Александр Стесин

АЗИАТСКАЯ КНИГА

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Редактор серии — Д. Ларионов

В оформлении обложки использована картина «Пейзаж со стаей птиц и тории» Косон Охара. Между 1887–1945. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

© А. Стесин, 2024

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

* * *

Часть 1. От Урала до Аляски

ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ

Югра же людье есть язык нем, и соседять с самоядью на полунощных странах. Югра же рекоша отроку моему дивьно мы находихом чюдо, его же несмы слышали преже сих лет, се же третье лето поча быти: суть горы заидуче в луку море, им же высота ако до небесе, и в горах тех кличь велик и говор, и секуть гору, хотяще высечися; и в горе той просечено оконце мало, и туде молвять, и есть не разумети языку их… Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом, тем же не доходим их всегда; есть же и подаль на полунощии.

Рассказ Гюряты Роговича из «Повести временных лет», 1096 г.

Легенды: Пелымское княжество

Последними исчезают имена — не те, которыми называли людей, а те, которыми люди называли свое пространство. Вишера, Лозьва, Вижай — названия рек, унаследованные от племен, населявших территорию Северного Урала задолго до прихода угров; единственные слова, оставшиеся от давно вымерших, давно безымянных народов. Топонимы долговечней этнонимов. Имя рек — имя рода.

Летом 1483 года по этим рекам прошли судовые рати Федора Курбского-Черного и Ивана Салтыка-Травина, посланные Иваном III в военный поход на Пелымское княжество, которое в ту пору (правление Асыки и его сына Юмшана) достигло своего расцвета. В Никоновской и Устюжной летописях подробно описан тот поход, продлившийся шесть месяцев: горный волок через перевалы Среднего Урала, сплав по обмелевшим притокам Лозьвы. Ушкуи и пушки тянули бечевой; ядра, пищали, весла и тюки с провизией несли на плечах… В отличие от всех предыдущих кампаний (начиная с 1032 года новгородские дружины неоднократно «ходили на Югру» и каждый раз терпели поражение) предприятие Курбского-Черного и Салтыка-Травина увенчалось успехом: 1 октября 1483 года вогулы были разбиты, князь Юмшан бежал с поля боя. Как известно, историю пишут победители.

Сведений о прошлом манси сравнительно мало. Известно, что в XI–XII веках мансийские юрты и паули начали объединяться в княжества. К середине XIV века Пелымское, Кондинское и Табаринское княжества объединились в Пелымское государство; малые князцы подчинились большому князю. Власть большого князя, в свою очередь, ограничивалась Народным собранием, Советом старейшин и главным шаманом (памом). Помимо народного ополчения в княжестве существовала постоянная армия — дружина богатырей (отыров); во время сражений отыры первыми шли в атаку на боевых лосях.

В отличие от оленеводов тундры — ненцев и ямальских хантов, — чьи земли граничили с Пелымским княжеством на севере, манси были таежными охотниками. Там, где путь «непроходим пропастьми, снегом и лесом», располагалось их таежное государство. На сегодняшний день узнать об этом народе можно не только из русских летописей и записок этнографов, но и из рассказов стариков, в том числе и последнего потомка пелымских князей Константина Шешкина.

Семидесятишестилетний охотник дед Костя, младший брат художника Петра Шешкина, живет один в полузаброшенном поселке Бурмантово. С виду он похож на старичка-боровичка: низкорослый старик с белой окладистой бородой и полупьяными-полусмеющимися глазами. В молодости Шешкин служил в войсках МВД, потом сидел за убийство. По слухам, он хранитель тайны местонахождения Сарни-Эквы (легендарной Золотой бабы, за которой охотились все кому не лень: новгородские ушкуйники во времена Асыки и Юмшана, миссионер Григорий Новицкий в XVIII веке, отряды НКВД в конце 30‐х годов). Он готов говорить часами; в его репертуаре — многочисленные предания о богатырях, князьях и войнах. Кажется, он действительно многое помнит, но бóльшая часть из того, что он с таким упоением рассказывает пришельцам, — выдумка. Правду нельзя рассказывать чужим, а из своих давным-давно никого не осталось.

Предварительные данные

Согласно переписи населения 2002 года, в Ханты-Мансийском автономном округе (ХМАО) Тюменской области проживает около 11 тысяч манси. В последние годы много внимания уделяется «возрождению мансийской культуры и развитию этнотуризма»: в восстановленных деревнях строят туристические комплексы, то и дело устраивают всевозможные выставки, фестивали и показательные выступления. Паломников, стекающихся отовсюду в поисках настоящего северного колорита, приветствуют аборигены в национальных костюмах; любителям острых ощущений предлагают различные виды «экстрима»: переночевать в юрте, попасти оленей, побывать на Медвежьем празднике или даже поохотиться вместе с манси. Словом, нормальное «сафари для белых людей». Вряд ли кого-нибудь удивит тот факт, что традиционной культуры манси в этой стране пятизвездочных чумов и пластмассовых шаманов осталось крайне мало: около половины мансийского населения Тюменской области — горожане; подавляющее большинство считает родным русский язык.

Между тем традиционные быт и культура «лесных людей» во многом сохранились среди тех немногочисленных представителей народа, что живут в соседнем регионе, на севере Свердловской области, там, где в XV веке располагалось Пелымское княжество, а в XX — один из самых «строгих» лагерей архипелага ГУЛАГ. Считается, что в Ивдельском районе и на Пелыме осталось около 140 манси. Именно к ним приезжают исследователи из ХМАО, собирающие этнографические материалы и экспонаты для музеев. Здесь до сих пор существуют оторванные от цивилизации родовые селения (паули) основных фамилий: Самбиндаловы, Куриковы, Анямовы, Бахтияровы, Хандыбины, Пеликовы, Тасмановы, Пакины… Кстати, при всей своей русифицированности это исконно мансийские фамилии: Анямов — от «аням» (нарядный), Самбиндалов — от «сампинтал» (слепой), Тасманов — заносчивый, Пакин — тот, у кого есть шишки.

В здешних лесах находятся также два уцелевших многосемейных поселка — Тресколье и Лепля, — чуть ли не единственные места, где до сих пор говорят на чистом мансийском языке. До этих поселков, затерявшихся в тайге и не обозначенных на картах, уже который год пытаются добраться наши знакомые этнографы, специалисты по культуре и генеалогии пелымских и лозьвинских манси. Они любезно согласились взять нас в одну из своих экспедиций.

Прибытие

По сравнению с шестимесячным путешествием Курбского-Черного все не так уж плохо: за 15 часов поезд дальнего следования покрывает расстояние от Екатеринбурга до Североуральска; от Североуральска до Ивделя (последнего крупного населенного пункта на нашем пути) — час на машине; от Ивделя — еще четыре-пять часов езды по «земле незнаемой».

Наша команда состоит из пяти человек: три профессиональных путешественника-этнографа (Наташа, Влад и Сергей Султанович) и два энтузиаста-неофита (то есть мы с Аллой).

Наутро, высадившись в Североуральске, мы долго ищем водителя — того, который провез бы нас по тайге на своем «Урале» или гусеничном вездеходе. К полудню, договорившись о транспорте, идем гулять по городу. По существу, это не город, а спальный район любого из больших городов предыдущей эпохи. Тут можно вспомнить многое из советского детства. Спальный район или спальный вагон, несколько десятилетий назад отцепленный от состава.

Через восемь часов, потребовавшихся для починки огромного грузовика «Егерь», экспедиция погрузится в кабину и водитель Олег, который за немалые деньги согласился доставить нас в пункт назначения, хрипло буркнет: «Поехали!»

Участок пути до Ивделя сравнительно легкий: большей частью асфальтированная дорога, местами — грунт. Дальше начинается бездорожье, тряска по узкоколейкам, переезды «вброд» через речки Питим и Вижай. Бесконечная таежная глушь, изредка перемежающаяся полузаброшенными селениями и покосившимися знаками «Режимная территория». Угрюмые темно-серые скалы. На одной из них безымянными зэками вырублены профили Ленина и Сталина. Поселок Ушма, с которого должна начаться экспедиция, уже где-то рядом.

На протяжении всего маршрута от Ивделя до Ушмы с пассажирами «Егеря» происходит примерно то же, что с бельем в барабане стиральной машины. Трудно представить себе, как пробирались через эти чащобы «коренные» жители, колонизаторы двух мастей: угорские кочевники, две тысячи лет назад пришедшие с юга, в ту пору еще не оседлавшие своих боевых лосей, и отряды заключенных, прибывавшие сюда всего несколько десятилетий назад.

Для последних здесь были предусмотрены четыре режима и поселения. Это Ивдельлаг, система из семи лагерей, учрежденная по приказу Сталина в 30‐х годах. Поселок Ушма — первое в Советском Союзе поселение-колония, где заключенные и расконвоированные работали на лесоповале. Как известно, «лесные лагеря» строили сами зэки, живя в балаганах из жердей и лапника, отапливаемых кострами. В одну из таких колоний был отправлен мой дедушка Исаак Львович — выходец из Румынии, «перемещенное лицо с западных территорий». В 1941 году по распоряжению Главпромстроя НКВД на Северном Урале началось строительство сверхлимитной очереди металлургических и коксохимических заводов. Тогда-то и стали пригонять сюда интернированных немцев, финнов, румын — бесплатную рабочую силу для спецстройки. Мартеновские цеха и прокатные станы возводились в рекордные сроки по уже отработанному методу: сначала монтировались станки, а уже потом, когда станки давали продукцию, достраивались стены и крыши. Те, кто возвращался из таких мест, давали расписку о неразглашении условий содержания; за всю жизнь дед не обмолвился ни словом.

С конца 70‐х лагерь пустует, и до недавнего времени население Ушмы исчислялось одним жителем — манси Степаном Анямовым. Два года назад администрация Ивдельского района приняла решение построить на месте бывшего ГУЛАГа поселок для мансийских семей. Наняли строителей — бригаду из одиннадцати человек.

В вечер нашего прибытия строители, оказавшиеся шестнадцатилетними пацанами с щербатыми улыбками и «знаковыми» наколками, пришли знакомиться, не успели мы развести костер. Впечатление они производили скорее приятное: не лезли с излишними вопросами, а просто, как могли, поддерживали светскую беседу, терпеливо дожидаясь, когда нальют. Рассказывали о своей работе, о том, что строят поселок «для мансей, только манся тут жить не станет, по лесу разбегутся…» Наконец терпение подрядчиков было вознаграждено: их угостили, но — во избежание эксцессов — наливали не спирт, а доселе неведомый им глинтвейн, только что сваренный на костре. Когда глинтвейн закончился, так и не оказав ожидаемого действия, энтузиазм быстро угас, и наши новые знакомые поспешили откланяться, внезапно вспомнив, что их давно ждет бригадир.

В ту ночь мы решили не ставить палаток, а заночевать в свежевыстроенной мансийской бане. Кое-как расположились на полу и на скамейках, одолеваемые несметным полчищем комаров. Примостившись в углу, я поставил рядом с собой «противокомарную» свечку. Свечка подействовала: комары перестали кусать. Но и подыхать не спешили. Летая где-то над головой, они зловеще гудели своими авиационными моторчиками. Затем в ход пошла тяжелая артиллерия — со стены на меня посыпались какие-то вогульские тараканы. Единственный выход — забраться в спальник с головой и застегнуть молнию. Не продохнуть, зато без насекомых. Под утро полубред бессонницы оформился в жутковатый короткометражный фильм. В фильме фигурировали гигантские комары-истребители, деревянные идолы с фотографий из Североуральского музея, башкирский егерь Сергей Султанович в костюме шамана. Первый сон на мансийской земле.

Ушма. Дядя Рома

Степана Анямова не оказалось дома: как раз накануне нашего приезда он ушел в горы за золотым корнем. Об этом сообщил нам один из вчерашних гостей, решивший проведать нас с утра («От работы отлынивает, вот и пришел проведать», — пояснил Султаныч). Максим — так звали отлынивающего работника — неторопливо брел по берегу Лозьвы в компании коренастой низкорослой девушки с русыми волосами, сильно выдающимися скулами и раскосыми голубыми глазами.

— А вас как звать? — обратилась Наташа к спутнице Максима.

— Таня.

— А по фамилии как?

— Анямова.

— Вы-то нам и нужны… Мы тут вчера в Североуральском музее как раз запись слушали. Там кто-то из Анямовых пел и на санквылтапе играл. Это не ваши родственники были?

— А это, может, мамка моя была. Она у нас песни поет.

— А можно будет попозже к вам в гости заглянуть?

— Ага, можно, ага. Мы вон там вот живем. Только там нет никого. Все в Тресколье. А тут только мы с сестрой, и дядя Рома вот погостить пришел. Я тут поваром работаю для строителей.

— А в Тресколье дорогу вы нам не покажете?

— Ага, покажем, да. Если дядя Рома отпустит.

Когда они отошли чуть подальше, Наташа объяснила, что Тресколье находится где-то совсем недалеко от Ушмы, но надеяться на визит не стоит: манси никогда не показывают посторонним дорогу в свой главный поселок. Как свидетельствуют многие этнографы, это один из самых «закрытых» народов Русского Севера.

— Так ведь она же вроде согласилась показать?

— Да нет, это просто у них присказка такая: «ага, да, ага»! — засмеялась Наташа. — Вот, например, спрашиваю я как-то раз у дяди Пети Хандыбина, много ли осталось Хандыбиных в их родовом селении. Он мне: «Ага, ага». «Много?» — переспрашиваю. «Ага, да…» — «Ну сколько?» Он на меня смотрит недоумевающе: «Чего-чего? Так ведь… никого не осталось-то».

Мы шли друг за другом по узкой тропинке, протоптанной между заросшим лугом и неглубоким оврагом, за которым начинался лес. Лозьва — одна из священных рек манси — разделяла поселок на две части. Попасть на другой берег (туда, где находится жилище Степана Анямова) можно было лишь по подвесному бревенчатому мосту. Половина бревен была выбита, и все сооружение было настолько шатким, что казалось, любой переход через этот рубикон легко может стать последним. Впереди виднелись полуразрушенные постройки, кое-где еще огороженные колючей проволокой.

Исправительно-трудовая колония: КПП, бараки, казармы, лагерный ларек. Все постройки в зоне деревянные, кроме БУРа. Внутри БУРа — как после бомбежки: обвалившиеся стены, входы-выходы завалены балками и кирпичами. В общей камере до сих пор стоят нары и оцинкованная параша, но нет пола — просто голая земля, поросшая щетинистыми сорняками, какой-то хищной инопланетной флорой. В карцерах же есть и пол, и бетонные стены, есть маленькие зарешеченные окошки, через которые почти не проникает свет. Особенно впечатлила одна из этих одиночек. Стены в ней сплошь утыканы гвоздями, чтобы узник не мог прислониться, а пол весь в шипах — долго на нем не просидишь. Таким образом, если нары пристегнуть к стене, заключенному остается либо стоять, либо сидеть на корточках.

Местные жители постепенно разбирали бараки по доскам. Лишь несколько «предметов быта» не успели еще найти своих хозяев: среди груды досок и металлолома попадались то непарный сапог, то ржавое ведро.

На полу одного из офицерских домиков валялась книга, вернее, то, что когда-то было книгой, — ворох пожелтевших заляпанных страниц печатного текста. «В прошлый раз мы еще находили детские игрушки, — прокомментировал Влад, — но, видимо, манси их уже оприходовали… Вообще-то в Ушме было сразу все: и лагерь особого режима с рабочей зоной, и поселения… Мне один манси рассказывал — он тогда здесь работал на лесобирже, — так вот он говорил, что на вышках в основном женщины стояли. Считалось, что они более бдительные, что ли, ну и пьют меньше… Здесь от самой тюрьмы, как видишь, мало что осталось. А вот в Хорпии — там все в целости и сохранности. В общем, сам все увидишь…»

У Анямовых нас встретил тот самый бригадир, на которого вчера ссылались ребята, не удовлетворенные нашим глинтвейном. Это был высокий мужик лет сорока, с глубоким шрамом от ножевого ранения, проходящим через всю грудь. Он смотрел на собеседника немигающим взглядом; лицо не меняло выражения, даже когда он смеялся.

«Этот — из сидевших», — предположил Влад. Впрочем, так же можно было охарактеризовать и остальных местных жителей. Народ, видавший виды. С ними стараешься «правильно контактировать», не говорить лишнего и все время чувствуешь, как тебя «прощупывают».

Во дворе анямовского дома стояла кирпичная печь; рядом была подвешена сетка с вяленой лосятиной. В стену сарая было вбито несколько гвоздей, на которых висели медвежьи и лосиные челюсти. Из двухкассетного магнитофона, установленного на ступеньках и включенного на полную громкость, лился лагерный шансон.

Как известно, один из самых испытанных способов войти в контакт с аборигенами — продемонстрировать рудиментарное владение их языком или хотя бы знание нескольких фраз. Я уже держал наготове свое «Пася рума, ам намум Саша», но в последний момент, к счастью, одумался. Наташа, человек куда более опытный и осведомленный, пошла другим путем. Поздоровавшись с сестрами Анямовыми, она сразу завела разговор об общих знакомых: справилась о здоровье тети Ани Хандыбиной, вспомнила, что у кого-то из Пакиных недавно родился мальчик… «Так нет больше мальчика, — отозвалась Таня. — Простудился он как-то, мамка стала его солью лечить, горло ему грела. А потом заснула, не уследила — соль-то горло пережгла, и все…»

Разговор явно не клеился. В критический момент обоюдного дискомфорта Таня вдруг спохватилась: «Так вы ж в Тресколье хотели, да? Сейчас позову дядю Рому». Зайдя в избу, она обратилась к кому-то по-мансийски. В ответ послышалось кряхтенье, затем — пятиминутная тирада на угорском наречии, пересыпаемая русским матом. Наконец говорящий замолчал, а через минуту резюмировал по-русски: «Всю ночь спать не дают».

На крыльцо вышел маленький человечек с большой головой. Больше всего он походил на гномика из мультфильмов, разве что без бороды, и одежда не совсем подходящая: треники, футболка, старая бейсбольная кепка с надписью «New York». Мы представились. «Ага, будем знакомы, да, — затараторил человечек, — я дядя Рома. Ну это меня все так зовут, потому что мне уже за пятьдесят. Я у них, получается, за старшего, ну? А вы сами откуда будете? Этнографы, да? Пойдемте, я вам все покажу. Мансийский поселок, ага. Тут, знаете, бывает, дорогу не показывают. В тайне держат, ну. А чего таить, все равно уже скоро ничего не будет. А так вы все запишете, пофотографируете, хоть память какая о нас останется… Ну пойдем, тут недалеко».

По Наташиным наблюдениям, большинство манси выбирают одну из двух стратегий общения: одни не рассказывают ровным счетом ничего, другие рассказывают все — легенды, обычаи, обряды, — но ничего не показывают, и, как выясняется позже, все рассказанное ими было придумано на ходу. Дядя Рома не принадлежал ни к одной из этих категорий. В Тресколье о нем говорили то как о юродивом, то как о местном философе. Жена его умерла родами двадцать с лишним лет назад, оставив сына Колю. Растить Колю помогал брат дяди Ромы, Василий. Несколько лет назад Коля перебрался в Ивдель (теперь он работает там на спиртзаводе). Примерно тогда же от дяди Ромы «ушел» и брат Вася: пьяный охотник из другого селения якобы принял его за лося… «Так что теперь вот живу один», — заключил повествование наш новый знакомый. По-русски он говорил с сильным акцентом (мансийский акцент слегка напоминает эстонский), но в первые же пять минут общения его речь обнаружила довольно обширный словарный запас.

Когда дядя Рома говорил про «недалеко», он имел в виду по мансийским меркам. Сорок километров здесь считаются расстоянием, которое нетрудно осилить пешком. До Тресколья было всего километров десять, но идти нужно было через тайгу и болота, и, хотя наш проводник все время советовал нам идти «по тропинке» («Идем лучше здесь, здесь тропинка»), никаких тропинок никто, кроме него, не видел. Он шел напролом. Казалось, он вовсе не замечал комаров и мошки, облепляющих все тело (вспоминались истории об излюбленной лагерной пытке, когда заключенного в голом виде «выставляли на комариков»).

Через полтора часа мы вышли к реке. «Манси никог-та не блу-дит, просто толго хо-дит», — нараспев и с подчеркнутым акцентом произнес дядя Рома. Пошарив в тальнике, он извлек оттуда пару охотничьих сапог: «Я их всегда здесь храню. В них легче вброд переходить». За неимением сапог (знали бы, захватили бы бахилы из лагеря!) мы решили идти босиком: сняли обувь, закатали штаны и последовали за проводником. Это была быстротечная река. Вода оказалась высокой (по пояс), дно — каменистым. Где-то на середине Алла попала в стремнину. Я бросился к ней, поскользнулся, и один из моих ботинок выпал из рук. Течение унесло его, прежде чем я успел до него дотянуться. «Как же ты дальше пойдешь?» — «Как, как, босиком, как же еще!» Выкарабкавшись на берег, мы побежали догонять остальных. Через несколько метров мои ступни уже были в крови.

— Дядя Рома, подождите, Саша потерял ботинок, ему не в чем дальше идти! — закричали Алла и Наташа.

— Опа, ух ты, опа, как же вы так, ой-ой-ой… Ну пускай мои сапоги наденет… Как же вас угораздило, у-у? — забормотал дядя Рома, заметно теряя интерес к нам и ко всему происходящему.

Прилив мужской гордости смешался с обидчивостью избалованного ребенка: я не слабак, пойду дальше как есть. Идти еще далеко, и уже больно. Надо как-то отвлечься, сосредоточиться на чем-нибудь другом. Например, на флоре и фауне. Вот птица на ветке сидит; а теперь спорхнула. Как ее звать?

— Дядя Рома, а что это там за птица?

— А это кулик, куличок лесной, — отозвался дядя Рома, снова оживляясь, — а там вот у воды бобер сидел, видел, Саш? Знаешь, как на бобра охотиться надо?

— Не-а.

— Главное — одно правило помнить. В бобра можно стрелять, только когда он сидит к тебе спиной. Если он обернулся и на тебя посмотрел, ни в коем случае нельзя его убивать: убьешь — он души твоих близких с собой утащит… Я вот, перед тем как брат мой погиб, на бобра охотился… До сих пор думаю, может, он на меня посмотрел тогда, а я и не заметил…

Тресколье

Родовые угодья Анямовых, Пакиных, Бахтияровых — остатки страны Манчи-Ма. По их словам, «Ханты-Мансийский округ — это округ, а здесь — страна». Последняя столица этой «страны» — Тресколье. Если верить Google Earth, такого места не существует. Если не верить и идти за дядей Ромой, в какой-то момент тайга расступится и откроется вид на поселок из семи домов, судя по всему несильно отличающийся от вогульских паулей времен Пелымского княжества. Здесь стоят типичные для манси «избушки на курьих ножках» — деревянные домики на высоких пнях-опорах. Это лабазы (сумьях) и жилища духов-покровителей (ура-сумьях). Рубленые избы с пологими берестяными крышами. Возле каждого жилого дома — каменная печь для выпечки хлеба (нянь варны кур), навес для сушки мяса и рыбы (савок), конура-шалашик для лаек (котюв-кол). Нарты, чирканы[1], оленьи шкуры. Перевязанные оленьими жилами люльки, берестяные подсумки, рыболовные сети, сотканные из ягеля. На краю поселка — баня и мань-кол, отдельный сруб, где во время родов и менструации живут женщины. Электричества в Тресколье нет. Нет и огородов: манси никогда не занимались земледелием. Зато есть пустующий загон для оленей. Последнего оленя продали десять лет назад.

Каждый дом разделен на две половины — мужскую и женскую. Над кроватями на мужской половине — задернутые занавесками божницы. На деревянных полках стоят куколки «иттермы» — вместилища для душ усопших. В отдельных домах рядом с куклами попадаются православные иконки. Как мне объяснили, после крещения в XVIII веке пантеон манси пополнился новыми персонажами: Христом, который отождествлялся с богатырем Мир-Сусне-Хумом («человеком, осматривающим мир»), и Богородицей, которую считали одной из жен верховного бога Нуми-Торума. На Пасху («Паскин день») каждую иконку здесь угощают хлебом и водкой.

Мужчин в поселке не оказалось: все ушли в лес, обещали вернуться через несколько дней. Женщины возились на участках: пекли хлеб, стирали в ведрах, скорее всего найденных на территории бывшего ГУЛАГа, развешивали белье на веревках. Увидев нас, они быстро ныряли в дом, а через несколько минут выходили во двор в широких пестрых платьях в крупный цветок и платках с кистями. Первой вышла тетя Шура, женщина лет шестидесяти, попечительница Тресколья. «С тех пор как я один, тетя Шура мне как мама, — объяснил дядя Рома. — По-русски она понимает, но не очень. Вы, что хотите сказать, мне говорите, а я ей переведу». У тети Шуры было широкое морщинистое лицо и длинные, черные с проседью волосы, заплетенные в косы. «Можно я вас сфотографирую?» — спросил я и потянулся за фотоаппаратом. «Не на-то, — замахала она, — я старый, пессубый…»

Тетя Шура вынесла свежевыпеченный хлеб и вяленое мясо, заварила чай из таволги и жестами пригласила всех к столу, стоявшему на участке. Рядом со столом она поставила ведро, в котором дымились ветки лиственницы — мансийское средство от комаров. Пока мы обедали, из окошка дома то и дело выглядывал мальчишка лет пяти. Это Тимоша, внук тети Шуры. «Тимоша, иди к нам обедать», — позвал дядя Рома. Но Тимоша не шел — он прятался в доме, смотрел на меня из окошка и снова прятался. Я закрыл лицо руками, делая вид, что тоже «прячусь», и его рожица тотчас мелькнула в окошке. В этот момент на мою ладонь села большая оранжевая бабочка. Осторожно подняв руку, я показал ее Тимоше. «Лапынтэ! — засмеялась тетя Шура. — Алка, быстро щелкни меня с бабочкой, пока она не улетела». Но лапынтэ и не думала улетать. Я пересадил ее на другую руку, потом на стол. На столе бабочке не понравилось: мгновенно взлетев, она села мне на нос. Тимоша выбежал из дома, подбежал к нам — ручную бабочку передали ему. Тетя Шура опять засмеялась, сказала что-то по-мансийски. «Пойдемте в дом», — перевел дядя Рома.

В избе у тети Шуры светло и чисто. Кровати на женской половине застелены вышивными покрывалами, на мужской — оленьими шкурами и белыми простынями: здесь раньше спал покойный муж тети Шуры Николай Анямов, последний шаман Тресколья. Когда-то у него был преемник — мальчик Коля, родившийся шестипалым. Колю с детства готовили в шаманы, заплетали ему косы, водили в лес «слушать язык зверей». Но в восемнадцать лет Коля, как сын Тараса Бульбы, переметнулся на вражескую сторону: влюбившись в русскую девушку Валю, несостоявшийся шаман сбежал от манси.

В правом переднем углу стоит большая печь. Вместо обоев — вырезки из глянцевых журналов, невесть как попавшие сюда, фотографии каких-то полуобнаженных топ-моделей и советских певцов, реклама иномарок и англоязычные надписи — все что угодно, главное, чтоб покрасочнее и поэкзотичнее.

Рассадив всех по местам (мужчины — на кроватях на мужской половине, женщины — на полу), дядя Рома вынес музыкальные инструменты — однострунную скрипку и санквылтап. Санквылтап — пятиструнные гусли с резонаторным ящиком, которые выдалбливаются из ствола кедра. Струны делаются из оленьих кишок. Во время игры музыкант наматывает на палец ниточку, к которой привязана куколка йиквне-хум («танцующий человечек»). «На санквылтапе я не очень умею, это я вам посмотреть принес. А вот на скрипке могу немножко». Он взял в руки осиновый смычок и заиграл песню о реке Ушме. Тетя Шура молча сидела на женской половине. «Обычно она мне подпевает, но для этого маленько налить надо…» Песни о реках, песни об охотниках, песни о деревьях. Деревья, как выяснилось, делятся на две категории. Лиственные — это русские, потому что «быстро растут и размножаются», а хвойные — это манси, потому что «растут медленно, как богатыри». Вообще тут все — о богатырях. «Когда враги убивали наших богатырей, богатыри становились присматривающими духами, теперь у каждого пауля свой пупыг». «Торум ёт, ор ёт!» («Вместе с богом, вместе с богатырями!») Надо сказать, никто из манси, с которыми мы здесь познакомились, не отличается богатырским телосложением. Но ведь были Асыка и Юмшан, были вогульские рати. Когда видишь, как крошечный манси идет по непроходимой тайге, или узнаёшь, что седая старуха до сих пор ходит на лося (в молодости ходила и на медведя), легенды начинают казаться более правдоподобными…

Легенды: Куриковы, Холат-Сяхыл

Никиту Курикова называют «гордым манси». Лучше, говорят, его не злить. Вспоминают следующую историю. Как-то раз Никита пошел на медведя с двумя русскими охотниками из соседнего поселка. Долго блуждали по лесу, пока наконец не столкнулись с тем, кого искали. Манси выстрелил в медведя, но выстрел был неудачным. Когда разъяренный хозяин тайги набросился на незадачливого охотника, испуганные товарищи дали стрекача. На следующее утро они вернулись за останками Курикова. Но нашли не труп, а живого Никиту, «переодевшегося в медведя»: убив зверя ножом, охотник вспорол ему брюхо, выпотрошил внутренности и забрался внутрь (таким образом он грелся всю ночь). Сидя в таком «убежище», раненый Никита пил медвежью кровь, чтобы восстановить силы.

С родом Куриковых связаны и другие легенды, которые любят пересказывать местные жители. Говорят, например, что шаман из их рода поучаствовал в загадочной истории, известной под названием «гибель группы Дятлова» (эта история вот уже полвека не дает покоя любителям конспирологии). На самом деле участие шамана Степана Курикова заключалось в том, что именно он «почуял неладное», забил тревогу и помог команде спасателей найти тела девятерых туристов, разбросанных по склону горы Холат-Сяхыл. Причина смерти «дятловцев» до сих пор не установлена. С медицинской точки зрения все и впрямь звучит довольно странно: при обилии внутренних переломов и кровоизлияний количество внешних повреждений было минимальным, тогда как кожа погибших туристов, по словам Степана и сопровождавших его поисковиков, имела «неестественный фиолетовый или оранжевый цвет». Существует версия о секретных военных испытаниях, проводившихся в тех местах в 1959 году (год «дятловской» трагедии). Два года спустя, в феврале 1961-го, на том же перевале погибла еще одна группа, пытавшаяся повторить маршрут «дятловцев» и «провести расследование». Во всяком случае, вряд ли их убил Куриков или кто-нибудь еще из аборигенов: манси никогда не бывают здесь, так как считают Холат-Сяхыл (в переводе «Гора мертвецов») проклятым местом. По преданию, во время Всемирного потопа на этой горе искали убежище и погибли от голода девять манси.

Нынешние селения Куриковых разбросаны по Пелыму. В каждом селении — одна-две семьи. В одном из таких паулей до недавнего времени жили братья Семен и Василий Куриковы. У младшего брата была жена Полина. Случилось так, что со временем и старший брат, одноглазый Семен, тоже стал жить с ней как с женой. Узнав об этом, Василий выколол брату второй глаз. Жена все же стала общей, а Василию во сне начали являться менквы. Согласно одной «научной» версии, подобные сновидения суть не что иное, как странное проявление депрессии, распространенное среди манси. Как бы то ни было, преследуемый кошмарами Куриков покончил с собой.

Менквы — лесные черти, великаны с заостренными головами и длинными ногтями, сотворенные Нуми-Торумом из лиственницы. По другим легендам, это духи погибших в лесу людей.

У Альбины. Савонкан

Когда песни закончились, тетя Шура проводила гостей, сказала всем: «Ос эмос улум», и нас повели в следующий дом. В тесной избе живет Альбина Анямова с дочерьми Верой и Настей, сыном Андреем, невесткой Галей Тасмановой и пятью внуками. Таня и Лена, с которыми мы познакомились в Ушме, тоже дочери Альбины. Короче говоря, нас снова пригласили к столу. На сей раз угощали капитально: суп из сосьвинской сельди и глухаря, каша из вареной рыбы с черникой.

Кажется, гостеприимство свойственно всем жителям этих мест — как русским, так и манси. Как говорил один мой знакомый, которому довелось пожить у эвенов, на севере человек человеку скорее брат, чем волк; гостю всегда искренне рады. Что никак не отменяет крайней настороженности и постоянного недоговаривания, четкого разделения на своих и чужих: тебя угощают чем бог послал, отдают последнее, но притом в любой момент готовы схватиться за ружье.

В молодости Альбина считалась первой красавицей среди ивдельских манси. Сейчас ей сорок с небольшим, но выглядит как минимум на десять лет старше своего возраста. Муж Альбины Владимир умер от туберкулеза несколько лет назад. Лена и Таня — тоже матери-одиночки. Единственный мужчина в доме — сын Андрей, но о нем говорили мало; создалось впечатление, что его здесь практически не бывает.

Сидя на женской кровати, Альбина рассматривала собранные Наташей фотографии из семейных архивов. «А это Володя, Володя, да. По отчеству не помню… Он из Пакиных был…» Наташа старательно записывала. «Он еще историю любил рассказывать про то, как волков перехитрил. Стая волков за ним как-то погналась. Он от них на дерево залез. Волки вокруг дерева бегают, уходить не хотят. Тогда он раз, палец себе надрезал. Кровь с пальца капать стала. На одного из волков, ага. Ну так другие волки кровь почуяли — того, на которого капало, загрызли и убежали… Вот так рассказывал». Когда дошли до фотографии, на которой среди прочих был изображен этнограф Матвеев, ездивший в экспедиции к манси в 60–70‐х годах, к разговору подключился дядя Рома: «А, так это ж Яны Пуки!» — «Какой такой Яны Пуки?» — «Ну Яны Пуки, так его звали все… Это значит „Большой Живот“. Если увидите его там у себя, передайте: манси его помнят».

Тем временем Вера, семнадцатилетняя красавица в «морошковом» платье, стараясь развлечь гостей, расспрашивала про городскую жизнь, показывала свои школьные грамоты. Ее, как и сестер, посылали учиться в интернат для мансийских детей, который находится в поселке Полуночное. Его мы видели по дороге в Ушму: свалки, разрушенные избы, тощие чумазые дети, сидящие по краям единственной дороги, провожающие проезжающий грузовик недобрыми взглядами и бросающие в него мелкие камешки. Трудно поверить в существование каких-либо социальных институтов в этом не слишком населенном пункте. Однако они существуют: кроме интерната в Полуночном имеется также дом престарелых — последнее пристанище пелымского князя деда Кости.

После обеда, пока мы с Владом и Сергеем Султановичем гуляли по поселку, фотографируя предметы быта, Вера предложила Наташе и Алле «заняться модой»: они удалились в избу, долго там что-то примеряли и наконец предстали перед нами в малицах и традиционных мансийских платках.

— Саш, а как там твой левый ботинок, еще жив? — Переодевшийся, причесанный дядя Рома выглянул из соседней избы.

— Да вроде да. Ношу его с собой, как идиот.

— А я вот тут поискал, нашел тебе кой-чего. На, примерь, авось, подойдет. — Он протянул мне слегка износившийся, но еще вполне пригодный к употреблению правый ботинок.

— Ой, дядь Ром, спасибо… Так это же ваш ботинок, как же вы будете?

— Та не-е, это лишний, у меня еще пара есть. Ты примерь, попробуй…

Учитывая габариты дяди Ромы, я был уверен, что ботинок не налезет, но, как ни странно, он оказался мне в самый раз.

— Ух ты, подходит!

— Ага, конечно, подходит, ну. Носи на здоровье. А тот, который ты потерял, это правильно, что потерял. Мы ж через священную речку переходили! Надо было ей подарок сделать, иначе бы, у-у, до поселка не добрались бы, это точно.

Кладбище (савонкан) принято посещать вечером, когда начнет темнеть. Оно находится в лесу, недалеко от Тресколья. Идти пришлось окольными путями. Дядя Рома пояснил: «Напрямую вам нельзя — у нас там… ну, в общем, мы там собираемся, поклоняемся речке… Так что в обход пойдем, да?» Он был готов показать нам все, кроме святилища. Святилище — это то, что манси обязаны скрывать от посторонних глаз. Вообще-то на савонкан нам тоже нельзя, но здесь дядя Рома почему-то решил отступить от традиции.

Говорят, что скрытность изначально была частью культуры манси. Возможно, это правда, но думается, разграбление святилищ ушкуйниками в XV веке, насильственное поголовное крещение при Петре I и «расшаманивание» в советское время тоже сыграли определенную роль.

Издали могилу можно было принять за обычную груду мусора — деревяшки и стекляшки, сваленные в кучу в зарослях брусники. При ближайшем рассмотрении она оказалась постройкой высотой в три-четыре бревна. Сверху лежали перевернутые нарты, на нартах — пустые бутылки из-под водки и спирта. Манси, как правило, не закапывают покойников в землю, а кладут их в эту гробовидную постройку. Иногда хоронят в сидячем положении. Со стороны головы в срубе делается отверстие, через которое покойнику просовывают угощение.

Но это еще не все. Дело в том, что у каждого человека имеется несколько душ: 1) душа-тень, 2) уходящая душа, 3) сонная душа-глухарка, 4) возрождающаяся душа, 5) душа-сила. Последней наделены только мужчины (то бишь богатыри). Поэтому, угощая усопших, им кладут то количество хлебных катышей, которое соответствует количеству душ: мужчинам — пять, женщинам — четыре. К хлебу должна быть водка, поэтому дядя Рома наполнил стопку и поставил ее на землю перед могилой — дал понюхать. Выливать же водку на землю нельзя: покойникам это вредно. Ну а нам невредно — налив стакан спирта, дядя Рома пустил его по кругу. Проследил, чтобы все выпили. «Теперь надо оставить зарубки на дереве. Знак, что мы здесь были. Сначала я сделаю зарубку, потом ты, Влад. Сергей, Саша. Потом женщины. Вот так…»

Могил было много. Кто-то погиб на охоте, кто-то замерз в лесу, кого-то зарезали по пьяни; немало забрал туберкулез.

«А вот тут лежит моя жена… Наташ, у тебя есть какие-нибудь сладости? Положить ей надо… У нее, знаете — как это, — послед не отошел при родах. Мне тогда в больнице сказали: сына можно в детский дом определить, раз мать умерла. Я говорю: да что же это такое, только что жена умерла, если еще и мальчика заберете, значит, совсем никого у меня не останется… Ну оставили нас в покое, слава богу… Коля у меня знаете какой — не пьет, не курит…»

У Аллы в кармане обнаружилась подтаявшая шоколадная конфета. Дядя Рома выскреб ее из обертки и положил жене. Облизав пальцы, кивнул: пора идти. Уходили с кладбища в обратном порядке: женщины, Саша, Сергей, Влад. Дядя Рома шел последним. Перед уходом он бросил через плечо ветку лиственницы — «чтобы духи за нами не увязались».

Посошок

«Деревянные идолы, деревянные идолы… Не-а, это не наши, это у хантов такие бывают. Наши пупыны все тряпичные… Вот у русских, я знаю, спасение во Христе, да, христианство. У нас этого нет — мы все свое с собой носим. Отец мой, я помню, в Тюмень ездил, так он своих богов в сундуке возил. У нас-то, у Анямовых, родовой бог — щука. То есть не рыба щука, а бог в виде щуки, вот так. Вит ялпын аки… Ему в жертву петуха приносили. А когда петуха не было, говорили, надо русского младенца украсть и в жертву принести… — Дядя Рома выжидающе посмотрел на нас. — Ну, это давно было, сейчас так не делают. Варварство. Лучше все-таки петуха… Столько традиций было, у-у… Молодежь-то этого всего уже не знает, не интересуются. Да и оленей уже нет давно, последнего десять лет назад продали, а деньги пропили… Раньше каждый год был такой праздник — вот как раз в августе, ага — там надо было оленей в жертву приносить. Все родственники собирались, съезжались кто откуда. Ну оленей нет у нас теперь, но собираться стараемся — хоть раз в год посидеть всем вместе. Вот сынишка мой Коля должен приехать… А Чехова ты, Саш, читал?» — «Читал, дядь Ром, было дело…» — «Великий писатель, ну? Вот у нас тут все по Чехову, так мне кажется. То есть я что имею в виду…»

Что он имел в виду, я так и не узнал, потому что в тот момент раздался победный клич «Баня почти готова!», и все потянулись в лес за вениками. Это был наш последний вечер в Ушме. На следующее утро мы планировали отправиться вниз по Лозьве по направлению к поселкам Бурмантово и Хорпия, в 75 километрах отсюда.

Мы развели костер и устроили прощальный ужин. Вообще рацион трескольцев состоит преимущественно из рыбы (щука, хариус) и лосятины во всех ее проявлениях (вареное мясо, вяленое мясо, пирожки с печенью лося, котлеты из лосятины с черемшой и топленым внутренним жиром, суп из лосятины с крапивой). Но на сей раз ни лося, ни рыбы в меню не оказалось. Зато были подберезовики, точнее, один большой подберезовик, найденный Султанычем накануне; его мелко нарезали и добавили в картофельное пюре вместе с тушенкой. Особое место в программе было отведено водке «на бруньках», которую, как водится, пускали по кругу. Наш проводник выступал в роли тамады и виновника торжества одновременно. Он рассказывал бесконечные мансийские страшилки и охотничьи байки; внимательно рассматривал Наташин фотоархив; вспоминал о том, как двадцать пять лет тому назад, следуя местному обычаю, похитил свою невесту (вряд ли он когда-нибудь видел «Кавказскую пленницу»)… Справедливости ради нужно заметить, что обряд похищения невесты в Тресколье уже давно не практикуется. Хотя бы в силу того, что за последние десять лет здесь не заключалось ни одного брака, так как все жители поселка состоят друг с другом в родстве.

После ужина слегка захмелевший дядя Рома решил заняться просветительством. Взяв в руки уголек, он принялся рисовать катпосы на стене сарая. Катпосы — это родовые знаки; вместе с «сопрами» (ритуальными антропозооморфными пиктограммами) они составляют своеобразную письменность манси. По виду они напоминают скандинавские руны. Катпосы чертили на скалах возле святилищ или в тайге в качестве охотничьих дописей. Щитообразная эмблема, внутри которой нарисованы катпосы Анямовых и Пеликовых и проведены две диагональные черты, означает: «Здесь были Анямов и Пеликов, с ними две собаки. Убили лося». Система родовых знаков достаточно сложна: у каждого рода имелось по несколько катпосов, они использовались в разных случаях и отражали различные черты характера, присущие представителям рода, их занятия и семейные верования. «Вот это катпос Анямовых, вот это — тоже анямовский, но его рисовали только я и мой отец. Вот это — Куриковы, вот — тоже Куриковы, но означает другое, — наставлял дядя Рома и прибавлял: — Вы запишите сейчас, а то потом забудете». Затем устроил экзамен: вот это чей катпос? Вот такая надпись что означает?

Как выяснилось, такая серьезность не была наигранной: катпосы были его страстью, он собирал их по всей области на протяжении многих лет. В его собрании было больше ста родовых и именных знаков. Два года назад, решив показать эту работу ученым, он повез свою драгоценную тетрадку в Тюмень. Ученые заинтересовались. Тетрадку забрали на «посмотреть», после чего поместили в музей. Между тем коллекционер надеялся на нечто совсем другое: «Я думал, теперь вместе будем работать, катпосы изучать. Лучше меня-то их никто не знает, сейчас манси все по-русски пишут… Ну ладно, не захотели вместе собирать, да, ну так хотя бы знаки мне верните, перепишите себе и верните…» Знаки не возвращали. Приехав в Тресколье, дядя Рома начал восстанавливать свою коллекцию по памяти.

Наутро меня разбудили пьяные голоса: дядя Рома, вспомнив, что вчера вечером у нас оставалась еще четверть бутылки водки «на бруньках», привел к нам в гости своего подопечного Унтю Пеликова. Унтя Пеликов — парень двадцати с чем-то лет, миниатюрный, как и большинство манси. Время от времени он подрабатывает в городе, но живет в Тресколье с братом Мишей. Их родители умерли несколько лет назад. В поселке нам рассказали, что у него золотые руки: именно Унтя когда-то умудрился смастерить генератор из случайно попавшей к трескольцам бензопилы.

Четыре дня перед тем Унтя пил в Североуральске и вот сейчас — на пятый день запоя — вернулся в родные пенаты. Он еле держался на ногах, но от еды отказался, а попросил капнуть ему водки. Выпив, сразу оживился и начал разговор по существу: «Вы не смотрите, что я такой пьяный, — говорил Унтя. — Вы лучше правду скажите: вы кто по национальности? Вот ты, — он ткнул пальцем в Султаныча, — явно китаец…» Меня он принял за грузина. Когда выяснилось, что я еврей, Унтя заключил, что евреи еще хуже, чем китайцы. Дядя Рома пытался нивелировать ситуацию.

— Унтя, попрощайся, этнографы уезжают.

— Ну и пусть себе уезжают… Уезжайте, после вас такие же будут. Вы нам все на одно лицо.

— Нет, таких, как вы, не будет, — забормотал дядя Рома, — вы Унтю не слушайте. Саша, Влад… Таких, как вы, не будет, это я вам точно говорю, да.

— Не ври, дядя Рома, не надо врать. Убирайтесь давайте, суки, вас здесь не любят.

Они обнялись и, покачиваясь, поддерживая друг друга, зашагали по направлению к дому Степана Анямова.

Хорпия

Сплав до Бурмантово занял два дня. Быстрая вода, принявшая в жертву мой ботинок по пути в Тресколье, теперь работала на нас: течение тащило, можно было не налегать на весла, а просто время от времени выравнивать катамаран, чтобы не сесть на мель или не попасть в расческу, то есть не столкнуться с наклонившимся деревом, чьи ветки, «расчесывая» воду, создают бурное течение. По отлогим берегам тянулись «мандалы», черно-белое чередование березовых и кедровых стволов. Если задрать голову и смотреть вдаль поверх деревьев, увидишь, как лес медленно поднимается в гору — туда, где на фоне зеленого и голубого виднеется снежник[2].

Странные места: кажется, окружающая действительность теряет здесь свою непрерывность и все идет полосами. По ту сторону леса существует освоенный твоим восприятием мир, жизнь, которая при всем своем разнообразии составляет как бы единое целое. Но вот, миновав Ивдель, ты углубляешься в тайгу — населенные пункты редеют, потом и вовсе кончаются. А через некоторое время выныриваешь с другой стороны и попадаешь в изнаночный мир, видишь то, для чего нет слов в твоем словаре.

Стоит отплыть от Ушмы на несколько километров, и картина опять меняется. Экспедиция на край света превращается в обычную «вылазку на природу» со всеми обязательными атрибутами: лес-речка, купание, костер, палатки. Перекат-плес-перекат — убаюкивающая регулярность речного маршрута. Мы высаживаемся на берег, карабкаемся по курумнику, фотографируемся на фоне человекообразной коряги. Приветливая компания любителей анаши и рыбалки, приехавшая сюда из Североуральска, угощает нас присоленным хариусом. Словом, лагерно-мансийские реалии исчезают здесь так же внезапно, как и возникли. Разве что изредка на косе попадаются перевернутые колданки[3], и тянет дымом: это «вижайская манся» Бахтияровы уже который день пьют, сидя у своих костров, ожидая, что какой-нибудь сердобольный водитель «Урала» приедет за ними и отвезет их «в город за продуктами».

За Вижаем течение ускорилось, появились шиверы[4]. Нас понесло к Владимирскому перекату. Тайга сменилась скалами и перелесками. За перелеском — поле, несколько изб. Зачалившись на песчаной отмели, мы снова оказались на Марсе. На сей раз Марс назывался поселком Хорпия. «Выгружаемся, берем вещи и идем ночевать на покос, — скомандовал Влад. — Сейчас уже поздно. А завтра с утра пойдем в поселок». Услышав слово «покос», все как один полезли за накомарниками, куртками с капюшонами, перчатками — и оказались правы. Над аккуратными стогами висела черная грозовая туча. Издали даже как-то не верилось, что это облако целиком состоит из насекомых. Жужжание уже было не жужжанием, а слитным гулом, заглушающим все, включая звуки человеческой речи. Первым делом надо развести костер. Костер — вообще главное. Летом он служит основным оружием против комаров, а зимой — основным же средством спасения от холода: ночуя в тайге, здешние охотники разводят два костра и ложатся между ними, подстелив оленью шкуру. В сухую морозную ночь искры летят только вверх, так что шансы сгореть сравнительно невелики.

Если исключить комаров, место было более чем пригодным для стоянки. Кто-то предусмотрительно оставил нам кострище и деревянный столик со скамейкой. Кто были эти заботливые люди, долго гадать не пришлось: вслед за нашим катамараном к берегу пристала длинная деревянная «бурмантовка».

Поначалу хозяева поляны — два бритоголовых парня в защитных формах, представившиеся Русланом и Максом, — держались не слишком дружелюбно, недоумевая, почему неместные столь бесцеремонно оккупировали их стан. Но когда один из оккупантов, то есть я, у которого еще утром закончилось курево, вместо объяснений и извинений попросил сигарету, хозяева неожиданно смягчились и предложили целую пачку.

— Не, пачку мне не надо. Мне бы одну сигаретку — и все…

— Да бери пачку, чё ты, у нас еще до хрена есть. Пива выпьешь?

— Выпью. А мы тут ужин собрались готовить. Будете с нами ужинать?

Разделить с нами трапезу парни не захотели, однако достали из лодки еще пива и 0,7 коньяка «на всякий случай». А увидев, что компания смешанная, и вовсе расцвели, стали шутить и предлагать девушкам пострелять из охотничьего ружья. «А чё, мы щас быстро в поселок за ружьем сгоняем… Пойдем на ночную охоту».

Пока Макс заряжал ружье, спьяну не попадая шомполом в дуло, Руслан дегустировал фирменный глинтвейн и, клеясь к Наташе, требовал раскрыть ему тайну рецепта. «Да я серьезно, я завтра же сам это дело сварю. Как ты говоришь, яблоко добавить, сахар, чего еще?» — «Баранину, блядь, добавь, картошку», — издевался Макс. Когда закончилась стрельба «в молоко», было уже утро.

Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга — еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах — решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку обитые жестью двери в общие камеры, по левую — карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не хуй садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплены табличка «Mare Tenebrarum»[5] и пояснительная приписка: «Латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи.

В отличие от Ушмы зона в Хорпии действовала до 1987 года. Когда-то последние из политзаключенных досиживали здесь свои сроки на правах «опущенных», как поведал один из «дедушек», известный в поселке по кличке Дед Махно. У Деда Махно мутные глаза и неряшливая длинная борода; одевается по-лагерному: грязная тельняшка, поверх тельняшки — свалявшаяся фуфайка, поверх фуфайки — две спецовки. Интересно, сколько ему лет? Получив первый срок «по мелочовке» чуть ли не в подростковом возрасте, Дед Махно провел в лагерях в общей сложности тридцать девять лет. Да и теперь они со старухой живут в избе, которая по своему интерьеру, страшной грязи и общему ощущению не особенно отличается от бараков. Его любимая история, рассказываемая в духе «скажи-ка, дядя, ведь недаром», — воспоминание о лагерном бунте. «Подожгли ихний барак, а тех, которые выбегали, у входа с заточками поджидали…»

Есть в Хорпии и другие колоритные личности. Например, два Владимира. Один из них, Владимир Б., тоже седобородый дедушка-зэк, родом откуда-то с Западной Украины. Он давнишний знакомый Влада и Наташи, несколько раз помогавший им добраться до отдаленных точек (то на лодке, то на дрезине). Манси Хандыбины принимают его почти за своего. Живет он с сыном Димой, в котором, говорят, души не чает. «Да и вообще добрейшей души человек, — подытожила Наташа, — если не считать того, что на его совести два или три убийства». В то время как жилистые руки Б. прикрепляют что-то к дрезине, Дима, круглолицый рослый увалень, заботливо отгоняет от отца неотвязных слепней.

Второй Владимир — бывший начальник лагеря. Сколько убийств на его совести, никто не знает. В свободное (послелагерное) время он «порешил» как минимум двоих: собственного зятя и какого-то приезжего (возможно, этнографа), ходившего всюду с записной книжкой и тем самым навлекшего на себя подозрение со стороны Владимира Иваныча: дескать, стукачок приехал. Между тем основное занятие бывшего начлага — «охранять режимную территорию», пусть и бездействующую.

— Что же вы тут охраняете? — не понял Влад. — Ведь половину бараков уже разобрали, а вторая половина сгнила, один БУР остался.

— А это ничего, — ответил, дохнув перегаром, «гражданин начальник». — Когда новых начнут пригонять, мы тут быстро всё отстроим.

Последний день пребывания в Хорпии был отведен для «деловых» визитов. Прежде всего надо было повидаться с Плюхами. Плюхерфельд, или Плюха, числится старостой («мэром») Хорпии и Бурмантово. Тетя Валя — его жена. Оба они — уроженцы этих мест, дети спецпоселенцев. Тетю Валю мучил давний, основательно запущенный диабет. Ситуация становилась действительно опасной, и жена мэра сама обратилась к Наташе за помощью. Вроде бы обо всем договорились, Наташа выхлопотала для нее прием в екатеринбургской клинике эндокринологии, но в назначенный день тетя Валя не приехала. А поскольку телефонной связи на севере Ивдельского района нет, Наташа пребывала в неведении относительно причины вплоть до нашего приезда в Хорпию, когда — еще до визита к Плюхам — мы узнали от местных, что тетя Валя «жива-здорова».

После Плюхов мы собирались отправиться к Петру и Анне Хандыбиным. С этой пожилой супружеской парой Наташа знакома дольше и ближе, чем с кем бы то ни было из ивдельских манси. Среди здешних аборигенов они пользуются особым уважением: он — как первоклассный охотник и мастер резьбы по дереву, она — как матрона, хранительница мансийского очага, самая мудрая женщина на Пелыме. Фотографии Хандыбиных и их до́ма составляют добрую половину Наташиного архива. На фотографиях — обросший щетиной, нетипично высокий манси породистой внешности, с седыми растрепанными волосами, держащий в руках оленью упряжку (только что смастерил). Хрупкая, но статная женщина с умными глазами и полуазиатским лицом, закутанная в шаль. Комната, уставленная поделками из дерева. Сосновые лодки, которые Хандыбин изготовляет в количестве четырех-пяти каждое лето.

— Ой, батюшки-светы, Наташка! — заголосила тетя Валя. — Что же ты не предупредила, что приедешь? Я бы подготовилась…

— Да как же предупредишь, тетя Валя, телефона у вас нет.

— Да что телефон, у нас и электричество никак провести не могут. Наш-то дед уже третью неделю каждый день ходит, сам там работает, провода чего-то приладить они пытаются. К ночи домой приходит, с ног валится. Крынку молока выпьет и мне говорит: «Мать, — говорит, — срочно баню мне растопи». Вот и сейчас его нету. А на мне все хозяйство, четыре коровы вон, еле управляюсь. Ну вы проходите, сейчас вас парным молоком с булкой угощать буду.

— Спасибо, тетя Валя, мы ненадолго. Нам еще к Хандыбиным надо, прошлогодние фотографии им отдать, а потом в Бурмантово заглянуть, к деду Шешкину. Как у вас со здоровьем? Мы вас прошлой осенью ждали…

— Ой, плохо со здоровьем, Наташка, ты прости, осенью не успела, тут вон видишь как… Сама коров не подою, никто за меня не подоит. А со здоровьем плохо, ноги немеют, глаза плохо видеть стали. Да еще в деревне такое творится. Слыхали, небось, нет?

— Нет, а что случилось?

— Да Васька, наш сосед, невесту свою пожег. Пять литров бензину на нее вылил. Она тоже бедовая была, дрянь всякую на почте покупала. Ну я-то знала, что так будет. Он и первую свою жену забил до смерти. А весной двух лаек у меня прямо во дворе застрелил и съел, паразит. На охоту-то лень ходить.

— А как же милиция? В милицию вы обращались?

— Обращались, конечно, обращались. Из Ивделя приезжали, повязали его. С меня характеристику потребовали. Он ко мне пришел, говорит: «Ну что, тетя Валя, плохую на меня характеристику писать будешь?» А чего же, говорю, про тебя хорошего-то писать? Что ты, дармоед, когда хорошего людям сделал? Ну забрали, увезли. А через два дня отпустили. Вот он третий день по поселку пьяный ходит, ружьем размахивает. Народ стращает. Мне говорят: «Ты бы Плюху своего послала усовестить его». А я-то не хочу вдовой остаться…

На почте в Хорпии, как позже объяснила Наташа, торгуют гидролизным спиртом и героином. Истории вроде той, о которой рассказала нам тетя Валя, случаются здесь регулярно.

— А к Хандыбиным вы лучше не ходите. Туда не надо сейчас ходить. Петра Андреича уж нет больше. От туберкулеза скончался. Он к себе в охотничий домик на Пелым ушел. Вот там и умер. Наш дед его оттуда на лодке привез две недели тому. С тех пор Анна Кирилловна запила, все время пьет, лучше к ней не ходить… Время, что ли, такое, все в запой уходят. Вон Владимир Иваныч, тот, который дежурным по лагерю прежде работал, так он тоже, дай ему Бог здоровья, нынче у нас в запое. Видели его, небось, в поселке?

До Бурмантово нас довезли на уазике. Пока уазик пылил по грейдеру, водитель Юра с гордостью рассказывал нам о том, что в эти края съезжаются «геологи и геофизики со всей страны». Все что-то копают. На выезде из Хорпии машину тормознул мужик в тельняшке и армейских штанах. Пассажиры переглянулись — видимо, у всех одновременно промелькнула одна и та же мысль: сосед Васька.

— Тебе куда? — высунулся из окошка Юра.

— До Бурмы не подкинешь?

— Садись.

Запрыгнув в машину, мужик сел с краю и, подперев одутловатое лицо ладонями, моментально уснул.

Легенды: Суеватпауль

Кроме всего прочего, поселки Бурмантово и Хорпия примечательны еще и тем, что манси живут здесь среди русских. Снаружи жилище Хандыбиных (куда мы, последовав совету тети Вали, не стали стучаться) ничем не отличается от соседних изб. Но и обрусевшими хорпийских манси не назовешь. Даже Сергей Чернобровкин — Бахтияров по матери, то есть манси только наполовину — поддерживает связь с общиной, живет, так сказать, «по обычаям». По-русски говорит хоть и без акцента, но с теми же интонациями и многочисленными «ага, ну, ага». Когда стало ясно, что деду Косте пора перебираться в дом престарелых, присматривать за шешкинским домом поручили именно Сергею.

Внешне Чернобровкин напомнил мне моего финского знакомого Олави, с которым в 2002 году мы бродили по Хельсинки и ездили на север поглядеть на саамские чумы. Как бы логично: смесь русского с манси дает «промежуточный» финский фенотип. Однако «общность финно-угорских народов» в глаза не бросается. Да и сами манси, похоже, этой родственности не ощущают. Как-то в разговоре дядя Рома упомянул, что его племянница вышла замуж за «коми-зыряна». Воспользовавшись случаем, я спросил, насколько, по его мнению, похожи культуры коми и манси. «Коми-зыряне на манси не похожи, они на русских больше похожи… Я их язык слушал, ага, ничего не понял. С той стороны Урала живут, там все по-другому. Говорят, мы на венгров похожи. К нам, я помню, этнографы приезжали из венгров. Их язык я тоже не понимаю».

Впрочем, дядя Рома лукавил: общие корни, разумеется, есть. Например, детское слово «ма» (вот она, любезная Мандельштаму яфетическая теория) означает «земля» как по-мансийски, так и по-саамски. «Ма» — по-мансийски «земля», а «хум» — «человек». Люди — «махум». И, кстати, если выискивать особенности мировосприятия в речевых структурах, можно обратить внимание на своеобразное инверсионное построение «сложных существительных» в вогульском языке: «землю осматривающий человек», «хлеб выпекающая печь» — в русском переводе такая инверсия, восхождение от действия к причине, почему-то звучит торжественно, отсылая не то к стихам, не то к былинам.

Во время нашего непродолжительного визита Чернобровкин говорил в основном о своих бесконечных поисках работы, о том, что в паспорте его дочке все-таки лучше быть записанной как манси («вдруг какие льготы перепадут»). А вот три года назад, не будучи столь поглощен бытовыми заботами, он поведал руководителю «мансийского проекта» Алексею историю о своем пребывании в Суеватпауле (тот же самый рассказ о приключениях Чернобровкина мы услышали и от дяди Ромы).

Название Суеватпауль означает «Поселение северных ветров» или «Поселение около болота», в зависимости от диалекта. Когда-то этот поселок, состоящий из трех родовых селений и находящийся в 50 километрах от бесславной Горы мертвецов, был средоточием культуры. Накануне Нового года там устраивали Тулыглап — многодневный (точнее, многонощный) Медвежий праздник. Судя по описаниям старожилов, «настоящий Тулыглап» был мансийским вариантом всего сразу: и еврейского пасхального седера, и японского кабуки, и «выставки достижений народного хозяйства». В строго регламентированную «обязательную программу» входили молитвы, ритуальные песенные циклы, кукольный театр, сопровождаемый игрой на санквылтапе, пантомима и драматические диалоги, спортивные состязания (главным образом стрельба из лука), даже брачные обряды. В общей сложности около трехсот номеров. Церемония начиналась под вечер («когда сядет хотал (солнце) и взойдет этпос (луна)»). В праздничном меню были представлены всяческие изыски мансийской кухни: строганина из рыбы и оленьей печени, вареная щучья икра с толченой голубикой, «нянь» из теста, замешенного на оленьей крови, похлебка из хариуса и глухаря с осиновой заболонью, лосиные губы с морошкой и, понятное дело, сакральная медвежатина.

Повседневная жизнь Суеватпауля тоже протекала в согласии с традициями. Как и в Тресколье, дома были разделены на две части по горизонтали (мужская и женская половины), а вдобавок еще и на три по вертикали. «Верхним миром» служил чердак, где хранились домашние идолы; к нему имели доступ только мужчины. Епархией женщин была «земная жизнь», занимавшая среднюю часть жилища. И, наконец, в «подземном царстве» подвала закапывали останки принесенных в жертву животных.

В конце 50‐х (накануне печальных событий на Горе мертвецов) жители поселка, Куриковы и Самбиндаловы, стали ощущать неожиданно тесную связь с «иными мирами». Космос являл суеватпаульцам фантастические видения — огненные кольца, светящиеся облака… Постепенно все это сделалось привычной частью их жизни. Но безошибочная таежная интуиция подсказывала: эти дары — не от мансийских богов. Вряд ли в облисполкоме и прочих инстанциях прислушивались к рассказам местных индейцев о паранормальных явлениях, пока из рапортов дятловских спасателей не стало ясно, что «космос» вступает в контакт не только с манси. Техники-метеорологи, студенты-туристы геофака пединститута, офицеры стоящей неподалеку военной части — все видели одно и то же: огненное кольцо движется в юго-восточном направлении, в центре кольца вспыхивает звезда, звезда начинает разрастаться, превращается в большой светящийся шар, через несколько минут шар обволакивается туманом и скрывается за хребтом Отортен.

Наконец сорочий треск привезенного в «горячую точку» счетчика Гейгера и дозиметрические замеры одежды «дятловцев», проведенные в радиологической лаборатории Свердловской СЭС, подтвердили догадку о непричастности Нуми-Торума. А спустя еще некоторое время Суеватпауль прекратил свое существование. В вымершем селении по сей день продолжают стоять кумирни и амбары на курьих ножках, открытые камины из жердей, обмазанных глиной, ледник-холодильник, врытый в склон холма.

Пять лет назад манси решили вернуться в свою Припять. Нарядили делегацию в составе Чернобровкина с женой и кого-то из Бахтияровых. Прибыв под вечер, делегация расположилась в одном из пустых домов. Ночью раздался стук в дверь. Поскольку гостей не ожидалось (да и не живет никто в радиусе 50 километров), постояльцы решили не открывать. Стук повторился несколько раз. Было слышно: на крыльце проснулись собаки, но не залаяли, как обычно, а заскулили. На следующее утро, выйдя во двор, Чернобровкины увидели странно-страшное. «Кольчужная» половица у входа в избу была разрублена (или раздавлена) пополам, а в нескольких шагах от дома лежали мертвые лайки. «С тех пор, — сказал дядя Рома, — манси туда ни ногой».

Это произошло пять лет назад, то есть в 2002 году. В 2003‐м в Суеватпауль наведывались представители турфирмы из Ханты-Мансийска, занимавшиеся строительством пауля-музея в ХМАО. А в июне 2004‐го в заколдованный поселок приехали Алексей, Наташа и Влад. К своему удивлению, у входа в одно из жилищ они обнаружили ту самую разрубленную железную половицу. Нашлись и другие, гораздо более свежие «следы преступления»: на полу священного ура-сумьяха валялась пестрая мансийская рубашка с еще не высохшими пятнами крови.

Святилище

Мы искали древнее святилище, на существование которого неоднократно намекали трескольцы («Там за Вижаем есть одна пещера…»). Найти такое место без проводника практически невозможно. Но, думали мы, должен же был кто-нибудь из вижайских жителей (не манси) хоть раз случайно набрести на пещеру в тайге; а если набрел, то наверняка рассказал об этом другим не манси. Кто-нибудь да есть, кто бы мог показать нам дорогу.

На берегу сидели два пузатых растатуированных мужика и старуха в панаме.

— Не надо подплывать.

— Хорошо, не будем. А вы не подскажете нам, где здесь пещера?

— Пещера где? Не знаем. Мы знаем, где Шайтан-Яма.

— Шайтан-Яма?

— Она самая. Вы на ней стоите, вон, видите круговорот? Мы в нее неугодных сбрасываем, ясно? Советуем плыть дальше.

Совет прозвучал убедительно. Проплыв еще пару километров, мы поравнялись с рыбацкой лодкой. На этот раз наш вопрос не был удостоен даже отрицательным ответом.

— Все не так, — забеспокоился Влад, — плутаем, плутаем, а все без толку. Может, слышь, Наташ, зачалимся где-нибудь, разведем костер, отдохнем, а заодно и духов задобрим?

— Ага, будем камлать и в бубен шаманский бить. — Это я попытался поддержать шутку.

Но Влад говорил вполне серьезно, он уже помешивал своим рулевым веслом, направляя лодку к берегу. По лицам Султаныча и Наташи было видно, что моя шутка пришлась не к месту. Только Алла слегка улыбнулась, да и то исключительно из желания поддержать своего неостроумного друга.

— Да вы чего, ребята?

— Понимаешь, это же тебе не Москва и не Питер. Это их земля, их мир, тут другие законы действуют… Вот прошлой зимой мы ходили на Маньпупунёр. Там у них тоже святилище. Как только стали к пещере подбираться, начался буран. Тут лишь бы ноги унести. Повернули, короче, обратно. Как повернули, метель сразу прекратилась. Мы обрадовались, решили еще раз попробовать. Не успели трех шагов пройти — опять метет… Раза четыре мы в тот день пробовали до святилища добраться — и всякий раз вот такая мистика… Это, между прочим, не первый случай. Кто с нами в экспедиции ездит, все рано или поздно о духах задумываются, даже самые прожженные скептики и циники.

Процедура оказалась несложной — развести костер, плеснуть в него спирт и сказать: «Простите нас, духи». Разумеется, я не верю ни в менквов, ни в старуху Танвар-Пекву, ткущую платье из детских жил. Но со своим уставом в чужой монастырь… Мы ведь и вправду здесь на птичьих правах — лучше эти права не качать. И хотя обряд казался сомнительным, я в свою очередь извинился перед местной нечистью.

Следующий персонаж, с которым нас свело течение Лозьвы, был как две капли похож на своих предшественников: пузатый человек в наколках, задумчиво жующий тростинку, сидя на берегу. Но, как известно, Бог избегает повторов. В ответ на наш вопрос о пещере пузатый человек процедил «ну-ну…» и удалился куда-то в ивняковые заросли. А вернувшись через три минуты, угрюмо сказал: «Прогуляемся… Вас старший видеть желает». Это двусмысленное приглашение заставило насторожиться даже бывалого Влада: «А вы кто вообще будете?» — «Мы-то? Геологи, в общем».

На поляне, куда нас привел лаконичный «геолог», мы увидели ни много ни мало настоящее стойбище сибирского хана. Богатые шатры, дымящиеся костры, разостланные оленьи шкуры и прочий хабар. За большим деревянным столом, на котором лежали самодельные карты, сидела банда «Черная кошка» — ровно такая, какой ее изобразили авторы приснопамятного фильма. Даже голос у «старшего» был точь-в-точь как у Джигарханяна.

— Пещерку, говоришь, ищешь? — Горбатый обратился на «ты» ко всем сразу. — А зачем тебе пещерка?

— Мы изучаем культуру манси, ищем мансийское святилище.

— А чего это вы мансей изучаете? — встрял в разговор Промокашка.

— Да не русских же изучать, — ответил за нас атаман. — Про русских и так все известно. А на Отортене были?

— Да, прошлым летом были, нас там Семеныч приютил, — нашелся Влад.

— Ишь ты, и Семеныча знаешь… Ну ладно. А я вас проведу к вашим мансям. Есть у них такой поселок Лепля, слыхали, может? Вот туда и проведу. Только вы сначала на меня поработаете.

— А в чем работа?

— Пробы у меня отмывать будете. Это работа мужская, по пятнадцать часов в сутки. Леночек своих тут оставите.

— А оборудование?

— Это я все снабжу, не волнуйся.

— А ружье можно будет с собой взять? — набивал цену Султаныч.

— Это зачем?

— Я егерь, на медведя хожу.

— Медведку ты не трожь. — Горбатый смерил Султаныча недобрым взглядом. — Медведка тоже человек. Ты лучше зайчиков себе постреливай…

Последняя реплика прозвучала как сигнал: притихшие геологи один за другим встали из‐за стола; мы повернулись, чтобы уходить. «Они что, Золотую бабу, что ли, ищут?» — шепнула мне Алла.

— Ладно, телефончик я оставлю. Заинтересуешься работой — позвонишь, — сказал Горбатый, продолжая обращаться к коллективному «ты». — А пещерку твою я тебе укажу. Она на том берегу, метров триста отсюда.

Мы вышли на берег в сопровождении всей свиты. Выстроившись в ряд, они с любопытством следили за тем, как мы отвязываем катамаран, рассаживаемся по краям и готовимся грести против течения. Казалось бы, 300 метров — раз плюнуть. Но — то ли мы ослабели за день, то ли присутствие зрителей давило на психику — мы никак не могли вырулить к противоположному берегу, и течение сносило нас раз за разом. «Да ё-мое, они же на нас смотрят, мы позоримся, как салаги! — не вытерпел Влад. — А ну все налегли на весла… раз… раз… Яны Пуки, блин…» С берега уже доносились смех и радостное улюлюканье.

По дороге к святилищу мы набрели на огромный выворотень. Под болтавшимися в воздухе корнями упавшего дерева валялись кости жертвенных животных. Наташа бережно складывала кости в полиэтиленовый пакет: по приезде их передадут на экспертизу свердловским палеонтологам. Влад и Султаныч орудовали скребками. Странно говорить о палеонтологии и археологии, собирать какие-то черепки, когда те, за чьими артефактами ты охотишься, еще живы. Пора возвращаться домой. Открывать блокнот и записывать довольно очевидную мысль о том, что все эти раскопки — не воскрешение прошлого, а поторапливание настоящего, и так уже готового целиком превратиться в пересказ или экспонат, в музейный предмет неизвестного предназначения.

Лето 2007

Краткая хронология

Середина 1‐го тысячелетия н. э. — освоение Приуралья угорскими кочевниками, смешение с уральскими племенами. Угры, участвовавшие в разграблении Рима Аларихом, привозят на Урал Золотую бабу.

IX–XI вв. — выделение фратрий пор махум и мось махум. «Мифологическая» история: Терн-Сатнял-Хум-Отыр строит город-крепость Ломбовож на Сосьве. Первые новгородские походы в Каменные ворота.

XII–XIII вв. — образование вогульских княжеств. Войны с коми-зырянами и селькупами; развитие пушного промысла.

1193 г. — пятинедельная осада Югорского городка новгородцами.

1241 г. — победа вогулов над туменами хана Батыя.

XIV в. — неоднократные походы новгородцев на Югру (1323, 1329, 1364). Великий Новгород и Тюменское ханство попеременно пытаются подчинить вогулов.

1389 г. — миссионер Стефан Пермский уничтожает капища Золотой бабы.

XV в. — расцвет Пелымского княжества, правление хумляльта Асыки и его сына Юмшана, завоевание вогулами северо-восточных владений Московского государства, разорение Усть-Выма (1455) и Чердыни (1481).

1483 г. — поход Курбского-Черного и Салтыка-Травина, первая победа над Пелымским княжеством.

1484 г. — вогульские послы Юрга и Анфим ведут мирные переговоры в Москве; челобитная Ивану III от князей Юмшана и Калпака.

1496 г. — соглашение о выплате ясака Сибирскому ханству.

XVI в. — правление «совета князей»: Бегбелия, Кихека, Аблегирима, Тагая, Печенега, Кошука, Албергана и Патлика.

1563 г. — пелымские князья объявляют независимость мансийских земель от Сибирского ханства.

1572 г. — князь Бегбелий заключает союз с ханом Кучумом и нападает на владения Строгановых.

1580 г. — вторая «Строгановская война»; князь Кихек разоряет Чердынь, Соликамск и окрестные городки.

1582–1584 гг. — войны с казачьей дружиной Ермака; казнь Албергана (1584).

1594 г. — победа москвичей на Конде при содействии хантов и коми.

XVII в. — искоренение Пелымской династии: Аблегирим, его сыновья Тагай и Таусей и внук Учот «изведены» в плену у московского государя. Сын Учота, Андрей Пелымский, получает разрешение вернуться на Урал в качестве наместника.

1609 г. — восстание под началом младшей ветви Пелымской династии: кондинские князья Агай, Колясим и Азипа; восстание подавлено в 1611 г.

1630, 1654 гг. — второе и третье Кондинские восстания.

1680 г. — князь Кинча получает грамоту, утверждающую его в княжеском достоинстве.

XVIII в. — последнее «освободительное движение» под предводительством князя Сатыги и верховного шамана Нахрача.

1709 г. — учреждение Сибирской губернии, включающей вогульские селения.

1711 г. — крещение вогулов митрополитом Филофеем Лещинским.

1730–1750 гг. — первые «спецпоселенцы»: князь Меншиков, князь Долгорукий, граф Остерман и др.

1768 г. — жалованье землевладельческих грамот князьям Шешкину и Тайшину.

…

XX в. — коллективизация; развитие лесозаготовочной и нефтяной промышленности на территории ХМАО.

1930‐е гг. — учреждение Вогуло-Остяцкого АО (1930), строительство Ивдельлага.

1959 г. — гибель туристической группы Дятлова на перевале Холат-Сяхыл.

1965 г. — основание поселка Тресколье.

БАЙКАЛ

1

Траверсом по Саянам ползет чабрец.

Держится за живое саган-дайля[6].

Время не хочет знать, что его в обрез,

между тобой и мною себя деля.

Так вот, вступив в пору смертности, человек

на год вперед намечает себе дела;

графики составляет на целый век.

Дай ему точку опоры, саган-дайля.

Здесь зацеплюсь за выемку, подтянусь.

Абразионный берег, уступ-карниз.

Точечной тучей чернеет над падью гнусь.

Страх высоты посмотреть заставляет вниз.

Трудно поверить: метров от силы сто.

Что-то лежит там камнем, ничком, пластом.

Кажется точкой что-то большое, что

точкой и вправду сделается потом.

2

Где лишайник и мох, где трясина,

сопки, ельники, озеро с ряскою,

прибайкальский участок Транссиба,

глушь освоивший братско-бурятскую,

где поселок, дома с полувнешней

стороны — не поймешь — с полувнутренней.

И поджарый старик, житель здешний,

начиная забег ежеутренний,

входит в кадр семенящей фигурой,

осторожно ступни отрывающей

от земли. И земля черно-бурой

полосой, где клочками трава еще.

И с фонарным еще селенитом

перешеек от дворика к садику,

где на месте бежит, семенит он,

поверяя динамикой статику.

И вокруг ни души, будто только

он и есть, чтоб субъектом единственным

уточнялась действительность, долго

мельтешащая хвойным и лиственным

перелесками (ельник и сопка,

бурелом, обходная тропа, листва),

где течет, торопясь, Ангасолка

и впадает в Байкал, как в беспамятство.

3

Поезд пройдет в привычном, многовагонном порядке,

ухнет на полустанке

признаком жизни первичным. Вылезешь из палатки.

Что там? Темно, как в танке.

Там — это рядом; справа плещет Байкал, как в черной

комнате проявитель,

где фотоснимок плавал. Жест бытия безотчетный:

где-то я это видел.

Вправо посмотришь, влево, из слепоты пытаясь

высвободиться, вспомнить

снящееся бесследно, в памяти заплетаясь,

плеском из черных комнат.

Кто-то там ходит, вечен, сумками весь увешан,

путь фонарем означив.

Вспыхнет светоячейка, высветит облик чей-то.

Кто-то, видать, из наших.

Будто сосновый ящик не приняла траншея,

будто они всем миром

здесь, и о предстоящей смерти их знать страшнее,

чем о своей, и мигом

луч к пустоте примерзает, будто уже не снится,

видится беспристрастно,

или душа созерцает собственные границы

на берегу пространства.

ПО СИБИРИ С ТЕХАССКИМ РЕЙНДЖЕРОМ ЭНРИКЕ ИГЛЕСИАСОМ

1

Однажды утром мой научный руководитель Джейми Гудвин вызвал меня к себе в кабинет по «не очень срочному, но очень странному» делу.

— Послушай, Алекс, я тут получил письмо… Насколько я понял, оно из России. Так вот, не мог бы ты перевести его с английского на английский? То есть с английского — на русский, а потом — обратно на английский. А то я, сколько ни пытался, так и не уловил, что от меня хотят. Понял только, что это не спам: пишет реальный человек и, кажется, просит о помощи. Вот погляди. — И Гудвин показал мне послание с таким видом, что можно было подумать, речь идет о рукописи Войнича или каких-нибудь «пляшущих человечках».

Но, разумеется, никакой великой загадки тут не было. Просто человек, не владеющий английским, составил письмо при помощи словаря или, что еще вероятнее, воспользовался автоматическим переводчиком. Получилась абракадабра. Однако обратной операции через тот же онлайн-переводчик не проделать. Придется расшифровывать вручную, продираясь сквозь такие невообразимые конструкции, как «we implore you to mean» (в оригинале: «просим вас иметь в виду»).

После полутора часов шампольонова труда изначальный смысл послания начал проступать, как молочная тайнопись из школьных рассказов про Ильича. Писала сотрудница Сибирского института физиологии и биохимии растений. Вряд ли американские коллеги когда-нибудь слышали об их лаборатории. Зато она хорошо знает наши работы и спешит сообщить нам, что бикарбонатзависимая аденилатциклаза, которая, как показал профессор Гудвин, играет немаловажную роль в физиологии человека, важна также для роста высокоурожайного картофеля «гала». Изучение данного сорта картофеля представляет огромный интерес с точки зрения… И так далее и тому подобное. В конце письма Валентина (так звали сотрудницу) предлагала уважаемому профессору Гудвину соавторство в будущих публикациях в обмен на антитела к вышеозначенному ферменту. «Конечно, — писала она, — мы понимаем, что антитела стоят дорого. Мы готовы заплатить Вам за них, но просим иметь в виду (we implore you to mean), что в настоящее время бюджет нашей лаборатории составляет порядка тридцати долларов». Я передал суть письма начальнику.

