей этой предыстории, а будет просто жадный сумасшедший старик, решивший перевести деньги на счёт из собственного сна, но почему-то в эту весёлую лёгкость уже не верилось.

Спали плохо, ворочались, оказалось, что всем снились эти настырные, глазастые мулы.

Наутро пришла пора собирать вещи, поздним вечером из Бен-Гуриона вылетал их самолёт на родину. К счастью, история со стариком почти забылась, помог прошедший под утро дождь, словно смывший с них, с улиц Иерусалима, со всех уличных столиков и стульев не только пыль, но и воспоминания о вчерашнем дне.

Ближе к вечеру, когда до прихода такси оставалась пара часов, вышли на последнюю прогулку по городу. Ариэль предложил пойти в район Сионских ворот, говорят, там сохранился самый старый еврейский уклад и многие жили так же, как и десять веков назад. Улочки там были узкие, дома прирастали друг к другу стенами словно египетские кораллы. Внезапно внимание привлекла небольшая траурная процессия – впереди тяжело ступал мул, облачённый в жёлтую попону, за собой он тянул телегу, обитую по краям чёрной бархатной тканью. Глаза у мула были грустные и большие, дорога шла в гору, и он жадно захватывал широкими ноздрями горячий воздух. На телеге лежал закрытый гроб с покойником. Странно, но родственников почти не было, всего несколько человек, а сразу за повозкой шла молодая женщина лет сорока, красивые линии её лица были искажены судорогой плача, было видно, что вчера ещё светлый образ её с приходом беды ссутулился и почернел. Она прижимала к себе девочку лет восьми, с большими синими глазами, подбородок которой временами начинал дрожать, и тогда глаза, словно чаша, за мгновение переполнялись слезами. Тогда мать прижимала её к себе, и они обе начинали вздрагивать, и, наконец, стонали, более не в силах сдерживать в себе горе.

Ребята уже прошли, лишь Аарон остановился и почему-то долго смотрел вслед уходящей процессии. Ему хотелось подойти к этой овдовевшей семье, обнять их, а больше всего – вернуть им того, кого они потеряли.

– Йоахим, старый процентщик, вчера вечером умер в своём саду, – сказала одна из женщин, смотревшая на процессию с тротуара.

– Да ты что! – ответила ей другая женщина. – Хороший был дед. Фейга сказала мне, что он половину дохода много лет жертвовал в госпиталь на Мейхарской дороге. В своё время у него там умерли жена и дочь, смертельно раненые на базаре палестинской бомбой. Он долго горевал, а под старость встретил красавицу Рахель, и был между ними огонь, и народили маленькую Хаву. Как они теперь без него…

Аарон развернулся и побежал вниз. Сейчас ему хотелось только одного – бежать. Бежать так, чтобы силы оставили его, чтобы кровь закипела в жилах и превратила в пар, в дым всё то, что случилось с ним за последние дни. Чтобы ни в коем случае всего этого не осталось в памяти. А может, произойдёт чудо и ему удастся загнать себя? Падают же замертво лошади после долгой погони. Он разгонялся всё сильнее и сильнее, иногда нечаянно задевая прохожих, и многие начали оборачиваться и показывать на него пальцем. Иерусалим – прифронтовой город, и здесь не принято совершать резких движений, они каждый раз волнуют и озадачивают людей. Ему было всё равно. Улица шла вниз, вдалеке он увидел мемориал на могиле царя Давида, затем началась оливковая роща, какие-то заброшенные строения, замаячили по правую руку кресты христианского кладбища. Внизу показалось русло пересохшего ручья. Силы, кажется, начали покидать его, в виски бешено ударял пульс, по лицу теки жгучие, солёные потоки пота. Почти задыхаясь, он добежал до середины каменистого оврага и наконец остановился. Хотелось упасть на землю и, словно выброшенная на берег рыба, хватать пересохшими губами горячий воздух, но он себе не разрешил. Несколько минут стоял сгорбившись, оперев руки на колени, а потом сел на корточки, закрыл лицо руками и зарыдал. Если бы ты, читатель, в этот момент оказался рядом с ним, то сквозь глухие всхлипывания смог бы разобрать, пожалуй, всего одно слово, которое без конца повторял Аарон – Бишвильма.

Мысли по дороге с работы: аптека или супермаркет?

Современная аптека всё больше напоминает мне супермаркет. Да и к лекарствам мы стали относиться так же просто, как к продуктам. Правильно ли это?

Раньше в нашей стране слово «рецепт» не было пустым звуком. Большинство лекарств можно было купить в аптеке только при его наличии. Общественное мнение считало это лишней строгостью и преградой на пути к выздоровлению, и первое же дуновение ветра перемен быстро смело ненужные бланки на свалку истории. Сначала пациенты начали покупать лекарства по написанной врачом обычной бумажке, потом по памяти, потом по совету знакомых, а в последние годы мы всё чаще руководствуемся мнением телевизионной рекламы или собственными измышлениями. В то же время в большинстве стран мира рецепты отменять не спешили, и сегодня в западных аптеках кроме десятка первоочередных посиндромных препаратов без рецепта врача ничего не приобрести.

При этом в самостоятельном назначении таблеток много неприятных и даже опасных моментов. Многие из нас абсолютно недооценивают силу современных препаратов. Даже не говоря о вероятности внезапного развития опасной аллергии, можно принять лекарство, противопоказанное нам по наличию той или иной болезни или симптома, и получить жизненно опасную реакцию. Врач об этом знает, реклама – нет. К тому же, принимая сразу несколько препаратов, мы создаём внутри себя сложный лекарственный коктейль, понятия не имея, как различные компоненты будут взаимодействовать друг с другом. В лучшем случае таблетки просто перестанут действовать, в худшем – изменят действие друг друга, и эффект станет непредсказуемым.

И ещё один важный факт против злоупотребления лекарствами. С помощью таблеток мы всё чаще спешим подавить едва появившийся симптом. Забыв о том, что именно с помощью симптомов организм пытается сказать нам: «Во мне что-то сломалось, что-то пошло не так». В надежде, что мы прислушается к нему, заметим, попробуем что-то изменить, а если не разберёмся сами, то понесём симптом специалисту по разгадке таких загадок – доктору. Мы же с помощью таблеток просто не даём организму высказаться, не обращаем на него внимания. Последствия такого отношения могут быть не только неприятными, но и опасными для жизни. Хирурги расскажут, сколько запущенных перитонитов возникло после того, как пациенты глушили обезболивающими первые симптомы аппендицита или холецистита. Неврологи вспомнят опухоли мозга на поздней стадии, когда заболевший постоянно подавлял анальгетиками головную боль. В багаже каждого онколога – десятки историй, когда пациенты с помощью комбинации лекарств самостоятельно настраивали внезапно нарушавшуюся работу кишечника, а в итоге получали неоперабельный рак.

Ну и больше половины лекарств на полках наших аптек лекарствами не являются. Это биологически активные добавки, витамины, а нередко и вроде бы официально одобренные, но совершенно бесполезные субстанции, которые в народе окрестили метким названием «фуфломицин». Несмотря на это находятся всё новые и новые покупатели, доверяющие купленному в аптеке как лекарству. Сможет ли наша аптека вернуться к истокам или так и останется супермаркетом с зелёным крестом? Время покажет.

АКШ

Аортокоронарное шунтирование часто называют золотым стандартом кардиохирургии. Эта операция всегда была на слуху, обозначая для обывателя некую мифическую вершину медицины, самую технологичную операцию из доступных в нашей стране. А после того, как в 1996 году практически в прямом эфире АКШ выполнили президенту Борису Ельцину, три буквы медицинской аббревиатуры «пошли в народ».

Идея взять внутреннюю артерию, проходящую за грудиной (мамарокоронарное шунтирование), или вену с голени (аортокоронарное шунтирование) и пришить в артерию сердца сразу за атеросклеротическим сужением последней, гениальна по своей простоте, и, как всё гениальное, когда-то впервые приходит в голову человеку. Хирурги и физиологи начали подступаться к шунтированию артерий сердца в начале двадцатого века.

Но только в 1960 году американский хирург немецкого происхождения Роберт Гётц, завершив серию экспериментов на собаках, сформировал первый в истории клинической медицины коронарный анастомоз на работающем сердце у страдавшего стенокардией нью-йоркского таксиста. Работать следовало очень быстро, поэтому, оттачивая мастерство в эксперименте, команда Гётца добилась поистине ультразвуковой скорости – современники указывают, что на формирование анастомоза уходило около семнадцати секунд. Благодаря этому сердце смогло перенести пережатие артерии, необходимое для бескровной работы.

Через четырнадцать дней ангиографическое исследование показало: правая внутренняя грудная артерия, пришитая к правой коронарной артерии, хорошо функционирует, снабжая поражённый атеросклерозом сосуд дополнительной порцией крови.

Таксист скоропостижно скончался через год, ведь другие сердечные артерии также были поражены, однако на вскрытии был обнаружен проходимый шунт, эффект экспериментальной операции сохранялся через тринадцать месяцев после вмешательства.

Несмотря на явный успех нового метода, Гётц подвергся осуждению со стороны хирургического сообщества за эксперименты на людях и прекратил свои попытки оперировать сердце.

Однако похожие работы продолжились в Советском Союзе. Ленинградский профессор Василий Колесов со своей командой с 1964 по 1967 год выполнили двенадцать операций маммарокоронарного шунтирования на работающем сердце, используя для формирования анастомозов специальный хирургический инструмент. Статья, вышедшая в том же году в авторитетном иностранном журнале «Грудная хирургия», произвела настоящий фурор в хирургии и кардиологии. Поэтому именно Колесов признаётся в мире пионером маммарокоронарного шунтирования. А в 1968 году американский хирург аргентинского происхождения Рене Фавалоро опубликовал опыт ста пятидесяти операций АКШ, в которых он использовал в качестве шунтов большую подкожную вену голени. Так началась эпоха кардиохирургии. В современных условиях операция коронарного шунтирования сочетает в себе маммарокоронарное шунтирование с помощью внутренней грудной артерии и аортокоронарное шунтирование с использованием большой подкожной вены голени, а Гётц, Колесов и Фавалоро традиционно считаются авторами этого всемирно известного метода лечения.

Впервые увидев операцию АКШ, я подумал, что сам «такое» точно никогда не сделаю. Вышел из операционной с твёрдым убеждением пойти к куратору ординатуры и попроситься в другое отделение, где нитки потолще и не нужно работать в увеличительной оптике. Шутка ли: диаметр коронарной артерии два-три миллиметра, шунта лишь немногим больше, их необходимо сшить едва видимой глазу нитью друг с другом, наложив по кругу десять-пятнадцать симметричных швов. И целый набор хирургических рисков в каждом из них: подхватишь нечаянно заднюю стенку артерии – зашьёшь её, а это инфаркт. Нечаянно зашьёшь сам шунт, и операция моментально становится бесполезной. Слишком широкий стяжок грозит кровотечением, которое придётся останавливать уже на работающем сердце, слишком узкий грозит опасным сужением анастомоза.

– Именно поэтому кардиохирургию считают вершиной хирургии, – сказал мне куратор. – В этой специальности нужна очень деликатная работа, и любая ошибка грозит не отдалёнными осложнениями, а смертью больного здесь и сейчас, ведь это сердце.

Нечего сказать, подбодрил и мотивировал. Но добавил: «Сотни ординаторов мечтают попасть в кардиохирургию, а ты хочешь уйти. Второй раз в жизни такие возможности не выпадают». И я остался.

Через несколько лет «случайно» пришил проксимальные анастомозы к аорте. Волей случая, когда хирургу понадобилось срочно уйти, впервые сформировал дистальный анастомоз. Незапланированно сделал операцию самостоятельно.

Из сотен операций коронарного шунтирования, которые мне довелось выполнить, почему-то вспоминаются всего две. У этого феномена есть объяснение: операции, которые проходят по плану, без неожиданностей и осложнений, со временем сливаются в одну серую массу, даже несмотря на то, что это АКШ. Запоминаются лишь те, где что-то пошло не так, возникли непредвиденные осложнения, заставившие твою память навсегда запечатлеть секунды ужаса, которые, кто бы что ни говорил (и даже я в начале книги) сопровождают хирурга в его работе.

Первый случай произошёл на заре хирургической карьеры. Это была двадцатая или тридцатая самостоятельная операция в моей практике. Непростой пациент, которого по всем показаниям нужно было оперировать, описывал выраженную стенокардию и настаивал на хирургическом лечении. Осознавая стаж сахарного диабета и возраст «за семьдесят», я демонстрировал хладнокровие «опытного» кардиохирурга и склонял больного к консервативному лечению. Но пациент требовал коронарное шунтирование.

На операции оказалось, что артерии сердца представляют собой плотные кальцинированные тяжи. С большим трудом удалось шунтировать ветви задней и боковой стенок левого желудочка, но главная артерия сердца – передняя межжелудочковая, была целиком пропитана кальцием. Не имея морального права оставить нешунтированной главную артерию сердца, я с большим трудом нашёл участок стенки, где её можно было вскрыть. Коронарный скальпель после нескольких неудачных попыток проник внутрь артерии, но это было скорее неудачей, так как передо мной открылась грубая, каменной плотности бляшка, а отступать теперь было некуда.

– Открывай нитки с чёрной иголкой, – сказал я операционной медсестре.

Чёрная игла специальной закалки и особой прочности применяется в тех случаях, когда нужно проколоть окаменевшую стенку артерии.

Даже несмотря на это, проколы не получаются идеальными, стенка может начать крошиться, от неё запросто может отломиться крупный фрагмент.

Сегодня я бы просто закрыл глаза на эту артерию, признав её нешунтабельной, тем более что выше по течению она была окклюзирована, то есть перекрыта полностью. Но тогда я шил, и, несмотря на все трудности, мне удалось сформировать достаточно неплохой анастомоз.

Момент истины наступил, когда шунты были подшиты к аорте и я снял с неё зажим, пустив кровоток в сердце. Через несколько десятков секунд сердце первый раз сократилось, потом ещё и всё увереннее начало отстукивать ритм. Внутренняя грудная артерия пульсировала, анастомоз «не кровил». Победа! Мы с ассистентом удивлённо посмотрели друг на друга. Бывают же в жизни чудеса.

Через несколько минут, когда я уже собирался удалять канюли и отключать аппарат искусственного кровообращения, из раны внезапно начала хлестать кровь.

Не помнимая, что произошло, я быстро осмотрел рану: канюли на месте, разрывов стенки желудочка нет, где источник?

Внезапно поднял взгляд чуть выше и замер: внутренняя грудная артерия, которая только была пришита мной к сердцу, извивалась и прыгала, орошая всё вокруг пульсирующей струёй крови. На её конце болтался фрагмент передней межжелудочковой артерии.

Случилось то, что вряд ли описано в хрестоматиях по сердечно-сосудистой хирургии: кусок главной артерии сердца, окаменевшей из-за отложения кальция, просто треснул и оторвался. Выскочил из стенки левого желудочка и теперь висел на шунте, а в сердце образовался дефект длиной около сантиметра. Артерия была окклюзирована, поэтому крови из дефекта поступало немного.

– Сейчас разовьётся огромный инфаркт по передней стенке, нужно работать быстро, но ума не приложу, что мы будем делать, – сказал я ассистенту (если опустить серию крепких словечек).

Пока мой помощник предлагал варианты шунт-пластики артерии на протяжении, я всё больше приходил к решению, что артерию придётся перевязать.

– Заглушить ПМЖВ? Ты с ума сошёл? – поднял брови вверх где-то на небесах бог кардиохирургии. Пожал плечами и отвернулся, закрылся пеленой облаков от этой непутёвой операционной в центре восточноевропейской столицы.

– Мы перевяжем переднюю артерию, – сказал я ассистенту.

Мне показалось, в этот момент у него запотели очки.

– Она каменная, восстановить проходимость и шунтировать заново не получится. Тем более, закрыта сверху, он привык жить без неё.

За нас был тот факт, что сердце продолжало нормально работать и признаков ишемии по передней стенке левого желудочка не появлялось.

Я перевязал и отсёк ставший ненужным артериальный шунт, наложил на зону артерии фиксирующий аппарат и на работающем сердце прошил два участка ПМЖВ. Теперь артерия, питающая кровью большую часть миокарда левого желудочка, не имела шанса на восстановление.

К счастью, два других шунта работали хорошо, прежде чем отключить аппарат искусственного кровообращения, мы с анестезиологом всматривались в кардиограмму, которая, к нашему удовлетворению, не сдвинулась ни на миллиметр от изолинии.

– Чудо, – хмыкнул из-за своего аппарата перфузиолог.

– Чудо, – согласились мы.

Слухи в клинике разлетаются быстро, кажется, уже выйдя из операционной, я обнаружил на телефоне смс от своего шефа, который в тот момент находился в отпуске:

– Ты что, перевязал ПМЖВ у живого человека?

Тем не менее, кардиограмма у пациента в реанимации не менялась, он начал просыпаться. За несколько лет после того, как главная артерия его сердца закрылась, миокард адаптировался к этому. И полная перевязка артерии ниже окклюзии никак не сказалась на кровоснабжении миокарда.

Зато шуточки про кардиохирурга, который смело пересекает главную артерию сердца, гуляли по клинике ещё несколько лет.

Второй случай, крепко засевший в памяти, также связан с отложениями кальция. Достаточно молодой пациент с многососудистым поражением, стандартная операция АКШ. По предварительному плану предстояло шунтировать четыре артерии.

Ассистент выделил левую внутреннюю грудную артерию, она оказалась очень крупной, с хорошим напором крови, от которого постоянно слетала наложенная на неё микрохирургическая «бульдожка».

– Это хорошая новость, – сказал я, вскрывая перикард. Правая «маммария», по данным УЗДГ оказалась слаборазвитой, использовать её мы не могли. Остальные артерии предстояло шунтировать венозными шунтами, второй ассистент как раз выложил на столик длинную, хорошего качества вену.

– Всё идёт как нельзя лучше, – подумал я в тот момент.

Открыв перикард, я не отметил ничего странного, но как только мои пальцы коснулись восходящей аорты (хирург всегда ощупывает аорту, чтобы оценить, нет ли в её стенке отложений кальция), от позитивного настроя на операцию не осталось и следа.

Стенка сосуда оказалась почти полностью пропитана кальцием, так, что мне с трудом удалось нащупать место, чтобы установить канюлю для искусственного кровообращения.

– Может быть, без ИК? – неуверенно предложил ассистент.

К сожалению, с таким значимым поражением артерий сердца выполнить операцию на работающем сердце было крайне рискованно. Да и это не решит главную проблему: куда пришивать шунты, если аорта будто сделана из камня.

Участка для второй аортальной канюли, через которую мы проливаем останавливающий сердце раствор, а затем забираем из сердца излишки крови и воздух, уже не нашлось. Пришлось ставить их по раздельности и проливать кардиоплегический раствор «задом наперёд», через вены сердца.

Пока я выполнял эту работу, судорожно соображал: «Что делать? Как пришить к сердцу четыре шунта, когда в реальности есть место только для одного?» Раз за разом, соскальзывая пальцами по стенке аорты, я убеждался – сюда не стоит пробовать пришивать даже одну вену.

– А их три! Три! – пульсировало в голове.

Осматривая внутреннюю грудную артерию, которую мы обычно пришиваем последней, вдруг подумал: если она такого хорошего диаметра и так хорошо «кровит», почему бы не пришить венозные шунты к ней? Ведь это единственный выход из сложившейся ситуации.