— Тридцать долларов? — удивился Гудвин. — Минимальная аликвота[7] стоит больше тысячи! Ладно, у нас все равно сейчас этих антител столько, что девать некуда. Напиши им, пусть пришлют адрес, а кровные тридцать баксов пусть оставят себе. Ради такого важного дела, как картофель «гала», и поделиться не грех.

Ответ не заставил себя ждать:

«Здравствуйте, Александр! Вы не представляете, какой подарок нам делаете! Если Вам будут интересны в дальнейшем результаты наших исследований, мы с удовольствием их Вам представим. Вот наш адрес:…

P. S. Как хорошо, что Вы пишете по-русски! Александр, не сочтите это за нескромность и навязчивость, но у нас есть возможность пригласить Вас летом на Байкал. Если это Вас заинтересует, дайте знать.

С уважением, Валентина».

— Джейми, нас приглашают на Байкал!

— Куда-куда? — Профессор Гудвин вскинул брови.

— На Байкал, в Сибирь. Поедем?

— В Сибирь? Нет, спасибо. Я читал «Архипелаг ГУЛАГ», мне хватило.

— Да при чем тут «Архипелаг ГУЛАГ»? Байкал — это сказочные красоты, место, где должен побывать каждый! — уговаривал я (если научное дело не выгорит, пойду в туроператоры).

— Не сомневаюсь, что сказочные, — сухо ответил Гудвин. — Но я, пожалуй, ограничусь Вермонтом. А ты, если хочешь, поезжай. Назначаю тебя официальным представителем нашей лаборатории в Сибири.

Представительствовать в одиночку не хотелось. Мне было двадцать семь лет, и шестнадцать из них я провел на Западе. В России за это время я побывал единожды: съездил на питерский поэтический фестиваль. Но туда я отправился с Кенжеевыми, чья родительская забота гарантировала, что на протяжении всей поездки я буду пребывать в подпитии и в безопасности. Тогда было много заплетающихся бесед о литературе; была роскошная съемная квартира на улице Рубинштейна, где мы куролесили сначала с Глебом Шульпяковым, потом с Сашей Кабановым. А тут — никаких поэтических бдений, никаких прогулок «вдоль Мойки, вдоль Мойки». Все серьезно: командировка в Иркутск, неведомый институт с аббревиатурным названием СИФИБР. Что еще за сифибр? Воображение рисует косматый образ ископаемого чудища, старожила таежных лесов. Сифибр короткомордый — последний представитель рода сифибровых. Водится в Иркутской области, питается высокоурожайным картофелем «гала». Занесен в Красную книгу. Так что, хотя при слове «Сибирь» я и не содрогался, как Джейми Гудвин, навсегда связавший североазиатские просторы с ГУЛАГом, мне, американцу с младых ногтей, тоже было боязно.

Лучший способ подготовиться — найти себе попутчика, еще менее подготовленного, чем ты сам. И я нашел его, попутчика, чей выговор выдавал техасца, а имя и фамилия — мексиканца (сам себя он называл «текс-мекс»). Чей род испокон веков батрачил на ранчо близ Сан-Антонио: потомственные фермеры-арендаторы, собиратели ореха пекан. Собирать пекан — работа не хуже прочих; никаких ужасов в духе Стейнбека. Жили не тужили, другим не досаждали. Могло ли им прийти в голову, что наступит день, когда их сын Энрике, сызмальства проявлявший нездоровый интерес к наукам, поступит в мединститут и аспирантуру Корнеллского университета и уедет от них в непредставимый Нью-Йорк, буквально на край земли? Объявление Энрике о том, что он едет учиться на Восточное побережье, стало для семьи потрясением, от которого долго не могли оправиться. Когда же пять лет спустя он позвонил им из Нью-Йорка и сообщил, что собирается с приятелем в Сибирь, это известие не вызвало никакой реакции. Его родители не читали ни Шаламова, ни Солженицына, никогда не бывали за пределами техасского округа Беар и, по-видимому, имели весьма смутное представление о заморской географии. «В добрый час, сынок. Скажи, а далеко эта твоя Сибирь от Нью-Йорка?»

С Энрике мы познакомились тремя годами раньше на мединститутской вечеринке, где праздновали не то сдачу экзамена по анатомии, не то отмену оного в связи с болезнью профессора. Пиво в пластмассовых стаканчиках, водка Sky в грушевидных ретортах. Устав от галдежа, я вышел подышать свежим воздухом. Он сидел на крыльце и играл на губной гармошке.

— Привет. Я Энрике. Ты играешь на чем-нибудь?

Я ответил, что могу взять три дворовых аккорда на гитаре.

— Вот и отлично. Тащи гитару, будем музицировать вместе.

Я принес, Энрике взял инструмент в руки («Можно я настрою?»), и тут выяснилось, что передо мной профессионал.

— Ну что, поиграем вместе? — спросил он, возвращая мне настроенную гитару.

— Нет уж, давай ты будешь играть, а я буду слушать.

Так началась моя дружба с техасско-мексиканским самородком. В течение четырех лет мы вместе грызли аспирантский гранит науки, работали в одной и той же лаборатории (я по пять раз на дню обращался к нему за советом по части тонкослойной хроматографии). Были соседями по общежитию. Виртуозный музыкант, первостатейный ученый, человек исключительной порядочности, обаятельный, остроумный, интеллигентный — таков Энрике. Горжусь знакомством и тем, что это я когда-то привел его к нам в лабораторию. Впрочем, долго уговаривать его тогда не пришлось. Так же как и теперь, с поездкой в Иркутск: я предложил — он согласился.

— Слушай, Энрике, у нас тут обнаружились коллеги в Сибири. Изучают аденилатциклазу в картошке. Зовут к себе. Поедешь со мной на Байкал? Там красота, «taiga woods».

— Да? А я-то думал, что Тайгер Вудс живет в Калифорнии…

— Нет, я серьезно.

— И я серьезно: Байкал так Байкал. Если ты говоришь, что это круто, почему бы и не съездить? Поехали.

И я бросился планировать путешествие. Если уж ехать, так с размахом: Байкал, Бурятия, Якутия. Признаться, сам я об этих местах знал не намного больше, чем мой техасский попутчик. Но Энрике доверял мне безоговорочно, и это окрыляло. Если с другом вышел в путь…

2

И вот мы летим из Москвы в Иркутск на той самой «Тушке», о которой Энрике, удосужившийся наконец навести кое-какие справки, прочел пугающую заметку: дескать, конструкция старая, ненадежная; то потолочная панель обвалится, то еще что. Так пишут на веб-сайте Tripadvisor, и Энрике, внявший их предостережениям, в последнюю минуту начинает мандражировать. Я отвергаю все кривотолки, приводя в доказательство неоспоримый довод: если самолет, собранный столько лет назад, все еще способен подняться в воздух, значит, конструкция — надежней всех современных. На таком самолете летал мой дед, долетим и мы, бояться нечего. Но Энрике читает дальше: оказывается, в Иркутском аэропорту слишком короткая взлетно-посадочная полоса, и там каждые пару лет, если не чаще, случаются аварии. Я знал об этом? Знал? Если бы я предупредил его вовремя, он бы десять раз подумал, прежде чем подписываться на такую авантюру. Я увожу разговор в сторону; говорю, что неплохо было бы пропустить по сто грамм для успокоения души и нервов. Но тут — загвоздка: ведь Энрике у нас не пьет. Вообще не употребляет спиртного. В Нью-Йорке эта его особенность воспринималась как данность: не пьет и не пьет. Но сейчас, безуспешно пытаясь уклониться от несвоевременных расспросов («А ты уверен, что нас там встретят? А что, если нет?»), я со всей ясностью понимаю, что в Сибири трезвеннику Энрике будет нелегко. «Мне кажется, на время нашего путешествия тебе стоило бы поступиться своими принципами в отношении алкоголя. Без выпивки ты там просто рехнешься». Энрике разочарованно качает головой, отворачивается к иллюминатору. Мы в пути уже почти сутки, надо хоть немножко поспать. Спокойной ночи, Алекс. Спокойной ночи, утро вечера му… Но заснуть мне так и не удалось.

Как только слева захрапел Энрике, справа зазвенели бутылки. Сосед с мутно-голубыми глазами, с волосами и кожей одного и того же цвета выгоревшей соломы, извлек из портфеля три «Балтики № 9» и переложил их в сетку на спинке кресла. К распитию готов. «Хау ю ду-ду, итс май нэйм Сергей», — обратился он ко мне. Я предложил перейти на русский.

— О, а я думал, вы иностранцы.

— Мы и есть иностранцы. Только мой друг — совсем иностранец, а я — не совсем.

— Выпьем, — заключил Сергей и нажал на кнопку вызова бортпроводницы. — Принесите нам водки, пожалуйста.

— А «Балтикой» запивать, что ли, будем? — поинтересовался я.

— Гы, — припухшее лицо Сергея расплылось в ласковой улыбке, — иностра-а-анцы.

Между первой и второй мой новый знакомец вкратце рассказал о себе: инженер-мостостроитель, иркутянин. По работе вынужден все время мотаться в Москву. Но, если честно, — вздрогнули, снова налили, — он терпеть не может эти перелеты. У них же в Иркутске взлетно-посадочная полоса короткая — я слышал, наверное? — еще со сталинских времен. Странно, тогда вроде следили, чтобы все было как полагается, но тут — явный недосмотр. Какой-то дегенерат спроектировал. С тех пор самолеты и бьются, как хрусталь. Вот недавно еще один разбился. Так что Сергею, человеку в общем непьющему, всякий раз во время полета приходится маленько накатить. Иначе не выдержать, очко-то играет. Девушка, еще две порции, пожалуйста… Ну а я-то сам откуда и куда, неужели правда иностранец?

После пятой началось братание («Сань, ну ты же наш человек, родной, понимаешь?»); после седьмой Серега поведал, что он не просто какой-то там инженер, а человек со связями, всех знает, все, что надо, достанет. В этом гребаном Иркутске все под ним ходят. Я-то их реалий не знаю, уехал ребенком, теперь лечу неизвестно куда. Сергею за меня страшно. Что за СИФИБР такой? Наверняка разводка. Но он меня в обиду не даст, научит, как надо. С этими сифибрскими — ухо востро. Главное — сразу дать им понять, что мы с Серегой — кореша. Так и сказать: мол, я — от Сереги. Тогда они распоясываться не станут. А если станут, то вот его телефон — у меня есть где записать? Запомню? Звонить можно в любое время. Он или сам приедет, или пришлет кого-нибудь из своих. За ним не заржавеет. А то, может, на хрен этот СИФИБР вовсе? Поедем к Сереге, у него дача есть, там сейчас хорошо. Он мне все красоты покажет.

После десятой стюардесса с прискорбием сообщила, что водки на борту не осталось. От этой новости настроение резко испортилось, и меня заподозрили в международном шпионаже. «Сань, а почему ты американец? Не, я понимаю, ты был маленький, тебя увезли и все такое. Но ведь ты же теперь американец. А говоришь как наш. Маскируешься, значит? Зачем ты сюда приехал? А, Сань? В СИФИБР, говоришь? СИФИБР тебе не поможет…» В этот момент самолет пошел на посадку, нас попросили пристегнуть ремни. Серега запнулся и посмотрел на меня безумными глазами. «Молиться надо, Сань. На посадку идем. Значит, надо молиться, чтоб не разбились. Давай вместе: Господи!» В иллюминаторе зарозовела полоска зари. Никогда я не видел, чтобы самолет снижался так медленно. Короткая взлетно-посадочная полоса — это тебе не просто так. Русская рулетка… От выпитого раскалывалась голова, сосало под ложечкой. «Господи! — трубил мне в ухо сосед, изрыгая зловонные пары перегара. — Господи, ты меня слышишь? Это же я, Серега! Тут еще какие-то америкосы со мной… Сделай так, чтоб мы не разбились!»

3

Они стояли навытяжку: завлаб Анатолий Макарович, старшая сотрудница Валентина и аспирантка Лиза. Похоже, они ждали важную американскую делегацию. Распрями спину, подтяни живот, встречай заморского гостя. Но вместо делегации из самолета вышли мы с Энрике, два занюханных аспиранта. На лице Лизы отразилось разочарование, на лице завлаба — облегчение. Он как-то сразу преобразился, неестественно-напряженное выражение лица сменилось естественным — похмельно-добродушным. Погрузились в микроавтобус. Пока ехали, Валентина на заднем сиденье шепотом рекламировала ментора: Анатолий Макарович — светлая голова, святой человек. Сам поднял лабораторию, продолжал тянуть ее, когда им фактически перестали платить зарплату. Умудрялся двигать науку на нулевом бюджете. Биолог каких поискать. Между прочим, в свои семьдесят лет он находится в прекрасной физической форме. По горам бегает как двадцатилетний, даром что курит по две пачки в день и пьет не в меру. Дай бог, чтоб его организм и дальше выдерживал все эти нагрузки… Тут ментор, повернувшись к нам, сделал дурашливо-недовольное лицо, цыкнул на Валентину: «Чего попусту языком молоть? Вот приедем, нальем, тогда и поговорить можно будет. В баньке попаримся, все по-людски. Кто это у вас там непьющий? Энрике? Перевоспитаем вашего Энрике Иглесиаса. Не Иглесиас, нет? А кто тогда? Техасец? Техасский рейнджер! Чтобы прилететь из такого далека и даже не посидеть как следует? Нет, Энрике, так не пойдет. В чужой монастырь со своим уставом… Кстати, о монастырях. Сейчас мы вас в гостиницу отвезем, поспите малость. А к полудню заедем за вами и поедем город смотреть. Интересного-то у нас много: Знаменский монастырь вот, набережная Ангары, памятник Колчаку есть, кладбище декабристов… Подходит вам такое? А наукой займемся уж завтра».

Перед тем как отправиться на боковую, мы с Энрике зашли позавтракать в гостиничную столовую. Господи, вот оно, самое-самое: гречневая каша, сосиска, кисель, сметана в розетках. Дебелой работнице общепита, швыряющей комья еды в алюминиевую посуду, не понять моего восторга. Я отсутствовал шестнадцать лет и наконец вернулся. Эта речь, эти лица, эти душемутительные запахи советского детства… В Москве и Питере давно уже пахнет по-другому, а здесь, в сибирской глуши, знакомые запахи продолжают жить, держатся, несмотря ни на что, как наука, которую двигает неутомимый Анатолий Макарович. «М-да, — сказал техасский рейнджер, через силу жуя недоваренную кашу, — мне кажется, я ем стружку».

4

К перевоспитанию моего друга завлаб Анатолий Макарович отнесся со всей серьезностью. Пока мы с Энрике жили в гостинице, дело ограничивалось ежевечерними застольями у родителей Валентины, счастливых обладателей трехкомнатной квартиры в центре города. Там нас кормили на убой всевозможными пирогами, соленьями, сагудаем из омуля и прочими сибирскими деликатесами, и под это дело завлаб поминутно подливал себе, а заодно тянулся к бокалу Энрике, норовил добавить, пока тот не смотрит, «шоферские двадцать грамм» в клюквенный морс. Но Энрике был бдителен, прикрывал бокал рукой, отстранял подносимую бутылку, словно тот ясноглазый ариец с антиалкогольного плаката, перекочевавшего впоследствии на хипстерские футболки. Техасский рейнджер Энрике Иглесиас налегал на домашние пирожки с рыбой и рисом, сторонился недоваренной гречки в столовке и решительно отвергал зеленого змия, мотивируя свой отказ тем, что нам предстоит много славных и ответственных дел. Ведь мы приехали сюда заниматься наукой.

На второй день пребывания в Иркутске у нас был назначен доклад «Бикарбонатзависимые аденилатциклазы в животных клетках и микроорганизмах», а третий день был отведен для обсуждения будущих совместных проектов. При желании все это можно было бы успеть и за один день, но завлаб рассудил, что горячку пороть не стоит. На доклад пришли человек пятнадцать. Безулыбчивый человек в тонированных очках, сидевший в первом ряду, задавал вопросы. В его внешности и интонациях было что-то такое, что заставляло меня робеть и мямлить. Начальственно-попрекающий тон. Еще не успев толком понять, о чем речь, начинаешь оправдываться. Я чувствовал себя учеником, которого вызвали в кабинет к директору школы. Неудивительно: ведь я не слышал этих интонаций с одиннадцатилетнего возраста, и моя иммунная система не выработала на них никакого ответа. Я-взрослый незнаком с этим типажом; с ним знаком только я-ребенок. К счастью, Анатолий Макарович вовремя пришел на выручку, осадив моего истязателя какой-то незлобивой шуткой.

Что же касается совместных проектов (день третий), мы трудились на совесть, хотя, возможно, разделение труда у нас получилось не вполне равным. Пока мы с Анатолием, еще не успев прийти в себя после давешних возлияний, только и делали, что отлучались в курилку, Энрике и Валентина усердно писали заявку на грант. Корпели над этим заявлением, что-то конспектировали, составляли план, объясняясь друг с другом на пальцах, и бросали на нас укоризненные взгляды. Но ведь и мы у себя в курилке тоже обсуждали науку. Правда, ученый наш дискурс все время сползал на какие-то посторонние темы. Например, на этимологию слова «позы». Так называются бурятские пельмени (как выяснилось, отменная закусь).

А Энрике и Валентина все корпели, печатали на старинном компьютере, последнем из советских ЭВМ… Увы, то был напрасный труд. Вершителей судеб из Национального научного фонда США не заинтересовали ни наша аденилатциклаза, ни физиология высокоурожайного картофеля «гала». Нам не дали гранта. Но зато мы с Энрике побывали в Иркутске, оделили наших коллег неиссякаемым запасом моноклональных антител к никому не нужному белку, а заодно посетили знаменитую Листвянку и архитектурно-этнографический музей «Тальцы». Видели там эвенкийское стойбище, бурятский улус, башни Илимского острога и церкви, построенные без единого гвоздя. Видели старые сибирские дома с крашеными ставнями и сплошными заплотами из проморенных плах. Бродили по закоулкам спальных районов Иркутска, среди пятиэтажек и дворов, от которых пахло моим детством. Сидели на бордюре и, лузгая семечки, битый час смотрели, как повариха из нашей гостиницы кормит с руки голубей. Травили анекдоты с чудесным Анатолием Макаровичем, слушали его байки о летающих тарелках, о таинственной «энергетике» Восточно-Сибирской рифтовой зоны, об экстрасенсорных чудесах японской системы рейки. Лазали по заваленным камнями тоннелям и галереям Старобайкальской железной дороги, а в конце маршрута, выползая из темноты тоннеля, увидели, как закатный свет стелется по таежной просеке. «Хватит на всю длину потемок».

И за все это время Энрике не выпил ни капли. Вот она, выправка потомственного собирателя ореха пекан. Но на пятый день, выписавшись из гостиницы, мы переехали на дачу к Валентине, где после ссоры с супругой квартировал Анатолий Макарович. Тут-то и началось настоящее перевоспитание. В восемь часов утра завлаб-искуситель уже стоял над постелью своей жертвы с наполненной рюмкой.

— Гуд монинг, Энрике, плиз… А литл бит рашен водка.

— No, Anatoly, no! — стонал Энрике, силясь продрать глаза. Но в ответ настырный Anatoly только скраивал заботливо-просительную мину, как будто собирался кормить капризного дитятю, приговаривая «ложку за маму, ложку за папу».

— Ну, плиз, Энрике, ю маст. Итс лайк микстура.

— OK, I give up, hand me the damn drink[8]. — В отличие от нашего научного сотрудничества алкогольная кампания Анатолия увенчалась полным успехом.

— Вот это дело, Энрике, выпьем. Одну-то рюмашку можно. Главное — надо помнить: всему свое время. С утра, например, можно и водочки пригубить. Вечером — тоже можно, особенно после бани. А вот в обед надо обязательно пить монгольский чай. Тогда и голова болеть не будет. Это меня в свое время один бурят научил. Работает безотказно.

Итак, мы чередовали рашен водку с монгольским чаем, а на следующее утро собрали манатки и отправились в поселок Большие Коты, где нас должен был встретить сын Валентины Ваня — скалолаз-перворазрядник, отвечавший за таежно-походную часть программы. После дачного отдыха вид у нас был не бойскаутский. Глядя на наши опухшие физиономии, Ваня сыграл лицевой мускулатурой.

— Вам сейчас только в поход, конечно…

— Ванечка, — начал дрожащим голосом Анатолий, — а нет ли тут поблизости… магазина?

— Вечером будете поправляться, — строго ответствовал Ваня. — У меня с собой есть. Но сейчас нам надо поторапливаться: идти далеко. Таким темпом мы и к вечеру не доберемся.

Так вот в чем состояла истинная цель нашей поездки: учиться скалолазанию. Мы разбили палатки у подножия горы Скрипер. С вершины этого утеса открывается головокружительный вид на Байкал. И хотя Ваня заранее предупредил, что «лазать без снаряги — гиблое дело», никто из нас не погиб — благодаря его умелому инструктажу. «Вообще-то у каждого в группе должна быть своя роль. Один — забойщик, другой — верблюд, третий — вышибала. Но у нас все равно нет снаряги, так что вы просто лезьте как умеете, а я полезу последним, буду контролировать процесс. Тут внизу можно пёхом, а вот там, повыше, надо будет распариваться… Осторожно, эй, там все живое!.. Траверсом, траверсом… Туда не надо, там уже четверочка, опасно…» Это был какой-то неведомый язык, альпинистская феня. И это было единственным, что я усвоил. Не технику скалолазания и не азы спортивного ориентирования, которые терпеливо втолковывал нам инструктор Ваня, а именно этот жаргон. На второй день похода я, полный чайник, уже вовсю сыпал Ваниными словечками, ощущая свою причастность к экстремальному виду спорта.

Мы собирали грибы, ловили омуля на кораблик[9], купались в тринадцатиградусной воде Байкала, соорудили баню по-черному. Естественно, после всего этого следовало основательно поддать. На сей раз Энрике не стал отпираться. Анатолий Макарович наливал, произносил вдохновенный тост и наливал снова. «А теперь за…» — начал было завлаб-тамада, в очередной раз поднимая жестяную кружку, но тут его неожиданно перебил Энрике: «Нет, давайте скажу я. Мне столько всего хочется вам сказать, но я не знаю вашего языка, а через переводчика — не обижайся, Алекс, — все не то. К счастью, у нас есть международный язык музыки. Можно одолжить гитару?» Я перевел его речь, все зааплодировали, Ваня достал гитару, и Энрике выдал сногсшибательное арпеджио в духе Эла Ди Меолы. Анатолий пристукивал в такт. Я почувствовал, что опять перебрал; стараясь протрезветь, кое-как поднялся на ноги и поплелся в сторону озера. Вокруг ночь, «небо в алмазах». Звезды отражаются в воде, но самой воды не видно, то есть не видно границы между водой и небом. Просто стоишь на берегу, а в метре от тебя начинаются звезды. Они — над тобой и под тобой. Кажется, стоит сделать шаг, и выйдешь в открытый космос.

Потом мы горланили «Эй, баргузин, пошевеливай вал…», и Энрике с Анатолием выплясывали в обнимку, пока не снесли палатку. В этот вечер мы уговорили четыре поллитровки на троих: Ваня, как истинный спортсмен, устоял против натиска и пить не стал. Наутро, с трудом выбравшись на свет (почему такое яркое солнце? почему такой шумный Байкал?), я застал Энрике сидящим на камне рядом со сваленной палаткой (вчера после танцевального фиаско он кричал, что не позволит никому из нас ставить его палатку заново; он, техасский рейнджер Энрике Иглесиас, будет спать, завернувшись в нее, как в одеяло).

— Как самочувствие, Энрике?

— Да так… Послушай, Алекс, мне нужно с тобой поговорить. Понимаешь, ведь я никогда раньше не пил водку и не знаю, когда надо остановиться… Ночью мне было худо. Я проснулся оттого, что вот-вот стошнит, и побежал в гору. Бежал со всех ног, потом карабкался, как учил Ваня. Не знаю, как мне это удалось, но я, кажется, залез на самую вершину. И там, наверху, меня стало рвать. Мне очень стыдно, но хорошо хотя бы, что это произошло там, а не прямо в лагере…

Я посмотрел под ноги и, как и следовало ожидать, увидел рядом со своим ботинком результат его ночного катарсиса.

— Не хочу тебя расстраивать, Энрике, но, по-моему, ты все-таки не добрался до вершины горы.

Бедный Энрике! Чего только ему не пришлось пережить за эту поездку. В Сибири его заставляли пить водку, а в Москве штрафовали за распитие пива в Александровском саду. Во время купания в Байкале он потерял очки и все оставшееся время беспомощно щурился, как Пьер Безухов. В одном из кафе города Якутска он наконец познакомился с англоговорящей девушкой и немедленно влюбился, но через некоторое время выяснилось, что эту якутскую красавицу можно любить только за определенную плату. И в довершение ко всему где-то в сибирской тайге его укусил энцефалитный клещ, и по возвращении в Нью-Йорк он провел без малого три недели в инфекционной палате Корнеллского госпиталя. Слава богу, все обошлось без долгосрочных последствий.

5

На девятый день поезд вез нас по бесконечной железной дороге, препоясавшей огромные пространства страны. Если слово «Сибирь» у западного человека вызывает самые мрачные ассоциации, то словосочетание «Транссибирская магистраль», напротив, ассоциируется с захватывающими приключениями, которые дано испытать немногим и о которых непременно нужно писать поэмы а-ля Блез Сандрар или романы-травелоги, претендующие на бестселлер. Один из таких травелогов некоторое время назад был опубликован в журнале «Нью-Йоркер». Этот бесконечный текст о путешествии по Транссибу был написан англоязычным автором для англоязычной аудитории, но, если бы его прочли сами жители Сибири, они бы тоже открыли для себя много нового. Например, что все Забайкалье поросло сорной травой morkovnik. Или что человека, которого американский автор взял в проводники, звали Vitya, а уменьшительное от Vitya — это Volodya.

И вот я тоже еду по Транссибирской магистрали, русский американец, сохранивший язык в память о детстве и вернувшийся через шестнадцать лет, чтобы заменить эту память чем-то еще. Впереди Бурятия с ее дацанами, дикими травами, горловым пением и богатырской силой (национальный спорт «хээр шаалган» — разбивание бычьей хребтовой кости ребром кулака — зрелище не для слабонервных!). Из Улан-Удэ — перелет в Якутск, сплав по притоку Лены…

Через двенадцать лет я снова побываю в Сибири — слетаю на Красноярскую книжную ярмарку. Увижу Енисей, Красноярскую ГЭС, знаменитые «Столбы» и музей Астафьева в деревне Овсянке. И вернусь в Москву, где уже ничего не узнать, даже на родной улице Демьяна Бедного.

Все это — впереди. А сейчас перед глазами сплошная тайга, и мой слух ласкают названия станций: Большой луг, Голубые ели, Темная падь, Чертова гора, Земляничный. Пассажиры таращатся на техасского мексиканца Энрике, но он уже привык к их испытующим взглядам.

— Интересно, Алекс, куда это они все в такую рань?

— Ну мало ли. Может, по грибы, — предполагаю я, — а может, за лекарственными растениями.

Во время похода с Ваней и Анатолием Макарычем мы тоже приобщились к сбору целебных трав и обнаружили следующее: никакого morkovnik здесь нет, зато есть курильский чай, саранка, грушанка, чабрец, бадан и саган-дайля. А что еще нужно?

2007–2019

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО СЕВЕРНЫМ КУХНЯМ

1. Монгольская кухня

— Почему же все-таки «позы», — вопрошал завлаб Анатолий Макарович, — откуда такое слово? Калмыки называют это блюдо «бёреги», а монголы — «бууз». Но у вас в английском ведь тоже есть слово «booze», по-нашему — бухло. Этот «booze» как раз понятен: буза, бузить. Однако каким образом пельмени превратились в выпивку? Тут сложные химические процессы… Или это две разные «бузы»? В огороде, как говорится, бузина, а в Киеве… Стоп. Есть еще тюркский напиток «боза», я его пробовал когда-то в Болгарии. Алкоголя в нем мало, но общее ощущение брожения осталось. Такая густая брага из пшеницы. Полубрага, полукаша. То есть, соображаешь, сразу и мучное, и спиртное. Но вот еще в старину говорили «почить в бозе». Что это за «боза»? Помню, в детстве, когда я слышал это выражение от взрослых, всегда представлял себе человека, упавшего в бочку с мутной жидкостью — с «бозой» то есть. Но потом заглянул в словарь. Оказалось, «в бозе» — это «в Боге». Почить с Богом. А бурятские «позы» происходят от китайского «баоцзы». Китайцы, значит, встали в позу и от нашей бузы открещиваются. Вот тебе и этимология. Век живи — век учись.

Американский попутчик Энрике хоть и не понимал ни слова в этимологических изысканиях Анатолия, оценил бурятские пельмени по достоинству. С другими местными деликатесами ему было сложнее: сагудай поковырял вилкой, ломтик строганины проглотил только после того, как ему сказали, что это — Siberian sushi. К оладьям из черемуховой муки отнесся с опаской («Are these chocolate pancakes or what?»). К арбину[10] не притронулся. Но самое неизгладимое впечатление на нашего техасского рейнджера произвел монгольский чай.

— I think this may be the most disgusting thing I’ve ever tried[11].

— Не нравится? Ему не нравится? — забеспокоился Анатолий Макарыч.

— Да, кажется, не очень понравилось, — подтвердил я.

— Просто он еще не распробовал. Переведи. Скажи, что с первого раза никому не нравится. У вас же в Америке нет такого, верно? Ты, Саша, небось, тоже раньше не пробовал? Такое только у нас попробовать можно.

Но Анатолий Макарыч ошибся: монгольский чай для меня не новинка. Этим плиточным чаем с маслом, солью и мускатным орехом меня угощал когда-то нью-йоркский приятель Чингиз. Он, надо сказать, много чем угощал. Когда мы только познакомились, он продекламировал перевод «Евгения Онегина» на калмыцкий язык — чуть ли не до третьей главы. И в тот же вечер, после обильных возлияний, он убеждал меня, что Гегель где-то в своих многотомных изысканиях выделяет три «первичных этноса», от которых якобы происходит вся мировая культура. Одним из них, понятное дело, оказываются калмыки. Мать Чингиза, известная актриса, в свое время была министром культуры Калмыкии, а сам Чингиз окончил журфак МГУ и впоследствии занимался всем на свете, кроме журналистики. Еще в студенческие годы он обнаружил в себе антрепренерскую жилку. Было самое начало 90‐х, каждый промышлял чем мог. Вернувшись на каникулы домой в Элисту, Чингиз поехал в степь и стал собирать там рога сайгака с намерением продавать их китайцам, у которых панты считаются панацеей. Но, как выяснилось, этим товаром уже торговали другие, далекие от МГУ люди. Чингиз вляпался в какую-то историю и от греха подальше уехал в Штаты. Здесь он пробовал себя в качестве уолл-стритовского дельца, торговал недвижимостью, несколько раз открывал собственный бизнес — то строительную компанию, то страховую контору, то еще что-то. При этом вращался в основном в артистических кругах: привык к этой среде с детства.

Особенно тянуло Чингиза ко всяким знаменитостям, и, странное дело, знаменитостей тоже тянуло к нему. Помню вечер Андрея Битова в редакции журнала «Слово/WORD» в 2002 году. После выступления классика обступили галдящие поклонники и поклонницы. Через эту толпу было не протолкнуться. Вдруг поверх какофонии восторженных междометий раздался спокойный голос моего приятеля: «Андрей Георгиевич, меня зовут Чингиз, и вот какая история со мной приключилась…» Неожиданно все замолчали, прислушиваясь к рассказу о том, как в далекой Калмыкии юный Чингиз сидел в сортире и среди подтирочной макулатуры обнаружил листок, вырванный из журнала «Юность». Там был напечатан рассказ Битова… и так далее. На протяжении повествования Битов регулярно прикладывался к фляжке и, казалось, ничего не слышал. Но час спустя, когда автор «Пушкинского дома» окончательно утратил связь с реальностью, его заплетающийся язык снова и снова выговаривал только одну фразу: «А где Чингиз? Где Чингиз?» В другой раз мы с Чингизом пошли выпить в «Русский самовар». В дверях нас встретил Роман Каплан со словами «У нас сегодня сам Жванецкий ужинает». И действительно, в противоположном конце зала сидел Жванецкий с антуражем. В этот момент я увидел кого-то из знакомых и, отвлекшись, потерял из виду уже довольно пьяного Чингиза. Но три минуты спустя я отчетливо услышал негромкий голос, загадочным образом перекрывающий остальные голоса: «Михаил Михайлович, меня зовут Чингиз, и вот какая мысль пришла мне в голову на днях…» Какая именно мысль осенила Чингиза, я так и не услышал, но еще через несколько минут, бросив взгляд на виповый стол в глубине зала, увидел картину, достойную пера живописца: во главе стола восседает Жванецкий, а рядом с ним — Чингиз. Жванецкий нежно обнимает своего нового знакомого и наливает ему из мерзавчика.

Именно благодаря Чингизу я побывал в свое время в «самой внешней Монголии». Дело в том, объяснил мой друг, что монгольская вселенная устроена по принципу концентрических кругов. Причем начинаются эти круги с Улан-Батора: центр Улан-Батора — это небоскребы и «Луи Виттон»; средний круг — хрущевки; внешний круг — геры, то бишь юрты. Дальше начинается «Внешняя Монголия», но не в том смысле, который вкладывали в это понятие китайские географы. Внешняя по отношению к центру. За пределами государства Монголия лежат области, где живут монгольские народы: буряты и калмыки, а также тюркоязычные тувинцы. И наконец, самая дальняя орбита — монгольская диаспора. Согласно этой схеме, «самой внешней Монголией» оказывается городок под названием Хауэлл в штате Нью-Джерси, наиболее многочисленная монгольская община в Америке, вотчина калмыков аж с 1951 года, когда жертвам сталинских депортаций начали давать статус беженцев. В наше время здесь проживает порядка трех тысяч выходцев из Калмыки и Бурятии, имеется свой дацан и несколько монастырей. Сюда приезжали с визитом и Далай-лама, и мастера горлового пения «Хуун-Хуур-Ту». Здесь отмечают монгольский праздник Цагаан Сар. А если знать правильные места и правильных людей, здесь (и только здесь!) можно основательно ознакомиться с настоящей монгольской кухней. На это ознакомление, сдобренное традиционными горячительными напитками, меня и возил сюда Чингиз. Теперь я знаю, что хушур — это чебурек с рубленой бараниной и что монгольский борцог — вовсе не то же самое, что казахский баурсак (первое — пресное печенье, которое макают в монгольский чай, а второе — в сущности пончик). Для американцев монгольская кухня — одна из самых странных на свете. А для тех, кто с детства любит манты и лагман, монгольские блюда — старые добрые знакомые. Конечно, цуйван — не совсем лагман, хушур — не совсем чебурек, а буузы — не совсем манты, но сходств заведомо больше, чем различий. Те же «три кита», что и в Средней Азии: мясо, лапша, кисломолочные продукты. В качестве растительной пищи — разве что вездесущий облепиховый сок. Его, наверное, можно было бы считать национальным напитком, если бы не айраг, архи и сутэй цай. Айраг — монгольский аналог кумыса, терпкий, вяжущий. Если айраг использовать в качестве браги для перегонки, получится архи — молочная водка. По запаху — чистый спирт, а по вкусу — что-то вроде сакэ, но с отчетливо кумысным послевкусием. В целом довольно мягкий напиток. По мнению некоторых ценителей, даже чересчур мягкий. Чтобы вкус стал более выразительным, в архи иногда добавляют «шар тос», то есть пахучее ячье масло. То же самое, которое кладут в сутэй цай, национальный монгольский чай. Впрочем, в этот чай чего только не кладут: и рис, и вяленое мясо, и даже пельмени. Между чаем и супом — зыбкая грань. Кстати, ведь у японцев тоже есть «чайный суп» — очазуке, зеленый чай с рисом и красной икрой.

Откуда что берется? Кто у кого позаимствовал? Японцы у монголов или наоборот? С точки зрения географии неочевидно. Как и многочисленные сходства между монгольской кухней и тибетской. Как получилось, что главное тибетское блюдо, мука из обжаренного ячменя, разбавленная молочным чаем, также пользуется спросом и у тувинцев? Что было раньше, тибетская цампа или тувинский далган? Позы или баоцзы? Китайский ло-мейн или узбекский лагман? Видимо, все-таки ло-мейн. Название, как и само блюдо, пришло в Среднюю Азию из Китая, а не наоборот. Но среднеазиатский вариант сильно отличается от китайского — на мой вкус, в лучшую сторону. А монгольский цуйван — куда ближе к лагману, чем к ло-мейн. Домашняя лапша, сначала отваренная на пару, затем обжаренная с бараниной, перцем, морковью и луком. Незатейливо, но уплетаешь так, что за ушами трещит. Во-первых, потому, что свежая, только что приготовленная домашняя лапша, во-вторых — баранина. Плюс — овощи, создающие идеальный баланс фактуры и вкуса. Такое одобрил бы даже взыскательный Эрик.

Все заимствуют друг у друга. Но иногда все-таки попадаются и такие национальные блюда, у которых нет аналогов ни в одной другой кухне мира. Например, хорхог. Баранина, приготовленная в молочном бидоне вместе с горячими булыжниками. Сначала булыжники кладутся в костер, а когда раскалятся, их перекладывают в бидон вместе с мясом и овощами и, плотно закрыв, ставят бидон на костер. Получается чуть ли не самая вкусная баранина, какую я когда-либо пробовал. Другой вариант того же блюда — боодог — готовится из мяса байбака. Но байбаки обитают в целинных степях Евразии. Хранителям национальных традиций, живущим в Нью-Джерси, приходится довольствоваться мясом лесного сурка, того самого, который по американской традиции предрекает приход весны. Говорят, американские индейцы тоже ценили groundhog meat. Если это так, сурку лучше бы подольше не вылезать из норы. Вот, стало быть, почему весна в Америке наступает так поздно.

Надо ли говорить, что запивать всю эту монгольскую экзотику надо большим количеством кумысной водки? А наутро — лечиться томатным соком с овечьим глазом: монгольское народное средство от похмелья. Спасибо Хауэллу и Чингизу за незабываемый гастротур. В последнее время мы с Чингизом видимся редко, так как он теперь человек непьющий и семейный. Его жена — калмычка, живущая на Тайване. Три года назад у них родился сын, Амурсанчик. Не удивлюсь, если когда-нибудь Амурсан Чингизович станет каким-нибудь выдающимся деятелем калмыцкой культуры.

2. Якутская кухня

«В самом холодном городе вы встретите самых теплых людей». Так должна бы звучать немудрящая реклама, завлекающая искателей умеренных приключений в столицу вечной мерзлоты. Тем более что жители Якутска, с которыми столкнулись мы с Эриком, и впрямь оказались теплыми и доброжелательными. Но на форумах путешественников звучало совсем другое. Рассказывали страшилки про преступность и пьяную агрессию к «неместным». Я старался как мог подготовить своего американского попутчика: имей в виду, что там будет намного жестче, чем в Иркутске. Кроме того, там не будет ни Анатолия Макарыча, ни альпиниста Вани, чтобы нас выручать. Мы сами по себе. Вполне возможно, что нас ждут неприятные сюрпризы. Быть бдительным, не привлекать к себе внимание, в любой ситуации сохранять спокойствие. Разумеется, проводя этот бесполезный инструктаж, я в первую очередь заговаривал собственные страхи. Эрик же ничему не удивлялся и только флегматично спрашивал: «А ты уверен, что нам нужно туда ехать? Напомни, зачем мы туда летим?» Я напоминал: Ленские столбы, Музей мамонта, северное тенгрианство, айыы, варганная музыка и прочие удивительные вещи. «Окей», — отвечал Эрик. И я никак не мог решить, мандражирует ли он так же, как я; а главное, какой из двух вариантов я бы предпочел: чтобы мандражировали мы оба или только я?

То ли нам сильно повезло, то ли ужасы, описанные на форумах, были далеки от реальности. Ничего ужасного мы не увидели. Да и никакой избыточной экзотики, пожалуй, тоже. Город как город, проспект Ленина как проспект Ленина. Рядом — улицы Лермонтова, Чернышевского и Дежнева. Центр как центр, советская архитектура. Впрочем, моя оценка не вполне справедлива. Ведь мы приехали летом и, стало быть, не могли по-настоящему прочувствовать, что такое самый холодный город в мире. Это примерно как приехать на баварский Октоберфест в феврале и заключить, что на этот праздник собирается не так уж много народу. Лето, как объяснил нам наш проводник Нюргун, — это Якутск-лайт. Вот если бы приехали зимой, когда весь город скован ледяным туманом, а на выселках равнинный дол Лены превращается в белую гладь и вход в балаган сторожат балбаахи[12]; когда моторы внедорожников Toyota Land-Cruiser и Toyota Probox работают днем и ночью, несмотря на стоимость бензина (если заглушишь, потом уже не заведешься); когда слова замерзают в воздухе, а брови покрываются инеем; когда пыжиковая шапка, доха и камусные торбаса служат предметами нижнего белья; когда в ресторанах потчуют национальным блюдом под названием «олень, замороженный на вертеле в собственном меху»… Стоп! Какой еще олень? Олени — это у эвенков, эвенов, юкагиров («оленные люди»). А якуты — скотоводы-тюрки. Они, как и их сородичи из казахских степей, едят конину, запивая кумысом. Не конину даже, а жеребятину.

Свежая жеребятина — сезонная пища: лошадь жеребится в марте, и к началу осени опытный коневод уже знает, кто из молодняка переживет суровую якутскую зиму, а кто нет. Последних пускают на национальные блюда. Тут и нежные ребра, отваренные или запеченные с горчицей («ойогос»), и колбаса «хаан» из кровяной сыворотки пополам с молоком (по вкусу — почти яичница-болтунья из школьной столовки!), и густой суп из потрохов, забеленный мукой с молоком («ис миинэ»), и поджарка из толстой кишки и рубца («харта»). Кроме того, жеребятину, в отличие от конины, можно есть сырой. Строганина из жеребячьей печени — закуска, открывающая любое застолье. Так же как «оленные люди» употребляют в пищу всего оленя, от языка до хвоста, якуты используют всего жеребца, не выбрасывая даже копыт. Но в ресторанах Якутска все это найти не так-то просто. Только в тех, что специализируются на традиционной кухне и нацелены либо на туристов, либо на праздничные банкеты. В обычные дни жители города, если идут в кафе, предпочитают гамбургеры с кока-колой или суши-роллы «Калифорния».

Молодежь любит гамбургеры, шарит в гаджетах, говорит на русско-якутском суржике. «Махтал, брат, от души!» Вообще якутской речи больше, чем я ожидал. Русская речь — для чужих, якутская — для своих. Переход с русского на якутский сродни переходу с «вы» на «ты». Только без выпивания на брудершафт, если можно. С этим тут строго. С 20:00 до 14:00 алкогольные напитки крепче 15 градусов в магазинах не продаются. Не то чтобы это кому-то мешало. Все, кому надо, затариваются заранее. И переходят на «ты», и голосят среди ночи под окнами гостиницы, тянут дурными голосами — не то «Олонхо», не то «Звезду по имени солнце».

— What are they singing? — поинтересовался Эрик.

— Something very traditional[13].

* * *

Проводник Нюргун был младше нас, но, по-видимому, уже успел повидать и натворить всякого. В нашем присутствии он изо всех сил старался говорить «по-культурному». Но его выдавали паузы, зияющие там, где в другое время обязательно вплетались бы матерные связки. При этом речь Нюргуна, хоть и выхолощенная самоцензурой, все же сохраняла некоторую живость, время от времени озаряясь каким-нибудь неожиданным афоризмом или каламбуром. Самого себя он охарактеризовал как «саха, но не от сохи». А когда заговорили о глобальном потеплении, воскликнул: «Да у нас вообще тут скоро будет не Саха, а Сахара!» Подозреваю, что эти бонмо придумал не он. Но ведь для того, чтобы запомнить и употребить их к месту, тоже нужна определенная языковая чуткость. Кроме того, он знал массу якутских пословиц, которые в плохом переводе приобретали неожиданную поэтичность — взамен утраченного смысла.

— Вообще-то у меня богатырское имя. Нюргун — это богатырь, короче. Нюргун стремительный, из «Олонхо»… Знаете «Олонхо»? Нет? Тогда вам — в Музей народов Севера.

Якутский эпос «Олонхо» в переводе Платона Ойунского[14] — произведение не менее красочное и странное, чем знаменитые сказки Амоса Тутуолы или «Лес тысячи демонов» Даниеля Фагунвы. Те же горячечные метаморфозы, заставляющие одновременно поразиться необузданной фантазии автора и усомниться в его психическом здоровье… Но кто автор? Не Ойунский и не Фагунва. Неведомый сказитель-олонхосут? Или коллективный сон разума, именуемый «народом»? Что такое народное творчество? На каком брейнсторминге под раскидистой лиственницей придумали, например, такой сюжетный ход: вызволив невесту из Нижнего мира, Нюргун превращает ее во власяной мячик и закладывает этот мячик в ухо своего коня? А развязка истории Нюргуна и его невесты? После того как Нюргун повергает всех злокозненных абаасов из Нижнего мира, его вызывает на бой сама Кыс-нюргун, невеста, которой всю дорогу приходилось превращаться то во власяной мячик, то в птичье перо. Оказывается, за время их совместных приключений у нее накопилось много обид и претензий. Жених и невеста вступают в поединок, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не прилетели журавли-шаманки из Верхнего мира. Только им, небесным посредницам, под силу укрощение строптивой. Они оперативно проводят обряд изгнания из девушки «духа войны». И тогда уж, само собой, играют пышную свадьбу, где гости объедаются парной жеребятиной и опиваются крепким кумысом.

Для полноты эффекта «Олонхо» нужно не читать, а слушать. Тойук — рецитация-камлание с чередованием грудных и фальцетных звуков, помесь горлового пения и тирольского йодля. Вживую это можно услышать на празднике летнего солнцестояния Ысыах, а в записи — в музее, куда направил нас Нюргун-проводник. Коллекция там невелика, но все основное охвачено. Ликбез для тех, кто путает «Олонхо» и Ольхон, кумыс и хомус, эвенов и эвенков, кету и кетов.

— The cat people? — переспросил техасский рейнджер.

— No, not cat, but ket. The kets live on the Yenisey river. The speak an isolated language that has clicking sounds just like the language of the Kalahari bushmen.

— Can we go visit them?

— I am afraid not, it’s in a different part of Siberia. Almost 1500 miles away from here[15].

Для людей, живущих в любой другой части света, сибирские расстояния, тысячи километров безлюдного пространства, непостижимы. Недаром «Олонхо» гласит, что кроме самих детей айыы, то бишь якутов и их «оленных» соседей, весь Срединный мир населяют одни только духи-иччи да демоны-абаасы. Неужели больше никого? До самого южного края, завихряющегося в бездну небес, — никого! Все-таки поразительно: половина Азии — от Лахора до Шанхая — живет впритирку, человек на человеке, а другая половина — от Урала до Аляски — пустует. Республика Саха по площади может сравниться с Индийским субконтинентом, но по населению она меньше любезного моему сердцу города Баффало. При такой малолюдности неудивительно, что соседей приходилось выдумывать. Чем меньше вокруг людей, тем больше леших, водяных и прочих духов. Так ребенок, у которого нет братьев-сестер, обзаводится воображаемым другом.

Если и ездить в такие места «за стихами», то — за хокку, не иначе. Лучшим стихам, написанным в этом жанре, свойственна та внимающая растворенность в пейзаже, которая в наше время уже и не мнится возможной. Искусство, унаследованное нынешним веком от предыдущего, антропоцентрично. Сядешь писать пейзаж — получится портрет. Так в перенаселенном Китае, согласно расхожей байке, невозможно сделать ни одного фотоснимка без того, чтобы в кадр не попал какой-нибудь прохожий или соглядатай. Чтобы по-настоящему продолжать традицию «пейзажной лирики», нужно углубиться в лес, а еще лучше — родиться в нем. Нужно впитать мелодию. Протяжное пение-камлание тойук, трансцендирующее дребезжание хомуса. Ты пристукиваешь в такт, и к твоему горлу подбирается комок — тот самый, который стоял в нем, пока за окном машины мелькали километры тайги. Сопки, ельники, перелески, тальник и камышовые заросли по краям озера. Там, где дорога ныряла в лес, который Нюргун-проводник хвастливо называл «граница наших родовых угодий» (вряд ли, хотя кто его знает?), реальность обрастала новым чарующим словарем: елань, релка, летник, зимник, куржак, тебеневка, заячьи наброды[16]… Глаголы «шишковать», «скирдовать», «промышлять зверя». Еще был заезд в этнодеревню, где мой новый словарь, старательно заносимый в карманный блокнот, пополнился еще и разнообразными предметами быта. Турсук — сундук. Уюр — волосяной рыболовный сак (не путать со словом «ойюр», означающим лес). Ньегу — вожжи оленьей упряжки. Кюряй — деревянный шест, которым погоняют оленей. Тынтай — сосуд из бересты. Ровдуга — замша из оленьей шкуры. Орон — нары. Югях — чулан. Хотон — хлев. Тюарех — деревянная ложка (в «Олонхо» колдуны из Верхнего мира используют ее для гадания).

Этот словарь и таежная жизнь, которую он описывает, преображают друг друга. Сливаясь воедино, они образуют особое магическое пространство, предназначенное для пристального созерцания. Едва различимая вдалеке человеческая фигура как бы уточняет таежный пейзаж, подобно фигурке одинокого рыбака в древнекитайской (еще не перенаселенной) живописи… Но вот водитель нажал на газ, и заоконное мелькание набирает темп. Пространство как центрифуга, перекошенная гравитацией. По мере того как она раскручивается, бесприметный поселок в долине Туймаада вбирает в себя и арктические фьорды, и живучие ростки мезозоя, и последний Рим — весь кишащий космос как таковой. И снова — замедление, возвращение в таежную глушь. Липкий запах хвои, поляна, залитая красным цветом полевых лилий, лосиные тропы, бобровые хатки у застойной озерной воды, ивовая подпушь, разнотравье короткого лета. И то же кромешное безлюдье, которое сквозит в героических сказаниях «Олонхо».

Лишь раз в год здесь становится людно: на праздник летнего солнцестояния Ысыах, напоминающий индейские пау-вау, на которых я несколько раз бывал в Америке. Песни-пляски, поделки на продажу, красочные костюмы. Спортивные состязания: скачки, стрельба из лука, борьба хапсагай. Священные объекты: ворота Тойон-Аан, перед которыми проводится обряд очищения; гигантский шалаш могол ураса, якутский аналог вигвама; ритуальная коновязь сэргэ с резными украшениями, похожая на индейские тотемные столбы. Символ жизни и дома («Пока стоит сэргэ, семья жива»), эта коновязь может служить и надгробием в местах захоронения больших шаманов. Великое дерево Аал Луук Мас символизирует триединство мира (Верхний мир — крона, Срединный — ствол, Нижний — корни) и души (воздушная душа Салгын-кут — разум, земляная душа Буор-кут — тело, материнская душа Ийэ-кут — история рода). Ысыах — главный праздник, якутский Новый год, день воспевания белых айыы, прародителей саха. Белый жрец «алгысчыт» произносит благословение. Сказители поют стихи из «Олонхо». Большой хоровод осуохай движется по направлению движения солнца, символизируя жизненный цикл и единение всех людей. Шаман кропит огонь, траву и деревья священным кумысом. Жители Верхнего мира не принимают жертвоприношений в виде убитых животных, им можно подносить только молочную пищу (кумыс, суорат, иэдьэгей, тар, кобер[17]) или растительную. Может быть, поэтому в якутской кухне так много блюд из молочных продуктов в сочетании с ягодами. Летом из брусники со взбитым маслом готовят чохоон, из земляники со сливками — кэрчэх, из ягод с пахтой и мукой — бутугас. Эти лакомства продаются в палатках, расставленных по периметру поля, где проводится Ысыах. Обязательная часть программы — «тухюльге», праздничный пикник на траве. Якутские лепешки и саламат, местный вариант соуса бешамель. Салат «Индигирка» из мерзлых кубиков сырой северной рыбы с луком и икрой. «„Индигирка“ — это наша визитная карточка. Как „Олонхо“, алмазы, хомус и нож батыйя».

Потом мы сплавлялись по порожистой реке, одному из притоков Лены, с большим количеством шиверов и перекатов; прыгали в ледяной поток со скалы (от резкого перепада давления и температуры шибало в нос, как после глотка сильногазированного напитка). Ловили хариуса и раскладывали улов на пожелтевших страницах завалявшейся советско-якутской газеты. Вспомнилась присказка моего старого друга Левы Мизрахи. Всякий раз, когда его угощают какой-нибудь непривычной или трудноопознаваемой пищей, он, сделав строгое лицо, спрашивает: «Это рыба хариус?» Если бы он был тут, я бы мог наконец ответить: «Да, это она». Это хариус, чир, омуль, ряпушка, нельма, таймень… Мало что есть на этом свете вкуснее свежей северной рыбы, присоленной или сырой, подмороженной, а затем нарезанной тонкой стружкой.

Пока жевали и запивали, Нюргун объяснял нам разницу между наслегом, улусом и аласом (наслег — поселок, улус — волость, а алас — большая ложбина с заболоченным озером, традиционное место для якутских поселений) и разглагольствовал о том, что север — всему голова.

— Вот эвенки, знаете, все говорят — «малая народность». А я слышал, было время, когда они всем Китаем правили!

— Кажется, не совсем так. Китаем правили маньчжуры, это братья эвенков. Они основали династию Цин, если я правильно помню.

— Нет, мне говорили, что правили эвенки. А еще я слышал, что наш Тыгын Дархан считался сильнее русских царей. Они ему, короче, платили… ну, как это называется, когда один царь другому платит?

— Дань?

— Дань ему, короче, платили, чтобы он на них не нападал. Но никто об этом не знал. Это ну, государственная тайна. Тыгын Дархан, он был тойоном, потомком Чингисхана. Некоторые говорят даже, не просто потомок, а… как называется, когда дух человека, который умер, потом в другого входит?

— Реинкарнация, перевоплощение?

— Да, короче, что он сам был Чингисханом. Я в это верю вообще-то. Потому что его даже русские цари все боялись…

Вот, стало быть, как рождается народный эпос. Когда-нибудь новый Платон Ойунский запишет сказание о якутской реинкарнации Чингисхана, которому платили ясак монархи из фамилии Романовых. Впрочем, если походить по этнографическим музеям, как советовал нам Нюргун, можно и без всякого героического эпоса узнать много невероятного. Например, о том, что у юкагиров в доконтактный период существовало иероглифическое письмо, которое использовалось исключительно женщинами для любовных посланий. Или о том, что у якутов был свой писатель по имени Николай Заболоцкий. Этот удивительный факт открылся благодаря еще одной путанице из рубрики «якутская история и культура от Нюргуна».

— А вот вы знаете, кто такой Николай Заболоцкий?

— Да, конечно…

— Он у русских — знаменитый поэт, да? А вы знаете, что он был якутом? Не верите? А вот я вам покажу, тут про него есть. Вот тут, видите? Заболоцкий, Николай Максимович. Литературный псевдоним: Чысхаан. Член Союза писателей СССР с 1944 года.

Напоследок мы побывали в Музее вечной мерзлоты и Музее мамонта. Нюргун сказал, что без посещения этих двух музеев мы просто не имеем права уезжать из Якутска.

— Кстати, вы знаете, у нас тут собираются открывать такой ресторан, там будут мясом мамонта кормить! Я не вру, его в леднике нашли, разморозили и теперь шашлыки из него жарить будут. В вечной мерзлоте-то мясо не портится.

Пройдет пятнадцать лет, и в новостях замелькают сенсационные заголовки: «В Австралии изобрели способ выращивать в пробирке мясо из клеток давно вымершего мамонта», «Бельгийская компания использует ДНК из окаменелостей мамонта возрастом 1,2 миллиона лет для создания нового пищевого продукта». Стало быть, пророчество Нюргуна сбывается. Скоро самое древнее блюдо сибирской кухни будет продаваться в любом «Макдоналдсе». Спецпредложение: Мак-Мамонт с сыром. Но я, пожалуй, предпочту рыбу хариус.

3. Финно-угорская кухня

Солнечный Ижевск приветствует московских и иностранных гостей литературного фестиваля. Данный фестиваль — самый крупный в регионе, и важно знать (фраза, которая обычно означает, что знать сообщаемую информацию совершенно неважно), что посвящен он не только русскому, но и удмуртскому литературному наследию. Велико ли то наследие, нам неизвестно. Финно-угорская культура и язык Удмуртии — плотно закрытый мир, причем закрытый, кажется, даже для многих удмуртов. В разных уголках света красочность традиционной культуры (песни-пляски-наряды-угощение) воскрешается исключительно в угоду туристам. Может, и удмуртская литература, написанная по-удмуртски, тоже существует понарошку? Не хочется в такое верить. Хочется верить, что все это настоящее и есть герметичный живой мир, для которого родная речь — финно-угорский язык, занесенный в Красную книгу языков.

Фестивальные дни проходят в чопорных чтениях, а ночи — в алкогольных бдениях. Поэт М., высокий и грузный, читает вкрадчиво, слегка запинаясь. После моего выступления подходит и так же вкрадчиво говорит: «Хорошие стихи, но есть небольшая проблема с рифмами». Вечером он уже без вкрадчивости, уже не запинаясь, а заплетаясь, сообщает, что приедет ко мне в Америку погостить: «Но только я… не с женой приеду, а с… любовницей! Возражения есть?» Обнимает меня и шепчет на ухо: «Какой ты классный!» Поэтесса Д. отводит меня в сторонку, чтобы поговорить по существу, то есть о стихах. «Вот скажи, для тебя стихи важнее всего на свете?» Не знаю, как отвечать на такой вопрос. Важнее всего для меня здоровье близких. И, поскольку я врач, здоровье моих пациентов. А стихи тоже важны, но по-другому. «Да? А вот для меня поэзия — на первом месте, — запальчиво заявляет Д. — Я все поставила на эту карту. Для меня это настолько важно!» Произносит это даже с некоторой назидательностью. Вот, мол, как надо. А если для тебя поэзия не über alles, значит, и делать тебе тут нечего. Но, разумеется, она такого не проговаривает, потому что мы дружим. С момента нашего прибытия сюда прошло всего полтора дня, но Д. уже успела написать целый «удмуртский цикл». Выступая в библиотеке, предваряет читку этого цикла словами: «У вас я чувствую себя не в гостях. Чувствую, что я дома, это — мое. Потому что Удмуртия — это Россия, это часть нашей великой культуры, истории. И все мы — немножко удмурты». Надо сказать, я тоже испытываю здесь чувство смутного узнавания: эти блочные дома и улицы в демисезонной слякоти — давно забытое, напоминающее о детстве. Да, пожалуй, я тоже чувствую, что я дома, но совсем по-другому, чем это чувствует Д. Скорее это похоже на то ощущение, которое я испытываю, когда навещаю родителей в Олбани. Дом, в котором они живут, был куплен после того, как я поступил в университет и стал жить отдельно. Но в этом доме все равно есть «детская» — моя комната, в которой я никогда не жил. Я останавливаюсь там всякий раз, когда приезжаю, и никак не могу привыкнуть к этой моей-не моей комнате. Она — моя и в то же время дальше от меня, чем если бы была чужой.

Г., литератор и экскурсовод в одном лице, рассказывает об уникальных явлениях удмуртской культуры: «Начнем с того, что Удмуртия — родина пельменей. Тут даже памятник есть в виде пельменя, наколотого на вилку…» Пельнянь — хлебное ушко. Уже этого одного достаточно, чтобы прославить местную кухню. А ведь есть еще и шунянь (пироги с калиной и солодом), гурнянь (пироги с брюквой) и так далее. Все это нам, гостям, предстоит попробовать. Но не нянем единым. Ведь Удмуртия — это еще (важно знать!) родина Петра Ильича Чайковского и автомата Калашникова. Стало быть, в программе стоит обязательное посещение Оружейного музея в Ижевске и дома-музея великого композитора в Воткинске. Причем последнее — не просто посещение, а театрализованная экскурсия. Перед нами — восьмилетний Петя Чайковский, занимающийся с гувернанткой, пока в соседней комнате отец будущего композитора, инженер-генерал-майор Илья Петрович Чайковский, при полном параде (китель, эполеты) склонился над книгой доходов и расходов. Незавидный, казалось бы, ангажемент для актера, но играют с отдачей. Как и те, что изображают каторжан на Сибирском тракте (другая театрализованная экскурсия — в музей «Этапный пункт» в Бакчеево; можно примерить кандалы и поесть арестантской каши). Создается впечатление, что страсть к реконструкциям — это local special.

Из музея П. И. мы выходим к Воткинскому пруду — прообразу Лебединого озера. Неподалеку — завод, где производят межконтинентальные баллистические ракеты. Вот они, обещанные достопримечательности. Но есть еще Сарапул, исторический город с живописной набережной. Памятник кавалерист-девице Дуровой, паровоз на даче у купца Башанина, другие купеческие дома, памятники русского зодчества. Дорога к очередному памятнику лежит мимо бань, по ним и ориентироваться. «Не подскажете, где здесь бани?» Ответ: «Помыться решили?» Это, кажется, из той же коллекции острот, что и подсказка водителю, остановившемуся перед светофором и не заметившему, как включился зеленый: «Зеленее не станет». Разговорник веселого хамства. Но здесь, в Воткинске и Сарапуле, все это звучит так незлобиво, что адресату остается только улыбнуться.

Вечером мой приятель, поэт Ф., тащит меня в гости к своей знакомой, двадцатичетырехлетней девушке по имени Настя. Настя — поэтесса, познакомилась с Ф. на форуме в Липках, где он вел семинар, а она была его студенткой. «Девушка симпатичная, хоть и слегка безумная», — предупредил Ф. Симпатичная, да, и, кажется, неприкаянная. То подкалывает, шутит, говорит обо всем с напускной небрежностью, то вдруг обнаруживает какую-то детскую доверчивость и простодушную серьезность. Мне запомнился характерный жест этой Насти: когда она чего-то не понимала, склоняла голову набок и делала скептическое лицо, как будто говоря «Ну, не выдумывай, меня так просто не проведешь».

* * *

После чтения у памятника идем осматривать знаменитый собор. Он, само собой, закрыт на реставрацию. «Закрыто, мальчики, закрыто», — шугает нас старушка-ключница. Ф. начинает переговоры: «Понимаете, мы приехали издалека, вряд ли когда-нибудь еще у вас тут окажемся. А мы с другом всю жизнь мечтали посмотреть ваш собор. Может, пустите нас хоть одним глазком взглянуть?» Но ключницу уговорить не так-то просто: «Тут не я решаю, а Михаил Александрович, он у нас главный». «Так, может, позвонить ему?» Ключница ворчит, но вынимает из фартука телефон-раскладушку и, подслеповато щурясь поверх очков, одним пальцем вбивает номер. «Алло, Михаил Александрович? Это я. У меня тут приезжие… Говорят, журналисты. Хотят посмотреть собор, ага. Из Москвы. Ага. Зачем им собор? Так из Москвы, говорят, журналисты. Специально приехали. Ага, ага. Ладно». И, закрыв раскладушку, оборачивается к нам: «Ничего не получится, мальчики. Директор только разозлился, меня отругал. Ничего не выйдет». «А можно я с ним сам поговорю? — ласково и властно спрашивает Ф. — Перезвоните ему, пожалуйста, и дайте мне трубку». Ключница растерянно повинуется. Ф. надевает мысленный галстук. «Але, Михаил Александрович? С вами говорит… Я журналист, заместитель главного редактора… Дело в том, что… Я говорю, дело в том, что… Меня зовут… Куда? Да как вам не стыдно?» Последний вопрос произносится уже в пустоту. Мысленный галстук не помог. Но тут происходит чудо. Ключница, взглянув на нас чуть ли не с материнским сочувствием, вздыхает и достает из фартука связку. «Ладно, мальчики, только по-быстрому, ясно? Пока Михал Саныч не приехал, ясно? Одна нога здесь, другая там». «Одна нога здесь, другая там, — повторяет Ф., — самая нелюбимая поговорка сапера». Но ключница не слышит его шутки. Отпирая тяжелую дверь, она бормочет свое: «Бюджета нет, вот в чем дело. Должны были ассигновать и не ассигновали. На всякие финтифлюшки у них деньги есть, а на реставрацию нету. Потому так и живем. Михал Саныч наш, дай ему здоровья, старается как может, но он у нас в запоях часто. Бывает, выйдет из запоя, приедет на своем джипе и давай на всех кричать. Что, мол, работаем плохо. Ну, покричит-покричит и уедет себе, снова в запой уйдет. А нам-то что, нам не привыкать. Так и живем вот. Бюджета нет, вот в чем дело…»

Вечером мы сидим в гостях у местного литератора Д. Поэт Л., звезда вечера, сидит вполоборота к остальным и длинно рассказывает, но рассказывает куда-то в сторону, как будто не нам. Больше половины вечера занимает его монолог. Хозяин, хоть и не может потягаться в ораторском искусстве с Л., тоже рассказывает, и довольно любопытно. Доверяется нам: «Между прочим, в этом городе я единственный еврей. И я этим горжусь. Все ставят елку к 31 декабря, а я ее ставлю на наш еврейский Новый год. В сентябре. И жене своей сказал: я еврей, поэтому у меня елка будет стоять в сентябре. Жена у меня наполовину русская, наполовину удмуртка. Но она все понимает».

Кажется, с традиционными удмуртскими поверьями дела обстоят примерно так же, как с еврейством: елка на Рош ха-Шану. «Молодежь ничего не знает, не помнит». Эту жалобу я слышал и на Урале, когда ездил в мансийскую экспедицию. После той поездки я заболел финно-угорской мифологией. Вот и сейчас, пока мы трясемся в экскурсионном автобусе, читаю русский перевод удмуртского эпоса «Дорвыжы». Богатырь Донды из городища Иднакар; его сыновья Идна, Гурья, Весья и Зуй; прекрасная дева Эбга и ее сын Чибинь. Не знаю насчет современной удмуртской литературы, но «Дорвыжы» точно заслуживает внимания. Как, впрочем, и любой национальный эпос.

Экскурсовод в архитектурно-этнографическом музее-заповеднике Лудорвай рассказывает про язычество, шаманов, камлание с бубном, священные гусли и напевы «крези» («У нас всегда говорили, что удмурты — самая поющая народность в СССР!»). Показывает святилище в виде срубной постройки с двускатной крышей и открытым очагом, где приносились жертвы покровителю рода. Избушка без окон, земляной пол. В правом переднем углу — божница, прикрытая березовыми ветками и осокой. Вужгурт, покровитель рода, живет в дубовом ларе под божницей, и поэтому туда складывают ритуальные предметы: беличью шкурку, хвост рябчика, крыло тетерева, краюху ржаного хлеба, кусок бересты. Когда в очаге разжигают огонь, жертвенный дым услаждает ноздри Кылдысина, бога плодородия и покровителя младенцев. Раньше белый старик Кылдысин жил среди людей, следил за всходами ржи и пшеницы, но после того, как люди сами поднаторели в земледелии, бог плодородия ушел к другим богам: к демиургу Инмару и подателю дождя Куазю. Инмар, Кылдысин и Куазь — триумвират верховных божеств, им подчиняются все прочие персонажи удмуртского пантеона, от великанов Алангасаров до водяных («вумурт»), домовых («коркамурт»), леших («нюлэсмурт»), духов луга и поля («лудмурт»), духов конюшни и хлева («гидмурт») и прочей нечисти.

Жаль, что молодежь ничего не знает, ничего не помнит. Но пройдет несколько лет, и об удмуртской культуре заговорят далеко за пределами автономной республики, расположенной между Камой и Вяткой. «Бурановские бабушки» станут призерами «Евровидения». Модельер Полина Кубиста прославится своими дизайнерскими платьями, вдохновленными удмуртской традиционной одеждой: кафтан с горловиной (защита от злых духов); обшитый позументом и бархатом нагрудник с восьмиугольной звездой (солярный знак); высокая берестяная шапка с украшениями и покрывалом. На удмуртский праздник Гербер будут съезжаться туристы со всех концов России. Традиционные куколки, коврики и прочие поделки подскочат в цене. Венгерские антропологи вновь заинтересуются происхождением уральского фенотипа. Удмурты — самая поющая народность в СССР и самая рыжая нация в мире. Половина удмуртов имеет монголоидные черты, а другая половина — вылитые финны, если бы только не рыжина. Рыжих действительно очень много, в некоторых деревнях — до 70 процентов.

«Добро пожаловать в наш, как мы говорим, союз рыжих!» Это нас привезли в этнодеревню (по-удмуртски деревня — «гурт»), отвели в избу с глинобитной печью (печь по-удмуртски — «гур»). Эта культурная программа куда интересней, чем фестивальные чтения, даже если она стандартная развлекаловка для туристов. Мне, человеку с Запада, где, как считает мой приятель, любят «экзотику малых народов», интересно все. И нарядное убранство удмуртской избы, и залихватское выступление фольклорного ансамбля, и появление комического персонажа удмуртских сказок Лопшо Педуня (снова театрализованная экскурсия!), и игра в «музыкальную метлу» (пока играет гармонь, метлу передают по кругу; тот, у кого она окажется в руках, когда музыка остановится, должен выйти в центр круга и прыгать через скакалку). И житейская мудрость деревенской старухи, счастливой обладательницы настенных часов с кукушкой. «Петровна, ты время сказать-то можешь?» — «Не могу, и ладно. У меня эти часы не затем, чтоб время знать, а затем, чтоб слышать, как тикают. Звук-то какой хороший…» Показное, но не натужное веселье: ряженые, гармонь, смычковый инструмент кубыз. Поэтесса Д. и критик П. пускаются в пляс, зовут хозяйку избы к ним присоединиться. «Сил нет, — отказывается она, — видать, я сегодня с утра ленивое платье надела». «Ничего себе ленивое платье, — возражает организатор экскурсии, — вон каких угощений нам напекли, аж стол ломится!» Стол и правда ломится. Самое известное блюдо помимо пельменей — это перепечи, финно-угорские ватрушки из пресного ржаного теста с мясной начинкой, залитой яйцом. У коми похожее блюдо называется шаньги, у карелов и вепсов — «калитки». Вкусно, как ни называй. Остальные позиции в этом меню несколько более экзотичны: «сяртчынянь» (ржаные пирожки с брюквой и шкварками); «кожыпог» (колобки из горохового пюре — удмуртский вариант фалафеля); «табани» (кислые оладьи из забродившего теста на основе гречневой и овсяной муки), а к оладьям — подлива из толченой черемухи с медом; «кыстыбей» (чебурек с начинкой из пшенной каши, сваренной на мясном бульоне); «виртырэм» (кровяная колбаса с ячневой кашей, тоже общее для всех финно-угорских народов блюдо); «шунянь» (пирожки с калиной, самой зловонной из русских ягод, — наш ответ восточноазиатскому дуриану); салат из молодого хвоща с льняным маслом; похлебка из крапивы; черемуховый квас.

Вот что запомнилось: эта кухня, эта деревня, этот лес в предгорье Урала, который однажды станет для меня, американца, недосягаемым. Относительная беспечность, которой потом уже не будет. Вот что всплывет в мемуарных заметках, написанных через пятнадцать лет в навсегда изменившемся мире. Вот что важно знать.

2007–2023

ПЕСНИ ТАЙГИ И ТУНДРЫ

Новое «Олонхо» (из цикла «Песни тайги и тундры»)

Где недавно алас наш цвел,

ветер смерти все в кучу смел,

хамначит, взойдя на престол,

всех тойонов в могилу свел[18].

Где стаканы мечут на стол,

а наутро в башке раскол,

огуречный лечит рассол,

там Срединного мира ствол,

малой родины мерзлый подзол,

славы воинской ореол —

полуворон-полуорел.

То ли в спину дует Эол,

то ли новости из радиол

долетели до крайних сел:

променяли сэргэ на кол,

«Олонхо» — на «Бардо Тхедол».

И куда б ты теперь ни шел,

не понять, где Эдем, где Шеол.

И стоит буриданов осел,

табунов небесных посол,

тщится меньшее выбрать из зол.

Бубен

1

До земли раздевается тундра,

до камней, до самóй мерзлоты,

где отходит припай.

В снах, навеянных рифмой «домой»,

обретайся, себя обретай,

но добраться до города трудно.

2

Свет, похожий на снег, все не тает.

И шаман — в телогрейке мужик —

с пьяным блеском толкает свой спич:

все свои, нет чужих…

Если ветер гудит, пока спишь,

значит, чьи-то следы заметает…

3

Дочь шамана глядит в обе линзы

мимо тех, кто стоит во дворе.

Две евражки в норе.

Заоконный простор белизны,

светодни-полусны —

по ту сторону детской болезни.

4

Он про «главных» заводит: нефтяник

и священник, бубнит, пришлый люд

паче климата лют. Но нальют,

чтоб на наш поглазеть колорит,

сам себе говорит…

5

Ветер с моря на ивы натянет

рябь и зыбь.

Расстояньем уменьшен

горный ряд. Серный пар.

Так пуста эта даль, что близка

отовсюду. И бубен-ярар,

медным звуком блестя,

по-шамански взывая к умершим,

все гремит

(и раскат самолета

сверху — эха взамен).

Все гремит и гремит, чтобы мог

в пустоте, где сдает глазомер,

путь найти человек. Или Бог.

Или — чьи-то следы замело там?

ДАЛЬНИЙ, ДИКИЙ, КРАЙНИЙ

1

В 2005 году Юрий Рытхэу приехал в Нью-Йорк на презентацию английского перевода книги «Сон в начале тумана». Мой приятель устроил ему чтение в Bowery Poetry Club[19]. Увы, официальная часть вечера не задалась: народу пришло совсем мало, разочарованный гость провел на сцене меньше десяти минут. Со вторым отделением, кулуарно-питейным, дело обстояло не в пример лучше. Сойдя со сцены, Рытхэу обхватил обеими руками бокал, наполненный красным вином, и залпом осушил. Мы решили не отставать. Когда разлили по третьему кругу, Рытхэу поднял неожиданный тост за японского писателя Кэндзабуро Оэ: «У него в романе главный герой называет себя поверенным китов. Это мне созвучно. Когда я был маленький, мне рассказывали, что человек произошел от кита. А потом учительница в школе огорошила нас теорией Дарвина. Все, мол, от обезьян. Я, помню, плакал. Прихожу домой, спрашиваю у бабушки. А она мне: „Ну, люди-то разные бывают. Англичане вот — от обезьян. А мы, чукчи, — от китов“. Вот Кэндзабуро Оэ, значит, нас понял».

Хоть сентенция и общеизвестная («одни люди — от Бога, другие — от обезьяны»), тост, связывающий японского классика с бабушкой из Уэлена, мне понравился. Впрочем, что бы ни изрек в тот вечер Рытхэу, мне бы все показалось остроумным и оригинальным. В детстве я зачитывался его книгой «Время таяния снегов»; она входила в число любимых и занимала почетное место на книжной полке — между Василием Яном и Валентином Катаевым. С тех пор прошло почти тридцать лет, и советский школьник, читавший роман о чукотском мальчике Ринтыне, давно стал таким же вымышленным лицом, как сам Ринтын. И все же мог ли я представить себе, что когда-нибудь окажусь за одним столом с автором любимой арктической саги? И не где-нибудь, а в подвале нью-йоркского клуба, жарко натопленном и тускло освещенном, словно яранга, где светильники принято заправлять нерпичьим жиром. Береговые охотники сидят на китовых позвонках, пьют «дурную веселящую воду» и слушают сказки — о вороне Куркыле, о прародительнице Нау или о Романе Абрамовиче. Из чоттагина[20] тянет пронизывающим полярным ветром… У каждого из малочисленных народов Сибири в советское время был свой «пишущий человек», наместник соцреализма в тайге и тундре; но из всех этих народных писателей один Рытхэу оказался настоящим. Он дал голос чукотской йокнапатофе.

В ответ на тост за «поверенного китов» кто-то из присутствующих принялся развивать тему культурного параллелизма. Сообщил, что читал книгу Владимира Тана-Богораза и тоже заметил, что у чукчей много общего с японцами. Попадаются похожие обычаи, ритуалы. «Верно я говорю, Юрий Сергеевич?» Рытхэу раздумчиво посмотрел на новоявленного этнографа. «Видите ли, у японцев члены якудза рубят себе мизинцы в доказательство верности боссу. А у нас все проще. Человек отморозил себе палец, у него началась гангрена. Он палец или сам отрубит, или попросит друга это сделать. Вот тебе и весь ритуал».

И все-таки определенное родство культур прослеживается, потому что Азия, как традиционный японский текст, читается сверху вниз, с севера на юг. Север — всему голова. Хорошо бы отправиться, как Басё, «по тропинкам Севера». Совершить путешествие из Заполярья в Японию через Сахалин и Курилы, где мой отец, в молодости походник, провел два стройотрядовских лета. От тех студенческих поездок у папы остались рассказы на всю жизнь: зоны гигантизма, гейзеры, черный вулканический песок. Местные нравы, колоритные персонажи, обмен красной икры на спирт, встреча с бандитским авторитетом («Высыпали из какой-то подворотни, преградили нам дорогу. Человек десять. Я думал: конец. Ан нет, выходит дядечка в пиджачке, спрашивает: ребята, вы москвичи? Тогда позвольте с вами выпить. Тут же появляются стаканы. Разлили, выпили. Все, говорит, спасибо. Можете идти дальше»). Еще были истории про общение с косматыми айнами, с непримиримыми нивхами из поселка Некрасовка, про их лодки амурки и долбленки из тымского тополя, халаты из сушеной рыбьей кожи. Нивхи верили, что Сахалин — огромный морской зверь, а тайга — его шерсть. Когда я болел, папа ставил мне банки и рассказывал про свои приключения. Потом я читал Чехова, но там про нивхов было мало, Антона Павловича больше интересовали каторжники. В младшем школьном возрасте сказки Владимира Санги или романы Рытхэу кажутся куда более увлекательными, чем путевые заметки Чехова. Из всего «Острова Сахалина» меня заинтересовала лишь одна часто повторявшаяся загадочная фраза: такой-то «отравился борцом». Тогда, как и сейчас, мои познания в ботанике оставляли желать лучшего.

— Пап, что это значит: «отравился борцом»?

— Ну как… вот ты видел когда-нибудь борцов сумо? Видел, какие они огромные? Представляешь, что будет, если такого съесть?

Я пытался представить себе сцену поедания сумоиста, и от этой босховской картинки по спине бежали мурашки, подгоняемые приятным чпоканьем банок.

* * *

Знатоки утверждают, что попасть на Чукотку из Нью-Йорка проще, чем из Москвы. В теплое время года рейсы на Аляску вылетают чуть ли не ежечасно: северные круизы на пятизвездочных лайнерах, стартующие из Анкориджа, пользуются большим спросом среди американских пенсионеров. Из Анкориджа или Фэрбенкса самолет доставляет вас в Ном, а оттуда через Берингов пролив вы запросто добираетесь до мыса Дежнева. Этот маршрут давно освоен туристами, на них и рассчитан. Стало быть, путешествие будет приятным и безопасным. Так я уговаривал сперва самого себя, а затем Аллу и наших друзей, Мишу с Викой. Никто из них мне не верил. Но в назначенный день мы все-таки вылетели в Анкоридж вместе с толпой обладателей билетов на круиз «Северные красоты», рыболовов, возмечтавших об аляскинской нельме, и походников, желающих разбить палатки в национальном парке Денали.

Есть две Аляски. Одна (южная) — цивилизованная, бледнолицая, заповедно-прекрасная, притягивающая посетителей со всего света. Парк Денали, фьорды Кенай, остров Кадьяк, Анкоридж, Сьюард, Уасилла. Вотчина Сары Пэйлин. От этой Аляски у меня остался на память один-единственный снимок, сделанный из самолета: снежные пики Чугачских гор, вид на землю с той высоты, где великие водоемы расстаются со своей безбрежностью, а горные массивы похожи на измятые тетрадные листы. Скомканная земля под сугробами облаков. Пилот, как водитель экскурсионного автобуса, объявлял достопримечательности. Справа по курсу — двуглавая гора Мак-Кинли, самая высокая в Северной Америке. Скоро мы приземлимся в Анкоридже. Купим сувенирную футболку с каким-нибудь бессмысленным изречением губернатора Сары и полетим дальше. Бывайте, попутчики-рыболовы, удачной вам нельмы.

— Они-то хоть едут туда, где красиво и много рыбы, — вздохнула Алла, — а мы, как всегда, черт знает куда.

— Они — туда, где красиво, а мы — туда, где интересно, — возразил я без уверенности, но с расстановкой.

— Я же говорю: черт знает куда. И, главное, зачем? Чтобы по возвращении ты мог сочинить стихи на тему «как я провел лето»? «На Аляске живут эскимосы, / нет ни Канта у них, ни Спинозы». Что-нибудь в этом духе. Но при чем тут я? Почему я должна тратить каждый отпуск на добычу литературного материала для Саши Стесина? Разве нельзя хоть раз отдохнуть как нормальные люди?

Миша с Викой решили не встревать в наши семейные прения. Но потом, когда последние отчетливые воспоминания о «полярной экспедиции» уже затянутся пленкой смутного вымысла, друг Миша припомнит этот разговор, возьмет в руки гитару и воспоет мою придурь в капустническом варианте бардовской песни: «Люди едут за деньгами, люди едут за рогами, / добывают кто руду, кто бледный кварц… / А я еду, а я еду за стихами / и тяну с собою силой Аллу Шварц». За какими такими рогами? За пантами, понятное дело. Об этом дальневосточном промысле писал еще Чехов. Кстати, рога привезли и мы. Настоящие рога, сброшенные по весне северным оленем. Мы нашли их в тундре, и теперь они висят у нас в прихожей, служат вешалкой.

Но речь не о рогах, а о том, что Мишкино зубоскальство попало в точку. Я и сам все прекрасно знаю. Меня всю жизнь восхищали и пугали люди, у которых путешествия обязательно сопряжены с каким-нибудь важным делом. Люди бизнеса. А еще больше — те, кто ездит на край света, чтобы исследовать местную геоботанику или выявлять палеоазиатские маркеры гаплогруппы СТ Y-хромосомы. Люди науки. Не то чтобы они были вовсе чужды праздного юношеского любопытства. Отнюдь нет. По возвращении они охотно делятся байками и курьезами, рассказывают о странной еде, которую им пришлось попробовать через не могу, или о неожиданных деталях местного быта. Но все это подается таким образом, что у слушателя не возникает сомнений: делу время, потехе час. У меня же никакого такого дела нет, и единственная цель моих неэкспедиций — поглазеть. Ничего, кроме праздного любопытства и еще, возможно, графоманской потребности в записывании любого личного опыта, особенно если этот опыт сдобрен какой-нибудь экзотикой. Стыдно в таком признаваться. Курам на смех. Но, утешаю я себя, ведь и другие поводы для сочинительства не менее смехотворны.

Итак, первая Аляска — это Америка со всеми удобствами, а вторая (Северо-Западная) — уже почти Чукотка. Ном, Коцебу, Барроу. Вечная мерзлота, стада карибу, охота на моржей и китов, эскимосские села, где когда-то стояли кажимы[21], а теперь — разноцветные бараки на сваях. Белых людей здесь мало, а приезжих и того меньше. В основном приезжают нефтяники, но эти в тундре не задерживаются, спешат добраться до залива Прадхо. Изредка встречаются и другие: опоздавшие на столетие старатели, сумасшедшие миссионеры, дремучие отшельники с оружием в руках и конспирологией в голове. И уж совсем редко — туристы вроде нас, возомнившие себя новыми покорителями Севера. «Люди едут за деньгами, люди едут за рогами…» Впрочем, раз в году сюда съезжаются гости со всей Аляски и Чукотки: в конце июня начинается сезон китового промысла. По этому случаю люди моря («тариурмиут») приглашают своих братьев из тундры («нунамиут») на большой китовый праздник, он же заодно и отборочный тур Всемирных эскимосско-индейских Олимпийских игр. Сами Олимпийские игры проходят в середине июля в Фэрбенксе. Именно с них началась наша полярная одиссея.

* * *

В свое время я лечил вождя индейского племени шиннекоки и был приглашен в качестве почетного гостя на пау-вау, который проводится каждый год в поселке Саутгемптон, в двух с половиной часах езды от Нью-Йорка. Шиннекокский пау-вау считается одним из главных индейских праздников на Восточном побережье; количество участников и зрителей доходит до шести тысяч. Само же племя по последней переписи насчитывает около пятисот человек, из которых чистокровные индейцы составляют лишь малую часть. В эпоху массового переселения американских негров шиннекоки основательно перемешались с чернокожими, а еще раньше — с белыми поселенцами. В результате индейский фенотип растворился почти без остатка, а вслед за ним исчез и язык. Нынче в резервации говорят только по-английски. И хотя пау-вау, на который меня пригласили, был проведен в полном согласии с канонами жанра (барабаны, пляски, костер), процессия участников на Большом выходе производила странное впечатление. Казалось, эти люди собрались поиграть в индейцев так же, как любители военно-исторических реконструкций собираются по выходным на поле брани, а завзятые ролевики гоняются друг за дружкой по лесу, изображая вампиров и драконов. Белые, негры, латиносы — все, кто обнаружил в своей родословной сколь угодно незначительную примесь шиннекокской крови или просто почувствовал себя шиннекоком, — оголились по пояс, нахлобучили головные уборы из орлиных перьев и, выстроившись в шеренгу, грузно топтались под незатейливый ритм священного барабана.

Здесь же, в Фэрбенксе, все было по-другому: в очереди за билетами на Арктическую олимпиаду нас окружала настоящая эскимосская речь с ее странной, гортанно-хлюпающей фонетикой. Смуглолицые аборигены Аляски говорили на своем языке, занесенном в Книгу рекордов Гиннесса как один из самых сложных языков мира, и, приветствуя друг друга, взаправду целовались носами. Кое-где слышалось и чукотское «Еттык!». Упитанная эскимоска с бейджиком «Prascovya Sage», выполнявшая роль капельдинера, сразу выделила нас из толпы и наметанным глазом определила, что мы заблудились:

— Это очередь на вход. Очередь за билетами — в другом месте. Я вас провожу.

— А откуда вы знаете, что у нас нет билетов?

— А разве я не права? — ухмыльнулась Prascovya.

Олимпийский стадион оказался обычным спортзалом, какой можно увидеть в любой американской школе: баскетбольная площадка, окруженная беговой дорожкой, выдвижные трибуны. Указав нам на свободные места (их было вдосталь), провожатая Прасковья села рядом. Видимо, решила, что за нами нужен глаз да глаз. Сразу пояснила: «Вы не смотрите, что так мало народу. Это просто бензин на прошлой неделе подорожал, вот люди и не смогли приехать. А в предыдущие-то годы было не протолкнуться…»

Действительно, зал полупустой. Неужели все настолько зависит от цен на бензин? Да, кивнула Прасковья, от нефти зависит все. О нефтедобыче у нее в поселке разговоров больше, чем о планах на охоту. Эскимосы живут на субсидии, получают проценты от нефтяных денег. Но проценты — минимальные; если дополнительных заработков нет, концы с концами свести трудно. Особенно теперь, когда у всех повышенные потребности. Каждый хочет мотонарты, машину, телевизор. А ведь это все денег стоит. Запретили продажу спиртного и теперь торгуют из-под полы, сбывают втридорога. Купишь бутылку, на бензин уже не хватит. И то хорошо: пьяных за рулем меньше. Хотя аварии все равно сплошь и рядом. Молодежь. Водить не умеют, а туда же — носятся как очумелые. А вообще с нефтью что получается: цены падают — местным жителям плохо, поднимаются — тоже плохо. Надо найти золотую середину. Вот тогда тут зрителей полный зал будет…

Спортивные события предваряла обязательная культурная программа. Сначала на середину зала вышли девушки из группы поддержки. Знакомый обычай — с той разницей, что эти чирлидеры были одеты в кухлянки, керкеры и торбаза. За ними последовали мужчины в камлейках[22], сшитых, кажется, из моржовых кишок. У каждого в руках был бубен. Застучали слаженно и однообразно. В центре круга танцор гарпунил невидимого моржа, изображал ворона. Наша провожатая тараторила, как спортивный комментатор, стараясь растолковать нам скрытый смысл пантомимы, но основная часть ее сбивчивых объяснений тонула в перкуссионном грохоте и улюлюканье.

Через некоторое время бубен сменила электрогитара: вышла местная рок-группа с непроизносимым названием. Насколько мне известно, жители Арктики не славятся своей музыкальностью. Но все, что я слышал из чукотской и эскимосской эстрады (от знаменитого ансамбля «Эргырон» до этой безвестной рок-группы), мне понравилось. Допускаю, что тут сказывается и моя всеядность. Однако вот мое невостребованное мнение: жители Севера знают толк в музыке. И когда рок-н-ролл сочетается с варганом и яраром, а женский вокал а-ля Гвен Стефани — с горловым пением, камланием, звериным рыком, чаячьими кликами, лисьим тявканьем и другими звуками тундры и ледовитого берега, получается здорово.

Наконец очередь дошла до самих соревнований. Тут было много легкой атлетики, но не той, которую знает житель-телезритель умеренных широт. В Арктике все по-другому. Вот некоторые из представленных дисциплин. Высокий удар ногами: спортсмены подпрыгивают, стараясь ударить обеими ногами мяч, закрепленный на высоте от двух до трех метров. Прыжки на кулаках: соревнующиеся становятся в позу для отжиманий, касаясь пола пальцами ног и костяшками кулаков. По стартовому свистку начинают прыгать наперегонки, причем руки и ноги у прыгающего должны отрываться от пола одновременно. Достань мяч одной рукой: в этом соревновании требуется, стоя на одной руке, другой рукой дотянуться до подвешенного мяча. С каждым раундом высота, на которой висит мяч, увеличивается на три сантиметра. Пронеси троих: это уже тяжелая атлетика. На атлета вешаются трое соплеменников. Требуется пронести их как можно дальше. Как известно, эскимосы в большинстве своем корпулентны, так что вес ноши нередко доходит до 300 килограммов. Прыжки на китовом батуте: в этом событии поучаствовали и мы с Мишкой — не в качестве прыгающих, а в качестве подбрасывающих. Сто человек (и мы среди них) держат огромный батут из китовой кожи и по команде подбрасывают к небесам спортсмена, чья главная задача — приземлиться на ноги. Задача не из легких, но некоторые мастера еще умудряются сделать двойное сальто. Разделка тюленей: перед каждым из участников кладут тюленью тушу. Разделывать разрешается только голыми руками, без помощи пекуля[23]. Кто быстрее. Эскимосская борьба: спортсмены по-братски обнимают друг друга, стоя бок о бок. Выглядит так, будто они выпили лишнего и теперь общими усилиями удерживают равновесие. Но вот каждый из них, скрючив указательный палец обнимающей руки, запускает его сопернику за щеку и пытается «порвать пасть». Зрелище не для слабонервных. Перетягивание ушами: соперники садятся друг напротив друга, на уши им надевают общую петлю. После сигнала каждый тянет веревку в свою сторону. Ушная тяжелая атлетика: теперь к петле, надеваемой на ухо спортсмена, привешивают камни общим весом до 10 килограммов. Этот груз нужно пронести как можно дальше.

В памяти всплыли кадры из детства: классная руководительница Лариса Ивановна ходит по рядам во время контрольной, заглядывает в тетради. Особенно пристально следит она за успехами наших двоечников, Васи и Юры. Поминутно читает то, что они у себя нацарапали, и со словами «Ах ты, бестолочь» принимается выкручивать им уши. Вася сидит за соседней партой, и мне все видно: к середине урока его ухо становится ярко-пунцовым, а к концу — белым, как вата. Возможно, из него получился бы хороший эскимосский атлет… Пока я предавался воспоминаниям, один из спортсменов-ухогрузоносов, дойдя до финишной линии, потерял сознание. Никакого переполоха, однако, не случилось; двое санитаров с носилками на изготовку оперативно унесли жертву болевого шока. Было видно, что им не привыкать.

Прасковья Сейдж старательно комментировала происходящее. Оказалось, все эти изуверства находят практическое применение в традиционном быту эскимосов: так в старину тренировали молодых охотников. Прыжки на батуте использовались для высматривания китов или добычи в тундре; прыжок в высоту с ударом обеими ногами служил сигналом, который один тундровый охотник посылал другому. Умение прыгать на кулаках нужно тому, кто охотится на тюленей и, подбираясь к их лежбищу, должен двигаться определенным образом (по-тюленьи), чтобы не распугать зверя. К слову, еще один испытанный способ усыпить тюленью бдительность — легонько царапать лед каменным скребком (от этого звука ластоногие млеют и становятся доверчивы). Утилитарность таких видов спорта, как «разделка тюленей» и «пронеси четверых», самоочевидна. А вот с «ушными» соревнованиями интереснее: дело в том, что аборигены Заполярья, хоть и носили малахаи и меховые капюшоны, нередко отмораживали себе уши. Когда это происходило на охоте или во время каслания[24], человеку ничего не оставалось, кроме как терпеть боль. Устойчивость к боли вырабатывалась с помощью упражнений вроде «перетягивания ушами». Педагогический подход не менее суров, чем климат. И как тут не вспомнить разговоры на вечере Рытхэу? Ведь действительно что-то есть: жесткость, если не сказать жестокость обучения — вполне в духе японской системы иэмото. Каратисты, разрубающие рукой кирпичи, наверняка прониклись бы уважением к эскимосским олимпийцам.

Экстремальные условия требуют экстремальных способов выживания. От иных местных ухищрений волосы встают дыбом не меньше, чем в детстве — от папиных шуток про поедание сумоиста. Так, например, в алютикских общинах до недавнего времени было распространено использование топленого человечьего жира в охоте на кита. В начале китобойного сезона проводились эксгумации умерших в предыдущую зиму. От захороненных в леднике и потому неразложившихся трупов отрезали по нескольку филейных кусков. Жир вытапливали (как известно, у представителей арктической расы бурая жировая ткань сохраняется во взрослом возрасте в значительно больших количествах, чем у прочих рас). Считалось, что запах человечьего жира отпугивает кита. Привада наоборот. Когда морской великан заплывал в бухту, охотник спешил разлить у входа топленый жир, отрезая жертве путь к отступлению. Засим выводил каяк, бросал гарпун… Если охота была удачной, покойника, пожертвовавшего часть своего тела ради общего блага, обряжали в белые камусовые штаны[25] и заново хоронили с почестями. Спи спокойно, дорогой товарищ, теперь твои земляки будут сыты.

Другая, малопонятная жизнь, диковинные обычаи. Но зряшная подозрительность туриста уже тут как тут: что, если эти кухлянки, бубны и «ушная борьба» для аляскинских аборигенов — такая же невидаль, как и для нас? Такой же спектакль, как для шиннекоков — осенний пау-вау? Что, если и здесь люди съезжаются раз в год, чтобы поиграть в традиции? Чем пристальнее вглядываешься, тем сильнее подозрения. С какой, спрашивается, стати? Допустим, даже, что ты прав и все это — липовый лубок. Ну и что с того? Ровным счетом ничего. Так что же тогда вызывает в тебе такое негодование? То, что «пластмассовый мир победил» даже на этом относительно незатронутом участке? Или то, что тебя, зрителя, одурачили? Но ведь каждый дурачит себя сам.

В завершение вечера Прасковья потянула нас к лотку, где ее приятельница угощала двумя северными лакомствами — мактаком и акутаком. Мактак — подмороженная китовая кожа с затвердевшим подкожным салом; акутак — брусника, приправленная тюленьей ворванью и сахаром. Вопреки ожиданиям, ворвань оказалась достаточно приятной на вкус (по сравнению с рыбьим жиром — просто вкусной), а мактак напоминал сашими.

2

Всякий текст требует редактуры, всякий замысел нуждается в поправках. Вот и мой план (из Фэрбенкса — в Ном, из Нома — прямиком на Чукотку) единодушно забраковали. Раз мы на Аляске, урезонивали попутчики, не лучше ли осмотреться сначала здесь, а уж потом, была не была, махнуть через Берингов пролив или куда там еще? Будь по-вашему, соглашался я, но только пусть это будет «вторая» Аляска, та самая арктическая пустыня, где последних туристов съели, приняв за лахтаков, полвека тому назад. Для Загоскина, Шелихова и Хлебникова эта часть суши была самым Дальним Востоком; для первопроходцев с другой стороны Атлантики — самым Диким Западом; для тех и других — Крайним Севером. Так пускай же и перед нами замаячит последний рубеж, где три стороны света сливаются воедино. Никаких парков Денали, никаких круизов по фьордам, никакой нельмы. Наша дорога — в тундру. Еще немного, и я разразился бы шлягером Кола Бельды, но тут мне пришлось заткнуть фонтан, ибо план мой неожиданно оказался осуществимым: «В тундру так в тундру, — отозвался Мишка, — мне ребята рассказывали про одного мужика, который водит людей в походы за Полярный круг. Специально для любителей экстрима. Хочешь, выясню, как с ним связаться?»

Нашего Сталкера звали Джей. Голубоглазый обветренный человек лет сорока, совершенно седой. Белая борода, белые длинные волосы, забранные в пучок. Ни дать ни взять полярный волк (кстати, ведь эскимосы и называли белых пришельцев волками). Высадившись из внедорожника, полярный волк сразу перешел к делу. Первым долгом сообщил стоимость путешествия. Недешево, но терпимо. Далее — продолжительность: две недели. Передвигаться будем на машине, ночевать в палатках, питаться — эскимосской пищей. Он к этому рациону привык, предпочитает любому другому; надеется, что и мы не откажемся. Во время поездки Джей будет кое-что рассказывать, но он не экскурсовод, а проводник. Его основная функция — доставить нас туда, куда мы бы сами, вероятно, не добрались. А для краеведческой информации есть «Википедия». Употребление спиртного в походе не возбраняется, но блевать в тундре нельзя, от блевотины гибнут лемминги. Разводить костры разрешается только ему, Джею. На фотосъемки машина не останавливается, фотографировать можно и на привале. Если у кого-то из нас имеются пищевые аллергии, не позволяющие питаться по-эскимосски (оленина, моржатина, рыба), Джей советует запастись гранолой[26] прежде, чем мы покинем Фэрбенкс. Другой возможности купить себе провиант у нас не будет. Вот, пожалуй, и все, что он хотел нам сказать. Ну что, поехали?

И мы поехали — по малоезженой, но довольно гладкой дороге, ведущей к горячим источникам Чена. Оказалось, эти источники настолько популярны среди коренного населения, что какой-то остроумец окрестил их «эскимосским рёканом». Однако от японских геотермальных курортов Чена отличается примерно так же, как море Лаптевых от Черного моря. Дорога к источникам лежит через тайгу, начинающуюся почти тотчас после выезда из города. Темные лиственницы купаются в подлеске из ивы, ольхи и кустарниковой березы. На горизонте виднеются зеленые сопки и отроги, поросшие рыжим лишайником.

Эта лиственничная тайга напомнила мне о давнем походе по Якутии. Путешествие по Сибири (Байкал, Бурятия, Якутия) с другом Энрике, мексиканцем из Техаса. Вспомнился наш якутский гид Нюргун с его куражливой веселостью и словесными кульбитами. Аляскинский волк Джей был другого сорта. Он тоже жил Робинзоном в северной глуши, тоже подрабатывал Сталкером (Дерсу Узалой? Сусаниным? — ненужное зачеркнуть), но, в отличие от Нюргуна, он был белым человеком. И не просто белым, а пришлым. Родом из Нью-Джерси, учился в Сиракузском университете. После третьего курса бросил учебу и отправился «по тропинкам Севера», исколесил на велосипеде заповедный остров Хоккайдо. Обошел пешком пол-Патагонии. На Аляску приехал двадцать лет назад. Подвизался каюром в ежегодных гонках на собачьих упряжках, работал на рыболовной шхуне, жил в эскимосской деревне. Последние шесть лет расклад таков: летом — постой в Фэрбенксе, а зимой, то есть девять месяцев в году, Джей служит метеоточкой. Что значит «служит метеоточкой»? Очень просто: метеоданные собираются повсюду. Но есть места, где никто не бывает, особенно зимой. На Аляске таких мест много. И если кто-нибудь там поселится, ему будут платить только за то, чтобы он каждый день сообщал по рации погоду. Сегодня такое-то число. Температура такая-то. Толщина снежного покрова — столько-то футов. Вот тебе и вся работа. В радиусе 50 миль — ни души. Только он да пять собак маламутов. Девять месяцев кряду. Собственно, о такой жизни он всегда и мечтал. Чтобы можно было как следует отдохнуть от людей.

Когда он произнес фразу «отдохнуть от людей», я ощутил неловкость, как будто поймал его на вранье. Не потому, что он врал, а потому, что это клише, которое ожидаешь услышать от тинейджера, приверженца субкультуры готов или эмо. Как и любое клише, такая фраза не могла отражать истинной жизненной позиции. Она общее место, пустой звук. Но его биография свидетельствовала об обратном: у него все всерьез. Так что же тогда? Говорил ли он так, потому что не считал нужным делиться с нами настоящими причинами своего затворничества? Или же он сам не понимал настоящих причин, никогда не формулировал их для себя, отделавшись этим штампом? Трудно поверить.

«Между прочим, у эскимосов метеорологами всегда были шаманы. Так что я, выходит, тоже немножко шаман». Джей был помешан на шаманстве, штудировал всяких этнографов, Кастанеду и так далее. Похоже, это увлечение занимало в его жизни место, расчищенное для веры. Его вариант духовного поиска. Вечером во время купания в горячем, пахнущем серой бассейне он прочитал нам целую лекцию о шаманизме у арктических народов. Начал с развенчания мифа: шаман — это не шарлатан, не сумасшедший и не наркоман, который сначала закинется мухомором-вапаком, а потом бьется в эпилептическом приступе и кричит беременной выпью, якобы призывая духов. Все совсем не так, включая само слово «дух». Ведь у арктических народов «дух» и «душа» означают нечто совершенно иное, настолько отличное от известных нам понятий, что ни о каких эквивалентах не может быть и речи. Вот простой пример: в представлении инуитов у человека имеются две основных души, дыхательная и детская. Детская душа — очень хрупкая субстанция, и ей для существования в мире необходим защитник в виде души-тезки, принадлежавшей, как правило, кому-то из умерших предков. С этими душами-тезками получается генеалогическая путаница, в которой разобраться под силу только эскимосу. Например, тут можно услышать, как старуха, обращаясь к внучке, называет ее «маленькая мать», а та в свою очередь называет бабушку «моя маленькая дочь». Стало быть, прародительница, чья душа покровительствует теперь детской душе внучки, в своей телесной жизни приходилась матерью той, чья душа ныне опекает детскую душу старухи.

Да, конечно, некоторые шаманские практики для нас выглядят дико. Но нужно понимать и научную подоплеку: шаман — это в первую очередь лекарь, его отличительная черта — наблюдательность. Он разбирается в целебных травах, может зашить рану оленьими жилами, может провести и более сложную операцию. Кстати, по представлениям инуитов, сложившимся задолго до контакта с европейцами, источник большинства болезней — это не злые духи, а микроскопические существа, кочующие по тундре и разносящие хворь. Считалось, что у этих существ нет злых намерений по отношению к человеку, но болезнетворность — часть их природы. Если их убивать, будет только хуже. Надо просто помочь им откочевать подальше от людского жилища. Вполне современная теория. Однако у эскимосов она бытует уже много веков. Есть и другие удивительные вещи: например, у эскимосских шаманов-лекарей испокон веков имелся свой кодекс, что-то вроде клятвы Гиппократа. Отступника предавали смерти другие шаманы. Таков обычай. Каждый должен следовать своему предназначению. А предназначение шамана — врачевать. Он целитель, поэт и, как уже упоминалось, метеоролог.

Все это звучало вполне убедительно, хотя, если расспросить самих шаманов (существует ли еще в природе хоть один представитель этого вида?), они наверняка объяснили бы свое дело совсем иначе. При всей его благожелательности к коренным жителям Аляски и осведомленности об их образе жизни, мне показалось, что Джей судит о них с позиции колонизатора. По-видимому, с той же позиции сужу и я. Может ли быть иначе? В словаре Ожегова слово «колонизатор» имеет два значения: 1. Тот, кто осуществляет политику колониализма. 2. Человек, который осуществляет освоение незаселенных, пустующих земель. Стало быть, колонизатором можно назвать как захватчика, так и просто путешественника-первопроходца. Но путешественник — всегда в некотором смысле захватчик. Для любого пришельца, в том числе и для туриста, Аляска — последний рубеж. В лучшем случае его действия и высказывания продиктованы искренним желанием уберечь этот рубеж, оставить его аборигенам. Однако для аборигенов никакого рубежа не существует и само появление этого понятия уже представляет угрозу. У того же Рытхэу читаем: «Есть два вида национального высокомерия. Первый — это презрение к другим народам, людям других рас. Это более или менее открытое, сознательное высокомерие… Но есть и другой вид, подчас неосознанный. Человек считает себя другом всех народов, а любуется не тем, чем сильны малые народы, а тем, чем они слабы, или даже тем, что о них выдумали…» Вот чего хотелось бы избежать — неосознанного высокомерия, очарования экзотикой. А ведь я ради экзотики и приехал.

Рано или поздно все разговоры непременно сворачивают на тему нефти (главный герой нового производственного романа — не человек, а нефтепровод).

— Нефтедобыча — это катастрофа для тундровых охотников, — сокрушался Джей.

— Нефтедобыча нам не мешает, — возражала тундровая охотница Адларток, с которой мы разговорились во время водных процедур в «эскимосском рёкане».

— А что же тогда мешает?

И Адларток рассказала о своих злоключениях. Сама она — из поселка в окрестностях Нома. Два года назад в их районе случилось наводнение. Случилось — и случилось. Для жителей тех мест потоп — дело привычное. Но администрация штата объявила чрезвычайное положение. Всех в принудительном порядке эвакуировали. Когда же стихийное бедствие миновало, Адларток и ее соплеменников осчастливили еще одним проявлением правительственной заботы: их охотничьи угодья теперь включены в территорию нового национального парка. Как известно, такие парки создаются с целью охраны окружающей среды. Проект нешуточный. Разумеется, на его осуществление потребуется масса времени и ресурсов. Власти рассчитывают на поддержку и со стороны коренного населения. «Когда же мы сможем вернуться к себе домой?» — спрашивали жители поселка. «К сожалению, в ближайшее время это не представляется возможным», — отвечали власти.

Я качал головой, вальяжно сочувствуя Адларток и ее землякам. Истома от купания в горячем источнике делала абстрактное сочувствие легкодоступным, а настоящее — невозможным. Suave mari magno…[27] Но ведь и сама Адларток, пока рассказывала, нежилась в той же теплой ванне. Так что горе ее в тот момент было таким же умозрительным, как мое сострадание. И слава богу. Хорошо, когда есть тепло, убаюкивающий жар и молочный пар, всепрощающая летаргия воды.

* * *

Потом мы гуляли вдвоем с Алкой, лениво обменивались впечатлениями, добрели до огромного водопада. Абразионный выступ взбивал пенные лавины воды, низвергавшиеся в бездну, из которой поднимался молочно-бирюзовый туман. Вспомнилась концовка одного из любимых стихотворений Михаила Айзенберга: «Не крути, вода! Не темни, водица! / Хоть с тобой о чем-то договориться». Дальше, в 500 метрах от водопада, был гейзер. Мы смотрели, как вода вспухает, понемногу доходит, словно тесто; как поднимается голубая чаша фонтана, а через несколько секунд взрывается, обдавая теплыми брызгами и горячим паром. Этого взрыва ждешь, как в детстве — салюта.

Вот, папа, теперь и я знаю, что такое настоящий гейзер. И я вижу — неважно, во сне или наяву — то, что видел ты, читавший мне на ночь чукотские сказки про охотника, унесенного на льдине в море и ставшего тюленем-оборотнем; про жену охотника, которая год за годом ждала мужа на морском берегу, пока не превратилась в скалу; про пеночку, вызволившую солнце, и про великана Пичвучина. Вижу то, чего не бывает.

3

Не только эскимосов, но и остальных аляскинцев тянет на экстремальные виды спорта. Парашют, параплан, банджи-джампинг, паркур, хели-ски, спелеотуризм, скалолазание, рафтинг… Скалолазанием в свое время увлекались и мы с Аллой. Несколько раз отваживались и на рафтинг. А однажды друг Игорек подарил мне на день рождения поездку на дропзону. Помню, как меня «выбросили» в предзакатное небо. Оказалось, на высоте 4000 метров пропадает страх, ибо высоты как таковой уже не существует. Минимальный инструктаж: прыгаем «коробочкой». Следующий, пошел. Подползаешь к люку и даже не прыгаешь, а как бы ложишься на воздух… Первые несколько секунд помню плохо. Кажется, меня перевернуло и швырнуло куда-то вбок. Секунд через десять восприятие стало отчетливым. Когда снизились до высоты 1500 метров, инструктор показал на альтометр. Я дернул «медузу», меня тряхнуло, и наступила полная тишина. Дальше все было уже плавно-медитативно. Помню еще, как удивился тому, что во время свободного полета не возникло рефлекторной потребности драть глотку. Попробовал было крикнуть для проформы, но ведь все равно ничего не слышно, даже собственного голоса, так что можно и помолчать. Ты открываешь рот, и ветер рвет тебе щеки, растягивает их, как в эскимосском единоборстве. Ты летишь. Пока тебя, тюфяка, окончательно не сковал ревматизм, надо от случая к случаю расшевеливать себя таким образом, решаться на безрассудство. А уж здесь, на Аляске, — сам Господь велел. Ведь у нас тут не КСП, не толстобрюхо-ностальгическое «сяду на пенек — съем пирожок — выпью водки да сбацаю Визбора». Надо двигаться дальше.

В международной команде альпинистов, как в анекдоте, присутствуют американец, француз и русский. Точнее сказать, двое американцев, двое французов и двое русских. Каждой твари по паре. Русские — это мы. Я и Алла. Наши друзья Миша с Викой остались спать в палатке. Мишке, в отличие от меня, ничего доказывать себе не нужно: он в прекрасной форме. А вот я на фоне американцев и французов выгляжу не ахти. Выделяюсь в этом наборе, как буква, которую случайно напечатали жирным шрифтом. До спортсмена мне далеко. И то сказать, француз Антуан — полупрофессиональный боксер, чемпион Марселя в легком весе; американец Эндрю — бывший десантник, ветеран войны в Ираке, а его подруга Алексис — фитнес-тренер. Куда я, спрашивается, лезу? Туда же, куда и они: на глетчер. Высота — 2110 метров. Старт — в пять утра. Восхождение длится восемь часов, спуск — шесть. Сам ледник начинается на высоте 1050 метров. Мы надеваем ремни и кошки, берем альпенштоки, впрягаемся в связку. Поднимаемся над облаками, среди снежной пустыни. И вот уже началось: я не могу идти дальше. У меня болят ноги и поясница. Следующий, пошел! Двигаться дальше. «That’s a nice workout, man», — скалится неутомимый десантник Эндрю. «Bah oui, c’est bien ça», — соглашается чемпион по боксу. Им хоть бы хны. Раз в час мы останавливаемся на пятиминутный отдых. Откусить от размокшего бутерброда, попить воды. Нужно заставлять себя пить эту ледяную воду. Горло саднит, пить совершенно не хочется. Непонятно, что лучше — продолжать идти (ноги готовы отвалиться, спина — согнуться и больше не разогнуться) или сделать передышку (как только останавливаешься, сразу начинаешь мерзнуть, чувствуешь, как тебя пронизывает полярный ветер). Вот она, экспедиция Нансена. SOS! Наш бриг затерло льдами! Внизу — облака, как из иллюминатора в самолете, а над головой — ослепительно-синее небо, палящее солнце. Холодно и жарко одновременно. Последний отрезок пути — фирновое поле, за ним крутой подъем, почти отвесный ледник. Я то соскальзываю, то проваливаюсь в зернистый снег, бессмысленно тычу в него своим альпенштоком. «Вот из такого фирна эскимосы и строят себе иглу. Между прочим, это самые прочные жилища в мире», — восторженно произносит десантник. «Правда?» — подхватывает Алла, но, поймав мой взгляд, осекается и поспешно скраивает страдальческую мину.

И все же на самом подступе к вершине у меня открылось второе дыхание. Растянув обмороженные щеки в улыбку а-ля Джек Николсон, я тоже подключился к обсуждению инуитской снежной архитектуры и на групповой фотографии («Покорители полюса») выглядел молодцом. Но мое «второе дыхание» было началом делирия (так на двадцать пятом бессонном часу полуторасуточного больничного дежурства неожиданно ощущаешь прилив маниакальной бодрости). Я понял это на обратном пути, когда мы спустились до уровня облаков. Все сошлось: нулевая видимость, моя усталость и горная нехватка кислорода. В глазах потемнело, и, свыкаясь с этой белесой темнотой, я испытал то, к чему, должно быть, стремятся любители мухоморов и аяуаски[28]: увидел сон в начале тумана. Одна часть моего мозга еще знала, что за густой пеленой нет ничего, кроме глетчерного льда. Но другая уже рисовала улицы, магазины — что-то из прожитого, только вот не вспомнить, где и когда. Боковое зрение ощупывало кирпичную стену жилого дома — то ли нашего, то ли соседнего (где это было? В Москве? В Нью-Йорке?). Сейчас завернешь за угол и попадешь в какое-то родное пространство. В эту галлюцинацию хотелось погрузиться, как в теплую воду источника Чена. Завернуться в свой бред, как в пуховое одеяло. Из безоблачной поры студенчества, когда мне чуть ли не еженощно приходилось спасать от психоделической «измены» бедового соседа по общаге, я вынес одно золотое правило: с человеком, которого глючит, нужно все время разговаривать, чтобы не дать ему утонуть в собственных мыслях. И я обратился к моему не вяжущему лыка сознанию: ну что, слабак, трипуешь? Ничего, ничего, скоро отпустит. Ты только не останавливайся, не поворачивай головы, не сбивайся с курса. Смотри вперед — туда, где ничего не видно.

* * *

И правда: через некоторое время отпустило. Скоро уже дойдем, вернемся в лагерь, где Мишка с Викой ждут нас у костра. Жаль только, что на ужин опять будет какая-нибудь юкола[29] или оленья колбаса. Джей не шутил, когда говорил насчет эскимосского пайка. Тюленья ворвань уже не кажется такой вкусной, потому что она — везде. Ею заправляют салат, в нее макают сушеное мясо. Жарят тоже на ней, поскольку наш гид не признает подсолнечного масла. Человек одинаково быстро привыкает к тому, что прежде казалось несъедобным, и пресыщается тем, что поначалу нравилось. Но нам еще предстоит основательно ознакомиться с местным ассортиментом во время постоя в эскимосской деревне. Там тоже не брезгуют ворванью, и это далеко не самое странное, что у них есть. Дорогих гостей угощают жареной китятиной, похожей одновременно на бифштекс и на тунца (мясной вкус, рыбное послевкусие). Дают попробовать и квашеную моржатину, почти черную из‐за повышенного содержания железа, и отдающее рыбой мясо чистика, и мясо гагары, неотличимое на вкус от говяжьей печенки, и традиционный суп из оленьей крови с черемшой и диким щавелем… На завтрак варят чаячьи яйца — бирюзовая в бурую крапинку скорлупа, оранжево-красный желток. Как гласит эскимосская народная мудрость, «беда наша в том, что еда наша — вся из душ». Впрочем, в традиционном арктическом рационе присутствует и растительная пища. Много ягод — морошки и костяники; много морской капусты вперемешку с вездесущим нерпичьим жиром. И опять замечаешь сходство с японцами: у тех ведь тоже сплошное сыроедение (здесь — строганина из рыбы и оленьей печенки, там — сашими из рыбы и печенки говяжьей), тоже салаты из водорослей, тоже китятина (говорят, в некоторых районах Японии китовое мясо до недавнего времени считалось обязательной частью школьного ланчбокса). Но японцы, в отличие от жителей Севера, знают цену грибам — собирают свои мацутаке, майтаке, эноки и симедзи. На Аляске же коренное население испокон веков считает грибы непригодными в пищу. Для эскимосов, как и для чукчей, это «олений корм». То, что станешь есть только с очень большой голодухи. Между тем тундра и тайга усеяны отборными подосиновиками, подберезовиками и боровиками.

Море грибов, и ни одного грибника. Подивившись чуду, мы решили взять дело в свои руки. Собирали мешками и ведрами. Варили, жарили, сушили, пока не обрушился на нас праведный гнев гида. «Не разрешаю!» — рычал рассвирепевший Джей и тянулся к мешку, дабы искрошить грибные запасы. «Не потерплю!» — повторял он с настойчивостью градоначальника Органчика из «Истории одного города». На наши попытки объяснить отвечал категорично: ему насрать, что у русских эта дрянь считается большим лакомством, мы, слава те, еще не в России, до Берингова пролива отсюда далеко, и, пока мы на этой земле, на его земле, он требует, чтобы мы вели себя как нормальные люди, а не как дикари, которые в нарушение всех человеческих правил жрут грибную отраву, глушат водку и отрыгивают свои нечистоты прямо в норы беззащитных леммингов. «У нас в Америке ваши русские штучки не пройдут». Странно слышать такое от человека, с готовностью принявшего чужую культуру во всех ее проявлениях — от шаманства до квашеного тюленьего мяса. Странно сталкиваться с ксенофобией в этих краях. Ведь ледовитый берег вроде бы тем и славится, что человек человеку здесь не волк, а брат. Или это только в рекламной листовке? Справедливости ради надо сказать, что мы и водкой-то не особенно злоупотребляли. Так что все обвинения Джея были беспочвенны, благоденствию леммингов ничто не угрожало.

Выговорившись, наш проводник ретировался в свою палатку и не выходил из нее до следующего утра. Это была первая из многочисленных вспышек, которые нам пришлось наблюдать за время путешествия. Невозможно было предсказать, из‐за чего и когда он снова взорвется, но зато причины его аляскинского затворничества теперь вырисовывались яснее: вероятно, человеку с такой тонкой душевной организацией и вправду лучше жить с маламутами.

* * *

Наутро Джей проснулся в прекрасном расположении духа; о своей вчерашней инвективе против русских обычаев он не вспоминал. Порезав оленью колбасу и заварив растворимый кофе, пригласил нас «к столу», но попросил не рассусоливать, так как нам сегодня предстоит дальняя дорога. Прежде чем приступить к трапезе, Вика проверила сохранность грибов. Прошлым вечером мы выложили их на брезентовый полог и оставили сушиться под открытым небом на безопасном расстоянии от лагеря. Как ни странно, за ночь с ними ничего не случилось. Ни медведи, ни Джей не покусились на наш урожай. Не пострадали и норы полярных полевок — Джей, в свою очередь, счел необходимым удостовериться, что никто не разорил их, пока он спал. Таким образом, нам с гидом удалось отчасти восстановить пошатнувшееся благорасположение и доверие друг к другу.

Уже после того как мы вернулись в Нью-Йорк, я выудил из интернета статью этнографов Афанасьевой и Симченко, до известной степени объясняющую пиетет Джея к мышиным норам. Оказалось, чукчи и эскимосы издревле претворяли в жизнь лирическую мечту Алексея Цветкова: «Я пытался мышам навязаться в друзья, / Я к ним в гости как равный ходил без ружья…» К полярным мышам «ходили в гости», чтобы одолжить еды. Вот что говорилось об этом в статье:

«Процедура сбора растений, запасенных на зиму мышами, была строго уставной. Женщины брали растения только у тех мышей, которые жили на их традиционных участках сбора трав. Обычно старшие женщины каждую осень берут молодых жен своих сыновей и собственных потомков женского пола, не состоящих в браке, и ведут их в тундру на традиционные угодья. Там им показывают мышиные норы, которые не ищут каждый раз наново, и вскрывают давно известные норы. Объясняют это тем, что сохраняется преемственность между конкретными чукотскими семьями и мышиными семьями. <…> Есть несколько непреложных правил эксплуатации мышиных запасов, нарушение которых автоматически влечет за собой суровую кару.

Сюда относится запрет трогать „чужие“ мышиные норы. Считается, что если женщина потревожит мышей не на своем участке, то ее „собственные“ мыши покинут традиционные угодья из солидарности со своими сородичами. Другое обязательное правило — оставление мышам на зиму юколы или сушеного мяса в сообразном количестве за взятые запасы.

Каждая женщина несет с собой связку сушеной рыбы, которую и распределяет между мышиными кладовыми. Третье установление — категорически нельзя брать количество запасов мышей, равное его половине или даже больше половины. За нарушение этого правила должна была расплачиваться разными несчастьями не только сама нарушительница, но и ее семейство. Четвертое правило — срезать и отворачивать дерновый пласт над норой нужно аккуратно. Забрав запасенные растения, нужно так же аккуратно положить пласт сверху, как он и лежал. Приходилось видеть норы, которые были многократно посещаемы людьми, и мыши их не покидали.

Последнее важное правило: следует строго соблюдать время сбора растений из мышиных нор — достаточно долгий срок до выпадения снега. Это требовалось по чукотским установлениям делать для того, чтобы мыши успевали пополнить запасы нужных им растений…»[30]

* * *

Мы ехали на север по шоссе Далтон, ославленному в репортажах National Geographic как одна из самых удаленных и опасных дорог в мире. В чем именно заключается опасность, я так и не понял. Разве что в самой длине трассы: 666 километров. Дьявольское число, зловещее. Но в конце пути нас ждет не апокалиптическое видение четырех всадников, а всего лишь дохлая лошадь: Дедхорс (Deadhorse) — название последнего из трех населенных пунктов, расположенных вдоль этой бесконечной и абсолютно пустой дороги. Население Дедхорса — двадцать пять человек. Остальные поселки — это Уайзмен (двадцать два человека) и Колдфут (десять человек). На официальном флаге Колдфута изображен дырявый ботинок с торчащими из него синими пальцами. На трухлявой сторожке — вывеска «Ратуша». Вот тебе и весь муниципалитет. Расстояние между Колдфутом и Дедхорсом — 387 километров.

«No sense in beating a dead horse». Нет смысла бить мертвую лошадь. Так говорят американцы о том, что самоочевидно. Не стоит повторять то, что уже сказано другими. Например, юкагирским писателем Тэки Одулоком. В своем очерке «На Крайнем Севере», последовательно описывая географию Анадыро-Колымского бассейна, он сообщает следующее: «Вопрос о населенных пунктах является одним из важнейших вопросов географии. Вопрос этот на старых картах никак не разрешен, наоборот — запутан. Так, например, на реке Индигирке, на реке Колыме и т. д. ставятся кружки, а рядом надпись: „город Зашиверск“, „город Верхнеколымск“, „город Коркодон“, „город Бургачан“ и т. д. Должен разъяснить читателю, что „город“ Зашиверск на реке Индигирке в настоящее время представляет собой всего лишь одну полуразвалившуюся часовенку, обросшую мхом и грибами-поганками. Во время Гражданской войны абыйские кулаки Ефимовы прятали в часовенке награбленную пушнину. „Город“ Верхнеколымск, правда, обитаем. Там живет одноглазый старик Мочокун со своей 60-летней женой да две старые девы, дочери бывшего священника Стефана Попова, причем младшей из них, Агафье, около 60 лет. Вот и все. Что касается „города“ Коркодона, то это вовсе не город, а река, на устье которой живет одул[31] Шадрин с женой и дочерью, а „город“ Бургачан — это один восьмидесятилетний старик… Когда-то на реке Поповке проживала семья одулов, но она вся вымерла, и теперь там на территории в тысячу километров нет ни одного человека…»

Это бесстрастное описание надолго врезалось мне в память. Но одно дело прочитать, а другое — увидеть самому эти «населенные пункты» и их обитателей, чьи ближайшие соседи живут за 400 километров. Смотреть, как однообразно тянется бескрайняя пустошь и вдруг — всего за каких-то полчаса пути — кончается тайга и начинается лесотундра. Чернолесье сменяется разнотравьем. Серые елки — все ниже; скоро покажется холм, на котором растет самая северная ель. Рядом с ней принято фотографироваться. На открытках, продающихся в Фэрбенксе, так и написано: «Самая северная ельтм». Куцая, как будто кем-то обглоданная хвоя. Дальше пойдут одни кустарники: полярная ива, карликовая береза. Кочки, покрытые ягелем и пушицей. Всюду ягоды, садишься и видишь: подмороженная с прошлого года брусника, красновато-охряная морошка. На карте эту местность стоило бы отметить изображением ягоды или гриба. Все вернее, чем «город Зашиверск».

Хребет Брукс за ним — северный тундровый склон. Дальний, дикий, крайний… Островки летнего снега белеют, точно клочья заячьей шерсти. Евражка, выпрыгнув из норы, застывает столбиком на обочине, пока его (ее?) напарник (напарница?) трусит по мякоти тундры в поисках корма. Багажник, прикрепленный к крыше джипа, отбрасывает тень, похожую на рога карибу. От Чукотки Аляску отличают две вещи, вернее, отсутствие двух вещей — кедрового стланика и оленеводства. За оленями здесь никто не присматривает, никто не загоняет их в кораль. И беспризорное стадо шарахается от неведомой опасности прямо под колеса автомобиля. Тормози, тормози. Дорога забегает вперед, перелистывает пейзажи, карабкается по крутому взлобку, чтобы узнать, что дальше. Дальше, как водится, тишина. Но где-то в стороне от магистрали еще шумит Юкон, одна из великих северных рек. По ее берегам цветет иван-чай, чье английское имя (fireweed) ассоциируется с другим летним счастьем — светлячками (fireflies). Огненный сорняк, растение-светлячок.

Шумит Юкон, цветет иван-чай. Розовое море до горизонта. Там, за форпостом под названием Russian Mission, пролегла граница между эскимосской землей и угодьями атабасков. Два народа живут бок о бок, но общего между ними мало. Эскимосская культура во многом похожа на чукотскую (недаром здешняя устная традиция сплошь состоит из преданий о чукотско-эскимосских войнах). А индейцы-атабаски (самоназвание «на-дене»), по мнению некоторых этнографов, приходятся дальними родственниками кетам (самоназвание «дянь»), живущим на Енисее. Стало быть, предки этих индейцев и были первыми русскими освоителями Америки. Только — не русскими и не Америки. Речь о доисторической Берингии, о культурах Дорсет и Туле. Ни России, ни Америки тогда не было и в помине. Если же кто непременно хочет напасть на русский след, далеко ходить не надо: есть потомки русских миссионеров и крещенных ими эскимосов с русскими именами. Есть деревня староверов, попавших сюда через Харбин с заездом в Парагвай. Есть мужики в зипунах и девки в сарафанах, изъясняющиеся на каком-то странном, архаичном диалекте русского языка с примесью местных наречий — вроде чуванцев из Маркова. Все это есть, но только не в поселке Русская Миссия. Тут земля атабасков. На участках вокруг домов валяются лосиные рога, сушатся рыболовные сети, стоят мотонарты. Всюду резные тотемные столбики с изображением священного ворона. Дымокуры, засольные чаны, вешала для юколы, инструменты для выделки шкур. В отличие от континентальных индейцев атабасков не выселяли в резервации, где жизнь вращается вокруг казино и беспошлинных сигарет. Они остались на своей земле и, если верить трапперу, к которому привел нас в гости Джей, живут, как жили всегда. Летом рыбачат, охотятся, собирают ягоды, а зимой пьют самогон, смотрят телевизор, играют в лото. «Все-таки последние три вряд ли можно назвать традиционными занятиями», — возразил было Мишка, но траппер Том смерил его недобрым взглядом. «Нет, у нас это традиция».

Хижина этого дяди Тома — двухэтажный сруб, страшно захламленный; в прихожей развешаны рысьи, волчьи и заячьи шкуры, на комоде стоят бутылки с заспиртованными зародышами, добытыми из брюха беременной волчицы (особо ценный трофей!). Сам Том — долговязый малый с бегающими глазами и гнусавым голоском. Один из нескольких бледнолицых в этом индейском поселке. Джей отрекомендовал его как исключительно интересного собеседника. «Настоящий писатель!» Но тут, похоже, все писатели. Каждый второй пишет «большую книгу об Аляске». Возможно, это тоже традиция. Как самогон и лото. Если писать, только большую книгу, а если произносить, то не реплику, а целый монолог. Здесь, на краю света, достаточно пространства и времени, чтобы мысли человека могли уложиться в длинную обкатанную речь. Северный климат позволяет слову выкристаллизоваться. Монолог Тома о том, как лучше промышлять пушного зверя, мне малоинтересен, но Джей не хочет уходить, слушает завороженно. Видно, что траппер вызывает у него уважение, если не сказать восхищение.

* * *

Как и было обещано, в конце Панамериканской магистрали нас ждал поселок с постоянным населением в двадцать пять человек, но выглядел он иначе, чем «соседние» Уайзмен и Колдфут. Вместо воспетого Джеком Лондоном белого безмолвия мы увидели заполярный Лас-Вегас — памятник алчному духу предпринимательства и всемогуществу денег. Дивное диво, выросшее не просто на пустом месте, а на линзе вечной мерзлоты. Город-сад, но с перегоревшей лампочкой в букве «с». Короче, Прудо-Бей, эпицентр аляскинской нефтяной лихорадки. Помимо двадцати пяти постоянных жителей здесь обитают двадцать тысяч сезонщиков из нижних сорока восьми штатов. В 1968 году в окрестностях поселка Дедхорс открыли газонефтяное месторождение, и с тех пор газлифты и насосные станции не прекращают свою работу. Для приезжающих сюда по контракту (кто на три недели, кто на два месяца) возведен целый вавилон временных построек, несколько смахивающий на театральную выгородку. Тут есть и рестораны, и кинотеатр, и спортивный комплекс, и библиотека. Зимой, когда море Бофорта промерзает настолько, чтобы выдерживать вес тяжелых конструкций, полярную ночь освещают красочные эмблемы нефтяных компаний. Но при свете полярного дня Прудо-Бей напоминает не столько Лас-Вегас, сколько городской пейзаж из фильма Антониони «Красная пустыня». И пускай местный экскурсовод, один из двадцати пяти коренных жителей, бубнит свое «жить стало лучше, жить стало веселее». Нас греет другая мысль: Прудо-Бей — это значит, что мы добрались до самого северного из океанов. «Вот ты доехал до Ultima Thule со своим самоваром» (кстати, ведь ранняя эскимосская цивилизация называлась именно Туле).

Итак, море Бофорта. Окраинное море Северного Ледовитого океана. В день нашего приезда там было солнечно, температура воды поднялась до 38 градусов по Фаренгейту (5 градусов по Цельсию), так что купаться — по словам бодряка-экскурсовода — было в самый раз. Мы и искупались: с радостным визгом полезли в воду, проплыли саженками ровно полтора метра и поняли, что пора на берег — согреваться необъяснимо популярной в этих краях водкой «Магаданская» (уменьшительно-ласкательное — «Мэгги»). За купание в Ледовитом нам выдали сертификаты (дипломы? почетные грамоты?), свидетельствующие о том, что отныне мы действительные члены клуба моржей штата Аляски. Нам, моржам, все нипочем, мы выбираем «Мэгги». Далее — везде.

На следующий день меня разбил радикулит, а Мишка слег с температурой.

4

Барроу, самый северный населенный пункт в США, представлялся мне чем-то вроде чукотского поселка Энурмино, запечатленного в документальном фильме Алексея Вахрушева. Богом забытое место на краю света. Полное отсутствие инфраструктуры за исключением одного-единственного магазина, где за баснословные цены продаются гнилые яблоки и другие «продукты с материка». Повальный алкоголизм, безработица, рекордный уровень суицидов. Раз в неделю в село приплывает небольшая баржа, и шкипер-цыган разворачивает торговлю залежалым секонд-хендом. Раз в год прилетает вертолет, и детей в принудительном порядке забирают в интернат. Словом, мое воображение рисовало знакомую картину безысходности.

Оказалось: так, да не так. Сходство есть, но до него нужно докопаться. На первый же взгляд Барроу — образец процветания по сравнению с Энурмино. И то сказать, эти две точки несравнимы даже по численности населения: в Энурмино живет около трехсот человек, а в Барроу — четыре тысячи. Так что, хотя люди с Большой земли и называют Барроу поселком, на самом деле это город, причем город древний. Возможно, один из самых древних на Северо-Американском континенте. Археологические исследования показали, что он существует примерно с VI века нашей эры. Правда, памятников древнеберингоморской культуры здесь немного. Есть арка из китовых костей, есть кожаный, подбитый китовой костью умиак[32], есть какие-то насыпи, свидетельствующие о существовании доисторической бирниркской культуры. В начале 60‐х под этими насыпями обнаружили останки многокамерных полуподземных жилищ, а в них — сланцевые орудия, наконечники гарпунов из моржового клыка, собачьи упряжки; вскоре все эти экспонаты перевезли в Фэрбенкс. Куда больше в Барроу достопримечательностей современных: столб-указатель с названиями городов и расстояний до них (Лондон — 3865 миль, Мехико — 4996 миль, Сингапур — 7302 мили), полярная станция, гараж-музей таксидермиста Джо, однокомнатный Центр инупиатского культурного наследия, магазин промтоваров, фургоны-рестораны Pepe’s Mexican Food, Sam and Lee’s Chinese Restaurant, Osaka Sushi, Arctic Pizza. Библиотека, почтамт, пожарная часть, полицейский участок. Словом, цивилизация. Радует и то, что ни в какие интернаты здешних детей не увозят: в городе имеется не только среднеобразовательная школа, но и вуз — Илисагвикский колледж. Короче, это вам не Энурмино. Кстати, про Барроу в свое время тоже сняли фильм, только художественный. Фильм ужасов «Тридцать дней ночи». У американцев из нижних сорока восьми штатов город Барроу, если они вообще о нем слышали, ассоциируется в первую очередь с этим ужастиком. Так нам сказал местный житель по имени Эдвин Дональдсон. Узнав, что я никогда не смотрел «Тридцать дней ночи», он сильно удивился, но, опомнившись, тут же посоветовал: «И не смотрите».

«Вообще-то таких, как вы, у нас называют туристами-террористами, — продолжал Эдвин, — но вы приехали без тургруппы, и это большой плюс. Тех, кто приезжает с тургруппами, мы попросту игнорируем. А у тех, кто сам по себе, есть шанс найти с нами общий язык. Мы любим независимых искателей приключений. Мы сами такие. Каждый день в Барроу — это приключение. Спросите хотя бы у таксидермиста Джо, он подтвердит…» Мы сидели в пиццерии Arctic Pizza, пили какую-то слабогазированную мерзость, и чем дольше он говорил, тем труднее мне было избавиться от навязчивой мысли: зачем я сюда приехал? Но потом в слабогазированный напиток добавили энное количество водки «Мэгги», и горестные думы понемногу оставили меня. Я был готов к знакомству с Барроу.

Сам Эдвин вполне мог бы сойти за террориста из тех, что строчат манифесты и рассылают бомбы по почте. Эдакий аляскинский Унабомбер. Человек неопределенного возраста, он был одновременно похож на Деда Мороза и на великана по прозвищу Челюсти из фильмов про Джеймса Бонда. Белая борода, красный мясистый нос, обмороженные щеки в варикозных прожилках. Добродушно-жутковатая улыбка до ушей, обнажающая два ряда железных зубов. В прошлом богатырское, а ныне расплывшееся тело, упакованное в матерчатый комбинезон. Что же это все-таки за типаж? То ли террорист Теодор Качинский, то ли Джон Макленнан, главный герой книги «Сон в начале тумана». Рытхэу утверждал, что персонаж Макленнан имел реального прототипа: такие люди существуют. Но в книге канадец Макленнан до конца взвешен и рассудителен, а во второй части романа он, как полагается, становится строителем коммунизма и, стало быть, олицетворяет все черты идеального человека. Он непогрешим. Если же попытаться представить, каким должен быть человек с такой судьбой на самом деле, получается некто странный, если не сказать, помешанный. Даже если он и не был таким вначале, рано или поздно он должен свихнуться. И Эдвин действительно производил впечатление помешавшегося.

Разумеется, он тоже был писателем. Причем, в отличие от траппера Тома, интересовался не только собственными писаниями; любил поговорить о книгах. Возмущался, что эскимосская тема в американской литературе обойдена вниманием. У Джека Лондона про эскимосов — почти ничего. У Сэлинджера рассказ с многообещающим названием «Перед войной с эскимосами» оказывается совсем о другом. Но особенно отличился автор «Моби Дика»: его герой Квикег — гениальный гарпунщик, китобой — должен был быть эскимосом, а вместо этого Мелвилл сделал его каким-то полинезийцем. Беда в том, что у эскимосов нет своего национального писателя. Таковым мог бы стать он, Эдвин Дональдсон (хотя эскимос он только наполовину). Но мы живем в век синдрома дефицита внимания, большие книги уже давно не в чести. Теперь человечеству нужны не романисты, а блогеры. А у него в избушке интернет еле-еле работает, какой уж тут блог…

Вдохновившись беседой с Эдвином, я решил по возвращении в Нью-Йорк непременно перечитать «Моби Дика». В студенческие годы это была одна из моих любимых книг. А еще раньше, будучи советским школьником, я любил Рытхэу. И теперь, готовясь к поездке на Аляску, я загрузил на киндл одну из его последних вещей — роман «В зеркале забвения». Читал в самолете, и мне показалось, что это умная, трезвая проза, уже не стесненная необходимостью втискиваться в прокрустово ложе соцреализма. Книга, полная самоиронии, грусти, щемящих подробностей прошедшей жизни. Продолжение трилогии «Время таяния снегов», написанное почти сорок лет спустя, а заодно и саморазоблачение. События, уже описанные в трилогии, теперь подаются без идеологической ретуши, без тошнотворного сюсюканья. Тут же и покаяние: дескать, всю жизнь врал и стыдился своего вранья, но иначе было нельзя. Учитывая, что до него чукотской литературы вообще не существовало, никаких претензий к Рытхэу быть не должно. Писал, что и как мог, спасибо на том. Тем более что ничего особенно ужасного в его советских книгах вроде не было: ну да, гладко-приторно, со всеми положенными вставками (наподобие обязательных ссылок на корифеев в любом советском учебнике), но и настоящего — точных, ярких описаний времени и места — в его романах тоже достаточно. Так что взятки гладки, но теперь от этого беспрестанного оправдывания («Время было такое, не мог по-другому…») читателю становится не по себе. Зачем оправдываться? Ему лучше знать. А мне, до сих пор лелеющему воспоминания о чтении в детстве, лучше не знать. Пусть все это останется за кадром (на совести автора), а на первый план выйдет другое. Например, замечательный портрет писателя Геннадия Гора, который одно время покровительствовал молодому Рытхэу. В третьей части «Времени таяния снегов» Гор был выведен под именем Георгий Лось, а в «Зеркале забвения» он фигурирует (отражается) уже под своим настоящим именем.

И снова вспомнился давнишний разговор о параллелях между японской и чукотско-эскимосской культурами (в Барроу эта тема всплывала неоднократно). «Из чукотской жизни невозможно написать пьесу: персонажи часами молчали бы на сцене», — пишет Рытхэу. Спорное утверждение. Но даже если согласиться, что для европейской театральной традиции такая пьеса малопригодна, для японского театра она подошла бы как нельзя лучше. Эта мысль пришла мне в голову, когда мы смотрели «культурное шоу» в Центре инупиатского наследия. Эскимосский танец-пантомима под стук бубна и монотонное пение неожиданно напомнил мне мистерии японского театра но. И потом, разглядывая статуэтки из моржового клыка в домашнем музее таксидермиста Джо, я не мог отделаться от мысли, что косторезный промысел вполне мог бы занять почетное место в списке японских «высоких искусств». Путь чая, путь благовоний, путь цветов… И путь клыка. Тот же скрупулезный, ритуализованный подход к искусству; мастерство, возведенное в абсолют.

Скульптуры из моржового клыка поражают техническим совершенством, сложностью композиций, сюжетным разнообразием. Поражает и масштабность творческого замысла: в работах эскимосских и чукотских мастеров-косторезов — Гемауге, Вуквутагина, Хухутана, Туккая и других — находит выражение вся многоступенчатая космогония жителей Арктики, их никем не управляемый, но густо населенный космос. В Барроу резьбой по кости занимаются не первую тысячу лет, однако спрос появился сравнительно недавно. И теперь резчики пользуются станками, а морские охотники бьют моржей не столько ради мяса, сколько ради клыка. Нормальное превращение искусства в бизнес. Новая продукция расходится по галереям-бутикам Северной Америки (в центре Монреаля эти галереи попадаются чуть ли не на каждом шагу). Серьезных же коллекционеров интересует в первую очередь «старая школа» — статуэтки, чей возраст оценивается в несколько столетий. «Ради этих древностей, — рассказывал Эдвин, — у нас в свое время перекопали весь поселок».

Нас водили в косторезную мастерскую, показывали там светоотражающие пластины с продольными прорезями и тесемками — прототип солнечных очков, которые, как выяснилось, дали человечеству именно эскимосы (среди других эскимосских изобретений — подгузник, козырек и коктейльная трубочка, причем два последних делались из костей животных, а подгузник — из ягеля). Показывали и каяк из китового уса. Все-таки поразительно: на этих байдарах жители Арктики в одиночку выходили в открытое море, покрывали огромные расстояния. Плавать при этом не умели. Если попадешь в ледяную воду, умение плавать тебе все равно не поможет. На случай, если байдара даст течь или если ее унесет сильным течением и у охотника не будет возможности выплыть, брали специальный нож — для самоубийства. Инуитский вариант харакири. «Вот тебе и весь ритуал».

Впору строчить очерк с кричащим названием вроде «Арктика — родина самураев». Подозреваю, что идея не нова: о боевых традициях чукчей и эскимосов писал не один этнограф. Известно, что инуитские дети рано начинали обучаться военному искусству, причем методы обучения были самыми суровыми. Если ребенок плакал, будь то от голода, от холода или от боли, говорили, что он позорит родителей, плохо его воспитавших. В случае поражения в бою воин должен был покончить с собой прежде, чем его возьмут в плен; если же он проявлял малодушие, ответственность ложилась на его жену: кодекс чести требовал от женщины заколоть себя и своих детей. Покончить жизнь самоубийством должен был и тот, кого уличили в краже. Когда старый человек чувствовал, что становится обузой для семьи, он принимал решение «уйти за облака» и нередко просил о помощи своих детей. Убийство родителя, пожелавшего умереть, считалось высшим проявлением сыновнего долга.

Выходит, родство культур, к которому я все время возвращаюсь, — не только в любви к сыроедению или в горловом пении, характерном как для инуитского шаманства, так и для японского дзен-буддизма; не только в стоической сдержанности и негласном запрете на слишком бурное проявление чувств, но и в безжалостном отношении к себе, во всегдашней готовности добровольно расстаться с жизнью. Это — кодекс самурая, и он абсолютно созвучен культуре Арктики.

Нефтяной бум перевернул здешнюю жизнь с ног на голову. Жители Барроу разбогатели; теперь у них есть телевизоры, компьютеры, продукты с материка. Старикам нет больше нужды уходить за облака раньше времени: в поселке работают больница и дом престарелых. Но демографические показатели неутешительны: уровень самоубийств упал среди пенсионеров, зато неслыханно подскочил среди молодежи. В 2007 году Барроу и другие эскимосские селения оказались в списке самых «суицидальных» мест в мире. Если верить Эдвину, данная тенденция свидетельствует о грядущей гибели всей арктической цивилизации, кое-как пережившей золотую лихорадку, а еще раньше — охоту за пушниной и китобойный промысел (олицетворение дьявола в образе капитана Ахава). Нефтяная лихорадка оказалась самой губительной. Строительство нефтепровода перебросило эскимосов в новый прекрасный мир, где деньги текут рекой, и выбило почву у них из-под ног. Искусство выживания в экстремальных условиях — главное достижение инуитской культуры — внезапно оказалось ненужным. Центр превратился в окраину; древний инупиатский город Барроу, полностью перестроенный и оснащенный спутниковой связью, предстал бесприютным захолустьем. Цивилизация гибнет, и новое поколение принимает поражение в согласии с традицией — по-самурайски.

Но есть и другое мнение: дело вовсе не в экзистенциальном кризисе, а в элементарной неприспособленности молодых к жизни в тундре. Замерзают, тонут, стреляются из охотничьих ружей. Трудно понять, где суицид, а где несчастный случай. Впрочем, бывало и хуже — голодные зимы, эпидемии, во время которых погибало почти все население. И все-таки кто-нибудь обязательно выживал, продолжал бить в бубен. По словам инуктитутской писательницы Рэйчел Китсуалик, в традиционной религии эскимосов нет верховного божества, к которому можно взывать о помощи, но нет и вечного наказания в огне — удела неверующих, а значит, во что бы ты ни верил, есть надежда, что все еще обернется счастливым образом.

* * *

Весь день шел дождь со снегом, а в полночь над линией горизонта появилось солнце. Казалось, оно выпало вместе с виргой[33] из слоисто-дождевых облаков. Его лучи тянулись почти параллельно земле, озаряя кроны карликовых берез и дальние сопки каким-то неправдоподобным светом. Разбуженная листва вспыхивала золотисто-коралловым, а над этой яркой полосой вырисовывались лиловые и темно-розовые облака. Такие пейзажи обычно видишь только на скринсейверах: неделикатное напоминание «Майкрософта» о том, что жизнь проходит мимо; что, пока ты тут топчешь клаву, где-то полыхают зарницы, шумят водопады и немецкие велосипедисты, отважившиеся на двухгодичный пробег от северной оконечности Аляски до Патагонии, испытывают жизнь на прочность, определяя свободу как вовлеченность в Lebenswelt. И пока они крутят педали, земное пространство расступается перед ними, становится все необъятней, но отсюда не понять, что далеко, а что близко. Глазомеру не за что зацепиться, перспективу сдувает ветром. Путник доверчиво вглядывается в мнимую близость горных вершин в снежных прожилках, и его слезящийся взгляд легко присваивает огромные расстояния. «Для ног далеко, а для глаз близко», — гласит эскимосская поговорка. Обозримый простор кудрявится низким кустарником, снежит арктической пушицей, хлюпает бочажками. Открывается вид на испещренную ягодой болотистую луговину. На галечную косу, где до недавнего времени стояли яранги из плавникового дерева, крытые моржовой кожей, освещаемые мигающим пламенем моховых фитилей, и пахло смесью дыма с мочой, в которой вываривали лахтачьи ремни. Там, у кромки берега, прибой слизывает ракушки, перебирает водоросли, разбивается о валуны. Там есть базальтовые скалы, напоминающие не то трубы органа, не то архитектурный ансамбль Ангкор-Ват. У эскимосов возникают и другие ассоциации: скалы — это каменные люди, собратья местного Лота, превратившиеся в духов-хранителей. Пока они здесь, все остальное тоже останется как есть. Обмелевшая лагуна, высыхающая желтая пена береговой линии, отполированные волнами камни, похожие на тучное туловище распластавшегося моржа. Зимой — торосы, заструги, «белое безмолвие», а летом — равнина, поросшая чахлым тальником, моховые кочки, полчища комаров. Впрочем, там, где Северный склон подходит вплотную к морю Бофорта, комары уже не докучают. Слишком холодно для комаров. Здесь даже в самый разгар лета можно увидеть, как отходит припай, как откалывается кусок льда и, опрокинувшись, голубоватым днищем кверху плывет, потрескивает. У берега собираются кайры и утки; то тут, то там из воды высовывается голова сивуча. Открывается вид на птичий базар, на скалу, облепленную чайками, точно белыми цветами. На береговую отмель, на тюленье лежбище. Если европейское религиозное сознание построено на дихотомии «земля — небо», то у береговых эскимосов основная дихотомия «земля — море». Море — это и благо, и зло, и голая экзистенция.

Ночью в залагунной тундре — минусовые температуры, даже в середине июля. Натягиваешь несколько шерстяных свитеров и зимнюю шапку, забираешься в спальник с головой, после чего всю ночь стучишь зубами. Чтобы согреться, рекомендуется проделать следующее: достать из костра раскаленный камень, завернуть его в мокрое полотенце и заложить в спальник (это называется «эскимосская грелка»). Ледяной ветер бешено раскачивает палатку. Ты откидываешь полог и, завернувшись в три слоя, выползаешь наружу. Вглядываешься в дальний свет маяка над ледовитым океаном, чувствуешь себя «полярным исследователем», но… Это всего лишь скринсейвер, привет от «Майкрософта». Оторвись от экрана, выключи монитор. Полночное солнце теперь не так ярко, и, хотя полярный день еще продолжается, золотисто-коралловый свет ушел.

2016

Часть 2. Путем чая

ПЕКИНСКАЯ ОПЕРА

Из танской лирики (1)

1

Свет, убывающий день за днем,

сказано у Ле-цзы.

Змей пролетал на зеркальным дном

утренней улицы.

Детства нервущийся материал,

рвущийся к небесам.

Всяк станет тем, что он потерял…

Кто это написал?

Где сообщаются поле, злак,

небо, земля и муж

и, превращаясь по капле в знак,

пересыхает тушь,

свет убывающий помяну

с небом твоим в связи;

змея, летящего по нему

за кругозор слезы.

2

Речь занемевшую распрями,

и тишину, и сил —

лабо-панический страх прими,

сколько хватает сил.

Воздух, уловленный языком,

воспоминаний бред

(там, где до боли мотив знаком,

боли самой уж нет)

будущей памяти завещай.

Мало ли, что ушло.

Вдох станет выдохом. Тьма вещей

ниткой пройдет в ушко.

Ты не сердись. — Не сержусь ничуть.

(С вешалки плащ сняла.)

Дел еще много… (С чего начать,

если нельзя — с нуля?)

3

Птица, дракон, черепаха, тигр,

их друг за дружкой ход.

Будто бы это — стрелковый тир,

память былых охот.

Знаки отличия: клык, рог, зуб.

…Бык, обезьяна, кот…

Будто бы это — китайский суп,

что подают раз в год.

Будто бы снег уже выпал на

рисовые поля.

Чаша фарфоровая полна.

И соблюдать пора

древний обряд — по мишеням бить.

…Феникс, дракон, цилинь…

Суп их целебный так жадно пить,

будто неисцелим.

Опера (1)

Утро жизни длинной арией зевает.

Дочь сановника служанку подзывает,

отослать велит письмо размером с повесть,

никому не адресованное то есть.

И приходит ей ответ, на шелке злато:

Здравствуй, девица, души моей услада!

Если завтра, пробудившись, к речке выйдешь,

отражение в воде мое увидишь.

То волшебная, как водится, водица.

Отразиться в ней что заново родиться.

Заглянуть в нее что выглянуть наружу.

Но заглядывать не бойся. Часть потока,

ничего в судьбе текущей не нарушу.

Это только отраженье, это только

прежний свет, куда вернусь, как в воду кану,

и увижу сон, который снится камню;

и увижу, возвращаясь к павильону,

к прошлой жизни и цветенью полевому,

как лантерны зажигают по веленью

госпожи (возводят радугу павлинью)

в красном тереме, в пионовой беседке,

где зимой — маджонг и вышивка по сетке.

Где весной дымит жаровня, входит в окна

пряный жар. Тепла дрожащие волокна.

А на кане — зелье-снадобье, касторка,

взвар-настойка. Пахнет приторно, болотно.

В одночасье чахнет девица, красотка.

И письмо лежит. Не разобрать, как стерто.

То ли сутра на бамбуковой скрижали,

то ли мантра, чтобы впредь не воскрешали.

Как принять исчезновенье, отреченье?

…Отражение твое хранит теченье.

Хутун

Птицы летят над хутуном по весне

в рай, где кормушки прилажены к деревьям.

Что-то, что было с тобой и мной во сне,

сон взял у спящего, пользуясь доверьем.

Хлопотно двигают мебель за стеной.

Тумбочек или сервантов рокировка.

Давний портрет, повернувшийся спиной.

Вместо затылка — бумага, датировка.

Что-то обещанное тебе забыл —

вряд ли во сне. Уж скорей в гостях по пьяни.

Стыд возвращенья, похмельной прозы пыл.

Крыши хутуна — уже на заднем плане.

Но тем старательней выверен пунктир

каждой детали, чем дальше друг от друга

и безвозвратней к зиме ведут пути

птиц и людей, в небо — клином, в воду — кругом.

Опера (2)

Постановки про войну без передышек,

сцены прóводов, судьбу опередивших,

в новом зале смотрят сироты и вдовы,

в новом мире, где развалины готовы

встретить гибель, как встречают ветерана,

пережившего Пань-Гу, цингу, тирана,

наводнение и смуту в Поднебесной…

Совершенномудрый дух парит над бездной.

Было Долею небесной, стало долькой

в черном небе над хутуном; было долгой

подготовкой к возвращению в пенаты,

где зачисленный в живые экспонаты

новобранцам крутит хриплую шарманку:

сколько люду порубал за правду-мамку, —

по столу стучит костяшкой, — за идею…

Правда-маска прирастает к лицедею.

Сетью трещин и морщин идет по коже.

Так прощай, моя наложница, похоже,

зря талдычили, что время иллюзорно,

но закапывали деньги или зерна

и считали дни в согласье с ритуалом,

укрываясь то прозрачным «ци», то алым

полотнищем революции бездетной…

Через годы образ видится везде твой.

Для вернувшихся, судьбу опередивших,

терракотовых отрядов поредевших

прозвучит в последний раз команда сверху.

И старательные всхлипы скрипки эрху

перекроет сцена битвы, ловли, травли

под мяуканье струны и лай литавры;

и финал — в пандан ракушечному горну…

Звук наполнит тьму и примет ее форму.

Из танской лирики (2)

Романтик Ли Бо и Ду Фу, моралист,

и вся королевская рать.

Вот падает лист, и еще один лист.

И некому листья собрать.

И делают в парке ушу старики

под кваканье песен from home.

И ели на синих холмах далеки

настолько, что кажутся мхом.

КАССИРЕР VS ХАЙДЕГГЕР

Двадцать лет назад я дружил с девушкой по имени Сяо Цзян. Она была родом из Циндао, в Штаты попала уже во взрослом возрасте, поступив на юрфак Колумбийского университета. Мы познакомились весной 2002‐го в нью-йоркском кафе, где я готовился к медицинскому лицензионному экзамену, а она — к экзамену на допуск в коллегию юристов. Разговорились в перерыве от зубрежки, традиционное кто откуда, и довольно скоро вышли на тему Russian culture. Сяо сообщила, что любит русскую литературу.

— Толстой? Достоевский? — предположил я, наученный многолетним опытом светских бесед с американцами.

— Да, и их тоже, конечно, — подтвердила Сяо, — но вообще-то мой любимый русский писатель — это Андрей Платонов. Причем «Чевенгур» мне нравится даже больше, чем «Котлован».

— Ты славистка?

— Нет, просто люблю читать.

По-английски она говорила с легким акцентом, что почти немыслимо для китайца, приехавшего в Америку в двадцать шесть лет. «По-моему, я имею дело с гением». Разговор с пятого на десятое, кажется, не менее беспорядочный, чем воспоминание о нем двадцать лет спустя. Помню, что в какой-то момент перевел с русского медицинский анекдот. Утренний обход в палате, врач раздает предписания: «Вам, Иванов, надо расхаживать ногу, вам, Сидоров, пропить курс антибиотиков… Ну вот, кажется, и все. Всем до свидания, а вы, Петров, прощайте». Этот черный юмор вызвал у нее взрыв воздушного смеха, а вслед за ним — неожиданное признание: «Если б я была на месте Петрова, я бы хотела, чтобы мой доктор именно так со мной попрощался».

В тот год мы с ней много гуляли по Нью-Йорку, ходили на пекинскую оперу в Линкольн-центре и на ретроспективу Тарковского в Anthology Film Archives (оказалось, любимый фильм Сяо — «Андрей Рублев»). Обсуждали классическую китайскую поэзию, которую она всю знала наизусть. Когда они с ее старшим братом учились в Пекинском педагогическом университете, у них была такая игра: по дороге на утренние пары, трясясь в автобусе, читать друг другу по памяти стихи классиков от Тао Юаньмина до Бей Дао. Кто больше вспомнит. Ван Вэй, Ли Бо, Ду Фу, Бо Цзюйи, Су Ши, Ли Цинчжао, Синь Цицзи… Теперь и я читал их всех в переводах Эйдлина и Гитовича. Под впечатлением от прочитанного даже пытался писать стилизации под китайскую лирику. Но мои стихотворные потуги не шли ни в какое сравнение с повседневной речью Сяо, которая могла, описывая что-то, выразиться так: «Ну это, знаешь, как снег, падающий на колокол. Сколько бы он ни падал, звона не слышно». За ней хотелось все время записывать. Иногда я так и делал. Например, когда мы смотрели китайскую коллекцию в Метрополитен-музее и она учила меня, не глядя на табличку, определять, к какому периоду принадлежит та или иная работа. Сколько раз потом я щеголял перед кем-нибудь из некитайских друзей своими весьма поверхностными познаниями, небрежно бросая «ну, эта лошадка — точно из династии Хань» или «сунская тушь, сразу видно».

Еще мы обсуждали философию, и я пересказывал ей то, что вычитал у Кассирера: европейская мысль, начиная с Аристотеля, строится на идее причинно-следственных связей, а китайская мысль — на ассоциативных связях и каталогизации, то есть на пространственном упорядочивании Вселенной (отсюда — пятичленная структура у-син). Для простоты я запомнил это различие как «европейское время versus китайское пространство». А поскольку Кассирер прочно ассоциировался у меня со знаменитыми дебатами в Давосе, где он выступал против автора «Бытия и времени», то и почерпнутая у Кассирера мысль о главном различии между Европой и Китаем в конце концов отложилась у меня в памяти как «Кассирер versus Хайдеггер». Хотя Хайдеггер тут совершенно ни при чем. Вот, значит, как возникают причудливые ассоциативные связи вроде тех, из которых состоит у-син[34]? Сяо не читала ни Кассирера, ни Хайдеггера, но мои выкладки слушала с интересом или делала вид, что слушает с интересом.