На душе сразу стало легко, но на какой-то момент задрожали руки, значит, надо сделать глубокий вдох, подумать на отстранённую тему и приступать к работе.

Правда, я решил пожертвовать одной из двух артерий на боковой поверхности сердца: одного шунта на стенку должно хватить, а в оставшуюся нешунтированной артерию через некоторое время можно будет поставить стент.

Получившаяся конструкция смотрелась на удивление красиво. Артериальный шунт отчётливо пульсировал, отходящие от него венозные шунты после каждой пульсации наполнялись кровью.

– Кажется, получились неплохо, – отметил заглянувший в рану через перегородку анестезиолог. – Ишемии нет, всё в порядке, можно отключать аппарат искусственного кровообращения.

Через несколько часов пациент проснулся и ему убрали из трахеи интубационную трубку.

– Неужели пронесло, – думал я, снимая хирургический костюм в кабинете.

Но вечером, накрывшись одеялом, я никак не мог заснуть. Накатила волна ужаса, которая так знакома хирургам, сомневающимся в результате своей операции.

– Ты запитал три сосуда от одной артерии! Если она закроется, весь результат операции насмарку! Обязательно случится инфаркт! – бурлили в голове мысли.

Ночь после операции, когда ты в чём-то не уверен, самая тягостная. Даже со временем, когда большую часть твоего внутреннего мира заполняют охранительная отрешённость и защитный цинизм, эта хирургическая бессонница всё равно продолжает приходить. Именно она является прививкой от небрежности в операционной: лучше не лениться и перестраховаться дополнительно, до верного, чем потом ночами вспоминать о мелочи, которая может поставить под сомнение результат. Но иногда бывает как в этот раз: ты сделал всё, что мог, а сомнение всё равно осталось. Или не всё? В первом случае не стоило вообще брать больного на операцию, ты же видел качество артерий на коронарографии, во втором, возможно, стоило сделать одну переднюю артерию и затем отдать больного коллегам, чтобы установили в две другие артерии стенты в спокойной обстановке рентгеноперацинной. А может, а может…

Пациенты выписались, круговорот жизни стёр тревожные воспоминания.

Через год я узнал, что пациент с «каменной» аортой готовится на операцию на сонной артерии, и в ходе обследования ему сделали коронарошунтографию. Ноги сами понесли меня к мониторам.

– Маммария и висящие на ней шунты работают, кровь в достаточном количестве попадает во все шунтированные артерии, – сказал, увидев моё озабоченное лицо, заведующий.

– Вот теперь окончательно отпустило, – подумал я, выходя из пультовой.

Сегодня судьба операции АКШ предрешена. Если во времена моей ординатуры лишь двадцать процентов больных ишемической болезнью сердца подлежали стентированию, а восемьдесят процентов из них ожидало операции на открытом сердце, то в наши дни ситуация прямо противоположная. В большинстве случаев пациенту с ишемической болезнью можно помочь без большого разреза. Но бывает, что стентирование, наоборот, принесёт меньше эффекта и большие риска, чем шунтирование. Я с радостью отдаю больных коллегам, если они могут помочь, нанеся меньше вреда. Ведь хирург – это прежде всего врач, задача которого – подобрать пациенту наиболее современный и малотравматичный метод лечения.

Мысли по дороге с работы: соблюдай правила!

Несмотря на профессию хирурга, моя область – сердце, значит, без таблеток не обойтись. Ведь, как шутят коллеги, кардиохирург – это кардиолог с руками.

Стабилизировать артериальное давление, улучшить работу сердечной мышцы, вывести из организма лишнюю воду – все эти задачи невозможно решить без правильно подобранной лекарственной терапии. Но и она начинает работать лишь при соблюдении трёх составляющих успеха: схемы терапии, дозировки препарата и времени приёма. Увы, несмотря на чёткие письменные рекомендации, многие пациенты то и дело корректируют лечение по своему усмотрению: исключая и добавляя препараты, изменяя дозировку, не соблюдая указанные часы приёма. А часть и вовсе, выписываясь из больницы, забывают посмотреть в бумаги, они уверены, что врач им ничего не назначил. Палец строгого доктора, указывающий на пункты один, два и три в выписном эпикризе, вызывает искреннее удивление.

Первое правило, которое часто игнорируют – время приёма. Современные препараты действуют длительно, но для поддержания эффекта необходимо через восемь, двенадцать или двадцать четыре часа принять следующую таблетку. Значит, первый препарат надо принять в восемь утра и восемь вечера, второй – в десять утра и десять вечера, а третий – в девять утра и теперь через сутки. На практике немалое число больных выпивают горсть таблеток утром, завершая на этом приём лекарств. Не удивительно, что несколько часов после такого приёма давление не превышает сто, пульс урежается до неприличных цифр, в итоге выносится заключение – эта терапия мне не подходит.

Второе часто нарушаемое правило – самостоятельное снижение или повышение дозы препарата. Одно дело, когда терапевт или кардиолог сам обращает внимание пациента на то, что дозу препарата можно уменьшить в зависимости от уровня артериального давления или частоты пульса. Совсем другое, когда аргументами в пользу изменения дозировки служат «а моя соседка так принимает» или «в интернете написано, что назначенная мне доза слишком большая». Появилось сомнение в правильности подобранной дозировки – добро пожаловать на приём.

Ну и самое грубое нарушение – самостоятельное прекращение приёма того или иного препарата. С одной стороны, можно понять человека, который не хочет «всю жизнь просидеть на таблетках». С другой, заболевания сердца – это чаще всего лишь проявление системного заболевания – атеросклероза, и без пожизненной кроверазжижающей, антигипертензивной, снижающей уровень холестерина терапии никак не обойтись. А есть ситуации, когда отмена лекарства напрямую угрожает жизни, например отказ от антикоагулянта при наличии механического протеза сердечного клапана гарантированно приведёт к тромбозу последнего.

Как же помочь пациентам систематизировать приём лекарств? Здесь часть ответственности ложится на плечи близких, главным образом детей и внуков. Это как контроль домашнего задания со стороны родителей в младшей и средней школе. Подарите заболевшему родственнику пластиковый контейнер для таблеток, разделённый ячейками по времени приёма. Установите ему на телефон приложение, напоминающее о приёме лекарств. Научите пользоваться дневником приёма лекарств на планшете. И нарушений правил приёма лекарств станет значительно меньше.

Серая зона

Первые сообщения о вспышке неизвестной тяжелой пневмонии в китайском Ухане появились в начале января двадцатого года. Сидя за рождественским столом, я с умным видом говорил родителям: «В Китае настоящий инкубатор вирусных мутаций, но, как правило, все эти птичьи и свиные гриппы не вызывают мировой эпидемии, скорее всего будет много шума из ничего. Вспышка произойдёт, но вряд ли выйдет за пределы региона».

Действительно, Китай и Юго-Восточная Азия – идеальное место для появления новых мутаций. Скученность населения, влажность рисовых полей, жара, теснейший контакт между людьми и домашними животными, традиционное использование в пищу экзотической дичи в условиях недостаточной термической обработки: как говорится, все факторы риска сошлись вместе. Вот и случается время от времени: вирус, поражающий до этого исключительно животных, подбирает ключики к человеческому организму, находит комбинацию белков, позволяющую ему проникнуть и, главное, закрепиться в наших клетках.

Чаще всего люди заражаются от домашних животных и птиц, за которыми ухаживают: от свиней или кур.

А дальше стандартная история смертоносного респираторного заболевания, когда «обычное» ОРВИ или грипп внезапно начинают убивать с размахом чумы или натуральной оспы.

Почему? Потому что наш организм не знаком с геномом пришельца. А каждый неопознанный объект опасен для иммунитета: до определённого момента последний его просто не видит, а разглядев, может выдать настолько бурную реакцию, что начинает уничтожать не только вирус, но и наши собственные клетки. К счастью, обычно мутант хотя и смертоносный, но не такой заразный, и чтобы заболеть, требуется близкий контакт между людьми. Так протекали эпидемии, вызванные первым коронавирусом SARS-CoV-1 и последовавшим за ним MERS, в итоге не ставшие пандемиями.

Вообще, небольшой исторический экскурс даёт любопытную информацию: пандемия «нового ОРВИ» происходит в мире с частотой примерно раз в сто лет. Самая близкая к нам – печально известная вакханалия испанского гриппа – испанки, которая прошлась по миру в 1918–1919 годах.

Пока мы изучали историю эпидемий и надеялись на лучшее, ситуация развивалась вопреки моему самонадеянному прогнозу: стало ясно, что новый коронавирус смог приобрести самое неприятное качество – высокую заразность. В мессенджерах по медицинским группам разлетались видео переполненных приёмных отделений и перегруженных реанимаций китайских больниц. Профессионалам стало ясно: дело приобретает серьёзный оборот.

В середине февраля у нас с семьёй была запланирована двухнедельная поездка на отдых в Дубай. Обдумывая варианты, успеем ли проскочить, я прикинул, что до появления вируса в Эмиратах и в России есть небольшой запас времени. Возвращаясь двадцать восьмого февраля, мы увидели совершенно другой аэропорт: все пассажиры были в масках или респираторах, многие работники в специальных защитных костюмах, непривычно выглядел расчерченный для соблюдения дистанции пол, бросались в глаза многочисленные санитайзеры, поголовная термометрия.

Царило ощущение тревоги и ожидания большой беды.

Мы приземлились в Шереметьево в десять вечера, а с нуля часов первого марта все вернувшиеся из ОАЭ должны были выдерживать двухнедельную самоизоляцию.

Впереди были приуроченные к восьмому марта длинные выходные, многие москвичи и петербуржцы запланировали провести внеплановые мини-каникулы в Европе. В частности, в Италии, где как раз в тот момент разворачивался европейский театр пандемии. Вернувшиеся туристы принесли инфекцию в столицы, пошли первые единицы, десятки, сотни случаев.

Коллега, перешедшая работать в новую, многопрофильную клинику в Коммунарке рассказывала, как буквально за сутки их больницу полностью перепрофилировали «на ковид».

– Мы готовы к массовому поступлению тысяч заболевших, – пока всё было относительно спокойно, и эти слова звучали жутко.

Через несколько дней стало известно, что в нашем учреждении заболели ковидом двое врачей, вернувшиеся из заграничных поездок. Оба молодые, слегка за сорок, и оба вскоре оказались в реанимации в Коммунарке с тяжёлой дыхательной недостаточностью.

За их состоянием наша клиника следила как за сводками с фронта: в какой-то момент возникла реальная угроза подключения одного из коллег к аппарату искусственной вентиляции лёгких.

Не скрою, тогда мне стало действительно страшно: да что это за болезнь, когда из двух первых заболевших оба оказываются в реанимации, причём речь идёт про подключение к ИВЛ? Какое развитие событий нас ждёт впереди?

В конце марта стали появляться первые заражённые среди плановых пациентов. Обнаружение одного случая ковида становилось поводом к моментальному закрытию отделения, оно уходило в простой, всех контактировавших врачей отправляли домой на карантин, а пациентов оставляли на карантин в палатах. Работать становилось всё тяжелее.

Вскоре у нас открылись два ковидных отделения и ковидная реанимация, и это оказалось как нельзя вовремя, потому что первая волна начала свою стремительную экспоненту, количество тяжёлых больных кратно увеличивалось с каждым днём.

Появились первые наблюдения за болезнью: у большинства больных она протекает достаточно легко, но двадцать процентов сталкиваются с тяжёлым течением, зачастую требующим госпитализации и кислородной поддержки, до пяти процентов попадают в реанимацию и болеют крайне тяжело, половина из них умирают. В группе риска пожилые, тучные, страдающие сахарным диабетом, склонные к тромбозам. Но иногда молодые и совершенно здоровые. В те дни мы присматриваемся, стараясь как можно быстрее изучить повадки болезни.

Видим ощутимый подъём инфарктов и инсультов у молодых, сопровождаемый положительным мазком.

Видим патовую ситуацию, когда болезнь «разгоняется», сходит с ума иммунитет и начинается цитокиновый шторм, зачастую любые лечебные мероприятия не приносят результата: развивается стопроцентное поражение лёгких, с которым не справляется даже ИВЛ, подключается бактериальная инфекция, разгорается пожар сепсиса и почечная недостаточность. Так мы потеряли сорокалетнего коллегу, которого не спасло даже подключение аппарата искусственного кровообращения и оксигенации. Не спасли пятидесятипятилетнюю тёщу одного из наших заведующих. Вал тяжёлых случаев накатывал всё мощнее, и часть сотрудников нашего отделения ушли работать в ковидник или ковидарий, как его называли между собой.

Остальные продолжили работу в отделении, чтобы продолжить оказывать плановую помощь. Но для этого пришлось в корне перестроить работу. Поступавшие пациенты приносили болезнь в стационар, вызывая локальные вспышки по отделениям. Несмотря на то, что при госпитализации начали требовать результаты мазка на коронавирусную инфекцию, кто-то успевал заболеть за несколько дней после сдачи мазка или заразиться в транспорте по дороге в клинику. Поэтому мы выделили несколько обсервационных палат, в которых изолировали вновь поступивших. Врачи и больные строго соблюдали масочный режим.

Через некоторое время один больной всё-таки проскочил и попал на операцию коронарного шунтирования уже заражённым. Болезнь значимо утяжелила течение послеоперационного периода, и он едва не погиб от тяжелейшей пневмонии, почти вся бригада заразилась. Серьёзнее всех болела молодая операционная медсестра, перенёсшая болезнь со значимым поражением лёгких, первого ассистента в течение месяца преследовал приступообразный кашель, от которого он почти не мог работать.

Этот случай потребовал от нас ещё больше изменить тактику. Была необходима абсолютная уверенность, что больной в день операции здоров. Теперь всем пациентам, готовящимся на хирургию сердца, брали мазок накануне, он автоматически получал маркировку экстренного, давая возможность получить результат вечером того же дня, а пациент в это время шёл на компьютерную томографию лёгких, дабы исключить вирусное поражение при ложноотрицательном мазке. Тактика принесла свои плоды: в течение последующих двух лет у нас больше ни разу не проскочил «на стол» инфицированный больной. Правда, мне пришлось применить все методы убеждения, шантажа и благодарности для умиротворения и без того перегруженных лаборатории и отделения компьютерной томографии, но, как говорит распространённый писательский штамп, это совсем другая история.

Работая в серой зоне, я весь рабочий день проводил в респираторе максимального уровня защиты. Удовольствие это не большое, особенно зимой, когда батареи накалены и в кабинете жарко. Но амбулаторный приём продолжался, консультации в отделениях тоже, общаясь с большим количеством пациентов и коллег, нередко узнавал, что на следующий день они слегли с ковидом. Получалось, я общался с ними в самый разгар заразного периода, и риск заболеть был крайне высокий. Но, во многом благодаря мерам защиты, в первую волну я выстоял.

В начале октября, после относительного летнего затишья, мы столкнулись с настоящим цунами: врачи и медсёстры заболевали десятками, практически каждый второй пациент в отделении рано или поздно выдавал положительный мазок и почти сразу начинал температурить. Семьями болели друзья. К концу месяца непереболевших среди наших медработников осталось не более десяти процентов.

В это время меня отправили догуливать оставшуюся часть отпуска, который несколько раз переносился из-за необходимости исполнять обязанности заболевших коллег. В воскресенье я заметил, что у меня весь день закладывает уши. Такое ощущение, что постоянно едешь на машине по крутому серпантину в горах или ныряешь с аквалангом. Недавно прочитав, что проблемы с ушами могут быть первым симптомом коронавируса, подумал об этом и замерил температуру. Ртутный градусник показал тридцать шесть и восемь.

Через день проснулся немного разбитым, понюхал туалетную воду и кофе – обоняние было идеальным.

– Наверное, это накопившаяся усталость или слабая простуда, ведь обоняние сохранено, – решил я и продолжил обычную жизнь. Но во время ужина внезапно осознал, что не ощущаю вкуса еды. Рыба внешне выглядела красиво, но казалось, что пережёвываю вату. Открыл понюхать коньяк – ничего. Туалетная вода, кофе, бытовая химия, наконец нашатырь, я быстро раскручивал крышки и подносил банки к носу. Увы, никакого, даже самого далёкого запаха. Ноль. А ещё три часа назад я отчётливо ощущал аромат банана. На этот раз градусник довольно быстро набрал тридцать семь и пять. Ну здравствуй, корона. Изолировался от семьи в отдельной комнате, составил плейлист сериалов на две недели.

Для читателей моих постов о ковиде в социальных сетях начал вести своего рода дневник. Обоняние обычно пропадает на третий день болезни, так что началом заболевания я счёл воскресенье, когда сильно закладывало уши. А заражение наверняка произошло на работе. Обрадовался, что пока болезнь протекает нетяжело. В первую ночь после потери обоняния и вкуса вслед за ними ушёл сон. Я не волновался, не переживал, просто тупо не мог заснуть. Спал за всё время от силы пятнадцать минут. И это при том, что температура быстро опустилась до тридцати шести и двух. Многие отмечают этот неприятный и необычный симптом ковида – бессонницу.

Почти сразу присоединились мышечные боли. Миалгии бывали у меня и раньше, при гриппе или ОРВИ, но здесь они оказались необычными, избирательными и въедливыми, словно зубная боль. На второй день локально выкручивало икроножные мышцы, а во второй половине болезни три дня сильно тянуло мышцы спины и шеи, навязчиво, гадко, так, что приходилось их постоянно разминать.

Утром сдал мазок на ПЦР, хотя сомнений в диагнозе у меня не было, и вскоре пришёл положительный результат. Я начал лечение: обильное питьё, шипучий витамин С, частое проветривание помещения. Из серьёзных лекарств сразу же начал колоть подкожно антикоагулянт в профилактической дозе. Как уже стало ясно, именно тромбозы становятся одной из причин поражения лёгких и других опасных осложнений. Противовирусных, антибиотиков и противомалярийных препаратов я не принимал, при неосложнённом ковиде всё это лишь утяжеляет состояние.

Следующие три дня температура к середине дня повышалась до тридцати семи и трёх, были признаки обычной простуды. Вернулся вкус, пришло на один вечер и вновь полностью исчезло на неделю обоняние. Сутки беспокоили кишечные симптомы: вздутие, спазматические боли, диарея.

Интересно вела себя температура, опускаясь ночью до тридцати пяти и восьми (никогда ранее не наблюдал у себя температуры менее тридцати шести и четырёх), утром становилась нормальной, к полудню вновь повышалась и держалась до вечера, а затем быстро опускалась до пониженной. Нестандартно, учитывая, что при обычных ОРВИ максимум температуры приходится на вечерние часы.

А затем три дня температура и вовсе не поднималась. Я чувствовал себя почти полностью здоровым, но, зная коварство болезни, не торопился расслабляться. Как оказалось, не зря. На седьмой день от потери обоняния случился ремейк симптомов: ночью опять ушёл сон, заболели мышцы, температура к полудню достигла тридцати семи с половиной. Но в этот раз всё это сопровождалось новыми симптомами: выраженной слабостью, апатией, нежеланием вставать с кровати, депрессией. При такой невысокой температуре следующие три дня я провёл в постели: вставать было тяжело и совсем не хотелось. Болела голова, давило глаза, появилось ощущение тяжести в груди, желание постоянно делать глубокий вдох. В один из дней пульс в покое разогнался до ста двадцати, решил измерить давление и с удивлением увидел абсолютно непривычные для себя 170/100 мм рт. ст. Пришлось принять препарат для снижения давления и урежения пульса. В итоге вторая часть болезни оказалась намного тяжелее. После трёх дней субфебрилитет прошёл, стали постепенно угасать симптомы, но слабость и апатия держались две недели со дня дебюта болезни и в определённой степени сохранялись следующий месяц.