В декабре того года она поехала на месяц домой. «Приезжай к нам в Циндао. Папа давно хочет с тобой познакомиться. Он ведь тоже врач». Знаменитый врач-кардиолог, подвергшийся, как и все его коллеги, перевоспитанию в эпоху Культурной революции. «Папа у нас кладезь, про традиционную китайскую медицину тебе расскажет. А ты ему — про Кассирера и… как того второго звали?»

По счастливому стечению обстоятельств моего отца в то же самое время пригласили сделать математические доклады в Пекине и Гуанчжоу. Я взял месяц академического отпуска, и мы с родителями отправились в путешествие по Поднебесной. Гонконг, Коулун, Шэньчжэнь, Гуанчжоу, Пекин… До Циндао я так и не доехал, но успел повидаться с Сяо в Гонконге, где она проходила собеседование на работу в адвокатской фирме, и в Пекине, где она навещала свою альма-матер.

Помню канатную дорогу, монастырь По Линь и гигантскую бронзовую статую Будды на острове Лантау; бухту Виктория и вид на гонконгскую биржу с набережной Чимсачей; ночной неон коулунских улиц, запах прогорклого кунжутного масла от круглосуточных забегаловок, злачные клубы и караоке-бары, от которых веяло каким-то особым одиночеством, как в фильме Вонга Карвая «Падшие ангелы». Выставку «Эксцентрики Янчжоу» в Национальном музее искусств. Пеликанов в ботаническом саду, променад вдоль залива. Храм Маньмоу, посвященный богу войны и богу литературы (в былые времена этим двум богам молились студенты перед сдачей экзаменов). Скоростной поезд с неизменной рекламой кулинарного изобилия на плазменных панелях («Вы уже поели?»). Ночной поезд на Шэньчжэнь, где проводница с красной повязкой на рукаве, не спрашивая, всучала нам какие-то орешки и прочие малосъедобные закуски, а затем требовала оплаты. И субботний дим-сум, где предлагали триста видов пельменей, и воскресную толпу филиппинских уборщиц, заполонившую весь центр города. Смуглые и одетые в лохмотья, они сидели на асфальте, жадно поглощая принесенную из дому жирно-пахучую, трудно опознаваемую еду. Сяо пояснила: «По воскресеньям у гастарбайтеров выходной. То, что ты видишь, — это их воскресная трапеза. Гонконгцы к этому относятся с брезгливостью и стараются держаться от них подальше».

Еще я помню, как Сяо водила меня в свой любимый ресторан, куда, как и во все лучшие рестораны Гонконга, пускали только по знакомству. Он располагался у кого-то в квартире на пятом этаже неприметного здания. Чтобы попасть туда, надо было пройти через какие-то склады, спуститься в подвал, подняться на грузовом лифте и позвонить в звонок. Там кормили страшными кантонскими деликатесами: гусиными лапками, трепангами, морским ушком, блюдом из ласточкиных гнезд, жареной змеей с корнями лотоса, супом из черепахи, супом из плавника акулы, десертом из маточных труб лягушки с папайей… После такого изысканного ужина хотелось выпить чего-нибудь попроще и покрепче. Проводив Сяо до гостиницы, я зашел в бар, но алкоголя там не оказалось. Более того, бармен страшно удивился, когда я сказал ему, что хотел бы заказать спиртного. Я называл возможные варианты заказа (виски? водка? текила? коньяк?), и на каждый он сокрушенно качал головой — нет, этого у них нет. Когда дошли до пива, он оживился и, пробормотав «Я сейчас», выбежал из бара, побежал в круглосуточный магазин через дорогу, купил там бутылку пива «Циндао» и, вернувшись, с торжествующим видом поставил ее передо мной. «Вот ваш заказ».

Но главное, что помню, — это прогулки с мамой. Сяо осталась в Гонконге, а мы поехали в Гуанчжоу, и там, пока папа читал лекции и общался с коллегами, мы с мамой бродили по городу, катались на катере по Жемчужной реке, даже играли в парке в бадминтон под улюлюканье местных бомжей, никогда прежде не видавших, чтобы белые люди занимались их национальным видом спорта. Кажется, за всю свою взрослую жизнь я никогда не общался с мамой так много и непринужденно, как во время той поездки по Китаю. «Кстати, твой дедушка рассказывал, что кто-то из Витисов еще до войны уехал в Китай. Кажется, они попали в шанхайское гетто. Представляешь, а вдруг у нас тут — родственники?»

Потом был Пекин — внезапно лютая зима после субтропиков Гуандуна. Нас возил по городу аспирант одного из папиных китайских коллег. Английским он владел весьма посредственно, большую часть задаваемых ему вопросов не понимал. Но вместо того чтобы переспросить, бросал раздраженно-небрежное «да, да, да» — даже в тех случаях, когда вопрос не предполагал «да» и «нет» как возможные варианты ответа. В результате нам приходилось довольствоваться собственными домыслами на предмет исторической значимости тех или иных достопримечательностей. Родители в один голос говорили, что Пекин напоминает им Москву 70‐х. Плохо это или хорошо, я так и не понял. Потом приехала Сяо, и аспирант, которого папа неласково окрестил Свинюкалом (в лице его и впрямь было что-то свинячье), был уволен из экскурсоводов. Сяо водила нас на знаменитое варьете в чайном доме «Лао Шэ», кормила пекинской уткой в «Куанчжуде» (в те времена туда еще можно было попасть, не бронируя стол за два года!) и шашлыками из саранчи на ночном рынке Ванфуцзин, показывала Запретный город, площадь Тяньаньмэнь, Храм Неба, Летний дворец, дворец принца Гуна, парк Бэйхай, храм Большого колокола, шелковую фабрику и старый околоток «хутун» (вот оно, место действия пекинских романов Лао Шэ). Мы катались на самодельных санках по обледенелому участку Великой Китайской стены в Бадалине, глазели на гробницы императоров династии Мин на фоне гор Тяньшоу, отбиваясь от уличных торговцев. Чуть завидев меня, эти торговцы мчались наперерез с боевым кличем: «Хэллоу! Чипа-чипа, хэллоу!»[35] А когда я отвечал им по-русски, делая вид, что не знаю английского, они тотчас меняли позывной: для русского покупателя у них было припасено интригующее «Ну-ка, ну-ка!» В конце концов я сдался и купил у одного из них кроличью шапку-ушанку; как и следовало ожидать, через полчаса от нее отвалилось ухо, еще через пятнадцать минут — второе, а к вечеру она превратилась в бесформенный комок рыбьего меха.

Участникам конференции, на которой делал доклад мой папа, было предоставлено жилье в кампусе Пекинского педагогического университета, где когда-то училась Сяо. Там была одна душевая на весь этаж, зато номера были уютными, и каждого постояльца ждала грелка с горячей водой, а рядом — трогательная записка на корявом английском, сочиненная кем-то из студентов. «Добро пожаловать! Мы так рады, что вы здесь, но мы волнуемся за вас: ведь вы сейчас далеко от дома, где остались ваши близкие, все здесь для вас чужое, к тому же в Пекине сейчас очень холодно, большой шанс простудиться. Пожалуйста, берегите свое ци[36], не переутомляйтесь и следите за температурой организма. Ваши друзья из ППУ[37]». В обязательные атрибуты комнатного уюта входил и телевизор, напоминавший «Рекорд» из моего детства. По телевизору повторяли трансляцию XVI съезда компартии Китая: бесконечные рукоплескания, высокие прически и брежневские брови партийных бонз. Сходство между позднесоветским опытом и Китаем конца 90‐х — начала 2000‐х — привычная тема для всех, кто застал обе державы в те времена. Я впервые понял это, читая книгу Юй Хуа «Десять слов о Китае», и увидел воочию во время той поездки зимой 2002-го. Когда приезжаешь в Японию, чувствуешь, что попал на другую планету; а в Китае все кажется знакомым — от архитектурного облика города до «совковых» типажей (агитатор, комсорг, спекулянт, работница общепита…). Это уже потом понимаешь, что сходство скорее мнимое. Как и сходство исторического опыта. Перед тобой параллельная вселенная, где у всего что ни возьми имеется свой эквивалент, совершенно не похожий на то, что ты знаешь. Но первая реакция: все знакомо. Дацзыбао, хунвейбины и цзаофани, «митинги борьбы» и «огонь по штабам», товарищеский суд и самокритика, народная газета «Жэньминь жибао». Дурные элементы, левые и правые уклонисты. Всенародные праздники, заплыв через Янцзы под льющуюся из громкоговорителей песню «Алеет Восток». Книжный голод, открывшиеся шлюзы книгоиздания в оттепельный период после Культурной революции, заказы на собрания сочинений. Литературный институт имени Лу Синя, соратника Мао (удивительно: ведь Лу Синь и впрямь китайский Горький, как по биографии, так и по своему творчеству). И над этим всем — по телику — девять постоянных членов политбюро, каждый — с Красной книжкой в руке. Словно восемь безликих даосских святых. Съезд партии — и по первому каналу, и по второму, и по третьему. Лишь по четвертому — пекинская опера «Пионовая беседка» либо чемпионат по бадминтону. Как в советском анекдоте: «Я тебе попереключаю…»

В один из вечеров я увидел те же зачесы и брови партийных деятелей вживую — на официальном банкете в честь участников международной математической конференции. Китайские академики, членкоры и доктора наук. Некоторые из них даже понимали по-русски, а один изъяснялся совсем бегло. Приглядевшись, папа признал в нем своего старинного знакомого — вьетнамца по имени Диндзун. Когда-то они вместе учились на мехмате. «Диндзун!» — «Миша! Какими судьбами?» После окончания мехмата Диндзун вернулся в Ханой и, как выяснилось, стал там большим человеком. Не то декан, не то ректор. Теперь он почетный гость конференции из братского Вьетнама. Супруги почетных гостей пытались общаться с мамой по-английски, но мама плохо их понимала, и беседа не клеилась. В какой-то момент, чувствуя, что совсем тонет, она решила перевести стрелки на меня. «А вы знаете, что мой сын — большой знаток китайской литературы?» — сообщила она невпопад. Собеседницы заинтересовались, одобрительно закивали. И я, набрав воздуху, пустился во все тяжкие. Под влиянием Сяо я уже успел прочесть «Сон в красном тереме» и «Путешествие на Запад». И хотя моя английская речь была столь же малопонятна для китайских визави, как их речь для нас с мамой, упоминания имен Баоюй, Баочай, Линь Дайюй и других членов семейства Цзя приводили их в неизменный восторг. Я чуть было не стал звездой вечера, но в какой-то момент за нашим столом возник другой русскоговорящий молодой человек, и все внимание переключилось на него. Он оказался аспирантом из Армении. В Пекине он провел уже лет пять и по-мандарински шпарил как на родном, но чем дальше, тем отчетливей я улавливал в его китайской речи знакомые вставки. Да, так и есть: те же «ара» и «джигяр», которыми он пересыпал свою речь, когда говорил по-русски. Мне он сообщил, что хочет устроиться в ЦРУ. «Я им так написал, ара, владею языками всех главных врагов». Но ответа так и не получил.

В 2005 году я снова побывал в гостях у Сяо, которую к тому моменту произвели в партнеры в одной из крупных юридических фирм Гонконга. А в 2010‐м нас с отцом одновременно позвали на конференции в Шанхае: его — на математическую, а меня — на медицинскую. «Продолжим наши прогулки по Поднебесной, — сказал я маме. — Глядишь, авось, и разыщем кого-нибудь из тех Витисов, что осели в Шанхае». Увы, эта поездка выдалась куда менее удачной, чем предыдущая. Не потому, что в этот раз было меньше красочных впечатлений. Нет, все было еще ослепительней и грандиозней, чем в 2002‐м. Уже не пекинская «Москва семидесятых», а мегаполис XXII века, от Нанкинской улицы до набережной Вайтань и телебашни «Восточная жемчужина». Но — растущее недоверие со стороны местных, ощущение, что за тобой все время следят, — вот общее впечатление от той поездки. В 2018‐м, когда меня снова пригласят в Китай, на сей раз — преподавать лучевую терапию в онкологическом центре в Иньчуане, это будет еще заметней. Захватив несколько моментальных снимков Китая, отстоящих друг от друга в пространстве и времени (2002, 2005, 2010, 2018), я стал свидетелем того, как убывает свобода и сгущается смог. Удушливый смог, из‐за которого в 2019‐м во время очередной поездки в Пекин и Нанкин мои родители уже практически не могли выйти из гостиницы, а по возвращении в Америку несколько месяцев мучились непроходящим бронхитом.

В 2010‐м смога еще не было, но удушье уже ощущалось. Правда, были и веселые моменты. Например, обязательный банкет после моего доклада в Шанхайском университете. Стеклянный аквариум дорогого ресторана, интерьер с упором на яшму и позолоту, отдельная комната, большой круглый стол с вращающимся подносом. Согласно традиции, приглашающая сторона должна во что бы то ни стало напоить гостя. Этого требуют китайские правила гостеприимства. И щуплый профессор Ма старался как мог. Поминутно наливал себе и мне водки байцзю и, скомандовав «Ганьбэй!», опорожнял стопку. Но то ли китайская водка оказалась недостаточно крепкой, то ли закуска, которой я не пренебрегал, хорошо смягчала действие алкоголя… К концу вечера я был ни в одном глазу. Не то профессор Ма. После нескольких стопок он стал красным как рак. Чем очевидней становилось, что из возложенной на него миссии напоить заморского гостя ничего не выйдет, тем усерднее он старался, пока кроткие аспиранты не унесли своего остекленевшего наставника, продолжавшего бессмысленно выкрикивать «Ганьбэй!».

Смог сгустился, и теперь это, видимо, надолго. Но в памяти до сих пор свежи впечатления пятилетней, десятилетней, даже двадцатилетней давности. Узкие улочки одноэтажных хутунов, коллекции традиционных нарядов на бельевых веревках; драконья чешуя загнутых кверху крыш с коньками в виде хвостов ласточек, украшенных чивэнями и цилинями[38]; многоярусные подкровельные кронштейны, глазированная черепица, кумачовые растяжки с золотыми иероглифами, золотобородые апельсины фонарей, маникюрная флора садов, каменные мосты, пруды с зеркальными карпами и кувшинками под сенью плакучих ив, экранирующие стены, котлы-треноги, перламутровые ширмы, лабиринты оконных орнаментов, бамбуковые рощи, беседки с каменной мебелью, лакированные шкатулки павильонов, буддийские и даосские храмы, похожие на музеи восковых фигур, алтари с щедрыми подношениями усатым божкам, неотличимым друг от друга, драгоценная каллиграфия на рисовой бумаге, яшма, шелк, позолота, величественные разлеты ворот, утренний запах свежих пампушек с лотка, каша «конджи» с тысячелетними яйцами и имбирем, общепит, выряженный в пагоду, и пагоды, загроможденные, как барахолки, сложной атрибутикой буддийских и даосских обрядов. И массажные стулья в ботаническом саду, и ушу на набережной Бунд, где все вплоть до башни Ситибанка и пристани для речных катеров напоминает нью-йоркский Лонг-Айленд-Сити. И гигантские торговые центры, где из динамиков гремит музыка, периодически прерываемая объявлениями о поисках потерявшихся посетителей; где Санта-Клаус привечает детей в гигиенических масках, а традиционный лекарь-травник щупает у клиента пульс (точнее, шесть пульсов) и отсыпает диковинные коренья на чашечку аптекарских весов. И прилавки с диковинными морскими чудищами, и заплеванная приемная мастера акупунктуры, благодаря которому я бросил курить. И ночные гуляния по Нанкинской дороге, где к нам с папой подошли двое, отец и сын, и попросили с нами сфотографироваться (трудно было поверить, что в 2010 году вид белого туриста все еще может вызвать такую реакцию). И все это электричество, свет, бьющий отовсюду, даже снизу (в мостовую встроены световые щиты), и витрины дорогущих магазинов, тех же, что и в Нью-Йорке, да и вообще центр Шанхая смахивал на Манхэттен, а точнее — «Манхэттен 2.0», куда более опрятный, современный, размашистый, аляповатый и при этом — с вкраплениями одноэтажной старины. Улица Вечного Спокойствия, Врата основания государства, мост и башня, залитые прожекторным светом. Все-таки за полторы недели, проведенные здесь, мы увидели невероятно много. Как в «Римских элегиях» Бродского: «Хватит на всю длину потемок».

Мы даже успели совершить небольшое путешествие по реке Янцзы и провести несколько дней в Сучжоу, городе каналов, мостов, двухсотлетних садов и пагод. Правда, теперь с нами не было Сяо с ее доскональным знанием китайской истории, а была двадцатилетняя экскурсоводша, первым долгом заявившая, что ее главный в жизни учитель, кумир и друг — это Мао Цзэдун, а главная печаль — это то, что она родилась слишком поздно и не застала его в живых. Вообще, на протяжении всей поездки нам встречались какие-то странные, малоприятные персонажи. В очереди на вход в сад Юйюань к нам присоседился человек средних лет и, панибратски хлопнув меня по плечу, произнес на безупречном английском: «А можно я попробую угадать, откуда вы приехали?» И, не дожидаясь моего согласия, «угадал» не только город Нью-Йорк, но и название улицы, на которой я в то время жил. «А вы, надо полагать, провели много времени в Нью-Йорке?» — поинтересовался я, изо всех сил пытаясь не терять самообладания. «Да нет, что вы, — ответил он, — я никогда не был в Нью-Йорке, да и вообще ни разу не выезжал за пределы Китая». После этого он предложил провести нас в сад вне очереди, а когда мы отказались, сказал, что будет ждать нас на выходе. Дескать, когда мы закончим осмотр этого великолепного сада, он отведет нас в лучшую пельменную в Шанхае. Тут уж мы не на шутку испугались и, не зная, что делать, проторчали в Саду Радости до темноты. «Надо просто подождать до закрытия, — говорил папа. — Даже если он будет стоять у выхода, есть надежда, что он не опознает нас в темноте среди других посетителей. Попробуем затеряться в толпе». Расчет оказался верным — мы вышли из парка в тесном потоке других туристов, и я до сих пор не знаю, действительно ли нас дожидался тот гэбэшник или просто хотел попугать, а главное — зачем ему все это было нужно.

В предпоследний вечер мы отправились в Шанхайский музей еврейских беженцев. Он располагался в районе Хункоу, в здании, которое в разные периоды времени служило то синагогой, то убежищем для евреев, спасавшихся от холокоста, то психиатрической больницей (начиная с 1949 года), а в 2007‐м было наконец отреставрировано и включено в список сокровищ архитектурного наследия Шанхая. В этом музее среди множества архивных фотографий я надеялся отыскать (каким образом?) наших родственников, Витисов из шанхайского гетто. Но никаких архивных фотографий я так и не увидел, потому что на подходе к музею мама оступилась и неудачно упала. Когда попробовала встать, выяснилось, что она не может наступать на правую ногу. Какой-то сердобольный прохожий тормознул нам такси, и мы помчались в городскую больницу, где ей сделали рентген. Дежурный ординатор, взглянув на снимок, с зевком сообщил: «Перелома нет». «А я чувствую, что есть», — возразила мама, но спорить с врачом было бесполезно. По возвращении в Америку ей сделали повторный снимок, подтвердивший ее правоту: перелом со смещением. Но еще до того злосчастного похода в еврейский музей, в продолжение всей поездки в Шанхай и Сучжоу, ее что-то мучило, и она беспрестанно ссорилась то со мной, то с папой. Насколько радостным было наше китайское путешествие в 2002‐м, настолько тяжелым оказался Шанхай в 2010‐м.

Несколько лет спустя я нашел искомые имена в «Списке русских беженцев в Китае 1926–1946». Витис, Ита Лейбовна. Витис, Ионна Максовна. Витис, Макс Хунович. Кем были эти люди? Приходились ли нам родственниками? О них ли говорил тогда маме дедушка Исаак Львович? Для меня эти имена непроницаемы, как лица солдат терракотовой армии Циня Шихуанди. Где-то в районе Хункоу, на пятачке возле синагоги Огель Моше, в гетто, очерченном улицами Чжоушань, Хуашань, Хаймень и Чанъян, в герметично закрытом мире, заключенном в тесное пространство четырех улиц, они жили вместе с тысячами других беженцев из Восточной Европы, называя этот город идишской фразой «шанд хай» («позорная жизнь»). И все же до поры до времени это был открытый город — во всяком случае, по сравнению с другими городами Китая и Японии. После опиумных войн в середине XIX века США и Великобритания основали Шанхайское международное поселение на западном берегу Хуанпу, а чуть дальше от набережной реки Сучжоу расположилась Французская концессия. Тогда же прибыли и первые еврейские поселенцы — сефарды из Багдада, числившиеся подданными Британской империи. В начале ХX века к ним присоединились русские евреи, бежавшие от погромов и революции через Харбин. Третья же волна хлынула сюда начиная с 1937-го: немецкие, австрийские, венгерские, румынские, польские и литовские евреи, спасавшиеся от нацистов. После того как все остальные страны, участвовавшие в Эвианской конференции 1938 года, отказались предоставить убежище евреям из Германии, Австрии и Чехии, Шанхай предстал чуть ли не единственным возможным вариантом. Здесь не просто принимали, а еще и без визы. Точнее сказать, виза требовалась для того, чтобы купить билет на пароход, но у тех, кто был в состоянии оплатить билет класса люкс, паспортов не спрашивали. Путешествие занимало четыре недели — с остановкой в Египте, где некоторые из пассажиров решили попытать удачу и, сбежав с корабля, искали способы попасть в Эрец-Исраэль.

По прибытии в Шанхай визовый вопрос не поднимался из‐за дипломатических трений между Японией и Великобританией. В отличие от Франции Япония не основала здесь отдельной концессии, а просто присвоила часть англо-американского поселения под названием Хункоу — один из беднейших районов города. При этом Англия отказывалась признать, что Хункоу перешел к японцам, и, соответственно, не позволяла Японии контролировать выдачу виз приезжим; японцы в свою очередь не позволяли делать это англичанам. Таким образом, для еврейских беженцев здесь некоторое время существовал безвизовый режим. Когда же эта вольница закончилась, тысячи евреев получили визы стараниями китайского дипломата Хо Фень-Шана, японского дипломата Тиунэ Сугихары, голландского предпринимателя Яна Цвартендийка и польского посла в Токио Тадеуша Ромера. Четыре праведника мира, чьи деяния увековечены в мемориале «Яд Вашем».

Разумеется, Шанхай, который я увидел в 2010‐м, не имел никакого отношения к Шанхаю первой половины ХX века. Можно попытаться составить представление о дореволюционном Китае по пекинскому хутуну или по старым районам Сучжоу и Цзясина, но и это, по всей видимости, довольно далеко от того, что было. Воспоминания еврейских обитателей Хункоу не радужны: узкие проулки, лачуги, грязь, нищета, толпы попрошаек, вечный запах помоев, отсутствие канализации. Словом, полная антисанитария, перенаселение и, как следствие, бесчисленные болезни. Очевидно, муниципальные власти были совершенно не готовы к такому наплыву беженцев, не знали, что с ними делать. Первая помощь пришла от состоятельных багдадских евреев: семьи Кадури и Сассун финансировали суповые кухни, ночлежки; в здании одной из школ устроили полевую больницу. Помогали и американские благотворительные организации. В Шаббат румынские и польские евреи, столовавшиеся на суповых кухнях, приходили на ужин в парадных сюртуках и платьях. Эта нарядная одежда была чуть ли не единственным, что им удалось вывезти из Европы. Все их сбережения были конфискованы, а ситуация с вакансиями в Шанхае и до наплыва беженцев была аховой. Но кое-как перемогались — женщины вязали на продажу, мужчины искали работу на фабриках, нанимались за мизерную плату. Квартировали по десять человек в одной каморке под лестницей или на мансарде. Эти фанзы с двускатными крышами не только сохранились, но и заселены и по сей день; теперь вместо Иты Лейбовны Витис там живет бедная китайская семья. Тот же кан для обогрева и приготовления пищи, а рядом теперь стоит на почетном месте старый цветной телевизор, что-то вроде «Юности» из моего детства (кто бы знал, что в XXI веке такими еще пользуются). По первому, второму и третьему каналам — съезд партии, по четвертому — «Пионовая беседка». Времени не существует. Возможно, та же семья жила здесь и тогда, бок о бок с Витисами. Китайским обитателям Хункоу часто приходилось еще хуже, чем еврейским беженцам. Кули[39] и рикши, чей быт в гоминьдановском Китае мастерски описан в моем любимом романе Лао Шэ («Рикша», 1937). Они жили без отопления, зимой замерзали до смерти прямо на работе; по утрам мусоровоз подбирал с улиц закоченелые трупы. При этом они, голодные и бесправные, на удивление строго соблюдали правила добрососедства. Пришельцев из другой части света принимали, конечно, не с распростертыми объятиями, но и без какой-либо видимой враждебности. Может, восприняли их как товарищей по несчастью, притесняемых, как и они сами, японскими властями. А может, просто не увидели в них угрозы — спасибо и на том. Местные лавочники без вопросов отпускали евреям товар в кредит, некоторые даже подкармливали непроданными остатками рыбы. Те в свою очередь одаривали соседей вязаными фуфайками. Еврейские врачи пользовали китайских детей, с которыми играли их собственные дети. Иначе говоря, в плане мирного сосуществования все было не так уж плохо. Да и вообще жизнь в Хункоу, при всех ее лишениях, представлялась терпимой, особенно по сравнению с жизнью тех, кто остался в Европе. К началу 1940‐го года здесь основали еврейскую футбольную лигу и боксерский клуб; действовал самодеятельный театр, выходили несколько еврейских газет и даже поэтический альманах на идише (сохранился ли? вот что хотелось бы почитать!). Неизменные меценаты Сассуны («Ротшильды Востока») построили Шанхайскую еврейскую гимназию, где ученикам предлагали кошерные завтраки и англоязычное образование по кембриджской программе. Даже японцы до поры до времени относились к шанхайским евреям довольно лояльно — куда лучше, чем к китайцам. Возможно, японское правительство осторожничало, стараясь не наступать на мозоли мифического «мирового еврейства», могущество которого явно переоценивало.

В 1941‐м ситуация резко изменилась: Япония вступила в войну на стороне Германии. Шанхайский порт прекратил прием беженцев из Европы. Багдадских евреев-миллионеров, Сассунов и Кадури, интернировали как британских подданных. Район Хункоу превратился в гетто, куда загоняли всех евреев, проживавших в Шанхае и окрестностях. Впрочем, в отличие от еврейских гетто в европейских городах шанхайское обходилось без забора и колючей проволоки: узникам с их ашкеназской внешностью все равно не затеряться в толпе. Надзирателем в Хункоу назначили чиновника по имени Кано Гоя, любившего раздавать леденцы еврейским детям и подвергать публичной порке их родителей. В начале 1942‐го наступил голод. По утрам мимо гетто везли провиант для японских солдат. Проворные подростки гнались за повозками, на лету протыкали шилом мешки с лапшой и рисом. Другие, на подхвате, сгребали просыпавшееся на землю богатство, чтобы потом кропотливо отделять рисовые зерна или полоски лапши от битого стекла, гвоздей и грязи. По вечерам (с шести вечера — комендантский час) жители гетто ловили «Голос Америки», единственный канал связи с внешним миром. Большинство из них до конца войны не знали об участи тех, кто остался в Европе.

Начиная с 1944‐го военно-воздушные силы США производили стратегические бомбардировки оккупированного Шанхая. В Хункоу, где уровень грунтовых вод поднимался почти до самой поверхности земли, бомбоубежищ не было. Зато здесь находилась японская радиостанция — именно ее пытались разбомбить во время воздушного налета 17 июля 1945-го, в результате которого погибли тридцать восемь евреев и сотни китайских обитателей Хункоу. Японские спасатели соорудили полевой госпиталь прямо посреди шанхайского гетто. А 2 сентября Япония подписала акт о капитуляции. На следующий день, выйдя на улицы, обитатели гетто обнаружили, что в городе не осталось ни одного японского солдата. По реке Хуанпу плыли катера с американскими и израильскими флагами. В течение следующих нескольких месяцев практически все беженцы отбыли из Шанхая. Одни эмигрировали в США, другие — в Израиль. Что стало с теми шанхайскими Витисами? Их след, по-видимому, потерян навсегда.

И все же постскриптум есть. В больнице, где я работаю последние восемь лет, один из моих коллег — хирург-онколог по фамилии Сассун. Как-то раз он обмолвился, что его предки принадлежали к известному роду багдадских евреев — тому же, кстати сказать, из которого вышел выдающийся английский поэт Зигфрид Сассун. Стало быть, это его родственники помогали когда-то Витисам и тысячам других беженцев, бедствовавших в шанхайском гетто. Могли ли они мечтать, что семьдесят с лишним лет спустя потомок Сассунов будет лечить пациентов вместе с потомком Витисов в госпитале на Лонг-Айленде? Казалось бы, более счастливого эпилога и не придумать. Но сейчас ни о каком хеппи-энде говорить не приходится. Ужасы семидесятипятилетней давности повторяются, а пространство схлопывается. Вот и Китай под предлогом политики «zero Covid» фактически закрыл свои границы. Теперь туда уже не вернуться. Да и не только туда. Но чем меньше остается пространства, тем отчетливей воспоминания; невозможность передвижения заостряет память, в том числе историческую. Как писал когда-то Алексей Цветков, «обрыдла география, в историю пора». Кассирер versus Хайдеггер. А драматург Керен Климовски в своей новой пьесе пишет так: «Пространство — иллюзия. Можно уходить только вглубь, в память. Это то, что случилось с моим народом. Нас отовсюду выгоняли, мы теряли одну страну за другой, мы больше двух тысяч лет в изгнании, и географически нам ничего не принадлежало. У нас оставалась только память, только она — поэтому мы так цеплялись за нее…»

* * *

Из Шанхая обратно в Нью-Йорк я летел в Сочельник. Запомнилась долгая дорога в аэропорт и музыкальная радиопрограмма, которую слушал таксист: англоязычная передача с душераздирающим названием «For Those Who Are Spending a Lonely Christmas». Снега не было, но был густой туман, похожий на какой-то искусственный снегопад. Этот туман, предвестник будущего смога, почему-то запомнился особенно. Вспоминаю его и теперь. В последние годы меня не покидает ощущение, что мы движемся в таком вот тумане. Включаешь дальний свет, но все без толку, видимость крайне ограниченна — как впереди, так и сзади. Один катаклизм сменяется другим, и совершенно невозможно представить, какой будет жизнь через год-два, да и будет ли человечество вообще существовать через пять, десять или пятнадцать лет. И та же стремительность новостного цикла, мешающая заглядывать вперед, стирает все, что позади. Наша память — новостная лента, где ничего не сохраняется. То, что было три года назад, кажется глубокой древностью; человеческие жизни и смерти забываются мгновенно, важные события мелькают, чтобы исчезнуть навсегда. Какой-нибудь буддийский философ мог бы узреть в этом мельтешении великую истину: дескать, в наше время как нельзя наглядней проявляется бессубстанциальность бытийного потока. Есть лишь бесконечное чередование неустойчивых состояний, больше ничего. Но мое непрерывное «я» — не безличностная сила дао и не буддийская шуньята, а африканская птица с вывернутой шеей, пытающаяся дотянуться клювом до собственного хвоста. Птицу зовут Санкофа, что в переводе с языка чви означает «вернись и возьми». «Чтобы шагнуть в будущее, нужно сперва узнать свое прошлое», — гласит народная мудрость, служащая интерпретацией символа Санкофы. В наше время — особенно. Потому-то все и копают свои родословные, проводя дни и ночи на сайтах Ancestry и GeneTree. В наше беспамятное, страшное время это самая очевидная точка опоры. Вот и я туда же. Но прошлое остается непроницаемым — безликие, ничего не значащие имена из списков шанхайского мемориала. Сочельный туман. Снег, падающий на колокол.

2002–2022

ПУТЕМ ЧАЯ

Кабуки

По дороге в Токио наш попутчик Джош, молодой бармен из Лас-Вегаса, признался, что мечтает увидеть в столице «то, что можно увидеть только в Японии».

— Ну так пойдем с нами в театр кабуки, — предложила Алла.

Но Джош оставил это предложение без внимания.

— Не, вы не поняли. Меня интересуют такие чисто японские вещи. Традиционные. Говорят, тут есть такое кафе, где все официантки в лифчиках, а парни — в костюмах роботов. Или еще я читал, есть такое кафе, где всё про туалеты. Тема такая. Вместо стульев унитазы, миски и тарелки тоже в форме унитаза. Приносят тебе типа такой миниатюрный толчок, в нем говно плавает. Говорят: попробуй. Ты пробуешь, а это шоколадное мороженое. Классно, да? Всюду хочется успеть, все посмотреть…

Мне тоже хочется все посмотреть. За исключением разве что тех мест, куда тянет нашего попутчика. Ему налево, нам направо. «Всего посмотреть не получится, — осадила меня практичная Алла, — придется выбирать». Но у меня в арсенале — мудрость дзен: «Выбор — это рабство. Выбирая, попадаешь в ловушку мира». Вот-вот. Хочу объять необъятное. Всюду успеть. Императорский дворец, парк Хибия, парк Уэно, витрины Гинзы, рыбный рынок Цукидзи. Схема метро, издали похожая на изображение сакуры в традиционной японской живописи; на кольцевых и радиальных ветках распускаются бесчисленные бутоны станций на «с»: «Синагава», «Симбаси», «Сибуя», «Синдзюку». Но сначала — кабуки.

«Кабукидза», главный театр Японии, их эквивалент Большого. Если вас устраивают места на галерке, билеты можно купить в день спектакля. Для этого необходимо занять очередь за несколько часов до открытия кассы. День выдался жаркий, и мы были уверены, что нам уготован один из тех малонавещаемых буддийских адов, о которых писал еще Акутагава. Ад театрала. Зуд в пояснице, затекающие конечности, пот в три ручья. Многочасовое стояние на солнцепеке. Но — нет. Ведь мы в Японии, а не в Америке или России. Здесь все по-другому. Завзятым театралам, толкущимся у кассы чуть ли не с самого утра, отводится место в тени, под навесом. Для удобства ждущих выносят скамейки с бархатной обшивкой, включают переносной вентилятор. Кунжутное печенье предлагают на пробу. Не очередь за билетами, а дом отдыха какой-то. Даже обидно: превратили вековую традицию в сущий фарс. Интересно, другие буддийские ады («ад разбухающих волдырей», «ад стучащих зубов», «ад великих воплей» и так далее) тоже со всеми удобствами?

Я очарован японским драматическим искусством с тех пор, как впервые услышал фальцетный звук бамбуковой флейты и совиное уханье хористов на сцене театра но. Каждые пару лет, когда знаменитая киотская труппа «Касю-дзюку» привозит в Нью-Йорк очередную пьесу Дзэами Мотокиё или что-нибудь из «Повести о Гэндзи», я тяну свою долготерпеливую жену на спектакль. Алла слушает «японскую оперу», стиснув зубы, и по окончании берет с меня честное слово, что это был последний раз. Я обещаю, но в следующий раз как ни в чем не бывало покупаю билеты. «Как, опять театр но? Мы же договаривались!» Я отвожу глаза, бормочу что-то вроде «Но ты сама жаловалась, что мы редко ходим в театр».

— Знаешь, ты начинаешь напоминать мне мужа из анекдота про норковую шубу, — замечает Алла.

— Ладно, в театр но мы больше не пойдем, — уступаю я, — вместо этого пойдем на бунраку.

— Куда-куда?

— На бунраку. Кукольный спектакль.

— А там тоже все будут завывать, как привидения из ужастиков?

— Не знаю. Но, между прочим, великий Тикамацу Мондзаэмон, которого называют японским Шекспиром, изначально писал свои пьесы именно для кукол, — вворачиваю я для убедительности, хотя Тикамацу я не читал и, в любом случае, мои доводы на жену давно не действуют. Однако на сей раз она неожиданно соглашается.

После кукольного театра Алла, видимо, смирилась со своей участью и по пути из Осаки в Токио сама предложила сходить на кабуки — для полноты картины. Спору нет, кабуки и зрелищнее, и доступнее, чем бунраку. На представлении в «Кабукидзе» стоит побывать, даже если ты уже видел тот же спектакль в гастрольном варианте за пределами Японии. Ибо кабуки — это не только то, что происходит на сцене, но и участие аудитории. Дикие выкрики из зала, от которых у иностранца может сложиться впечатление, будто половина зрителей страдает синдромом Туретта. По счастью, я предварительно ознакомился с англоязычной брошюркой, где было специальное предупреждение для туристов: не обращайте внимания на вопли, это такая традиция.

Из-за непривычности изобразительных средств и актерского метода трагедия поначалу воспринимается как комедия, все кажется карикатурным. Но ко второму отделению даже мы, невежды, прониклись драматизмом. «Те шестнадцать лет, когда ты был здесь, промелькнули как сон, как сон…» — произносит главный герой, оплакивая сына, которого сам же и обезглавил. Ни дать ни взять греческая трагедия. Но с японской проблематикой. «Путь воина — решительное принятие смерти». Самурайский кодекс чести, подминающий под себя все на свете, перемалывающий человеческие жизни не хуже, чем фатум. Кажется, это один из лейтмотивов японской классики от Ихары Сайкаку до Мори Огая. Так, в «Семействе Абэ» вассалы слезно выпрашивают у старого феодала разрешение совершить харакири после его смерти. Матери, жены и дети этих вассалов всецело поддерживают их стремление покончить с собой и сокрушаются, если даймё[40] не дает разрешения (что свидетельствует о его неуважении к подданному). Такая традиция. Впрочем, поступки героев можно мотивировать чем угодно — честолюбием, долгом самурая или чистой случайностью («вареной скумбрией»[41] у того же Огая). Экзистенциальная подоплека от этого не меняется. Не меняется и эмоциональная окраска; она только усиливается, становится все более яркой, пока игра актера не дойдет до крайней точки напряжения. Это запал самурая перед сэппуку, смертника-камикадзе или члена якудза, который должен отрубить себе палец. Ослушание невозможно.

Театр «Кабукидза» начинается с вешалки, а заканчивается шумом вечернего Токио. Все еще сглатывая комок (по части катарсиса кабуки превзошел все ожидания), ты выходишь на улицу и попадаешь в непривычный, но уже узнаваемый мир живых аниме и муляжных бэнто[42]. Чтобы удержать впечатление от спектакля, ты пускаешься в глубокомысленные рассуждения, пытаясь что-то сформулировать, высечь искру, извлечь урок или хотя бы какое-нибудь точное определение. Ведь должно же быть что-то в сухом остатке. Иначе зачем вообще был нужен этот театр? Но твой утилитарный подход не работает, сформулировать не получается. Через несколько минут комка в горле как не бывало. Да, под конец спектакля тебе что-то сообщилось, был какой-то шанс, но, чтобы воспользоваться этим шансом, нужно иметь быстрый ум, а твой не быстр и не остер. И поэтому тебе остается только одно: понять, что настоящая кульминация — это не плывущий звук сямисэна, не финальная реплика героя («Те шестнадцать лет… промелькнули, как сон… как сон…»), не сновидческая сила искусства, воспетая мастером Сосэки в «Треугольном мире», и не драматическая поза, известная под кодовым названием «указательный столб», а то, что происходит сейчас: мгновенное выветривание опыта, его окончательное исчезновение. Раз — и ничего не было. Только легкий ветерок, вечерняя прохлада после жаркого дня. Впереди — ночное праздношатание по Синдзюку, где в любой вечер недели бродят толпы пьяных и усталых salarymen[43]; где игровые автоматы «Патинко» никогда не нуждаются в починке.

Караоке

Сероглазая вахтерша выдает номерки, принимает заказы. Три бутылки сётю, пожалуйста. Смотрит строго. «Вам туда». Длинный и плохо освещенный коридор, свинцовые двери палат, полная звукоизоляция. Точь-в-точь как в психбольнице, в «буйном» отделении, где я когда-то проходил мединститутскую практику. Долговязый санитар-надзиратель отпирает дверь, запускает новичков и… Вспыхивает неоновый свет, дискотечный стробоскоп. На огромном телеэкране мигает надпись: «Welcome to fun». Сётю сейчас принесут.

Я люблю пить с японцами. Несколько раз доводилось, и всякий раз было весело. Взять хотя бы недавние посиделки с нашей приятельницей Юкико, страстной любительницей русской культуры и иудейской философии. Любимое блюдо Юкико — селедка под шубой, любимый напиток — ерш. После двухсот грамм «Столичной» и нескольких бутылок «Балтики» эта хрупкая японка, работающая в нью-йоркском хедж-фонде, вдруг заговорила с хрипотцой, как в детстве соседский алкаш дядя Петя, и сообщила нам с Аллой буквально следующее: «Вы не смотрите, что я похожа на русскую. Вообще-то я еврейка. И значит, дочь моя, Софи, тоже по галахе еврейка. Она в совершенстве знает русский, польский и идиш». Маленькая Софи, которая в это время играла с нашей Соней, вряд ли подозревала о своем полиглотстве. Зато сама Юкико и вправду говорит по-русски. В свое время она объездила пол-России и даже побывала на Сахалине, где, как она утверждает, жила ее бабушка. Японцев, я заметил, вообще нередко тянет на все русское. Недаром в японской литературе то и дело всплывают русские персонажи: у Акутагавы — Толстой с Тургеневым на тяге вальдшнепа, у Танидзаки — эксцентричное семейство белых эмигрантов Кириленко, у Масахико Симады — жители Чернодырки, вымышленного пригорода Петербурга. Интересно вот что: когда японские писатели пытаются вывести образ русского человека, их интерпретация «русскости» не слишком отличается от американской. Так иностранные акценты у людей, приехавших из разных точек мира, иногда кажутся очень похожими, хотя их родные языки не имеют между собой ничего общего.

Короче говоря, чем больше выпито, тем ощутимей родство культур. Вот и я после трех стаканов сётю запел караоке во весь голос, почувствовал родное. Как будто сижу в гостях у Лены Мандель, в перекрестном дыму цветковских и кенжеевских сигарет, и тяну вместе со всеми военную песню. «Горит свечи огарочек…» И пускай мои соседи по палате поют совсем другое — например, Мадонну или Бритни Спирс. Все равно мы братья и сестры навек, все свои, все заодно… После караоке мы еще гуляли по ночному Токио, продолжая горланить песни — каждый на своем языке, и в какой-то момент даже пустились в пляс.

— Хорошо вчера повеселились, — сказал я Алле на следующее утро, запивая аспирин мисо-супом, — а как на улице-то плясали и пели хором, совсем как в студенческие годы!

— Как тебе сказать, — отозвалась Алла, — в общем, так все и было. Только пел и плясал ты один, а остальные умоляли меня, чтобы я поскорее увела тебя домой.

Странно, мне запомнилось совсем иначе.

Семьдесят лет спустя

В Хиросиму приезжают не ради Хиросимы, а ради Миядзимы — священного острова синто, куда можно добраться из города на пароме. Этот остров известен в первую очередь благодаря одному элементу пейзажа: плавучие ворота тории, опознаваемые как открыточный символ Японии во всем мире, — это здесь. Сам остров — странная смесь святилища и курорта. Здесь находится один из главных синтоистских храмов в стране, Ицукусима, а рядом — пляж, где пасутся ручные пятнистые олени. У синтоистов они считаются священными животными. Олени бродят по пляжу, загорают — сущие курортники, только не купаются и в волейбол не играют. От пляжа отходят несколько улочек, где продают сувениры и жареные устрицы. Летом здесь всегда наплыв туристов и молодоженов: в храме Ицукусима часто проводят традиционные свадебные церемонии с флейтистами, барабанами и экстравагантными синтоистскими нарядами, сшитыми по образцу придворных нарядов эпохи Хэйан. Поглазев на свадебное действо (жених с невестой не возражали, даже наоборот: присутствие пятнистых оленей, круглоглазых туристов и прочей живности на свадьбе считается хорошей приметой), мы отправились в глубь острова и неожиданно очутились в сумрачном лесу. Лес, как и все на этом острове, оказался священным. Там росло много малины и подберезовиков, но собирать нельзя: все принадлежит богам. Богу богово, кесарю кесарево, а туристу — хорошего понемножку. Поглазели, и будет. Выйдя из леса, мы купили по жареной устрице и потащились к пристани ждать парома.

* * *

Трамвай идет по Хиросиме, мимо многоэтажек в советском стиле, по направлению к Куполу мира. Середина рабочего дня, но пассажиров довольно много. Группа австралийских туристов беззастенчиво разглядывает местных, особенно тех, кому за семьдесят. Я сижу рядом с австралийцами. Мне тоже интересно. Чем оно объясняется, мое любопытство? Ничем хорошим. Но от человеческого, слишком человеческого никуда не деться. Местные долгожители, кто бы они ни были, отвечают сдержанными улыбками. Они не в обиде. Возможно, они и не видели ядерного гриба, приехали потом. Свято место пусто не бывает. Хотя в 45‐м все были уверены, что эта земля будет безвидна и пуста как минимум лет сто. Теперь здесь обычный город: дома, магазины, парки. Есть даже традиционный сад периода Токугавы, восстановленный в начале 50‐х. В саду растут павловнии и дзельквы, в пруду плавают карпы кои. Пенсионеры, заделавшиеся художниками-любителями, приходят порисовать. Можно кормить черепах, можно пить чай в беседке. Можно дойти пешком до места взрыва, посидеть в кафе с видом на реку, в которой некогда кипела вода. Можно спорить о целях и средствах, о том, сколько продлилась бы война, если бы на Хиросиму и Нагасаки не упали «Малыш» и «Толстяк». Потомки всегда крепки задним умом, но мне как врачу, занимающемуся лучевой терапией, доподлинно известна медицинская сторона дела. Как ни крути, подробной информацией о воздействии радиации на человеческий организм мы располагаем именно благодаря Хиросиме. Прежде было известно лишь то, что облучение может иметь катастрофические последствия. Но какие именно? При какой дозировке? В том, что одной из причин бомбардировки была необходимость провести крупномасштабный эксперимент, сомневаться не приходится. Как известно, 6 августа 45‐го года знаменитый бомбардировщик сопровождали еще два самолета: один для фотосъемки, другой для замера радиации. За несколько секунд до взрыва в воздухе появились белые журавлики-парашюты, к которым были прикреплены термолюминесцентные дозиметры. Эксперимент был хорошо продуман и, надо сказать, принес много пользы. Без Хиросимы не было бы того невероятного прогресса, который произошел в радиобиологии за последние десятилетия. Не было бы и детального знания того, что представляют собой концентрические круги ада. Круг первый: кипящая вода, в которую прыгали обезумевшие люди, чтобы спастись от пекла. Круг второй: желудочно-кишечный синдром, проявляющийся в течение недели после облучения. Безостановочная рвота, диарея, выпадение волос, гиповолемический шок. Круг третий: гематопоэтический синдром (проявляется в течение месяца). Это как если бы человек одновременно болел Эболой и СПИДом. Тех, кто переживет и эту стадию, ждет круг четвертый: онкогенез. История Садако Сасаки («Журавлик, журавлик, японский журавлик, ты вечно живой сувенир…»). Что же касается психологической травмы (круг пятый), достаточно вспомнить произведения японских писателей послевоенного времени: «Черный дождь», «Вошедшие в ковчег», «Записки пинчраннера», «Объяли меня воды до души моей». Целое поколение людей росло в уверенности, что не сегодня завтра наступит конец света и единственное, чем имеет смысл заниматься в жизни, — это строительство бункера или поиск безопасного места, где можно было бы навсегда укрыться от мира. Можно перечитать эту лихорадочную прозу, сидя в кафе с видом на реку или в восстановленном саду Шуккейен. Можно поговорить о целях и средствах, об исторической необходимости; но лучше, наверное, воздержаться.

Один из выживших в Хиросиме — мой пациент мистер Тамура (Тамура-сан). В 45‐м году ему было семь лет; последние четверть века он прожил в Америке. У мистера Тамуры рак печени с метастазами. Только ему об этом никто не сказал. Или сказали, но он не понял. Мои коллеги утверждают, что три месяца назад пациент говорил, будто собирается вернуться в Японию. Но Тамура уверяет меня, что в Японию ездил только на десять дней, а вернувшись в Нью-Йорк, сидел дома и ждал, когда мы ему позвоним. И вот наконец не вытерпел и решил позвонить нам сам. Медсестры предупреждали, что он едва говорит по-английски, но у него есть внук, который ему переводит. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что и тут сплошная путаница: по-английски Тамура говорит абсолютно свободно, а «внук» оказался просто студентом, подрабатывающим сиделкой. И в качестве переводчика для Тамуры этот студент не годится хотя бы потому, что он вообще не японец, а кореец. А Тамура-сан — тот еще фрукт: требует, чтобы ему всё дублировали в письменном виде. Дескать, я английского не знаю, и мне нельзя звонить домой, а можно только присылать письма по факсу. Сам он шлет мне факсы с вопросами по пять раз на дню. Когда я ему звоню, он подходит к телефону и на прекрасном английском произносит: «Спасибо, что позвонили, но я, к сожалению, вас не понимаю, пришлите, пожалуйста, факс». А электронная почта на что? Я ведь знаю, что он умеет ею пользоваться, мне миссис Тамура говорила. «Умеет, но не любит. Предпочитает факс».

В молодости он был океанологом, потом основал компанию по импорту электроники. Когда-то его компания имела филиалы в пяти городах, но сейчас она состоит из трех человек: Тамуры, его жены Ёко и того корейского студента, которого мы поначалу приняли за внука. Основатель компании тяжело болен и уже несколько лет парализован, но настаивает, чтобы его ежедневно привозили в офис, требует, чтобы всё дублировали по факсу. Последние попытки сохранить контроль над ситуацией.

В Японии у Тамуры остались влиятельные друзья. Один из них — доктор Ямамото, бывший президент Японской ассоциации радиационных онкологов и радиологов. Через несколько дней я должен встретиться с ним в Токио, чтобы поговорить о возможном сотрудничестве. Думаю, я ему на фиг не сдался (кто я и кто он!). Просто он согласился на эту встречу, чтобы сделать приятное своему старому другу — моему пациенту. А Тамура хотел сделать приятное мне и, узнав, что я собираюсь в Японию, самовольно растормошил большого человека Ямамото (я Тамуру об этом не просил). Теперь всем друг перед другом неудобно, и от встречи не отвертеться. Будем говорить об ионах углерода.

Трамвай идет по Хиросиме — мимо магазинов, где продают аниме и мангу, мимо пляшущих покемонов, мимо молодых людей, раздающих листовки с призывами. К чему призывают? Приходите на демонстрацию, узнаете. За последние семьдесят лет демонстрации протеста против использования атомной энергии стали в Японии чем-то само собой разумеющимся — вроде еще одного синтоистского фестиваля. В Киото мы видели, как толпа студентов с транспарантами «No more Hiroshima! No more Fukushima!» слилась с карнавальной процессией, выплеснувшейся из храма Ясака по случаю праздника Гион-мацури[44]. Была среди демонстрантов и представительница старшего поколения; ее как особо важную персону везли на моторикше. Представительница старшего поколения скандировала какой-то антиядерный лозунг и энергично размахивала флажком. Я плохо определяю женский возраст, особенно возраст азиаток, но, насколько я мог судить, в 45‐м она еще не родилась. Хотя какая разница? Разница есть.

Путем чая

«Чтобы понять чайную церемонию, надо начать с дана-парамиты…» Я выпрямил спину (правильная осанка, правильное дыхание), и мое внимание тут же рассеялось. Из всей речи чайного мастера до меня доносились только отдельные слова: «парамита… река… переправа…» Неожиданно вспомнилась олимпиадная задачка, которую в детстве задавал мне папа. Четверо беглецов, одна лодка, в лодке могут находиться двое, один из беглецов может переплыть реку в лодке за десять минут, другой — за пять, третий — за две, четвертый — за минуту. За ними гонится стража, она будет здесь через семнадцать минут. Как переправить всех четверых на другой берег до того, как их настигнет стража? Когда папа подсказал решение, возникло ощущение прозрения. Теперь, вспоминая, я понимаю, что решение задачи я давным-давно позабыл, и мне начинает казаться, что прозрение — это не тот момент, когда ты нашел ключ, а когда обнаруживаешь, что снова его потерял. Но эта версия сатори уж больно смахивает на какой-нибудь афоризм из книги «Буддизм для чайников». Нет, прозрение заложено в понимании, что и это тоже не прозрение… Так, путаясь в блестящих по своей тривиальности мыслях, я успешно пропустил мимо ушей всю лекцию о дана-парамите. Услышал только самый конец — про знаменитый труд Окакуры Какудзо «Книга о чае».

Окакура Какудзо утверждает, что японская культура — не только самурайское стремление к смерти, но и то утонченное, что постигается путем чая, путем икебаны, путем благовоний. Юкио Мисима возражает, что душа Японии — это не чаепитие и не любование цветами, а самурайская доблесть, «сокрытое в листве», бусидо. Если же вспомнить, что и сам родоначальник чайной церемонии Сэн-но Рикю ушел из жизни как истинный самурай, совершив харакири по велению своего господина, становится ясно, что между путем воина и путем чая — зыбкая грань. Ибо, говорят комментаторы, Сэн-но Рикю дал понять: пить чай — значит быть готовым к смерти. В общем, то же самое можно сказать и про водку. У них трансформация сознания путем чая, у нас — путем зерна. Или корнеплода, кто как любит. Но чай — не водка, много не выпьешь. Особенно если во время чаепития приходится часами сидеть на коленях.

На коленях сидеть необходимо: сэйдза[45] — обязательная часть чайной церемонии. Так же как и чайный сад, тропинка к тясицу[46]. Установленное количество шагов от калитки к порогу. Установленное количество поклонов. Сложенный веер, который гость кладет перед собой, чтобы обозначить временную границу личного пространства. Токонома[47], где висит свиток с каноническим изречением и стоит икебана. Звук кипения воды в котле. Установленный порядок и ритм движений (в такт дыханию чая). То, как хозяйка складывает шелковую салфетку. То, как гость принимает пиалу правой рукой, ставит ее на левую ладонь и дважды поворачивает на девяносто градусов против часовой стрелки. То, как хозяйка выходит из комнаты, чтобы дать гостям возможность хорошенько разглядеть посуду и обсудить качество керамики. То, что нужно сказать и о чем нужно подумать. Соотношение формы и пустоты. Соотношение двойственности и единства… Чем строже предписания ритуала, тем шире пространство возможных интерпретаций. Недаром, думаю я, о чайной церемонии написаны библиотеки, а о водочной церемонии — только «Москва — Петушки».

Последний фолиант в библиотеке чая — роман «Тысячекрылый журавль», который можно истолковать как развернутую метафору чайной церемонии. Кажется, вся суть там в лирическом отступлении, в письмах Фумико, не имеющих прямого отношения к сюжету, но играющих ту же роль, что токонома с цветами и буддийским свитком. Впрочем, самое запоминающееся в романе Кавабаты — это не любовная лирика Фумико, а образ Тикако Куримото, олицетворение пошлости, постепенно подчиняющей себе все вокруг. На протяжении книги внимание читателя то и дело возвращается к ужасному родимому пятну на груди Куримото. Вот-вот оно разрастется, и, кроме его уродливых очертаний, не останется ничего — ни тела, ни души, ни всепрощения. Но и это — в каком-то труднодоступном буддийском смысле — тоже будет путь чая.

Цветы

В объявлении было написано: «Уроки икебаны для начинающих. По средам в Хиросиме, по четвергам в Осаке». Я набрал номер.

— Здравствуйте, я звоню по объявлению, хочу записаться на урок.

— Спасибо, что позвонили, — ответил женский голос на безупречном английском, — а вы когда-нибудь занимались икебаной?

— Нет, никогда.

— Извините, — сказала женщина после некоторой паузы, — но я преподаю только ученикам, у которых есть как минимум три года опыта.

— Но в объявлении было написано «уроки для начинающих».

— Те, у кого три года опыта, — это и есть начинающие.

— У меня мама занималась икебаной, — зачем-то сообщил я.

— Ваша мама — японка?

— Нет. Но у нее был учитель… или учительница… не помню.

— Ясно. А где вы сейчас находитесь?

— В Хиросиме. Завтра будем в Осаке.

— Хорошо, приходите сегодня вечером, после семи. Я дам вам урок. Моя студия — на втором этаже цветочного магазина. Записывайте адрес.

В назначенный час, поднявшись на второй этаж, мы очутились в обшарпанной комнате с длинными столами и школьной доской, изрисованной какими-то диковинными диаграммами. Несколько японок средних лет возились с цветами и кензанами[48]. Больше всего это напоминало кружок вязания для домохозяек при ЖЭКе.

— А вот и вы, — поприветствовала нас иэмото[49], по виду — училка вроде тех, что в свое время ставили мне тройки из принципа, — познакомьтесь, девочки, это наши иностранцы. Давайте с ними сфотографируемся. Вы не возражаете, если мы с вами сфотографируемся?

Мы закивали: да, то есть нет, конечно, не возражаем. Японские художницы-домохозяйки смущенно захихикали.

— Вот и славно. Мы с девочками как раз заканчиваем урок. Сфотографируемся, и они разойдутся по домам, а мы с вами начнем. Заплатить мне можете прямо сейчас. По две тысячи иен с человека. Вас устраивает?

Мы снова закивали.

— У вас прекрасный английский.

— Еще бы. Я семь лет прожила в Калифорнии, у меня там была своя школа. Я преподаю икебану уже тридцать лет. Три года — минимальный срок обучения. И поэтому, когда вы сегодня позвонили и попросили дать вам один урок…

— Мы просто хотели…

— Да-да, я понимаю. Хотели получить представление. Я понимаю. Я в Америке семь лет провела. Кофе будете? У вас в Америке считается, что лучший способ получить представление — это попробовать что-то сделать самому. Вот и славно. Вы сами выберете цветы и составите из них композицию. А я просто объясню вам некоторые базовые вещи.

Объяснение было не слишком длинным и, кажется, вполне доступным, но у меня, как и во время лекции про дана-парамиту, рассеивалось внимание. Помню, Юкико когда-то говорила, что в старших классах японской школы чайную церемонию и икебану проходят как отдельные предметы. И правда: повеяло чем-то школьным. Неправильные треугольники, векторы, плани- и стереометрия. Плюс — грамматика. Да-да, морфология и синтаксис. В цветочной композиции, как в предложении, можно выделить подлежащее, сказуемое, дополнения и обстоятельства. В третьем классе я обожал это подчеркивание, да и потом, когда штудировал университетское введение в философию, на раз отличал субъект от предиката. Но вот передо мной несколько лилий, ветка рогоза и еще какой-то пучок, и кто бы объяснил, как перейти от теории к практике. Я составил букет, как мне показалось, красивый, и предъявил его нашей иэмото. Что скажете? Интересно, что сказал бы, к примеру, Иннокентий Анненский, если бы ему принесли стихотворение «с днем рожденья поздравляю, счастья, радости желаю» и попросили оценить поэтические достоинства и недостатки этого текста? Вряд ли, конечно, наша училка была Анненским от икебаны, хотя кто его знает, все может быть. Увидев мою «композицию», она изо всех сил постаралась сделать непроницаемое лицо покерного игрока, но у нее не получилось.

— Знаете, попробуйте поговорить со своими цветами.

— Это как?

— А так. Попробуйте увидеть в цветке собеседника.

Иными словами, я безнадежен. Пойду лучше погляжу, что получается у других. В противоположном углу комнаты женщина в затрапезном халате корпела над какой-то сложной аранжировкой. Как выяснилось, она продумывала эту композицию в течение последних трех месяцев.

— А что будет, когда она закончит свое произведение? — спросил я у иэмото.

— Ничего. Выбросит цветы и займется новым проектом. Это у вас на Западе искусство стремится в вечность.

Эту песню я слышал и раньше: западная цивилизация одержима идеей бессмертных творений, а в восточном искусстве господствуют идеи несубстанциональности и непостоянства, пришедшие из буддизма. Так-то оно так, но ведь и здесь не обошлось без желания сохранить результаты своих стараний. Иначе зачем бы участницам этой студии выпускать ежегодный календарь-каталог, куда помещают фотографии лучших композиций?

У Алки получилось лучше, чем у меня, и вместо снисходительного совета поговорить с цветами ее удостоили более серьезным разбором полетов.

— Что-то тут есть, что-то есть… Но вы должны понять, что икебана — это не подарочный букет. Как вам объяснить? Букет, который продается в магазине, — это хвастливый рыбак, показывающий всем: «Вчера поймал во-о-от такую рыбу». А икебана — это танцовщица, застывшая в одной из своих самых сложных и неустойчивых поз. В аранжировке не может быть никакой симметрии, симметрия несовместима с жизнью. Не натюрморт, а живая природа, застывшая, но живая, — вот что такое икебана.

Западный человек плохо понимает цветы. Но что-то он все-таки понимает. Ведь это цветы будут оплакивать и опекать его, когда он будет лежать под могильной плитой.

На прощание нам предложили подписаться на каталог студии («Мы даем скидку — специально для наших иностранных гостей…»). Фотографии в каталоге красивые, да и поддержать искусство не грех. Но мы поскупились.

Киото

Из окна поезда «Синкансэн», несущегося со скоростью 300 километров в час, чередование пейзажей похоже на тасование карт в руках шулера. Сколько ни всматривайся, все равно не поймешь, что к чему. Одно сменяется другим настолько быстро, что у тебя создается впечатление, будто ничего не изменилось. Это кинематографический эффект, превращение динамики в статику. Зрение покоряется обману, принимает его как данность. Мимо летящего во весь опор состава медленно проплывает панорама панельных застроек. Следующая станция — Фукуяма. За дебаркадером виднеются очертания замка даймё. Наверное, реконструкция. В какой-то момент эти феодальные замки становятся неотличимыми один от другого. То же и с пагодами. Драконья чешуя крыш, длинный шпиль, «врата трех освобождений», тахото, дайто… Все сливается воедино, превращается в застывший ручей («шаг за шагом останавливать звук журчащего ручья» — суть практики дзадзен, согласно Судзуки[50]).

Махнув рукой на виды, я опустил штору и уткнулся в киндл. «Исповедь неполноценного человека». Осаму Дадзай — какая-то двоящаяся фигура; от его творчества рябит в глазах, как от этих заоконных картин, если вглядываться в них, чуть сбавив скорость. В одну минуту его проза кажется невыносимым нытьем, а в другую — пронзительной и достоверной. Скорее всего, она невыносимое нытье с гениальными вкраплениями. И, возможно, именно эти вкрапления, не позволяющие «списать в утиль» весь корпус Дадзая, были тем, что так раздражало Мисиму. Впрочем, Мисиму, кажется, раздражало практически все, кроме него самого и нескольких авторов, избранных им по неочевидному принципу. В этом смысле он похож на Набокова. У Мисимы с Набоковым — при всей несхожести образов и биографий — вообще масса общего: многоязычие, литературная виртуозность, своеобразное сочетание новаторства с консерватизмом, strong opinions, поза аристократа. Странно, что никто из американских критиков, охочих до подобных сравнений, об этом не писал. Или просто мне не попадалось. Попадались сравнения Набокова с Кавабатой (шахматы против го), с Танидзаки (Лолита против Наоми). Хотя как раз в случае Танидзаки, по-моему, никакого сравнения быть не может. Я честно пытался читать «Свастику», «Татуировку» и кое-как одолел примерно половину эпопеи «Сестры Масаока». Больше не смог. А вот Мисиму — «Золотой храм», «Жажду любви», «Смерть в середине лета» — прочел на одном дыхании. И господь с ними, с его strong opinions.

Если Мисиму раздражает все, что не вписывается в его картину мира, то Дадзая раздражает в первую очередь он сам. Поэтому у первого — «Исповедь маски» (вполне набоковская игра), а у второго — «Исповедь неполноценного человека». И то и другое — повесть о себе («ватакуси сёсэцу»), она же «эго-беллетристика». Это жанр, в котором написано лучшее не только у Дадзая, но и вообще в современной японской литературе. Симадзаки, Мотодзиро, поздний Акутагава, Наоя Сига и т. д. В более широком смысле сюда можно отнести и «Рассказы на ладони» Кавабаты (там, где он, ребенок, видит своих родителей умирающими от чахотки), и трилогию Кэндзабуро Оэ об отношениях отца с умственно отсталым сыном, и военные ужасы Сёхэя Ооки, и «Хроники моей матери» Ясуси Иноуэ, и даже наркотический бред Рю Мураками. Весь этот надрыв, определяющий японскую литературу ХX века. Откуда столько «эго-беллетристики»? Может, она тоже, подобно чайной церемонии, икебане и самурайскому уставу, берет начало в дзен-буддизме? «Когда человек говорит о себе, он забывает себя» — это из Догэна. Душераздирающая исповедь как одна из разновидностей дзадзен. Но мне по вкусу и более сдержанная проза: Нацумэ Сосэки, Мори Огай. Последний — ровесник Чехова — по профессии был врачом. Его стиль изложения предельно сух, как в истории болезни. Вот к чему хотелось бы стремиться.

Киото полон литературных ассоциаций. Они часть экскурсии, как в Петербурге. Вот Золотой храм, где герой Мисимы боролся со страшной силой красоты. Вот веселый квартал Гион, где до сих пор живут гейши, сошедшие со страниц Кавабаты и Кафу Нагаи. Вот императорский дворец, где полы скрипят — не скрипят даже, а кричат, как голодные чайки, целый птичий базар (оказывается, такими скрипучими их делали специально, чтобы слышать, когда кто-то идет). Вот придворная музыка гагаку, придворная живопись суми-ё. Горная река на картине похожа на стеганое полотно, прошитое красной нитью; гребни гор превращаются в гребни волн, и лодка, несомая течением, повторяет форму волны. И опять литературные ассоциации: эпоха Хэйан с ее дайнагонами, тюнагонами, левыми и правыми министрами, северными и южными покоями, дворцовыми интригами, альковными историями, культом красоты, обязательной любовной перепиской в стихотворной форме. Все, что запечатлели родоначальницы японской литературы Сэй-Сёнагон, Нидзё и Мурасаки Сикибу. Благодаря их сочинениям мы имеем самые подробные сведения о жизни местной аристократии в X веке. Но чем больше сведений, тем труднее сложить их в общую картинку. Эпоха Хэйан непредставима, она кажется чем-то инопланетным. «„Повесть о Гэндзи“ была написана тысячу лет назад, — говорится в музейной брошюре, — но читается так, как будто написана в наше время». Не знаю, не знаю. Первое, что приходит мне в голову при упоминании «Гэндзи-моногатари», — это обычай хэйанской знати вымазывать передние зубы черной краской.

В Киото нам выпало двухдневное счастье бесцельно слоняться по городу, восхищаясь тем, о чем было заранее известно, и поражаясь тому, о чем известно не было. Идеальный туризм, готовый судить обо всем сплеча, выдумывающий миф за мифом и блаженный в своем неведении, — что может быть лучше? Мы уплетали морских гадов на городском рынке, ужинали подозрительно недорогой говядиной кобе и ядовитой рыбой фугу под умиротворяющие звуки кото и сямисэна. Случайно оказавшись в самой гуще фестиваля Гион-мацури, мы улюлюкали вместе со всеми, пока раскрасневшиеся мужики с выпученными глазами тащили куда-то горящее бревно. В храме Фусими-Инари мы хлопали в ладоши и звонили в колокольчик, сзывая синтоистских богов, вытягивали удачу из номерного ящичка и даже брали напрокат кимоно и гэта[51] — словом, делали все, что полагается туристам. Но фокус был в том, что рядом с нами японцы, стар и млад, делали все то же самое. Вот еще одна отличительная черта, не выпадающая из общего стереотипа, но тем не менее достойная удивления: оказывается, местные жители клюют на приманки для туристов с не меньшим, а то и большим энтузиазмом, чем сами туристы. Сказывается ли тут чрезмерная занятость, вынуждающая человека принимать все, что не касается его профессиональной деятельности, в облегченном (туристическом) варианте? Или это и вправду национальная специфика? Во всяком случае, в Китае, где вроде бы вкалывают не меньше, я такого не видел.

Из всех храмовых достопримечательностей Старой столицы мне особенно запомнился сад камней в монастыре Дайтокудзи. Там расчесанная в аккуратные борозды галька символизировала реку жизни, текущую от водопада рождения к океану нирваны. На пути попадались большие камни; один из них был черепахой, пытающейся плыть против течения, другой — спящей коровой. Корова спит, потому что все время смотрит в прошлое. Вот уже пятьсот лет корова и черепаха лежат в каменной реке, не замечая друг друга. По другую сторону океана нирваны — справочный центр и сувенирная лавка, где развешаны таблички с изречениями корифеев дзен-буддизма. «Истинное сознание — камень, подобный чистой воде, изливаемой в чистую воду…» «Прошлое — верхушка сердца, настоящее — верхушка кулака, будущее — затылочная часть мозга…» «Только набрав воды в черпак, ты ощущаешь воду как живое существо…» Вот что можно читать часами, вкладывая смысл, точно добавляя соль или перец, по вкусу.

После ужина мы бродили по Гиону, шпионя за жизнью выбеленных обитательниц «мира ив и цветов» и их клиентов-толстосумов. Попав в этот квартал, практически не изменившийся с XIX века (узкие улочки, двухэтажные чайные домики с бамбуковыми оборками и оградой, похожей на завязанный «барабанным бантом» пояс от кимоно), ты испытываешь уютное чувство безопасного подглядывания за греховно-таинственным, как при чтении детективов Эдогавы Рампо. Наша прогулка была настоящей «фотоохотой», причем охотились не мы одни. Когда из театра, где мы незадолго до того смотрели «Мияко одори»[52], выплыли пять майко[53] в сопровождении клиентов, все проходившие мимо японцы повынимали айфоны и принялись щелкать. Если им можно, то и нам можно. И мы с удовольствием примкнули к своре папарацци с айфонами на изготовку. Майко шли с каменными лицами, глядя прямо перед собой, а их пожилые клиенты сыпали шутками, размашисто жестикулировали — в общем, развлекали нанятых ими девушек, как могли. По всему было видно, что непрошеное внимание со стороны прохожих этим великовозрастным волокитам только в радость. Наконец они нырнули в узкий проход, в конце которого, как объяснил нам кто-то из японских папарацци, находился ресторан «для своих» («for regular patrons only, new faces cannot go in»). Все переглянулись, как бы поздравляя друг с друга с удачной охотой, и снова полезли в айфоны — проверить, хорошо ли получились снимки.

Коя-сан

День долог, как для ребенка; гора спокойна, как бесконечное прошлое. Монастырский быт кажется неправдоподобной идиллией. Комнаты, выстланные татами; раздвижные сёдзи и перегородки, обклеенные рисовой бумагой, расписанные традиционными цветами и птицами; ужин, на который хочется смотреть, а не есть, потому что сервировка сама по себе — произведение искусства. Футон, дзабутон, юката. Почти как в рёкане[54]. Только вместо купания в горячих источниках и массажа здесь предлагают молитву и медитацию. А так — сплошной санаторий. Не совсем то, чего я ожидал. Одна приятельница, японская художница, живущая в Нью-Йорке, со смехом рассказывала, что западные хипстеры ездят в Японию специально для того, чтобы их побили палками в буддийском монастыре. Говорят, в нью-йоркских салонах БДСМ клиентура состоит преимущественно из трейдеров с Уолл-стрит. Я не трейдер и не горю желанием быть битым, но в остальном вполне соответствую стереотипу «дзен-туриста». Нормальный обыватель, чей поиск не выходит за пределы дозволенного и предусмотренного в часы досуга.

В шесть утра звонит колокол. Сначала несколько ленивых ударов, потом все чаще и настойчивей, как гонг в Пекинской опере, имитирующий учащение пульса во время батальных сцен. Но эта побудка не нужна: все давно проснулись. Монахи — по привычке (утренняя медитация начинается в три часа ночи), а я — из‐за непроходящего джетлага. Когда полтора часа назад я раздвинул сёдзи и, стараясь никого не будить, вышел в коридор, в монастырской канцелярии уже горел свет. Двое послушников разбирали какие-то бумажки; третий, сидя в позе лотоса перед ноутбуком, впечатывал цифры в таблицу Microsoft Excel. Я вышел в сад, уселся на камень. Медитировать я не умею, зато в отключку ухожу на раз, могу часами пребывать в полной прострации. Может, это тоже такая медитация? «Нет, — смеется Нобу, — это антимедитация». Нобу — мой ровесник. Он принял постриг пятнадцать лет назад. Что я делал пятнадцать лет назад? То же, что и сейчас. Занимался антимедитацией.

— Как получилось, что ты стал монахом, Нобу?

— А благодаря иностранцам. Таким, как ты. Мне в школе всегда легко давался английский. Я даже думал, это станет моей профессией. Но в университет сразу поступать не хотелось. Искал какую-нибудь непыльную работу. В конце концов устроился в этот монастырь переводчиком. К нам сюда то и дело наезжают иностранцы, а английского никто не знает. Ну вот, я начал переводить речи настоятеля. Пока переводил, много всего выучил. И решил остаться. А настоятель — он отец моего школьного друга. Он меня с детства знал и поэтому согласился взять в ученики. Чтобы стать монахом, нужны связи.

— А если связей нет?

— Ну не знаю. Можно попробовать устроиться в монастырь уборщиком. Полотером там, судомойкой. Начать с этого. Но вообще трудно. Мне даже кажется, что иностранца охотнее возьмут, чем японца. Хотя к иностранцу никто всерьез не относится. Его по-настоящему обучать не нужно, он здесь не за этим.

* * *

Два молодых монаха читают сутру, сидя по краям алтаря. Монотонные распевы, сопровождаемые барабаном, тарелками, колокольчиками. Японские буддийские песнопения сёмё делятся на две категории — рёкёку (простой стиль) и риккёку (сложный стиль). Интересно, в каком стиле поют эти двое? В чем разница между простым и сложным? Никто ничего не объясняет. Пузатый настоятель, сидящий в центре, подхватывает каждую фразу песнопения с середины. Буддийский канон. Вернее, Каннон. Нет, Каннон — это из синтоизма. Тысячерукая богиня. Тысячекрылый журавль. Стон горы. Стон горы Коя-сан — это сёмё. Почему он поет таким нарочито противным голосом? Голос человека, страдающего запором. И внешность под стать. Так должен был бы выглядеть Досэн из «Золотого храма». Тысячекрылый канон. Нет, это из синтоизма. Аматэрасу[55]. Сусаноо-но микото[56] на склоне лет. Все, что я знаю, — из книг. Книжный мальчик. Какой еще к черту мальчик? Я дяденька с негибким телом и путаницей в голове. Сидеть надо c полузакрытыми глазами, с прямой спиной, скрестив ноги так, чтобы колени касались пола. Вдох-выдох, вдох-выдох, вот так. Поза равновесия. Энергетические каналы. Но у негибкого дяденьки от этого полулотоса болит правое бедро. Боль в бедре и путаница в голове. Не в этом дело. Мое сознание — вращающаяся дверь или камень-голыш, один из миллиона в саду камней. Надо отвлечься от своего камня и обозревать весь сад. Так советовал Нобу. Ему легко говорить, он гибкий. Я закрываю глаза и пытаюсь наблюдать за собственными мыслями. Чувствую, как кто-то трясет меня за плечо. Это не иллюзия сансары, это пожилая прихожанка, выступающая в роли парторга. Всем присутствующим полагается по очереди подойти к буцудану, помолиться Светлоликому и пересыпать щепотку пепла из одной курильницы в другую. Теперь мой черед. Но я не хочу молиться, не могу. Я здесь не за этим. А зачем тогда? Молись, не задерживай очередь. Кажется, сейчас меня выгонят. Пока я жестами препираюсь с парторгом, преподобный заканчивает молитвословие и обращается к мирянам. Сидя лицом к нам, он напоминает уже не настоятеля из «Золотого храма», а сувенирную статуэтку Будды с брюшком-жемчужиной. Его речь обращена к нам, но глаза прикрыты (надо сидеть с полузакрытыми глазами, чтобы внешнее уравновешивало внутреннее), взгляд расфокусирован. Если избыть привязанности, что тогда? Сосна зеленая, а снег белый.

* * *

После ужина Нобу водил нас по огромному кладбищу, примыкающему к мавзолею храма Окуно-ин, где покоится в вечном самадхи Великий учитель. По этим святым местам, говорил Нобу, лучше всего бродить ночью. Тусклые фонари высвечивают древность, как бы выхватывают ее, и только ее из сумрака, поглотившего все вокруг. Так, в детстве, пытаясь представить себе, как выглядел мир в старину, я щурил глаза, чтобы все цвета потускнели. Если погасишь свет, ближнее станет дальним. Но если свет зажечь, дальнее ближним не станет. Откуда это? Из танка Сайгё? Из хайку Басё? В общем, издалека. «Почудится вдруг: / То не туча вдали, а дым / От костра погребального… / И таким неожиданно близким / Ночное покажется небо…»[57]

Кажется, ночная прогулка по кладбищу — вполне в духе дзен-буддизма. Синтоизм имеет дело с жизнью (никакой эсхатологии), буддизм — со смертью. Синкретизм двух религий понять нелегко. Синтоистское божество А. может считаться воплощением буддийского божества Б., которое в одной из своих функций отождествляется с синтоистским божеством С.; при этом в некоторых толкованиях буддийской доктрины божество Б. само считается воплощением… Черт ногу сломит. «Чтобы понять наше учение, — лопочет жовиальный монах, — надо провести ночь на кладбище». Над головой — пирамидальные кроны криптомерий, жутковатый писк невидимых белок-летяг. Бесчисленные надгробия, каменные светильники, склепы в форме пагоды, увенчанные пятью камнями (пять элементов: земля, вода, огонь, ветер, пустота). В буддизме тело усопшего принято кремировать. После кремации подъязычную кость, которая символизирует мудру медитации[58], отделяют от других костей и хоронят на одном из буддийских кладбищ (остальные кости кладут в семейную могилу). Сыновний долг — позаботиться о подъязычной кости родителя.

Это кладбище в Японии считается самым престижным. Вроде Новодевичьего или Пер-Лашез. Среди прочих здесь захоронена подъязычная кость основателя компании Panasonic, получившего посмертный статус синтоистского бога бизнеса. В синтоистском пантеоне — сто тысяч богов; на кладбище Окуно-ин — двести тысяч могил. В некоторых склепах вырезаны оконца в форме полумесяца. Это не символ ислама, а дань Великому учителю, Кобо Дайси, уподобившему человеческую мысль луне. Сияние луны — отраженный свет; источник мысли (света) находится не в нас. К тому же облик луны изменчив: сегодня — полный круг, завтра — долька. Источник же неизменен. Луна словно дерево, спиленное под корень. Белеет свежий срез.

Сам Кобо Дайси похоронен не здесь. Если верить Нобу, он вообще нигде не похоронен. В 835 году Учитель отказался от воды и питья и, удалившись в пещеру, погрузился в вечную медитацию. Сто лет спустя кто-то из монахов решился проверить, что стало с Учителем, и вошел в пещеру. Кобо Дайси сидел все в той же позе медитации, а его коса и борода устилали пол пещерной кельи (так, кажется, в Самарканде продолжают расти ногти у пророка Хаджи Данияра). Монах вернулся с ножницами, аккуратно остриг волосы, после чего завалил камнями вход и наказал ученикам впредь не докучать Учителю визитами. С тех пор посетителей у Кобо Дайси не было, но на подступах к его мавзолею по сей день продолжает работать специальная кухня. Каждое утро монахи Коя-сана стряпают кушанья для подношения Учителю — на случай, если тот неожиданно выйдет из самадхи.

От основной части кладбища гробницу («пещерную келью») Кобо Дайси отделяет священный ручей, охраняющий души умерших детей («детей воды»). У ручья, точно терракотовая армия Цинь Ши Хуанди, выстроилась длинная шеренга каменных бодхисаттв. По традиции всякий, кто собирается приблизиться к келье Учителя, сперва должен омыть ноги этих каменных охранников ручьевой водой. Смысл ритуала Нобу объясняет следующим образом: будды горят в аду за людские грехи; плеснув воды на изваяние, ты облегчишь страдания божества. Если же, вместо того чтобы пересекать ручей, свернуть влево, придешь к провидческому колодцу. Загляни в колодец и попытайся разглядеть в мутной воде свое отражение. Увидел отражение — значит, все в порядке, а нет — значит, ты умрешь в течение трех лет. Есть такое поверье. А может, и не поверье вовсе, просто страшилка для приезжих. Как бы то ни было, заглядывать боязно. «Или вот еще, — не унимается Нобу, — видишь, там впереди ступеньки? По ним надо подниматься о-очень осторожно. Если поскользнешься, умрешь в течение трех лет». Сам он, однако, обходит ступеньки стороной, поднимается по бордюру.

Кое-где из замшелой почвы, точно огромные подосиновики, растут каменные божки в вязаных красных шапочках. Это статуэтки Дзидзо, покровителя детей и путников. Их можно увидеть по всей Японии — там, где недавно произошло ДТП или умер ребенок. Если смерть пришла внезапно, у души не было времени подготовиться к переходу. В таких случаях нужен Дзидзо-проводник, японский собрат Гермеса. Красная шапочка символизирует огонь, сиречь очищение. После того как Дзидзо выполнит свою функцию, статуэтку в вязаной шапочке отправят в кладбищенский лес «на ПМЖ».

«Учитель, а что говорит дзен насчет самоубийства?» Есть такая байка, будто у эскимосов имеется больше тридцати слов для понятия «снег». Кажется, в японском языке существует столько же слов для различных видов ритуального самоубийства. Самоубийство вассала после смерти сюзерена в феодальной Японии называлось «дзюнси» («самоубийство верных»). Не путать с «синдзю» («самоубийство влюбленных»), о котором писал Шекспир кукольного театра Тикамацу Мондзаэмон. Самоубийство родителей с детьми — это «ояко-синдзю». Есть самоубийство по сговору («дзёси»), самоубийство по убеждению («канси»), самоубийство из‐за вины («инсэки-дзисацу»). Помнится, профессор Белкис, который вел у нас в институте обязательный курс под названием «Цивилизации мира», любил повторять общеизвестную сентенцию: «Европейская культура строится на чувстве вины, а азиатская — на чувстве стыда». Звучит убедительно, но, если вдуматься, ничего не понятно. Разве может быть чувство вины без стыда и наоборот? И можно ли говорить, что одна культура строится на чувстве вины, а другая — на стремлении смыть позор? Нет, не позор, а именно чувство вины. Оно не знает культурных границ — вспомнить хотя бы «Сердце» Нацумэ Сосэки, одно из лучших произведений японской литературы. Там как раз об этом.

Вина — это то, что передается от умершего живому, передается по наследству. Она всплывает в самые неожиданные моменты. Пару дней назад в Киото мы сидели в кафе, и я смотрел на пожилую пару за соседним столиком. Они сосредоточенно жевали темпуру с лапшой; время от времени женщина молча подкладывала мужу лакомый кусочек из своей тарелки. Я вспомнил, что моя бабушка делала то же самое. Как они с дедушкой молча ужинали вместе и она глядела на него с какой-то трагической преданностью, и этот ее взгляд приводил меня в ярость… Весной 89‐го года дедушка покончил с собой, решив, что у него рак кишечника («Боялся стать обузой», — говорили у нас в семье). При вскрытии никакой опухоли не нашли. Бабушка последовала за ним несколькими годами позже. Тринадцатилетний сопляк, я ничего не подозревал и ушел гулять с дружками, нагрубив ей за то, что она пыталась удержать меня дома. Моя грубость была последним, что она услышала в этой жизни. Как я узнал много позже, бабушку преследовала мысль о том, что она, будучи врачом, не смогла уберечь дедушку. Она была педиатром, откуда же ей было знать о раке кишечника? Да и вряд ли он делился с ней своими опасениями. Но чувство вины неумолимей любого наставника с палкой; оно — в крови. Четверть века спустя бабушка все еще навещает меня во сне. Раньше эти сны всегда разворачивались одинаково. Я просил ее не уходить, плакал, что больше не буду. Но в последнее время все изменилось: в «бабушкиных снах» я внезапно перестал быть ребенком. Теперь я вижу себя в них тем, кто я есть на самом деле. Человеком под сорок. Бабушка тоже видит меня таким, и наши разговоры как-то разнообразней. Иногда бывает даже смешно. «Знаешь, — делюсь я последними впечатлениями, — ведь это только у евреев самоубийство — грех, а у японцев оно в порядке вещей». «Ну что ж, — говорит она, — значит, мы с твоим дедушкой — японцы».

«Ладно, на сегодня хватит, — закончил свою кладбищенскую лекцию Нобу. — Сходите в баню и ложитесь спать. Завтра ранний подъем. Напоследок скажу вот что: если хочешь очистить сознание, начни с уборки комнаты». Золотые слова.

* * *

Все, что ты видишь, — коан, растиражированный теми, кто был здесь до тебя. И где косолапый черт Касиваги, чтобы вложить новый смысл в затертую головоломку про котенка, зарезанного монахом, или про природу Будды у собаки?[59] Ты уже читал комментарии и аннотации, стало быть, ни на какое сатори надеяться не приходится. Единственное озарение — это собственно огонь. Его разжигают прямо в храме, вернее в пристройке к храму, под аккомпанемент барабанов и колокольчиков. Вчера вечером каждому из новоприбывших выдали по фломастеру и дощечке, на которой надо было записать свои сокровенные желания. Затем дощечки требовалось сдать в канцелярию. И вот дежурный монах достает их из холщового мешка, и они идут на растопку. Утренний ритуал сожжения. Теперь мое дело — наблюдать, как огонь пожирает все, что я там понаписал. Оттого, что мои желания горят вместе со всеми остальными, как-то легче. Хотя просовывать записку в расщелину между камнями Стены Плача все же было приятнее. Но тут другое. Горение слов. В этом есть что-то важное: урок бумагомарателю. Ведь булгаковская максима ложна не потому, что «горят, еще как горят!», а потому, что сама рукопись — это огонь. Записывая в столбик или в строчку, ты не фиксируешь впечатление, а, наоборот, испепеляешь его. То же и с воспоминаниями. Образы прошлого — это спички. Ты носишь с собой коробок, стараясь как можно бережнее расходовать запас. Каждый прожитый момент вспоминается (воспламеняется) только один раз. Весь фокус в том, чтобы разжечь костер с одной спички. Если получится, дальше надо будет только подбрасывать в него слова, пока не потухнет — от недостатка или от избытка слов. Гори-гори ясно. Чем дольше горение, тем полнее очищение. Наконец монах наступает на дотлевающие угольки, раздается последний удар барабана. Всё.

2015

СЕУЛ НА ГУДЗОНЕ

Ким

В приемной отделения лучевой терапии висит красивая табличка с фамилиями штатных врачей: Ким, Пак, Ли, Сун… Моя фамилия — последняя в списке («и примкнувший к ним…»). До этого я работал в другой больнице, в коллективе, состоявшем преимущественно из индийцев; еще раньше — в африканском Бриджпорте, в пуэрто-риканском Бронксе. А год назад оказался в районе, где больше половины населения носит одну из трех фамилий: Ким, Пак, Ли. Из этих фамилий можно составить город — Сеул-на-Гудзоне.

Корейский анклав возник здесь сравнительно недавно; еще в начале 2000‐х в этой больнице работали совсем другие люди. Но несколько лет назад начался ледниковый период (заморозка бюджета в Национальных институтах здоровья, реформа Обамы) с сопутствующим вымиранием мастодонтов. Кто-то вышел на пенсию, кто-то перешел в частную клинику. В нашем отделении остались два пожилых корейца, доктор Пак и доктор Ким (прежний начальник, американец ирландского происхождения, вечно путал их и до последнего дня считал китайцами). Такой же массовый «исход врачей» произошел и в других отделениях. В результате онкологический центр при Рок-Риверском университете опустел, как после стихийного бедствия. Совет попечителей рассудил, что единственный возможный выход из ситуации — назначить нового главврача. Выбор пал на знаменитого Ли Кан Хо, одного из основоположников стереотаксической радиохирургии мозга. Новый главврач, в свою очередь, предложил немудрящий план действий: чтобы спасти госпиталь, нужно нанять молодых. Вскоре состав отделения гематологии-онкологии пополнился двумя корейскими именами, Чхве Чжэ Чун и О Чжи Ён, а в отделение лучевой терапии взяли Джулию Сун и меня. По правде сказать, я попал в этот список почти случайно, а именно — благодаря лабораторным грызунам. Как выяснилось, мои последние, неопубликованные результаты по облучению ксенотрансплантата глиобластомы совпадали с результатами самого Ли. Узнав об этом от моего бывшего научного руководителя, с которым они разговорились за ужином на каком-то симпозиуме, Ли немедленно сделал меня соавтором в своей новой статье, а затем предложил мне работу. Предложение пришлось как нельзя кстати: как раз в это время завотделением в индийском госпитале, где я провел предыдущие четыре года, собирался дать мне пинка, чтобы освободить место для своего зятя. Таким образом, я перебрался из Индии в Корею, не покидая пределов Нью-Йорка.

В меру деспотичный и всецело преданный своему делу профессор Ли, хоть ему еще не было и шестидесяти, напоминал старого мастера традиционной корейской музыки или живописи — того, в чьем присутствии ученики продолжают стоять, даже если им разрешили сесть. И хотя поначалу он настаивал, чтобы мы запросто называли его Кан Хо, мы с Джулией никак не могли заставить себя отказаться от формального обращения.

— Хорошо еще, — говорила Джулия, — что в английском языке нет почтительной формы речи, как в корейском.

— А ты когда-нибудь пробовала говорить с ним по-корейски?

— Боже упаси. Он этого терпеть не может. Я слышала, как Ким один раз перешел было на корейский. Ли ему знаешь что ответил? «У нас в отделении говорят по-английски». Так и сказал. А ведь Ким его на пятнадцать лет старше!

Эта разница в возрасте стояла нашему шефу поперек горла. Я видел, как Ли с плохо скрываемым раздражением выслушивает монологи Кима во время утренних планерок. Ким это тоже видел — и тем усерднее гнул свою линию; он был старшим и одновременно подчиненным — слыханное ли дело? «Да-а, да-а, пятьдесят четыре грея за три сеанса[60] — это непло-охо, но и сорок восемь за четыре сеанса — то-оже непло-охо», — повторял Ким, не обращая внимания на то, что завотделением уже перешел к обсуждению следующего случая. Тем самым Ким как бы говорил: «Мало того, что начальник годится мне в сыновья, так он еще и относится ко мне без должного почтения — перебивает, не дает закончить…»

На самом деле отношение Ли к старику нельзя было назвать непочтительным, по крайней мере по западным меркам. Однажды мне пришлось наблюдать, как конфуцианское хё борется в нашем начальнике с профессиональной этикой врача. Вопреки моим ожиданиям, конфуцианская мораль одержала победу. Дело было вот как. На одном из утренних совещаний Ким представил план лечения пациента с аденокарциномой легкого. Стереотаксическая радиотерапия — те самые пятьдесят четыре грея за три сеанса или сорок восемь за четыре; в общем, стандартный случай. Однако, глядя на томограмму, даже человек, не имеющий отношения к нашей специальности, без труда определил бы, что план Кима никуда не годится: половина опухоли оказалась за пределами поля облучения. «Да у него просто старческий маразм!» — шепнула мне Джулия. Пак и Ли оцепенело таращились на экран. Ким же, напротив, имел вполне довольный вид; казалось, он в упор не видит своей чудовищной ошибки. Наконец Ли не выдержал:

— Доктор Ким, возможно, я чего-то недопонимаю, но… почему вы решили не покрывать верхнюю часть опухоли? Вот тут, видите, участок…

— Я все покрыл, — перебил его Ким, — все покрыл и все проверил.

— Может быть, вы просто не заметили… Взгляните на сагиттальный разрез…

— Все покрыл и все проверил. — Пошевелив своими пушистыми бровями, Ким демонстративно отвернулся от экрана.

Ли слегка опустил голову; лицо его приняло боевое выражение — взгляд исподлобья, уголки рта опущены вниз. Я видел у него это выражение и раньше, и всякий раз мне казалось, что в следующий момент он с криком «Кия!» разобьет своим массивным лбом какую-нибудь бетонную плиту. Но:

— Хорошо, доктор Ким, вам, конечно, виднее. План одобрен. Следующий случай.

На другой день я тайком открыл файл пациента и убедился: Ким все исправил. Когда я сказал об этом Джулии, она засмеялась:

— Да, я тоже сегодня с утра проверила. Все-таки он еще не совсем в маразме. Я думаю, он сразу понял, что напортачил. Но признать — ни за что. Это очень по-корейски. И этот его пунктик насчет возраста… Тоже наша корейская специфика. Хотя у него есть дополнительный повод жаловаться на неуважение к старшим… Только ты никому не говори. Я слышала, что его сын с ним уже много лет не общается. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем идет речь. Для корейской семьи это катастрофа.

Разумеется, Ли и Джулия знали гораздо больше, чем я, — о личных обстоятельствах Кима, о геронтократии в корейском обществе и обо всем остальном, что побуждало их относиться к старику без особой симпатии. Не мне судить. Со мной он был мил и доброжелателен, давал советы (временами полезные), звал обедать в больничной столовке; как выяснилось, он вообще предпочитал обедать с молодежью, собирал целую компанию молодых врачей, стажеров, дозиметристов и очень обижался, если его приглашение отклоняли. За едой он, как Иммануил Кант, принимавший пищу только в обществе кухарок и домохозяек, любил поговорить о еде.

— Курица — это непло-охо, свинина — очень непло-охо…

— А собачатина, доктор Ким, а собачатина? — подначивал кто-то из дозиметристов.

— Собачатина? Хорошо-о, поле-езно…

Но если, набравшись терпения, внимательно слушать его замедленную и — из‐за сильного акцента — не всегда понятную речь, можно было услышать много интересного. Мне нравилась его привязанность к традиционной корейской культуре, сохранившейся со времен династии Чосон и стремительно исчезающей в наши дни, с ее обилием сложных и странных обрядов, поверий, церемоний; со знакомой ортодоксальной негибкостью (недаром корейские конфуцианцы на картинах, развешанных в кабинете Кима, своим видом напомнили мне хасидов из Боро-Парка); с культом предков, верой в колдовство и этим причудливым, чисто корейским сплавом конфуцианства и шаманизма… Нравилось мне и то, что, будучи опытным врачом, специалистом по лучевой терапии, требующей знания квантовой механики и ядерной физики, Ким мог почти всерьез утверждать, что отвар из мочевого пузыря беременной козы — лучшее средство от туберкулеза.

Как-то, пригласив меня к себе в кабинет после обеда, Ким принялся объяснять сложную корейскую систему имен на примере собственного семейного древа: «Мой сын — Ким Сён Ун. Ким — металл, Сён — мудрец, Ун — облако. Сён — это от моего деда. Наш род — это Кэмнын Ким, из клана Сук Чон Гун. Мое поколение двенадцатое в роду. Наш предок был Ун Сик, Ун — это дом, Сик — это еда. Во времена Чосон он был важным чиновником при Совете цензоров. После него у нас было много ученых и чиновников на государственной службе… А моего второго деда звали Бён Су, Бён — это слог, который был у всех в его поколении, Бён — блеск, Су — вода. А в моем поколении был слог Чжин. Поэтому я — Ким Дон Чжин. Чжин — истина, Дон — рассвет…» Потом он долго показывал мне семейные фотографии. Это было еще до того, как я узнал от Джулии о его разрыве с сыном. Мне запомнилось, как Ким с неподдельной гордостью и нежностью приговаривал: «А это мой мальчик, тут он еще совсем маленький… А это его дочь — моя внучка…»

Пак

Пак был десятью годами младше Кима и, стало быть, на пять лет старше Ли. Извечную азиатскую проблему возрастной иерархии он решал самым естественным образом: не признавал ее существования. Без лишних слов подчинялся младшему, запросто подшучивал над старшим. В такой непринужденности было что-то от буддийской мудрости, хотя меньше всего этот человек ассоциировался у меня с буддизмом. Обмениваясь впечатлениями после первой недели работы в Несконсетском госпитале, мы с Джулией сошлись на том, что Пак — типичный врач из частной клиники; непонятно только, что он делает в академическом центре. На планерках он то и дело заводил речь о «денежной стороне вопроса»: за эту процедуру Medicare[61] платит столько-то, а за ту — столько-то. Таблицы кодирования медицинских процедур и МКБ-10[62] он знал назубок, чем вызывал безграничное уважение доктора Ли.

Возможно, наше с Джулией первое впечатление было отчасти обусловлено и самой внешностью Пака: низкорослый, щуплый человек с пирамидальной формой черепа, скошенным подбородком и сильно выдающимся верхним рядом зубов. Когда он улыбался, то становился похожим на персонажей из мультфильма «Симпсоны». «Какой-то он неказистый», — подытожила Джулия. Но она же первой признала ошибку, изменив свое мнение о Паке гораздо раньше, чем это сделал я.

— Знаешь, мне кажется, мы с тобой были не правы насчет Пака.

— Из чего ты сделала такое заключение?

— А я с ним поговорила.

— Про МКБ-10?

— Нет, просто так поговорила. И тебе советую.

К Паку, как и к Киму, надо было прислушиваться: его глухая, монотонная речь не сразу поддавалась расшифровке. Попросту говоря, он бубнил себе под нос. И только привыкнув к полному отсутствию интонационного оформления, ты начинал улавливать смысл и с удивлением обнаруживал, например, что Пак весьма остроумен.

Последовав совету Джулии, я решил разговорить Пака на посторонние темы и, не найдя ничего лучшего, выбрал в качестве повода карту мира, висевшую над его рабочим столом. Карта была истыкана канцелярскими кнопками. В общем, ничего особенного: в наше время повального туризма многие вывешивают у себя такие карты и с гордостью помечают места, где они побывали. Только выбор точек несколько странный: Сальвадор, Гондурас, Ангола, Бурунди…

— Вы были в Анголе, доктор Пак?

— Был, да, с миссией. Наша церковь часто устраивает миссии. Я стараюсь ездить туда, где требуются медики. Но в Анголе мы в основном строили. Плотничали. Так что для меня это был скорее образовательный опыт.

Обнаружилось и другое: помимо миссионерской деятельности и лучевой терапии доктор Пак занимается иглоукалыванием, считается настоящим мастером, даже в Китае преподавал. Об этой стороне его жизни я узнал так же случайно, как и об Анголе, причем не от самого Пака, а от дозиметриста Санни. У меня разыгрался радикулит, и Санни, увидев, как я с откляченным задом ковыляю по коридору, посоветовал обратиться к мастеру: «Он у нас волшебник, за один сеанс тебя на ноги поставит!»

В другой раз один из моих пациентов, увидев Пака, закричал, что знает его — не как врача, а как музыканта («Это же Пак Тхэ-у! Музыкант! Сто лет не видел!»). Как выяснилось, в молодости доктор Пак был джазовым барабанщиком и до сих пор время от времени подыгрывает музыкантам в корейской евангелической церкви. Мой пациент оказался одним из прихожан; по не слишком странному совпадению его тоже звали Пак. Пак № 2. Встреча однофамильцев произошла, когда доктор Пак по моей просьбе заглянул в приемную, чтобы помочь с барахлившим ларингоскопом (теперь мы с Джулией всегда обращались к нему, если что-то ломалось или требовалась помощь с какой-нибудь нестандартной процедурой).

— Пак Тхэ-у, так вы еще и доктор? — изумился пациент-однофамилец.

— Вот ваш доктор, — скромно ответил доктор Пак, кивая на меня. И, вручив мне починенный ларингоскоп, вышел из комнаты.

Пак № 2 совершенно не соответствовал моему представлению о том, как выглядит благочестивый прихожанин. Скорее он был похож на корейского бизнесмена — из тех, что сидят на работе по восемнадцать часов, не смея уйти домой, пока не уйдет начальник, а по четвергам мешают водку с пивом на корпоративных ужинах. Мы лечили его от рака основания языка, вернувшегося после ремиссии. Облучали лимфоузлы.

Во время еженедельных осмотров он подолгу не отпускал меня, как будто боялся, что, как только я уйду, его состояние сразу ухудшится. То показывал склянки со всякими гомеопатическими средствами, спрашивая, можно ли ему принимать их во время радиотерапии, то жаловался, что от него в последнее время часто пахнет чесноком, хотя он давно перестал употреблять чеснок в пищу, — не может ли это быть признаком того, что болезнь прогрессирует? «Нет, — отвечал я, — вряд ли». Тогда он страстно жал мне руку, кланялся, повторяя «Спасибо, доктор, спасибо, спасибо вам, доктор», потом начинал рыдать и, когда я обнимал его, крупного мужчину средних лет, снова бормотал «Спасибо, спасибо…». Так повторялось каждую неделю. «Это потому, что он пьет, — сказала медсестра Ён Рим, которую возмущала несдержанность пациента, — вы, небось, не знали, доктор? После работы каждый вечер выдувает три четверти бутылки виски. Он мне сам признался».

Однажды Пак № 2 пришел на прием, нервничая еще больше обычного, и без обиняков сообщил мне, что решил прекратить химию и радиацию, так как нашел целителя в Италии. Итальянский чудотворец гарантировал, что вылечит его от рака за несколько дней. «Каким же образом он собирается вас лечить?» Пак № 2 достал распечатку: «Лечение раковых заболеваний, панацея, которую так долго скрывали от вас врачи. Успех гарантирован!» Все окутано тайной, но, насколько я мог судить, панацея представляла собой уколы физраствора, растирания чем-то вроде вьетнамской «звездочки», а в качестве тяжелой артиллерии — вкалывание низких доз налоксона[63].

— Послушайте, я, к сожалению, ничего не могу вам обещать относительно химии и радиации, очень надеюсь, что они сработают, однако стопроцентных гарантий тут не бывает. Но одно могу гарантировать и готов дать вам эту гарантию в письменном виде: ваш итальянец — шарлатан. Лечение, которое он предлагает, ничего не даст. Хорошо еще, если не сделает хуже. Это циничные, бессовестные люди, наживающиеся на чужом несчастье, таких нужно сажать в тюрьму. Ни в коем случае не покупайтесь на его обман, говорю это как ваш врач, от всей души желающий вашего выздоровления…

— Спасибо вам, доктор, спасибо, доктор, спасибо, — бормотал Пак № 2, тряся мою руку, и я уже понимал, что больше его не увижу.

Через несколько дней по приглашению доктора Пака я побывал на воскресной службе в корейской евангелической церкви. Кажется, церковные обряды евангелистов и баптистов особенно легко приживаются там, где до недавнего времени господствовало шаманство, — будь то Корея или Нигерия. И там, и тут — упор на транс как способ приобщиться к благодати, возликовать духом. Сказать по правде, служба оставила тяжелое впечатление; на меня повеяло чем-то болезненным и неприятным, вспомнились телепередачи о религиозных культах Мун Сон Мёна[64] и Ан Сён-хона[65], окруженных ореолом скандальной славы. Мессианский бред, массовые бракосочетания, денежные махинации… Нет, конечно, ничего подобного я не увидел. Служба как служба. Священнику в светлом костюме и тонированных очках аккомпанирует ресторанный ансамбль. Все по-корейски. О чем он говорит? «Тема сегодняшней проповеди — исцеление, обещание новой жизни, — перевела мне сидевшая рядом женщина. — Порок безверия, подобно раковой опухоли, проникает во все области человеческого бытия…» Понятно. Только зачем нужна эта слащавая музыка, эти плавные движения рукой (ладонь экстрасенса)? «Вот панацея, которую так долго скрывали от вас врачи…» В какой-то момент я, видимо, и сам впал в транс, и холеный корейский священник с микрофоном в руке слился в моем сознании с образом того итальянского «целителя». Налоксон для народа.

Когда мы вышли на улицу по окончании службы, я рассказал доктору Паку о фиаско с лечением Пака № 2. Я был уверен, что услышу в ответ если не мудрый совет, то уж точно какие-нибудь вдумчивые слова участия. Но доктор только улыбался своей дурашливой симпсоновской улыбкой, и я впервые заметил, что у него не хватает двух или трех боковых зубов.

Чжэ Хун

Мы есть то, что мы едим, а передо мной стоял выбор из живого осьминога, рыбьей требухи, личинок шелкопряда, асцидий, сырых трепангов, морских червей, желе из желудей, протухших крыльев ската. В общем, полный набор корейских деликатесов. И пока я опасливо жевал, мой собеседник Чжэ Хун говорил о культуре и обществе. Не говорил даже, а пел своим высоким, почти женским голосом, никак не вязавшимся с его внешностью (крепко сбитый мужчина с двойным подбородком и стрижкой а-ля Ким Чен Ын).

— Мы, корейцы, любим все острое. Не только в пище. В кино, например. Либо садистские ужасы, как у Пак Чхан Ука и Ким Ки Дука, либо что-нибудь душераздирающее вроде «Шальной пули». Ты смотрел «Шальную пулю»?

Я кивнул, не отрывая взгляда от своей тарелки. Все мое внимание было сосредоточено на извивающихся осьминожьих щупальцах. Последние пять минут я безуспешно пытался ухватить одно из них металлическими палочками. «Шальную пулю» я смотрел много лет назад, но до сих пор помню эпизод, где главный герой убегает от полиции, бежит по каким-то подвалам и в одном из подвалов мы видим самоубийцу, качающегося на веревке, и ребенка, только что обнаружившего тело отца. Все это не имеет ни малейшего отношения к сюжету, показывается впроброс, мелькающим кадром — и именно поэтому производит такое сильное впечатление.

— Вот и я говорю, — пропел Чжэ Хун, — слишком много драмы. У американцев такого нет, они сдержаннее. Я, хоть и кореец, по характеру чистый американец.

— Или японец, — вставил я.

— Не-е, — поморщился Чжэ Хун, — кореец японцу не брат, японцы — захватчики.

— Китаец?

— Тоже нет. Китайцы хитрые, а у нас хитрых не любят.

— Хорошо, — согласился я, придавив щупальце палочкой, — ты чистый американец.

* * *

Мои родители прожили в Корее чуть меньше года. Отец преподавал математику в Сеульском национальном университете. Возвращаясь с работы поздно вечером, он звонил мне по скайпу, чтобы поделиться впечатлениями.

— Никогда раньше не видел, чтобы люди так вкалывали. По сравнению с ними даже китайцы — сущие лодыри. Представляешь, мои коллеги — математики, которые тут считаются чуть ли не «свободными художниками», — садятся за рабочий стол в семь утра и трудятся без перерывов до шести вечера. Потом идут ужинать в университетскую столовку, а после ужина возвращаются на работу. Я сегодня раньше всех ушел.

— Когда же они домой попадают?

— Кто как. Некоторые вообще видятся с семьей только по выходным.

— То есть в течение недели они ночуют прямо на работе?

— Ну, необязательно. Они же еще и выпить любят. А потом идут ночевать в баню. Говорят, здешняя баня — это целый пансионат. Там тебе и горячие бассейны, и солевые ванны, и сауны разной температуры. Обязательно сходим, когда приедешь. Так вот, в этой бане за двадцать долларов можно переночевать на лежаке. У кого семья живет за городом, те в будние дни ночуют в бане. С утра встал, попарился и — вперед. От похмелья помогает, опять же.

— Ты есть будешь? — слышался мамин голос.

— Если это можно назвать едой…

В отличие от меня папа терпеть не мог корейскую пищу. Слишком остро. Мама готовила ему дома, давала обед с собой, но и с домашней едой было непросто: в магазине все по-корейски, ничего не поймешь. Хочешь купить соевого соуса, а на полке перед тобой стоят триста разных бутылочек, в каждой — темная жидкость. Поди разберись, что есть что. В конце концов выбираешь методом тыка и, конечно, мимо: вместо соевого соуса в бутылке — неведомая приторная мерзость. И ведь спросить не у кого: за пределами университетского кампуса англоговорящих мало. Зато там, где знание английского не требуется, всегда найдутся помощники. Например, в метро, если ты стоишь посреди платформы, уткнувшись в карту, обязательно подойдут, предложат проводить или по крайней мере укажут нужное направление.

«Здесь много плюсов, — уговаривала себя мама, — и люди такие, как бы это сказать, неиспорченные. Сеульцы чем-то напоминают мне москвичей, только не нынешних, а времен хрущевской оттепели…» Для моей мамы 60‐е (школьные) годы — золотой век человечества, а Москва того времени — эталон, по которому оценивается любой новый географический пункт. Что-то в этом есть: путешествие как попытка вернуться в исходную точку. Не потому, что тридевятое царство неожиданно обнаруживает реальное сходство с тем местом, где ты родился. Скорее наоборот: чем меньше сходства, тем его больше. Возможно, дело в абсолютной (детской) новизне впечатлений. А может быть, это механизм непроизвольной памяти приходит в действие там, где горизонт восприятия не загроможден знакомыми лицами и предметами. Так или иначе, жить в Сеуле родителям нравилось. По крайней мере, на первых порах. Однако изжога после каждого приема пищи и полное отсутствие общения постепенно умерили их энтузиазм. Когда все фильмы Им Квон Тхэка и Ли Чхан Дона были просмотрены, папа отказался от предложения продлить контракт с Сеульским университетом. В бане-пансионате мы с ним так и не побывали.

Прошло сколько-то лет. И вот я тоже работаю в коллективе, состоящем из одних корейцев. Правда, уже не в Сеуле, а в Квинсе. Мои рабочие часы вполне соответствуют корейским стандартам (от двенадцати до четырнадцати часов в день). По вечерам, возвращаясь из больницы, я проезжаю мимо разноцветных огней «чимчильбана», где при желании можно переночевать на лежаке, хотя в нашем «Сеуле-на-Гудзоне» эта практика, кажется, не так распространена. С видом знатока я читаю вывески (в отличие от иероглифов фонетическое письмо хангыль нетрудно выучить), и моей радости нет предела, когда прочитанное по слогам слово оказывается одним из тех пяти-шести, что я знаю по-корейски. Я ощущаю себя великим востоковедом, однако сдерживаю эмоции и как бы между прочим сообщаю жене, указывая на неприметное двухэтажное здание: «это церковь» или «это баня». Жена восхищенно качает головой, продолжая думать о чем-то своем. Время от времени мы заезжаем за продуктами в корейский магазин «Эйч-Март». Кулинарной экзотикой меня не смутишь: я менее разборчив, чем папа, и в свое время перепробовал все самые страшные корейские блюда — от супа из черной козы до собачатины. Но вот мой взгляд упирается в аккуратные ряды бутылочек с темной жидкостью, и некому подсказать, какая из бутылочек содержит соевый соус.

* * *

«Ты опять неправильно палочки держишь», — критикует меня Чжэ Хун. Борьба с осьминожьими щупальцами (поединок от слова «поедать») продолжается. В конце концов я сдаюсь и вру, что уже сыт. «Ладно, тогда я доедаю, — Чжэ Хун придвигает тарелку к себе, за минуту разделывается с оставшимися щупальцами, — и мы переходим к следующей части нашей программы!» Если бы он не был врачом, то был бы, наверное, массовиком-затейником. Собственно, он и есть. Это Чжэ Хун организовал у нас киноклуб, благодаря которому я основательно ознакомился с корейским кинематографом. Это Чжэ Хун регулярно вытаскивает своих коллег — Юн Су, Чжи Ён и меня — на корейское барбекю, в корейскую баню, на караоке. В компании этих ребят мне иногда кажется, будто я перенесся в какой-нибудь из фильмов Хон Сан Су, которого один мой друг метко окрестил «корейским Иоселиани». В противоположность знаменитым Пак Чхан Уку и Ким Ки Дуку с их эпатажным садизмом и болезненной зацикленностью на возмездии и самоистязании, Хон Сан Су снимает созерцательно-лирическое кино о повседневности. В его фильмах идет снег или цветет магнолия; персонажи — интеллигентные и закомплексованные молодые люди — встречаются в сеульских ресторанчиках, употребляют умопомрачительное количество соджу[66] и никак не могут высказать того, что хотят; их любовь всегда несчастна, творческий поиск безрезультатен, а окружающий мир полон щемящей, мимолетной красоты. Как-то так.

Все наши посиделки начинаются с заглазного обсуждения сослуживцев. Это привычное перемывание косточек на самом деле довольно интересно: оценки, которые выносят мои корейские коллеги, всегда удивляют. Про тихоню медсестру говорят, что она кажется им тщеславной; про другую медсестру, известную стерву, — что она честная и, судя по всему, любит приключения. Возможно, за всем этим кроется какое-то совершенно иное мировосприятие, непереводимое, как корейский юмор. Когда я признаюсь, что плохо понимаю их шутки, Чжэ Хун успокаивает: «Это просто потому, что ты еще мало выпил». Мы выпиваем ровно столько, чтобы потом можно было вести машину. Но через некоторое время нам приносят панчхан[67], пулькоги[68] или твенчжан чиге[69], и мы заказываем еще соджу, и Чжэ Хун призывает всех мешать соджу с пивом, как это делают в Сеуле. Теперь о том, чтобы сесть за руль, не может быть и речи. «Жаль, — говорит Чжи Ён, — что в Нью-Йорке нельзя вызвать водителя. В Сеуле есть специальная служба: звонишь по телефону, приезжает водитель и довозит тебя, пьяного, на твоей же машине до дому. Интересно, почему здесь еще до этого не додумались?» И мы начинаем обсуждать во всех подробностях, как, организовав подобную компанию в Америке, мы заработаем кучу денег и нам уже не придется каждое утро ни свет ни заря тащиться на консилиум. Потом разговор забредает в алкогольно-философские дебри; потом захмелевшая Чжи Ён со слезами на глазах признается, что год от года ощущает себя все более одинокой, и неловко пытается соблазнить Чжэ Хуна; потом они все начинают, перекрикивая друг друга, спорить о чем-то по-корейски, уже не заморачиваясь с переводом, а я уплываю в собственные дебри бессвязной рефлексии. За окном идет снег или цветет магнолия. Я выхожу на улицу, долго пытаюсь поймать такси.

Джулия

Когда передо мной наконец остановилось такси и я плюхнулся на заднее сиденье, то не смог назвать нужный мне адрес. «Поехали в сторону „Рок-Ривера“, уточню ближе к делу». Седобородый сикх тряхнул чалмой и включил mp3-плеер. Прибавил громкость, видимо желая, чтобы мне было слышно каждое непонятное слово молитвы (проповеди? мантры?).

— Нельзя ли сделать потише? Мне нужно позвонить…

— Что?

— Позвонить…

— Да-да, звоните, вы мне не мешаете.

— Зато вы мне мешаете. Ничего не слышно.

— Что?

— Нужно позвонить! Ничего не слышно!

— А-а, связь плохая. — Сикх сочувственно покачал чалмой.

Все напрасно: Джулия не отвечает. Полчаса назад она звонила мне с просьбой приехать, но повесила трубку прежде, чем я мог уточнить адрес. Теперь до нее не дозвониться, и я понятия не имею, где ее искать.

«Уроженка Сеула, жительница Нью-Йорка, выпускница Йеля» — так она представилась на организационном собрании новых работников больницы. Больше ничего. Загадка. Даже для меня, хотя мы знакомы уже давно: вместе учились, выбрали одну и ту же специализацию. После окончания мединститута Джулия проходила ординатуру в Чикаго, а я остался в Нью-Йорке. Несколько лет мы не общались. И вот пути снова пересеклись — в Несконсетском госпитале. «Я и не знал, что вы знакомы, — удивился завотделением Ли, — хотя вы, молодежь, такие общительные: всякие там соцсети… Теперь все друг друга знают!» Но Джулия как раз не пользуется соцсетями. В мединституте мои впечатления от поверхностного знакомства с ней сводились к стереотипу: зубрила-отличница; азиатская девушка, нацеленная на успех. С такими хорошо вместе готовиться к экзаменам, а на посторонние темы не очень-то поговоришь. Оказалось, все с точностью до наоборот.

«Интересно, что ты обо мне думал, когда мы были студентами?» — допытывается Джулия. Она обожает подобные допросы. Я начинаю издалека: у нас за домом есть детская площадка с песочницей, по выходным мы с дочкой лепим там куличи. Несколько месяцев назад я наблюдал такую картину: в песочнице работает — не играет, а именно работает — корейская девочка лет шести. Обливаясь потом, она копает яму, уже целый котлован выкопала. Рядом стоит ее отец и наблюдает за работой. Нашей полуторагодовалой Соне нравится такая игра: кореянка копает, а она, саботажница, бросает песок обратно в яму. «Сонечка, нельзя так делать. Если хочешь поиграть с девочкой, скажи: давай играть вместе» — это я провожу воспитательную работу. Но отцу копающей девочки мое миротворчество не по душе: «Пожалуйста, прикажите своей дочери оставить мою дочь в покое». Что на такое ответишь? Отвожу Соню в сторону, говорю: «Мы пойдем в соседний двор и будем играть в другой песочнице». Тут кореянка уже сама вступает в разговор: «В другой песочнице тоже нельзя, там копает мой брат. Понимаете, наши родители каждые выходные устраивают нам соревнование: кто быстрее выроет яму глубиной в человеческий рост. Пока что он всегда выигрывал, но я очень надеюсь тоже когда-нибудь выиграть…» Ну вот, когда она это сказала, я вдруг представил, что это ты в детстве. Маленькая Джулия. «Скажи, Джулия, когда ты была маленькой, тебя заставляли рыть ямы?»

— Да-да, — хохочет Джулия, — и яму рыть, и воду из колодца носить… Нет, до такого изуверства в моей семье не доходили. На скрипке играть — это да, заставляли, как все корейские родители. Но ямы копать вроде бы никто никого не посылал. Хотя могли бы, наверное. Папа, как истинный кореец, ставил работу превыше всего. Дескать, труд облагораживает. Облагораживает, конечно, но ведь и заглушает много чего. Выживать проще, чем жить. Выживание — это просто долбежка в одну точку.

В первые месяцы в «Рок-Ривере», когда у нас было еще не слишком много пациентов, мы с Джулией часто болтали на посторонние темы. С ней было хорошо: оказавшись вместе со мной в «корейском» отделении, она с ходу взяла на себя роль моего гида-переводчика. Да и вообще была заботливым другом. Угощала целебным супом, когда мне приходилось дежурить в больном виде. Сама замечала, что у меня в кабинете недостает того или этого, и на следующий день приносила необходимую вещь (дырокол, органайзер, коврик для мыши) в подарок. Но внезапно ветер мог перемениться, и она начинала подозревать меня в каких-то дурных помыслах, обвиняла в интригах («Думаешь, я не знаю, что ты пытаешься выжить меня из этого госпиталя?»). Когда я в свою очередь приносил ей что-нибудь в подарок, взрывалась: «Не нужны мне твои подачки». Писала пространные письма, которые начинались с примирительных объяснений («Не пойми меня неправильно…»), а заканчивались неожиданными упреками («До сих пор не могу забыть, как на втором курсе мединститута, когда мы с тобой готовились к экзамену по патофизиологии, ты вел себя так, будто ты профессор, а я двоечница-студентка. Ненавижу тебя за это!»). Я оправдывался и просил прощения, но мои оправдания только вызывали у нее новую вспышку гнева. И столь же внезапно гроза сменялась затишьем, и мы снова становились закадычными друзьями.

— Какая муха тебя вчера укусила?

— Сама не знаю. Со мной такое бывает. Приступы жалости к себе. Не обращай внимания. Хорошо, что ты здесь!

— Я тоже рад, что ты здесь, Джулия.

— Расскажи мне про свою семью. Что-то ты давно о них не говорил. Как твоя жена, как дочь? Надо мне будет нагрянуть к вам в гости. Давно, давно пора. — Она говорила с воодушевлением, но взгляд ее при этом был рассредоточен. Казалось, она куда-то уплывает или готовится к отплытию и присутствие собеседника — временная помеха, ненадежный якорь. — Слушай, зачем мы вообще живем? Нет, я серьезно. Вот ты ради чего живешь? Только не надо острить. Я ведь тебя серьезно спросила. У меня на твои остроты аллергия.

— Кажется, вчерашняя гроза еще не прошла.

— Извини, больше не буду.

По окончании рабочего дня, когда я выезжал с больничной стоянки, невесть откуда появившаяся Джулия с раскинутыми руками бросилась под колеса моего «ниссана»:

— Стоп машина!

— Ты с ума сошла? Я же тебя чуть не сбил!

— Да ладно тебе. Я только хотела еще раз сказать: я рада, что ты здесь.

— Что с тобой, Джулия?

— Со мной? Ничего. Просто я не могу вспомнить, где утром запарковалась.

— Помочь тебе найти машину?

— Не, я сама. Счастливо!

Это было в пятницу, а в воскресенье во второй половине дня раздался звонок. В трубке — молчание, потом — медленный, тяжелый голос:

— Это Джулия. Я заболела.

— Что такое?

— В меня вселились бесы. Я делаю вид, что их нет. Вру себе и другим. Знаю, что мне все это не по силам. Что же мне делать?

— Я сейчас приеду, Джулия. Хочешь, я приеду?

Опять тишина, наполненная напряженным дыханием.

— Джулия? Можно я к тебе приеду?

— А ты сам как думаешь? — С этими словами она повесила трубку.

День благодарения

И вот я паникую, вызываю скорую и полицию, но ответ неутешителен: без точного адреса ничем не могут помочь. Разве у них нет способов установить чей-либо адрес? Увы, нет таких полномочий. Я звоню нашей администраторше Эвелине, говорю, что у Джулии сильный грипп и она просила меня приехать, но теперь не подходит к телефону; нельзя ли узнать ее адрес? Эвелина выясняет адрес через каких-то знакомых в полицейском участке (если есть связи, будут и полномочия). Затем, почуяв неладное, сама мчится к Джулии. Я застаю Эвелину, растрепанную-взволнованную, перед дверью. Ну что там? Кажется, никого нет дома. Эвелина не собирается лезть не в свое дело, но… ведь это не грипп, она правильно понимает? В этот момент появляется полиция. Кто такие? Сослуживцы? После надлежащих объяснений («А, так вы знаете нашего Рика? Так бы сразу и сказали!») страж порядка охотно делится с нами «секретной информацией»: «Вашу коллегу только что доставили в больницу Сент-Джеймс. Там ее и ищите». «Думаешь, их к ней сейчас пустят?» — сомневается его напарник. Нет, не пустят, конечно. Лучше подождать до утра. В десять вечера приходит эсэмэс от Джулии: «Завтра на работу не выйду. Посмотри моих пациентов».

Наутро я объясняю коллегам, что у Джулии сильный грипп. Она вернется на работу через несколько дней, а до возвращения препоручила своих пациентов мне. Все понимающе кивают и желают ей скорейшего выздоровления. Никто не собирается лезть не в свое дело. Но на следующий день меня вызывает Ли и, сверля взглядом, спрашивает, где Джулия. Я повторяю легенду про грипп. «Вы с Эвелиной, судя по всему, решили, что я идиот, — негодует завотделением, — ты обязан рассказать мне все как есть!» Но ведь я и вправду ничего не знаю: телефон у Джулии отключен, а в Сент-Джеймсе информацию выдают только членам семьи больного.

На третий день я снова звоню в больничную справочную и, назвавшись родственником Джулии, спрашиваю, в какой она палате. Доверчивая секретарша (видимо, новенькая) проверяет по списку и сообщает мне, что пациентку вчера выписали. Выписать выписали, но где она теперь, неизвестно; дозвониться по-прежнему невозможно. «Оставьте ваше сообщение, и я перезвоню вам при первой возможности», — в пятнадцатый раз обещает мне автоответчик. Впору сдаваться заведующему.

— Говори прямо: она наркоманка? — начинает он очередной допрос.

— Да нет, что вы, она даже к спиртному не притрагивается. — Это, разумеется, неправда; выпить Джулия любит не меньше Чжэ Хуна. Но наркотики? Исключено.

— Тогда расскажи все, что знаешь. Я тоже кое-что знаю, ломать комедию тут не имеет смысла. Речь идет о жизни и смерти.

Этот довод кажется мне убедительным, и я выкладываю все начистоту.

— Ладно, — смягчается начальник, — теперь я расскажу. В прошлые выходные, еще до того, как тебе позвонить, она позвонила мне. Это было в субботу рано утром, где-то в половине шестого. Я еще спал. Как проснулся, сразу перезвонил. Сначала она не подходила к телефону. Мне пришлось набирать ее раза три или четыре. В конце концов подошла и страшно удивилась, услышав мой голос. Я сказал, что перезваниваю. Она долго молчала, потом говорит: «Перезваниваете мне? Зачем?» Медленно-медленно говорит. И вдруг ее как подменили. Она стала хихикать, как школьница, и повторять «Привет-привет», пока я не повесил трубку. Я был в полной уверенности, что она на чем-то торчит.

— Она не наркоманка, доктор Ли. Насколько я понимаю, она лежала в психиатрическом отделении в Сент-Джеймсе, но вчера ее оттуда выписали.

— Может, ее следует положить к нам? У нас же тоже есть психиатрическое отделение.

— Не думаю, чтобы ей это понравилось.

— В любом случае вы с Эвелиной должны сейчас же поехать к ней домой. Ты сказал, что ее вчера выписали. Значит, она должна быть дома?

— Я в этом не уверен. Телефон у нее до сих пор отключен.

— Тем более надо проверить.

На улице — промозглая, тоскливая погода, какая часто бывает перед Днем благодарения. Дождь со снегом. Это время года ассоциируется у меня с поездами линии Amtrak: будучи студентом, я ездил домой на праздники, и нескончаемая железнодорожная сутолока — маршрут из Баффало, где я учился, в Олбани, где живут мои родители, — навсегда отложилась в памяти. Битком набитый вагон, пропахший гигиеническими салфетками и размокшими бутербродами, одышливый кондуктор, с трудом протискивающийся между баулами, загромождающими проход, пунктирные линии дождя на стекле, убогий уют городков с индейскими названиями, уносящихся в продрогшие сумерки. Впереди побывка в кругу родных, с индюшкой и клюквенной подливой, с американским футболом по телевизору. Домашнее безделье, вернее его предвкушение, — это одеяло, под которое хочется навсегда забраться; четыре дня каникул в обратной перспективе равноценны этому «навсегда». Двадцать лет спустя я все еще живу в ожидании тех поездок. Надо бы наконец привыкнуть к мысли, что каникулы закончились; научиться отдыхать на плаву, как акулы, — половина мозга спит, другая половина бодрствует, потому что нельзя останавливаться.

В психиатрическом стационаре День благодарения и Рождество часто отмечаются заранее. Во-первых, потому, что в праздничный день никого из медперсонала, кроме дежурных, в отделении не будет и устроить все будет куда сложнее. Во-вторых, многие больные, как известно, плохо переносят напоминания о праздниках. Вероятны обострения. Поэтому празднование по возможности стараются перенести на другую, «некрасную» дату (вовсе отменить тоже было бы неправильно). Считается, что таким образом можно смягчить удар.

Как и следовало ожидать, Джулии нет дома. «Нет дома или не открывает?» — загремел в телефонной трубке голос доктора Ли. Вопрос на засыпку. Джулия живет одна. Ее отец несколько лет назад вернулся в Корею, а мать переехала в Пенсильванию. Больше родственников у нее нет. «А друзья? Друзья есть? Ты должен знать. Вы же с ней вместе учились!» Должен знать, но не знаю. Кажется, она упоминала каких-то друзей в Чикаго. Был друг, мужчина старше ее лет на двадцать, профессор истории в Нортвестернском университете. Но они расстались еще полгода назад. Больше мне ничего не известно. «Стучись к соседям. Может, они что-нибудь знают…» Соседи — пузатый патриарх в майке-алкоголичке и супруга в косметической маске, хеллоуинским пугалом выглядывающая из‐за его плеча, — знают все. В последний раз Джулию видели в прошлую субботу в два часа дня. С тех пор она не появлялась, дома не ночевала. Сегодня утром в ее квартире несколько раз звонил телефон, но сообщения не оставили.

— Им бы в ФБР работать, — сказала Эвелина. Не успела она это произнести, как у нее в сумочке запел мобильник.

— А вот и ФБР, — пошутил я. И, как ни странно, почти угадал: звонил Рик, «наш человек» в полицейском участке.

В течение следующих пяти минут Эвелина хмыкала, цокала и ахала на все лады. Время от времени она даже закатывала глаза и, подперев ладонью щеку, покачивалась из стороны в сторону, точно кукла-неваляшка. Я жадно вслушивался в доносившееся из трубки щебетание, но ничего не мог разобрать. Казалось бы, людям, работающим в онкологическом отделении, должно хватать сюжетной остроты и драматизма. Но нет, малейшего намека на детектив («История пропавшей сотрудницы») достаточно, чтобы в человеке загорелся огонек праздного любопытства, освещающий матовую монотонность осенних будней. Если этот огонек вовремя не потушить, он может запросто испепелить все прочие чувства — сострадание, тревогу о ближнем…

— Не томи, Эвелина. Что он тебе сказал?

— Поехали, — процедила Эвелина с хмурой серьезностью сыщика из телесериала, — расскажу по дороге.

Оказалось, всю информацию, поступившую от Рика и вызвавшую столь бурную реакцию у нашей администраторши, можно резюмировать в двух словах. В прошлое воскресенье Джулию «подобрали» в универмаге Target. Кто-то из покупателей заметил, что она странно себя ведет, и поспешил вызвать скорую. Парамедикам Джулия сказала, что готова ехать в любую больницу, кроме той, в которой она работает, и ее отвезли в Сент-Джеймс. Остальное нам уже известно. «Следовательно, — заключила Эвелина, продолжая играть в комиссара Мегрэ, — в воскресенье ее машина осталась стоять на парковке возле „Таргета“. Вот мы и проверим, стоит ли она там до сих пор». Я отдал должное дедуктивному методу коллеги. Оказавшись на свободе, Джулия наверняка бы первым делом забрала машину. Стало быть, если машина до сих пор на стоянке, значит, Джулию, скорее всего, не выписали, а просто перевели в другую больницу. И действительно: бордовая «хонда» с пучеглазым пупсом на зеркале заднего вида по-прежнему стояла на полупустой парковке в ожидании хозяйки.

— Машина стоит, значит, надо обзванивать окрестные больницы, — отрапортовал я начальнику. Однако наши детективные домыслы не показались ему убедительными.

— Пока вы будете больницы обзванивать, она может покончить с собой. Откуда вы знаете, что она не сидит сейчас у себя в спальне и не готовится принять летальную дозу снотворного? Немедленно езжайте к ней и ждите меня у входа. Надо подключать полицию, взламывать дверь.

Но полицию подключать не пришлось: как только мы распрощались с Ли, позвонила Джулия.

— Я знаю, что ты не мог до меня дозвониться, но у меня все в порядке. Я просто приболела и вернусь на работу через пару недель.

— Где ты?

— Я… приболела.

— Я знаю, что ты была в Сент-Джеймсе и что тебя выписали. Где ты сейчас?

— Знаешь? А кто еще знает?

— Эвелина и Ли, больше никто.

— Ну хорошо. Меня перевели в другую больницу. Мне уже лучше. Я тебе еще позвоню.

В этот момент на заднем плане послышался знакомый с мединститута приятный голос, каким обычно делают объявления в психиатрической лечебнице: «Внимание! Часы посещения больных заканчиваются через пятнадцать минут. Уважаемые посетители, в целях соблюдения больничного расписания просим вас попрощаться с вашими близкими и безотлагательно покинуть палату. Поздравляем вас с наступающими праздниками, желаем спокойного и приятного вечера». Я почувствовал, как к горлу подступает комок. Вот тебе и «детектив».

В День благодарения она снова позвонила:

— Мне уже лучше, через день-другой выпишут. Но я не очень понимаю, что мне теперь делать. Просто появиться на работе в понедельник как ни в чем не бывало?

— Думаю, да.

После праздников она вернулась на работу. Проведя около получаса в кабинете у Ли, вышла оттуда в прекрасном настроении: «Ну вот. Каникулы закончились, пора приниматься за дело. Спасибо тебе, что позаботился о моих пациентах». На мои осторожные вопросы она ответила, что подобное с ней уже случалось, но сейчас все под контролем и впредь, она надеется, не повторится. Да, еще вот что. Узнав о случившемся, ее мама приехала из Пенсильвании и собирается некоторое время у нее пожить. Это означает, что ее, Джулию, будут закармливать домашней корейской едой. В одиночку ей с таким количеством деликатесов не справиться, и она очень рассчитывает на мою помощь. Я не стал отказываться и в течение следующих трех недель чуть ли не ежедневно питался блинчиками с кимчи и острым супом из морепродуктов.

Корейская опера

О том, что она собирается уходить, я узнал из третьих рук. Не то чтобы я не догадывался. Первое время каждый из нас старался вести себя так, будто ничего не произошло. Вернее, старался я, а она, казалось, и впрямь не придавала недавнему происшествию никакого значения. Но через несколько недель, когда изначальная неловкость, вызванная нашим негласным соглашением не говорить о случившемся, уже наполовину уступила место привычке, Джулия как бы между прочим сообщила, что планирует «всерьез заняться литературной деятельностью». Раньше за ней такого не водилось.

— Я и не знал, что тебя интересует литература.

— Никогда не интересовала. Но я подумала: а почему бы и нет? Просто я сейчас на распутье и пытаюсь понять, чем мне заниматься дальше.

— А как же медицина?

— Медицина от меня никуда не уйдет. Но я не уверена, что этого достаточно. Нужно что-то еще. Вот литература, например.

— То есть ты собираешься стать писательницей?

— Ну да. Хотя, конечно, самое ценное, что есть в литературе, всегда черпается из Библии. Лучшие писатели — это священники. Особенно в наше время. Хорошая проповедь стоит десяти романов. Но в пасторы идти мне уже поздно. А вот стать хорошей христианской писательницей — вполне по силам. Как ты считаешь?

— Не знаю, Джулия, тебе виднее.

— Но ведь ты же и сам, насколько я помню, пробовал что-то писать. Мы с тобой об этом еще в мединституте говорили. Значит, у тебя должно быть свое мнение по этому вопросу. Разве нет?

Две или три недели спустя наша медсестра Шерил, экзальтированная и любопытная женщина, вечно ищущая случая озаботиться чужими проблемами, отвела меня в сторонку, чтобы поговорить о Джулии Сун. «Я знаю, вы с ней старые друзья, поэтому и решила к вам обратиться. Видите ли, в последнее время я чувствую, что доктор Сун недовольна нашим коллективом. По-моему, ей у нас разонравилось. Мы должны сделать так, чтобы ей было здесь хорошо. Ведь она человек незаурядный. Пару дней назад я узнала… только это по секрету, обещаете? Так вот, доктор Сун не только врач, она еще и литератор. Христианская писательница. Представляете? Мы должны беречь ее как зеницу ока». На следующий день я услышал почти то же самое от дозиметриста Санни и фельдшера Оути. Все говорили о неожиданно обнаружившемся литературном таланте Джулии и о том, что она «находится на распутье». Вскоре ее намерения уйти из «Рок-Ривера», а может быть, и вообще из медицины стали секретом Полишинеля.

Но никто, включая меня, не подозревал, что решение об уходе исходило не от нее самой, а от доктора Ли. В тот день, когда она вернулась на работу и в течение получаса беседовала с ним за закрытыми дверьми, он сказал ей, что после случившегося не сможет продлить ее контракт с Рок-Риверским госпиталем. Однако, продолжал Ли, он никоим образом не хочет ломать ей карьеру и жизнь. Поэтому он предлагает обыграть дело так, будто она увольняется по собственному желанию. Обо всем этом я узнал много позже от администраторши Эвелины. Тоже, разумеется, по секрету.

* * *

За несколько дней до ухода Джулия, окрыленная своими творческими амбициями и веселая как никогда, пригласила меня в театр — послушать корейскую оперу. Это традиционное искусство, уверяла она, произведет на меня неизгладимое впечатление. «Тебе как человеку, интересующемуся нашей культурой, это будет полезно». В основу либретто легла книга корейского классика Ли Чхон Чуна, та самая, по которой Им Квон Тхэк в свое время снял фильм «Сопендже». Вот краткое содержание.

Певец Ю Бон, в прошлом самый талантливый из учеников старого мастера «корейской оперы» (пхансори), а ныне пьяница и неудачник, живет впроголодь, в то время как его бывшие соученики давно выбились в люди и выступают в столичном театре. Втайне завидуя их удаче, он раз за разом отвергает предложения помощи и в конце концов, рассорившись со всеми, уходит из города, чтобы начать новую жизнь. После длительных скитаний он попадает в отдаленную деревню, где живет крестьянка с маленьким сыном. Песни пхансори завораживают женщину, она начинает ходить к нему по ночам. Вскоре выясняется, что она беременна. Чтобы избежать позора, крестьянка решает покинуть деревню и разделить скитальческую судьбу Ю Бона. У нее рождается дочь, но сама она умирает при родах.

Ю Бон воспитывает дочь и приемного сына как умеет, надеясь сделать из них великих пхансори. Они странствуют по западным провинциям, выступая в кабаках и на ярмарках. Ю Бон требует от детей беспрекословного послушания, бьет их палкой — в общем, ведет себя как нормальный злыдень-учитель из восточной классики. Пасынок Дон Хо, так и не простивший Ю Бону смерть матери, мечтает убить отчима, но никак не может решиться. Однажды, когда Ю Бон валяется пьяный, Дон Хо заносит над ним булыжник, но боится нанести удар. В этот момент Ю Бон открывает глаза и костерит пасынка за нерешительность. Дон Хо бросает булыжник на землю и убегает, поклявшись никогда больше не возвращаться домой.

Теперь вся надежда — на дочь Ю Бона, Сон Ха, у которой рано обнаружились незаурядные способности пхансори. Однако после побега брата Сон Ха перестает петь и вообще теряет интерес к жизни. Ю Бон дает дочери выпить «целебный взвар», от которого та слепнет. Хозяин трактира, где они остановились, предполагает, что Ю Бон ослепил дочь, чтобы она никогда его не бросила. Однако Ю Бон уверяет, что сделал это ради ее же блага: для того чтобы стать великим пхансори, ученик должен испытать большое горе. И действительно, ослепнув, она снова начинает петь и решает посвятить жизнь искусству пхансори.

Отец и дочь продолжают странствовать, он возит слепую в самые отдаленные области, где живут старые мастера корейской оперы, просит их обучить ее своей технике. Сон Ха поет все лучше, но дела у отца и дочери идут плохо: у них нет денег, к тому же Ю Бон заболевает чахоткой. Чтобы прокормиться, ему приходится воровать пищу у крестьян. Сам он почти ничего не ест, все отдает дочери и врет ей, что это местные жители так вознаградили их за прекрасное пение. Но его обман вскоре открывается: крестьяне, обнаружив кражу, пускаются в погоню за стариком и, поймав, избивают его до полусмерти. Сон Ха ползает перед ними на коленях, умоляя, чтобы они били не его, а ее. Крестьяне прекращают побои и велят бродягам убираться из деревни.

Горемыки-пхансори отправляются в поисках пристанища и в конце концов набредают на заброшенную хижину на вершине холма. Ю Бон говорит дочери, что это и есть счастье: из этой хижины их никто не выгонит и они смогут провести здесь остаток дней, совершенствуясь в искусстве пения. Через несколько дней Ю Бон умирает от чахотки и перенесенных побоев. Слепая девушка находит приют в трактире, которым владеет одинокий старик, недавно потерявший жену. Сердобольный трактирщик предлагает певице ночлег, и она остается жить у него в подвале. Поет она все реже и постепенно совсем оставляет это занятие.

Тем временем выясняется, что Дон Хо, который занимается теперь торговлей целебными травами, уже несколько лет разыскивает сестру. Он попадает в трактир, где она живет, просится на постой и справляется у хозяина, нет ли в окрестностях певицы пхансори. Трактирщик приводит слепую Сон Ха, и Дон Хо, не выдав ей, кто он, просит ее спеть. Она начинает петь, он аккомпанирует ей на барабане. Наутро Дон Хо уходит, так и не открывшись сестре. Но Сон Ха и сама догадалась; когда хозяин спрашивает, куда подевался давешний постоялец, она отвечает: «Брат уже уехал». Через несколько дней после визита Дон Хо Сон Ха собирает пожитки и, несмотря на уговоры трактирщика, уходит в никуда.

Когда мы вышли из театра, Джулия снова завела речь о том, что лучшее в литературе черпается из Библии, а заодно сообщила, что Ким и Пак тоже собираются уходить из «Рок-Ривера»: Ким выходит на пенсию, а Пак подписался на долгосрочную миссию не то в Анголе, не то в Камеруне. «Ты остаешься один на один с начальством». Потом она заговорила о чем-то еще. Я машинально поддакивал, пытаясь переварить только что увиденное. Что хотел сказать автор?

Главная загадка — сам жанр пхансори. Традиционное пение, которое на Западе называют корейской оперой. Непривычное, исступленное, завывающее и завораживающее, оно долго не выходило у меня из головы. Это и шаманское камлание, и театр, и площадное сказительство гриота. В голосе исполнителя — надрыв, бесприютность, горе, излитое в песне. Это игра на разрыв аорты, но предназначена она главным образом для развлечения ярмарочной толпы. Разрыв между творческой интенцией и возможной отдачей здесь велик как нигде. Попросту говоря, певец ставит все на карту искусства, которое никем не может быть оценено. Более того, главный герой трагедии жертвует не только собственным благополучием, но и благополучием дочери, и тут мы оказываемся в той области, где — по Кьеркегору — вера противостоит морали. Кажется, история Ю Бона — это что-то вроде жертвы Авраама. Но у безумца Авраама есть Господь, который должен в последний момент отвести нож от Исаака (определение веры). А у безумца-пхансори такого Господа нет, и весь смысл его искусства изначально заключается в том, что ножа не отвести.

* * *

…В ее последний рабочий день на утреннем совещании подавали бублики со сливочным сыром. Таким незатейливым образом у нас отмечают любые проводы.

Ли

За ужином начальник объяснял мне этику и психологию семейной жизни. Когда он, Ли Кан Хо, был в моем возрасте, у него было трое маленьких детей, но он почти никогда их не видел. Днем — пациенты, ночью — наука. Просиживал в лаборатории до трех утра. Детей растила жена. Только так и можно преуспеть. Муж должен быть Одиссеем, открывателем новых миров; жена должна его ждать. Но, думал я, если Одиссей будет слишком долго отсутствовать, у жены и терпение может пенелопнуть… Ли Кан Хо подливал мне соджу и предавался воспоминаниям. Надежды юности, уроки зрелости. Много, много работал, а надо было еще больше. Он хочет, чтобы я видел в нем не столько начальника, сколько наставника. Хочет, чтобы у меня — в отличие от него — все получилось. А разве у него что-то не получилось? Да, очень многое. Из всего, что не получилось, надо склеить что-то одно — это и будет жизнь.

Если ты жаждешь постичь загадочную корейскую, индийскую или, скажем, пуэрто-риканскую душу, устройся на работу под началом корейца, индуса, пуэрториканца, и ты получишь национальную специфику в полном объеме. Волей-неволей усвоишь обычаи и традиции. Более эффективного способа «культурного погружения» не придумать. Особенно если дело доходит до алкоголя. Исповедь — часть питейного этикета. Так же как манера отворачиваться и прикрывать рот рукой, когда пьешь соджу в присутствии старшего (об этом меня предупредила Джулия). Ли Кан Хо придавал попойкам с подчиненными немалое значение; они были даже вписаны в бизнес-план. Но если на следующий день, столкнувшись с ним в больничном коридоре, я благодарил его за вчерашний ужин, он делал каменное лицо: на работе надо говорить о работе. Из всех интонационных масок восточного театра он предпочитал маску суровой непроницаемости и лишь изредка, залучив меня в кабинет после окончания рабочего дня, пускался в откровения. Тогда, перевоплотившись подобно диккенсовскому Уэммику, он снова вел беседу «не как начальник, а как наставник».

Впрочем, и в рабочие часы суровые складки на его лице нет-нет да и разглаживались — например, в то осеннее утро, когда он неожиданно принес на консилиум ореховый кекс. «Это моя жена для всех испекла», — с виноватой улыбкой пояснил он. Уже потом, задним числом, мы узнали, что угощение было приурочено к его дню рождения. Это было трогательно. «Как вы отпраздновали свой день рождения, доктор Ли?» — «Ничего особенного. Посидели с женой, посмотрели телевизор».

Его жена — Пенелопа, отправившаяся в плавание вместе с Одиссеем. Тридцать лет назад они приехали в Америку без гроша в кармане; первые годы бедствовали. Ли работал круглосуточно, а она самостоятельно растила троих детей. Мне запомнилась история о том, как они ездили на конференцию в Чикаго и, пока Ли сидел на докладах, жена показывала детям город. Старшему было пять, младшему — год. Она таскалась с ними по всему Чикаго — когда на общественном транспорте, а когда и пешком. Те, у кого есть дети, поймут, что это за подвиг. «Но это было сто лет назад, наши дети давно выросли, и мы им больше не нужны». Старший сын работает бухгалтером, дочь — клерком в банке, младший сын — еще в колледже, но учится через пень-колоду. Наверстывает ли их отец упущенное, собирая вокруг себя учеников, или просто роль наставника ему больше по душе, чем роль отца?

Даже теперь, когда он стал начальником, Ли продолжал приходить на службу раньше всех, а уходил последним. Как врач он вызывал безусловное уважение, хотя его фанатичный подход к работе вселял в меня, некорейца, определенный страх. Иногда он представлялся мне эдаким сонби[70], самоотверженным конфуцианцем. Разумеется, этот образ имел весьма отдаленное отношение к реальности. Романтический стереотип. Так еще в Москве, в самом конце 80‐х, мы всей семьей смотрели премьеру какого-то диснеевского мультфильма по ЦТ, и родители повторяли, видимо, популярную в те годы сентенцию: «Нет, все-таки американцы — чистые дети». Чем меньше мы знаем, тем афористичнее наши суждения. Чужая культура — это черный ящик фокусника, куб, в котором ютятся неведомые кролики, голуби и бог весть кто еще. Куб — фигура таинственная именно в силу своей простоты. Это уже потом, при ближайшем рассмотрении, куб оказывается тетраэдром, икосаэдром, додекаэдром. Взгляду открывается все больше граней, пока многогранник не превратится наконец в шар. А шар — идеальная фигура, везде одинаковая. Корейское уже неотличимо от русского, русское — от американского. Но первое суждение, каким бы наивным оно ни было, наложило свой отпечаток; книги о конфуцианстве, как и диснеевские мультики, еще не утратили своей притягательности. Словом, мне хотелось романтизировать. Тем более что я только что прочел повесть Ли Мун Ёля «Золотой феникс» и воображал моего начальника в роли старого мастера живописи Ким Сок Тама. А я тогда, получается, кто? Ко Чжук, ученик Сок Тама, который на старости лет сходит с ума и сжигает все свои работы? Нет, все-таки корейцы — чистые дети.

Похоже, Ли, хоть и прожил здесь полжизни, тоже плоховато знал американцев. Во всяком случае, такое ощущение у меня возникало, когда мы ужинали — уже не в корейском, а в итальянском кафе — в компании биологов, Майкла и Пэтти Томпсон, и мой начальник ни с того ни с сего заводил речь о кентуккийском дерби. Далее следовала натужная и совершенно бессодержательная беседа: южане Томпсоны знали о кентуккийском дерби не больше, чем Ли, то есть не знали ничего. У меня же не хватало смелости объяснить боссу, что наши коллеги хоть и южане, но не из Кентукки, а из Луизианы и, стало быть, его разговоры о скачках — мимо кассы. Признаться, у меня вообще не было желания что-либо говорить в их присутствии, но Ли упорно продолжал таскать меня на эти ужины. Супруги Томпсон были большими шишками в системе институтов здоровья, и мой начальник надеялся установить с ними сотрудничество («У них большая лаборатория, много связей, нам это может быть полезно»). В результате мне раз за разом приходилось наблюдать, как он, обычно такой степенный и неприступный, нервно хихикает, безуспешно пытаясь овладеть искусством «смол-ток», а они разглагольствуют на медицинские темы. Последнее особенно действовало на нервы. Как будто их лабораторные исследования делали их экспертами в клинической практике и служили гарантией от онкологических и других заболеваний, да и вообще от смерти. «Недавно говорил с Бобом — вы знаете Боба Дженкинса из Чикагского университета? — так вот у него, оказывается, нашли рак мозга. Я ему говорю: Боб, ты не валяй дурака, обращайся только к лучшим специалистам, это тебе не триппер, тут нужны только самые лучшие…» Вальяжная поза, самодовольный тон, вкусный эспрессо мелкими глотками. Ли кивал, прихлебывал в пандан и никак не мог перевести разговор на нужную ему тему.

В глубине души я завидовал их невозмутимости. Какое-то поразительное ощущение собственной защищенности, вера в то, что «ад — это у других». Возможно, в случае Ли невозмутимость была всего лишь еще одной маской, но даже это вызывало зависть. У меня и маску-то натянуть не получается — настолько крепко во мне засела неврастеническая тревога. Я живу с ней уже много лет; может быть, с тех пор, как я впервые попал в Нью-Йорк. Но Нью-Йорк — единственный город на свете, где я дома. И моя тревога — тоже очень домашнее чувство, родное, как окружающий меня город. Повседневная жизнь его разношерстных районов сосредоточивает в себе то, что принято называть «культурным багажом», привезенным из Старого Света (где бы он ни был). Все предстает как бы в сгущенном виде. И точно так же работа в больнице концентрирует экзистенциальную подоплеку человеческой жизни, ее незащищенность и оцепенение. Страх — с детства, но теперь, повзрослев, начинаешь понимать, что это нормально, все так живут. Взросление одомашнивает страх. Как будто все время идешь по канату и при этом стараешься наслаждаться прогулкой, любоваться видом… Что же касается Итаки, ее нет как нет, а если и есть, это, по-видимому, ничего не меняет.

2015

Часть 3. Тхеравада

БУДДОЛОГИЯ ДЛЯ БЭКПЕКЕРОВ И ВЕЛОСИПЕДИСТОВ

1

В раннем детстве Вьетнам ассоциировался в первую очередь с мазью «звездочка»: будоражащий запах камфоры и ментола настолько засел во мне, что я до сих пор синестезийно слышу его всякий раз, когда вижу вьетнамский флаг — золотую звезду на алом фоне. Другие детские ассоциации — шлепанцы на резиновой подошве, коническая шляпа «нонла» (впрочем, само название шляпы я узнал много позже); гороскоп, где китайского кролика заменили котом. Пентатоника лютни и флейты, пагоды с широкополыми и загнутыми по краям, как наполеоновская треуголка, крышами. Плюс — почтовые марки, страсть любого советского школьника, самый простой способ отправиться, хотя бы мысленно, в заграничное путешествие. Bưu điện Việt Nam, Poczta Polska, «Монгол Шуудан» — приветы из дружественных соцстран. Потом советское детство сменилось американским, и круг ассоциаций расширился. Для американца Вьетнам — это ужасы двадцатилетней войны и порожденное этими ужасами протестное движение; «Апокалипсис сегодня» и «Цельнометаллическая оболочка»; напалм, агент «оранж» и целое поколение калек с посттравматическим стрессовым расстройством, готовых, как маньяк Лестер Фарли из романа Филипа Рота «Людское клеймо», хвататься за оружие при виде любого прохожего с азиатской внешностью.

Взрослое сознание привыкло фильтровать все, включая ассоциации. Человек, искушенный в «межкультурной восприимчивости», назовет уже не вьетнамки-лягушки и не Вьетконг, а, например, махаяну, кукольный театр на воде и суп фо бо. Предпочтительней ли такие ассоциации? И верно ли, что мы путешествуем ради изживания стереотипов? Или, наоборот, суть в том, чтобы вспомнить все — и резкий запах «звездочки», и запойного ветерана Вьетнамской войны с его патологической ненавистью к «чарли», и махаянские сутры — и попытаться соединить все это в единую мысленную картину? Кажется, так. Успеть выстроить свою подробную и достоверную мандалу прежде, чем все впечатления исчезнут раз и навсегда.

В Ханое мы поселились возле озера Хоанкьем, в старом центре города, где, согласно легенде, Священная черепаха одолжила императору Ле Лою волшебный меч-кладенец для сражения с китайскими захватчиками. С тех пор Хоанкьем называют Озером возвращенного меча, а два острова посреди озера — телом и головой черепахи. В конце XIX века на северном острове в честь хозяйки озера был воздвигнут храм Нефритовой горы, а на южном острове — Черепашья башня. До недавнего времени в озере и вправду жила большая трехкоготная черепаха вида Rafetus swinhoei. К ней был приставлен личный ветеринар; в 2011 году ее вылавливали, чтобы провести трехмесячный курс лечения, продливший ей жизнь еще на пять лет. В 2016‐м черепаха скончалась и была похоронена рядом с тремя предшественницами в храме Нефритовой горы.

Субботним вечером вокруг черепашьего озера гуляют толпы народу. На тротуаре выставлены в два ряда низенькие пластмассовые табуретки вроде тех, что бывают в бане. Кто устал, может присесть. Ту же миниатюрную мебель — синие пластмассовые табуретки и столики, которые пришлись бы по размеру разве что маленьким детям, — я увижу во французском квартале, рядом с кафешками, где подают фо бо и французские багеты со свининой, квашеной редькой и острым соусом. Посетители рассаживаются за этими крохотными столиками, на банных табуретках. Собственно, наличие мебели обнаруживается только при ближайшем рассмотрении; издали кажется, что сидят на корточках. Ничего удивительного тут нет: традиционная вьетнамская мебель — это топчан «сап»; еду испокон веков подавали на подносах «мам», которые ставили прямо на землю. Это французы, привезшие сюда католицизм, латинский алфавит, колониальную архитектуру с ее колоннами и балюстрадами, платья с глубоким декольте, багеты и кофе, заодно притащили столы и стулья. Вьетнамцы восприняли все это, но внесли необходимую правку.

Сама башня Черепахи залита яичным прожекторным светом. Она расположена на маленьком островке, окруженном кувшинками. Если бы существовал памятник Тортилле из «Буратино», он должен был бы выглядеть примерно так. Островок посреди озера, чей покой не тревожат ни моторки, ни катамараны. Хоанкьем — не для купания и не для лодочных прогулок, а для созерцания. Над храмом Нефритовой горы реет флаг, камфорно-ментоловая золотая звездочка на алом фоне. У входа в храм — зооморфный вазон, покорно подставивший спину курительным палочкам, и кадка с плодами помело, излюбленным лакомством черепахи-покровительницы. Квартира, где мы остановились, находится через дорогу от этих достопримечательностей, в четырехэтажном таунхаусе, первый этаж которого занимает галерея с очень буддийским названием Empty Wall Gallery.

Наутро никаких табуреток уже не видать, но жизнь вокруг черепашьего озера все еще кипит: воскресенье. Кто-то играет в бадминтон, кто-то занимается ушу, кто-то делает свадебные фото на фоне восковой скульптуры дракона, кто-то даже танцует танго. Велорикши и уличные массажисты скучают в ожидании клиентов. Торговка в конической шляпе (той самой!) несет коромысло с двумя судками, наполненными сахарным тростником. «What does one do with this sugarcane?»[71] — спрашиваю у нее. Отвечает не то по-английски, не то по-вьетнамски: «тью», то бишь «chew»[72]. Другая торговка сражается с тяжелым оцинкованным баком. Пыхтя, вытаскивает его из лавки на тротуар. Эта картина мне знакома: в Нью-Йорке точно такие же баки точно так же по утрам выставляют на бровку в ожидании мусоровоза. Но когда торговка поднимает крышку, оказывается, что под ней — дымящиеся рисовые пампушки. Стало быть, эта ржавая бочка вовсе не мусорный бак, а жаровня. Следом из лавки выкатывается стеклянный шкаф с еще не разогретыми партиями пампушек. Мимо течет нескончаемый утренний поток мопедов. В Ханое это главное транспортное средство. Как переходить через дорогу? На светофоры надеяться не приходится: их тут мало, и никто не обращает на них внимания. Единственный способ — вклиниваться в этот нескончаемый поток, идти напролом, уповая на то, что мопед — не трамвай, объедет. Вот один из мопедистов притормаживает возле пампушек. На нем футболка с трогательной надписью «Best Dad». Крышка приподнимается, и нас обдает аппетитным паром. Пора позавтракать. Мы заходим в первое попавшееся кафе, садимся за столик рядом с обязательной домашней божницей (киот в виде маленького храма, украшенный новогодними лампочками; внутри — розовощекие фарфоровые бодхисаттвы, красные вымпелы с золотой вышивкой, электрические свечи). Над нами — клетка с попугаем. Попугай тараторит что-то по-вьетнамски. Возможно, оглашает меню. Не удивлюсь, если он и заказы принимает. Два кофе и две пампушки, пожалуйста.

После завтрака мы берем напрокат велосипеды и едем колесить по городу, начиная с французского квартала к юго-востоку от черепашьего озера. Широкие проспекты и площади, постройки в стиле необарокко. Артефакты колониальной эпохи. Сто лет назад здесь, как и всюду, докуда дотянулась французская экспансия, от Абиджана до Мартиники, строили свой маленький Париж. Сровняв с землей несколько древних храмов и часть градообразующей крепости, воздвигли на их месте провинциальную реплику европейской метрополии. Улица Чан Тьен — подобие Елисейских Полей, барочный оперный театр — подражание парижской Гранд-Опера. И, конечно, Нотр-Дам-де-Ханой, он же собор Святого Иосифа — приталенная копия прославленного собора на левом берегу Сены. Широкие улицы, пересекающиеся под острым углом, длинные трехэтажные дома в парижском стиле (в прошлом — резиденции французских подданных). Кажется, все это и правда строил какой-то ученик Османа.

По части колониализма у Вьетнама богатый опыт: полторы тысячи лет противостояния Китаю; затем — то, что Вьет Тхань Нгуен остроумно называет «дядюшкиным домогательством» французов; затем — японская оккупация во время Второй мировой, распил страны пополам на Женевской конференции в 1954‐м, СССР на севере и американцы на юге, коммунизм против национализма, дядюшка Хо против дядюшки Сэма. Потом была советская власть — парторганизации, комитеты, ячейки, лагерная перековка инакомыслящих. Но в начале XXI века здесь, в отличие от Китая, Советский Союз почти не ощущается. Скорее отголоски Франции, патина прекрасной эпохи, причем не только во французском квартале. Сто с лишним лет назад вьетнамская аристократия приветствовала французское влияние как долгожданный уход от «бак тхуок»[73]. Реплики героев «Счастливой судьбы», классического романа Ву Чонг Фунга, написанного в конце 1930‐х, пестрят французскими словечками не меньше, чем у русских классиков. Те же «неспа» и «компреневу». Китайские иероглифы и основанная на иероглифике система письма тьы-ном были наскоро вытеснены европеизированной письменностью тьы куокнгы, разработанной на основе латинского алфавита католическими миссионерами. В результате весь канон китайской и вьетнамской литературы оказался недоступен. Новое поколение, не обученное китайской грамоте, не могло прочесть ни «Поэму о Кьеу», ни других классических произведений, написанных на тьы-ном. Буддизм временно уступил место католицизму, «Аналекты» Конфуция — трудам Монтеня и Вольтера. Но только временно. Местная специфика, кажется, в том и состоит: ничто не стирается навсегда. В конечном счете одно просто наслаивается на другое. Буддизм — на матриархальный шаманизм «дао мау», католицизм — на буддизм, коммунизм — на конфуцианство. В результате получается многоярусная конструкция в духе древних пагод; она и зовется вьетнамской культурой. Но почему все-таки французская составляющая чувствуется куда сильнее советской? Центр Халонга и вовсе неотличим — за вычетом кокосовых пальм — от какого-нибудь Лиона. Прижившийся трансплантат Оверни в Юго-Восточной Азии. Или это только мое восприятие?