Главным неудобством стала абсолютно ватная голова, как говорят «словно пыльным мешком ударили», тугое соображение, ухудшение памяти. Поймал себя на том, что убрал флешку в холодильник. Мои домашние не заболели, что удивительно, учитывая, что мы тесно общались весь мой инкубационный период и начало болезни. Почти у всех друзей болели и вторые половинки, и дети. Как правильно заметил мой переболевший чуть раньше начальник: «Ты сразу поймёшь, что заболел этим, ни с чем не перепутаешь». Это не обычное ОРВИ. Даже моя лёгкая форма причинила мне столько неприятных, необычных симптомов, что я решил обязательно вакцинироваться, как только появится такая возможность.

Ну а пока вышел на работу, чтобы вновь погрузится в ковидные будни.

И вот я уже в ковидной реанимации в роли кардиохирурга, всматриваюсь сквозь запотевшие очки в нужную точку под рёберной дугой: мужчина моего возраста на ИВЛ погибает от тотального поражения лёгких. Мне предстоит пунктировать перикард и удалить патологический выпот, накопившийся в сердечной сумке. Четыреста миллилитров лишней жидкости сдавливают сердце, мешая ему работать, и эта процедура на какое-то время продлит ему жизнь. Пункция перикарда манипуляция рискованная, требующая максимальной точности движений, а тут мешает всё: неудобный защитный костюм, затрудняющий дыхание респиратор, очки, чёрт бы их побрал, по стёклам которых то и дело стекают крупные капли влаги. Я ловлю тонкую полоску чистого стекла, у меня есть несколько секунд, чтобы пройти вперёд иглой ещё несколько миллиметров и остановиться, ожидая падения следующей капли. Наконец, в шприце появляется жёлтая серозная жидкость, я устанавливаю в полость перикарда проводник и по нему завожу катетер.

В раздевалке сбрасываю с себя отяжелевшее, насквозь мокрое одноразовое бельё, ставший ненавистным совершенно не пропускающий воздух костюм и замачиваю очки в растворе антисептика. Скорее в душ, без него в красной зоне никак!

Выключив кран, я вытерся одноразовым полотенцем, выбросил его в переполненный бак и пошагал в свой корпус, эпицентр ставшей уже привычной серой зоны. Впереди нас ждала убийственная Дельта, милосердный Омикрон и незаметное окончание пандемии, которая за два с половиной года успела кардинально изменить жизнь многих из нас.

Мысли по дороге с работы: ещё одна пандемия

На самом деле, это никакая не ещё одна, а самая актуальная на сегодня эпидемия. Просто государство почему-то никак не находило в себе сил признать очевидное. И если ведущие специалисты уже несколько лет били во все колокола, говоря о набравшем темп и даже выходящим из-под контроля распространении ВИЧ, официальные источники словно набирались смелости для серьёзных заявлений. Возможно, внезапно пришедшая пандемия COVID-19 той самой смелости способствовала. За год мы привыкли к высоким цифрам заболевших, поступающим как ежедневные сводки с передовой. Лишь в 2021 году правительство признало пугающие цифры – более миллиона россиян (миллион и сто тысяч) живут с установленным диагнозом ВИЧ-инфекции.

Для тех, кто любит арифметику, чиновники от здравоохранения сразу оговорились, что это предварительные данные и они, скорее всего, будут уточнены. Надо предполагать, что в сторону увеличения. А всего в мире на 2020 год насчитывалось тридцать восемь миллионов человек с ВИЧ. Увы, но каждый тридцать пятый ВИЧ-инфицированный в мире – россиянин.

А ещё речь идёт лишь о людях, получивших официальное подтверждение своей болезни с помощью специального анализа (иммуноблота), который проводят лишь лаборатории специализированных СПИД-центров. А сколько таких, кто только что впервые узнал свой диагноз и ожидает подтверждения, находящихся в полугодовом инкубационном периоде, а главное, тех, кто анализ на ВИЧ никогда не сдавал и сдавать не планирует. Как показывает практика, таких немало не только в депрессивных уголках российской глубинки, но и в относительно благополучных мегаполисах.

Независимые эксперты от статистики и демографии уже выступили с расчётами, что реальное количество переносчиков ВИЧ-инфекции в нашей стране вполне может приближаться к двум миллионам. Не успели мы психологически пережить первую громкую цифру, как на горизонте показалась вторая. Но самое печальное, что, даже прочитав о грядущей национальной катастрофе, многие по-прежнему думают, что их это не коснётся.

Тем временем ВИЧ давно перестал быть инфекцией наркоманов. маргиналов и гомосексуалистов. Самый частый в наши дни путь заражения – половой, большая часть вновь регистрируемых случаев – среди натуралов от двадцати пяти до сорока пяти лет. А ещё идёт настоящий взлёт инфицирования подростков. Как бы мы ни делали упор на их псевдоцеломудренность, природа берёт своё, а отсутствие элементарной половой культуры забирает здоровье.

Что же делать? Первый и самый главный шаг уже сделан – сломан психологический барьер молчания. Понятен масштаб проблемы, а предупреждён, значит вооружён. Дело остаётся за нами. И шагов-то для того, чтобы взять проблему под контроль, нужно сделать лишь несколько. Нам с вами и государству, но начать, конечно, надо с себя.

Говорят, во многих странах взаимно сдать анализы, строя новые отношения, давно стало нормой. Без обид и ненужных претензий. А до этого времени обязательное использование защитных средств, тех самых презервативов, о которых в нашей стране до сих пор не принято говорить вслух. А тем временем этот аксессуар давно стал не поводом краснеть, а медицинским изделием, спасающим миллионы жизней. Пользоваться которым нужно научить наших детей, вовремя и правильно поговорив с ними дома. А по-хорошему, и в школе, не замыливая уроки половой грамотности под уборку класса или экскурсию. Объяснив половую гигиену серьёзно, по-взрослому.

Государству надо возродить традицию социальной рекламы безопасного секса в центральных СМИ, как это было в девяностые. Организовать бесплатные автоматы с презервативами в гостиницах, у ночных клубов и ресторанов. Обеспечить бесплатную и анонимную раздачу одноразовых шприцов наркоманам. Пропагандировать анонимное тестирование на ВИЧ. Всё это обойдётся значительно дешевле пожизненного лечения миллионов ВИЧ-инфицированных сограждан.

Четвёртый сон на дежурстве. Костюм

На кухне захлёбывался кипятком электрический чайник.

– Маша, выключи его наконец, – не выдержал я. – И не покупай больше технику, которая не приучена выключаться. К чему все эти закосы под старину?

– Милый, ты неисправим, – голос звучал как будто издалека, но в нашей трёшке, когда захочешь, не найдёшь укромного места. – Просто подумай о чайнике, и он сделает как ты хочешь.

Чайник несколько раз недовольно булькнул и успокоился.

– Вечно мне приходится думать за тебя, – веселилась Маша. – Я причесала Катю, через пять минут она будет готова. Проводи её сегодня до предпоследнего поворота, мелочь ещё плохо синхронизирует навигацию!

– Я думаю о чайнике, – недовольно ответил я. – Какие у тебя сегодня планы?

Маша вылетела в коридор. Забрало скафандра уже опущено и лица не видно, но ярко накрашенные губы – верный признак предстоящих деловых переговоров.

– Мы же договаривались не летать по квартире, все углы отбиты! Маша!

– Костя, кажется, ты сегодня встал не с той ноги. У меня очень важный день, несколько встреч подряд, а я опаздываю! Не бурчи. – Она поднесла руку к стеклу и затем положила пальцы на стекло моего скафандра. Такой поцелуй в сети называют парниковым.

– Ты говорил, что сегодня задержишься?

– Да, – недовольно ответил я.

– Я заказала для Кати робоняню. Продублируй оплату по старой квитанции. И ещё, я попрошу тебя вечером сделать несколько дел, план на флешке, так сексуально торчащей из твоего шлема, активируй её после обеда, – она обняла меня одной рукой за шею, щёлк, и флэш-карта прочно вошла в нужное гнездо. Маша помахала мне и стремительно выпорхнула на лестницу.

И тут летает. Неделю назад сбили старуху на втором этаже, и хоть бы что.

Я выехал на лестничную площадку и крикнул ей вслед: «Кстати, я сегодня встал сразу с двух ног. Так же, как и ты, если не помнишь. Хотя мы договаривались не засыпать в экзокостюмах!»

– Я так устала, – слова едва долетали с нижнего этажа. – Но сегодня спим вместе, каким бы сумасшедшим ни выдался день.

Хотелось съязвить, что мы обещаем это друг другу уже неделю.

Дочь тоже надела экзокостюм, но лицо ещё не отделено от мира стеклом скафандра, и я с радостью поцеловал тёплую щеку. Какая же приятная кожа на ощупь.

– Папа, а можно мы сегодня полетим до садика? Я уже неплохо взлетаю. Мите разрешают летать всю дорогу от дома.

– Митя живёт в два раза ближе, чем мы, а один раз он упал и повредил руку.

Дочка нахмурилась.

– Ну хорошо, полетим немножко по прямой после супермаркета, – сдался я. – Сначала надо научиться хорошо ездить, а потом уже летать.

Мы вышли из подъезда. Московское утро – сплошная суматоха. По лётным дрожкам в три этажа двигаются спешащие на работу горожане. По пешеходным размеренно катится такая же нескончаемая вереница. Изредка попадаются люди без экзокостюмов – для скелетонов, так их называют с лёгкой руки одного американского журналиста, выделена половина тротуара, но и там кажется, что они в опасности. При столкновении человека в экзокостюме с человеком как он есть у последнего шансы невелики. В лучшем случае отделается ушибами, в худшем обеспечены переломы и сотрясение мозга. Бывали и смертельные случаи. Поэтому многие скелетоны для передвижения пешком надевают велосипедные шлемы.

Катя едет передо мной ровно, словно по рельсам. Для них нет и не было другой жизни, без этих костюмов, без трансформаторов мысли в действие, крепко сидящих в ухе каждого из нас. Уверен, через пару лет она будет летать намного лучше меня и Маши. А пока мы выезжаем на широкую прямую, дочь вопросительно поворачивает голову, я киваю, мы меняем дорожку, почти одновременно включаем двигатели и осторожно взлетаем. Всё в этой жизни становится рутиной, думаю я. Пятнадцать лет назад, когда появились деньги на первый подержанный экзокостюм, каждый полёт был событием. А потом ничего, привыкли, даже летать приедается. Да простит меня дух Икара.

В офисе уже кипит работа. Больше половины из нас не снимают экзокостюм – в этом есть очевидная издержка для работодателя, ведь нужно заказывать специальное, широкое кресло, которое стоит немалых денег. Но со временем хозяин смирился, точнее, прикинул эффективность работы тех и других. Оказалось, что работник в экзокостюме выигрывает за явным преимуществом. Он более расторопен, реже ошибается, и вообще, выполняет за день чуть ли не в два раза больше заданий.

Мой коллега Макс из таких. Геймер и блогер, он с детства почти всё свободное время проводил в виртуальной реальности. Да что там, вообще всё время он был либо перед монитором, либо в киберпарках, а теперь вот, кочует из экзокостюма в экзокостюм. У него их целых три, каждый из них раз в месяц проходит полный апгрейт. Единственный раз Макса тряхнуло, когда разбились его родители. Огромный флайбас вынесло на тротуар, из сидевших в уличном кафе практически никто не выжил. Макс почти всё сделал онлайн: оформил наследство, организовал похороны, но на само захоронение родственники попросили не брать никаких «пищалок», и Макс, подавленный трагедией, заблудившись в Москве, добирался домой двенадцать часов. Человек, лишённый гаджетов, не мог осилить три остановки на электробусе и одну пересадку на монорельсе. После этого случая Макс стал ещё больше виртуальным.

– Некоторые уходят в себя, некоторые в виртуалку, – говорит шеф.

Вся дружба с Максом заключается в том, что мы сидим рядом. В наше время это уже немало. Ещё мы каждый день обедаем вместе. Обычно мы молчим, уткнувшись в свои планшеты, слышно только как челюсти работают в тишине, но в последний год и этого нет. Макс перешёл на космические коктейли, их не надо пережевывать, а главное, для приёма пищи не приходится открывать шлем. Лишь иногда он по старой памяти щёлкнет зубами, и этот странный звук, похожий на осечку старого охотничьего ружья, заставляет меня отвлечься от экрана – ага, Макс ещё рядом.

Я клерк. Мой участок – снабжение крупного порта на Азовском море всем необходимым для систем охлаждения. Если я облажаюсь, что-нибудь обязательно перегреется или протухнет. Поэтому для работы я использую все части тела. Правая рука отвечает за мышку и клавиатуру компьютера, левая крутит шарик-джойстик перчатки, выводя на экран шлема таблицы по остаткам, если срочно надо отгрузить какое-то количество ёмкостей фреона, я переключаю дополнительное управление на ногу и чёткими щелчками стопы, словно ударник, методично нажимающий на педаль «бочки», отсчитываю необходимое. Звонки вызываю силой мысли, разговариваю через микрофоны экзошлема. В том числе и с Максом, который сидит за соседним столом. Позвонить быстрее, чем открыть забрало, повернуться и ждать, пока Макс сделает то же самое.

После обеда я активирую Машину флешку. С экрана улыбается лицо жены: «Дорогой, хорошо, что ты не забыл. Сегодня я попрошу тебя сделать кое-какие важные семейные дела». Внезапно картинка прерывается входящим видеозвонком из Азов-Сити.

– Кост, это Добродеев, у нас аврал, уже привезли пятьдесят тонн краснодарской говядины, а разгрузка холодильников под неё даже не начиналась! Надо ускорить!

Окей, покручиваю джойстиком схему порта, доки и хладокамеры накладываются прямо на Машу, временно убираю Машу, силой мысли совершаю аудиозвонок Свирину, ответственному за приём железнодорожного транспорта. Пока разговариваю с ним, два десятка неотвеченных входящих со станции, которые я мысленно перевёл на экран компьютера и попросил перевести информацию с автоответчика в формат смс-резюме и теперь, продолжая ругаться со Свириным, методично отчитываю с монитора.

Ближе к вечеру, после нескольких неудачных попыток дослушать Машу и двух коротких видеозвонков от неё с напоминанием, я сдаюсь и ставлю видеофайл на переработку. Кибермозг экзокостюма выслушает жену, составит по всем её просьбам график, узнает время работы организаций, если придётся куда-то заехать, навигатор проложит маршрут с учётом воздушных пробок и костюм сам понесёт меня, перед каждым новым местом выдавая на экран пошаговую инструкцию.

Уже девять вечера. Я лечу в среднем ряду. Усталый поток движется медленнее, чем утром, расстояние между нами больше. Почти все поставили костюмы на автопилот. Лишь верхняя полоса для тех всесильных, которые сохранили до вечера способность управлять. На ней свободно. Изредка проносятся, закладывая повороты, отпускники, студенты или фрилансеры – те, кого в этот день не прихватила как следует жизнь. Я почти дома. Как и большинство, включил автоматику, расслабил мышцы и запустил аудиокнигу. Костюм доставил меня по всем адресам, минуя пробки. Я получил электронный полис на Катю, сдал отпечатки пальцев на лунную визу, завёз Машиным родителям новые электронные ключи от нашей квартиры. Час назад Маша прислала смс, что она уже дома, отпустила робоняню, и они с Катей собираются ужинать. Автокухня приготовила великолепную лазанью, и моя порция, в которой больше всего сыра, томится в ожидании хозяина.

Я ем молча, во второй раз за день подняв забрало экзошлема. Я боюсь, что если ещё хотя бы один входящий, будь то почта, смс, звонок, видеочат, файлообменник, напоминание или любая другая дрянь заставит экзокостюм вибрировать, я не выдержу. Сорвусь и начну крушить все вокруг, но сначала сдёрну с себя эти чёртовы доспехи, которые, кажется, уже приросли ко мне. Я так боюсь этого внезапного прилива бешенства, что оглядываюсь, где там мои домашние? Маша занимается с Катей в детской, дочка ходит в подготовительную группу, в сентябре начнётся школа. Кот мирно сопит в прихожей. Дома всё спокойно. К счастью, выдаются десять минут тишины – удивительная роскошь по нынешним временам. Нега насыщения разливается по телу, и раздражение отступает. Почему бы не посмотреть фильм? Что-нибудь из старого, из 3D. Я снова опускаю стекло шлема, выбираю «Тёмные аллеи», нажимаю кнопку «шезлонг», включаю вибромассаж и, откинувшись назад, словно падаю в невесомость. Старый добрый лев Метро-Голдвин-Майер издаёт свой знаменитый рык, герои о чём-то спорят, машины, погоня, полицейский вертолёт, снова машины. Я закрываю глаза, костюм, расслабляя мышцы и связки, даёт фору опытному массажисту. Ещё пять минут, и я обязательно пойду к своим.

В шесть утра прозвенел будильник.

Мысли по дороге с работы: новая жизнь

Психологи знают – хотя бы раз в жизни каждый из нас начинал с определённой даты новую жизнь.

Им также хорошо известен тот факт, что у большинства лодка новой жизни в течение нескольких недель разбивалась о быт, и точка отсчета серьёзных перемен сдвигалась к другой примечательной дате – дню рождения, первому сентября, а может, и вовсе откладывалась на неопределённый срок. Как же добиться своей цели и раз и навсегда попрощаться с тем, что тебя не устраивает, перейти на новые рельсы, не развернувшись в самом начале пути?

Специалисты уверены, что главная ошибка состоит в том, что мы собираемся начать новую жизнь без необходимой психологической подготовки. Ведь поступлению в институт предшествуют дополнительные занятия с репетитором, долгожданным родам – правильное планирование беременности, пролеченные инфекции и курсы молодых мам. А новую жизнь мы начинаем просто так, опираясь лишь на красивое число.

Одним из самых важных пунктов правильной подготовки к началу новой жизни психологи считают закончить все дела и нерешённые проблемы, что называется «закрыть гештальт». Выбрать свободный вечер, сесть с карандашом и чистым листом бумаги и расписать по пунктам: выставить, наконец, на продажу старую дачу, оплатить просроченные штрафы, откровенно поговорить с начальством о будущем, помириться со старым другом. Психологи уверены, более серьёзного стимула для начала новой жизни трудно придумать.

Ещё одна ошибка – мы пытаемся начать новую жизнь, за один раз избавившись от всего, что нас не устраивает. Например, бросить курить, перестать есть на ночь и завершить бесперспективные отношения. И это при том, что лишь один пункт отказа – курение, сам по себе является большой проблемой, требующей грамотного подхода и больших моральных усилий. Отказавшись от всего одним махом и не найдя замену, можно быстро сорваться или войти в клиническую депрессию.

Поэтому специалисты предлагают выделить главную проблему и акцентировать отказ от неё в качестве первого этапа. Остальные можно отложить на потом, ведь победа над одним мощным негативом станет сильнейшим стимулом для дальнейших свершений. Не менее важно, руководствуясь аксиомой «свято место пусто не бывает», сразу же предложить организму хорошую замену. Например, бросив курить, подарить себе абонемент в фитнес-клуб с хорошим бассейном и горячей сауной. Отказавшись от сладкого, раз в неделю устраивать себе и домашним «фруктовую вечеринку».