Там, где кончается широкобульварный Ville française, начинаются узкие улочки-барахолки, так хорошо знакомые по другим странам Азии и Африки, — самая гуща городской жизни. Ленточная застройка, обветшалые террасные дома впритирку. Кафешки, где подают багеты «бань ми» со свининой и квашеной редькой, забаррикадированы все теми же пластмассовыми табуретками, детскими стульчиками и столиками. Они выглядят странной пародией на парижские брассери. В конце улицы — не то цветочная лавка, не то похоронное бюро. Желто-красные кладбищенские венки издали похожи на толсто нарезанные кружки рулета с вареньем. Рядом — реликтовая будка телефона-автомата. По этой улице не проехать: проезжая часть исполосована шпалами давно заброшенной железной дороги. Сворачиваем, чтобы объехать по соседней, и вдруг попадаем в совершенно другую часть города: огородные участки, лачуги. Если верить путеводителю, где-то здесь поблизости находится сад скульптур, а рядом — ателье художника, местной знаменитости, про которую нам рассказывали другие бэкпекеры[74]. Но мы заехали не туда: вместо сада скульптур перед нами — кладбище. Аккуратные ряды одинаковых надгробий в виде ступы с четырехскатной черепичной крышей. Согласно местному обычаю, через семь лет после погребения останки следует эксгумировать, промыть и перезахоронить в ступе. Крыши некоторых ступ увенчаны католическими крестами. Возможно, те, кто здесь похоронен, были приверженцами каодаизма[75] или еще какого-нибудь синкретизма местного разлива. За кладбищем — большой участок, засаженный чайными кустами; дальше — длинная дорога вдоль Красной реки, до ржавого моста Лонг Бьен. Один берег реки заболочен и засыпан мусором, а другой зарос непроходимым тропическим лесом. Мутная вода, пряная тропическая испарина, листья пандануса, торчащие во все стороны, как панковский ирокез. Несколько рыболовных лодок-тазиков. Кто-то рыбачит без всякой лодки, причем не с берега, а с середины реки, по подбородок в воде. Только шляпа видна — не то человек, не то буек. Шляпа да удочка. Я бы рыбу из этой грязной реки есть не стал. Или уже ел, сам того не зная?

Вид с моста был бы вовсе непригляден, если бы не знаменитая керамическая стена: она начинается здесь, рядом с пирсом, и убегает вдаль, задавшись единственной целью — попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Самая длинная керамическая стена в мире. Четыре с лишним километра расписной мозаики, сложенной художниками из Германии, Франции, России, Италии, Великобритании и Южной Кореи. Удивительная стилистическая мешанина — от кубофутуризма до граффити в духе Баскии, от ларионовского и гончаровского примитивизма до механических фигур Леже. То есть все, что идеолог и отец коммунистического Вьетнама Чыонг Тинь называл «безвкусными грибами, растущими на прогнившей древесине империализма». В этой безвкусице — свобода. Ехать и ехать вдоль этой керамической стены, в одном потоке с мопедами, мимо красных знамен и гигиенических масок, мимо странной архитектуры трехэтажных корпусов, соединенных короткими переходами, словно бы вставленных друг в друга, как телескопные трубы; мимо заливных полей и тропических зарослей; мимо продавцов лимонада и арахиса, сидящих в тени раскидистого хлопкового дерева; мимо босоногого футбола на пустыре и спящих в повозках рикш, чьи лица скрыты от мира коническими шляпами. «Мимо мира и Рима мимо…» Привязанная к столбу хлопчатобумажная лента взвивается драконом от порыва теплого ветра. Хлопает, силится оторваться и наконец рвется. Лети, лети.

Обедаем в старом квартале, на пластмассовых табуретках. Хозяйка сидит за колченогим столиком, на котором выставлена целая батарея бутылок с загадочными вьетнамскими соусами. Один из них — рыбный, это точно. Ныокмам, соус из ферментированных анчоусов, главный ингредиент вьетнамской кухни и один из главных домашних запахов в любом вьетнамском доме (другие — запах мясного бульона с бадьяном и запах тигрового бальзама, той самой «звездочки»). Для неискушенного европейца ферментированная рыба так же отвратительна, как для вьетнамца — сыр. Я же люблю и то и другое. «Люблю все отвратительное», как говорит мой друг Боря Лейви. Я жаждал аутентичности, и вот она: стеклянный шкафчик, а в нем — куски жареного жирного мяса с корочкой, как у молочного поросенка. Спрашиваю: что это за мясо? Объясняю на пальцах, что свинину я не ем. Хрю-хрю — хонг![76] Хорошо, что хозяйка немножко знает по-английски. Иначе далеко бы я уехал со своим «хрю-хрю», по-вьетнамски-то свинья наверняка издает какие-то совсем другие звуки. Но хозяйка все понимает. Смеется: это не хрю-хрю. А что? Гав-гав. Собачатина? Dog? Yes, dog. Very healthy, very tasty. Не я ли хорохорился, что готов попробовать любую местную пищу? Главное, чтоб настоящее, а не разбавленное для туристов. Стало быть, свинина — хонг, а все остальное — ванг[77]. Помню, как корейские знакомые объясняли: это не друг человека, а специальная порода, которую разводят исключительно для употребления в пищу. Жирное мясо, с очень сильным и очень своеобразным духом. Можно даже сказать, по-своему вкусно, если не знать, что это такое.

После обеда — вторая часть ханойского велопробега: озеро Тэй, место битвы между драконом Лаком Лонг Куаном и девятихвостой лисицей-оборотнем. В китайской мифологии эта демоническая лиса зовется хули-цзин, в японской — кицунэ, в корейской — кумихо. Словом, она не местная. А вот Лак Лонг Куан — исконно вьетнамский персонаж, хунгвыонг[78], первопредок вьетов, научивший их выращивать рис и разводить шелкопрядов. Значит, и тут речь об обороне от чужеземных захватчиков. В той древней битве победил, надо думать, дракон-первопредок, но от заморской лисицы так просто не избавиться: возвращается раз за разом. Вот и сейчас резиденции вокруг озера заселены в основном экспатами. Тесное нагромождение башенок на горизонте отражается в озерной воде, как на картине Дали, где лебеди превращаются в слонов. Отраженные башни выглядят пещерными сталактитами. Но сталактиты будут потом, в другой части Вьетнама. Здесь же, в окрестностях Западного озера, находится знаменитая красная пагода Чанкуок, окруженная разноцветными молитвенными флажками, а чуть поодаль — древний храм Куантхань. Некоторые из экспатских резиденций обнесены заборами. Посторонним, стало быть, вход воспрещен. Тропическая листва пробивается сквозь ограду, как нагрудная поросль из-под рубахи у мужчины, живущего на противоположном, волосатом конце Азии.

Кто-то из знакомых, побывавших в Ханое до меня, сказал, что этот город — «прошлое Китая». Большая часть его сплошь состоит из обветшалых трехэтажных построек, узких улочек-барахолок и двориков с бельем на веревках; из бесконечного потока мопедов и велорикш. В этой затрапезности — и обаяние Ханоя, и его утомительность. Нищета, но не африканская и не индийская, не бросающаяся к тебе с возгласами «мистер, дай денег», а куда более сдержанная, гордо отчужденная.

Парадная часть города называется Бадинь. Тут находится мавзолей Хо Ши Мина. Надо сказать, мавзолей этот производит странное впечатление: неожиданное вкрапление советского стиля (архитектор — Гарольд Исакович) бок о бок с тысячелетней Пагодой на одном столбе, главной буддийской святыней Ханоя. Пока у мавзолея сменяется караул, в Пагоде идет служба с литаврами и песнопениями. Все заставлено вазами, канделябрами, статуэтками; фарфоровый тигр разевает пасть на фарфорового божка. Из других достопримечательностей — лотосовый пруд, баньяновая роща и конфуцианский храм литературы Ван-Мьеу, он же — первый университет Вьетнама, основанный в 1070 году императором Ли Тхань-тонгом; храмовый комплекс: павильоны, галереи, портики и сады. Куст, остриженный в форме обезьяны, своеобразная «живая скульптура» обезьяньего царя из «Путешествия на Запад». Черепаха и журавль — тоже «живые скульптуры» — вьетнамские символы долголетия. Было время, сам император принимал здесь экзамены; стелы с именами тех, кто успешно выдержал экзамен тысячу лет назад, до сих пор украшают третий двор храма. Теперь не то: вместо литературного экзамена для мандаринов — развал с эклектичным ассортиментом потрепанных книг, от «Рождественской песни» Диккенса до монографии некоего профессора Ле Тхи под названием «Одинокие женщины Вьетнама». Но меня привлекают другие сувениры, например обязательная бутылка со змеей. У моего старшего товарища Бахыта Кенжеева есть любимая шутка: вот уже который год за завтраком он ставит такую бутылку перед женой Леной, приговаривая «Приятного аппетита, дорогая». Лена закатывает глаза, а Бахыт смеется как малое дитя, в восторге от своей никогда не надоедающей шалости. Вернусь я, значит, в Нью-Йорк и подарю Бахыту еще одну кобру в бутылке. Уверен, он обрадуется. И вот уже продавец объясняет мне, как следует пить такую настойку. Целебное, очень целебное.

Кстати, о целебном. Если двигаться дальше по списку обязательных туристических галочек, следующим пунктом у нас пойдет оздоровительный массаж. Но чего я никак не мог предположить, так это сеттинга: не массажный салон в каком-нибудь злачном районе и не буддийский монастырь, а городская больница. Вот где на меня сразу повеяло родным! Запах карболки и тряпки из советской поликлиники, и все остальное — под стать этому запаху. Вспомнилось, как в начальной школе классная руководительница Лариса Ивановна показывала нам упражнения — какие-то махи, вращения, а коронным номером — «вьетнамский точечный массаж». Оказывается, техника Ларисы Ивановны, наверняка почерпнутая из какого-нибудь отксеренного самоучителя, была не так уж далека от оригинала.

* * *

Вечером в ресторане нас встречает долговязая девушка с волосами до пояса, одетая по-бэкпекерски: майка на лямках, хлопковые тайские шаровары со слониками, холщовая сумка кросс-боди на длинном ремне. Представляется: Пиггиэппл Вивитворакит. Пиггиэппл? Да-да, Свинка-яблоко. Это имя она выбрала себе сама, ей так нравится. А фамилия — это от родителей, тут ничего не поделаешь. Иностранцам не выговорить, не стоит и пытаться. Все зовут ее просто Эппл. Она наш экскурсовод без страха и упрека, топ-гид по Индокитаю для англоязычных бэкпекеров. В течение следующих трех с половиной недель она будет показывать нам незабываемые красоты этого удивительного края, рассказывать про его богатую историю и культуру. Собственно, вот уже рассказывает. Тараторит без умолку, делая паузы на затяжки. Это первое, что бросается в глаза: курит без остановки. Прикуривает одну сигарету от другой, болтая с нами и одновременно объясняясь жестами с официантом-вьетнамцем. Дело в том, что Эппл — из Таиланда, по-вьетнамски ни бум-бум. Но для топ-гида незнание местного наречия — не помеха. «Говорить по-вьетнамски проще простого, сейчас научу. Когда хочешь кого окликнуть, говоришь так: эм ааай, эм ааай! А когда хочешь, чтобы тебе принесли счет, говоришь: кьем чьяаа! Нет, не так, как ты сказал. Повтори еще раз. Ты говоришь „кьем ча“, а это грубо. Если хочешь сказать вежливо, надо тянуть как можно дольше. Чтобы получилось сладко-сладко. Вот так: кьем чьяаааааа… Слышишь, как сладко получается?.. Да, чуть не забыла, мне нужно срочно сделать объявление насчет завтрашнего хостела. Это очень важно, все должны меня послушать. Все в сборе или мы кого-то еще ждем?» И, так же приторно растягивая гласные, Эппл обращается уже ко всей группе: «Эй гьяаааайс!» До меня не сразу доходит, что это обращение — на английском. Имелось в виду «Hey, guys». Надо сказать, когда она не пытается, чтобы получилось сладко-сладко, ее английскую речь понимать несложно. Другое дело, что речи бывает чересчур много, особенно когда Эппл выпьет. На протяжении следующего месяца, путешествуя по Вьетнаму, Лаосу, Таиланду и Камбодже, мы услышим много историй. Но эти истории будут вовсе не о богатом прошлом Индокитая, а о непростых отношениях Эппл с молодым человеком, безуспешно сватающимся к ней с прошлого года. Эппл любит его, мечтает выйти за него замуж, но что-то не позволяет ей принять его предложение. Она сама не понимает, что именно. Всякий раз, когда он предлагает ей руку и сердце, душа ее радуется и ей хочется сказать «да». Но вместо этого она говорит: «Ты что, сбрендил? Или набухался? Последние мозги пропил, да?» Говоря это, она, вероятно, не растягивает гласные, как при обращении к вьетнамским официантам, и получается совсем не сладко. Потом у себя дома, в одиночестве бангкокской квартиры, она долго льет пьяные слезы, оплакивая свою горькую долю: ну почему она не может просто сказать ему «да»? На следующий день она принимает предложение провести очередную экскурсию и уезжает на целый месяц или даже на два — колесить по Юго-Восточной Азии с бэкпекерами вроде нас, жить в хостелах, медитировать в ступах и напиваться в барах. Кочевая жизнь внештатной сотрудницы туристической компании. А ведь ей уже тридцать пять лет, пора обзаводиться семьей, так ей все говорят. Почему она не может просто сказать «да»?.. Бедная Эппл! Суетливая, обидчивая, бесшабашная и беззащитная. Ее очень жалко, хотя ее психология мне совершенно непонятна. Видно только, что ей тяжело с собой.

После ужина мы всей оравой отправляемся на дискотеку в районе, оккупированном британской и австралийской молодежью. Кто-то из девушек напялил купленные в туристической лавке аозай и нонлы[79]. Кто-то недавно узнал, что вьетнамский эквивалент «Cheers!» звучит как рэперское обращение «Йо!», и теперь щеголяет этим знанием, опрокидывая стопку за стопкой. Только и слышно, что «Йо-йо-йо!». Кто-то задает культурологические вопросы на засыпку: «А правда, что у всех вьетнамцев фамилия Нгуен?» — «Почти. Только произносится она не так. На юге говорят Уэн, а на севере — Ньуэн». Я тоже не отстаю: «Эппл, Эппл, а правда, что во Вьетнаме пьют кофе, высранный куницей?» — «Конечно! Кафе чон. Самый дорогой кофе. Хочешь попробовать?» Как не хотеть? Меня похождениями Эндрю Циммерна[80] не удивишь. В Японии я пробовал ядовитую рыбу фугу, в Швеции — тухлую селедку «сюрстремминг», а несколько часов назад уплетал жареную собачатину из стеклянного шкафчика. Теперь, значит, кофе, переработанный в желудке пальмовой куницы. Эппл тащит меня через весь район, протискиваясь между пьяными бэкпекерами и мопедами; мы петляем какими-то бесконечными закоулками и наконец добредаем до совсем неприметной кофейни — из тех, что в Америке называют «hole in the wall». Там нам наливают заветный напиток. Вкус сладкий, почти как у какао. Куница старалась. Покупаю пакетик с собой: увезу обратно в Америку, буду друзей пугать. Не хуже, чем коронный номер Бахыта.

2

Не дописанные во сне стихи рассыпаются, как песочный замок, от прикосновения пробуждающегося сознания. Так всегда: то, на чем пытаешься сосредоточиться, тут же отступает на задний план. А на переднем — вид из окна в рассеянном утреннем свете. Карстовые острова, бухта Халонг. Непроизвольно-очевидная рифма: how long? «How long till my soul gets it right?»[81]

Каждое утро начинается с занятий буддийской философией. Прилежный ученик, я конспектирую все, что мне преподают в университетском онлайн-курсе. Сегодня речь пойдет об учении йогачара — философии крайнего номинализма, признающей «только лишь ум». Под умом подразумевается не индивидуальное сознание («виджняна»), а Единый ум («дхармовое тело Будды»). Одно из основных понятий йогачары — «татхата», или «вещь в себе». Человек, знакомый с западной философией, сразу вспомнит Канта и Шопенгауэера. У последнего мир как трансцендентная вещь в себе есть воля (или то, что обнаруживает себя в самосознании как воля). Воле противопоставляется представление — кантианская «вещь для нас». Стало быть, для Шопенгауэра, как и для философов йогачары, сознание не является первичной реальностью. Но ни Шопенгауэр, ни епископ Беркли не отказываются от реальности феноменов сознания и уж тем более — от реальности самого познающего субъекта. Для Беркли иллюзорна материя, а субстанциальная душа и ее идеи, проецируемые вовне, реальны. Йогачара же не верит ни в субстанциальность сознания, ни в его способность проецировать что-либо вовне. Иллюзорны не сами объекты, а их восприятие как внешних по отношению к познающему субъекту. В отличие от идеалиста Беркли йогачара возражает не против существования материи как таковой, а против первичности сознания как источника идей, предполагающего противопоставление субъекта объекту. Кажется, то, к чему в конце концов приходит Гегель, для йогачары — отправная точка. Но многоярусная конструкция Гегеля похожа на древнюю пагоду Чанкуок: башня-храм умозрительных синтезов и снятых противоречий, лестница, уводящая в заоблачные выси, торжественно-бесполезное зодчество. А Единый ум йогачары не имеет никакого отношения к конструкциям с переходами от одного уровня к другому; это именно вещь в себе. В конце урока — несколько определений. Сутра — нить; тантра — ткань, канва; сансара — непробужденная нирвана; мандала — сложная трехмерная модель психокосма в аспекте пробужденного сознания бодхисаттвы. Дело йогина — строить свою внутреннюю мандалу и, соединяя ее с внешней, преображать созерцаемый мир. Тантрические психопрактики йогачары сродни фрейдистскому психоанализу. Чаньский принцип гласит: смотри в свою природу и станешь Буддой.

Я же смотрю в окно, и внимание мое рассеивается. За окном — первые кадры из фильма в жанре фэнтези. Молочно-голубая вода, прорезаемая пенным следом от катера; из воды торчат мохнатые горбы кекуров. Этот катер — единственное, что движется. Его братья и сестры, другие катера и яхты, спят, будто околдованные, беспробудным сном. Если смотреть сверху, все эти суда, стоящие на якоре в бухте, похожи на обломки айсберга. А когда они наконец проснутся, станут похожими на слепых ископаемых рыб, медленно движущихся по дну аквариума. Каменный мол вдалеке похож на драконий хвост, валуны — чешуя. Теперь понятно, почему бухта Халонг — это «там, где дракон спустился в море». Сумрачно-таинственный край света, откуда не вернуться ни Синбаду, ни Одиссею. Кажется, вот-вот покажется из воды какое-нибудь невиданное чудище. Но когда рассеивается туман, из него выступает не демон, порожденный сном разума, а пляжный курорт с колониальным душком, индокитайский сородич Канкуна, с нагромождением новостроек на заднем плане. Время, отведенное для йогачары, истекло. Татхата прощается с нами и желает хорошего дня.

* * *

Кто-то из местных пошутил, что главные реки Вьетнама — Меконг, Хонгха и поток белых туристов; все они текут с севера на юг. Вот и мы крутим педали в том же направлении, претворяя в жизнь давнюю мечту — путешествовать по Юго-Восточной Азии на велосипеде. До Хошимина добраться таким образом нам слабо, а до провинции Ниньбинь, что в 90 километрах к югу от Ханоя, — посильно. Путь к горе Ханг Муа лежит через национальный парк Там Кок, престранное место — не то буддийский сад камней, не то флоридский парк аттракционов. Каменные скульптуры, чей возраст, должно быть, исчисляется в столетиях, соседствуют с заводными лошадками из зала игровых автоматов. Толпы туристов бредут по мостку, перекинутому через лотосовый пруд, спускаются по бесконечной лестнице, ведущей в пещеру, поднимаются по другой бесконечной лестнице на смотровую площадку, движутся медленной бесшумной колонной, как посетители музея. Местные гопники курят, сидя на корточках, как это делают гопники во всем мире, но проходящих мимо туристов встречают не волчьими взглядами, а кроткими улыбками. Спешившись, мы вливаемся в это шествие, проходим мимо сараев с односкатными крышами, крытыми соломой, спускаемся и поднимаемся по направлению к вершине Муа. Перед нами — горная гряда, а за ней — еще одна, и еще, одни макушки выглядывают из‐за других… Так на картинках в детских книжках изображали несметное полчище. За первым эшелоном — второй, третий; за гусарами — уланы, за уланами — драгуны, за драгунами — кирасиры. У каждого рода войск — своя форма одежды. Так и тут: на первом плане — темно-серые утесы, на втором — плавный рельеф густо-зеленых склонов, поросших кучерявой растительностью (при ближайшем рассмотрении она уже не овечья шерсть, а тропический лес с лианами и фикусами-душителями), на третьем — далекие туманно-голубые вершины, растворяющиеся в небесной синеве. На вершине горы виднеется одинокая беседка, черепичная крыша с загнутыми краями, точь-в-точь пейзаж с висящих свитков шань-шуй, место для уединения и медитации — но толпы туристов тут как тут. На крепостной стене, повторяющей горный рельеф, застывшей волной покоится скульптура дракона. Со смотровой площадки открывается неправдоподобно прекрасный вид: мохнатые горбы гор, веера пальм, рисовые террасы. Илистое дно обмелевшего водоема, проложившего себе путь в ущелье между известняковыми скалами, как будто предпринявшего неудачную попытку к бегству.

Местный гид, напарник нашей Эппл, сыплет цитатами из вьетнамских поэтов. В школе их заучивали наизусть вперемешку с изречениями дядюшки Хо, поэтому их знает каждый. Это здешний эквивалент «Зимнего утра» и плещеевской «Ласточки». Но наш гид пытается перевести их на английский, и получается какая-то невразумительная банальщина. А ведь цитирует он из Нгуена Зу, автора «Поэмы о Кьеу», полной страсти и драматизма, одного из моих любимых произведений азиатской классики. Честное слово, этот Нгуен Зу, вьетнамский «наше все», заслуживает лучшего, чем ломаный английский приятеля Эппл! К счастью, его пейзажную лирику можно почитать и в переводах Аркадия Штейнберга:

Мост миновал я — и вольный простор

открылся издалека;

зубчатые, за уступом уступ,

синеют горы слегка,

дровосек под луной двурогой

с вязанкой древней дорогой.

В закатном огне, на приливной волне,

качается челн рыбака,

едва видна в тумане река

и пух молодого леска,

вдоль берегов, над кровлями хижин,

дымок почти неподвижен,

но я напрасно ищу в отдаленье

мое родное селенье, —

лишь дикие гуси пятнают, как точки,

облачные шелка.

Теперь я понимаю эти стихи — вижу их перед собой. И облачные шелка, и синеющие горы, и каменный мост, и пух молодого леска. Ради этого стоило сократить время пребывания в Ханое: променять «аптеку, улицу, фонарь» на «облако, озеро, башню». Каскады рисовых чеков, ленты каналов, по которым плывут джонки, тропинки по берегу кристального водоема, камни в формах драконов и цилиней (причем это, кажется, не рукотворные, а естественные образования). Храм Тхай Ви, выдолбленная в скале пагода Бич Донг. Пещерный алтарь окружен таким количеством фруктов, цветов и ягод, будто предмет поклонения здесь не статуя бодхисаттвы, слегка смахивающая на латунный чайник, а летучие мыши. Они ведь известные фрукторианки. Знаменитый вопрос философа Томаса Нагеля, каково быть летучей мышью, по-видимому, не имеет ответа, но любовь этих существ к местным фруктам — мангостанам, сантолам, сметанным яблокам, рамбутанам, карамболам, джекфрутам, питайхайям, папайям, маракуйям, лангсатам, лонганам и личи, гуавам, помелам и даже страшному дуриану — легко понять без всяких квалиа. Если где и становиться фрукторианцем, то именно здесь.

У входа в храм нас встречает буйволица-хостес: за ухом у нее красивый бант, а надетое на шею ярмо украшено цветами. По краям дороги стоят вазоны с азалиями, и тут же — вездесущие пластмассовые табуретки. Под зонтиком с эмблемой «Кока-колы» сидит монах в темных очках, хотя день не солнечный. С похмелья он, что ли? Нет, не с похмелья, не надо судить обо всем со своей колокольни. Просто он знает все наперед. И действительно, не прошло и получаса, как сонную пелену утреннего тумана продырявили солнечные лучи.

На солнце картина преображается: теперь гора перед нами похожа на вздыбленную спину разъяренной кошки, и весь пейзаж — взрыв цвета и формы. Экзотичность этих красот завораживает; она и величественна, и неприступна, и лирична, будто создана специально для поэзии и медитации, для буддийских созерцаний, для фигуры одинокого рыбака в конической шляпе. Но теперь, под палящим солнцем, легче представить себе и другой взгляд на ту же картину — точку зрения бывших десантников и морпехов, моих пациентов из Ветеранского госпиталя, которым «проклятый Нам» все еще снится, спустя сорок лет (как и их «Фантомы» и «Хьюи» наверняка до сих пор снятся тем, чьи деревни они жгли напалмом). Для них эти пейзажи — видения ада. Зловещие джунгли, лопасти пальмовых веток, защитный цвет заливных полей и заболоченных водоемов, воздух, пахнущий смертельной лихорадкой. Вот что отражено в фильме Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня». Веселый Будда с брюшком-жемчужиной превращается в дразнящую маску демона из неведомого буддийского ада, бодхисаттва на цилине — в черта на свинье, райские кущи — в дебри, где притаился «чарли»; длинный пещерный коридор ведет не в светлую обитель Ам Тьен, а в самую сердцевину мрака. Фильм Копполы, как и вдохновившая его книга Конрада, — о природе зла, о его истоках. Что говорит по этому поводу йогачара?

* * *

Занятие второе: буддийско-католический катехизис. Вопрос: как соотносится Татхагатагарбха (Единый ум и дхармовое тело Будды) с сознанием (виджняна)? Ответ: одна свеча, отражающаяся во множестве зеркал. Иначе говоря, по сути своей они тождественны. Вопрос: но из‐за чего возникает множество отражений? Ответ: из‐за клешей (страстей, пристрастий). Будучи охвачена клешами, Татхагатагарбха превращается в виджняну, проецирующую свои омраченные содержания вовне и порождающую тем самым сансарическое существование. Другая метафора — озерная гладь. Клеши — ветры, дующие над спокойными водами Татхагатагарбхи и вздымающие волны сансары.

Вопрос: но откуда берутся клеши? Тут мы подходим вплотную к проблеме теодицеи. Другая, более привычная для европейца постановка того же вопроса: разве может всеблагой и безграничный Господь содержать в себе зло как изъян? Ответы, предлагаемые светочами европейской мысли, не слишком убедительны. Боэций утешается философией. Абеляр пишет назидательные письма Элоизе. Дионисий Ареопагит уходит в апофатическую несознанку: «Зло не исходит от блага, а если исходит, то оно не есть зло». Ориген уподобляет зло природным явлениям вроде дождя. Для людей, в зависимости от обстоятельств, дождь может стать либо злом, либо благом, но по природе своей он, как и любое явление, нейтрален. Абсолютного зла не существует просто потому, что к божественному началу такие категории неприменимы; скорее они свойства человеческой апперцепции. Гностики постулируют существование отдельного злого Демиурга. Августин определяет зло как отсутствие блага и не считает его субстанцией. Фома Аквинский вторит Августину: «Зло — это или неполнота добра, или скрытая недостаточность, или оно ничто». По Аквинскому, зло лишено реальности; с другой стороны, оно существует как необходимое условие для проявления в мире свободной воли. Аверроэс видит источник зла в «необходимости материи», то есть в невозможности играть не по правилам. Божественное начало есть система естественных детерминаций, чьи законы не могут быть нарушены даже их создателем. И, наконец, немецкий идеалист Шеллинг предполагает наличие «темной основы» в самом Творце. В этом он вроде бы совпадает с буддийскими философами школы Тяньтай. «Природе Будды присуще не только добро, но и зло, так как все миры, включая ады, проникают друг в друга». Так же считает и философ йогачары Параматхи. Он пишет: «В изначально пробужденном Едином уме присутствует аспект непробужденности, то есть алая-виджняна. Обретение пробуждения (Будда) сущностно тождественно изначальному пробуждению, образующему субстанцию абсолютной реальности Единого ума». Кто бы мог подумать, что буддийские мудрецы изъяснялись таким схоластическим языком? А главное — как соотнести всю эту схоластику с ужасами войны? С напалмом, агентом «оранж», самосожжением буддийских монахов; с пожизненными кошмарами, преследующими тех, кто выжил? С океаном детских слез?

3

Просыпаюсь от ора за дверью и, хотя еще не различаю слов, по тембру голоса орущего определяю, что это англичанин. Кто-то из наших, из бэкпекеров. С чего же это он так расшумелся спозаранку? Слов сразу не разобрать. Во-первых, потому, что мне, как и многим американцам, бывает тяжело понимать дремучие британские акценты; а во-вторых, потому, что человек явно в подпитии, дикция нечеткая. Проще понять, кто говорит, чем что он говорит: это Лиэм. Не англичанин, стало быть, а ирландец (за англичанина-то, небось, побил бы). Пьяный ирландец Лиэм — зрелище малоприятное. Он из тех, у кого опьянение почти сразу оборачивается неконтролируемой яростью. Кажется, затем и пьет, чтобы пойти вразнос. Сейчас его гнев направлен на работника хостела. Лиэм, как я наконец понял, обвиняет работника в том, что к нему, Лиэму, в кровать заполз гигантский водяной клоп. «Это вы тут их на завтрак жрете, а я чтобы этих тварей у себя в номере больше не видел, ты понял? Ты меня понял?» Вьетнамец молчит. За него отвечает Эппл: урезонивает Лиэма, объясняет, что эти жуки — везде, работник ни при чем и вообще тут не принято так себя вести. Для людей из Юго-Восточной Азии нет хуже, чем повысить голос. Если ты будешь кричать, человек просто молча повернется и уйдет. Но этот бедолага не может никуда уйти: он — на своем рабочем месте. Улыбается чернозубой улыбкой, напоминающей о тех днях, когда все вьетнамцы от императора до крестьянина красили зубы в черный цвет и покрывали тело татуировками. Зубы черные, а губы красные от бетеля. «Вот ур-род!» — бросает ему напоследок Лиэм. Но увещевания Эппл подействовали: приступ ярости прошел, пора идти отсыпаться.

Вообще-то, когда он трезв, этот Лиэм неприхотлив. Его, гордого кельта из Донегола, не смутишь ни банным климатом, из‐за которого одежда липнет к телу, ни спаньем в духоте под противомоскитной сеткой, ни сортиром на помосте с банановыми листьями для подтирки. Это наши девицы, англичанки Софи и Эбби, от всего шарахаются, корчат мины страха и отвращения, на все говорят «Як!». Як — это в Тибете. А здесь — долготерпеливый индийский буйвол месит ногами жижу заливных полей, и человек в конической шляпе идет за плугом по колено в воде. Увы, англичанкам деревенская идиллия не по вкусу. Их стихия — экспатские дискотеки Халонга, Ханоя и Хошимина. Лиэм — другое дело, он ехал сюда именно за пасторалью. Дублинский банкир, он располагает почти двумя месяцами отпуска в году и тратит их на путешествия в самые отдаленные точки мира. Чем дальше от европейского hustle and bustle, тем лучше. В течение первой недели мы довольно много общались, и из этого общения я вынес, что Лиэм — странный тип. Кажется, его картина мира сложилась задолго до того, как он впервые покинул Дублин; никакие путешествия на край света не смогут ничего в ней изменить. При этом он действительно любит путешествовать и, куда бы ни попал, с готовностью принимает новую реальность такой, какая она есть, — возможно, именно в силу своей закоснелости. Принимает, не открывая в ней для себя ничего нового. С таким человеком не очень интересно обмениваться впечатлениями, но, как выяснилось, довольно приятно вместе идти в поход, плыть на ялике, разводить костер. Словом, с Лиэмом мне комфортно, если не считать его пьяных эскапад. Не исключено, кстати, что его тяга к странствиям имеет тот же источник, что и любовь к выпивке. Что-то в его душевном устройстве вечно требует стимуляции, встряски, чтобы затем он мог снова вернуться в непоколебимое состояние равновесия и уверенности в своей правоте. Не было бы встряски, не было бы и равновесия. Так или иначе, Лиэм-путешественник куда симпатичней, чем Лиэм-алкаш.

Между тем сельская местность, лежащая к юго-западу от Ханоя, при всей своей экзотичности (тхыонговские дома на бамбуковых сваях, пещерные храмы) кажется очень знакомой. Нечто подобное я уже видел, причем не раз. «Эта местность мне знакома, как окраина Китая». Хотя нет, как раз на Китай не очень похоже, несмотря на географическую близость и тысячелетие культурного влияния. Скорее на некоторые части Африки. Тропическая флора, массивные диптерокарпусы и веслообразные листья банана; соломенные крыши хижин, дворы с курами и утками, огражденные вывешенными на просушку разноцветными покрывалами, холодильные ящики с пивом, противокомариные спирали, мангалы, на которых жарится трудноопознаваемая мелкая дичь из отряда грызунов. Гольф-кары, используемые в качестве моторикш, продуктовые киоски и придорожные магазинчики, высокая слоновая трава, зеркальные щитки заливных полей, делянки, отмежеванные друг от друга тонкими полосками зелени, войлочный покров гор с бархатной оторочкой утренней дымки. Стрекот цикад и ночное пиликанье лягушек, похожее на звуковой спецэффект из научно-фантастического фильма (позывные с альфы Центавра). Утренний кофе со сгущенкой, обмолачивание и просеивание риса, детское купание нагишом в буром от грязи водоеме, грунтовые дороги, звяканье коровьих колокольчиков… И еще — бурная стройка, вот что сразу роднит Вьетнам с Ганой или Непалом. По всей Азии и Африке пыльные и в то же время опрятные деревни находятся в беспрестанном процессе строительства. Везде — котлованы, стройматериалы, балки, аккуратные горки кирпичей. Эта стройка сродни платоновскому непрерывному становлению («генезису»). В диалоге «Тимей» нам объясняют, что становление присуще материи, восприемнице эйдосов. В китайской же философии восприемницей называют темное женское начало инь. Выходит, мать-материя, темная инь, пребывает в вечном становлении, исподволь воспринимая то, что диктует ей ян. Инь — деревня, а ян — город, куда так рвутся young англичанки Софи и Эбби. Этим девушкам мы с Аллой, вероятно, кажемся старперами, хотя мы старше их всего лет на десять. Но мы еще поглядим, кто тут старпер, когда пойдем в следующий поход в горах.

Горных походов у нас в программе не меньше, чем велопробегов. Впереди еще мраморные горы Нгу Хань Сон, бесконечность ступеней, каменоломни, тоннели и узкие проходы. Все это — не для начинающих спелеологов вроде нас. Приходится то протискиваться боком, то ползти на четвереньках. Руки в ссадинах, пот — градом. И вдруг, распрямившись на входе в подземный зал, замечаешь впереди себя две фигуры, одна из которых почему-то не распрямляет спины. Так и продолжает идти, согнувшись в три погибели. Неужели правда? Догоняешь их, чтобы удостовериться: да, так и есть, это внучка ведет свою бабушку, согбенную старуху, на службу в пещерном храме. Стало быть, и они проделали тот же путь? Невероятно. А ведь они, судя по всему, проделывают его регулярно. Карабкаются, протискиваются, ползут на четвереньках, пока в глубине пещерного лабиринта не покажется наконец сверкающая статуя Будды, вся в огоньках, а за ней — огромный подземный зал, высокие, покрытые барельефом своды, неоновая подсветка. Эта карстовая пещера — сложная система проходов и залов — кажется одним сплошным музеем: всюду статуи и статуэтки, лепные панно и барельефы, скульптурные композиции, напоминающие не то рождественский вертеп, не то хеллоуинские декорации. Даже в эфиопской Лалибэле, уж на что поразительной, я не видел ничего подобного. Где-то жутковато, где-то мимимишно. Но главное — непредсказуемо. Целый мир и целый миф или даже мифология, множество мифов и множество миров (тех самых, существование которых постулирует американский философ Гудмен). «В одном акте сознания — три тысячи миров». А в конце — выход на свет, в храмовый дворик, где растут орхидеи, плюмерии, хризантемы, деревца бонсай; где живет ручная мартышка, скачущая с ветки на ветку хлебного дерева. Дивный ботанический сад под всевидящим оком белого Будды. И — другая бесконечность ступеней, ведущая к гигантской статуе богини Куан в предместье Дананга. Пятидесятиметровая белая богиня стоит в лепестках лотоса; на лице у нее умиротворенная улыбка, а в руке она держит какой-то сосуд — вероятно, с эликсиром, дарующим вечную жизнь. Когда подходишь ближе, белая статуя оказывается ступой, куда можно зайти. А чуть поодаль расположилась огромная серая пагода Линь Ынг. Белая ступа и серая пагода возвышаются на Данангом, как две сестры-великанши, видящие только друг друга да своего младшего брата — Драконий мост через реку Хан.

И все же в какой-то момент все эти пагоды, ступы и пещерные алтари начинают сливаться воедино. В конце нашего путешествия Софи, юная англичанка индийского происхождения, скажет, что она «all templed out», «перехрамлена», нуждается в перерыве от храмов. И мне придется признать, что я — тоже.

* * *

Императорский город Хюэ, памятник эпохи Нгуен, — самый китайский из вьетнамских городов. Этот комплекс храмов и дворцовых павильонов строился с явной оглядкой на пекинский Запретный город. Одно из главных сооружений — буро-бордовая флаговая башня — похоже на военный корабль, навсегда пришвартованный линкор или крейсер. За пределами цитадели — современный город, родина буддийского учителя Тхить Нят Ханя, а в двух часах езды — живописный Хойан, «вьетнамская Венеция»: мосты, каналы, старый квартал, плавучие рестораны и кафешки, бумажные красные тыквы и золотые луковицы фонарей. Не налюбуюсь. Дело туриста, если он благодарный зритель, — любоваться и умиляться всему, даже алым знаменам на каждом здании. Все замечать и ничего не понимать. Строить свою мандалу. Но даже самый неприхотливый гость в какой-то момент уступит своему любопытству, попытается (и, скорее всего, не сможет) заглянуть за фасад первых впечатлений — что там? Вечерняя жизнь в ячейках панельного дома, тяжесть и усталость этого города, его велорикши и чистильщики обуви, одноногие уличные музыканты, столовки, дискотечные драки. Или — строчка из стихотворения, звучащего за кадром в фильме Чан Ань Хунга[82]: «Ночью мать кормит меня, наказанного». Вот что трогает, запоминается. Хочется проникнуть глубже. И, словно специально по заказу пытливого наблюдателя, завеса на минуту приподнимается, как для Шакьямуни, впервые покинувшего дворец: на одной из улиц старого квартала в Хойане тебе попадается на глаза старушка в огромной конической шляпе — вроде тех, чьему колоритному виду ты умилялся на днях в Ханое. Только эта старушка не несет на плече коромысла с судками, наполненными сахарным тростником, и не торгует рисовыми пампушками, а просто роется в мусорной куче в поисках еды.

* * *

В романе «Сон в красном тереме» Бао Юя навещают два монаха, один даосский, другой буддийский. У невежественного белого читателя вроде меня возникает наивный вопрос: в чем, собственно, разница между даосизмом и буддизмом? Этому и посвящена третья лекция. Проще начать с обратного — обозначить сходства. Основу обеих систем составляют нетеистическая онтология и апофатическое определение Абсолюта: дао и татхата лежат за пределами обыденного опыта, поэтому не поддаются описанию. Оба учения — недогматические («кто говорит, не знает», «встретишь Будду — убей Будду») и инклюзивистские (даосизм уживается с конфуцианством, буддизм — с шаманизмом, синтоизмом, тибетской религией бон). Оба включают в себя психопрактики, дыхательные упражнения, обучение техникам сосредоточения и созерцания. На этом реальные сходства заканчиваются и начинаются мнимые — те, что на поверку оказываются различиями: буддийское отречение от привязанностей — не то же самое, что даосское недеяние; буддийская «пустотность» не тождественна даосскому «отсутствию»; нирвана и дао — отнюдь не одно и то же. У даосов космос делится на натурфилософское Единое и мир наличного бытия «десяти тысяч существ»; предназначение человека — в единении с космическим началом «прежденебесного Дао». Десять тысяч вещей-существ суть лишь проявления единой субстанции «ци». Все строится на противопоставлениях инь и ян и дао и дэ, на гармонии первоэлементов. Даосско-конфуцианская вселенная существует по законам комбинаторики и нумерологии; в ней нет временных циклов и параллельных миров, как нет и жизни после смерти (никаких реинкарнаций); но есть всеобщность перемен и их строгая упорядоченность, сакральность космоса, субстанциальность «отсутствия». Буддизм же отрицает субстанциальность, считая мир порождением кармической активности (развертывания) индивидуального сознания. Мир — объективация воли, ошибка сознания, не могущего избавиться от влечений и привязанностей; его основные свойства — страдание, непостоянство, бессущностность, загрязненность; высшая цель — не единение с универсумом, а избавление от него как от иллюзии. Даосизм — натурфилософия, Парменид; буддизм — психологизм, Шопенгауэр. Но одно накладывается на другое, буддизм уживается с католицизмом (см. синкретическое учение каодай), конфуцианство — с диалектическим материализмом (см. изречения дядюшки Хо). И даже чаадаевская мысль о делении мира на интровертный Восток и экстравертный Запад кажется заблуждением, потому что в итоге все едино. И вместе с тем — иллюзорно.

4

Западные туристические компании, завлекающие клиентов красотами Юго-Восточной Азии, неизменно называют Таиланд удивительным (хотя сами путешественники чаще используют эпитет «злачный»). Вьетнам принято называть бурно развивающимся и динамичным (в этой характеристике — отчетливый посыл: оставим прошлое в прошлом, sapienti sat). Про Камбоджу говорят, что она внушает благоговение (тут, понятно, имеется в виду величие храмового комплекса Ангкор, а не подвиги красных кхмеров, чьи Поля смерти тоже входят в наш маршрут как одна из достопримечательностей). И лишь для Лаоса не нашлось громких эпитетов. Чаще всего употребляется слово «забытый». Неизведанный, вдалеке от проторенных троп. В сущности, это и есть лучшая реклама. «Если когда-нибудь попадешь в Лаос, увидишь, что это самая спокойная страна во всей Азии», — говорила француженка лаосского происхождения, с которой я встречался, когда жил в Париже в конце прошлого века. Тогда мысль о том, что я действительно однажды попаду в Лаос, казалась не менее абсурдной, чем мечта о полете на Марс. И вот, как ни странно, я здесь.

В отличие Ханоя Вьентьян — не мегаполис, а столица-поселок; численность населения — меньше миллиона, для Азии неслыханно. Он и тише, и ухоженней Ханоя, и захолустней. В гостинице просят снимать обувь на входе; внутри можно ходить в тапочках либо босиком. Сбросив рюкзаки, идем шататься, ловим тук-тук до Золотой ступы Тхат-Луанг, построенной королем Сетхатхиратом в начале XVI века. Эта ступа из трех уровней, со сводчатыми воротами и четырехгранным узорчатым шпилем, окруженным лепестками лотоса, — главный архитектурный памятник и национальный символ Лаоса, а заодно — резиденция буддийского патриарха. На колонне-флагштоке у входа в один из храмов гордо реют два флага — лаосский и… советский. Алое знамя с серпом и молотом посреди буддийского храмового комплекса выглядит диковато. Куда более органично, на мой вкус, сочетание индийской тораны с парижской Триумфальной аркой — арка Патусай, воздвигнутая в память о павших в войне за независимость от Франции. Между аркой и Золотой ступой лежит авеню Ланг Санг — вьентьянский аналог Елисейских Полей, украшенный молитвенными флажками и прочей буддийской атрибутикой. Мимо фешенебельных витрин прохаживаются монахи в оранжевых робах.

Вообще лаосский буддизм кажется совсем другим по сравнению с вьетнамским — не только потому, что там махаяна, а здесь тхеравада, но и потому, что здесь буддизма просто гораздо больше. К тому же здесь меньше примесей — католицизма, конфуцианства, каодаизма. Вообще говоря, если Индокитай находится на стыке двух культурных традиций, как указывает само название, то естественно ожидать, что в разных частях региона соотношение между Индией и Китаем будет разным. Перемещаясь из Вьетнама в Лаос, мы выходим за пределы синосферы — это первое, что бросается в глаза: другая храмовая архитектура. Орнаментированные арки, шикхары[83], колонны с лотосовидными капителями, вместо фэншуя — васту-шастра[84]. Меньше Китая, больше Индии. А Индия — это медитация. И наше пребывание здесь начинается с урока медитации в одном из залов Золотой ступы. Если бы я составлял рекламный памфлет с описанием путешествия по Индокитаю для какого-нибудь турагентства, я бы назвал его «Восхождения, велопробеги, медитации и массажи». Впрочем, как по мне, восхождение к пещере Ам Фу в Мраморных горах Вьетнама или длинная поездка на велосипедах по набережной Меконга во Вьентьяне — тоже варианты медитации, причем далеко не худшие. Ведь и буддийские монахи практикуют кинхин, или медитацию при ходьбе.

Если закрыть глаза и сосредоточиться (или, наоборот, максимально рассредоточиться), можно попытаться представить себе все, что есть, выстроить наиподробнейшую мандалу — воображение мира, включающее даже те страны, где ты никогда не бывал. Единственное, чего вообразить нельзя, — это пространство. Мысленные страны всегда малы, а наяву даже самая маленькая — огромна, и в этом, кажется, есть какой-то важный буддийский урок, растворение «я», осознание его ничтожности в сравнении с любым пространством. Вот что понимаешь, когда едешь по бесконечной набережной в самой малой из азиатских столиц.

Дальше — городок Ванг-Вьенг, расположенный на реке Нам Сонг в 150 километрах от столицы. На велосипедах, если ехать напрямик, это расстояние можно покрыть за два дня. Но напрямик не получается: во-первых, потому что горы, а во-вторых, потому что после предыдущего марш-броска мои ноги и поясница отказываются от дальнейшего сотрудничества со мной. Придется спешиться с велика и погрузиться в маршрутку. Благо за время пребывания в Африке я уже привык к длительным поездкам во всевозможных матату. А вот к чему еще, по счастью, не успел привыкнуть, так это к заоконным красотам: рисовые террасы, верблюжий горб горы, над вершиной клубится туман; разлапистые банановые деревья, тропический лес, пышущий и кишащий. Все какое-то неправдоподобно выпуклое, утрированно трехмерное. Как будто проснулся внутри картины «Таможенник» Руссо. Бамбуковые хижины, запах навоза, под ногами хлюпает грязь. По запахам и ритму жизни Ванг-Вьенг напоминает Эльмину, тот поселок на юге Ганы, где я работал сельским врачом. Или, вернее сказать, так могла бы выглядеть Эльмина, если бы кто-нибудь взялся ее убрать и отстроить. Если Ханой — это прошлое Шанхая, то Ванг-Вьенг — это светлое будущее Эльмины. Или, может быть, мне так кажется, потому что здесь, как и там, нас встречают мягкие, доброжелательные люди.

Вьет Тхань Нгуен пишет, что лаосцы — «самые кроткие и гостеприимные люди на свете», и добавляет: «если только не хотят вас убить». Ему виднее, он знает здешнюю психологию изнутри (и даже резюмирует ее — от лица своего персонажа — в форме маркированного списка: «уважение к иерархии, почитание старших, готовность к самопожертвованию, говорю „да“, а думаю „нет“, стакан полупуст…»). И все-таки с чего бы им хотеть нас убить? Да, в общем, понятно, с чего бы. На идиллическом фоне рисовых чеков и горного леса здесь (даже здесь!) устроили очередной Канкун — каникулярную развлекаловку для хамоватой белой молодежи. Развлекаловка называется «тюбинг»: пьяный сплав на надувных санках по реке, чьи берега усеяны барами с орущей музыкой. Бар-хоппинг на воде. Одни отдыхающие с визгом падают в реку в чем мать родила, другие извергают в нее содержимое своего желудка. На месте лаосцев я бы… что? Не знаю, что. Но от пьяной толпы, к которой немедленно примкнули и наши попутчики, хочется держаться подальше.

Мы берем напрокат каяки и плывем по порожистой речке мимо известняковой зебры прибрежных утесов — туда, где уже не слышно осточертевшего «Who Let the Dogs Out»[85]. Наш новый знакомый Ди, спокойный и улыбчивый, как все лаосцы, обещал показать нам другую часть реки, «where the locals hang out»[86]. Тоже бар на открытом воздухе, стойки и столики под соломенными навесами, но — без олигофренической музыки и улюлюканья потной молодежи. Клиентов тут мало, и все ведут себя тихо. Единственный, кто шумит, — это сам хозяин бара. Он добродушно пьян и общителен, угощает нас виски из клейкого риса и закуской — из того же клейкого риса с жилистым мясом буйвола (национальное блюдо). С ходу начинает откровенничать про тяготы семейной жизни и так же внезапно меняет пластинку — переходит от задушевных бесед к развеселым играм, каковых в ассортименте имеется две: стрельба из рогаток по консервным банкам и обучение попугая. Говорящий попугай, судя по всему, начал учебу уже давно. Он и кашляет, и мяукает, и смеется скрипучим стариковским смехом, и говорит «Сабайди!». Еще есть исключительно добрый пес, которого наш хозяин просто пинает и бьет — тоже, видимо, развлечение. Мы благодарим за гостеприимство и начинаем прощаться, ссылаясь на то, что каяки в какой-то момент нужно будет вернуть, а мы бы хотели еще поплавать. «Куда же вы? — спохватывается хозяин. — Мы же еще даже не покурили, у меня лучшая трава в Ванг-Вьенге!» Спасибо, но мы не по этому делу, и нам действительно пора.

Вечером нас ждет традиционный лаосский ужин в придорожной харчевне — на циновке, за низким бамбуковым столиком. Салат из цветов банана, рыба в банановых листьях, свиные потроха, клейкий рис и жаркое «ор лам» с сушеной кожей буйвола, цитронеллой, лаосским перцем, аурикулярией и спаржевой фасолью. Слащавая лаосская попса, робко струящаяся из слабого динамика над головой, пасует перед бульдозерным «Who Let the Dogs Out» из соседнего бара. Кому дискотека, а кому — беруши в уши и на боковую. «Кто рано ложится и рано встает, плеши и клеши не наживет», — гласит лаосская народная мудрость.

Утром, пока Эбби, Софи, Лиэм и другие полуночники отсыпаются, мы идем в поход. Ди знает секретные тропы в джунглях, покажет и нам — при условии, что мы сумеем пройти по мосту. Я готов, я в восторге от мостов Юго-Восточной Азии: чего стоит, например, драконий мост в Дананге или мост-пагода в Халонге или тот золотой мост в горах Ба На с каменными опорами в виде рук Будды… Но сейчас перед нами конструкция иного толка: редкие бамбуковые перекладины, две подгнившие веревки вместо перил, хлипкий бамбуковый мост, висящий высоко над быстротечной горной рекой. Ступить на такой равноценно самоубийству. Но деваться некуда: Ди уже на другом берегу (даже он, при всей своей сноровке, шел неуверенно, несколько раз чуть не срывался). Мы с Алкой становимся на четвереньки. К черту стыд. Обливаясь потом и дрожа поджилками, тянемся к следующей бамбуковой перекладине, осторожно переносим вес. В юности мы оба чуть-чуть занимались скалолазанием — теперь самое время вспомнить те навыки. А между тем на другом конце моста деревенский шкет лет шести или семи дурачится, раскачивает всю эту шаткость, свешивается головой вниз и висит на одной руке. Ничего не боится, подлец.

В конце концов мы каким-то чудом оказываемся на другой стороне. Дальше — грунтовая дорога через деревню, не дорога, а загляденье. Террассированные поля, свайные жилища с плетенными из бамбука стенами и двускатными крышами, покрытыми пальмовыми листьями; утки и гуси, буйволы, купающиеся в глубокой луже. Пандановые заросли, вертолетные лопасти пальм, огромные листья колоказии и ятрофы, пагоды термитников, шапка тумана, нахлобученная на вершину горы впереди. Сложный аромат тропического леса, мягкая почва под ногами. После этого чертова моста поначалу идти легко (самое страшное — позади), но, как только схлынет волна адреналина, снова становится тяжело. Ноги вязнут в хлюпающей грязи при восхождении на гору. «Скажи, Ди, а на обратном пути нам снова придется идти через этот мост?» Ди подмигивает и объявляет остановку на обед. Разводит костер, достает из рюкзака пакет с клейким рисом и полосками буйволиного мяса. Мы нанизываем мясо на палочки. Жаль, запить нечем, от нашего запаса воды уже почти ничего не осталось. Но Ди успокаивает: вода скоро будет. После обеда — снова в гору, до водопада и речки, из которой можно пить. Ди хотел бы провести экскурсию по этому лесу, сообщить что-нибудь содержательное о здешней флоре и фауне, но, увы, ему не хватает английского. Он силится что-то объяснить, мы не понимаем, и тогда он находит другой способ: вместо рассказа о достопримечательностях джунглей он начинает эти достопримечательности ловить — сначала богомола и бабочку, затем геккона, а под конец, запустив руку в космы какого-то кустарника, вынимает оттуда живую змею.

— А ты уверен, что она не ядовитая?

— Она ядовитая.

— А тебя когда-нибудь кусала змея?

— Много раз кусала.

Ди кладет свою добычу в холщовый мешок, который он, оказывается, всегда носит с собой специально для этого. Поймать ядовитую змею считается хорошей приметой. Кроме того, она источник дохода: можно заспиртовать и продать бутылку со змеиным вином иностранцу вроде меня или Бахыта. А укус — дело житейское, если ты умеешь правильно высасывать из раны отравленную кровь.

* * *

Высоко в горах живут хмонги, про которых я знаю только то, что они пришли откуда-то с юга Китая, где их называли «мяо», и принесли с собой самые причудливые головные уборы во всей Азии, а может, и во всем мире. По этим головным уборам один клан отличается от другого. Никакому Феллини и не снились эти шляпы всевозможных форм — с ушами, рогами, подвесками, батиком и прочими украшениями; поистине невиданное зрелище. В остальном же деревня хмонгов напоминает селения манси и других коренных народов, которые я видел в Сибири. Даже свайные жилища «на курьих ножках» и те похожи. В каждой избушке — по цветному телевизору («плюс электрификация всей страны»). «The Hmong among us», — каламбурит Лиэм, пока Эппл обнимается и раскланивается со своими знакомыми — старейшинами из деревни, точь-в-точь как Наташа Бердюгина раскланивалась с манси из рода Анямовых или Куриковых. И так же как где-нибудь в Африке, в деревне у догонов или у масаи, нас окружает чумазая малышня, одновременно застенчивая и шумная, и мы фотографируемся с ними, хотя я терпеть не могу этот жанр — белый человек в окружении туземных детей, олицетворение пошлости и колониального шовинизма. Но это то, чего они от нас ждут. Есть проявления и похуже, чем это принудительное фотографирование с туземцами. Например, маленькая обезьянка, прикованная цепью к большому дереву. Обычная практика: самку убивают, а детеныша сажают на цепь. Туристам, порывающимся его кормить, продают бананы. Стабильный источник дохода, не хуже змеиного вина, даже яд из раны высасывать не надо. Кстати, свое диковинное вино у хмонгов тоже имеется: настойка на медвежьей лапе. Складывается впечатление, что жестокость к животным — местная тема. Тут же вспоминается и позавчерашний эпизод: как добродушно-пьяный хозяин бара измывался над бедным псом. Интересно, как все это сочетается у них с верой в реинкарнацию? Впрочем, хмонги-то как раз не буддисты; у них своя шаманская вера, за которую, насколько я понял, они и подвергались гонениям в Китае.

Неподалеку от Луангпхабанга есть заповедник, где можно увидеть гималайских медведей. На опушке леса среди долговязых каяпутовых деревьев соорудили вольеры с подвешенными шинами и другими снарядами для питомцев. Первая мысль: до чего же тут медведи тощие! Голодом морят их, что ли? Или просто такая порода? По сравнению с белыми и бурыми азиатские медведи субтильны, как сами азиаты по сравнению с европейцами и американцами. Красивая черная шуба с белым фартучком на груди, сонная медлительность и эта худоба — в их облике есть что-то безмерно печальное, как врожденное знание, что всего в сотне километров отсюда люди настаивают водку на отрубленных медвежьих лапах.

* * *

«Доброе утро, Луангпхабанг» — первый лаосский коммерческий фильм, вышедший на экраны в 2008 году. Незатейливая любовная драма про путешествующего фотографа, который приезжает в Лаос и влюбляется в девушку-экскурсовода. Я пробовал смотреть, но бросил. Все-таки это не Чан Ань Хунг и не Апичатпонг Вирасетакул[87]. Зато теперь я могу похвастаться, что мы побывали в настоящем Луангпхабанге, объездили его на велосипеде вдоль и поперек, видели золотую шапку заката на вершине горы возле храма Пху Си. Утро же начиналось куда интересней, чем в фильме, а именно — с кормления монахов. В течение трех дней, проведенных в Луангпхабанге, мы пробуждались в пять утра и, совершив полагающийся обряд омовения, вместе с горсткой местных пенсионеров вставали на колени на циновках, разостланных у входа в монастырь. Перед собой ставили припасенные с вечера бидоны с клейким рисом. В половине шестого из монастыря выходила колонна молодых монахов с пустыми кастрюльками в руках. Они проходили мимо нас строевым шагом, и мы торопливо кидали каждому в кастрюльку пригоршню риса. Вся процедура занимала около десяти минут. Раздав весь свой рис, обменивались удовлетворенными кивками с пенсионерами и шли завтракать рисовыми оладьями на городском рынке.

Когда я проходил ординатуру, у меня был напарник из Таиланда. Его имя, Джакапонг, оказалось труднопроизносимым для некоторых американцев, и потому он просил, чтобы его называли просто Джек. Как выяснилось, американское имя подсказал ему друг детства, кинорежиссер Апичатпонг Вирасетакул, который сам по прибытии в Америку превратился в Джо. Оба они, Джек и Джо, происходили из тайско-китайских семей врачей. И оба, как выяснилось, в юности были монахами. Джек рассказывал, что провел в буддийском монастыре полтора года между мединститутом и ординатурой. «Мне там так нравилось, что я подумывал остаться на всю жизнь. Родители меня отговорили. Но я думаю, через несколько лет все равно брошу медицину и вернусь в монастырь. Лет через пять, наверное». Позже я узнал, что в Таиланде и Лаосе монашеский постриг для молодых людей чуть ли не обязателен и, как правило, заменяет службу в армии. Возможно, эти пенсионеры, стоявшие рядом с нами на коленях у входа в храм, были дедушками и бабушками ребят, отбывавших монашескую повинность.

Со времени нашей ординатуры прошло почти пятнадцать лет. Джек стал профессором медицины в престижном университете Махидол в Бангкоке. Но я не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что он отказался от профессорской ставки и принял духовный сан.

* * *

Королевский дворец в Луангпхабанге, постоянная резиденция правящей династии с начала ХX века и до коммунистической революции в 1975‐м, впечатляет своей непритязательностью. Кажется, так и должен выглядеть дворец буддийского монарха: никакой роскоши, ничего, что свидетельствовало бы об излишней привязанности к мирским вещам. Впрочем, ничего специально буддийского вроде алтарей с курениями, маргаритками и гроздями личи здесь тоже нет. Наоборот, все подчеркнуто светское, европейское. Скромная столовая, спальня. В библиотеке короля Сисаванга Вонга стоят полные собрания сочинений Вольтера, Мариво, Стендаля, Золя и Пруста; многотомная история китайских династий; несколько советских изданий — краеведческие альманахи и альбомы путешествий по уссурийской тайге. В гостиной выложены на манер музейных экспонатов подарки от делегаций из разных стран. Что дарят лаосскому суверену? Примерно то же, что и молодоженам на свадьбу: самым популярным подарком оказался фарфоровый сервиз (живо представляешь, как, принимая очередное подношение, Сисаванг улыбался непроницаемой монаршей улыбкой, думая про себя: «На хрена мне столько сервизов?»). Были, конечно, и другие подарки: американская делегация, например, преподнесла крошку от лунного камня и грамоту с надписью «Флаг вашей страны был поднят на Луне во время американской миссии „Аполлон“». Советский же посол подарил королю значки с эмблемами «ВДНХ», «Советский спорт» и «Аэрофлот». Помнится, эти копеечные значки дарили и мне в детстве.

Но куда интересней, чем выложенные на показ посольские подарки, своеобразная экспозиция на стенах гостиной: черно-белые фотографии буддийского ретрита, сделанные почти сто лет назад. Подписи к фотографиям объясняют технику обучения. В начале ретрита настоятель некоторое время наблюдает за послушниками, вглядывается в их лица и, составив мнение об их характерах, подбирает каждому наиболее подходящую медитацию. Прочитав это описание, я тоже пытаюсь вглядываться в лица молодых монахов, но ничего не вижу. И то сказать, эти лица кажутся более доступными, когда глаза у них закрыты. Когда же глаза открыты, они как будто закрыты еще плотнее — это пугает и сбивает с толку.

На противоположной стене комнаты разворачивается другая история в картинках: джатака[88] принца Вессантары, одно из главных произведений классической лаосской литературы, пересказывается в форме комикса. Мать Вессантары, богиня Пхусати, согласилась принять человеческий облик и выйти замуж за короля Сивиратхи, будущего отца Вессантары, поставив пять условий: чтобы волосы ее были черны как смоль; чтобы груди были как камни, а не как мешки; чтобы глаза были синими, как крыло бабочки; чтобы живот не вырос при беременности; и чтобы узника, приговоренного к смерти, помиловали и выпустили на волю. Дальше показано рождение Вессантары (бодхисаттва родился с открытыми глазами), его детство, юность, свадьба с принцессой Мадди, коронация и, наконец, изгнание в джунгли после того, как молодой король подарил правителю соседнего государства драгоценного белого слона. В джунглях Вессантара продолжает проявлять безграничную щедрость и отдает нищему брамину своих детей, Джали и Канхаджину. Чтобы детям не было страшно по ночам, лесные дэвы принимают облик их родителей и поют им колыбельные голосами Вессантары и Мадди. В какой-то момент буддийское жизнеописание становится подозрительно похожим на общеизвестную историю из Ветхого Завета: старший дэв приказывает Вессантаре принести в жертву любимого сына Джали. Вессантара повинуется, и в последний момент дэв превращает занесенный над Джали нож в гусиное перо.

Откуда в этой джатаке жертва Авраама? Влияние французских миссионеров? Или это король Сисаванг Вонг, чья библиотека битком набита европейской классикой, вдохновился чтением Кьеркегора? Как соотносится экзистенциализм библейской притчи с религиозной философией буддизма? Казалось бы, они несовместимы друг с другом, ведь буддизм не верит в Господа авраамических религий, всеблагого Творца, дарующего вознаграждение. По существу, буддийская философия — атеистическая; высшая цель и предел ее психопрактик — шуньята, пустотность, где нет никакого «я». Будда — не Всевышний, а человек — не образ и подобие. Он — никто. Но кому же тогда молятся прихожане в буддийских храмах Тибета и Бутана, Лаоса и Таиланда, Шри-Ланки и Мьянмы? Вот самое важное, что я увидел, путешествуя по Юго-Восточной Азии: к каким бы выводам ни приходила религиозная философия, чему бы ни учила та или иная теологическая доктрина, служба в храме всегда будет выглядеть примерно одинаково. Господь — это тот, к кому обращаются в страхе и надежде, просят о долгой счастливой жизни для себя и своих близких. В буддизме вакансия Всевышнего оказывается незанятой, и ее с необходимостью занимает Будда. И это при том, что и тантра, и дзен, и тибетский дзогчен учат: «Будда — это твое собственное сердце, никакого другого Будды нет».

Медитируя, можно постигать иллюзорность мира и реальность пустоты. Но молиться пустоте невозможно. И если говорить, как Чаадаев, о фундаментальном различии между Востоком и Западом, то он в том, как преодолевается разрыв между философской «матчастью» и молитвой. Авраамические религии, для которых Он трансцендентен, персонален и нормативен, используют онтологию в качестве подтверждения и обоснования этических предписаний, подгоняют решение под ответ. При этом они вязнут в противоречиях, когда доходят до вопросов теодицеи и свободы воли, но в целом выглядят довольно стройными системами, где теория, по крайней мере, не противоречит практике. В восточных же религиях, где Он оказывается трансцендентным, но не персональным, разрыв не преодолевается никак. Скорее этот разрыв принимается как данность. Самое содержательное, что можно сказать по этому поводу, говорит Вивекананда[89]: «Дуализм неприемлем, но мы должны стать дуалистами во имя любви к человечеству». В сущности, это то же самое, что говорит Кант, когда в начале «Критики практического разума» призывает нас отложить в сторону то, что мы вынесли из «Критики чистого разума». Впрочем, и медитация ведь несопоставима с философией. Точнее сказать, она достигает своих целей другими способами — не через умственное, а через физическое усилие, действие бездействия, помогающее ощутить собственный мозг не как основу мира, а как всего лишь один из органов нашего бренного тела. И вот медитация медитирует, философия философствует, и в результате всех их усилий получается Ничего. Пустота. Место, расчищенное для веры.

* * *

Одно из самых примечательных событий в истории Лаоса — коммунистическая революция 1975 года. Примечательность ее в том, что здесь, в отличие от соседних стран, кажется, обошлось без кровопролития. Последний король был свергнут, но не убит. Членам королевской фамилии позволили остаться в своих имениях в Луангпхабанге, а наследный принц Суфанувонг стал одним из лидеров Патет Лао и первым президентом Лаосской Народно-Демократической Республики. Да и буддизм продолжал процветать при новой власти, оказавшись куда более совместимым с коммунистической идеологией, чем те религии, которые корифей диамата окрестил опиумом для народа. Возможно, этот любопытный исторический факт и натолкнул Вьет Тхань Нгуена на ту центральную идею, вокруг которой строится его роман «Сочувствующий»: коммунизм и буддизм идут одной и той же дорогой очищения, чтобы прийти к пустоте. «Что дороже свободы и независимости?» — спрашивает у главного героя его лучший друг и истязатель, вьетконговский комиссар по имени Ман. После года изощренных лагерных пыток, описание которых растягивается с садистским сладострастием на последние сто с лишним страниц книги, протагонист приходит к двусмысленному ответу: ничего. Ave nihil, morituri te salutant[90]. А значит, и расписанные во всех подробностях пытки можно рассматривать как утрированную, искаженную до гротеска буддийскую практику. Лагерная пытка и храмовое послушание оказываются неотличимыми друг от друга. Необходимые муки перековки, проверка границ человеческой выносливости для достижения недостижимого идеала, будь то бесклассовое общество или нирвана. Разница, однако, в том, что буддизм предписывает лишь самоистязание, а не насилие над другими. Садист-начлаг не тянет на роль храмового настоятеля.

* * *

Вечером мы сходили в королевский театр на постановку по мотивам одного из эпизодов «Рамаяны». Лаосский балет — еще одна разновидность азиатского театра со всеми обязательными атрибутами: маски, ксилофоны, чередование пения и манерной рецитации, суггестивность и кодифицированность театрального языка. Интересно: «Рамаяна» и «Махабхарата» по сей день остаются чуть ли не главными точками отсчета для искусства и литературы всей Юго-Восточной Азии. В свое время я прочел оба эпоса; прочел даже «Рамакиен», тайскую вариацию на тему «Рамаяны»… Но все это ничуть не помогло мне лучше понять, что происходило сейчас на сцене. Слишком много кодов, пропущенных звеньев. Впрочем, наслаждаться можно и не понимая. Кабуки, но, бунраку, пхансори, пекинская опера — все это я обожаю, хоть и не улавливаю нюансов. Но, увы, по сравнению с вышеперечисленными формами лаосский балет показался мне не слишком интересным. Зато после спектакля был вечерний город, россыпь огней, отраженная в черной воде, речные пароходы, залитые нарядными сверкающими огнями, точно новогодние елки. Толпы гуляющих и всякая всячина ночного рынка. А на следующее утро мы сами погрузились в один из речных пароходов и начали трехдневное водное путешествие по Меконгу.

Дальше — пещера с четырьмя тысячами статуэток Будды, ночевка в деревушке Пакбенг с круглосуточной экспатской движухой и небольшим горным ватом[91] периода Ланнатая; харчевня с трогательной, хоть и слегка невменяемой вывеской на английском: «SABAIDEE Sivilay Restaurant Real original organic classic Lao food GOOD food good conversation My wife is a very good Cook LOVELY JUBBLY Gday Mate International Call Let’s try Lao Chop Chai»; пьяное братание с амбалом по имени Барт, диковатым бэкпекером из Голландии, уже второй год слоняющимся по Юго-Восточной Азии; утренняя похмельная медитация на палубе парохода. Беспримесное счастье: смотреть, как горный лес, похожий на водопад, выплескивает свое отражение в гладь реки, а впереди, за излучиной, проступает очертание скалы, похожей на акулий плавник.

5

Фацзан, основатель школы хуаянь, классифицирует течения буддийской философии по тому, как соотносятся в них «я» (сознание, субъект, единство) и дхармы (объекты, множественность). С точки зрения йогачары, как понимает ее Фацзан, дхарм не существует, есть только «я». С точки зрения тхеравады все ровно наоборот: дхармы есть, а «я» нет (не путает ли Фацзан тхераваду с йогачарой? Разве философы йогачары не отрицают реальность виджняны? Или под «я» он подразумевает не индивидуальное сознание, а Единый ум?). Мадхьямака, продолжает Фацзан, отрицает как «я», так и дхармы, но признает реальность отношения между ними. Сам же Фацзан отвечает так: реальны и «я», и дхармы, но было бы ошибкой полагать, что «я» и дхармы — не одно и то же. Иначе говоря, он выступает эдаким буддийским Гегелем, снимающим субъектно-объектное противопоставление. Отвечая на вопрос о происхождении иллюзии, он отсылает нас к двенадцати звеньям существования, лежащим в основе всей буддийской философии. Страдание обусловлено рождением, рождение — стремлением к жизни, стремление к жизни — привязанностью к объектам, привязанность — желанием, желание — чувственным восприятием, восприятие — органами познания, органы познания — эмбриональным периодом развития организма, эмбрион — первоначальным сознанием, первоначальное сознание — впечатлениями из прошлой жизни, впечатления эти — неведением истины. Надо сказать, эта многоступенчатая конструкция сама по себе напоминает гегелевские витки (или, наоборот, гегелевская диалектика — философию школы хуаянь). Я же помню лишь то, что усвоил с детства: интеллигентный человек должен быть в состоянии отличить Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля, Бабеля от кабеля, кабеля от кобеля. Требование отличать тхераваду от йогачары в этот список не входит.

Еще я усвоил буддийский принцип: «В одном акте сознания — три тысячи миров». Вспоминаю его всякий раз, когда вижу многоярусную крышу сиамского вата. Эти крыши дробятся, как фигуры на картинах Боччони и Северини. У итальянских футуристов дробящееся изображение означало «да здравствует движение!», а у сиамских зодчих — дурную множественность сансары. Но какой бы ни была идейная подоплека, выглядит похоже — с той разницей, что от картин Северини рябит в глазах. А сиамская храмовая архитектура великолепна. С нее и начинается новый виток нашего путешествия: Таиланд. Я откладываю свои буддологические каракули и поднимаю глаза на дивное диво под названием Салакеоку или Будда-парк, как его называют в народе. Парк фантастических скульптур, вдохновленных идеями буддизма, своего рода кунсткамера на открытом воздухе или тайский ответ параду хеллоуинских уродцев и чудищ в американских парках аттракционов. На другой — лаосской — стороне Меконга тоже есть свой Будда-парк, и вопрос, чьи чудища чудесней, — из той же категории, что и вечный спор, чья сторона Ниагарского водопада живописней, канадская или американская.

Наша дорога из Чиангкхонга в Чиангмай лежит через Ват Ронг Кхун, «Белый ват». Этот храм-альбинос — новодел, выполненный в точном соответствии с тайскими архитектурными канонами. Колокольчатая ступа, многоярусная крыша убосота[92] с загнутыми краями — не загнутыми даже, а закрученными, как напомаженные усы Сальвадора Дали. На ветвях баньянов, точно елочные игрушки, висят жутковатые буддийские маски. И все это — белое, будто мы попали в снежное королевство там, где настоящего снега никогда и не видели.

В Чиангмае мы первым делом отправляемся в слоновий заповедник. Рассказы о рисующих слонах я неоднократно слышал от Виталия Комара. Непревзойденный мастер застольных баек, он вспоминал — в числе многого прочего — о том, как они с Меламидом преподавали живопись слонам в Таиланде. Как выяснилось, не только они. В заповеднике имеется чуть ли не целая школа искусств, и теперь у нас есть возможность воочию увидеть, как рисуют выпускники этой школы. Слоны пишут картины прямо на глазах у посетителей; это коронный номер обширной культурной программы. Но — по порядку. Визит в заповедник начинается с кормежки и купания слонят, затем — лесная прогулка верхом на слоне, куда более плавная и комфортная, чем верховая езда на верблюде по барханам Сахары. Бамбуковые заросли, занавес воздушных корней и лиан, наполовину выкорчеванный ствол исполинского диптерокарпуса, похожий на ногу слога, занесенную, чтобы играючи растоптать неотвязных туристов. После прогулки — цирковое шоу: слоны встают на задние ноги, удерживают мяч на кончике хобота, гарцуют, позволяя своим дрессировщикам вольтижировать, даже на гармошке играют, что твой Гена. Но все это меркнет в сравнении с сеансом одновременной живописи: подручные устанавливают по периметру манежа мольберты, после чего туда запускают слонов-художников, и те начинают творить. Один специализируется на пейзажах, другой — на натюрмортах, третий тяготеет к абстракционизму. У посетителей есть возможность приобрести эти картины по довольно умеренной цене. Скоро и у нас на стене будет висеть прекрасное тиковое дерево, нарисованное слоном.

Интересно сравнить этот заповедник со «Слоновьими песками» в Ботсване. Здесь — и пастбища, и бассейны, и даже закрома для слоновьего навоза (ценное топливо!); работники в соломенных шляпах и синей униформе обихаживают питомцев чуть ли не круглые сутки. А там — скважина, где стадо слонов устроило себе водопой, да смотровая площадка для посетителей, больше ничего. Но — естественная среда обитания, уникальная возможность наблюдать за жизнью стада впечатляет куда больше, чем любые антраша, включая слоновью живопись. Правда, там и слоны другие: африканских не приручить, не одомашнить. Азиатские же поддаются дрессировке, играют в мяч, пишут картины. И разница между тем слоновником и этим аналогична разнице между путешествием по Африке и поездкой в Таиланд.

А вот чего в Африке нет, это тигров. Зато здесь они есть — в питомнике Tiger Kingdom, через дорогу от слонов-живописцев. Можно потискать тигрят — разумеется, под присмотром работников приюта. Тигрята игривы, а какая же игра без покусывания? Функция надсмотрщика заключается в том, чтобы отвлекать внимание тигренка — то прутиком, то колокольчиком — от тех, кто его назойливо тискает и ласкает. Если отвлечь не удастся, умиляющийся турист имеет все шансы быть покусанным.

Если бы в Чиангмае не было ничего, кроме слоновьего и тигриного заповедников, этого было бы уже достаточно, чтобы привлечь сюда толпы туристов. Но заповедники — это только начало. Дальше — старый город, еще одна болюсная доза храмового зодчества, а назавтра — зиплайн в джунглях и банджи-джампинг в горах на фоне золотого храма Дой Сутхеп. «Счастлив, кто падает вниз головой…» Душа — в пятки, под тобой — обрыв, и где-то далеко внизу — банановые заросли, похожие с этой высоты на листья щавеля. У-ух!

* * *

Четвертый день пребывания в Чиангмае посвящен урокам кулинарного искусства. Пять часов занятий в местном кулинарном институте — это вам не баран чихнул. Впору писать сиквел к моему «Путеводителю по африканским кухням». Начать подобный экскурс можно было бы, например, так. Гастрономия Восточной Азии развивалась на стыке двух великих кулинарных традиций, Индии и Китая. Все остальные кухни, от бутанской до брунейской, заимствовали одни и те же базовые элементы: из индийской кухни — карри и чатни, из китайской — лапшу, пельмени, стир-фрай[93]. Добавить к этому еще несколько ключевых ингредиентов (кокосовое молоко, цитронеллу, галангу, тайский перец, базилик) — и вот вроде бы вся кухня Юго-Восточной Азии в общих чертах. Везде примерно одно и то же. Рассказывают, будто даже сами тайцы считают свою кухню достаточно будничной и однообразной — и потому к праздничному столу якобы предпочитают подавать китайскую haute cuisine (кстати, суп из плавника акулы, ныне повсеместно запрещенный, я в последний раз ел именно в Бангкоке). Но если учесть немыслимое биоразнообразие в этой части света, помноженное на разнообразие культурное, включая влияния извне, понимаешь, что никакого «везде одно и то же» просто не может быть. Если чуть-чуть приглядеться, оказывается, у каждого района, города, поселка — своя специфика. Притом что индийско-китайская основа — стир-фрай и карри, лапша и рис — безусловно, общая.

Взять хотя бы Вьетнам, где китайская эстетика удивительным образом сочетается с французской, давая на выходе такие блюда, как бань ми — популярные бутерброды из французского багета с отчетливо азиатской начинкой (жареная свинина, квашеные овощи, ростки бамбука, острый соус). Китайская кухня — одна из самых сложных, изысканных и разнообразных в мире (даже само слово «кухня» в единственном числе тут не подходит: не одна, а как минимум восемь не похожих друг на друга региональных кухонь). Но если сравнивать ее (их) с вьетнамской, вьетнамская кухня — более легкая, здоровая и по-своему утонченная. Для любителей экзотики тут раздолье: все что угодно, начиная с жареной собачатины и заканчивая стир-фраем из водяных жуков. Как человек, который все это пробовал, могу сказать: ничего ужасного в жареных насекомых (жуках, шелкопрядах, скорпионах, саранче и даже тарантуле) нет. Но лучшее, что можно попробовать во Вьетнаме, — не эта экзотика, а гораздо более привычные, классические блюда: наваристый бульон фо с рисовой лапшой, полусырыми тонкими ломтиками говядины, поджаренным луком (как во французском pot-au-feu), проросшими бобами, базиликом, бадьяном, острым перечным соусом и лаймом; или салат из зеленой папайи с арахисом, лаймом и ныокмамом[94]; или завернутые в тончайшее рисовое тесто «весенние рулеты»; или лягушачьи лапки (снова Франция!), мягкопанцирные крабы, шарики из осьминога, креветки в жареной рисовой лапше, пампушки с маринованной редькой, луковые оладьи, долма… Да, долма. Говяжий фарш, завернутый в виноградные листья. По описанию — ровно то же самое, что считается национальным блюдом на противоположном конце континента. Но по вкусу — ничего общего с армянской или грузинской долмой. Вкус сладковато-островатый, отчетливо вьетнамский.