И, пожалуй, самый важный штрих. Человек так устроен, что мысли и намерения, не зафиксированные на бумаге, как будто и не существуют. Отказаться от них легко, ведь конкретный план нигде не был записан. Другое дело, когда есть бумага, где чётко, под номерами перечислены пункты договора с самим собой. «Написанного пером не вырубишь топором», – гласит народная мудрость. Тем более, что в списке можно и нужно оставить место для плюсиков напротив достижений новой жизни. Ведь победы мотивируют нас на новые свершения, а самая важная победа – не над врагом, а над самим собой.

Демихов

Есть в истории становления сердечно-сосудистой хирургии человек, учёный, фамилия которого не обрела широкую известность в нашей стране. Но в мире: в прессе, книгах, на телевидении информация о нём звучит чаще, чем у нас. Мне хочется рассказать о Владимире Демихове.

Стыдно сказать, но я сам долгое время ничего о нём не знал. Лишь во время очередной заграничной стажировки, когда немецкий кардиохирург, узнав, что я из России, прищёлкнул языком и произнёс фамилию Demihoff, я залез в интернет. И устыдился своего невежества.

Уроженец донской казацкой станицы, с детства мечтал получить высшее образование. И в начале тридцатых годов, поработав слесарем на тракторном заводе, успешно сдал вступительные экзамены на биологический факультет Воронежского Университета. Сокурсники вспоминают, что уже тогда он был одержим идеей биологической инженерии – модификации человеческого тела с помощью различных механизмов или пересадки «запчастей» от человека человеку. Откуда у выросшего без отца станичного подростка, чьё детство проходило в голодные двадцатые годы, такие мысли и такие амбиции? Загадка. Но гении не раз за свою жизнь заставляют нас удивляться. И вот уже на четвёртом курсе Владимир вместе с однокурсниками создаёт первое в мире механическое сердце. Мало того, они вживляют его собаке, останавливают её собственное сердце, и собака живёт целых два с половиной часа! Как там говорил другой его современник и тёзка, Владимир Маяковский: «А вам слабо?» С первым студенческим экспериментом прямо из Воронежа попасть в мировую историю?

Послушать доклад юного дарования приезжает из Москвы занимающийся проблемой искусственного кровообращения профессор Брюхоненко: он знакомится с Демиховым и приглашает его продолжить образование на биологическом факультете МГУ. Тот самый Сергей Брюхоненко, который в 1926 году создал первый в мире аппарат искусственного кровообращения. Ведь мы с вами об этом тоже ничего не знаем, правда? А в наши дни без этой машины невозможно себе представить операцию на открытом сердце.

Владимир продолжает свои эксперименты, параллельно, словно между делом, впервые применяя для оживления собаки методику прямого массажа сердца (получила распространение в практической медицине лишь через двадцать лет, в 1958 году), и заканчивает лучший университет страны с красным дипломом. Карьеру ставит на паузу война, на которую Владимир уходит, окончив экстерном курсы переквалификации в патологоанатома. Но и здесь молодой учёный находит возможность продолжать научную работу: сначала на европейском, а затем на азиатском театре боевых действий он изучает различные стадии травматического шока у погибших воинов, пишет научную работу на заданную тему.

Закончив боевой путь на должности главного патологоанатома одиннадцатой гвардейской армии, едва вернувшись к мирной жизни, уже через три месяца после демобилизации проводит уникальную экспериментальную операцию – пересаживает в грудную клетку лабораторной собаки второе сердце.

Остаётся только догадываться, как в послевоенной подмосковной Балашихе, где располагался Московский пушно-меховой институт, учёный-подвижник смог найти деликатный хирургический инструмент, качественный шовный материал, редкие в то время лекарственные препараты – антибиотики и антикоагулянты, препятствующие свёртыванию крови во время операции.

А дальше, и всё это середина сороковых годов, идёт целая россыпь впервые выполненных операций: первая в мире удачная пересадка сердечно-лёгочного комплекса собаке (в клинике это смогут повторить только в 1982 году), первая удачная пересадка печени в эксперименте. Эту работу на первом всесоюзном съезде грудных хирургов отмечает профессор Бакулев. Воодушевлённый Демихов даже не думает останавливаться: пересаживает собаке почку, впервые выполняет в эксперименте успешное маммарокоронарное шунтирование – подшивает внутреннюю грудную артерию к артерии сердца. Собака по кличке Дамка проживёт после операции семь лет, до первого клинического опыта такой операции пройдёт ещё десятилетие. А ещё – создаёт на кафедре Банк органов и предлагает рассмотреть вопрос о его создании на государственном уровне.

Учёного замечают и приглашают работать в Институт Экспериментальной Хирургии.

А в 1954 году Демихов выполняет самую знаменитую свою операцию – успешно пришивает собаке вторую голову, виртуозно соединяя кровеносные сосуды, мышцы, дыхательную систему и пищеварительный тракт двух особей. Двухголовую собаку демонстрируют на медицинских конференциях, у кого-то она вызывает отторжение, кто-то, наоборот, видит в этом небывалый успех современной медицины. Собака живёт с двумя головами двадцать пять дней, фотографии хирурга и его питомца заполняют передовицы центральных газет.

Слава о советском экспериментаторе просачивается через железный занавес. Демихова приглашают в Берлин, где в 1958 году он выступает с докладом и выполняет показательную операцию по пересадке второй головы собаке. Увиденное в одночасье делает Демихова суперзвездой, фотографии хирурга и его двухголового пса облетают мир. По просьбам организаторов добавляются внеплановая лекция и показательная операция в Лейпциге.

И снова – приглашение на телевидение, интервью в газетах, вспышки фотокамер.

Как потом вспоминал Кристиан Барнард, южноафриканский кардиохирург, первым в мире выполнивший удачную пересадку сердца человеку, он прочитал об удивительных экспериментах советского учёного как раз в эти дни. И сразу же попытался повторить увиденное в своей клинике, за что получил нагоняй от шефа.

В 1959 году Демихова приглашают на конференцию хирургов в западногерманский Мюнхен. У него предусмотрен доклад, но организаторы уже на месте предлагают повторить свою экспериментальную операцию, он соглашается. Несмотря на оглушительный успех, партийные кураторы обвиняют Демихова в раскрытии секрета, принадлежащего Советскому государству. Масла в огонь подливает вопрос одного из журналистов: «Не хотели бы вы поработать на Западе?» Демихов отвечает, что никогда не рассматривал для себя такой вариант, но это уже не может изменить ситуацию, его принудительно вывозят из гостиницы в советское посольство, откуда до завершения конференции отправляют обратно в СССР. Учёный с мировой известностью становится невыездным почти на тридцать лет.

В знак протеста Лейпцигский университет делает Демихова своим почётным профессором.

Тем не менее, полностью изолировать Демихова от мира не получается. Впереди его главный звёздный час, издание книги, ставшей на многие десятилетия настольной для кардиохирургов и трансплантологов всего мира. Монография «Пересадка жизненно-важных органов в эксперименте» вышла в СССР в 1960 году, в 1962 была переведена на английский, в 1963 на немецкий, в 1967 на испанский язык. До сих пор, спустя шестьдесят с лишним лет, молодые учёные и врачи ссылаются в своих работах на различные главы этой книги. В том же 1960 году в СССР приезжает Кристиан Барнард, он участвует в съезде хирургов и встречается в Демиховым, осматривая прооперированных им собак. До первой пересадки сердца человеку ещё семь лет, а работающий в маленькой лаборатории в сыром подвале Института скорой помощи имени Склифосовского Демихов пытается добиться созыва коллегии Минздрава СССР, посвящённой проблемам трансплантологии. В 1963 году коллегия собирается, и биолог Демихов совместно с хирургом Бураковским сообщают: в случае полной поддержки государства они смогут выполнить пересадку сердца человеку в течение года. Коллегия отмечает важность доклада, но как это часто бывает в нашей реальности, решение застревает в многочисленных подкомиссиях и согласованиях. Через четыре года мир облетает новость с пометкой «молния»: в Кейптауне южноафриканским хирургом Кристианом Барнардом успешно выполнена первая в мире пересадка сердца.

Вскоре после операции состоялся телефонный разговор между Кристианом Барнардом и Владимиром Демиховым. Стенограмму разговора в те дни напечатала «Литературная газета». А ещё через год известный хирург Вишневский выполнил первую пересадку сердца в СССР (ставшую девяностой в мире), но сердце проработало у крайне тяжёлой больной лишь тридцать три часа. Выбрав фактически умирающую девушку, академик пренебрёг важным правилом: «выбирай на первую сложную операцию пациента попроще», и проиграл. Пересадки сердца в нашей стране на долгое время были негласно запрещены. Время для первой успешной операции пришло лишь 1987 году. Зато в СССР был создан научно-исследовательский институт Трансплантологии и искусственных органов, как и предлагал Демихов на той самой коллегии Минздрава.

Выход книги стал не только вершиной признания Владимира Демихова, но и началом конца его научного первенства. Более двадцати лет он шёл впереди планеты, задавая тон в совершенно не изученных специальностях: грудной, сердечно-сосудистой хирургии и трансплантологии. Будучи участником советской научной школы, он вольно или невольно разделял «линию партии», которая основывалась на ложном учении «народного академика» Лысенко, а значит отвергал постулаты генетики. История не раз доказывала: когда государство грубо вмешивается в науку, в итоге проигрывают все. Советская школа ставила в приоритет приобретённые признаки, провозглашала их преимущество над врождёнными. Значит, пересаженное сердце или почка, как только в них появится кровоток и начнётся обмен веществ нового организма-хозяина, за короткий срок приобретут его признаки, реакции отторжения не произойдёт. «Ведь иммунитет не отторгает перелитую кровь», – писал в своих работах Демихов. По его мнению, всё зависело от качества донорского органа, его правильного сохранения перед пересадкой, прочности швов и анастомозов, скорости оператора. Но история рассудила по-другому. Буквально сразу после выхода испанского перевода монографии начинается эра пересадок органов в клинической практике. И сразу же становится очевидно, что без постоянного подавления иммунитета с помощью специальных препаратов трансплантология невозможна. Официальная советская генетическая доктрина терпит крах. Из-за этого несколько снижается ценность постулатов Владимира Демихова, отрицавшего вероятность отторжения трансплантата. Но экспериментальная часть его работ продолжает триумфальное шествие по миру. С приходом Перестройки о забытом Демихове вспоминают, он получает ряд правительственных премий и наград, спустя тридцать лет снова становится «выездным» и сразу же с почётом принимается в ведущих мировых клиниках.

Давайте задумаемся, ведь и сегодня из успешных экспериментов Демихова в практику внедрены не все. По морально-этическим соображениям и сложностям соединения нервной системы не выполнена пересадка головы, не освоена пересадка туловища. А он всё это успешно проводил в эксперименте на млекопитающих.

В 1997 году пионер клинической трансплантологии Кристиан Барнард написал: «Это был действительно выдающийся человек, проводивший свои опыты без экстракорпорального кровообращения. Я всегда утверждал, что если кого и следует считать отцом трансплантации сердца и лёгких, то Демихов, безусловно, заслуживает этого звания».

Мысли по дороге с работы: собака – лучший друг сердца

Стоит ли заводить домашнее животное жителю мегаполиса? По новым данным, собака благоприятно воздействует на сердце и продлевает жизнь.

Собака долгое время сопровождала человека, при этом не сильно изменяя среду обитания: помогала взять зверя на охоте, охраняла жилище, выводила на дорогу из лесной чащи. Человек, в свою очередь, предоставлял собаке кров и пищу, не лишая её необходимых животному радостей: возможности сходить в туалет, когда хочется, а не по графику, чистоты свежего воздуха, удовольствия бегать во дворе жилища, загонять котов на деревья и спать под звёздным небом.

Но ритм жизни современного горожанина совсем другой. Мы и наши питомцы пленники многоэтажек, где лаять до девяти и после двадцати двух административно наказуемо, выходить гулять следует в наморднике, считается хорошим тоном убирать продукты жизнедеятельности за своим питомцем. Собака же оказывается на целый день запертой в четырёх стенах, и её жизнь превращается в бесконечное ожидание хозяина. Малоподвижный образ жизни приводит к собачьему ожирению, отсутствие контакта с себе подобными – к депрессии. Это не шутки, ветеринары уже давно бьют тревогу.

Неужели стоит отказаться от давней мечты завести собаку? Прежде чем принимать решение, следует ознакомиться с результатами исследования учёных из шведского университета города Уппсала, которые обнаружили зависимость между наличием дома собаки и риском развития сердечно-сосудистых заболеваний. Оказалось, пёс способен значительно снизить риск развития инфаркта и инсульта, а в некоторых случаях уменьшить вероятность преждевременной смерти от проблем с сердцем на тридцать три процента.

В ходе исследования ученые проанализировали состояние здоровья почти трёх с половиной миллионов шведов в возрасте от сорока до восьмидесяти лет. Для оценки уровня здоровья, а также выявления возможных факторов влияния на него, учёные учитывали множество различных данных, в том числе и наличие собаки.

Удивительно, но приобретение собаки уменьшало риск развития сердечно-сосудистых заболеваний в среднем на двадцать процентов. Собачники меньше страдали от болей за грудиной и в области сердца, реже переносили инфаркт и инсульт. При этом самое значимое снижение внезапной сердечной смерти (на тридцать три процента в сравнении с людьми, не имеющими собаки) отмечено у одиноких людей. Учёным даже удалось вычислить, что максимальный положительный эффект оказывают охотничьи породы.

Конечно, у исследования есть свои особенности. Самая важная из них заключается в том, что в Швеции большая часть населения проживает в частных домах, и собаке есть где порезвиться. А охотничьи породы требуют длительных прогулок по лесу, что помогает бороться с гиподинамией и укрепляет сердечную мышцу хозяина. Но нельзя не учесть и благотворный психологический эффект, который пёс оказывает на своего владельца. Не случайно общение с собакой является самостоятельным методом психотерапии при лечении самых серьёзных психических расстройств. В общем, заводить четвероногого друга или нет, по-прежнему решать только нам самим. Просто теперь мы знаем, что польза собаки для нашего сердца доказана наукой.

Инфекция в сердце

Проработав три года лечащим врачом, я вёл несколько палат. Однажды ко мне поступил больной с серьёзным диагнозом: инфекционный эндокардит с одновременным поражением трёх клапанов. После первого знакомства стало ясно, что он злоупотребляет алкоголем. Когда-то давно, на студенческих дежурствах в скоропомощной больнице, опытный хирург сказал мне: «Запомни, алкоголики делятся на два типа. Первые набирают вес, отекают, такой типаж мы называем рыхлыми. Вторые, наоборот, худеют и словно высыхают, назовём их жилистыми. Век рыхлых недолог, они быстро собирают букет болезней. Жилистые держаться до последнего». Мой пациент входил в категорию жилистых и, несмотря на постоянно повышенную температуру, был активен: заигрывал с медсёстрами и всё время кому-то звонил.

Картинка ЭхоКГ соответствовала диагнозу: аортальный клапан оказался значимо разрушен инфекцией, сформировалась выраженная аортальная недостаточность, похожая картина была и на митральном клапане. Трёхстворчатый больших вегетаций не имел, но тоже пропускал кровь в обратном направлении.

– Он перенёс тромбоэмболию лёгочной артерии и, вполне вероятно, вегетации с трёхстворки улетели в лёгкие, – сказала мне коллега из кардиологического отделения, лечившая его ранее. – Держите ухо в остро, он тот ещё «фрукт».

Через несколько дней на фоне ударных доз двух самых мощных антибиотиков температуру удалось нормализовать, болезнь вошла в холодный период и пришло время планировать операцию.

Как лечащему врачу, мне досталась почётная роль первого ассистента. Открыв аорту, мы увидели на створках клапана сочные грозди микробных вегетаций. Бактерии заселяют поверхность клапана, формируя на ней большие колонии. Мешая клапану плотно закрываться, они становятся причиной клапанной недостаточности.

– Не зря открыли, такую капусту нечасто увидишь, – прокомментировал увиденное оперирующий хирург.

Удалив створки и обработав фиброзное кольцо раствором антисептика, мы перешли к ревизии митрального клапана. На нём вегетации были чуть меньшего размера, зато инфекция привела к отрыву хорд, и задняя створка полностью утратила замыкательную функцию.

– Два протеза минимум, смотрим трёхстворчатый, – вздохнул мой начальник. Тонкие створки третьего клапана на первый взгляд не были поражены инфекцией, но фиброзное кольцо сильно растянулось из-за перегрузки на фоне поражения двух других клапанов.

– Здесь обойдёмся пластикой, повезло!

План операции был окончательно сформирован, и мы начали работу. На следующее утро, зайдя в реанимацию, я увидел, как выздоравливающий с аппетитом ест кашу.

– Доброе утро, поздравляю вас с ремонтом трёх клапанов!

– Спасибо, доктор, – улыбнулся несгибаемый пациент и нашёл силы подмигнуть мне.

– Вот ведь, ничем не прошибёшь, – думал я, выходя из отделения.

Но какой бы жилистый ты ни был, голова остаётся слабым местом. Хроническая интоксикация поражает нейронные связи и формирует субстрат для психических нарушений. На следующий день, зайдя в палату, я стал свидетелем необычной ситуации: пациент стоял на подоконнике в одних трусах. Вниз спускалась трубка мочеприёмника (из-за аденомы простаты мы оставили мочевой катетер на несколько дней). Благо два ряда окон были заклеены на зиму и открыть их было практически невозможно. Увидев меня, он, несколько раз ударив себя ладонью по губам, издал боевой клич индейца и со всей силы дёрнул рукой за катетер. Раздался громкий хлопок лопнувшего внутри мочевого пузыря фиксационного шарика.

Я посмотрел на упавший на пол мочеприёмник с катетером на длинной трубке, быстро вышел из палаты и открыл дверь кабинета рядом, где печатал дневники мой коллега.

– Пойдём быстрее, послеоперационный «белочку» поймал!

За несколько секунд моего отсутствия ситуация в палате кардинально изменилась. Буян с видом агнца лежал в своей кровати по шею накрытый одеялом.

Коллега с недоумением посмотрел не меня.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, присев на край кровати.

– Не жалуюсь, товарищ начальник, – чеканя слова, отвечал больной.

– Давайте я посмотрю ваш пульс, – коллега откинул одеяло и начал щупать запястье пациента, оценивая работу сердца.

Внезапно я обратил внимание, что на левой руке не хватает массивных часов на стальном ремне, которые я отчётливо видел, когда пациент дефилировал на подоконнике. Бросив взгляд на правую руку, заметил блеск металла в сжатом кулаке.

– Осторожно, – успел крикнуть я, в тот же момент больной почти без замаха швырнул часы. Мой напарник сумел пригнуться, часы просвистели над его головой и с резким звоном ударились в оконное стекло, которое тут же осело на подоконник.

Я уже звонил на мобильный постовой медсестре, чтобы она набирала в шприц успокоительный коктейль, а санитарка тем временем вызывала на неотложную консультацию дежурного психиатра.

Через несколько дней пациент насытился лекарствами и стал добродушным и приветливым. Раны заживали, и вскоре мы его выписали домой. Я смотрел в окно, как его жена – водитель троллейбуса с двадцатилетним стажем взвалила на плечи все его вещи (нашим пациентам два месяца после операции нельзя поднимать тяжести), и они вдвоём медленно плывут по глубокому снегу в сторону проходной. Смотрел и думал, что ещё каких-то пятьдесят лет назад помочь этому пациенту было невозможно. Он дождался бы отрыва крупной вегетации и умер от полушарного инсульта или тромбоза кишечника, или был бы обречён мучительно угасать от прогрессирующей сердечной недостаточности. А сейчас медицина способна заменить два сердечных клапана, починить третий и меньше, чем через месяц выписать домой.

Много позже я столкнулся с такими же большими вегетациями. На приём пришёл молодой человек двадцати пяти лет. Несмотря на возраст, он опирался на палочку и подволакивал ногу, я сразу определил последствия перенесённого инсульта.

Всё началось с месяца постоянно повышенной температуры, за который он успел полечиться от обострения гайморита и тонзиллита. А потом, внезапно, случился инсульт. В неврологическом отделении сделали ЭхоКГ и обнаружили врождённую аномалию развития – двустворчатый аортальный клапан. На котором гнездились крупные, подвижные микробные вегетации.

Микробы намного чаще поражают клапаны, имеющие неправильное строение. Сегодня принято называть это врожденной аномалией развития. Станет ли аномалия пороком, грубо нарушающим работу сердца – большой вопрос. Многое зависит от механики потока крови, обмена веществ, образа жизни, наследственности. Или случайности, когда формирование микроскопического дефекта на поверхности клапана совпало с появлением в крови потенциально опасных бактерий.

Вечером перед операцией я зашёл к Сергею в палату. Навестить его пришли две женщины, обе молодые и красивые. Как оказалась, это мама и жена, а дома осталась третья, его годовалая дочка.

– Сергей, да вы живёте в малиннике, – улыбнулся я, присаживаясь на край кровати.

– Алексей Юрьевич, мы все его очень любим. Как же мы испугались, когда поняли, что у него случился инсульт. И как боимся и надеемся сейчас, когда жизнь Серёжи в ваших руках, – подбородок мамы задрожал, по щекам покатились слёзы.

– Вам нужно быть сильными и думать только о его выздоровлении, и тогда всё обязательно получится, – ответил я. – Но, как врач, должен предупредить вас о рисках и возможных осложнениях, хотя, – я начал повышать голос, чтобы в памяти родственников остался правильный настрой на операцию, – я, как и вы, верю в лучший исход лечения.

Некоторые хирурги стараются избегать общения с родственниками перед тяжёлой операцией, даже с пациентом говорят словно на бегу, стараясь не сближаться, не давая себе повода привыкнуть к человеку.

– Предпочитаю «общаться с раной», делать свою работу, отгородившись стерильной ширмой, – говорит мой коллега. Я принимаю и понимаю такой подход, это лишь защитная реакция психики, которой часто приходится переживать сложные ситуации. Но сам всегда прихожу поговорить, задать несколько вопросов про жизнь, рассказать немного о себе.

Мне кажется, это не только вселяет надежду в пациента и его родственников, но и позволяет хирургу более ответственно относиться к своей работе.

На следующее утро, когда я вошёл в операционную, Сергей был уже на столе, ассистент завершил стернотомию и приступил к вскрытию перикарда.

Поправляя свет маленького прожектора, закреплённого на увеличительных очках, я вспоминал вчерашний вечер, взволнованные лица женщин, аромат восточных палочек, тлеющих в стеклянном стакане на окне.

– Надо всё сделать хорошо, – сказал себе и нажал локтем на кнопку двери.

Вскрыв аорту, я увидел массивные вегетации, полностью покрывающие аортальный клапан.

– Это хорошо, – пинцетом я показал ассистенту обильную «цветную капусту». – Мне кажется, ничего больше не оторвалось, и мы можем не ожидать неприятных сюрпризов в других органах.

Однако, осторожно удалив вегетации и вырезав изменённые створки клапана, я обнаружил настораживающий участок фиброзного кольца, ткани в этой зоне казались рыхлыми и безжизненными. Попросив у медсестры зонд, я начал осторожно исследовать это место, как вдруг он внезапно провалился вглубь. Извлекая его, я заметил на металле следы гноя.

– Кажется, у нас абсцесс фиброзного кольца, – сказал я себе и бригаде одновременно. Это расширяло объём операции и могло значительно ухудшить прогноз. Тканей в сердце не так много, близко от фиброзного кольца проходят проводящие пути и артерии, поэтому любой дефицит ткани может оказаться фатальным. Ножницами я расширил отверстие, сформированное зондом, а затем лопаточкой выгреб из полости гнойные массы.

Промыв образовавшийся кратер физраствором, я принялся оценивать размеры бедствия. К счастью, углубление хотя и значимо нарушило архитектуру тканей, проникнув в то, что в учебниках анатомии называют фиброзным каркасом сердца, но заканчивалось слепо, гной не успел найти выхода в предсердия или желудочки и прорваться в кровь.

– Первая хорошая новость за последние минуты, – отметил перегнувшийся через ширму анестезиолог.

Это было действительно так, я уже примерно понял, как с помощью заплаты, выкроенной из перикарда больного, закрою патологическое углубление и восстановлю непрерывность фиброзного кольца, к которому мне нужно будет фиксировать протез. Но сначала предстояло многократно обработать полость абсцесса антисептиками.

Закрыть абсцесс заплатой – это так просто на видео операции, выложенных в сеть, а вот сейчас я, стяжок за стяжком, прошиваю рыхлые, прорезающиеся ткани фиброзного кольца, и время тянется, как жевательная резинка из моего детства.

– Ты какую жвачку в школе любил: кофейную или апельсиновую? – спрашиваю ассистента, чтобы как-то разрядить обстановку.

– Что это за жвачки такие? – отвечает представитель нового поколения.

– Советские жвачки, других не было.

– Я родился в девяносто втором, Союза уже не было, – отвечает мой помощник и зевает вовремя натянуть нитку.

– Ты ниточку-то натягивай, она ведь есть! – шуточно строго говорю я. А может, я и отвлёк его специально, чтобы переключиться с неудовлетворённости своей медленной работой на кого-то другого. Психология хирурга в ране – отдельная история, требующая глубокого изучения.

Наконец, я завязываю последний узел и проверяю прочность конструкции. Кажется, мне удалось стянуть полость абсцесса и сверху, словно хорошей кровлей, закрыть его собственным перикардом. Тем не менее, потеряно сорок минут, а впереди ещё этап протезирования клапана, и я начинаю рычать на операционную медсестру и ассистентов, мне кажется, что все работают медленно.

– У хирурга всегда виноваты ассистенты, даже не думай переживать, – сказал коллега в самом начале карьеры, когда мне серьёзно досталось на операции.

– Я никогда не буду кричать на ассистентов и операционную медсестру, – сказал я себе тогда.

– Я тоже себе так говорил, и что? – всплывает в памяти наш профессор. – Думаешь, помогло? Хотя, ты прав, кричать ты действительно не будешь. Ты будешь орать, орать как резаный!

Надо признать, он оказался неправ. Конечно, несколько раз случалось, но всё-таки я научился контролировать свои эмоции и в крайнем случае начинаю бубнить, причитать, рычать, но не кричать и тем более не оскорблять коллег. Точнее, я уже был готов последовать традиции, как несколько раз съездил на стажировку в Европу, где искренне поразился выдержке местных кардиохирургов. Как бы ни складывалась ситуация за столом, я ни разу не слышал, чтобы кто-то из них повысил голос.

Зашив аорту и запустив сердце, я с нетерпением ждал результатов чреспищеводного ЭхоКГ. Вдруг швы в области абсцесса прорезались и вдоль манжеты клапана образовалась огромная фистула? Это будет настоящая катастрофа. Но нет, можно выдыхать, специалист по ультразвуку поворачивает ко мне экран, демонстрируя результаты нашей работы.

– Всё в порядке, готовимся отключать искусственное кровообращение, – говорю я и понимаю, что у меня сел голос.

Мысли по дороге с работы: нехорошая примета

Врачи люди суеверные. Особенно это касается хирургов. В чём причина?

Наверное, в том, что на протяжении своей профессиональной деятельности мы периодически сталкиваемся с последовательностью событий, которую не получается объяснить логически. Например, закон парных случаев. Каждый раз, понимая, что он опять сработал, я в недоумении поднимаю глаза к небу: «Ну как так?»

Вот не было у тебя два года инфекционных осложнений после операции, а тут одно проскочило. Долго лечишь пациента, наконец выписываешь, и в тот же день на пороге кабинета появляется прооперированный на этой неделе: «Доктор, у меня там рана покраснела, посмотрите». И ты, ругаясь про себя или на себя, идёшь в палату, уже зная – это оно. Или появляется в поле зрения пациент с гигантской постинфарктной аневризмой левого желудочка, которых не видели уже несколько лет. И через несколько дней второй. Хотя, опытному доктору такая зависимость облегчает работу: появился непонятный пациент с трудным диагнозом – в первую очередь исключи у него то, что ты лечил недавно у другого.

Ещё одна чёткая зависимость – у коллег и «позвоночных» всё пойдёт наперекосяк. Позвоночные – это те, за кого звонили и просили, руководство, коллеги, друзья, а иногда и бери выше. Как ни стараешься, обязательно что-то случится, вылезет, где не ждёшь. Нетипичное осложнение, редкий вариант течения болезни, непредвиденный сбой аппаратуры… Коллеги прекрасно знают эту зависимость, поэтому мы сами очень не любим лечиться. Увидев на пороге в качестве пациента «позвоночного» врача, я грустно вздыхаю, умножая риски на два.

Невольно мы избегаем слова «последний». Неизвестно, действительно ли была прослежена зависимость – если назовёшь шов последним, то он обязательно разойдётся и придётся накладывать ещё один, или праотцы внедрили это в качестве профилактической меры, но многие из нас намеренно извращают великий русский язык, заменяя слово «последний» словом «крайний».

Одна из моих любимых примет – обязательно наступать на упавший на пол хирургический инструмент. По версии опытных медсестёр, это надо делать для того, чтобы инструмент сегодня больше не пригодился после повторной стерилизации. Не знаю, помогает ли это избежать осложнений, но точно помню, как несколько раз, забыв про этот ритуал в пылу работы, вечером брали больного с послеоперационным кровотечением. Поэтому больше судьбу не испытываем, на упавшее наступаем, благо это нетрудно.

Ещё один необъяснимый факт – это неминуемое затягивание операции, если ты неосторожно сказал кому-нибудь: «Сегодня операция небольшая, в четыре часа можем встретиться в центре».

Значит, в половину шестого, уставший и расстроенный, ты будешь выходить из операционной, а впереди тебя будет ждать непочатый край бумажной волокиты.

Как это работает? Науке неизвестно, но в день операции лучше не строить серьёзных планов. Во всяком случае, их не озвучивать.

По Индии

Я никогда не горел желанием отдохнуть в тропиках. Максимум, куда заносило нас с семьёй туристическое любопытство – Турция, Египет, Эмираты. Ближе к экватору, откровенно говоря, было страшновато: ядовитые змеи, смертельно опасные насекомые, тропические инфекции, способные превратить тебя в инвалида за несколько дней. Работая врачом, сам не раз помогал госпитализировать в инфекционную больницу «знакомых знакомых», вернувшихся из Африки или Азии и внезапно тяжело заболевших. Не говоря о том, что в этих краях тебя могут просто сожрать.

До сих пор с улыбкой и сочувствием вспоминаю историю, которую мне рассказал мой пациент, в своё время побывавший в двухмесячной командировке в Центральной Африке. Коллеги сразу предупредили его: ходишь из номера в офис и обратно – на улице надолго не задерживайся, иначе обязательно укусит малярийный комар. И никакой еды вне отеля, только ланч-боксы и бутилированная вода. Он неукоснительно соблюдал рекомендации, но перед самым отъездом местные устроили для наших специалистов шатровый банкет. Отказываться было некрасиво, и он махнул рукой. С обеда до вечера в тени шатров гости пили и ели, а ближе к ночи у моего подопечного началась жуткая диарея и рвота, в какой-то момент начало нарушаться сознание. Ближе к утру к нему, лежащему под капельницами в местном госпитале, подошёл лечащий врач: «У вас тяжёлая форма местной кишечной инфекции». И, уже уходя, обернулся: «Кстати, анализ крови показал ещё и малярию!»

Но работа есть работа, и вот я узнаю, что мне предстоит командировка в Индию, необходимо посетить хирургическую конференцию и ознакомиться с производством хирургических инструментов и шовного материала. Причём, в планах довольно протяжённая поездка вглубь страны. Первое, о чём я подумал, вспоминая курс эпидемиологии и личный опыт моего пациента: Индия – одна из самых неблагополучных стран по малярии. А поездка приходится на сезон дождей, самое время для размножения комаров-переносчиков.

– Привет, что там у нас сейчас по профилактике малярии? – позвонил я знакомому врачу-инфекционисту, специализирующемуся на тропических болезнях.

– Ты знаешь, а ситуация странная. Что касается защиты от комаров, то с этим проблем нет, а вот по препаратам для профилактики на рынке есть нюансы. Из того, что у нас сертифицировано, часть лекарств защищают только от одного вида возбудителя малярии, часть имеют выраженные побочные эффекты, и в любом случае все неудобны в применении и дают защиту не более шестидесяти процентов.

– И что же делать?

– Если у тебя кто-то летит в Европу, попроси купить современный профилактический препарат, который в нашей стране ещё не одобрен. У него нет побочек и эффективность близка к стопроцентной. Или купишь сразу в Индии, но по-хорошему надо начать принимать за два дня до вылета.

К несчастью, никто из моих знакомых не собирался за границу, но, как оказалось, излишки препарата продают через интернет люди, вернувшиеся из тропических стран.

– Надо же, я, врач, покупаю лекарства с рук через интернет, – думал я, возвращаясь со встречи в метро.

И вот самолёт заходит на посадку над огромным городом на побережье. Это Мумбаи. Тот самый, который мы с детства называли Бомбей, а потом выяснилось, что такое имя городу дали англичане, а индийское звучит немного иначе. Прилетая ночью, ощущаешь лишь удушливый влажный воздух, несмотря на тёмное время суток, столбик термометра превышает тридцать градусов. Сев в такси, я рассматривал улицы города, которые даже глубокой ночью были заполнены автомобилями, мотоциклами, мото- и велорикшами, собаками и пешеходами, бредущими куда-то в темноте. Индия, что принесёшь ты мне в ближайшие четыре дня? Как оказалось, это будет одно из самых мощных впечатлений за всю мою жизнь.

Второе знакомство состоялось на отельном завтраке: шикарный шведский стол состоял из десятков блюд, но, как я потом шутил, есть из них можно было только отварные яйца. Всё остальное, включая, казалось бы, сваренный безо всяких специй рис, было настолько острым, что тут же перехватывало дыхание. Выйдя прогуляться, я словно открыл дверь в парную, ближе к утру прошёл дождь, а теперь сквозь облака пробивалось жгучее солнце, в разы усиливая парниковый эффект. На территории отеля кричали птицы и журчал фонтан, но из-за ворот уже накатывал мощный гул тропического мегаполиса.

Стоило мне выйти за территорию, как в нос ударил резкий запах города. Смесь выхлопных газов, канализации, пота, хлопка, приправ и благовоний из многочисленных лавок формировали неповторимый индийский аромат. Не меньше запахов поражал звук. Улица, на которой происходило абсолютно хаотичное, броуновское движение, постоянно извергала из себя десятки и сотни раздражённых и раздражающих звуков автомобильных, мотоциклетных, велосипедных клаксонов. Нескольких минут, проведённых на улице, было достаточно, чтобы понять – движение транспорта происходит по принципу «кто наглее, тот и прав». Позже, передвигаясь на автобусе или такси, я не раз наблюдал, как водители в прямом смысле договариваются друг с другом на перекрёстке, кто будет проезжать первым.

Параллельно проезжей части такой же поток течёт в обе стороны по тротуарам. Удивительное чувство, когда находишься на улице и не можешь найти не просто уединённое место, а угол, где бы тебя никто не толкал. Потом, разговаривая с индусом, представителем принимающей стороны, я спросил, почему вдоль дорог постоянно идут люди. Днём и ночью, в городе и за городом. В ответ он пошутил, что в Индии есть всего лишь миллиард спальных мест, а население давно перевалило за миллиард и четыреста миллионов.

– Поэтому, пока миллиард спит, четыреста миллионов вынуждены куда-то идти. Ну а потом они меняются.

Кроме шуток, перенаселение страны действительно очень заметно на улицах городов. Ещё одна местная особенность, которая бросилась в глаза на первой утренней прогулке – большое количество бездомных. Недалеко от отеля была транспортная развязка, и несмотря на то, что это центральная часть города, на асфальте под мостом на картонках и ковриках разместились около пятидесяти человек. Женщины с детьми, старики в оборванной одежде соседствовали с неплохо одетыми сотрудниками офисов. На следующее утро, когда наша группа покидала Мумбай на автобусе, простаивая в бесконечной пробке, я своими глазами наблюдал, как прямо на асфальте, на картонной коробке спал человек в белой рубашке и костюме-тройке. У него зазвонил будильник на телефоне, он поднялся, занял очередь к сомнительному источнику, вытекающему из ржавой трубы в бетонной стене, достав из чёрного портфеля зубную щётку и пасту, почистил зубы, умылся, расчесался массажной щёткой и бодрым шагом пошёл вверх по улице в один из стеклянных небоскрёбов, расположенный за поворотом.

Пробки. Это ещё один бич индийских городов. До этого я был уверен, что хуже московских заторов на дорогах не бывает. Индия в очередной раз уничтожила стереотип. В час пик улицы города представляют собой всеобщий затор. От этого над Мумбаем часто встаёт плотный, серо-коричневый смог.

Но главная визитная карточка Индии – не это. Главное – это немыслимое, ничем не объяснимое, огромное количество мусора. Мусор виден из любой точки, где бы ты ни находился, за исключением территории храмов и дорогих отелей. Он хрустит под ногами, перекатывается через проезжую часть, переполняет контейнеры, а зачастую покрывает плотным слоем любой свободный участок земли. В провинции мусор лениво пережёвывают коровы, на городских свалках в нём копаются сотни людей, ищущих что-то полезное и якобы сортирующих его. Как говорят местные, каста мусорщиков одна из самых низших и самых закрытых, представители которой обычно проживают в трущобах.

– Дело в том, что много веков подряд вся посуда в Индии была из кокосов и бананов, поэтому было принято её сразу же выкидывать. Недавно в обиходе появился пластик, а привычка индусов выбрасывать на улице сохранилась.

По дороге в город Даман мой водитель внезапно обнаружил в своей машине пакет из Макдональдса, и прямо на ходу выбросил его на дорогу. Увидев в зеркале заднего вида мои округлившиеся глаза, он гордо сообщил:

– India is an absolutely free country!

Получив от получасовой прогулки сильные впечатления, я вернулся в отель. Но вечером, после конференции, рискнул выйти ещё раз. И не пожалел, поскольку невольно стал участником контактного театрализованного шоу под названием «индийская свадьба». Точнее, именно громкие звуки непривычных уху инструментов и голосов выманили меня на улицу. Из города через главный въезд на территорию отеля затекала разноцветная толпа. Музыканты без устали выдували из длинных труб резкие, но будоражащие душу звуки, гремели ударные, трагически завывал отдалённо напоминающий нашу скрипку струнный инструмент. Несколько человек в середине процессии несли на плечах носилки, на которых сидели жених и невеста. Вокруг главных героев изгибались танцовщицы в золотистых костюмах. Я не заметил, как свадебная процессия поглотила меня и я, сам того не желая, стал её участником.

Главное действие разыгралось перед входом в отельный ресторан: носилки опустили на землю, шикарно одетые жених и невеста под гром оркестра вышли к гостям, и тут же появились одетые в сине-золотое сари женщины, которые начали осыпать молодожёнов лепестками цветов. Я подумал, что сейчас виновники торжества пройдут в ресторан, но нет, вскоре их снова подняли на руках, и процессия опять пришла в движение.