Для иностранца вроде меня кухни Лаоса, Таиланда и Камбоджи действительно похожи одна на другую. Более того, набор кореньев и специй, во многом определяющий эти кухни, имеется в общем доступе далеко за пределами Индокитая. Перец чили, кинза, имбирь, каффир-лайм, цитронелла, чеснок, базилик, куркума, тамаринд, лук-шалот, калган, пальмовый сахар, креветочная паста, рыбный соус — почти все это можно купить в американском супермаркете. Да и сами блюда — суп том ям, лапша пад-тай, салат из зеленой папайи, массаман-карри[95], курица в кокосовом молоке, утка в тамариндовом соусе — известны по всему свету. Разумеется, диапазон традиционных блюд, которые можно попробовать в самом Таиланде, несравнимо шире, чем то, что предлагают в тайских ресторанах Америки и Европы. Кроме общеизвестного салата из зеленой папайи есть еще, например, салат из водяного шпината с орехами и грибами «снежное ухо»; есть — из зеленого манго, из фикуса, из цветков акации ча-ом, из банановых соцветий. Карри «каенг таи пла» готовится из квашеной рыбьей требухи, а блюдо «каенг краданг», хоть и тоже причисляется к карри, больше похоже на холодец. Существуют карри из диковинных растений, о которых средний европеец никогда и не слышал: из туны китайской, кассии сиамской, гарцинии камбоджийской… И все же при огромном ботаническом разнообразии мне, который не в состоянии оценить и половины предложенных блюд из‐за чрезмерной остроты, не хватает в этой кухне разнообразия вкусового: все готовится более или менее одним и тем же способом, приправляется одними и теми же специями, подается с рисом или лапшой. И хотя в поваренной книге, которую нам вручили по окончании кулинарных курсов, было около сотни рецептов, ничего неожиданного я там не нашел. Допускаю, что дело во мне: тайские блюда кажутся мне однотипными так же, как тайцу наверняка покажутся однотипными блюда русской кухни (все сметана да майонез), или так же, как для человека, прожившего всю жизнь в какой-нибудь глубинке, представители других рас — все на одно лицо.

Но и моей минимальной искушенности хватает на то, чтобы отличить тайскую кухню от бирманской. Последняя куда менее растиражирована и довольно сильно отличается от соседних. Точнее сказать, в ней вроде бы присутствуют те же элементы. Но особенности — лэпхэ-тоу, мохинга — действительно особенные. Лэпхэ-тоу — салат из маринованных чайных листьев с жареным горошком, арахисом, чесноком, измельченными сушеными креветками и зеленым чили, заправленный арахисовым маслом, рыбным соусом и лаймом. Мьянма — чуть ли не единственное место на свете, где зеленый чай не только пьют, но и едят, причем в квашеном виде. Листья принято собирать в начале апреля. После пропаривания в специальном сосуде их выкладывают на бамбуковые циновки, разминают, а затем закапывают в яму не меньше чем на год. В доколониальные времена правители враждующих королевств посылали друг другу лэпхэ-тоу при заключении мира; кроме того, квашеный чай жевали арбитры в суде в знак согласия с вынесенным вердиктом. Казалось бы, после годичной закваски у этого блюда должен быть какой-то очень странный, ярко выраженный вкус. Но вкус не очень сильный, ненавязчиво-приятный. Куда духовитей другое национальное блюдо — рыбный суп мохинга, густой и наваристый, как французский буйабес. В мохингу обязательно кладут рисовую лапшу, сердцевину бананового соцветья, луковые оладьи и утиные яйца. По консистенции и вкусу это блюдо скорее из какой-нибудь африканской, чем азиатской кухни. И из всех азиатских супов мохинга — пожалуй, мой любимый. Не том ям, не фо бо, не мисо, не маллигатони, а именно мохинга. Странный, сытный, опасный, как наркотик, быстрым привыканием и необоримой зависимостью. Другие странности этой кухни, вроде ферментированных морепродуктов «нгапи» или квашеных проросших бобов, отдающих почему-то лекарством, мне пришлись по вкусу куда меньше. Зато имбирный салат с кунжутом и перетертым нутом или курица в коричном соусе с бататом — очень даже. Десять лет назад (неужели уже десять?) все это можно было попробовать на ночном рынке в Рангуне. Потом власть захватила очередная хунта, и Мьянма стала недоступной. Когда теперь в следующий раз?

* * *

Из Чиангмая в Бангкок нас везет не обычный поезд дальнего следования, а Специальный экспресс. Слыхали ли мы про Восточный экспресс, про раджастанский «Дворец на колесах», про китайский Небесный поезд? Так вот, в списке самых знаменитых железнодорожных маршрутов Азии наш «специальный экспресс», курсирующий между Чиангмаем и Бангкоком, не фигурирует. Не сравнится он и с Транссибом, которым я путешествовал в свое время в компании техасского мексиканца Энрике. Но все равно это особенный поезд, потому что с заходом солнца он превращается в дискотеку! В преддверии бурной ночи мы с британскими попутчиками основательно затариваемся. Эппл советует брать по 0,75 на брата плюс по бочонку «Сингха» для полировки. Лиэму не привыкать: у него каждое утро на завтрак — пиво с прицепом; да и девушки, Эбби и Софи, от него не отстают. Мы же с Алкой последние три недели вели исключительно здоровый образ жизни: колесили на великах, лазали по горам, занимались медитацией. Пора примкнуть к коллективу. Но вот беда: от 14:00 до 17:00 здесь не продают спиртного. Поезд же отбывает в 16:45. Неужели нам, не позаботившимся заранее, придется путешествовать на дискоэкспрессе всухую? На выручку приходит Эппл: договаривается с работниками хостела. Те говорят: «Вызовем специалиста». Специалист ведет нас на какой-то склад, побратим таксопарков из 90‐х, и там нас отоваривают из-под полы, вполне по-советски.

Погрузившись в купе вместе со всей нашей стеклотарой, мы коротаем предзакатные часы за игрой в карты. На выезде из Чиангмая за окном мелькают то хоромы а-ля Монте-Карло, то лачуги, напоминающие о трущобах Африки. Дальше начинается природа: высокие тропические заросли, завитки тумана над пологом леса. Косматая хижина, издали похожая на скирду, а совсем издали — на пригорок из серого камня. Или пригорок, похожий — совсем издали — на косматую хижину, похожую на пригорок… Кажется, главное, чему учат восточные психопрактики, — это с легкостью поддаваться обману зрения, пропускать через себя зрительный ряд, не фиксируя и не конспектируя; чувствовать, как пространство и время проносятся сквозь тебя, не оставляя по себе никакого следа. Чистый ветер — раз, и нет его, как нет и тебя. Никакого акынства, запоминания, силящегося овладеть; никаких старательных метафор, только непроизвольные оптические иллюзии; никаких фотографий на память, скрадывающих и без того мимолетную важность момента. Радостное созерцание, больше ничего.

Начинает смеркаться. Проводница приносит ужин и постельное белье, выпивает с нами. На раз, два, три все дружно кричат «чай-йо!», и в этот момент включается светомузыка, появляется диджей, и весь поезд превращается в один большой ночной клуб. Пассажиры, тайцы и европейцы вперемешку пляшут в проходах, в тамбурах, в вагоне-ресторане. Если кто надеялся этой ночью поспать, пусть не надеется — зажигательный праздник продолжается до самого утра, до прибытия в бессонный Бангкок, где лихие туктукщики — тут как тут, ловят помятых клиентов у дебаркадера.

* * *

Бангкок — мегаполис с пробками, небоскребами и Королевским дворцом, впечатляющим не меньше, а то и больше, чем китайский Запретный город. Тайская архитектура вообще ослепительна: многоярусные крыши с расписными фронтонами, украшенные ламионгами и чофахами[96], золоченые колокольчатые башни с острыми шпилями, ввинчивающимися в небо, иконография на массивных колоннах мандап и стенах просторных залов, исполинские демоны-стражи у входа в пхутта-ват. Ходишь с задранной башкой и отвисшей челюстью, восторженно ахаешь и все-таки недоумеваешь: как-то не вяжется вся эта роскошь в храме Изумрудного Будды с учением тхеравады, предписывающим поиск «Будды в себе самом» и если не аскезу, то уж точно воздержание от привязанности к мирским почестям да богатствам. Выходит, проповедовать можно все что угодно. Рано или поздно все сводится к общему знаменателю: тот и царь, чьи коровы тучней; тот праведней, кто дает больше денег на строительство храма; если ступа из золота высшей пробы, значит, и власть от Будды. В храмовой лавке продаются свечи в человеческий рост и восковые фигуры буддийских монахов. Кто покупает все это? Разве что «новые русские» из анекдотов тридцатилетней давности. Не менее диковинны и экспонаты в королевском музее живописи. Ни Боттичелли, ни Тициана вы здесь не найдете, зато есть несколько работ кисти отца Роберта Де Ниро (о том, что Де Ниро старший был художником, помнят, кажется, только в Таиланде). Основная же часть экспозиции посвящена живописи короля Рамы IX. «Ой, ничего себе, — удивляется Алка, — я тоже писала такие картины… когда училась в четвертом классе». К счастью, она говорит это тихо и по-русски. Если бы кто-нибудь услышал и понял, последствия могли бы быть самыми серьезными. За оскорбление величества в Таиланде могут влепить до пятнадцати лет тюремного срока. Преступником считается и тот, кто скомкал или случайно наступил на купюру в сто бат: ведь на ней изображен лик короля. Не проступок, но грех. Тхеравада учит: «Нет никакого Будды, кроме нас самих». Но высшая власть, безусловно, есть, и обряды поклонения напоминают нам о том же, о чем и законы: эта абсолютная власть — от Будды. Вот почему его величество король три раза в год собственноручно переодевает изумрудного Будду, проделывая это не только с церемониальной торжественностью, но и с трогательной заботой, как если бы переодевал своего немощного отца. Или сына.

Запомнились еще несколько ритуалов: как прихожане производят молитвенный жест артишокоподобными растениями на длинных стеблях; как по залу прохаживаются взад-вперед монахи-надзиратели, следящие за тем, чтобы кто-нибудь из мирян, сидящих на полу, не вытянул ноги пятками к Будде; как настоятель, проходя мимо молящихся, дует на них, как дуют на суп, а они в ответ складывают руки лодочкой, чтобы поймать в ладони его драгоценное дыхание.

* * *

На второй, третий и четвертый день в Бангкоке у нас запланирована одна и та же программа: с утра — курсы медитации в буддийском монастыре; затем — марш-бросок по дворцам и храмам столицы. Ват Арун, Ват Пхо, Ват Бенчамабопхит — один другого краше и помпезней. Дворец Дусит, архитектурный памятник эпохи Раттанакосина (XVIII век), и пристроенный к нему дворец Виманмек с европейским интерьером и живописнейшим садом. За ним — другой сад, еще более живописный, и третий. Тренажерный зал на открытом воздухе (кажется, это — паназиатский тренд: такой же фитнес под открытым небом есть и в Ханое, и в Шанхае, и в Ташкенте). Парк Люмпини — вероятно, один из самых красивых парков в мире. Гуляя по нему, на фоне небоскребов нового Бангкок-Сити в отдалении и богато оснащенной детской площадки вблизи вдруг замечаешь распластавшегося на дороге варана. Вот когда понимаешь, что ты довольно далеко от Канзаса. С утра в парке группа пожилых людей занимается ушу, другая группа — йогой (на лужайке — дюжина пенсионеров, все, как один, делают стойки на голове); компания молодых людей играет в «сепак такро» — «ножной» волейбол, помесь футбола и капоэйры через волейбольную сетку. Под мостом на выходе из Люмпини расположилась кофейня. Идущий по мосту дергает за веревку колокольчика, прикрепленного к перилам, и через несколько минут снизу на веревке поднимают ведерко, а в нем заказ — идеальное глясе в пластмассовом стаканчике.

Парки, храмы, музеи, дворцы… Всюду дозированный национальный колорит. На набережной тут и там торчат золотые фигурные колышки — элемент храмовой архитектуры, воспроизведенный здесь в качестве напоминания о том, чем славен этот город, эта страна. Здесь как нигде понимаешь, что богатство культуры и ее красочность — разные вещи, не всегда коррелирующие друг с другом. Таиланд невероятно колоритен, ярок, живописен; он потрясает своей природой и архитектурой. При этом по части литературы, философии, музыки он заметно уступает другим азиатским странам, включая соседние. И, возможно, именно это сочетание ошеломляющей красоты с умеренной (непугающей) сложностью и глубиной культуры делает его идеальным для туризма. А может, я просто не знаю и не понимаю. Скорее всего. Для того ведь и едешь туда, где твое знание ограниченно, а реакции не доведены до автоматизма, чтобы постигать новое — и гарантированно садиться в лужу.

Вдруг вспомнилось: в 91‐м году в Чикаго я, ученик седьмого класса, решил представить на местный конкурс по географии работу, озаглавленную «S̄wạs̄dī c̄hạn mā cāk pratheṣ̄thịy»[97]. В ней рассказывалось об истории тайской общины в Эванстоне, одном из пригородов Чикаго. Исследовательской эту работу можно было назвать с натяжкой: весь мой рисерч сводился к двум интервью. Одно я взял у соседа-аспиранта (в то время мы с родителями жили в общежитии для аспирантов и внештатных лекторов Нортвестернского университета), а другое — у владельца тайского ресторанчика. Попросил их рассказать о своем эмигрантском опыте, а заодно — о том, что они знают про тайскую эмиграцию в США вообще. Получилось неказисто. Но сама тема, да и подача (с щедрыми вкраплениями тайских фраз, записанных со слуха и наверняка безбожно перевранных, а также — ни на чем не основанных авторских домыслов) выглядели настолько странно, что жюри конкурса от удивления даже присудило мне какой-то утешительный приз. Кажется, эта грамота до сих пор висит на стене в родительском доме. Сама же исследовательская работа, к счастью, не сохранилась.

Кажется, уровень моих изысканий с тех пор не слишком вырос. Правда, изменился сам предмет наблюдения: теперь это не тайские эмигранты в Чикаго, а наоборот — основные типы европейцев, обретающихся в Таиланде. Тип № 1: бэкпекеры — в диапазоне от нас с Алкой, приехавших на месяц, до голландца Барта, который уже больше года скитается по хостелам Юго-Восточной Азии. Вид походника, за плечами огромный рюкзак, у самых заядлых — белокурые дреды и фенечки. Тип № 2: курортники. Паттайя, Краби, Пхукет, пляжные бриджи, шезлонги, коктейли в скорлупе молодого кокоса. Тип № 3: азиафилы. Те, кто живет здесь подолгу, учит язык и щеголяет своим знанием, громко разговаривая на тайском в баре или на улице. Такие всегда вызывают у меня восхищение и зависть, смотрю на них снизу вверх как на людей особой высшей касты. Тип № 4: пузатые папики — секс-туристы. Извращенцы со стажем, точно знающие, зачем они здесь и что почем.

Ночной рынок, где мы дегустируем всякую местную всячину, граничит с кварталом красных фонарей. «Надо заглянуть, посмотреть, что это такое», — предлагает Алка. И нас, как всех белых людей, оказавшихся в этой части города, немедленно атакуют сутенеры — зовут поглядеть на стреляющие влагалища («пинг-понг-шоу»), предлагают сговорчивых малолеток. Lady-boy в блестящем платье, протискиваясь сквозь толпу, игриво шлепает меня по заду и шепчет на ухо: «Сегодня попозже возвращайся сюда без жены». Без «пинг-понг-шоу» мы как-нибудь обойдемся, а вот рыбный массаж можно попробовать. Опускаешь ноги в аквариум, и там хищные мальки жуют твои стопы. Уникальное ощущение. Кажется, это лучшее, что можно найти в этом квартале. Задерживаться тут не хочется — не потому, что… а просто скучно и душно. Зато по другим районам города можно бродить часами. Например, по Чайна-тауну с его бесчисленными лотками, пряным духом и огоньками, напоминающими скорее не нью-йоркский Чайна-таун, а улицы Коулуна или пекинскую Ванфуцзин — с той разницей, что здесь в разы больше белых туристов. Или даже по улице Кхоасан, где у входа в каждую забегаловку тайский юноша распевает американским голосом «Hotel California». Трущобы соседствуют с небоскребами, храмы — с шопинг-моллами. Такси, выкрашенные не в традиционный желтый, а в неоново-розовый цвет, всегда к вашим услугам.

* * *

После Лаоса Таиланд кажется супердержавой, хотя, возможно, дело просто в размерах: Таиланд в два с половиной раза больше Лаоса по площади, а по численности населения — ровно в десять раз. Все здесь масштабней, улицы и парки, небоскребы и ваты. Более развито и более туристично. Городок Чиангкхонг отличается от вьетнамских и лаосских городков примерно так же, как богатые предместья Нью-Йорка вроде Уэстчестера отличаются от неблагополучного Ньюарка. Почему же здесь настолько богаче? Неужели доходы от туризма? Или все дело в том, что здесь, в отличие от Вьетнама или Камбоджи, не было войны? Или нищета есть везде, просто здесь она лучше спрятана — подальше от глаз туристов? Отдаляясь от туристического центра, ты начинаешь замечать приметы другого Таиланда. Лачуги, груды мусора, нищету. Но такого видишь не очень много. В основном все обустроено и отстроено: всюду гестхаусы, кафе, сувенирные лавки. Даже монахи в оранжевых робах — и те, кажется, прогуливаются здесь на потребу туристам.

Все кажется игрушечным, кроме бирюзовой воды и гор на другом берегу. Горы — настоящие. И джунгли — те тоже настоящие. И храмы. Архитектура тайских ватов, их многоярусные крыши с разрывами — сверху они выглядят как раскрытые книги, лежащие одна на другой обложками кверху; и кхмерские храмы-термитники из песчаника и латерита, крыши-наперстки и пятнистая, как жирафья спина, кладка окружной стены; ступенчатые цилиндрические пирамиды, похожие на детскую игру серсо или на окольцованные шеи женщин из бирманского племени падаунг. Бесконечная колонна туристов, долго поднимающихся по каменным ступеням, чтобы сфотографироваться наверху и спуститься с другой стороны; муравьиная непрерывность этого потока. Древность зодчества: надо приблизить к глазам, придвинуться вплотную, чтобы разглядеть главное — камни, покрытые бурым мхом времени.

Моя любимая ступа — лесная, в предместье Чиангмая. Она вся поросла сорняками и теперь выглядит как произведение в духе итальянского арте повера[98]… Стоп. Арте повера, говоришь? Сколько можно все поверять Европой? Но ведь Европа здесь повсюду, от нее не убежишь. Даже пляжный песок и тот кажется специально выбеленным — под цвет кожи валяющихся на нем туристов. Курортники стараются загореть, а все, что есть вокруг, наоборот, побелеть, подстраиваясь под них. И становится игрушечным, однотипным. Распродажа шмоток, пляжных зонтиков, полотенец со слониками; реклама культурных мероприятий: тайский бокс и тайский массаж. Все надписи исключительно на английском. Что это, как не колонизация? Источник дохода, вот что. Не мне, приезжему, судить, не мне воротить нос от ширпотреба, производимого для удобства таких, как я. Возможны ведь и другие варианты — например, Китай, где белых туристов принимают с куда меньшим радушием, чем здесь (при этом ширпотреба там не меньше). То, что в первые минуты кажется труднопереносимым («оканкуненность[99]», засилье туристов), можно воспринимать и как проявление исключительной тайской толерантности. Недаром весь мир стремится сюда — кто на каникулы, кто на пожить. Откуда бы ты ни приехал, тебе, скорее всего, будет здесь комфортно. И все же, все же… Нацеленность на запросы туристов, как правило, сводит культуру к наименьшему общему знаменателю, а денежная зависимость от туриндустрии, предполагающая гостеприимство в принудительном порядке, предсказуемо портит настроение местным жителям. Это тоже сразу бросается в глаза после Лаоса: степень радушия хозяев обратно пропорциональна плотности пляжных толп. Иначе и быть не может. Тем более что многие из этих белых людей приехали сюда за пинг-понговыми шоу и дешевым сексом с малолетками. Чем больше местные жители будут зависеть от них, тем больше станут их ненавидеть. То, что ненависть почти не чувствуется, свидетельствует либо об удивительной кротости тайцев, либо об их не менее удивительном самообладании. «Тук-тууук!» — дурашливо голосят, завидев нас, водители моторикш, и в их возгласах, возможно, угадывается легкая издевка, но не более того. В Бангкоке с нас несколько раз пытались содрать тройную цену за проезд или за покупку. Но не более того. С другой стороны, мы здесь всего на пару недель, шансы столкнуться с чем-то серьезней, чем мелкое жульничество, невелики. Другое дело — моя университетская приятельница Лорен. После выпуска она отправилась в Таиланд на два года с Корпусом мира. Выучила тайский язык, занималась волонтерством где-то на юге страны. На четвертом или пятом месяце пребывания там ее изнасиловали трое соседских парней.

* * *

Поля смерти в Камбодже, групповое изнасилование белой женщины в Таиланде, ужасные события в Мьянме — как сочетается все это с буддизмом, с монашеской повинностью, которую отбывают здесь вместо армии молодые люди? Видимо, ровно так, как это описано у Вьет Тхань Нгуена: «У каждого из них на груди висел оберег в виде маленького Будды, а на коленях лежала винтовка М16». Перед лицом насилия и разрушения любая вера превращается в оберег, религия возвращается к своей изначальной, первобытной форме. Тут уж не до татхаты, не до шуньяты. В окопах не бывает атеистов, но и буддистов, кажется, тоже не бывает. Хорош и я, штудирующий буддийскую философию на фоне камбоджийского мемориала Тьэнгъаек[100]. Неожиданно напоминаю себе длинноволосого хиппаря-фотографа, беспрестанно щелкавшего природные красоты в начале «Апокалипсиса сегодня».

* * *

Последняя лекция — краткий обзор основных философских течений буддизма. Мадхьямака: ни одно явление, данное в опыте, не обладает неизменными, абсолютными, независимыми свойствами. Поэтому нельзя ничего утверждать о правильности описания того или другого феномена. Для нас все явления пусты, а трансцендентная реальность ноуменов неописуема. В сущности, это позиция Секста Эмпирика, родоначальника античного скептицизма, противопоставлявшего феномены ноуменам и выводившего из этого невозможность догматического суждения. У Эмпирика отказ от суждений ведет к безмятежности; у мадхьямиков Нагарджуны и Ашвагхоши непознаваемый «опыт» вещей в себе и есть нирвана.

Йогачара: признает ум (cogito), состоящий из потока идей как единственную реальность. Дхармакирти пишет: «Синий цвет и представление синего цвета тождественны, так как порознь они никогда не воспринимаются». Cogito у Дхармакирти определяется как поток состояний сознания, каким-то образом удерживающий впечатления прошлого опыта. То или иное прошлое впечатление может всплыть на поверхность и стать определяющим для сознания в целом («достичь своей зрелости»). Таким образом, в определенный момент воспринимаемым делается только тот объект, чье прошлое впечатление всплывает на поверхность потока непрерывно изменяющихся состояний. Кажется, Дхармакирти всего лишь описывает работу памяти, как Бергсон, когда тот говорит о «прошлом, действующем в настоящем» как основе «жизненного порыва». Но для Дхармакирти главный посыл здесь заключается в том, что сознание лишено субстанциальности, оно — всего лишь поток впечатлений, блики на воде, порождающие иллюзию объективной реальности.

Саутантрики: признают реальность не только ума, но и внешних объектов. Если бы последних не существовало на самом деле, откуда бы возникла разница между представлением цветка и представлением кастрюли? Как моменты сознания они тождественны и различаются только как предметы. Само существование объекта не воспринимается; то, что ум познает непосредственно, есть лишь копия, но наличие копии приводит к заключению о реальности объектов. В общих чертах это позиция «здравого смысла», схожая с сенсуализмом Локка («В разуме нет ничего, чего раньше не было бы в чувствах») или даже неореализмом Джорджа Мура — с той разницей, что в буддизме это направление возникло гораздо раньше, в ту пору, когда западная философия была еще всецело поглощена проблемами онтологии, а не гносеологии.

Вайбхашики: идут еще дальше, чем саутантрики, отстаивая позиции непосредственного реализма. Если бы объекты не воспринимались непосредственно, не могла бы возникнуть и копия. Все хорошо, но почему эту философию считают буддийской, как соотносятся эти школы реализма с изначальными постулатами буддизма? Так же как и пышные храмы и воздаяния Будде: никак. Между тем и саутантрики, и вайбхашики — философы тхеравады, которую принято описывать как «религию без божества» и «религию самопомощи» (нет никакого Будды, кроме нас самих). Как выглядели бы эти храмы, если бы практика соответствовала теории? По идее, там не должно было быть ни молитв, ни религиозных обрядов — одна только медитация. Но такая религия, по-видимому, невозможна. И ровно поэтому служба в буддийском храме не так уж сильно отличается от службы в церкви или синагоге. Махаяна признает это и говорит об «искусных средствах» во имя «спасения всего живого». Отрицая индивидуальное «я», махаяна выдвигает идеал бодхисаттвы как особый феномен, указывающий на реальность всеобщего, абсолютного «я», постигаемого через сострадание, отождествление себя с другим — через человечность.

2012–2023

ТХЕРАВАДА

1

Не глядя, не глядя, следишь, пока пьешь,

за жертвой, которую скоро убьешь, —

за временем. Длится годами

буддийская притча. А в притче воспет

расплывчатый образ, архат и аскет:

рассказывают о Готаме.

Скучающая соберется толпа.

И мышью под столиком юркнет стопа

в оранжевое одеянье.

В трактирной компании о «семенах

виджняны» толкует расстрига-монах

в надежде собрать подаянье.

Стакан за стаканом держа на весу,

увидишь промозглую эту весну;

как дождь поливает лачуги

предвечной окраины, где, хороня

не то бодхисаттву, не то короля,

усопшего просят о чуде.

А чуда все меньше. И хочется вдруг

кивать, соглашаться со всем, что вокруг,

признать, подавив ради тоста

к застольной патетике иммунитет,

что нет ни того, кого просят, ни тех,

кто просит, — но просьба зачтется.

2

Субхути[101] дойдет до конца, разорвет

последние письма от тех, кто зовет

вернуться домой. Умоляют.

Но древом познанья оправдан побег,

и письма уже не тревожат, побед

над памятью не умаляют.

Нет-нет да всплывет еще памятный бред:

дворы, бельевые веревки, мопед,

привязанный к дереву бодхи.

В прихрамовый одноэтажный барак,

прихрамывая, поспешает дурак

со шваброй для влажной уборки.

В подгнившую дверь постучится и ждет,

и снова стучится. Никто не идет.

Но слышно: из внутренних комнат

доносится сдавленный чей-то смешок.

Дурак ставит швабру и лезет в мешок

с едой. Сторонятся, но кормят.

Потом соберутся, потянутся в храм

беззвучной шеренгой. Скользя по верхам,

свечу у изножья затепли,

как велено, прочих свечей не задев.

«Мы здесь, потому что в ответе за тех,

кем некогда были». За тех ли?

В сансаре, где знание не углубить,

где ближнего легче жалеть, чем любить,

оставь прозелитам-потомкам

свой главный трактат, комментаторский труд.

«Субхути, о чем говорили мы тут?»

О том, как, сливаясь с потоком,

сознанье не чуяло дна под собой

и, как за буек, ухватившись за боль,

топило ее своим весом.

И нищих напутствовал храмовый гонг,

и капля, вместившая Ганг и Меконг,

дрожала под бронзовым веком.

* * *

Вот «книжный полк»: Декарта, Канта, Конта

вся критика, внеклассный список весь,

не взятый в толк. Вот человек: о ком-то,

далеком-близком, мыслящая вещь.

О ком? Вот, из знакомых черт сложившись,

оказывается лицо ничьим.

В тираж выходит диалог, лишившись

посредника. За чтением ночным,

где вперемешку синтез и анализ,

уснет душа. И если за стеной

взаправду будет мир иной, она лишь

оказия для писем в мир иной.

Чеши, курьерша, к адресатам мнимым,

вступай в причинно-следственную связь

с необходимосущим Анонимом,

хоть так и неизвестно, кто из вас

причина, а кто следствие. Заполни

весь промежуток между «Он» и «Ты».

Вот невозможность целого. Запомни

родные по отдельности черты.

МАЛЕНЬКАЯ МАНИЛА

Там, где седьмой маршрут нью-йоркского метро встречается с железной дорогой Лонг-Айленда, есть район, как две капли похожий на Брайтон-Бич. Спустившись с надземной платформы в мезонин с турникетами и решеткой, прошмыгнув мимо надзирателя в окошке кассы, ты оказываешься на очень знакомой улице. Останавливаешься на углу, где тебя обдает паром из полосатой трубы, и машинально начинаешь вертеть головой, чтобы понять, с какой стороны океан. Но выхода к океану здесь нет. Это не Брайтон-Бич, а Рузвельт-авеню. Поперечные улицы не пронумерованы и, вероятно, ведут в никуда. И все же сходство с брайтонской обстановкой настолько разительно, что ты никак не можешь разувериться в своем узнавании: нет-нет, это то же самое пространство. Как будто снова попал в квартиру, в которой бывал десятки раз, — впервые с тех пор, как съехали прежние жильцы и вселились новые. Новые квартиранты даже не потрудились переставить казенную мебель; рокировка тумбочки и комода — это все, на что их хватило. Зато вместо плаката со звездами российской эстрады в коридоре висит теперь другой — с портретом певицы Чарис и надписью на тагальском. Оказывается, Маленькая Манила и Маленькая Одесса — города-побратимы.

Тридцать лет назад филиппинские эмигранты предпочитали селиться в Нижнем Ист-Сайде — в общежитиях для работников больниц Бет-Израэль и Сент-Винсент. Тогда, в середине 80‐х, в этих учреждениях, обслуживавших весь Нижний Манхэттен, обнаружилась нехватка медсестер и санитаров, и филиппинская диаспора с готовностью заняла свободную нишу. На углу Первой авеню и 14‐й стрит пооткрывались рестораны и видеосалоны с тагальскими названиями. Паства, привыкшая к проповедям на илокано, илонго и себуано, хлынула в католические церкви Грамерси. Но этот этнический анклав просуществовал недолго. В конце 90‐х администрация Нью-Йоркского университета озаботилась скупкой недвижимости в районе южнее Юнион-сквер. Цены на аренду пошли вверх, и к началу нового века филиппинских заведений в Нижнем Ист-Сайде практически не осталось. Теперь Маленькая Манила ютится под метроэстакадой на Рузвельт-авеню, а профессия медсестры стала для нью-йоркских филиппинцев потомственным ремеслом. Так в Москве во времена моего детства ассирийцы ассоциировались с чисткой обуви. В современном Нью-Йорке разделение труда по национальному принципу — дело обычное. В маникюрных салонах тянут лямку корейцы, в ювелирной торговле — хасиды, в строительных подрядах — итальянцы.

В нашем отделении работают три медсестры-филиппинки, и, хотя по возрасту лишь одна из них годится мне в матери, все три изъявили желание меня усыновить. Очевидно, я со своей стоптанной обувью и порезами от бритья произвожу на них впечатление человека, нуждающегося в уходе. Вот только почему их материнская забота проявляется главным образом в кормежке? Уж что-что, а усиленное питание мне точно не нужно. Я протестую, но не могу удержаться и пробую все, что они приносят. Устоять невозможно. Особенно если учесть, что одна из них, Рена, имеет еще и образование шеф-повара. Как правило, мой обеденный перерыв длится не больше десяти минут, но за эти минуты я успеваю отдать должное деликатесам и даже записываю названия. Временами я получаю и другие полезные сведения. Например, недавно я узнал, что девушкам, которые поют во время приготовления пищи, суждено остаться незамужними.

«Я знаю, вы интересуетесь нашими поверьями, доктор. Вот еще одно прибавление в вашу коллекцию…» За последние три года я не выучил ни слова по-тагальски, но зато чувствую себя настоящим экспертом по части филиппинских поверий. Многие из них, понятно, связаны с рождением и смертью. Беременным женщинам не следует сидеть на ступеньках, зашивать себе платье или носить колье. Пуповину новорожденного рекомендуется привязывать к лестнице. Если родители хотят, чтобы из их ребенка вырос хороший оратор, следует кормить его супом из матки свиньи. А вот листья моринги есть не стоит, особенно на похоронах: с помощью этих листьев покойник может потянуть за собой родных и близких. Вообще я заметил, что плохих примет больше, чем хороших, и они как-то самобытнее («Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»). Плохой приметой считается открывать зонтик в помещении, подметать пол в шесть вечера или когда рядом играют в азартные игры, дарить возлюбленной обувь, причесываться по ночам… Несметное количество примет — вот что я знаю о филиппинской культуре. Да и не только о филиппинской. Иногда мне кажется, что весь культурный багаж эмиграции состоит из одних рецептов да суеверий. Это базовые вещи. Возможно, и то и другое необходимо для душевного покоя: еда создает ощущение домашнего уюта, суеверия — ощущение защиты. Ни на что другое не хватает ни сил, ни времени.

Накануне Рождества, подготовка к которому начинается еще в сентябре, в отделении устраивают пиршество камайан. Обычай требует, чтобы гости ели угощение руками из общей тарелки, но для нас, не в меру брезгливых американцев, припасены пластмассовые приборы. Все здесь — и подача, и блюда, и сами люди (их открытость, заботливость, хлебосольство) — напоминает близкую моему сердцу Африку. Да-да, скорее Африка, чем Азия. Недаром ареал австронезийских культур, к которым принадлежит и филиппинская, простирается аж до Мадагаскара. Впрочем, там, где мне мерещится Африка, другие видят Латинскую Америку. И подвыпивший гинеколог Майкл Хауэрд, запихнув в рот последний ломтик лонганизы[102], с чавканьем признается, что никогда не мог отличить филиппинцев от мексиканцев. Да и как тут отличишь? И те и другие — приземистые, смуглые, слегка раскосые. У всех испанские фамилии. Поди разберись.

— Конечно, мексиканцы ведь католики, как и мы. Стало быть, они наши братья, — дипломатично отвечает Рена.

— Все люди — братья! — с пьяным энтузиазмом подхватывает Майкл Хауэрд. Ему хорошо, он в восторге от собственного великодушия.

— А вот это блюдо, — перебивает его старшая медсестра Тельма, снимая крышку с кастрюли, до краев наполненной густым варевом, — это блюдо оценят только филиппинцы и еще, может быть, доктор Стесин. Он у нас настоящий пиной[103], даже балют[104] уважает. Для него готовить — одно удовольствие. Не то что для моих детей. Тем только спагетти да гамбургеры подавай. Не зря, видно, их «бананами» дразнят. Желтые снаружи, белые изнутри. — Бросив быстрый взгляд на Рену, Тельма обрывает свой монолог: при Рене о детях не надо.

Муж Рены тоже работает медбратом в нашей больнице, кажется, в отделении анестезиологии. В прошлом году я лечил их дочь, восьмилетнюю Розу, когда у нее нашли саркому Юинга с метастазами в легких и позвоночнике. Облучал пояснично-крестцовую область, чтобы предотвратить паралич ног и хроническую дисфункцию мочеиспускания. Рост опухоли, сдавливающей спинномозговые корешки, удалось приостановить, метастазы в легких — тоже. Но вот уже год, как Роза не встает с постели. За год постельного режима у нее атрофировались мышцы; теперь ей нужна интенсивная физиотерапия. Роза от физиотерапии отказывается. Раз в неделю ей капают химию. До болезни она занималась балетом и художественной гимнастикой. «Она у себя в классе считалась главным заводилой!» — повторяет Рена с дрожью гордости и умиления, превозмогая привычный комок. Даже после того, как Розе поставили диагноз, она старалась не падать духом; первое время подруги навещали ее в больнице. Потом ей стало совсем плохо. Девочка уткнулась в iPad и перестала реагировать на окружающих. За полтора месяца она не сказала ни слова. Знакомая знахарка советовала использовать средства от дурного глаза и мутной воды («усог ат пасма»). Детский психиатр прописал антидепрессанты. Поверили психиатру. Теперь Роза общается — с родителями, с врачами, с учителем, который приходит к ней на дом. Она согласна мириться, но на своих условиях. Родителям велено никогда больше не приводить к ней подруг и не заставлять ее заново учиться ходить. Единственный, с кем Роза готова играть, — это ее младший брат Сальвадор. У пятилетнего Сальвадора тяжелая форма аутизма. Он не говорит и не отзывается на свое имя. Но родители утверждают, что он привязан к старшей сестре. Когда Роза заболела, он очень переживал. Что с ним будет, когда ее не станет? Шансов на выздоровление у Розы немного.

Тельма замолкает, с опаской поглядывая на Рену, но Рена ее не слушала — она поглощена другим разговором. Ее собеседники, Мэнни и Бинг, перекрикивают друг друга, подражая участникам политического ток-шоу на телеканале GMA Pinoy TV. Их спору уже почти тридцать лет, и за это время аргументов не прибавилось. Появились, правда, новые имена, но наши спорщики чувствуют себя комфортнее среди имен и событий прошлого века. Диктатура Маркоса, надежды, связанные с Желтой революцией и приходом Корасон Акино, ее реформы, изменения к лучшему — увы, столь же недолговечные, как независимость, провозглашенная в 1898 году генералом Эмилио Агуинальдо. Клептократия толстяка Эстрады. Борьба с Исламским освободительным фронтом моро, более известным как MILF (дети Тельмы всегда веселятся, когда слышат про MILF; кажется, у американской молодежи эта аббревиатура означает что-то совсем другое).

За тридцать лет от воспоминаний о Маниле осталось несколько общих мест — стандартный перечень красот с туристических открыток. Колониальная архитектура старого города Интрамурос, форт Сантьяго, Манильский собор, церковь Св. Августина, базилики Св. Лоренцо Руис и Св. Себястьяна, памятник национальному герою и мученику Хосе Рисалю, автору романа «Noli me tangere». Кто из молодых читал этот роман? Если что и читали, то лишь подростковую литературу вроде Мигеля Сихуко — тоже, кстати, общее место.

«Сколько воды утекло за эти тридцать лет, — сокрушается Бинг, — страшно подумать». Некогда бездонное водохранилище памяти выглядит теперь как лужа на третий день после дождя: у кромки темной воды все еще блестит бензиновая радуга или виднеется вафельный след от шины грузовика, но пенопластовые фрегаты уже не пускаются в дальнее плавание. Скоро этот водоем высохнет до конца… Время от времени еще всплывают кадры из прежней жизни; снится жаркий перенаселенный город — такой, каким его когда-то видели изо дня в день. Разноцветные ретроавтобусы «джипни», ползущие по Макати-авеню в сторону кольцевой дороги. Круглосуточные гуляния по бульвару Роксас. Толпы манильской молодежи, перетекающие из ночных клубов в забегаловки Jollibee и Tapa King, где жертвам похмелья уготован обильный завтрак из яичницы, мяса и риса («тапсилог»). Снится променад вдоль западного побережья острова Лусон, шпалеры кокосовых пальм. Уличные торговки с венками белых и желтых цветов, нанизанных на зубную нитку. Что еще вспомнить? Запахи водорослей, выхлопа, тропической влаги и острой приправы, смутно напоминающей японский хрен васаби… Но запахи никогда не снятся, вот в чем беда. Странное, несправедливое устройство мозга: ни запах, ни вкус не проникают в сны.

Все вращается вокруг еды. Еда заменяет вкус и запах прошлого (то, что никогда не снится); компенсирует отсутствие времени, денег и возможности поехать домой. Еда — это доступный праздник. Но вот он кончается, сытный камайан. Пора возвращаться на рабочее место, заниматься делом. В коридоре в ожидании своей очереди лежит на носилках моя пациентка Мария. У нее рак миндалины. Она не может глотать, ее кормят через гастростомическую трубку. За последние три месяца она похудела на 35 килограммов. Пока Тельма промывает гастростому физраствором, Мария тихо жалуется на жизнь. Англо-тагальский суржик. Я понимаю каждое третье слово, но общий смысл улавливается легко: муж злится на Марию за то, что она перестала ему готовить. В последнее время он все чаще приходит домой пьяный, устраивает скандалы, бьет посуду. «Где моя гребаная курица адобо? Где каре-каре?»[105] Мария никогда не думала, что он окажется таким черствым болваном. «Я ему говорю: давай-давай, паре[106], круши все, что видишь! Забыл, небось, что сегодня пятница, а разбить стакан в пятницу — обеспечить себе семь лет несчастья?»

Тельма, как может, успокаивает Марию, но ее утешительные слова перекрывает скороговорка телерепортажа. В новостной программе Pinoy TV мелькают фотографии трупов на улицах Манилы. Затем показывают президента Дутерте; он призывает граждан быть беспощадными к наркоманам и наркоторговцам (пришло время очистить страну от скверны). Глядя на ораторствующего Дутерте, я вдруг понимаю, кого он мне напоминает: того японского актера, который всегда играет в фильмах про якудза… Такэси Китано! Я радуюсь своему открытию, но благоразумно решаю держать его при себе. Обе женщины вперились в телеэкран. Кажется, речь президента действует на них гипнотически. «Хорошо все-таки, что его выбрали, — устало замечает Мария. — Уж он-то, я думаю, наведет порядок».

2017

ВОЗВРАЩЕНИЕ В АТЛАНТИДУ

1

«Неужели из Америки? К нам американцы нечасто приезжают…» Еще бы! Двадцать четыре часа лету плюс пересадки. Самая трудная часть маршрута — перелет из Нью-Йорка в Сингапур: девятнадцать беспосадочных часов. Зато потом — Чанги, полуаэропорт — полупарк аттракционов, устланный коврами, предлагающий изможденным путешественникам всевозможные развлечения от ботанических садов с водопадами, детских площадок и бесплатного кинотеатра до обзорной экскурсии по городу. Мы стараемся выжать максимум, но сутки без сна дают о себе знать: все сливается воедино, лилии и кактусы, стритфуд и хай-тек, китайские, индийские и малайские лица. Здравствуй, Сингапур, азиатский город-сад. Я готов заедать усталость твоей лучшей в мире китайской лапшой, клевать носом в твоем бесплатном кинотеатре, жалеть, что я здесь только проездом и не успею познакомиться поближе. Там, откуда я родом, театр начинается с вешалки, а индонезийский театр теней, в который я давно мечтаю попасть, начинается, стало быть, с этих футуристических декораций. Впрочем, нет, не с них.

История начинается с нашего приятеля Джонатана. Он наполовину еврей, наполовину индонезиец. В его внешности индонезийского куда больше, чем еврейского, однако про индонезийскую часть своей родословной Джонатан знает мало: родители разошлись еще до его рождения, и он рос с матерью, американской еврейкой. Уже во взрослом возрасте с помощью частного детектива, тайком от матери, разыскал отца. Оказалось, тот живет в Калифорнии, в печально известном городе Комптоне (одно из самых опасных мест в Америке, родина знаменитых рэперов Западного побережья — как оказался там этот индонезиец?). Недолго думая Джонатан взял билет на самолет и полетел знакомиться — без предупреждения. Вот эта улица, вот этот дом. Район и впрямь стремноватый. Обветшалый одноэтажный коттедж. Дверь открыла сердитая крупная женщина. Вместо приветствия с ходу начала браниться: «Какого черта ты тут шляешься? Грабить нас пришел? Или ты один из дружков нашего сыночка? Убирайся, пока полицию не вызвала!» Джонатан попятился, забормотал, что ему от них ничего не нужно. «Простите, мэм, что потревожил… Просто мне кажется, я сын вашего мужа от первого брака». Тут женщину как подменили. Подбежала к Джонатану, стала его обнимать. «Мы всегда знали, что ты когда-нибудь к нам приедешь». Вышел отец, щуплый индонезиец. Прослезился: «Пока ты рос, твоя мать запрещала мне с тобой связываться. Но я мечтал, что ты вырастешь и сам меня разыщешь». Потом они сидели в гостиной и разговаривали до самого вечера. «В этот день, — рассказывает Джонатан, — я наконец начал понимать, кто я такой. Когда уезжал, обещал, что приеду к нему еще. Но в Калифорнию каждый день ездить не станешь, все-таки другой конец Америки. Ну и дел было много, работа, семья. Откладывал. А через год его не стало».

Теперь у Джонатана идефикс — отправиться в Индонезию, искать там свои корни и ответы на все вопросы. Назад к истокам. Я же хочу побывать в Индонезии просто потому, что ничего о ней не знаю. В детстве читал приключенческий роман «В дебрях Борнео» и сборник индонезийских сказок (на обложке предсказуемо изображены маски из классического индонезийского театра). Кроме того, будучи потомственным бадминтонистом-любителем, я как мог изучал технику непобедимого индонезийского мастера Панча Гуналана. Правда, потом выяснилось, что мастер этот — малайзийский, а не индонезийский. Но того, что усвоено в детстве, уже не вышибешь. Во, что я знаю: Индонезия — это дебри Борнео, сказки-маски и бадминтон. Край света, куда я всегда мечтал попасть. А тут еще и повод подвернулся: корнеискательство Джонатана. Его старшая дочь — подруга нашей Сони, а его младшая дочь дружит с Дашей. Так почему бы не съездить всем вместе?

Мы стали планировать путешествие на две семьи. И я стал готовиться, как делаю это всегда, следуя нехитрому принципу: если хочешь действительно что-то узнать о стране, надо основательно ознакомиться с ее литературой. Но современная индонезийская литература, говорят нам, сводится к одной-единственной книге — бестселлеру Эки Курниавана «Красота — это горе». Так пишут в авторитетных изданиях. Дескать, в литературной пустыне нежданно-негаданно возник самородок Курниаван. У себя на родине он, понятное дело, считается лучшим писателем за всю ее историю. И так далее и тому подобное. Впрочем, если несколько расширить поиск, выясняется, что помимо Курниавана в литературной пустыне Индонезии существовал по крайней мере еще один оазис: классик Прамудья Ананта Тур (1925–2006). Его роман «Мир человеческий» переведен на неменьшее количество языков, чем «Красота — это горе». Стало быть, с этих двух романов и надо начинать.

Ананта Тур — первопроходец. Его роман увлекателен, но местами неуклюж, шарнирен, слишком идеологизирован. Увы, постколониальный реализм иногда бывает так же утомителен, как соцреализм (взять хотя бы назидательно-памфлетные романы кенийца Нгуги Ва Тхионго). Ананта Тур — тоньше и глубже, чем Нгуги или Чинуа Ачебе. Но топорный postcolonial lit проглядывает и тут. Впрочем, ближе к концу роман набирает силу и размах действительно большого произведения. А если еще вспомнить, что все это политзаключенный Ананта Тур написал в тюрьме на острове Буру (куда, кстати, ссылают и персонажа Кливона из романа Курниавана: оммаж учителю!); что, находясь в этом лагере, он был лишен права что-либо записывать и потому сочинил весь роман в голове, сочинил и запомнил, читал по памяти сокамерникам, а записал только два года спустя… Если вспомнить, что он, как Нельсон Мандела, провел в тюрьме чуть ли не бо́льшую часть взрослой жизни и ни разу не отрекся от своих убеждений, остается только снять шляпу: великий человек.

Курниаван — представитель другого поколения. Как посол индонезийской литературы в мире он продолжатель дела Ананты Тура. Но дань великому предшественнику он отдает разве что тематически (и тут, и там одна из главных тем — насилие над женщинами). Стилистически же Курниаван — наследник Габриэля Гарсиа Маркеса, его ученик, причем столь прилежный, что местами это граничит с плагиатом. Индонезия Курниавана — одновременно и реальная, и вымышленная, и выпуклая, и лишенная отличительных черт, не перегруженная спецификой реалий, ровно такая, какой она должна быть в сказке, и Курниаван — прирожденный рассказчик, даже сказочник, недаром все у него строится на «вкладышах» — историях, матрешечно вставленных одна в другую. Эти сказки органично вписываются в жанр магического реализма, и получается не хуже, чем у самого Маркеса. С той разницей, что Маркес был первым. Впрочем, у Маркеса, насколько я помню, не было такого количества инцеста, некрофилии и поедания трупов.

Итак, отправная точка путешествия — соцреализм Ананты Тура и магический реализм Курниавана. В центре обоих романов — сильная женщина, подчиняющая себе тех, кто обычно повелевает женщинами и диктует им правила в патриархальном обществе. В прошлом содержанка (у Тура) или проститутка (у Курниавана), героиня идет наперекор устоям и оказывается хозяйкой ситуации. Эти героини — неочевидные продолжательницы дела индонезийской суфражистки и просветительницы Раден Адженг Картини. Кроме того, оба писателя по-своему наследуют жанру, популярному в индонезийской литературе в начале ХX века: бытописательной повести о «ньяи», туземных содержанках европейцев. В начале XXI века «повесть о ньяи» получит развитие в «пряной литературе», как называют в Индонезии романы с сексуальной тематикой, написанные женщинами. Родоначальницей этого жанра считается Айю Утами, автор скандального бестселлера «Саман» о четырех раскрепощенных подругах и попе-расстриге.

Дочитав «Мир человеческий», я целый день ходил под впечатлением от мощной концовки. А дочитав пятисотстраничную эпопею «Красота — это горе», от которой всю дорогу не мог оторваться, подумал: все-таки бред. После чего прочел взахлеб еще два романа Курниавана: «Тигр-оборотень» (вещь, как мне показалось, куда более зрелая, хоть и менее масштабная, чем «Красота») и «Месть за мной, остальные платят налом» (эдакий боевик в духе уже не Маркеса, а Квентина Тарантино). Затем взялся за роман Айю Утами, образчик «пряной литературы» (немножко «Секс в большом городе», но в целом лучше, чем я ожидал). Короче говоря, с головой ушел в индонезийскую литературу.

Оказалось, нет, не литературная пустыня, скорее джунгли, где много ярусов и не всегда понятно, что откуда растет. C одной стороны, есть добротный реализм Ананты Тура (чьи рассказы понравились мне даже больше, чем «Мир человеческий») и Утуя Татанга Сонтани, убежденного коммуниста, фактически эмигрировавшего в СССР после прихода к власти Сухарто[107]. С другой стороны, как выяснилось, в индонезийской литературе ХX века есть и другая традиция, тяготеющая к экзистенциализму, абсурдизму, гротеску и готике. Это и Буди Дарма, и Данарто, и Путу Виджайя, и Иван Симатупанг. Литература индонезийского модернизма, о которой, кажется, мало кто слышал за пределами Индонезии. Тут больше от Кафки, Ионеско и даже Готорна, чем от Маркеса. Магический реализм тоже есть, но он берет начало в яванских мистериях и культе предков, общем для всех австронезийских народов (вспомнить хотя бы обряды эксгумации и перезахоронения у малагасийцев); в особом отношении к смерти, которое формулирует Симатупанг в своем романе-сновидении «Паломничество» (местом паломничества там оказывается городское кладбище): «Каждый следующий сантиметр под поверхностью земли — не что иное, как остаток старой могилы, вновь и вновь превращающийся в новую. Да и сами мы — будущие покойники, шагающие по старым трупам. Вся наша земля принадлежит умершим. Земля — это царство смерти… Девиз наш — мертвых уважь!» Австронезийская эсхатология смешивается с европейским экзистенциализмом, давая на выходе любопытнейший сплав.

Отсюда же во многом и Курниаван — не самородок, а прилежный ученик и продолжатель, умело обыгрывающий традиционные сюжеты индонезийских сказаний (про тигров-оборотней, про духов, крадущих зародыша из чрева матери, и так далее). Многие из этих сюжетов использовались индонезийскими авторами и до Курниавана. Например, Мохтаром Лубисом (роман «Тигр! Тигр!»). Тигр, символ неотвратимого возмездия, настигает группу охотников, заплутавшую в джунглях, и расправляется с ними по очереди, как убийца в «Десяти негритятах», попутно заставляя их вспоминать и признаваться в своих давних грехах. Никого из них не жалко, читатель болеет за тигра. В конце 70‐х этот роман был даже переведен на русский, но перевод — с сильным душком той советской переводческой школы, что низводила всех авторов из дружественных стран Азии и Африки до шаблонного сюсюканья: у бедняков-героев никогда не бывает детей, только «ребятишки», и все они гнут спину, чтобы заработать не денег, а именно «деньжат».

На английский, как и на русский, переводилось не очень много, но то, что есть, заслуживает внимания. Например, сборник рассказов «Люди из Блумингтона», написанный Буди Дармой, когда он учился в аспирантуре университета штата Индиана. Жутковатый образ американской глубинки, составленный из серии искусных портретов, слегка напоминающий по духу «Твин Пикс» Дэвида Линча. В последнем рассказе книги («Чарльз Леборн») описывается история знакомства взрослого сына с престарелым отцом. Не точь-в-точь история Джонатана, но что-то общее есть.

— Представляешь, Джонатан, я сейчас читаю книгу одного индонезийского писателя, и там есть рассказ, который напомнил мне твою историю про знакомство с отцом. Вообще, должен тебе сказать, что я тут в последнее время много читаю про Индонезию и все больше предвкушаю нашу поездку.

— Да, я как раз собирался с тобой об этом поговорить… Понимаешь, мы с Аникой прикинули, все-таки Индонезия — слишком далеко. Вместо этого решили ехать на Багамы. Давайте с нами? Уверяю тебя, там будет не хуже.

Ну уж нет. Я настроился на дебри Борнео, австронезийский культ предков и бадминтон (кумир моей юности Панч Гуналан оказался малайзийцем, но ведь есть еще олимпиец Бамбанг Суприянто, он-то точно из Индонезии). Я проникся любовью к индонезийской литературе и театру теней. Я даже уговорил жену и детей на это путешествие в самую отдаленную от Нью-Йорка точку земного шара. У нас все заказано и куплено, назад дороги нет. Поезжай, друг мой, на свои Багамы, а мы отправимся вместо тебя на твою историческую родину, будем припадать там вместо тебя к истокам и искать ответы на все вопросы. Всю свою жизнь я, эмигрировавший в детском возрасте, мусолю тему возвращения. Но тут что-то новенькое — достойный индонезийского абсурдизма сюжет, где я, дублер, играю чужую роль, совершаю паломничество на родину чужих предков. Обещаю тебе вернуться с подробным отчетом и привезти если не горстку родной земли, то по крайней мере сувенирный пакетик знаменитого кофе копи-лювак. Вперед!

2

От Сингапура до Джакарты — всего полтора часа лету. Взлетаем, и весь город, его парки и бесчисленные белые небоскребы, как на ладони. А через час — красные черепичные крыши Джакарты. Мы в Индонезии. Запах тропиков, густая флора вперемешку со статуями вождей. В аэропорту — азан[108] и удары гонга, через зал прибытия проходит какая-то процессия (позже выяснилось, что она приурочена к празднику: сегодня — День независимости Индонезии). Женщины в хиджабе, мужчины в шапочках «печи», они же «сонгкок». Ява! Обалдеть вообще-то. Остров, а не сигарета. Кстати, почему сигареты назывались «Ява»? А мотоцикл почему? «Википедия» объясняет, что «Ява» — сокращение от имени Янечека, чешского владельца фабрики, и названия фирмы «Вандерер». Но стоит выйти на улицу в Джакарте, и ты понимаешь, что чех Янечек тут ни при чем. Просто мотоцикл — исконно яванский вид транспорта. Их тут больше, чем людей. И у каждого мотоциклиста в зубах сигарета, правда не «Ява явская», а благоуханный кретек. Сигарета с гвоздикой. В юности я тоже курил такие. Помнится, тогда у нас говорили, что от них в легких образуются дыры величиной с двадцатипятицентовую монету. Но в Джакарте настолько загрязненный воздух, что, похоже, дыры в легких гарантированы вне зависимости от того, куришь ты или нет. Так что чего уж там, дыми сколько тебе влезет, гоняй как бешеный на своем мотоцикле, живи на износ в тридцатимиллионном мегаполисе, тонущем с невероятной скоростью. Все океанологи сходятся на том, что через пятьдесят лет Джакарта будет уже под водой. Исходя из этих прогнозов, правительство Индонезии приняло решение перенести столицу на остров Борнео. Там построят город будущего Нусантара. Но, согласно последнему опросу, 96 процентов жителей Джакарты никуда не собираются переезжать. Как бы ни было трудно жить в самом загазованном городе мира, а все ж родная Атлантида им милей, чем какая-то там Нусантара в дебрях Борнео.

Мы обедаем в суматранском кафе, где на стол подают сразу много блюд, что-то вроде испанских тапас, и все эти блюда выглядят как индийское карри. С той разницей, что в Индии не слишком жалуют говядину, а тут половина блюд — из говяжьих субпродуктов: сердце, ливер, кожа. И ко всему этому в качестве обязательной закуски — сушеные листья колоказии. На Суматре едят руками, а на других островах Индонезийского архипелага — нет. Но суматранская кухня популярна на Яве, как в России — плов и манты. И в суматранских кафе яванцы тоже позволяют себе есть руками, вернее, правой рукой, конечно. Я со своим богатым африканским опытом рад последовать их примеру: рукой есть всегда вкуснее.

Вечером у нас еще один перелет — в Джокьякарту, древнюю столицу Индонезии, главный центр яванской истории и культуры. В VIII–X веках там располагалось индуистское королевство Матарам, в XII–XV — королевство Маджапахит. В колониальную эпоху джокьякартский султанат успешнее прочих противостоял голландцам. Он существует и по сей день, пользуясь статусом особого региона, последний в Индонезии султанат. Город, славящийся своим батиком, ваянгом, гудегом[109] и наибольшим количеством вузов на душу населения. Коротко говоря, Джокьякарта, или Джогджа, — сердце Явы.

— Вообще-то Индонезия состоит из семнадцати тысяч островов, из которых шесть тысяч обитаемых, а у четырех тысяч нет даже названия. Если вы заметили, в нашей географии, как и в нашей валюте, много нулей. Но Джокья — всему голова.

Это говорит наш гид Двиянто (можно просто Янто). Сам он, впрочем, не из Джокьи, да и вообще не яванец. Он папуас. Родился в далекой провинции Ириан Джая (Западная Новая Гвинея), вырос на Молуккских островах.

Я говорю:

— Вот это да, а я как раз сейчас в самолете закончил читать роман Утуя Татанга Сонтани «Тамбера», там действие происходит на Молуккских островах в конце XVII века.

Янто загадочно хмыкает. Кажется, ни название романа, ни имя автора ему ни о чем не говорят. Хмыкает, кивает, как бы соглашаясь со мной, и отвечает по касательной:

— Между прочим, ваш президент Обама провел детство в Джакарте. Его отчим был индонезийцем. И когда он, уже став президентом Америки, сюда приезжал, он произнес речь по-индонезийски. У нас его обожают. Он в католической школе учился, как и я. «Секола дасар католик Санто Францискус Асиси». У нас в Малуку все христиане, не то что здесь.

Янто приехал на Яву, чтобы учиться в католической школе-интернате. Вообще малукцы и папуасы неохотно посылают своих детей в школы, считая это занятие более или менее бесполезным. В конце концов все займутся тем, чем занимались их отцы и деды. Станут фермерами, или рыбаками, или резчиками по дереву. Так зачем попусту тратить время, протирая штаны за школьной партой? Не лучше ли сразу начать осваивать семейное ремесло? Но прогрессивные родители Янто уверовали в школьное образование и отправили сына за тридевять земель. По окончании школы он поступил в институт в Джокьякарте. Там через студенческую католическую организацию познакомился с будущей женой. Теперь у них шестеро взрослых сыновей. Трое — инженеры, двое работают в банке, а младший, как и сам Янто, в сфере туризма. Янто с женой живут в том же кампунге[110], где жили последние семь поколений жениных предков. В этом мусульманском кампунге семья жены — единственные неверные. Дед с бабкой работали при католической миссии и в какой-то момент перешли в христианскую веру. По словам Янто, никаких притеснений со стороны соседей они никогда не испытывали. В конце концов, по адату[111] можно жить и не будучи мусульманином. «Это в западной части острова — религиозные фанатики, а у нас тут без фанатизма». Принадлежность к религиозному меньшинству — не проблема; проблема — «готонг-ройонг», яванский принцип коллективной взаимопомощи, которому до сих пор следуют в большей части кампунгов.

— На все полагается давать деньги. Если у кого-то в деревне свадьба или похороны, если кто-то заболел или если у кого-то родился ребенок. Все должны скинуться.

— Так это же здорово, взаимопомощь…

— Это издали так кажется. А когда с тебя ежедневно требуют денег и у тебя в результате на собственную семью не хватает… Причем все всегда точно знают, кто сколько дал… У нас, у папуасов, такого нет. Вообще я, когда на яванке женился и переехал в ее деревню, для меня это был огромный культурный шок. Сейчас-то уже привык, конечно, но все равно вам скажу так: странный они народ, яванцы.

* * *

C утра — этнографический опыт под названием «гостиничный завтрак». Ни в одной гостинице мира я не видел такого количества трудно опознаваемых блюд на завтрак. Все подписано исключительно по-индонезийски, но со мной айфон, а в айфоне — гугл, авось разберемся. Тем более что какие-то вещи все-таки распознаются. Например, темпе[112], приготовленное десятью, нет, пятнадцатью разными способами. Темпе во фритюре, темпе в кокосовом молоке, суп из темпе, темпе по-сундански, темпе по-мадурски… Если для португальской кухни главный предмет гордости — количество блюд из бакальяу (как минимум 365: по рецепту на каждый день года), то индонезийцы могут по праву гордиться своей гастрономической изобретательностью по части темпе и тофу. Добавить к этому два десятка рисовых каш (с черным клейким рисом, с проростками маша, с кокосом, с джекфрутом, с тамариндом, с имбирем-кенкуром и так далее) и пятнадцать разновидностей овощных оладий, и мы получаем веганский рай. Из животной пищи — несколько невзрачных рецептов из рыбы и курицы, медленно сваренные в специях яйца «телур пинданг», разварная говяжья кожа («кречек») и сладкие рыбные тефтели для кокосового супа «лакса». Чуть ли не все блюда готовятся в сладких соусах, ни один рецепт не обходится без пальмового сахара. Кажется, у народа, который так питается, должен быть повальный диабет. И, как бы в подтверждение моей догадке, на отдельном столике обнаруживается целая батарея бутылок с целебными настойками — их тоже употребляют к завтраку. На бутылках — этикетки с длинными индонезийскими названиями и краткими пояснениями по-английски, как то: «от диабета», «от диареи», «от глистов». Если вы не знали, чем болеют жители Джокьякарты, теперь знаете. Но пробовать эти панацеи не рекомендуется: настаиваются на сырой воде, а от сырой воды тут лучше держаться подальше. Зато можно пробовать тропические фрукты — те, что в кожуре. Мангустин, ананас, маракуйю, питайю, папайю и примкнувший к ним салак, он же змеиный фрукт, любимое индонезийское лакомство, диковинный плод с кожей как у панголина. По вкусу — что-то среднее между пальмовым вином и микстурой от кашля.

После такого плотного завтрака впору задремать в шезлонге с какой-нибудь умной книжкой на груди. Но мы здесь не за этим, нас ждет экскурсия с Янто. Древняя столица, город с полуторатысячелетней историей, разрушенный в 1006 году в результате извержения вулкана Мерапи и разрушенный снова, ровно тысячу лет спустя, в результате землятрясения в 2006‐м. Что уцелело: королевский дворец («кратон») и водный дворец Таман Сари. Между вулканом и кратоном пролегает вымощенная булыжником дорога Малиоборо, центральная улица города с 1750 года. Два плотных ряда варунгов и бечаков[113] в ожидании клиентов. Большая часть домов и лавок на Малиоборо принадлежит китайцам. По вечерам здесь народные гулянья, живая музыка. Чем ближе к воротам кратона, тем более парадно выглядят колониальные постройки. Кто в них живет? Неужели китайские коммерсанты? «Еще хуже, — отвечает Янто, — правительственные чиновники».

Дворцовая территория разделена на две части. Одна, музейная, открыта для посетителей и для них предназначена, а в другой живет султан с семьей, туда вход воспрещен. Музейно-гостевая часть помпезна: открытые павильоны «пендхапа» из инкрустированного золотом красного дерева, между ними — аллеи под сенью индийского миндаля и саподиллы. Вход во внутренний двор, где находятся зал церемоний, чайный дом и королевский театр, охраняют две исполинские статуи. Это демоны-близнецы, неотличимые друг от друга; одного зовут Добро, другого — Зло. Половина павильонов служат хранилищами для инструментов гамелана, традиционного оркестра металлофонов и гонгов. Загадочные узоры на фронтоне пендхапы (корона, дракон, демон, пиявка) оказываются численными символами: в яванской записи чисел символ короны соответствует единице, дракон — восьмерке, демон — пятерке, а пиявка — тройке. Значит, павильон был построен в 1853 году. В углу сада расположилась группа щуплых старичков в синих куртках и клетчатых саронгах. Они сонно курят кретек, сидя на земле в тени перголы. Видно, что это их привычное состояние. Работники музея? Уборщики? Нет, это лейб-гвардия султана, его почетная стража, что-то вроде османских бостанджи. «Получить такую работу — мечта любого лентяя», — поясняет Янто. Синекура с пожизненной пенсией.

Вдруг из противоположной части сада показывается процессия пожилых женщин в батиковых кембенах[114]. У каждой из них в руках поднос или чугунный чайник, а та, что замыкает шествие, несет высоко над головой церемониальный зонт с золотыми рюшами. Это распорядительницы дворцовой чайной церемонии. Трижды в день — в восемь утра, в одиннадцать утра и в три часа дня — они совершают моцион к чайному домику, где на глазах у беспрестанно фотографирующей публики чинно заваривают и дегустируют чай, прежде чем отнести его государю. Мы протискиваемся сквозь толпу, очумело щелкая айфонами — так же как когда-то в Киото, где мы пристрастились к фотоохоте за гейшами и майко из Гиона. И хранительницы дворцовой традиции, привыкшие к вуайеризму туристов и собственной роли живых экспонатов, разливают заварку, сидя на полу в вольере чайного домика, как будто и не замечая толпящихся перед ними зрителей, пока их мужья-лейбгвардейцы курят кретек в противоположном углу сада, где никому нет до них дела.

Через несколько минут чайные мастерицы прошествуют к резиденции султана, и там начнется основная церемония чаепития. Она, как и то, что происходит в окии[115] Гиона, уже не для посторонних глаз. Нынешний монарх, Хаменгкубувоно X, десятый из династии султанов Джокьякарты, известен своей скромностью. Насколько роскошна музейно-туристическая часть кратона, настолько непритязательна сама резиденция султана. Не пышней средней дачи в Малаховке. У султана пять дочерей и ни одного сына. По традиции это означает, что после него трон должен перейти к старшему племяннику, так как по закону женщина не может стать султаном. Но Хаменгкубувоно Х мало того что скромен, он еще и свободомыслящ. Он первый из династии, правящей с 1755 года, отказался от многоженства, а в 2015‐м переписал закон султаната, отменив гендерные ограничения престолонаследия, и провозгласил наследницей свою старшую дочь, принцессу Мангкубуми. «Вообще-то у нас уже была одна правительница, — задумчиво произносит Янто. — Президент Мегавати, дочь Сукарно. Будем надеяться, что эта королева не будет как та».

Пока приближенные чаевничают у султана, толпа посетителей устремляется в королевский театр, где дают бесплатный спектакль по одному из эпизодов «Рамаяны». Почти все формы классического индонезийского театра (ваянг) — кукольные. Самый известный из многочисленных ваянгов — это «ваянг-кулит», театр теневых кукол. Кроме того, есть театр объемных тростевых кукол («ваянг-голек»), театр плоских деревянных кукол с подвижными кожаными частями («ваянг-клитик»), театр кукол, нарисованных на полотне, древняя предтеча диафильмов («ваянг-бебер»). И лишь в одном типе ваянга задействованы не куклы, а живые актеры. Это — «ваянг-оранг» или «ваянг-вонг», в дословном переводе — «театр человека». Его нам и представили на дворцовой сцене. Из всех разновидностей восточного театра, которые мне довелось увидеть, пожалуй, больше всего этот театр напомнил мне пекинскую оперу. Та же хореографическая суггестивность, экономная отточенность движений, каждое из которых что-то символизирует, то же чередование ритмизованной речи и причудливого музыкального интонирования; накладные бороды, маски, розовый грим. Но — совершенно иной репертуар, никаких «Пионовых беседок». Ваянг, как и весь классический театр Юго-Восточной Азии, целиком состоит из драматизаций «Рамаяны» и «Махабхараты». Благо оба эпоса содержат такое количество отдельных историй и эпизодов, что разнообразить репертуар можно почти бесконечно. Яванская версия «Рамаяны» несколько отличается от тайской, тайская — от лаосской. И все они отличаются от индийского оригинала («У нашей „Рамаяны“, в отличие от индийской, счастливый конец!»). Но что действительно придает ваянгу-вонгу самобытность, отличая его от всех других форм восточного театра, — это музыкальный аккомпанемент. Величественное и тревожное многоголосие гамелана. Переливные звуки, как ручейки, сбегаются к драматическому водовороту и завершающему удару гонга. Ради одного этого стоило приехать на Яву.

Все еще в полутрансе от театрального действа мы выходим из кратона и бредем по одной из радиально расходящихся улочек, застроенных одноэтажными домами. Этот околоток напоминает мне пекинский хутун. Янто объясняет, что здесь живут те самые стражи султана. Судя по виду домов, работа у них хоть и непыльная, но не слишком прибыльная. Какие-то тетушки (не те ли, что разливали заварку для чайной церемонии?) подходят к Даше, треплют ее по щеке, говорят «бьютифул». В магазинчике Indomaret, куда мы зашли купить воду, из динамиков доносится местный рэп, смешиваясь с азаном из близлежащей мечети. Девушки в хиджабах разглядывают лихие граффити на стене банкомата. Вот первое, самое поверхностное впечатление: здесь не ощущаешь ни урбанистической брутальности Детройта или Найроби, ни ретроградной скованности, как в некоторых других набожных странах. Ощущаешь дружелюбность и относительное спокойствие Юго-Восточной Азии, где традиция предписывает никогда не повышать голос.

Следующий пункт назначения — водный дворец Таман Сари. Королевские сады и бассейн, окруженный курительницами для благовоний. Здесь купались жены султанов Джокьякарты. Повелитель смотрел на купальщиц из окна башни и кидал им цветы. На кого из них упадет цветок, той выпадет счастье купаться в этот день в личном бассейне султана, с ним наедине. Рядом с бассейном — комната отдыха. Большую ее часть занимает каменный топчан, подогреваемый снизу наподобие иранского корси или японского котацу. А внизу, под бассейном, находятся катакомбы, соединяющие Таман Сари с кратоном. В этом подземелье скрывался от голландцев прапрапрадед нынешнего правителя, Хаменгкубувоно V, единственный из султанов Индонезии, который так и не подчинился колониальным властям. Про того султана-партизана до сих пор ходит множество легенд. Рассказывают, например, что в юности он хотел быть однолюбом, но не вышло: все вельможи предлагали ему своих дочерей, и он по доброте сердечной никому из них не смог отказать. В итоге у него было тридцать пять жен — целая толпа купальщиц. Зато нынешний султан, Хаменгкубувоно X, и впрямь однолюб. Мало того, он первый, кто отказался от еженедельных встреч с божественной супругой Рату Кидул, царицей южных морей. «Как, вы не знаете, кто такая кадженг Рату Кидул? Тогда слушайте». И Янто начинает длинный рассказ, первую из многочисленных историй, которые нам предстоит услышать от него за время путешествия. Он носитель той фольклорной традиции, из которой в конце концов вышли и Курниаван, и вообще вся современная индонезийская литература.

Заметили ли вы, спрашивает нас рассказчик, что кратон, в котором мы только что побывали, окружен баньянами? Сто пятьдесят баньянов, если быть точным. В них живут духи-хранители. Но был момент, когда эти духи оказались бездомными. Это было в XVI веке, когда царь Матарама Сенопати начал строительство кратона и, расчищая территорию, приказал вырубить все баньяны. Сказано — сделано. Но на следующий же день всех строителей поразил загадочный недуг. Вызвали дукунов и павангов, могущественных колдунов-целителей, но все их снадобья и заговоры оказались бессильны. И молвил верховный дукун: «Ступай, Сенопати, к скале Парангкусумо. Постись и медитируй там, пока не явится тебе царица южных морей. На нее вся надежда». Сорок дней не ел и не пил царь, и на сороковой день расступилось море, и выехала на золотой колеснице грозная царица во всеоружии. Что пожаловал, чего просить у меня вздумал? Помоги, царица, спаси народ мой от недуга страшного. Царица соглашается, но ставит условие: стань сперва моим мужем. И с этими словами умыкнула царя Сенопати в свое подводное царство, и сыграли там пышную свадьбу, пировали месяц и еще неделю. А потом царь затосковал по дому. Просится он домой, и видит царица, что перечить ему бессмысленно. Ладно, так уж тому и быть, возвращайся, муж мой любимый, в Матарам. Да только знай: раз в неделю буду я к тебе приходить. Жди меня и встречай со всеми почестями. Вот вернулся Сенопати в Матарам и велит строить еще один дворец, и во дворце том — брачные покои, чтобы мог он принимать свою божественную супругу. И как построили, стала она приходить к нему по субботам, и приходила много лет — до самой его смерти. А когда преставился царь Сенопати, взошел на трон его сын, и кадженг Рату Кидул стала ему женой. И с тех пор каждый наследник брал ее, бессмертную царицу южных морей, в жены, и ни одной вражеской силе, ни голландцам, ни японцам, не удалось завоевать Джокьякарту.

Вроде бы сказка как сказка, но… Дворец для еженедельных встреч с воображаемой подругой — не выдумка, а реальное место! Пристройка в несколько комнат к Таман Сари. Есть там и спальня с каменной кроватью (любовное ложе), и дамская туалетная комната для царицы южных морей, есть гардероб и кухня. Трудно поверить, но все султаны Хаменгкубувоно вплоть до нынешнего действительно соблюдали обычай и раз в неделю отлучались на сутки в эту обитель для встреч с божественной супругой.

Буле[116], знающим пляж Парангкусумо как отличное место для серфинга, невдомек, что это одно из главных мест паломничества на Яве. Пять веков назад царь Сенопати постился и медитировал здесь в течение сорока дней в ожидании царицы южных морей. И в наши дни люди сюда стекаются люди со всей Индонезии — приносят дары царице, молятся ей и просят о помощи.

Стало быть, тот эпизод в романе «Красота — это горе», где главарь портовых бандитов Маман Генденг устраивает праздник с жертвоприношением в виде бычьей головы для царицы южных морей, — не авторская фантазия, а зарисовка с натуры. Как же смотрит на все это ислам? Ислам смирился, поняв, что ему не обуздать автохтонной религии яванцев; дал молчаливое согласие на синкретизм, сочетающий кебатинан (анимизм с примесью буддизма и индуизма) и капитайан (исконно яванский монотеизм, выросший из культа предков) c суфизмом.

Да что ислам, даже революционер, национальный герой и друг коммунистов Сукарно отдал дань повелительнице Рату Кидул. В 1961 году в приморском городе Пелабухан-Рату открылась шикарная гостиница Grand Inna Samudra, построенная на японские репарации. По распоряжению Сукарно номер 308 был выкрашен в зеленый цвет и бессрочно забронирован для царицы южных морей. Публике разрешалось посещать этот номер, чтобы молиться, медитировать и задавать царице вопросы.

Под конец дня, засвидетельствовав почтение царице Рату Кидул, мы отправились в студию батика («батик бутик»). Планируя поездку в Индонезию, я выдумал что-то вроде «летней школы» для Сони с Дашей: пока мы тут, дети будут брать уроки того-сего и таким образом узнают о разных уникальных вещах, которых нет в Америке. Первым в моей программе «ознакомительных занятий» числился урок батика. В течение двух часов их учили ручной росписи. Набрав краску с помощью специальной пипетки, они наносили ее на покрытую воском ткань, а затем варили ткани в кипящей воде, отчего бурый цвет красителя превращался в синий и краска растекалась кляксами за границы рисунка, несмотря на резервирующий состав.

Пока они рисовали, я заглянул в соседнюю студию, где мастерят кукол и маски для ваянга. Ваянг и батик, вычурный брик-а-брак, клетки с канарейками и связки бетеля, свисающие с потолка. Хозяйка студии — в традиционном наряде: пестрый кайн[117], голубой с отливом кушак, шарфик с набивным батиковым узором. На хозяине — рубаха с батиковым изображением сцены народного собрания: революционеры в сонгкоках, народные массы слушают пламенную речь вождя, и все нарисовано в стиле Дейнеки. Тем временем подмастерья, сгрудившись вокруг айфона, смотрят, как звезда ютуба Мелиани Сити Сумартини, хрупкая индонезийская девочка в хиджабе и худи с надписью «Death Metal», виртуозно исполняет гитарную партию из «Master of Puppets». Я уже несколько лет слежу за ютуб-каналом Мелиани, удивительной гитаристки-металистки из Индонезии. Но для этих ребят она своя, почти соседка. Из города Бандунг, недалеко от Джакарты. Увидев, что я тоже заинтересовался, один из них весело подмигивает мне: «Master of shadow puppets!»

* * *

Если приверженцы индонезийского синкретизма толпами стекаются на пляж Парангкусумо, то для туристов, которых на Яве на удивление немного, главные места паломничества — храмовые комплексы Боробудур и Прамбанан. Первый комплекс — буддийский, был спроектирован яванским архитектором по имени Гунадхарма около 750 года и построен в течение следующего столетия; второй — индуистский, IX века. Оба были погребены под вулканическим пеплом в результате извержения вулкана Мерапи в 1066 году и заново открыты лишь в конце XIX века. По словам Янто, Боробудур считается одним из семи новых чудес света. Однако могучий гугл молниеносно опровергает утверждение Янто. Семь новых чудес света — это Колизей, Великая Китайская стена, Мачу-Пикчу, Петра, Тадж-Махал, Чичен-Ица и статуя Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро. Ни Боробудура, ни Прамбанана в списке нет. Есть, правда, и другой список: претенденты на звание восьмого чуда света. Там действительно фигурирует Боробудур — в числе многих других шедевров архитектуры. И все же ты прав, дорогой Янто. Я, которому довелось увидеть и Колизей, и Тадж-Махал, и Великую Китайскую стену, и пирамиду Хеопса (единственное из семи чудес Древнего мира, сохранившееся до наших дней), готов свидетельствовать: и Боробудур, и Прамбанан достойны войти в заветный список. Меня, многоопытного путешественника, они потрясли куда больше, чем Колизей и пирамиды.