Так продолжалось ещё около часа, количество гостей и зевак постоянно увеличивалось, и вскоре вся улица перед отелем заполнилась народом.

Через некоторое время приглашённые вслед за новобрачными всё-таки зашли в ресторан, на улице стало намного тише. Я стоял под гигантской пальмой и в какой-то момент пересёкся взглядом с музыкантами, которым выдалось время для отдыха. В грустных глазах читалась усталость и какая-то отрешённость от праздника. А может, это просто профессиональная привычка? Ведь мы, хирурги, когда выдаётся пауза в долгой операции, так же смотрим отрешённым взглядом куда-то вдаль.

На следующий день после утренней сессии у нас была запланирована экскурсия по Мумбаи.

– Так, комаров в салоне нет? – спросил первым поднявшийся в салон коллега из Ростова-на-Дону. Он не углубился в проблему профилактики малярии перед поездкой и принимал, как выяснилось, малоэффективный от индийского варианта плазмодия препарат.

– Вон, вижу одного, да там их сразу два, – рассмотрел опасность проктолог из Саратова. – Надо уничтожить негодяев как можно скорее.

И вот несколько крепких мужчин под кривые ухмылки наших индийских коллег уже вовсю гоняют по салону автобуса двух худощавых кровососов.

Победив, расселись и поехали. Город толкался в пробках, на перекрёстках происходила настоящая вакханалия. Глядя в окно, я не переставал удивляться, как фешенебельный отель, вполне способный украсить московское сити, тут же сменяется пятиэтажной хибарой с полностью обрушившимся фасадом.

Мы двигались в сторону мумбайских трущоб, ставших знаменитыми после нашумевшего голливудского фильма про миллионера. По иронии судьбы квартал, в котором десятки тысяч жилищ сделаны из картонных коробок, листов железа, пластика и других подручных материалов, вплотную примыкает к району современных небоскрёбов. Говорят, что европейцу заходить туда небезопасно, но я ни разу за всю поездку не почувствовал в Индии недружелюбного отношения или, тем более, агрессии. Бедность – да, разруха – да, мусор и антисанитария – на каждом шагу, но не высокомерие, злость или раздражение. Вообще, находясь в Индии, ты нередко чувствуешь на себе пристальные взгляды местных жителей. В Мумбаи к белым относятся подчёркнуто уважительно, нарочито демонстрируя услужливость. В глубокой провинции, куда мы добрались чуть позже, европеец нередко чувствует себя инопланетянином: я постоянно ловил на себе любопытные взгляды, дети, не стесняясь, показывали пальцем, люди неоднократно подходили с просьбой сфотографироваться, а иногда – просто потрогать. При этом у меня всё больше складывалось впечатление, что индусы – это большие дети, добродушные и непосредственные.

Ещё один разрушившийся об Индию стереотип – океан. Собирая чемоданы, я посмотрел карту нашего маршрута: Мумбаи находится на противоположном от Дубая берегу океана, и в городе Даман, куда мы должны были отправиться, бросалась в глаза большая пляжная зона. Температура всегда за тридцать – в чемодан полетели сразу двое плавок.

– Да уж, это значительно грязнее Яузы, – думал я, стоя на набережной самого элитного района Мумбая. Внизу плескалась серо-коричневая вода с разноцветными разводами бензина, о камни бились бутылки, лежащие на толстом слое пластиковых пакетов.

– От вони даже глаза режет, – сказала мне коллега. – Вот так купишь квартиру за миллион долларов и будешь бегать утром по набережной, на которой воняет.

И вот мы уже выходим на пляж (так написано на карте) провинциального города Даман, расположенного в ста километрах к северу от Мумбаи. В городе несколько лет назад сделали набережную, но прямо в центре променада плитка провалилась, и зияют ничем не огороженные метровые дыры, дна которых не видно. В одной из таких дыр к океану стекает зловонная речка с такой палитрой ароматов, что мы понимаем: это смесь промышленного стока и городской канализации. Подойдя к океану, быстро осознаём, что ситуация здесь не лучше, чем в Мумбаи. Та же коричневая вода с неприятным запахом. На пляже нет никаких атрибутов для купания. Местные приезжают на машинах в рощу около пляжа на пикник, но не купаются.

– Океан за последние пятьдесят лет очень сильно испортился. После того, как выше в него впадает Ганг, он становится малопригодным для купания. И очищается намного дальше на юг, только перед Гоа, – говорит наш гид.

В небольшом промышленном городе на побережье кипит своя жизнь. У нас есть свободное время, и мы берём моторикшу, пожалуй, основное средство передвижения по Индии. И утром, и днём, и вечером на улицах очень много людей. Вообще движение на дороге состоит из нескольких слоёв. По остаткам асфальта, испещрённым многочисленными выбоинами, едут грузовики, автобусы и машины. Правее, одним колесом по ухабистой обочине движется бесконечный поток моторикш. Далее по обочине снуют мотороллеры, байки, скутеры, велосипеды. Ещё дальше в несколько рядов бредёт разношёрстная толпа. И среди всего этого, на правах хозяек положения, вальяжно расхаживают коровы.

Замечаю, что многие не носят обувь и ходят по каменистой, полной камней дороге босиком. Периодически подбегают дети и попрошайки: кто-то пытается продать что-то ненужное, например пальмовые листья, зелёные бананы, какие-то орехи, а кто-то, не стесняясь, просит доллар.

– Доллар для них большие деньги, на него семья сможет прожить весь день, – комментирует ситуацию наш индийский сопровождающий.

Мы едем на окраину смотреть какую-то пагоду, и вдруг я замечаю, что воздух становится оранжевым. Горло начинает щекотать, дыхание перехватывает. Хорошо, что ковидные времена ещё не закончились и в моём рюкзаке лежит респиратор. Водитель давит на газ так, что мы почти вылетаем из открытого салона.

– Рядом химический завод, экология в этом районе не очень, – закрыв лицо рубашкой, говорит мне индийский коллега.

– Это называется не очень? – кричу я ему практически на ухо. Ты видел речку, которую мы только что проехали? Вода в ней синего цвета!

Видно, что образованные индийцы всё понимают и переживают за экологию своей родины. Но изменить ничего не могут, поэтому отшучиваются или стараются сразу же найти повод для оптимизма.

– Зато через несколько километров воздух будет чистым, и настроение улучшится, – подбадривает всех наш сопровождающий. На удивление, его слова оказались верными. Выехав за город, водитель повернул под давно выцветший указатель, на котором по-английски было написано «Аюрведа». Ещё несколько сотен метров по петляющей по внезапно выросшим со всех сторон джунглям дорожке, и мы оказались на большой поляне, в углу которой стоял небольшой деревянный магазин. Над ним возвышался рекламный щит с фотографией пожилого длинноволосого индуса в белоснежной чалме.

– Это местный религиозный деятель, можно сказать почти святой, мастер аюрведической практики. Его авторитет в этих землях непререкаем.

Мы вышли из моторикши и осмотрелись. Около магазина прямо на земле стояла массивная колонка, из которой звучала медитативная музыка. Над крышей поднимался дым от тлеющих благовоний. Поляну окружали экзотические растения, по пальмовым веткам прыгали не известные мне красногрудые птицы с большими клювами и различные виды попугаев.

Увидев гостей, из дверей магазина вышел навстречу худой, седовласый старец. Одетый в светлые одежды, он казался настолько невесомым и прозрачным, что я даже отошёл в сторону, чтобы оценить его толщину в профиль. Старец принялся увлечённо рассказывать нам историю аюрведы. Может, это место действительно оказалось намоленным, а может, я впервые за несколько дней оказался на территории, где никто не шумит и не толкает, но именно здесь я поймал свой индийский дзен. Стоял, рассматривая высокие облака в предвечернем небе, слушал бурную мелодию джунглей, сливающуюся с монотонными песнопениями индийских йогов, и понял, что счастлив.

Третьего дня утром мы покидали производство, толкаясь по переполненным людьми и машинами улицам двигались в сторону федерального шоссе. Повернув голову, вижу «замечательную» картину: три коровы в ряд, встав на задние ноги, передними опираются на переполненные мусорные контейнеры, каждая на свой. Челюсти монотонно пережёвывают содержимое пластиковых пакетов. Священные животные могут делать всё, что им заблагорассудится, но неужели это единственное, что им осталось? Проезжаем чуть дальше, и такси опять замирает перед перекрёстком. На постоянный стук в окна от местных нищих я уже не реагирую, и, кажется, снова становлюсь свидетелем незаурядной сценки: мама ведёт в школу маленького сына, он одет в белую рубашку и коричневые шорты с лямками через плечи. Малыш, заигравшись, убегает вперёд и внезапно падает в пыль и грязь. Мама ставит первоклассника на ноги, что-то ему высказывает и вдруг совершает невероятное. Раздевает его, достаёт из сумки бутылку шампуня, и ведёт отрока к расположившейся посредине дороги огромной луже.

– О нет, – думаю я, и чувствую, как моё сердце ускоряется от волнения. Это ведь невозможно.

Но в Индии возможно всё. Мама ополаскивает ребёнка грязнющей водой, намыливает его шампунем с ног до головы, повторно омывает в луже и принимается вытирать плачущее чадо какими-то салфетками.

– Нет, Индия, я всё-таки не понял и не принял тебя до конца, – думал я, пока новый Дримлайнер медленно набирал высоту. – Мне очень понравились твои открытые, добродушные люди, но я так и не смирился с тем, где и как они живут.

Мысли по дороге с работы: этот опасный, опасный мир

Мне кажется, многие из нас забыли, что даже в мегаполисе мы живём в условиях дикой природы.

Нарисуем усреднённый портрет городского жителя: представитель среднего класса, квартира в крупном городе, равноудалённая от центра и от окраин, неплохая машина, привычка проводить выходные с семьёй на даче, двухнедельный летний отпуск на море.

Горожане абсолютно уверены, что в городе и на даче, и даже на морском побережье под лучами южного солнца их взаимоотношения с природой строятся с позиции лидерства и природные факторы абсолютно им не угрожают. Это касается и болезней, и погодных явлений, насекомых и животных.

Кто будет строить пятизвёздочный отель там, где ползают ядовитые змеи, – это и вопрос, и аргумент, не предполагающий возражений. Однако в прессе то и дело появляются сообщения, о туристах, пострадавших и даже погибших от укусов ядовитых змей и насекомых прямо на территории отеля в экзотических странах.

Бешенство многие считают историей из далёкого прошлого, но, увы, каждый год в Подмосковье от этой болезни умирают несколько человек, и, к сожалению, иногда дети.

Многие по-прежнему безмятежны в отношении клещей, идут в лес, нацепив для вида ветровку, но при этом в шортах, а то и шлёпках. Хотя ещё в школе объясняют, что клещи нападают не сверху, бросаясь вниз, словно отчаянные десантники, а спокойно заползают снизу вверх, с травы на ноги. Тем временем даже подмосковные клещи переносят два опаснейших заболевания: клещевой энцефалит и болезнь Лайма.

До сих пор вспоминаю, как мы с друзьями попали в страшный ливень на Черноморском побережье. Буквально за пятнадцать минут дорога исчезла под водой, в последний момент мы успели заметить, что впереди затопленный тоннель, и в нём уже плавают машины. Пришлось уходить на обводную в горы и там, застряв в бесконечной пробке, наблюдать, как несущаяся со склона вода практически подобралась к двигателю. Честно говоря, в тот момент я уже присматривал ближайший столб, на котором предстояло искать спасение. И это в развитом курортном регионе, на федеральной трассе. Или периодически погибающие под лавинами горнолыжники и сноубордисты, забывающие об элементарных правилах безопасности.

Учитывать то, что человек по-прежнему, как и много лет назад, живёт в лоне природы, а она насколько прекрасна и умилительна, настолько же и опасна, ведь в ней каждый сам за себя. Не стоит забывать, что с природой надо выстраивать уважительные отношения и принимать меры предосторожности, даже если ты городской житель.

Рано или поздно

Одна из особенностей нашего сердца в том, что оно долготерпеливо. Серьёзная проблема, например клапанный порок может основательно мешать его работе, но пламенный мотор всё равно будет из последних сил компенсировать недуг. У заболевшего не будет никаких симптомов. А приложишь к груди стетоскоп, выполнишь пациенту кардиограмму или ЭхоКГ – а там…

– Что-то не так? – осторожно спрашивает пришедший «просто провериться» пациент, замечая озабоченность доктора.

– К сожалению да. В вашем митральном клапане оторвалась удерживающая створку хорда (что-то вроде стропы у парашюта), и он пропускает кровь в обратном направлении. В результате увеличивается в размерах левое предсердие, в нём могут образоваться опасные тромбы, кроме того, кровь уже начала застаиваться в лёгких.

– Вообще-то я регулярно плаваю в бассейне и прохожу по пять километров скандинавской ходьбой, и у меня нет никаких симптомов, – слышу я в ответ. В голосе пациента ощущается недоверие.

Да, нередко бывает именно так. Это мы знаем, что через некоторое время сердце неминуемо реализует программу своей болезни: после длительного периода терпения обязательно наступит время быстрой декомпенсации. И тогда пациент будет сам просить об операции, но замена клапана в серьёзно пострадавшем сердце уже не приведёт к облегчению. Поздно. Пациент же об этом не догадывается.

Поэтому мне приходится предлагать операцию на открытом сердце человеку, которого почти ничего не беспокоит. А если и беспокоит, то, повинуясь защитной реакции психики, он предпочитает объяснять неяркие симптомы другими причинами:

– Стал быстрее уставать, но ведь годы идут вперёд, я уже не мальчик. Или:

– Появилась небольшая одышка, но во всём виноваты мои лишние килограммы.

Не удивительно, что внезапная необходимость операции нередко вызывает у пациента недоверие. Если ничего не болит, зачем мне соглашаться на серьёзное хирургическое лечение?

Прежде чем начать убеждать, хирургу не помешает поставить себя на место больного. Именно про такие новости в народе говорят «как гром среди ясного неба». Сомнения человека оправданны, их нельзя игнорировать. А тем более настаивать и тянуть пациента на операцию. Навязывая лечение, хирург всегда должен думать о возможном неблагоприятном исходе. Как смотреть в глаза родственникам, если по той или иной причине больной эту операцию не перенесёт? Да, вероятность летального исхода на современном уровне развития кардиохирургии невысока, но даже те «небольшие» один-два процента, если речь идёт о стандартной операции у сохранного больного, это один-два человека из ста. Хорошо, если пациент попадёт в девяносто восемь счастливчиков. А если нет?

Поэтому задача хирурга – подробно объяснить ситуацию, указать на все за и против и огласить своё авторитетное мнение о необходимости операции. Дальше пациент принимает решение сам. Советуется с родственниками, получает информацию в интернете и принимает осознанное решение. В идеале просит хирурга сделать ему операцию. Это ощущение взрослого решения и взаимно разделённой ответственности придаёт силы доктору и уверенности его пациенту.

Конечно, бессимптомные больные составляют лишь часть от тех, кого мне и моим коллегам доводится оперировать. Чаще симптомы сердечного заболевания налицо: давящие боли во время физической нагрузки при ишемической болезни сердца, утомляемость, одышка и отёки голеней при пороках сердца, потери сознания, аритмии – вот неполный букет кардиологической симптоматики. И работать с этой категорией больных хирургу легче, ведь пациент точно знает, что ему необходимо лечение.

А вообще, я всегда по-хорошему завидовал травматологам и ургентным хирургам. Вот где нет никаких сомнений в необходимости хирургического пособия. К тебе привозят человека, у которого сломано и болит. И всем очевидно, что без операции не обойтись.

Морально самая тяжёлая ситуация для хирурга – это когда операцию делать уже поздно. Первый раз я столкнулся с отказом в операции во время своих студенческих дежурств. Прямо с утра Скорая привезла пожилую кавказскую женщину: в течение нескольких дней у неё не было стула, а с вечера начала мучить неукротимая рвота и выраженная слабость. Вслед за Скорой приехали родственники: дочь и сын средних лет, а с ними ещё одна бабушка, её младшая сестра.

Палата быстро изменилась: около постели женщины появилась шторка, в углу лежали упаковки дефицитных в то время взрослых памперсов, я впервые увидел ходунки, которые до этого наблюдал только в американских фильмах. Осмотрев больную, старший дежурный хирург произнёс:

– Непроход. Острая кишечная непроходимость.

И, посмотрев на меня, добавил: «Послушай живот, отчётливо слышен симптом падающей капли. И ректально посмотри, симптом Обуховской больницы тоже абсолютно явный».

Данные осмотра требовалось подкрепить инструментально, и вот мы уже внимательно рассматриваем снимок:

– Что видишь? – передаёт мне рентген Михаил Александрович.

Я внимательно вглядываюсь в чёрно-белое изображение, на котором классическая, словно в учебнике, картинка.

– Уровни! Вижу уровни жидкости!

Из другого конца ординаторской раздаются вялые аплодисменты. Это хлопает пришедший смотреть женщину анестезиолог.

– Браво, он их разглядел, – подключается к стёбу второй дежурный хирург.

– Трудно было не увидеть, и он увидел, – заключает старший.

Оставляем шутки за скобками, ситуация серьёзная, и для спасения жизни требуется срочная операция.

Я вместе со старшим хирургом иду в палату.

– У вас острая кишечная непроходимость, нужна срочная операция. Анализы очень плохие, каловые массы отравляют организм. На счету каждый час.

И, повернувшись к родственникам: «Необходимо оперировать как можно быстрее, иначе будет поздно».

– Я не хочу никакую операцию, – слабым голосом ответила женщина. – Я хочу лечиться таблетками.

– К сожалению, таблетки в этой ситуации не помогут, нужно убирать механическое препятствие, скорее всего это опухоль.

– Дайте нам немного времени подумать, – попросил сын.

Мы вернулись в ординаторскую.

– Если они откажутся, утром будет уже поздно, – доктор раскладывал на первом пентиуме пасьянс Косынка и, казалось, полностью отстранился от происходящего.

Через несколько минут в дверь постучали.

Сын, как единственный мужчина, закономерно взял полноту принятия решения на себя.

– Мама не хочет операцию, – сказал он, опустив глаза. – Мы согласны лечиться капельницами.

– Вам необходимо уговорить маму, – обернувшись от компьютера сказал старший хирург. – Без операции у неё нет шансов.

– Она боится, да и мы тоже опасаемся операции. Сделайте, пожалуйста, всё возможное, только не разрезайте её, – сын поднял глаза и быстро добавил, – если нужно заплатить, мы готовы! Просто скажите, сколько.

– Капельницы ей уже назначены, но помочь консервативным лечением, сожалению, не получится. И дело здесь не в деньгах, просто без операции это не лечится.

Сын ушёл, а мы занялись другими пациентами.

Вечером мы снова заглянули в женскую палату.

Силы покидали несчастную, и она больше не присаживалась. Лежала на кровати, отвернув лицо к покрашенной казённой синей краской бетонной стене. Черты заострились, кожа стала землистой.

– У нас остаётся последний шанс взять вас на операцию, – в очередной раз сказал старший хирург. – Силы уходят, последние анализы совсем плохие. Я вынужден перевести вашу маму в реанимацию, но утром оперировать будет уже поздно.

– Что скажете? – он посмотрел на родственников, выстроившихся около кровати.

– Маме казалось, что ей хочется в туалет. Она чувствует, что вот-вот сходит. Нам бы хотелось подождать до утра, пусть хотя бы в реанимации.

Мы переглянулись.

– Пишите ещё один письменный отказ, укажите, что вам повторно разъяснили опасность задержки операции. Ночь ваша мама проведёт в реанимации, а вы, – кивнул хирург на сестру и дочь, – можете остаться здесь, в палате.

– Вам же придётся ночевать на креслах в холле, палата женская, – обратился он к её сыну.

Ночью было несколько неотложных поступлений, ближе к утру мы заглянули в реанимацию, женщина была уже на искусственной вентиляции лёгких, давление приходилось поддерживать с помощью лекарств.

Посмотрев анализы, хирург раздражённо отбросил историю болезни.

– Теперь операцию она не перенесёт.

Не успели мы вернуться в ординаторскую, как в неё зашли родственники умирающей:

– Мы только что были у мамы. Мы согласны и просим вас выполнить ей операцию, – сказал сын, сделав два шага вперёд.

– Если вы видели её состояние, то наверняка поняли сами, что уже поздно – теперь она не сможет перенести не только операцию, она скончается во время перекладывания на операционный стол или на вводном наркозе, – сурово ответил старший дежурный. На его лице сжимались жевательные мышцы, выдавая крайнее раздражение. – Мне очень жаль, но время упущено.

Внезапно сестра оттолкнула брата и, зарыдав, упала перед нами на колени.

– Я тебя прошу, у тебя что, нет сердца или нет собственной матери? Почему ты не хочешь тогда спасти мою?

– Поймите, сейчас это уже невозможно, сделав разрез, я просто убью её. Почему вы считаете, что я должен стать тем, кто её убьёт? Мы предлагали операцию, когда шанс ещё был, а сейчас его нет. И я не буду делать операцию просто так, без единого шанса на спасение.

– Налей им по стакану воды, – показал он мне пальцем на графин, а сам начал поднимать с пола продолжавшую стоять на коленях несчастную женщину.

Через час из реанимации позвонили, женщина умерла.

Прошло десять лет и, работая кардиохирургом, мне также иногда приходилось отказывать пациентам в операции. Чаще всего речь шла о больных с окаменевшим от возраста аортальным клапаном, даже официально эта болезнь называется сенильный, то есть старческий, аортальный стеноз. Отложения кальция постепенно превращают клапан, створки которого в норме немногим толще листа бумаги, в трёхмерное нагромождение окаменелых масс. Отверстие, через которое кровь протекает к нашему телу, становится размером с головку охотничьей спички. Развивается сердечная недостаточность, и, если затянуть с лечением, изменения в сердце и органах станут необратимыми.

Вот я смотрю в реанимации пожилого, жилистого мужчину семидесяти шести лет. Несколько лет назад его начала беспокоить одышка, на которую он сначала просто не обращал внимания, а потом терпел. Нежелание обращаться к врачу у российских мужчин своего рода фирменный знак. Возможно, поэтому средняя продолжительность жизни среди нашего мужского населения значительно ниже, чем во многих других странах.

Когда стало совсем невмоготу, дочь уговорила его вызвать скорую, декомпенсация сердечной недостаточности оказалась настолько серьёзной, что его сразу положили в реанимационное отделение.

– Да, похоже, он уже прошёл точку невозврата, – сказал я реаниматологу, закрывая историю болезни. – Что скажете, сможете подсобрать его с такой низкой фракцией выброса?

– За три дня мы получили скромный ответ на мощную терапию. Похоже, пока вы не вырежете каменный клапан, пациент будет только ухудшаться, – ответила доктор, ножницами открывая коробку конфет.

– Он не перенесёт операцию, вы сами это понимаете, – сказал я, собирая в кулак снятый с коробки полиэтилен.

– Кофе? – коллега кивнула в сторону кофемашины.

– У вас капучинатор работает? Тогда капучино.

– У нас самый вкусный капучино из всех реанимаций, ты же знаешь.

За столом мы продолжили обсуждение и пришли к выводу, что ситуация безвыходная. Оперировать такого больного в условиях искусственного кровообращения означает получить смерть на столе, не оперировать – обречь его угасать от нарастающей сердечной слабости.

Сказав пациенту несколько сухих слов о непереносимости операции и сгладив пилюлю рассказом о консервативном лечении, способном ещё долго поддерживать работу сердца, я в расстроенных чувствах вернулся в отделение.

Кто бы мог подумать, что через каких-то три года прогресс ворвётся в нашу жизнь и, только закончившая клинические испытание, новая методика протезирования аортального клапана «через прокол» совершит настоящий переворот в моей специальности.

Теперь, с помощью стент-клапана стало возможно излечить человека от «камня в сердце» за сорок минут вместо пяти часов, не останавливая сердце и даже не погружая человека в наркоз! Сотни пациентов буквально за год перешли из категории неоперабельных в группу с хорошим прогнозом.

И вот, словно по закону парных случаев, ко мне на приём, (как это всегда бывает в таких ситуациях – под вечер), пришли двое. Сын привёл отца, внешне очень похожего на того пациента, которому я отказал. Та же одышка в течение нескольких лет, то же нежелание обращаться к врачу, такой же крепкий и жилистый мужик, как у нас принято говорить, работяга. Осмотрев больного, я понял, что прямо с приёма мне придётся госпитализировать его в реанимацию.

Без особого восторга, попеняв мне привычное «А где он раньше был?» и «Почему на ночь глядя?», заведующий выделил свободную койку.

На следующее утро мы с коллегой эндоваскулярным хирургом зашли посмотреть пациента.

– Критический аортальный стеноз, – сказал я, передавая заключение эхокардиографии.

– Мужчина вроде крепкий, резервы должны быть, но вашу открытую операцию точно не перенесёт, – отметил коллега.

– Поэтому я тебя и пригласил.

– Даже установка клапана через бедро может оказаться для него слишком тяжёлым испытанием.

Совместно с заведующим реанимацией и руководством клиники решили разбить лечение на несколько этапов: первым постараться максимально стабилизировать больного консервативно. Затем выполнить паллиативную операцию: так называют вмешательство, облегчающее симптомы, но не излечивающее болезнь до конца, разорвать заросший клапан с помощью специального баллона. Если перенесёт, то через несколько дней завершить лечение основным этапом хирургического лечения: протезированием клапана.

Следующим утром в пультовой отделения ангиографии собралось много людей в белых халатах. Первый раз мы пытались вытащить из лап смерти пациента, который до этого дня попал бы в группу абсолютно бесперспективных. Оперирующий хирург аккуратно ввёл проводник в небольшое отверстие заросшего кальцием аортального клапана. Раздув баллон, он разорвал сросшиеся створки, дав крови возможность попадать из сердца к органам и тканям. Пациент перенёс операцию, и к вечеру его состояние немного улучшилось. Но теперь появилась другая проблема: так как клапан не выполнял замыкательную функцию, прогнозируемо появилась его недостаточность.

– Мы идём по краю минного поля, – звучало во время обсуждения дальнейшего плана лечения. Смогли разрешить стеноз, но теперь сердце начинает страдать от клапанной недостаточности. Стояла сложная задача – взять пациента на установку протеза именно в тот момент, когда состояние будет максимально компенсировано.

Через две недели Сергей смог покинуть реанимацию и начал ходить по кардиологическому отделению. А ещё через неделю состоялся основной этап лечения – установка стент-клапана. Послеоперационный период показал, что мы не зря так щепетильно подходили к планированию лечения и разделению его на этапы, даже в этой ситуации после операции значительно ухудшилась функция почек, потребовалось задержать Сергея в реанимации и провести несколько сеансов гемодиализа. К счастью, через некоторое время функция почек восстановилась, а ещё через две недели Сергей вместе с сыном уезжали домой. Конечно, впереди было немало ограничений и таблеток, но главное, что мы смогли с помощью современных методов лечения помочь в случае, который ещё несколько лет назад считался абсолютно бесперспективным.

Через год в мою дверь постучали.

– Да, проходите, – сказал я и улыбнулся, увидев старых знакомых. Сергей выглядел почти здоровым, изменился цвет лица, ушли отёки, в глазах не было и тени того страдания, которое я разглядел на первом приёме, чуть больше года тому назад.

– Узнаю ваше крепкое рукопожатие, – улыбнулся я и предложил чаю.

Мысли по дороге с работы: оперировать или подождать?

Даже самые стойкие из нас испытывают сомнение, когда врач предлагает операцию. И это нормально. Человек обладает чувством самосохранения, и согласиться на серьёзное внедрение в собственный организм (как говорят врачи, с нарушением целостности кожных покровов) не так-то просто. С другой стороны, шанс к излечению самых опасных недугов нередко предоставляет только скальпель. Решение об операции принимается легко и просто в экстренной медицине. Открытый перелом бедра в результате дорожно-транспортного происшествия – ну какой разумный человек откажется от хирургической фиксации кости, которая позволит спасти ногу и избежать инвалидности? Или аппендицит: тошнит, рвёт, в животе сильная боль, а на УЗИ утолщённый, инфицированный червеобразный отросток. В этом случае «нет» практически не говорят. Совсем другое дело – плановая хирургия. Особенно если диагноз поставлен в результате случайного обследования, а самого пациента до этого ничего не беспокоило. Жил нормальной жизнью, и вдруг как гром среди ясного неба – необходима операция. Хочется сказать, что важно полностью доверять врачу, но есть ряд диагнозов, при которых ещё несколько десятилетий назад предлагали большую, серьёзную операцию, а потом выяснялось, что можно и без неё. Например, селективная ваготомия (пересечение блуждающего нерва) при язвенной болезни желудка. Эта полостная операция была золотым стандартом в лечении язвы в 1970–80-х годах, а сегодня её даже не предлагают. Диета и таблетки лечат это заболевание лучше, чем скальпель. А ещё, любая операция – это всегда риск осложнений и даже летального исхода. С другой стороны, есть немало диагнозов, при которых отказ от операции приводит к катастрофическим последствиям буквально через несколько лет. Как же быть? Какие советы я мог бы дать пациенту с высоты своего опыта? Для начала можно получить второе и третье мнение в крупных лечебных учреждениях с хорошей научной базой. Возможно, где-то уже внедрён новый, более щадящий метод лечения или операцию делают малотравматичным методом. А может, два более продвинутых специалиста предложат не оперировать сразу, а подождать несколько месяцев и оценить динамику процесса. Не лишним будет прочитать, как лечат подобную патологию за границей. Как ни крути, а новые методы и новый подход в западных клиниках появляются на несколько лет раньше, чем у нас. Если у вас научный склад ума, скачайте из интернета российские национальные рекомендации или международные гайдлайны (на английском языке) по лечению вашего заболевания. Возможно, ваша стадия болезни по новым рекомендациям ещё «не попадает» под операцию. Задайте эти вопросы лечащему врачу, можно прямо с пометками в тексте. Не отказывайтесь от операции при онкологических заболеваниях, зачастую это единственный радикальный метод лечения. Но не поленитесь на всякий случай забрать стёкла и блоки и пересмотреть результаты гистологического исследования в другом учреждении. Если диагноз подтвердился, узнайте, может, эти операции уже делают эндоскопически. Прислушайтесь к сарафанному радио. Почитайте отзывы в сети, поговорите с пациентами в очереди перед консультацией. Как давно в этой клинике проводят такие операции, какой результат, много ли осложнений.

Рядом со смертью

В жизни любой врач, а тем более хирург, регулярно сталкивается со смертью. Это особенность профессии и неотъемлемая её часть. Кроме того, это всегда профессиональное поражение и невыполненная работа.

А ещё, как бы часто врач ни встречал смерть на своём пути, привыкнуть к ней невозможно. В любом случае, каждая новая смерть затрагивает глубинные болевые точки, пусть даже со временем ощущения могут притупиться. Единственный вариант, когда человек привыкает к смерти и становится безучастным – масштабные боевые действия, где он день за днём, месяц за месяцем видит только её. Но в этом случае, как говорил один известный генерал, получается уже не человек, а волк.

Первый раз я столкнулся со смертью на студенческом дежурстве. В тот вечер привезли пожилого мужчину, который уже лечился в отделении раньше. Выписывая его, заведующий предупредил родственников, что ожидать улучшения не приходится, четвёртая стадия онкологического процесса не оставляла несчастному ни единого шанса. И вот ему снова стало хуже. Мы с дежурным хирургом пошли смотреть поступившего, мужчину беспокоила сильная одышка, он сидел, обхватив колени, временами поднимая на нас измученный, взволнованный взгляд. В терапевтической реанимации не было мест, и его положили на дополнительную койку в хирургическом блоке.

Через несколько часов, когда я зашёл в реанимацию оценить отделяемое по дренажам у недавно прооперированного больного, черты умирающего заострились, кожа стала серой, он запрокинул голову и дышал часто и поверхностно. Ещё через час, проходя мимо отделения, через тонкую щель приоткрытой двери я увидел его только что умершим, с прямой линией кардиограммы на мониторе. Эта картина произвела на меня сильное впечатление, до этого я видел мёртвого только один раз, в детстве, издалека. А здесь лежал он, человек, с которым я ещё несколько часов назад разговаривал, в чьих глазах читались волнение и страх, а теперь лишь тускло отражались лампы дневного света.

Поступив в клиническую ординатуру, я начал видеть смерть значительно чаще. Правда поначалу она, словно давая к себе привыкнуть, представала в отсутствии того или иного пациента на реанимационной кровати. Выполняя бронхоскопию и плевральную пункцию тяжёлым больным, я почти не запоминал их имён и фамилий, зачастую видя не человека, а лишь отгороженный стерильной салфеткой участок кожи или воспалённое бронхиальное дерево. Когда пациент умирал, я вспоминал его ориентиры: так, этот, у которого сильно заплёваны долевые бронхи справа, или у этого я оставил толстый плевральный дренаж на активной аспирации. Когда ты прикасаешься лишь к части пациента, его уход практически незаметен. Всё изменилось на втором году ординатуры, когда я перешёл в кардиохирургию и начал вести палаты.

Плановая хирургия подразумевает подготовку больного к операции, за это время ты успеваешь узнать не только его болезнь, но и многие подробности биографии, познакомится с родственниками, одним словом, сблизиться с человеком. Сердечно-сосудистая хирургия допускает смерть пациента даже после плановой операции. Если трагедия происходит, кроме самокопания в поиске возможных ошибок тебя ожидает один из самых неприятных моментов в работе лечащего врача – извещение родственников. Однажды в мою палату поступил крепкий мужчина, слегка за пятьдесят. Недавно его начали беспокоить давящие боли за грудиной, типичный признак ишемической болезни, и кардиолог нашей поликлиники определил показания к коронарографии.

Исследование выявило серьёзную проблему: в передней межжелудочковой артерии выросла атеросклеротическая бляшка, она сузила просвет сосуда почти на девяносто процентов. В ближайшее время мог развиться большой инфаркт и сердце сигнализировало: мне не хватает кислорода. Предстояла эндоваскулярная операция с установкой стента в поражённую артерию.

– Ещё десять лет назад, чтобы помочь вашему мужу, нам пришлось бы разрезать грудину и выполнить коронарное шунтирование, – рассказывал я пациенту и его супруге, сорокапятилетней воспитательнице детского сада. – А теперь, благодаря развитию высоких технологий, операция пройдёт без наркоза и даже без разреза: бляшку раздавят баллоном и установят на её место стент, похожий на пружинку от авторучки.

– Доктор, насколько это опасно? – спрашивает жена.

– Ну что вот ты начинаешь, сегодня соседу по палате поставили сразу три стента, и с ним всё хорошо, – мой пациент с шуточным укором смотрит на супругу.

– Риск есть при любом хирургическом вмешательстве, даже если это операция по удалению вросшего ногтя, но всё-таки при стентировании он намного меньше, чем при открытой операции, – отвечаю я дежурную фразу.

– Со мной всё будет хорошо, если уж удалось вовремя обнаружить опасность, доктора с ней точно справятся.

На следующий день в рентгеноперационной на место бляшки филигранно установили стент. Просвет артерии был полностью восстановлен, и, если присмотревшись, не заметить тонкую сеточку металлического каркаса, я бы сказал, что у пациента нет и никогда не было атеросклероза. Утром его в отличном самочувствии перевели из кардиоблока в палату.

А через час я уже методично надавливал ему на грудную клетку, проводя непрямой массаж сердца. Когда сердце удалось запустить, ЭКГ показала крупноочаговый инфаркт по передней стенке левого желудочка.

– Тромбоз стента, – сказал реаниматолог, рассматривая вздыбленные кошачьи спинки на кардиограмме.

– Наиболее вероятно да. Редкое, но возможное осложнение, – ответил я в расстроенных чувствах. – Хорошо ещё, что нам удалось его завести.

Пациент оставался нестабильным, подавать его на коронарографию было опасно, мы провели системный тромболизис и ждали стабилизации состояния. Наконец, через несколько часов, в окружении мониторов больного подняли в рентгеноперационную, увидели на экране наполовину размытый тромб. Коллеги установили в зону тромбоза ещё один стент, но драгоценное время ушло, большой инфаркт состоялся.

Через полчаса после повторного стентирования, несмотря на долгую и упорную реанимацию, мужчина скончался.

Придя в ординаторскую, я долго вертел в руках мобильный телефон. Совсем недавно я сообщил жене хорошие новости о переводе супруга в палату. Теперь предстоял совершенно другой разговор. Яркое зимнее солнце заливало помещение, по железному карнизу методично отстукивали падающие с крыши капли. Природа поворачивала на весну.

– Интересно, какая сейчас погода в их городе, кажется это Кострома или Иваново, – подумал я и понял, что оттягивать время не имеет смысла.

Несколько длинных гудков сменились бодрым женским голосом.

– Слушаю, Алексей Юрьевич!

Я посмотрел на историю болезни, где записаны имена родственников:

– Анна Владимировна, у меня для вас очень печальная новость. К сожалению, у вашего мужа развился послеоперационный инфаркт, и мы не смогли его спасти. Полчаса назад он скончался.

Несколько секунд тишины сменил непонятный грохот, потом треск и шипение, и снова оглушительная тишина.

Я подождал несколько секунд.

– Анна Владимировна, вы меня слышите?

Никто не отвечал.

Вдруг словно издалека я услышал детские голоса.

– Аня Вадимиловна упала.

– Ане Вадимиловне плохо.

И следом громкий детский плач, как будто прямо здесь, в моём кабинете.

Я сидел, не зная, что мне делать и чем я могу помочь в данной ситуации. Несчастная потеряла сознание и упала на пол, телефон отлетел в сторону, и, похоже, взрослых в ясельной группе кроме неё не было.

– Надо было сказать, чтобы она присела, ведь так делают в фильмах перед тем, как сообщить плохие новости, – пенял я себе, чувствуя, как холодеют руки.

Тем временем в трубке послышались взволнованные женские голоса, застучала мебель.

– Анна Владимировна, что с вами? Наташа, принесите стакан воды!

Плачущих детей начали успокаивать и выводить в другое помещение.

Я стал невольным свидетелем происходящего за сотни километров, не в силах участвовать в развитии событий.

Телефон отлетел под диван, и о нём никто не знал. Я нажал отбой, чтобы через десять минут перезвонить снова, узнать, что Анна Владимировна пришла в себя и рыдает, объяснить директору механизм организации похорон. Отключившись, я ещё долго сидел, смотря в одну точку. В голове звучал детский плач.

Что я точно не могу себе представить, так это работу в детской кардиохирургии или, например, онкологии. Там смерть предстаёт в своей самой безжалостной роли. Ведь каким бы это утверждение ни казалось спорным, во взрослой медицине смерть может иметь небольшой налёт милосердия. Про умершего девяностолетнего старца говорят: «Ушёл с миром, смерть пощадила его». В педиатрии никакого милосердия у смерти нет.

Только боль и чувство глубокой несправедливости. Однажды я летел в самолёте на международный кардиохирургический симпозиум, рядом со мной сидел доктор, оперирующий на сердце в детском отделении. Мы разговорились, он рассказал о тяжёлых детских пороках, многие из которых буквально несовместимы с жизнью, от этого отделение преследует высокая послеоперационная смертность и большой процент осложнений. Слушая его рассказы, я думал: «Слава Богу, что я оперирую взрослых». В последующие дни я не раз наблюдал, как он доставал вибрирующий мобильный, погрустневший, пробирался между кресел к выходу из зала и, невзирая на дорогой роуминг, подолгу разговаривал с родственниками. Объяснял, почему чьему-то сыну или дочери стало хуже, в связи с чем не действуют самые современные препараты и какие остаются варианты лечения.

Я не уставал поражаться постоянной вовлечённости в процесс и уровню эмоционального напряжения. Если среди нас и есть герои, то это детские кардиохирурги.

Но даже если исключить особенности профессии, дыхание смерти приходилось ощущать где-то рядом почти каждому из нас. Для этого совсем не обязательно быть героем.

Например, в детстве я несколько раз почувствовал его совсем близко. Одним из любимых мест нашей тусовки был мост окружной железной дороги. Его можно было переходить сверху по широким металлическим аркам и, стоя на самой верхней точке, смотреть на город, когда внизу громыхает товарный поезд, раскачивая опоры в разные стороны. А можно путешествовать по конструкциям в подбрюшье моста. Однажды мы подошли к большому разрыву между секциями, всего несколько метров пространства над рекой, и попадёшь в неизведанный закуток, где до тебя никто ещё не был. А дальше удобный спуск до самого асфальта.

– Мы с Клопом там всё облазили, – нагло вру я.

Желание обескуражить друзей собственной смелостью – одна из особенностей нашего детства. Тем более, Клоп недавно переехал в другой район и не мог опровергнуть мои слова.

– Да ты гонишь, – не верит мне Тима. – Я знаю этот угол, туда никак не попадёшь. Разве что прыгнув отсюда, но таких безбашенных на Мосфильме не было. Отступать поздно.

– Отсюда и прыгали. Стрёмно, конечно, но разок рискнуть можно.

– Чего уж разок, – загорается мелкий Славик. Младший возраст, а мозги работают и с языком неплохо склеены. Чёткий, сказали бы сейчас.

– Где один, там и два. Тем более нам покажешь, как прыгать, ты ведь уже «умеешь». Он издевательски растягивает последнее слово.

Вот так на пустом месте поймали на слове, подвесили над мутными водами Москва-реки пацанскую честь. Сдать назад не получится, некуда. В спину упираются стальные конструкции Краснолужского моста.

Секунды на раздумье. Замечаю, что к мосту приближается длинная баржа с огромными кучами песка. Если прыгнуть в момент, когда она будет проплывать внизу, можно здорово смягчить возможное падение.

– Ну давайте, но если я прыгаю, прыгают все, – делаю я ответный ход.

Вот она, любимая пацанская игра на нервах друг друга. Кто первый прогнётся, начнёт юлить.

Вижу, как друзей на секунду опрокидывает замешательство. Но Тима решает идти до конца.

– Прыгнем, прыгнем, ты главное пример покажи.

Карты розданы, козырь определён.

Я примериваюсь к прыжку. Площадка, на которую надо попасть, расположена в трёх метрах напротив и на метр ниже. Приземлиться ногами практически невозможно, зацепиться руками тоже не за что – всем телом ударишься об ограду. Зато справа идёт в сторону тонкая длинная арматура, напоминающая турник. Если удастся повиснуть на ней, зацепившись руками, есть шанс удержаться. Тем более, арматура слегка прогнётся и сработает как амортизатор.

Сердце выскакивает из груди. Я долго готовлюсь, ожидая, когда баржа окажется прямо под мостом. Кожей чувствую, как растёт градус напряжения. Назад дороги нет. Разбегаюсь и прыгаю. Не вижу и не слышу ничего вокруг, всё внимание абсолютно сосредоточено на спасительной железной планке, за которую нужно крепче крепкого зацепиться выставленными вперёд кистями рук с широко растопыренными пальцами.

Удар, сильный рывок, улетающие вперёд и вверх ноги, резкая боль в ладонях, будто разом сорвало несколько мозолей. Металлический скрежет арматуры. Рывок тела назад. И внезапное понимание того, что жив, получилось, и теперь остаётся самая малость – снова раскачаться и прыгнуть немного вперёд и вниз, на заветную ровную поверхность.

О это предательское ощущение ватных ног, когда кажется, опасность уже позади и до спасения остался один шаг. Оказывается, ватными бывают даже руки. Не прыжок, а эта внезапная слабость чуть не стоили мне здоровья и, вероятно, жизни. Сердце в груди вновь перешло на галоп.

– Спокойно! Ты уже перепрыгнул, – подбодрил меня Тима.

Я собрался и не отпустил железяку. Раскачался, как требовалось, разжал ладони и с громким шлепком пластиковой подошвы приземлился на площадку.

Теперь меня и друзей отделяла пропасть.

– Ну ты, блин, крутой, – выдохнул Макс.

Наступил звёздный час моего пацанства. Для закрепления эффекта в такие моменты лучше проявить великодушие.

– Я сейчас тут всё подробно осмотрю и спущусь, а вы не прыгайте, не надо, дело опасное, и мелкие точно не вытянут, сорвутся.

Вот так, всё-таки не удержался и ввинтил Славику острую шпильку. Нечего старших на словах подлавливать.

Ещё один случай тоже связан с железной дорогой, это опасное место точно не предназначено для игр. Жаль, мы тогда этого не понимали. На товарной станции недалеко от нашего двора формировали грузовые составы. Маневровый тепловоз, известный в народе под прозвищем Кукушка, затаскивал несколько вагонов на горку. Шипел, выпуская воздух, тужился и аккуратно сталкивал их вниз. Стрелочник заранее выставлял настройки, и докатка – несколько вагонов без тепловоза, катилась на нужный путь. С лестницы первого вагона иногда свешивался железнодорожник в оранжевом жилете. Если вагоны разгонялись слишком быстро, путевой рабочий размахивал флагом и его напарник подкладывал на рельсы тормозные клинья.

Из-под колёс сыпались искры, звучал глухой удар стыковки, толчки которого передавались вперёд, до головного вагона, закреплённого особенно устойчивыми клиньями. Иногда срывало даже их, тогда люди в оранжевых жилетах бежали вдоль пришедшей в движение гусеницы, на ходу пытаясь подбросить под колёса дополнительные стопари.

– Пятый на двенадцатый путь, семь два ноль, сцепка-резерв, – надрывался в динамике женский голос.

Сначала мы просто наблюдали. Однажды кто-то из нас запрыгнул на лестницу катящегося вагона и проехал несколько метров. Вскоре катание на докатках стало нашим любимым развлечением.

Как-то раз мы с Максом оседлали не просто докатку, а ведомый локомотивом товарный поезд. Макс зацепился первым и ждал меня на площадке вагона, а у меня соскользнула нога, и я повис на лестнице, как висят вниз головой на турнике. Друг поспешил на помощь, я сумел схватиться за его руку, но теперь нужно было подтянуться и вытащить ноги из лестничных проёмов. Поезд заходил в поворот, и против нас работала сила тяжести – тело клонило в сторону, по лицу неустанно хлестала придорожная лебеда. Внезапно я осознал, что вишу вниз головой, а поворот не даёт разглядеть возможное препятствие.

– Макс, тащи меня наверх, – крикнул я, из последних сил ухватился за него второй рукой и, надрывая мышцы брюшного пресса, вытянул тело. В тот самый момент из-за поворота показался длинный железный козырёк и мутный зелёный глаз железнодорожного светофора. Секунда, и козырёк, чиркнув по моим развивающимся на ветру волосам, исчез за поворотом.

Макс помог мне забраться на площадку, обоих потряхивало.

– Ещё чуть-чуть, и я бы вытащил всадника без головы.

– Просто не надо надевать кеды. У них скользкая подошва.

Мысли по дороге с работы: лучшая работа в мире

Я благодарен судьбе, что стал кардиохирургом.

В детстве с открытым ртом смотрел на работу спасателей из документального сериала «Служба спасения 911» и твёрдо решил помогать людям в экстренной ситуации.

Медицинский институт – лучший. С первого курса ты надеваешь халат и наполняешься ощущением собственной значимости. Мы учились в весёлое и шальное время на стыке девяностых и двухтысячных. С занятий по анатомии вываливались на Манежную площадь, в единственный на то время в Москве полноценный торговый центр, или на Площадь Революции, где каждую неделю строили какую-то сцену, проходили бесплатные концерты рок-групп.

Вообще, работа врачом в стационаре, в молодом, адекватном коллективе, под присмотром опытных учителей – почти идеальная история, и с неё начался мой путь в ординатуре. Ведь я из тех, кто не представляет, как можно весь день просидеть в офисе за компьютером. На мой взгляд, это очень скучно.

Про работу в стационаре снято множество сериалов, отечественных и зарубежных. Не зря всё, что крутится вокруг медицинского коллектива, привлекает столько внимания, работать в большой больнице действительно круто. Это целый мир, целая жизнь, где на смену шуткам или дружескому розыгрышу буквально через минуту приходит бескомпромиссная борьба за чью-то жизнь.

Это интересное чувство, когда ты становишься опытным клиницистом и уверенным в себе хирургом. Как-то раз, возглавляя консилиум, я на несколько секунд ушёл в свои мысли. Мне показалось, что всех сидящих вокруг врачей, ожидающего решения пациента, вытянувшегося по струнке ординатора, робко выглядывающих из-за двери студентов-практикантов, всего этого просто не может быть. Ведь я только вчера был пятиклассником, поднимающимся из-за парты, чтобы ответить перед классом на вопрос любимой учительницы:

– Алёша, а ты кем хочешь быть, когда вырастешь?

Владивосток

Операция затянулась, и я вернулся в кабинет в конце рабочего дня. Открыл холодильник: о чудо, есть закрытая бутылка минеральной воды. За несколько минут выпил почти литр – оперируя, теряешь много жидкости, а после длительных вмешательств возникает поистине первобытная жажда.

Удовольствие прервал звонок стационарного телефона:

– Алексей Юрьевич, у нас остались несколько путёвок на стажировку внутри страны, не хотите съездить на неделю во Владивосток? В городе два современных кардиохирургических отделения.

Предложение от научно-методического центра оказалось ещё приятнее, чем несколько глотков минералки. Конечно, я хочу съездить в командировку во Владивосток: во-первых, на другой конец страны просто так не попадёшь, во-вторых, там сильная кардиохирургическая школа, ориентированная на обмен опытом с Японией и Южной Кореей, в то время как мы больше знакомы с европейской и американской наукой.

– Только мне нужно две путёвки, я должен взять наставника, который меня всему научил, – начал для приличия торговаться я, а сам уже рассматривал на экране смартфона живописные виды города.

Через неделю у меня в кармане лежали билеты и ваучер на гостиницу, а ещё через несколько дней мы с коллегой пили кофе в аэропорту, ожидая посадку. Забавно, что полёт на Дальний Восток крадёт у путешественников ночь. Зайдя в самолёт около трёх часов дня, летишь семь-восемь часов и по логике вещей должен прилететь в одиннадцать вечера, но прилетаешь в шесть утра. Получается, что этой ночи в твоей жизни просто не было.

Несколько часов подряд электронная карта показывала внизу названия совершенно незнакомых населённых пунктов.

– Над чем мы так долго летим? – шепнул я на ухо коллеге, показывая на карту.

– Это материк Якутия, – улыбнулся услышавший мой вопрос пожилой мужчина с соседнего кресла. – По размеру не уступает Западной Европе.

Город встретил нас ясным октябрьским утром. Времена года на Дальнем Востоке смещены, и середина октября – период тёплой и солнечной осени, столбик термометра показывал плюс восемнадцать.

Непривычно было видеть советскую застройку на сопках, спускающихся к океану. Не зря в своё время генсек Хрущёв рассмотрел во Владивостоке отечественный Сан-Франциско и повелел построить в центре города фуникулёр. Всё время, пока мы были во Владивостоке, меня не оставляло странное чувство: я в России или не совсем? С одной стороны привычные дома, магазины, дороги, с другой – незнакомые модели праворульных автомобилей, развитая культура яхт, морская кухня, когда покупатели в супермаркете предпочитают не колбасу и сосиски, а осьминога, гребешки и мидии. Архитектурная доминанта верхнего города – католический костёл, а нижнего – лютеранская кирха.

Московскому уху непривычно слышать местные названия: полуостров Эгершельд, остров Шкота, пляж Шамора. И большое количество туристов из самых разных стран, отчего постоянно в зоне слышимости появляется иностранный язык.

Впечатлённые, мы отправились в первую клинику, которой оказалась Краевая больница. Корпус, где располагалась кардиохирургия, в конце девятнадцатого века строили выигравшие императорский тендер японские строители. На полу в предоперационной до сих пор уложена оригинальная плитка. Сама же операционная занимает эркер на первом этаже, за окном которого благоухает осенними ароматами уютный внутренний дворик. Кажется, если привстать на цыпочки, можно прямо с улицы заглянуть через закрытую ширмой половину окна и увидеть, как работает бригада.

– Так и было в лихие девяностые, – улыбается заведующий отделением. – Когда приходилось оперировать местных авторитетов, суровые ребята стояли во дворе и не стеснялись лишний раз заглянуть в окно.

– Правда, что в город иногда заходят уссурийские тигры?

– В сам город редко, а вот в пригородах периодически показываются. Заглядывают в частный сектор в поисках лёгкой добычи, недавно задрали корову на северной окраине.

– А леопарды?

– Эти красавцы обитают подальше, зато в Хасанском районе, у границы с Северной Кореей, леопард спокойно может выйти на дорогу перед машиной, рыкнуть для приличия и гордо спуститься в лес.

– У границы с Северной Кореей, – улыбнулся мой коллега. – Как необычно это звучит.

Владивосток – город великолепных мостов.

Один из них пересекает бухту Золотой Рог, второй ведёт на остров Русский, где несколько лет назад открылся новый кампус Дальневосточного Федерального Университета. Расположенный в кампусе медицинский центр ДВФУ стал вторым местом, которое мы посетили. Новая клиника совершенно не похожа на постсоветское лечебное учреждение. Но отличие не только в стенах. Здесь тоже чувствуется, что ты в другой русской галактике: прямо из операционной открывается шикарный вид на большую воду.

Завершая пятничную операцию, местные кардио-хирурги косились в окно на океан.

– Уже пробка на выходе из бухты, придётся потолкаться, – огорчённо сказал один из них.

– А мне ещё дневники писать, – вздохнул другой.

Я тоже посмотрел в окно – у мыса выстроились одна за одной с десяток небольших яхточек.

– Забавно, нас в Москве интересуют автомобильные пробки на выездных шоссе, а их затор на выходе в открытый океан, – подумал я тогда.

Единственным неудобством в нашей поездке стал поразивший нас беспощадный синдром джетлаг.

Семичасовая разница во времени оказалась серьёзным испытанием для наших биоритмов, привыкших к выработанному десятилетиями режиму. Прилетев рано утром, мы клевали носом, но сразу же поехали в клинику, где нас ждал первый учебный день. Вечером в уютной гостинице всё располагало отключиться часов на десять, но тут в Москве наступило шесть утра и внутри прозвонил воображаемый будильник. Я ощутил, как в где-то в глубинах организма выделяется в кровь мощная волна гормонов и биологически активных веществ: пора начинать день. Сон как рукой сняло. Проворочавшись до пяти утра, понял, что уснуть не получится и взял в руки книгу. В семь утра, набрав поднос еды на шведском завтраке, я сел за стол и… выключился. В Москве ноль часов, пора спать, говорил организм. Ни две чашки кофе, ни умывание холодной водой не помогли. Коллега пребывал в похожем состоянии. К вечеру дефицит сна достиг двух с половиной суток. Я был уверен, что усну, чуть коснусь подушки, но в столице опять наступило утро. И вновь измотанный организм получил стимулирующий удар гормональной плетью. Провалившись максимум на полчаса, в три часа ночи я поднял трубку отельного телефона и позвонил в номер коллеги.

На первом же гудке раздался знакомый голос.

– Алло.

– Спишь?

– Нет.

– Спал?

– Нет.

– С этим надо что-то делать. Утром перед клиникой заедем в аптеку и купим тот препарат с мелатонином, что мне советовали.

На самом деле, несколько человек, узнав, что я улетаю на Дальний Восток, убедительно рекомендовали мне взять снотворное, чтобы избежать джетлага. Но я отнесся легкомысленно: ну как мы с такой нагрузкой не уснём? Всё будет в порядке. Теперь все мысли были только о том, как бы купить его поскорее. Я реально начал бояться тронуться рассудком от такого длительного недосыпа.

С утра мы посмотрели друг на друга и улыбнулись, казалось, что эти люди приехали не на стажировку по кардиохирургии, а на тяжёлые лагерные работы. Ближе к вечеру стали собираться в гостиницу, но коллеги позвали пропустить пару кружек пива в одном из городских клубов – на следующий день у нас был запланирован выходной.

Внутри была хорошая атмосфера, начинался живой концерт местной рок-группы, и мы веселились, забыв про таблетки.

Когда я открыл глаза и посмотрел на часы, стрелки показывали три часа, а за окном выгорал невесомый осенний день. Вернулись в отель мы около полуночи, значит удалось поспать пятнадцать часов, можно сказать, отоспаться за все предыдущие дни.

Я заглянул в сумку – на самом дне лежала запечатанная упаковка снотворного.

Пришлось позвонить и разбудить коллегу, на шесть вечера я запланировал культурную программу: в местный костёл приезжал известный венгерский органист, это показалось мне необычным и захватывающим.

Город утопал в лучах осеннего заката: сверкали мосты, блестела вода, в порту бросил якорь огромный круизный лайнер. Вершины сопок окутывал вечерний туман. Красный костёл величественно возвышался над панорамой.

Громыхнули и обрушились звуки органа. Я затаил дыхание: мы сидим в семи тысячах километрах от Москвы, на берегу Тихого океана, недалеко от Японии и двух Корей, в русском городе, в католическом костёле, и нам играет венгерский органист. В гавани стоят бок о бок фрегаты военно-морского флота и туристический лайнер с гостями из далёких стран. Над городом пылает закат. Казалось, что всё ещё впереди и всё обязательно будет хорошо.

Примечания

1

Бишвильма́ (ивр.) – дословно с иврита переводится как «для чего, зачем». – Прим. авт.

Content

Алексей Фёдоров
Близко к сердцу. Истории кардиохирурга

Мне страшно

Двадцать четыре часа

Первый сон на дежурстве. Кружок «Юный диггер»

В ординаторской

Раненое сердце

Улыбайся

В страну викингов

Коварная аневризма

Реанимация

Второй сон на дежурстве. Особое приглашение

Опухоль, пробравшаяся в сердце

Пластический хирург

На земле обетованной

Третий сон на дежурстве. Бишвильма

АКШ

Серая зона

Четвёртый сон на дежурстве. Костюм

Демихов

Инфекция в сердце

По Индии

Рано или поздно

Рядом со смертью

Владивосток

Примечания