Как описать словами сильнейшее впечатление от того, что не- или надвербально? От театрального действа в кратоне Джокьякарты или от восьмиярусной ступы-мандалы Боробудур? Напрямую — никак, только вкруг да около. Но и молчать, следуя максиме Витгенштейна, тоже никак. Можно начать с истории. С очередной индонезийской легенды. По части легенд и мифов папуас Янто не уступает среднеазиатскому аксакалу. А я, как Шурик из «Кавказской пленницы», старательно все записываю.

Однажды царица южных морей преподнесла царю Сенопати страусиное яйцо с наказом выпить его после ужина. Позвал царь придворного кузнеца, велел проделать в скорлупе дырку. Только приготовился пить, как слышит голос: «Не пей, государь!» Озадачился. Подумал: может, почудилось? Снова к губам поднес — и снова голос ниоткуда: «Не пей!» По всему видать, то голос предков из царства духов к нему взывает. Позвал тогда Сенопати стражника (из тех, что день-деньской курят кретек в королевском саду). Эй, мас[118], видишь яйцо? Будь добр, сделай глоток и скажи, каково на вкус. Слушаюсь, ваше величество! Сделал стражник глоток и вдруг… задымился! Весь покрылся густым серным дымом, так что и не видать его вовсе. Только слышно, как из дыма зовет на помощь. Попытался царь из дыма бедолагу достать, протянул руку, да куда там… У стражника уж и тела нет, один голос остался. «Что же мне теперь делать, государь?» — спрашивает голос. Говорит Сенопати: «О семье твоей я позабочусь, за службу твою и жертву вознагражу их щедро. А самому тебе придется теперь жить внутри вулкана. С людьми-то теперь уж никак жить не сможешь. Ступай скорее к вулкану, отныне там будет твое дымовое царство». Удалился дым-страж, а царь призадумался. Зачем же мне, думает, божественная моя супруга Рату Кидул яйцо это преподнесла? Неужто хотела, чтобы и я в дым обратился? Пошел в те покои, где по субботам с царицей южных морей встречался. Воскурил благовония, призвал ее. Зачем, спрашивает, проклятое яйцо мне дала? Заплакала царица, говорит: прости, тоскую, когда тебя нет, вот и решилась на хитрость пойти, чтоб всегда со мной был рядом. Царь разгневался, прогнал Рату Кидул. Но потом, поостыв, послал дары, чтобы искупить вину — и перед стражником своим, и перед царицей. И с тех пор в кратоне раз в месяц готовят желтый рис с имбирем и кокосом. Одну порцию относят к вулкану, а другую — к морю. И дым-страж, и царица южных морей принимают подношения, и, сколько раз ни извергался вулкан Мерапи за последнюю тысячу лет, ни разу лава не дотекала до Джокьякарты. Лишь единожды, в 1066 году по календарю буле, забыли задобрить того, кто живет внутри вулкана. И пришло тогда большое разрушение, засыпало пеплом Боробудур и Прамбанан, да и сам кратон тоже. С духом вулкана, надо понимать, шутки плохи.

«Смотри, смотри! — вдруг кричит Даша, перебивая Янто, когда мы въезжаем в центр города. — Что это там?» По улицам Джокьякарты идут костюмированные процессии по случаю Дня независимости Индонезии. Маскарад, не уступающий хеллоуинскому параду в Гринвич-Виллидже. На каждом доме висит бело-красный индонезийский флаг. Так положено по закону. Если кто-то не вывесит флаг, приедет полиция, заставит повесить. Если флага нет, выдадут. К этому празднику готовятся месяцами. У каждого кампунга — свои наряды, красочные платформы. Косплеи, реконструкции. Вот люди в костюмах каторжан, жертв голландского колониализма, несут бревна с лесоповала. Вот школьники в костюмах нацменов из далекой Папуа. Набедренные повязки, головные уборы из перьев райской птицы. «Ишь ты, в нас нарядились», — хмыкнул Янто.

Банальное наблюдение: при выезде из города попадаешь в другой мир. Особенно наглядно это проявляется в Азии и Африке. В Америке и Европе не так, там за пределами города другой пейзаж, но мир тот же, та же эпоха. Я люблю «другой мир» Азии и Африки, люблю это частичное узнавание. Банановые заросли и лотки по краям дороги. В лоточном ассортименте помимо кокосов и автомобильных шин имеются каменные скульптуры и колокола, как будто непригодившиеся запчасти от Боробудура (их делают из вулканической породы и продают в качестве украшений для садовых участков). Халупы рядом с роскошными особняками. В Америке богатые не селятся рядом с бедными, а здесь богач и бедняк живут бок о бок, в одной деревне. Вроде бы картины, знакомые по предыдущему опыту, но нет, при ближайшем рассмотрении не похоже ни на Африку, ни на Индию, ни даже на Лаос с Таиландом. Ява — сама по себе. Хотя бы потому, что такой буйной тропической флоры я, кажется, не видел больше нигде. Все утопает в зелени, в том числе и нищета. «Зеленые легкие планеты», где все растет и плодоносит. Не Африка и не материковая Азия. Что-то совсем другое, островитянское. Другое ощущение пространства, когда все регионы страны — отдельные острова, 17 тысяч островов, от Борнео до Папуа. Для меня все это — непролазные джунгли. А для нашего проводника Янто эти диковинные места из приключенческих книг, как Казань и Самара для жителя России. «На Папуа вырос, на Сулавеси был, а на Борнео еще не был, все собираюсь съездить».

А вот и Боробудур, одно из непризнанных чудес света, и — о чудо! — без туристических толп. К храму ведет аллея, усаженная тамариндами. В IX веке, когда этот комплекс строился, на месте аллеи было озеро, и к Боробудуру подплывали на лодках. Рядом монастырь Мендут, построенный в 730 году, за двадцать лет до того, как был заложен фундамент Боробудура. Это действующий монастырь, главный центр буддизма на Яве. Большинство посетителей привлекают статуи Будды и Майтрейи, а нас с Соней и Дашей привлек огромный баньян, чьи ветви можно использовать как веревочные качели. Кроме того, отсюда рукой подать до деревни Паван, куда Янто периодически ездит за хорошим копи-люваком. «Вы знаете копи-лювак, доктор Алекс?» Кофе, прошедший обработку в желудке пальмовой циветты. То, без чего из Индонезии не возвращается ни один турист. На циновке у входа в кофейню сушатся драгоценные экскременты. Нам демонстрируют весь процесс: как сушат, как отделяют кофейные зерна от фекалий, как жарят и мелют. Кульминация — знакомство с ручной циветтой. Детям предоставляется возможность гладить ее и кормить, пока взрослые дегустируют напиток и прицениваются. «Возьмите вот этот пакетик, мистер, он чуть подороже, но очень хороший, в тот день у нее был хороший стул!»

От Боробудура до Прамбанана — полтора часа езды. Это значит — новые истории от Янто, взявшего на себя роль аудиокниги для Сони с Дашей. Нет, не аудиокнига, а театр одного актера. Рассказывает в лицах, переходя с баса на фальцет, использует все, что попадется под руку, в качестве театрального реквизита. Сейчас на очереди история храма Прамбанан. Жил-был царь, звали его Рату Боко. И была у него дочь, царевна Джонггранг. Решил он выдать ее замуж и созвал женихов из ста царств-государств. Объявил: «Кто сможет победить меня в битве на саблях, тот станет моим зятем». Съехались женихи со всех концов Явы, и в тот же день половину из них перебила царская стража. А на второй день и другую половину прикончили. Нет больше женихов, одни трупы повсюду валяются. Только один уцелел, никак страже его не одолеть. Хмурится царь: кто таков? Тот представился: Бандунг Бандувосо. Я, говорит, хоть и не царских кровей, но мечом владею. Бери, Рату Боко, свой меч-кладенец и со мной сражайся. Вышел тогда царь на битву, и бились они два дня и две ночи. А на третий день силы у царя иссякли, и тогда Бандунг Бандувосо ударил своим мечом по мечу Рату Боко. И улетел царский меч в небеса, а как вернулся назад, поразил царя в самое сердце. Умирает царь Рату Боко и прежде, чем дух испустить, дает благословение: будь, Бандунг Бандувосо, моей дочке хорошим мужем. Но царевна не желает выходить замуж за простолюдина. И за цареубийцу — не желает. Ненавижу тебя, говорит, ты отца моего убил и теперь до конца моих дней будешь мне заклятым врагом. Возражает ей Бандунг Бандувосо: отца твоего я в честном бою победил, как он сам того пожелал. И он, умирая, наказывал мне взять тебя в жены. Решила тогда Джонггранг хитростью его одолеть. Говорит: выйду за тебя, но при одном условии. Изваяй, говорит, за ночь тысячу статуй. Справишься — значит, и свадьбе быть, а на нет и суда нет. Отвечает ей Бандунг Бандувосо: будь по-твоему. И застучали в ту ночь тысячи невидимых рук тысячами молотков. Видать, не простолюдин Бандувосо, а дукун могущественный, духов на помощь призвал. Побежала тогда царевна к придворному павангу, руки заламывает: что же мне делать, как Бандувосо помешать? А тот ей: прикажи своим подданным будить петухов, чтобы кукарекали раньше времени. Стал тогда народ во всем царстве посреди ночи греметь трещотками да побрякушками. Проснулись петухи, раньше времени закукарекали. И как только раздался петушиный крик, перестали стучать волшебные молотки. А наутро приходит к царевне Бандунг Бандувосо, говорит: принимай, царевна, работу. Вышла она за ворота дворца, глядит, а там храмы стоят великолепные, в целом свете таких не сыщешь, и в храмах — прекрасные статуи. Сомневается Джонггранг: а точно ли их тысяча? Усмехнулся Бандунг: посчитай сама. Стали считать и насчитали 999. Одной недостает. Думает Бандувосо: видать, кто-то мне помешал. Призвал духов, и они рассказали ему всю правду. И как прознал он о том, что произошло, разгневался и сказал: за обман твой, Джонггранг, за то, что помешала моим духам работать, построю сейчас еще один храм и превращу тебя в статую, чтобы ты стояла в этом храме во веки веков. И с тех пор в храме Шивы, в северной части Прамбанана, стоит каменная статуя строптивой царевны.

— А где же остальные 999 статуй?

— Они есть, — уверяет Янто, — просто их еще не откопали. Из пятисот храмов Прамбанана на сегодняшний день откопали и отреставрировали меньше половины. Все в бюджет упирается. Наше правительство рассчитывает на ЮНЕСКО, а ЮНЕСКО — на наше правительство. Никому неохота деньги давать. Потому и работа не движется. Говорят, такими темпами еще пятьдесят лет будут откапывать. Но через пятьдесят лет, говорят, вся Ява под водой будет, так что раскопки станут уже неактуальны.

* * *

По дороге из Прамбанана обратно в город дети уснули на заднем сиденье, и Янто, временно освобожденный от обязанностей сказочника, стал делиться впечатлениями от недавней поездки на Сулавеси. Побывал в труднодоступной местности Тана-Тораджа, известной своей причудливой архитектурой (седлообразные крыши с загнутыми кверху свесами, похожие не то на корабли, не то на рога буйвола) и не менее причудливыми погребальными церемониями: скальные гробницы-многоэтажки с деревянными куклами на балконах, захоронение младенцев в стволах деревьев (чтобы душа умершего в младенчестве продолжала расти вместе с деревом), парад мертвецов (пока семья копит на похороны в скальной гробнице, забальзамированный труп продолжает «жить» в доме родных), жертвоприношения и периодические эксгумации… Нечто похожее я видел на Мадагаскаре, что, разумеется, свидетельствует о древности этих макабрических обрядов: считается, что предки современных малагасийцев приплыли из Индонезии полторы тысячи лет назад. Но Янто ничего не знает про австронезийские корни жителей Мадагаскара. Зато знает про тораджей:

— Ничего более странного в жизни не видел. Наряжают труп в лучший костюм и ведут под руки на кладбище. Как в том американском фильме, помните? Как же он назывался?

— «Уик-энд у Берни»?

— Точно! Ведут, значит, мертвеца на кладбище. А если кто-нибудь из соседей окликнет его по имени, тут же его роняют, как будто он вот сейчас от этого оклика и умер. Такая традиция. Но главное вот что: если ты собираешься жениться на девушке из Таны-Тораджи, для начала узнай, живы ли у нее родители. Если еще живы, лучше не связываться. Они же всю жизнь только и делают, что копят на похороны родных. Знаете, сколько стоит эта их погребальная церемония? Пятьдесят миллионов рупий!

— Вот что значит семейные ценности! — Это я пытаюсь шутить. Но Янто не реагирует на мою шутку.

— У папуасов такого нет. Хотя мы, конечно, тоже живем кланами и очень заботимся о родне. А, кстати, это правда, что в вашей части света люди после определенного возраста уже не живут со своими родителями и, когда те состарятся, упекают их в богадельни?

— Ну по-всякому бывает. Никому не хочется отправлять своих близких в дом престарелых. Но бывает, что у людей просто нет другого выхода.

— Не знаю, по-моему, это еще большая дичь, чем погребальные обряды тораджей!

Еще Янто успел побывать на севере Сулавеси, в Манадо, столице «экстремальной кухни». Показывал фотографии и видео тамошних блюд: собачатина, кошатина, мясо питона и — коронным номером — «пани́ки», блюдо из летучих мышей.

— Неужели вы все это ели, Янто?

— Конечно, ел! Было бы странно побывать в Манадо и не попробовать всего, что там едят. Ведь туда за этим и ездят. Экстремальная кухня. Еще меня поразило, насколько они там все светлокожие. Я со своей меланезийской внешностью, конечно, там особенно выделялся. Но и средний яванец тоже будет выделяться. Яванцы смуглые, а на севере Сулавеси люди белокожие, как китайцы. И базары у них тоже как у китайцев. Чего только там нет… не хуже, чем в Ухане!

— Согласитесь, что это сомнительная рекомендация, особенно после ковидной пандемии.

— Верно, верно, — соглашается Янто. — У рынка в Ухане подмоченная репутация. Но скажу вам честно, суп из летучих мышей — это очень вкусно. Ничем не хуже голубятины, а по мне, так даже лучше. Крылья сворачивают в трубочки, получается вроде блинчиков… Вообще-то я и в Джокьякарте знаю место, где этот суп варят. На Яве он считается хорошим средством от астмы… Если хотите, могу вас туда сводить. Когда еще вам выпадет случай полакомиться летучей мышью?

Уж на что я горазд все пробовать, а это неожиданное предложение не вызвало у меня восторга. Мясо рукокрылых я, пожалуй, пропущу: заработать болезнь литико-бодиг ой как не хочется[119].

* * *

«Юла, кто хочет юлу?» Чумазые деревенские дети сбегаются на зов, и бродячий торговец с зажатым в зубах кретеком терпеливо учит их, как правильно запускать игрушку. Через пару минут вокруг него образуется целый круг из вращающихся волчков и ликующей малышни. Увидев это, Даша тотчас клюет на приманку: она тоже хочет юлу, почему всем этим детям можно, а ей нельзя? Торговец с кретеком в зубах следит за ней улыбчивым краешком глаза: есть клев. Ради нее и было устроено это небольшое представление; деревенские дети, которых он так щедро одаривает игрушками, — его помощники. Не выпуская из зубов дымящегося кретека, он обращается ко мне: «Окей, мистер, чипа окей». Но бдительный Янто тут как тут. Небрежным жестом левой руки он дает торговцу понять, что тому пора отвалить, а правой рукой обнимает благодарную слушательницу его сказок. «Даша, а Даша, ты помнишь, кто такой был панембахан[120] Сенопати? Сегодня я тебе расскажу про него еще одну историю». И Даша моментально забывает про юлу.

Итак, когда царь Матарама Сенопати Сутавиджая решил объединить все княжества Центральной Явы, не подчинился ему один только Ки Агенг Ванабая, правитель Вангира. Послал Сенопати войско в Вангир, и полегли те воины все до единого. А все потому, что был у Ки Агенга волшебный меч, и с этим мечом Ки Агенг был непобедим. Тогда призвал Сенопати дочь свою Айю Пембаюн и сказал ей так: облачись в одеяния варангганы[121] и отправляйся в Вангир. Пускай Ки Агенг соблазнится твоей красотой и искусством. Пусть предложит тебе руку и сердце, а мне подчинится, как подобает женихам подчиняться отцу невесты. Так все и случилось, и, когда пришел Ки Агенг во дворец Сенопати засвидетельствовать почтение будущему тестю, стражники царя приказали ему оставить меч у входа. Он повиновался, ни о чем не подозревая, и тут же был убит. Но царевна Айю Пембаюн, которая сама влюбилась в Ки Агенга, уже носила под сердцем его дитя. Когда она родила, царь Сенопати приказал убить младенца. «Этот ребенок — отродье поверженного мною врага и, если останется жив, рано или поздно придет по мою душу». Один из стражников унес малютку в лес, но, сжалившись, не стал убивать, а отнес в пещеру, через которую текла горная река, и там отправил, как Моисея, вниз по течению на плоте из пальмовых веток. В одной из соседних деревень его нашли и спасли. Надо сказать, деревенские жители сразу поняли, что этому ребенку уготована особая судьба: на щеке у него была странная отметина. Это сталактит продырявил ему щеку, когда он проплывал через пещеру. Этот след и приняли за печать Божью. Но когда мальчик вырос, он не стал ни вождем, ни пророком. Не собрал войско и не пошел войной на царя Сенопати. Да и ничем особенно не выделялся, просто жил себе и умер в свой черед в той самой деревне, куда вынесла его в младенчестве речная волна. Все, что от него осталось, — это название пещеры: Пиндул, что в переводе означает «отметина».

Карстовая пещера Пиндул находится в горах, покрытых тиковым лесом, рядом с заповедником Ванагама. Через пещеру течет река — та самая, по которой плыл новорожденный внук царя Сенопати. Мы сплавлялись на надувных плотах, направляя фонарики на готику сталагмитов и сталактитов; на потолок пещеры, с которого гроздьями свисают летучие мыши. И этот сплав, красота этой пещеры и этого леса произвели на меня не менее сильное впечатление, чем архитектура древних яванских храмов. В конце пути, на выходе из пещеры, сплавщиков ждет скала, с которой можно прыгать в теплую заводь. С трудом превозмогая страх, я заставил себя прыгнуть раз, а бесстрашная Соня прыгнула пять или шесть раз от нечего делать. Когда она в очередной раз с гиканьем плюхнулась в воду, из пещеры выплыл плот, на нем — три девушки. Две китаянки, одна белая. Увидев Сонин подвиг, они захотели повторить — забрались на скалу и протоптались там минут двадцать. В итоге белая девушка все-таки прыгнула, а ее подруги так и не решились. Пока они топтались, мы разговорились. Белая девушка оказалась немкой из Штутгарта, а китаянки — не китаянками вовсе, но светлокожими (Янто был прав!) уроженками Сулавеси. Все трое учатся в Джокьякартском государственном университете (немка приехала на год по программе обмена), где изучают проектирование экогородов. Строители светлого будущего, Бог в помощь. Немка уже немножко знает на «бахаса-индонезия». О чем мечтает? To make a difference. Если бы мне сейчас было двадцать, я бы хотел именно так. Но мне сорок пять. Средний возраст, у которого нет в арсенале ни юношеского запала, ни старческой чистой ноты. И я просто счастлив, что я здесь.

Там, где меандр реки выбирается на свет из пещеры Пиндул, по берегам раскинулась деревня — вероятно, именно та, в которой прожил свой тихий век не оправдавший ничьих надежд и опасений внук царя Сенопати. Опрятные хижины, всходы маниока и уби[122], дворы, где гуляют куры. Даша гладит корову, и та приближает к Даше свою грустную коровью морду, так что на долю секунды они воспроизводят картину Шагала «Я и деревня». Если бы я в нужный момент щелкнул камерой айфона, можно было бы вывешивать фото в группе «Изоизоляция». Тем временем жители деревни тоже знают толк в фотомоментах: чуть ли не в очередь выстраиваются, чтобы сделать селфи с Дашей. Складывается впечатление, что для яванцев маленькая белая девочка — своего рода талисман. Все подходят потрогать, сфотографироваться, потрепать по щеке.

Вообще по первому, самому поверхностному впечатлению яванцы — исключительно милые. Недаром в бестселлере Элизабет Гилберт «Ешь, молись, люби» последняя часть («люби») посвящена Индонезии. Спокойные, обходительные, доброжелательные — как тут не влюбиться? Но необязательно знать всю подноготную, чтобы понимать элементарные вещи: люди есть люди, а не кроткие существа, для которых главное — жить в согласии с собой и природой. Иначе говоря, не такие, какими рисует их Гилберт, создательница новых голливудских стереотипов.

Люди есть люди, а страны есть страны, похожие и не похожие друг на друга. Любые обобщения и сравнения заведомо ложны, но, если не обобщать и не сравнивать, трудно вообще что-либо сказать. Похожа ли Индонезия на материковую Юго-Восточную Азию, в которой я был раньше? На Лаос, Таиланд, Камбоджу? Нет, не похожа. Индонезийский архипелаг — отдельная вселенная. Хотя, если живого интереса хватает только на взгляд с высоты птичьего полета, везде примерно одно и то же. Это и выражает режущая слух фраза «глобальный Юг». Глобальный Юг — это та обширная часть мира, где рекомендуется пить только бутилированную воду и где считается нормальным обгонять по встречной полосе. В остальном же — ничего общего.

Соня с Дашей рады провести остаток дня в этой деревне, где приятно пахнет костром и навозом. Но я тяну их дальше — к вулкану Нглангеран. Восхождение занимает около полутора часов. Путь наверх лежит через тропический лес — заросли пандана, лианы, бетельные пальмы, тик и падук, шелковые альбиции и пахучие альстонии, красные цветы китайского гибискуса, банановые грозди, плоды какао и дуриана, ходульные и досковидные корни, черные в зеленую полоску бабочки-парусника Блюме и ярко-голубые парусники Улисс, скрип бамбука, похожий на щебет птицы… Мы протискиваемся через узкие расселины, взбираемся по канатным лестницам. В какой-то момент Даша, устав, отказывается идти дальше, и тогда Янто без лишних слов взваливает ее на плечи и весь остаток пути несет на себе.

— Спасибо, Янто, но вам, наверное, тяжело, давайте лучше я ее понесу.

— Нет, папа, я хочу, чтобы меня Янто катал! — кричит мигом повеселевшая Даша. — И-го-го!

— Да мне совсем не тяжело, доктор Алекс, — уверяет меня Янто, — я шестерых сыновей таскал, а теперь они выросли, и я скучаю по наспинному грузу. Мне приятно ее нести. Можно? Тем более у вас и так рюкзак с водой на спине, куда ж вам еще?

В конце концов мы оказываемся на площадке уступа, с которой открывается ошеломительная панорама водопадов, рисовых чеков и горных деревень с красными четырехскатными крышами. Где-то я уже все это видел… И вдруг меня осеняет: да ведь это один из фоновых пейзажей в моем компьютере! Живописная заставка, на которую пялишься, включив монитор в начале рабочего дня, с мыслью: вот бы мне сейчас быть там, а не здесь… И вот моя мечта наконец сбылась, я не там, а здесь, внутри скринсейвера под названием Нглангеран.

Вспомнилась одна из серий «Сумеречной зоны», где главный герой, беглый нацист в Аргентине, изо дня в день приходит в музей посмотреть на одну и ту же картину: лодка, ива, излучина реки. Изо дня в день он просит ангелов перенести его в картину, висящую на стене музея. И вот однажды, спасаясь от напавших на его след охотников на нацистов, он проникает в музей посреди ночи, чуть ли не на ощупь находит нужный зал, стену, снова он обращает молитву к ангелам, и они исполняют его желание. Когда минуту спустя в музей врываются преследователи, зал, где только что был беглец, оказывается пустым. Он ушел от погони, волшебным образом перенесясь в пространство художественного вымысла, но вот незадача — он попал не в ту картину. Дело в том, что вчера вечером служители музея перевесили все холсты и теперь на месте пейзажа с лодкой висит босховский ад. Я пересказываю эту внезапно всплывшую в памяти историю Янто, и он одобрительно кивает: «Это американская сказка, да? Очень хорошая».

К счастью, здесь никакой перевески не было, рай — по-прежнему рай, а не ад, и мы оказались ровно в том месте, о котором мечтали. На вершине горы компания молодых индонезийцев разбила лагерь: палатки, гитары, студенческая беспечность. Девушки — в хиджабе, зато у парней вид вполне хиппарский, бороды и длинные волосы. Походники они и на Яве походники. Нас угощают баджигуром — горячим приторным напитком из кокосового молока с пальмовым сахаром, имбирем и панданом. Признаться, я бы предпочел глинтвейн.

На следующее утро, распрощавшись с Джокьякартой, мы едем на восток, в сторону Сурабаи. За окном мелькают варунги, банановые заросли, красная черепица одноэтажных построек, рисовые поля, где женщины в широкополых соломенных шляпах мотыжат землю и обирают гусениц. Голубые холмы на горизонте. Янто рассказывает девочкам сказки про шакала и обезьяну, про крокодила и корову, про одинокого крестьянина и радугу. Он на редкость артистичен; рассказывая в лицах, буквально перевоплощается в персонажей. Наш персональный ваянг.

Остановившись на обед в придорожном варунге, заказываем кофе из Таны-Тораджи. Согласно Янто, побывать в Индонезии и не попробовать этот кофе — преступление. «Тораджа — это танцы с трупами, дома-корабли и лучший в мире кофе». Не знаю, как погребальные церемонии и дома-корабли, а кофе из Тораджи действительно впечатляет. Возможно, лучший из всех сортов кофе, что я когда-либо пробовал (включая тот, над которым работала пальмовая циветта). А вот и самое знаменитое блюдо из Сурабаи: черный суп «равон». Черный цвет и особый вкус ему придает келувак, он же — панги, или «футбольный фрукт», плод дерева пангиум съедобный, растущего в мангровых болотах Индонезии и Папуа — Новой Гвинеи. Вообще-то этот плод смертельно ядовит в свежем виде, даром что называется съедобным. Но если семена панги сначала отварить, а затем закопать в золу и банановые листья и оставить на сорок дней, смертоносные яды уйдут. После этого келувак можно использовать как приправу для супа или риса. Вкус у этого блюда приятный, но не слишком запоминающийся, а вот последствия — да, запомнились. То ли семена недостаточно отварили, то ли недостаточно глубоко закопали и недостаточно долго держали в земле… Короче говоря, после этой трапезы меня мутило и лихорадило без малого три дня.

3

Самолет на Бали набит под завязку белыми людьми. Мы сидим рядом с растатуированным бугаем-голландцем, который играет в видеоигры на своем телефоне, непрерывно ест арахис в шоколаде и пердит на весь самолет. Зажав нос, Соня читает роман индонезийской писательницы Ди Лестари «Бумажные кораблики» — международный бестселлер в жанре young adult. Я тоже уткнулся в книгу: читаю повесть Умара Каяма «Смиренная»; там, как и у Тура с Курниаваном, в центре сюжета многострадальная сильная женщина.

За последний месяц я прочел рекордное количество индонезийского худлита и теперь могу оставить на Goodreads исчерпывающий читательский отзыв: индонезийцы пишут хорошо. И все-таки мне не совсем понятно: откуда у них эта тяга к готике и абсурду; откуда эта очарованность смертью и весь этот гротеск с налетом садизма, как в корейском кинематографе? Кроется ли здесь какое-то глубинное свойство их культуры, мифологии, мироощущения? Так или иначе, индонезийские авторы — виртуозные рассказчики, мастера выстраивать захватывающий сюжет. Возможно, отчасти тут заслуга их фольклорной традиции, к которой нас так усердно приобщал Янто. Да и вообще по части артистизма индонезийцев не переплюнуть. Вот и Бали, если верить путеводителям, остров, где все дышит искусством. Затем и летим.

На Яве туристов было на удивление мало, а тут, кажется, вся Австралия и пол-Европы. В аэропорту Денпасар — потная давка и оглушающая музыка. Если на Яве из репродуктора доносился гамелан, здесь нас встречают Тейлор Свифт, Ариана Гранде и прочие кумиры молодежи, от которых у меня, старпера, давно сводит скулы. Жара, толчея, пластмассовые Ганеши, американская попса из динамиков. И над всем этим — кумачовая растяжка: «Welcome to Bali, the last paradise on Earth». Еще вчера мы колесили по Яве в компании замечательного проводника-папуаса, веря и не веря, что мы в Индонезии, на краю света, в самой отдаленной от дома точке земного шара. А сейчас, протискиваясь сквозь толпу хипстеров и хиппарей, думаешь: «Какой еще к черту край света, когда весь свет уже тут?»

Дорога из Денпасара в Убуд занимает почти два часа — не потому, что далеко, а потому, что пробки. «У нас говорят: по времени — далеко, а по расстоянию — близко», — приговаривает водитель. Впрочем, о том, что расстояния — вещь весьма относительная, мне напоминают не только слова водителя, но и все, что я вижу из окна маршрутки. Казалось бы, от Восточной Явы до Бали — рукой подать. Но здесь все совершенно другое, от природы до архитектуры; даже головные уборы другие, вместо фескоподобных шапочек — косынки уденг, повязанные так, чтобы узел был спереди, а макушка — открыта. После Явы все кажется несколько игрушечным, заточенным под европейских туристов, жаждущих тропического рая с «духовкой». Все ухоженное, тесно отстроенное, многолюдное. Уже не «глобальный Юг» с его привычными хибарами, а вполне себе первый мир, напоминающий Флориду. То тут, то там понатыканы замысловатые индуистские алтари и храмы. Поначалу кажется, что все они новоделы, возведенные в угоду туристам. Но нам объясняют, что некоторым из этих «новоделов» — сто лет, а то и двести. Как-никак у каждого района, у каждой деревни, у каждого участка, который делят несколько родственных семей, имеется свой храм.

В семейном храме молятся каждое утро, в деревенском — каждые две недели, а в районном (public temple) — каждые полгода по случаю особенно важных праздников и церемоний. Прихожане совершают пуджу в основном на балийском, а священники — на санскрите. Бали — единственный из семнадцати тысяч островов Индонезийского архипелага, где большинство — индуисты. Правда, здешний индуизм имеет довольно отдаленное отношение к индийскому. Индонезийский индуизм, как и индонезийский ислам, — по сути синкретизм. Вера в триединство Брахмы, Вишну и Шивы сочетается с культом предков. Верховное божество, Санг Хьянг Види Васа, изображаемое в виде пустого трона под церемониальным зонтом тедунг, — это одновременно и индусский брахман, и коллективный дух предков, представляющий высшее начало в автохтонной религии австронезийцев.

В какой-то момент начинает казаться, что каждое второе здание — храм. Недаром «остров ста тысяч храмов». По адату в каждой деревне должно быть как минимум три храма: «пура пусе» (храм творения, посвященный Брахме), «пура деса» (храм жизни, вотчина Вишну) и «пура далем» (храм смерти, чертог Шивы). Эту троицу мы видели и в Прамбанане, но бали йская храмовая архитектура сильно отличается от яванской. Обе, впрочем, невероятно сложны и великолепны. Дело в том, что индонезийцы — мало того что прирожденные рассказчики, еще и лучшие в мире скульпторы. Правда, на Бали скульптурное мастерство, как и все остальное, давно поставлено на коммерческую основу. От статуй демона-хранителя Ракасы и богини плодородия Деви Шри быстро начинает рябить в глазах, а от лоточных статуэток Будды и влюбленных, переплетенных в причудливых позах «Камасутры», — и подавно. Как нам объяснили, здесь существуют целые деревни, чьи жители все до единого с утра до вечера заняты изготовлением этого туристического ширпотреба.

Перед каждым домом — пенджор, саженный бамбуковый шест, украшенный цветами, колосьями риса и листьями банана в честь праздника Галунган. Что за праздник такой? «Ну это как бы наше индонезийское Рождество». Обожаю такие объяснения. Другая цитата из того же разговора: «…А вечером там будет танцевальное шоу на основе сюжета из „Рамаяны“. Вы знаете „Рамаяну“? Ну это как индонезийская история Ромео и Джульетты». Верните мне Янто, чтобы разложил все по полочкам в сказовой форме. Кстати, во время посещения Прамбанана он умудрился-таки пересказать Соне и Даше весь сюжет «Рамаяны», используя каменные рельефы на стенах храма в качестве наглядного пособия. Это вам не снисходительные отговорки вроде «Галунган — индонезийское Рождество».

С другой стороны, балийского собеседника тоже можно понять. Ведь на Бали чуть ли не каждый третий день — какой-нибудь религиозный праздник. Если станешь подробно объяснять любопытным значение каждого из них, ни на что другое времени не хватит! К тому же у большинства приезжающих сюда иностранцев, кажется, настолько плотный курортный график, что им и самим не до обстоятельных дискуссий. Йога, массаж, медитация, шопинг — надо всюду успеть. И потому Убуд, известный на Бали как центр традиционных ремесел и художественной жизни, похож на улей, где денно и нощно снуют жужжащие пчелы-мопеды и толпы белых людей мечутся между храмами, ресторанами и сувенирными лавками, пропахшими почему-то нафталином, как будто это одно из балийских благовоний. Самих балийцев в этом городе почти не видно; соотношение между приезжими и местными — десять к одному. Местные — это те, кто обслуживает экспатов, подливает им брем и арак[123]. Больше 50 процентов балийцев работают в туристическом секторе.

Вечером перед храмом богини Сарасвати дают обещанное представление: «легонг кератон», придворный яванский танец аж XII века. Правда, весь антураж (кафе «Лотус», комплексный обед с представлением на закуску) вызывает ассоциации не столько с яванским Средневековьем, сколько с экранизацией одной из книг Агаты Кристи про великого сыщика Эркюля Пуаро. Действие книги и фильма начинается на каком-нибудь экзотическом курорте, где сошедшие на берег пассажиры круизного судна растроганно смотрят красочный танец восточных кукол-неваляшек. Среди присутствующих — майор такой-то и леди такая-то, записной остряк-холостяк, экзальтированная вдова, мизантроп-энтомолог. Все они впоследствии окажутся в списке подозреваемых. За кадром звучит аккомпанемент гамелана, напоминающий металлический звон заводной игрушки.

А потом ты выходишь на улицу и, бредя поздним вечером по городку, перенаселенному белыми хипстерами, мопедами и неоном, думаешь не о яванском танце нимф, а о том, насколько все-таки дикое, странное, искусственное место этот Убуд. Здесь было бы весело задержаться на месяц-другой в либидно-неистовые двадцать с небольшим, но искать здесь — в любом возрасте! — просветления а-ля Элизабет Гилберт или пытаться познать Индонезию через призму туристического опыта на Бали… Но, возражаю я сам себе, туристу или даже экспату вообще трудно что-либо понять, не только на Бали. А в качестве натуры для беглых зарисовок это дикое и искусственное место подходит лучше многих других.

* * *

Утром, после обязательного занятия йогой (все побежали, и я побежал, еле успел к разбору ковриков и блоков), мы отправились на прогулку по рисовым чекам, салютуя пугалам в разноцветных рубахах и воздавая хвалу Деви Шри, богине риса и плодородия. Доиндуистская и доисламская богиня поистине щедра к своим чадам, не знающим, что такое сезон уборки урожая: на их благословенной земле урожай риса убирают круглый год, а заодно собирают и все остальное, что растет как бы невзначай по краям рисовых полей: кокосы, бананы, папайю, джекфрут, дуриан, мангустин, салак, маниок, батат, какао, кофе, бобы такие и сякие… Одним словом, здесь растет все. Средняя семья выращивает и употребляет по шестьдесят кило риса в месяц. Все поля орошаются по системе субак, изобретенной на Бали аж в IX веке. Словом «субак» называется и система ирригации, и община, использующая эту систему. В основе системы лежит та самая философия всеобщей гармонии «три хита карана», которая так поразила автора «Ешь, молись, люби». Три хита — это божественные силы, природа и другой человек. Со всеми ними надо жить в гармонии. Богов почитать, природу охранять, с другими людьми делиться водой для заливных полей. Звучит замечательно, а выглядит и того лучше: террасированные рисовые поля посреди первозданной природы. Где кончается земельный надел, начинается пышный тропический лес. Даже удивительно: не клочки джунглей, отвоеванные у цивилизации, а наоборот. Но дефорестация идет полным ходом, и джунглей остается все меньше. Субак не в силах бороться. По ту сторону редеющего перелеска — шикарная вилла с бассейном. На воротах висят ловцы снов. Из ворот выходит экспат, похожий на Брэда Питта. Загорелый голый торс, длинные русые волосы, забранные в пучок, щетина. Весь его вид говорит о том, что он тут не новичок, освоился и погрузился, чувствует себя старожилом и хозяином ситуации. За виллой — англоязычная школа и центр экспатской общины (новый «субак»). На перегородке из плетеного бамбука вывешен бюллетень «Board Games Club», а чуть дальше находится загадочное заведение под названием «Empathy College». Интересно, кто учится в этом колледже и кто спроектировал его здание, выглядящее точь-в-точь как дома-корабли Таны-Тораджи? Известно, кто: хипстеры. Почему они так полюбили Бали? Причин много: прекрасный климат, лайтовая экзотика, легкая процедура для получения вида на жительство, покладистое местное население, отсутствие тех утомительно-опасных моментов, которые есть, например, в Индии. Здесь созданы идеальные условия для экспатов, их обслуживают и развлекают. Нечто среднее между курортом с колониальным душком и нью-эйджерским культом.

Небогатые люди из Австралии и Западной Европы оказываются вполне зажиточными по сравнению с местным населением. Но они нищеброды по сравнению с другой породой экспатов: вон там — шикарная вилла за высоченным забором. «Там живут русские», — сообщают нам заговорщицким шепотом. Не айтишники, что понаехали сюда в последние годы, а original gangstas из лихих 90‐х, променявшие Рублевку на тропический рай — подальше от разборок и стрелок. Вот кто действительно живет здесь по-барски. Для балийцев они — работодатели, владельцы больших бизнесов и плантаций. Интересно, как относятся они к соотечественникам, приехавшим позже? В 2023‐м русские вывески «Кофе-Бургер-Шаурма» и «Пельмени-Вареники-Чебуреки» встречаются здесь на каждом шагу. Какова динамика отношений между «русскими балийцами» первой волны и второй? Между русскими и другими экспатами? Между ними и местными? Вот о чем, вероятно, можно было бы написать целую книгу. Или кто-то уже написал?

Инстинктивно предпочитая держаться подальше от «русского Бали», я вижу только обрывки, слышу отголоски. Индонезиец Дикки заговаривает с нами на ломаном русском, жалуясь, что ему не хватает практики. Он хочет как следует овладеть языком, «потому что рашен очень богатый». И тут же уточняет: «богатый» приехали в 1995‐м, а сейчас много, но не такой богатый. Небогатый, но предприимчивый хотят делать бизнес. У кого — ресторан, у кого — прокат мотоциклов. Кто побогаче, покупает виллы для сдачи в аренду и нанимает Дикки садовником.

В кафе «Батан Вару» за соседним столиком сидит молодая русская пара. Он весь в тату, с выбритым затылком и удлиненной челкой, она — в брекетах. К ним подходит другой русский парень, худющий и длинноволосый, в футболке с Ганешей. Знакомится. Что-то долго и нудно им впаривает. «…Я тогда понял, что мне совсем не заходит… не могу взаимодействовать с пространством… а вот в Москве… когда бросал курить…» «…А сюда люди приезжают, думают, тут курорт будет, а тут такое…» Они слушают с самым серьезным видом, кивают. Наконец он открывает рюкзак и достает пакетик какого-то травяного чая. «…Смотри, это вот я сам сейчас пью… Грибов не ем, это вообще не мой вайб, только чай…» Еще минут десять разговоров, и они покупают у него чай, благодарят его, как будто он открыл им путь к просветлению. Он надевает рюкзак и идет дальше — проповедовать и торговать.

В другом кафе, где в меню сто сортов чая, под каждой позицией — описание по-русски (складывается впечатление, что на Бали чай — русская тема). Уж не наш ли знакомый садовник Дикки, которому остро не хватает практики, сочинял эти удивительные описания? Например, такое: «Лимон чай выгоды весьма многочисленны и разнообразны по своей природе, и в результате многие люди предпочитают пить этот выбор стряпни. Он также имеет исправлению влияние на понос и боли в животе в связи с низкой температурой тела. Он якобы помочь кровообращение». Одним словом, русскому Бали позарез нужен новый Довлатов.

После обеда, продолжая тему «летней школы в Индонезии», мы записали Соню с Дашей на урок гамелана в художественной академии Агунга Рая. Преподаватель, поразительно похожий на музыканта Закира Хуссейна[124], проследил, чтобы все надели саронги и уденги, усадил каждого перед металлофоном и показал мелодию для разучивания. Тем, кто выучил быстро, дали задание посложнее: азы техники игры двумя руками (пока одна рука выстукивает молоточком мелодию, вторая придерживает соседние пластины, чтобы звук не был смазанным). Под конец двухчасового занятия все эти незатейливые мелодии слились в единую партитуру. Сплотившись в оркестр-гамелан под управлением балийского двойника Закира Хуссейна, семеро учеников дали показательное выступление перед аудиторией счастливых родителей.

Но еще примечательней, чем сама «музыкальная школа», то место, где она находится: музей искусств Агунг Рай, сокращенно ARMA. И то сказать — не просто музей: арт-центр, художественная академия и резиденция для художников (artist colony) в одном флаконе. Сад с аллеями, беседками, каскадами и каменными скульптурами, произведение садово-паркового искусства. В глубине сада — фешенебельное кафе. А в передней части — мастерская в открытой беседке-ротонде, где установлены по кругу несколько полотен: работы художников, живущих в резиденции ARMA. Эти художники, заслуженные мастера из артели Агунга Рая, изо дня в день приходят сюда работать над своими картинами на глазах у посетителей. Здесь же дают уроки своим ученикам, тоже проживающим в резиденции. Ученики приезжают сюда со всего света. «Вон тот, например, из Беларуси приехал», — говорят нам, указывая на мольберт в углу. На мольберте — холст с карандашным наброском. Самого художника из Беларуси сейчас нет на месте. Зато есть один из мастеров: он стоит перед своей почти законченной картиной — панорамным полотном с неисчислимым количеством тщательно прорисованных персонажей и деталей пейзажа. В музейной брошюре написано, что балийская традиционная живопись, как и другие виды изобразительного искусства, ведет родословную от декораций для кукольного театра ваянг. Но мне мерещатся другие истоки или, по крайней мере, сходства: персидская миниатюра, а кое-где и пейзажи Брейгеля. Так или иначе, это, безусловно, большое искусство. И оно создается здесь и сейчас, прямо на глазах у зевак, которых, впрочем, не так уж много. Вот две девицы с пирсингами и фиолетовыми волосами на несколько секунд застывают перед картиной, лаконично обмениваются впечатлениями по-русски («Блин, круто!» — «Ну да, прикольно») и идут дальше. Вот безумный папаша подталкивает свою десятилетнюю дочь, с раннего возраста проявляющую большие способности к рисованию: «Смотри, доченька, настоящий художник. Хочешь с ним пообщаться?» Безумный папаша — это я, а юное дарование — Соня.

Произнеся нелепую фразу, я вдруг вспоминаю, как и меня в подростковом возрасте знакомили с «настоящим писателем» в книжном магазине на Брайтон-Бич. Правда, тот сам отрекомендовался писателем и незамедлительно всучил мне свою книжку. Увы, книжку ту я так и не открыл и потому не могу судить, каким он был писателем, настоящим или игрушечным. Этот художник — точно настоящий, но, в отличие от брайтонской знаменитости, не занимается саморекламой. Приземистый, пухлый человек средних лет, с виду скорее лавочник, чем художник. Что он может сообщить юному дарованию? Никаких академий не кончал, живописи учился у отца и старших братьев. У них это семейное ремесло, и он, как положено, начал осваивать его в шестнадцать лет. В среднем он пишет картины по пять часов в день. Над этим полотном работает уже два года. Это работа по заказу, ему за нее обещали заплатить 70 тысяч долларов. В общем, грех жаловаться. Спасибо Агунгу, что создал эту резиденцию. Те, кто приезжают учиться, платят Агунгу деньги, а мастера вроде нашего собеседника проживают здесь бесплатно, на всем готовом. Эта традиция родилась еще в начале ХX века. Тогда правитель Убуда предлагал балийским и иностранным художникам бесплатный постой в рамках программы обмена опытом, приглашал тех и других, чтобы обучали друг друга технике. Очень мудрый ход, как оказалось. С тех самых пор сюда и приезжают со всего мира. Вон там, например, видите? Russian painter. Холст в дорогой резной раме. На холсте — длинноносые и одноглазые персонажи ваянга, эдакий балийский лубок вроде того, что продается в бесчисленных сувенирных лавках для туристов. В правом нижнем углу — красивая размашистая подпись: Владимир Сидоров. Что это? Кто это? По-видимому, состоятельный человек. Приехал на Бали, поступил за щедрую плату в академию Агунга Рая и — бац! — стал художником. Выставляется в местных галереях.

Меня разбирает любопытство: а кто же такой этот Агунг Рай, меценат, владелец арт-центра, директор академии искусств, хозяин всего этого великолепия? «Да вот же он, вон там, на лавочке сидит». На скамейке в сени белой плюмерии, в компании двух молодых женщин, сидит холеный человек с усиками. Пожилой бонвиван? Крестный отец местной мафии? Богатый промышленник? «Кто, Рай? Промышленник? Да нет, что вы! Он вообще начинал как уличный художник, самоучка, в детстве чуть ли не беспризорником был. Но он очень хороший бизнесмен. Продавал свои работы туристам и так постепенно, постепенно раскрутился, из грязи в князи. Хороший бизнесмен и талантливый художник, он у нас большим мастером считается. Все остальные мастера на него работают. Он их содержит и продает их картины. ARMA — один из трех главных арт-центров на Бали. Еще два — это Нека и Антонио Бланко. Про Антонио Бланко слыхали? Он вообще из Америки был, американец испанского происхождения. Но вырос в Таиланде, его отец там врачом, что ли, работал. Вырос, значит, в Таиланде, а потом на балийке женился, переехал сюда и стал художником. Ню рисовал, многие местные девушки ему позировали. Так вот у него тоже — арт-центр и музей, там большая его коллекция. Он под конец жизни перешел в индуизм, и, когда он умер года четыре тому назад, его кремировали по нашему обычаю. Теперь музеем заведует его сын».

* * *

Человек по прозвищу Дикки (настоящее имя — Суардика), тот, что пытается выучить русский и остро нуждается в разговорной практике, рассказывает про Бали (к счастью, перейдя на английский, которым владеет вполне сносно). Бали — самое высокодуховное и красивое место в Индонезии, оазис мира и гармонии, остров художников испокон веков. Потому-то все сюда и едут. А где еще, спрашиваю, он был? На Яве, больше пока нигде. Но знает про другие острова от друзей, которые там бывали. Например, про Суматру. Там очень опасно, там одни мусульмане и поэтому высокая преступность. Террористы. Плюс — грязь, и по ночам невозможно спать из‐за воя муэдзина. Или, например, Папуа. Там очень интересно, но совсем нет транспорта, кроме мопедов. И дорог тоже нет. И очень много комаров. Туда можно попасть только на круизном корабле. Сходишь с корабля, фотографируешься на берегу — и обратно на корабль. Спрашиваю:

— А про Тану-Тораджу что вам рассказывали? У нас там один знакомый недавно был, кстати, он сам — из Папуа. Так вот, ему там понравилось. Говорит, очень интересная культура.

— Тана-Тораджа? Да, у них кофе. Очень хороший кофе. Но это на Суматре, а там все мусульмане и бандиты.

— Насколько я знаю, Тана-Тораджа находится на Сулавеси. И тамошние жители — как раз не мусульмане, они придерживаются традиционных верований…

— Послушайте, кто из нас индонезиец, вы или я? Тана-Тораджа находится на Су-ма-тре!

Кажется, для Дикки, как и для меня, Тана-Тораджа — почти что альфа Центавра. Голландский классик XIX века Эдуард Доувес Деккер, проживший полжизни в Голландской Ост-Индии, назвал индонезийцев «властелинами жемчужного ожерелья экватора». Но как вместить в сознание это ожерелье из семнадцати тысяч островов, этот разброс от тридцатимиллионной Джакарты и русского Бали до непролазных дебрей Борнео и первобытного племени ментавайцев на Суматре? Как ни нанизывай жемчужины-острова на суровую нить общей истории, как ни скрепляй застежкой под названием «панчасила»[125], все равно это ожерелье рассыпается при каждой примерке. Вот почему папуас Янто испытывает культурный шок, попав на Яву, а балиец Дикки владеет английским и даже немножко русским, но путает Суматру с Сулавеси.

Что же касается утверждения, что Бали — оазис мира и гармонии на земле, этот образ родился в 30‐е годы прошлого века благодаря грамотному пиару со стороны реформаторов вроде мэра Убуда, основавшего первую резиденцию для балийских и иностранных художников. До этого был длительный период вассальной зависимости от Явы, междоусобные войны, работорговля и голландский колониализм. Да и творческий подъем 30‐х годов на Бали продлился недолго. Потом были Вторая мировая, японская оккупация, революция и эпизодический социализм Сукарно, военный переворот и тридцатилетняя диктатура Сухарто, охота на коммунистов, массовые репрессии. Но с начала 1970‐х маркетинговая концепция «Бали — рай на Земле» начинает возрождаться. Накатывает волна туристов и экспатов, за ней — другая. За счет дохода от туризма поднимается экономика, и остров постепенно становится тем, за что себя выдает. Отстраиваются не только курортные зоны, но и деревни, в которые возят заморских гостей. В одной из таких деревень родился и вырос наш новый знакомец Дикки. Туда мы сегодня и едем.

— А вы, значит, доктор, да? Но я уверен, что вы многого не знаете.

— Да, разумеется.

— Знаете ли вы, например, что от диабета хорошо есть собачью печень?

— Впервые слышу.

— Ну вот, а еще доктор… А о том, что астматикам обязательно есть блюда из летучих мышей?

— Да, мне говорили…

— Ну, это и дети знают.

В это время из‐за угла показывается толпа в белых одеждах. Из переносного динамика слышится монотонное песнопение.

— Что это такое, Дикки?

Дикки резко выруливает на обочину и останавливает машину.

— Храмовая церемония! Хотите посмотреть? Тогда пойдемте, я вас проведу.

Толпа прихожан несет реликвии от родника, где совершался обряд омовения, к деревенскому храму. На циновке, расстеленной на земле у входа в храм, сидят жрецы, перед ними — курительницы с благовониями и «кананг сари», плетенные из пальмовых листьев корзинки с подношениями «кананг сари» (другое название — «сесаджен»). Эти корзинки — визитная карточка Бали. Их видишь на порогах домов и ресторанов, в аэропорту, в сувенирной лавке, просто на тротуаре. Содержимое корзинки может варьироваться. В обязательном порядке — цветы, остальное — на усмотрение подносящего. Сладости, клейкий рис, даже кофе и кретек. Есть два вида подношений: те, что кладут на землю, предназначены для злых духов, а те, что помещают на возвышении (например, на капители одной из храмовых колонн), — для богов.

Чтобы попасть в главное святилище храма, надо пройти сначала через расщепленные ворота «чанди-бендар» (символ открытости миру и божественному началу), а затем — через крытые башенные ворота «кори-агунг» (символ Святой горы). Территория храма представляет собой три концентрических круга. Все реликвии хранятся во внутренней зоне («утама-мандала»), рядом с башней-святилищем и троном-лотосом верховного божества Санг Хьянг Види Васа. Средняя зона («мадья-мандала») отведена для богослужений, туда допускаются прихожане. Оттуда доносятся перезвон гамелана и аппетитные запахи храмовой кухни (жареного молочного поросенка сначала используют в качестве подношения, а потом едят всем приходом). Во внешнюю же зону («ниста-мандала») допускаются все, включая туристов. Там кропят землю святой водой, разбрасывают лепестки маргариток и разбивают яйца, чтобы задобрить злых духов. Позже скорлупки от разбитых яиц наденут, как шлемы, на жесткие листья пандана, растущего на территории ниста-мандалы. Самая неожиданная из храмовых построек — амфитеатр и арена для петушиных боев. Бои — важная часть церемонии. Петушиная кровь тоже используется для подношения злым духам. Нередко в бою погибают оба петуха, и крови бывает особенно много, духам на радость. Но особенно хорошо, если один петух погибнет, а другой выживет: это символизирует идеальный баланс между жизнью и смертью, вселенскую гармонию, суть философии «три хита карана», которой восхищается Элизабет Гилберт.

Когда Дикки был маленьким, он вставал в полшестого утра и шел к реке умыться. После занятий в школе снова спускался к реке, на сей раз с ведрами, набирал дополна и нес обратно домой, а затем шел работать в поле. Он рассказывает это, пока мы едем в машине, и я представляю себе деревню вроде той, в которой я жил и работал в Гане тринадцать лет назад. Но когда мы подъезжаем, выясняется, что все мои представления — мимо. Ничего общего с Ганой. Вместо утлых хижин или лачуг с оцинкованной крышей — красивые каменные дома, иные — попрезентабельней, чем в окрестностях Нью-Йорка. Нет, это не голодная африканская деревня, где тебя обступают чумазые дети с протянутыми руками и ты даришь им заранее припасенные цветные карандаши.

Мы проходим через расщепленные ворота (такие же, как в деревенском храме) и попадаем в обнесенный забором двор на две семьи. В общей сложности здесь живут девять человек. «В тесноте, да не в обиде», — говорит Дикки, и я не могу понять, шутит он или нет. Надеюсь, что все-таки шутит. Девять? В этих хоромах могли бы с комфортом разместиться и сорок девять! Пространство внутри поделено на четыре части. Чтобы понять этот балийский фэншуй, нужно сначала обратиться к «кананг сари», подношениям в пальмовых корзинках (пока Дикки все объясняет, его сестра учит Соню с Дашей плести те корзинки). Там тоже определенная символическая организация пространства. Корзинка — компас. Красные цветы смотрят на юг, белые — на восток, желтые — на запад, фиолетовые — на север. Почему так? Потому что красный цвет символизирует энергию океана, белый — восход (вы уже наблюдали восход солнца на Бали?), желтый — мудрость, а фиолетовый — богатство. А теперь вернемся к устройству дома. Что такое юг? Красный цвет, энергия океана. Значит, в южном углу расположено что? Конечно же, кухня. Север — фиолетовый цвет, богатство. Там держат деньги, а живут там родители — им доверяют присматривать за деньгами. Восток — белый цвет, восход. Там располагается беседка для ритуалов взросления. О каких ритуалах идет речь? Ну, во-первых, церемония наречения младенца. На Бали ребенку дают имя на сорок второй день после рождения. Во-вторых, «потонг гиги» — ритуал подпиливания клыков, через который все балийцы проходят в подростковом возрасте. Зубы подпиливают, чтобы укротить в человеке то звериное начало, которое делает нас агрессивными, жадными и завистливыми. Потом — свадьба, ее тоже играют в этой части двора. И, наконец, кремация. Да-да, последний «ритуал взросления». Эта церемония стоит дорого не только в Тане-Торадже, но и на Бали. Если у семьи недостаточно денег, им придется ждать бесплатной массовой кремации, которую устраивают в деревне раз в пять лет. В ожидании кремации покойника временно хоронят на семейном кладбище. «А кладбище, я так понимаю, находится в западной части двора?» — спрашиваю я. Вроде бы все логично: запад — желтый цвет, мудрость. Мудрость предков. Но нет, я не угадал. В западной части двора селят детей и гостей. «Понять это нельзя, это можно только запомнить». А кладбище — отдельно.

В северо-восточной части находится фамильный храм, в котором тоже все упорядочено. Восток — восход, а север в данном случае символизирует гору. Гора — святое, в горах нельзя мусорить и рубить деревья. Храмовые постройки должны находиться на возвышении. При этом сама территория храма, в свою очередь, делится на две части. Точнее сказать, на два уровня. Нижний уровень — «гдонг ибу», дословно «комната матери» — предназначен для поклонения предкам; верхний — для поклонения божественному триединству. Алтарь создателя Брахмы — на юге (энергия океана), алтарь вседержителя Вишну — на севере (гора), алтарь Шивы-разрушителя — посередине. Прежде чем помолиться трем богам, надо вознести хвалу предкам. Три атрибута ежеутренней пуджи — цветы (символ Брахмы), вода (символ Вишну) и пепел курительных палочек (символ Шивы). Кроме того, в фамильном храме обязательно должна быть падмасана — алтарь в виде пустого трона, соединяющего небо с землей, место для почитания непостижимого единого божества Санг Хьянг Види Васа, чьи проявления — Брахма, Вишну и Шива.

Что еще? Таксу (в переводе «дар») — похожий на коновязь столб, символизирующий семейное ремесло и их семейных духов-покровителей («англура»). Пиясан — закуток, в котором перед обрядами гримируются священники. В центре двора — птичья клетка и хранилище для талисманов, защищающих от злых духов. Рядом — место в земле, где зарыты плаценты всех домочадцев. А в передней части двора, прямо за расколотыми воротами, — каменная ширма, опять-таки защита от злых духов. Дело в том, что духи эти, как ладья в шахматах, могут двигаться только по прямой. Поэтому, если на их пути поставить заслон, они расшибутся об него и не смогут попасть во двор.

В этой деревне — сто семь жилых комплексов и триста сорок шесть семей. Здесь есть свой сельсовет («бале банджар»), своя школа. Дикки водит нас из дома в дом. Мы заходим в мастерскую резчика по дереву, смотрим, как он выдалбливает сложные узоры на стволе джекфрута — филигранная работа.

Кажется, я начинаю понимать, почему Бали называют островом художников. По части художественных ремесел им нет равных; такой резьбы по камню и дереву я не видел больше нигде в мире. Но дело даже не в этом. Убранство этих домов и дворов поражает в первую очередь тем, насколько много ресурсов тратится на украшения — на скульптуру и цветочные орнаменты, на ландшафтный дизайн. Учение «три хита карана» предписывает единство утилитарного и эстетического, но кажется, если этих ремесленников заставить выбрать одно из двух, эстетическое начало победит. Красота превыше всего. Впрочем, и с утилитарным все в порядке. Эти постройки из вулканической породы — не домики Ниф-Нифа; кажется, они способны выдержать любое землетрясение.

В кокосовой роще на задворках одного из компаундов нас угощают вином «туа», которое проходит естественный процесс брожения в стволе кокосовой пальмы. Нечто очень похожее я пробовал в Гане и Нигерии. Зато никогда раньше не пробовал «кленгис» — осадок, остающийся при кипячении кокосового масла. Его собирают со дна кастрюли, выжимают в марлю, как творог, приправляют сушеной рыбой и ростками бобов, заворачивают в банановые листья и жарят на углях. В итоге этого сложного процесса получается нежный «кокосовый сыр», местный деликатес. Вообще кокосовая пальма — многоцелевое сырье. Например, кокосовую койру используют и как топливо для костра, и как удобрение, и как жесткую мочалку для мытья кастрюль. А стебли молодых побегов используются деревенскими лекарями в качестве пипеток для закапывания в глаза.

Нас водят по заливным полям, где буйвол, впряженный в плуг, месит копытами чавкающую жижу. Этот буйвол — собрат цирковых пони и тех несчастных лошадей, что катают туристов вокруг Центрального парка. Разумеется, все балийские фермеры давным-давно пашут с помощью тракторов, но буйвол продолжает играть свою роль для гостей — живой аттракцион, реконструкция мифической старины. И вот наша Соня уже идет за плугом, что твой Лев Николаич, понукая безропотное животное.

После полевых работ наступает время обеда. Кроме вышеупомянутого кленгиса нас ждут и другие необычные блюда. Например, мальки угря, обжаренные в масле с имбирем и галангалом. Эти угри — не речные, а те, что живут в жиже заливных полей. На Бали их называют «линдунг». В переносном значении «линдунг» — хитрый человек. После линдунга и кленгиса — соте из улиток «какул» (их тоже собирают в рисовых полях) и салат «лавар» из тертого кокоса, папоротника и куриной крови. Где бы я ни путешествовал, моя миссия — попробовать что-нибудь крайне непривычное. Можно считать, что на сегодня миссия выполнена. Но местная кухня интересна не только этими странностями. Выездную сессию «летней школы» продолжает кулинарный мастер-класс. Рано утром нас возили на рынок за продуктами.

— У вас в Америке все покупают в торговых центрах, а у нас — на рынке. Не только продукты. Посуду, одежду, все для дома…

— Это хорошо, — сказал я. — Я обожаю рынки и ненавижу торговые центры.

— Вот-вот, — подхватила преподавательница мастер-класса, — я никогда не могла понять людей, которые закупаются в супермаркетах вместо того, чтобы сходить на рынок. Ведь в супермаркете все и дороже, и хуже!

Вечером того же дня, заглянув в супермаркет «Коко», мы убедимся в обратном: тут есть все, чего мы не нашли на рынке. И мое любимое сметанное яблоко, и любимый кофе из Таны-Тораджи («На Бали такой кофе не продается», — непререкаемым тоном сообщили мне на рынке), и поделки-сувениры… Мало того, качество товаров в супермаркете оказалось несравнимо лучше, а цены — втрое ниже. Жаль, что завтра нам уезжать в Санур и этот лайфхак из Убуда теперь уже не пригодится. Знакомый сюжет: все то уникальное, за чем ты охотился по бутикам и барахолкам («Только здесь, и больше нигде»), можно приобрести за бесценок в обычном супермаркете; но ты узнаешь об этом в самый последний момент. А как же местные, уверявшие, что ни сметанного яблока, ни кофе из Тораджи на Бали сейчас не купить? Либо сознательно вводили нас в заблуждение, либо сами не знают. Скорее второе. Зачем им врать? Местные, как и туристы, не знают многого. Не бывали ни на Сулавеси, ни в супермаркете. Лайфхаками располагают одни только экспаты-старожилы — они и есть клиентура магазина «Коко».

Но какое нам дело до тех экспатов и на что нам лайфхаки, когда нам преподают урок индонезийской гастрономии на полевой кухне под сенью лаврового дерева и питайи? В жизни есть несколько занятий, которые действуют на меня лучше любого успокоительного: играть в бадминтон, кататься на беговых лыжах, собирать грибы, готовить на кухне какой-нибудь сложный обед. Это мои варианты идеальной отключки и безусловного счастья. Иначе говоря, мне здесь хорошо. Мы с Соней работаем в паре, одна разделочная доска на двоих. Режем овощи, натираем коренья. Смешиваем и толчем в ступе «бумбу», набор специй, составляющий основу чуть ли не всей индонезийской кухни. Лук-шалот, чеснок, большой и малый галангал, куркума, имбирь, семена лумбанга, семена кориандра, черный и белый перец, креветочная паста, перец чили, лемонграсс, мускатный орех, индонезийский лавровый лист («даун-салам»), листья каффир-лайма и кокосовое молоко — вот минимальный список обязательных ингредиентов. Индонезийская кухня — ароматная, изысканная и куда более разнообразная, чем тайская, которую она отчасти напоминает.

За обедом Дикки рассказывает нам историю местной знаменитости, одного из первых художников-экспатов. Его звали Адриен-Жан ле Мейер, он приехал на Бали из Бельгии в 1932 году, на заре первого туристического бума. В санурском варьете он влюбился в юную танцовщицу по имени Ни Поллок. Выкупив ее у хозяина варьете, взял к себе в содержанки и через некоторое время женился на ней. Говорят, она тоже страстно его любила и мечтала создать с ним семью. Но он, уже немолодой человек, запретил ей заводить детей под предлогом того, что беременность испортит ей фигуру (она ведь служила ему натурщицей). Потом он заболел раком, кажется, носоглотки и уехал на родину умирать, а Ни Поллок завещал попечительство над его домом-музеем в Сануре. «Когда будете там, обязательно зайдите в этот музей по дороге на пляж».

* * *

Одна из главных достопримечательностей Убуда — обезьяний лес, там живет несколько тысяч макак. Туристы и макаки изучают друг друга, стараясь при этом не встречаться взглядами. Если смотреть обезьяне в глаза, она воспримет это как признак агрессии. Азиатам легко: они и так приучены с детства не заглядывать никому в глаза, у них это считается неприличным. А как быть нам, белым людям, привыкшим к зрительному контакту? Учиться разглядывать незаметно, как бы не глядя.

— Даша, им ни в коем случае нельзя смотреть в глаза. Ты поняла?

— Да, я поняла: если посмотреть обезьянке в глаза, ничего плохого не случится, кроме того, что она может глаза выцарапать.

Макаки, надо сказать, и правда ведут себя довольно агрессивно: нападают, хватают бутылки с водой, фотоаппараты. Вот одна выхватила из чьей-то сумки тюбик с противосолнечным кремом и, выдавив крем, принялась его есть. Какая-то немка кричит: «Остановитесь, зачем вы его этим кормите? Это же отрава!» Какой-то китаец хихикает и снимает лижущую крем обезьяну на видео. Вот другая, более дружелюбная макака запрыгнула присевшему на скамейку юноше на колени, и теперь он боится шевельнуться. Вот обезяньи детеныши играют на детской площадке, а их матери выгуливают их, держа за хвосты, и разнимают, когда те начинают драться. Вот обезьянье семейство — самец, самка и два детеныша — сидит на перилах моста. Один из детенышей, совсем маленький, сидит у матери на руках. Каждый раз, когда он пытается убежать, она, почти не глядя, ловит его за хвост, как за поводок, и возвращает на место. Самец играет с младшим в гляделки, пока старший детеныш под шумок поедает родительский кокос. Обезьяны толпятся вокруг кормушек с кокосами, а люди — вокруг обезьян.

Все внимание сосредоточено на макаках, но не менее интересен и сам лес: многоярусный полог джунглей, где верхний ярус занимают кроны саподиллы и сейбы, многоствольные баньяны и хвощевидные казуарины, а средний — пупырчатые стволы крокодилового дерева, густые заросли мелинжо, огненные цветы эритрины, розовые гардении. Мох плотно окутывает толстые стволы и ветви, свисая с них длинными прядями; ползучие растения тянутся от одних деревьев к другим. Нижний же ярус, увы, завален грудами мусора. У обезьян этот мусор вызывает живой интерес, они увлеченно копаются в нем, а некоторые, особенно бесстрашные и любознательные, покидают родной лес и выбираются в город в поисках новых помоек. Вот одна залезла на крышу книжного магазина и не знает, что делать дальше.

* * *

Выйдя из леса, мы тоже направляемся в этот книжный. Оказывается, у них там отличная подборка азиатской классики, от «Повести о Гэндзи» и «Сна в красном тереме» до Сосэки Нацумэ и Кэндзабуро Оэ. Из европейской классики — Оруэлл, Харди, Диккенс, По, Достоевский. В секции «международный бестселлер» — обязательные «Шантарам» и «Ешь, молись, люби». А из индонезийцев — тетралогия Прамудьи Ананты Тура и «Красота — это горе» Курниавана. Вот и вся индонезийская литература.

Между тем я уже третий день с упоением читаю Путу Виджаю, великолепного балийского писателя, о котором на Бали не слыхали, притом что его книги переведены на многие языки мира. Интонационно он напоминает моего любимого Сола Беллоу, но в какой-то момент Беллоу неожиданно превращается в Беккета, Герцог встречает Моллоя, и получается абсурдно, лирично, драматургично. Словом, блеск. Если что-то и читать в качестве ознакомительного текста про Бали, так это его «Телеграмму»:

«…О Бали мне хотелось написать многое. Но я не мог излагать свои мысли в виде тезисов, не подкрепленных фактами. У этого острова есть свои характерные черты, требующие особого подхода. Многие пытались заниматься им, не беря в расчет, что применение общих положений в данном случае только запутывает. Его нужно изучать отдельно, это все равно что писать биографию художника, здесь… короче, здесь требуется особый взгляд. Это трудно и удается лишь изредка. Может быть, лучше просто продолжать в таком же духе, в каком уже писали раньше, подгоняя материал под те или иные эмоции. Восхищение, негодование или что-нибудь еще в этом роде. Несколько броских фраз были у меня наготове. Например: Бали — это не рай; Бали — это вечно театральное действие; Бали преодолевает свою отсталость, пытаясь по-новому взглянуть на роль общины, сельскую взаимопомощь и на тяжкое бремя религиозных обрядов; балийцы открывают для себя общеизвестные идеалы, отвергая жизнь, подчиненную обрядам, и стремясь к личному благу. Бали изменяется, но как объяснить, что результаты этих изменений непрочны вследствие постоянного движения по кругу?»[126]

Главный герой романа — молодой журналист, уроженец Бали, живущий в трущобах Джакарты вдвоем с приемной дочерью, получает заказ от глянцевого журнала на статью о родном острове, который стремительно превращается в туристическую Мекку (роман написан в 1973 году). Одновременно он получает телеграмму, извещающую его о том, что его мать при смерти. Это известие и необходимость лететь домой заставляют героя вспоминать детство, непростые отношения с семьей и весь тот мир:

«…Наш дом и все его обитатели. Бумажные цветы. Деревья саво. Цветы кеньери. Чемары. Замшелые стены. Собака, виляющая хвостом. Поросята во дворе. Цапли, летящие над городом в час заката. Воздушные змеи над крышами. Старый, почти съеденный временем берингин, наследие былых годов. Несокрушимая водонапорная башня голландской постройки, самое высокое сооружение в городе. Торговки руджаком на обочинах — подруги моего детства. Казармы на окраине и солдаты — зачинщики дебошей. Непрерывные процессии. Бупати, которого никто не любил, так как он ничего не делал для города. Велосипеды и факельные шествия в дни празднования 17 августа[127]. Звуки гонгов. Ваянг. Канавы с дохлыми курами и свиной требухой. Маленькие речки и кокосовые пальмы. Рисовые поля и змеи. Голые деревья кепух и привидения-леяки. Птицы. Пожары на рынке. Богачи и их дети. Одну из богатых девиц изнасиловал и убил ее собственный слуга. Белые туристы. Моя старшая сестра. Матушка. Женщины. Чокот. Лемпад. Ида Багус Рака…[128] Проститутки в Семаванге. Корабли в Кетапанге. Случаи убийств. Лицо губернатора. Бананы сорта „раджа“. Синта. Телеграмма. Письмо. Летящие на пол бумаги…»

Вспоминаются эпизоды из детства, родственники, их истории:

«…Трудно объяснить эту ситуацию тем, кто не знаком с балийскими обычаями. Семья этого парня принадлежала к более низкой касте и не могла официально свататься к пострадавшей. Дело можно было уладить только умыканием невесты. Но его родственники, кажется, имели какие-то свои виды: то ли не хотели признать собственную худородность, то ли вообще не хотели этого брака. Короче говоря, они настаивали на официальном сватовстве. Родители девушки не уступали, потому что вопрос задевал честь всего нашего семейного клана…»

Из обрывочных воспоминаний складывается портрет матери героя:

«Каждый день она с головой уходила в подготовку разных церемоний. Наверное, для любой балийской женщины эта деятельность оказывается целительным средством, позволяя ей стойко переносить своенравные выходки мужа. И кто знает, не это ли поглощает все ее силы, так что редкая балийка чем-то проявляет себя вне стен своего дома…»

На протяжении всего романа герой никак не может собраться с мыслями, чтобы написать заказную статью о Бали. Но в конце концов статья все-таки получается, поверх основной сюжетной линии и несмотря на «писательский блок» героя. Местами она читается как ответ книге Элизабет Гилберт, написанной сорок с лишним лет спустя:

«Представления о Бали у туристов как до, так и после посещения острова страдают существенным пробелом. Бали — это не только Денпасар и Убуд, не только бесконечные обряды и динамические танцы. Бали — это и восемь кабупатенов[129] со всем их населением, их бедностью и их запросами, их потребностями, возрастающими соответственно эпохе. В противном случае этот остров был бы просто музеем или театральной сценой».

Вот и Янто, провожая нас, напутствовал: «Если хотите что-нибудь понять про Бали, держитесь подальше от той программы, которую навязывают всем посетителям турагентства». Мы вняли его совету — и оказались перед театральной сценой. Тот самый ваянг-кулит, кукольный театр теней, древняя душа Индонезии. Народу в зале совсем мало: ваянг-кулит не пользуется большим спросом среди туристов, а балийцы просто так в театр не пойдут; в местной традиции спектакли кукольного театра смотрят в основном на свадьбах и других больших праздниках. Мы пришли за полчаса до начала, чтобы посмотреть еще кукольную мастерскую. Эту мастерскую организовала супружеская пара потомственных далангов. Они изготавливают марионеток из коровьей кожи (на изготовление одной куклы уходит в среднем восемь-девять часов); они же и руководят театром, ставят спектакли (в труппе около десяти человек). Нам показывают процесс изготовления, объясняют разницу между яванским и балийским стилями (у яванских кукол длиннее носы и проще наряды).

Перед спектаклем нам выдают английский синопсис: спектакль, как положено, по одному из эпизодов «Рамаяны». Гаснет свет, за экраном загорается факел, начинается длинная гамеланная увертюра. Затем выходит режиссер. Вкратце объясняет, что такое ваянг-кулит и откуда он взялся (как резюмировать тысячелетнюю историю театра в двух словах?), представляет кукол: Рама, Сита, Рахвана…

Вдруг вспомнил, как, когда Соне было три годика, я устраивал ей театр теней — купил на «Амазоне» ширму, фонарь и целую коллекцию картонных кукол. Помню, там были король с принцессой, дракон, ведьма, кот, сова, медведь, белка… Мы придумывали на ходу дурацкие истории, и это было очень весело. А в индонезийском театре теней есть что-то шаманское, недаром имамы в какой-то момент пытались его запретить. И те утробные голоса, которыми «говорят» куклы, и то, как мерцает за экраном факел, бьет барабан, звенит гамелан, дрожат, двоясь и троясь, тени марионеток… Театр-мистерия, сродни колдовским ритуалам и спиритическим сеансам. Даша закрывает лицо руками, ей страшно. Лучше бы про сову, медведя и белку.

Вот, стало быть, откуда «растет» индонезийская литература: все эти безымянные персонажи из рассказов Буди Дармы, абсурдистских пьес Путу Виджаи и романа «Паломничество» Ивана Симатупанга и впрямь похожи на тени в платоновской пещере ваянг-кулита. Да и герои Курниавана, хоть у них и есть имена, тоже кажутся бестелесными, нереальными, уплощенные изображения в профиль, вроде этих балийских и яванских кукол, чьи тени дрожат и двоятся на белом экране.

Тем временем в центре города — большой праздник: торжественное открытие новой статуи. Какой-то чиновник толкает речь, группа голых по пояс танцоров сидит наготове. Движение по центральной улице перекрыто, и из‐за этого по всему городу дикие пробки. Водители машин и мопедов беспрерывно дудят. Причем сначала дудят гневно, а потом, поняв, что тут дуди не дуди, все равно будем стоять, продолжают уже просто так, от нечего делать. И вдруг начинают дудеть слаженно, в такт друг другу, собираясь в спонтанный оркестр клаксонов на манер гамеланной музыки.

* * *

В Сануре неожиданно тише и спокойней, чем в Убуде. Вдоль пляжа тянется длинный променад, а за ним — плотный ряд прибрежных ресторанов, где предлагают примерно одно и то же. Торговки и массажистки сидят на ступеньках магазинчиков и, когда ты проходишь мимо, окликают без особого воодушевления. Молодых окликают «мас» (что-то вроде «молодой человек»), а мужчин в возрасте — «пак». Ко мне обращаются «пак». Как в стихотворении Гандлевского: «„Молодой, — кричат, — человек!“ Не рыпайся — не тебя». Зато у меня в загашнике уже есть минимальный словарный запас туриста. Кроме «пака» и «маса», еще «хати-хати!» («осторожно!»), «терема каси» («спасибо»), «сама-сама» («пожалуйста»). Вспоминаю, что редупликация свойственна австронезийским языкам, и немедленно делюсь этим знанием с семьей. Они делают вид, что им интересно. «Сама-сама». Вспоминаю также сцену с Михалковым и Гурченко в «Вокзале для двоих». Сколько же мусора у меня в голове! Срочно требуется если не просветление, то по крайней мере очищение. Где там ваша Сарасвати, почему не на подхвате? Но Сарасвати тут нет, она осталась в Убуде. В Сануре же индуистских храмов, понатыканных между бутиками, не увидишь. Есть только бутики, кафе, массажные салоны. Всюду — бугенвиллеи, каменные статуэтки, курительницы с благовониями, плетеные корзинки с цветочно-фруктовыми подношениями. Ветер, подражая гамелану, колышет погремушки-колокольчики, свисающие с пальмового навеса. Сфинксоподобная скульптура, приветстствующая посетителей курорта, выгибается в позе «собака мордой вверх». Наполовину построенный и заброшенный луна-парк капитулирует перед джунглями и граффити. Пахнет морем, рисовой пудрой, кокосовым маслом, жасмином. Пожилой немец с козлиной бородкой, обернутый в блестящий саронг, выходит из бунгало и тяжелой поступью направляется к шезлонгу, чтобы залечь в нем на весь день. Бросает сердитый взгляд на Соню с Дашей: детский визг мешает его умиротворению. Английская семья со страдальческими лицами сидит за соседним столиком. Вчера во время обеда мы разговорились с ними: их дети примерно того же возраста, что и наши. Все вместе играли в «веришь — не веришь». А сегодня они болеют: подцепили всей семьей кишечную палочку, которую здесь ласково-фамильярно называют «Bali Belly». Я лечу их, а заодно и себя ципрофлоксацином.

* * *

Вода, как было обещано, кристально чистая и почти горячая, а дно — один бесконечный коралловый риф. Уровень воды — по щиколотку; чтобы стало глубоко, надо перебраться через этот риф — где вплавь, где вброд, но в основном на четвереньках. Кто в курсе, надевает специальную резиновую обувь. А я, не зная броду, поперся босиком и в течение часа полз, карабкался, хромал, изодрал стопы в кровь. И наконец добрался до того места, где волна разбивается о край рифа. Метров пятьсот от берега. Там повстречался мне рыбак-балиец. Вытаращил на меня глаза:

— Ты что, плавать здесь собрался?

— Да, а что?

— Не вздумай! Там течение, тебя в океан унесет. Видишь мои сети? Даже их снесло, я еле поймал.

В сетях у него — разноцветные тропические рыбешки. Для гриля или для аквариума? Вскинул сети на плечи, достал из кармана кретек, предложил мне.

— Спасибо, не курю.

— Откуда?

— Нью-Йорк.

— Америка? Обама?

— Обама, Обама. А плавать где?

— Да там, далеко.

— Очень далеко?

— Очень. Почти в Америке.

Англичане, которым полегчало после моего ципрофлоксацина, уточнили: плавать лучше в Нуса-Дуа. А в Сануре — валяться на пляже, кататься по набережной на велосипедах, заказывать себе массаж. Между прочим, массаж — один из тех народных промыслов, которыми славится Бали. Наряду с резьбой по дереву и камню. Ремесло, возведенное в искусство. В прежние времена массажист развлекал клиента песнями и сказками, но сейчас эта традиция забыта, бока мнут молча. Что ж, массаж и велосипед — это тоже неплохо.

Гоняя по набережной Санура на великах (по-индонезийски велосипед — «сепеда»), чего только не увидишь. Видели толстого индонезийского растамана (возможно, единственный толстяк во всем городке), видели чету бомжей: она индонезийка, он австралиец. Видели огромную статую Гаруда-Вишну-Кенчана и вулкан Агунг на горизонте, в синей дымке. Видели балийскую свадьбу на пляже с гамеланным оркестром и танцами. И видели музей-усадьбу того самого Ле Мейера, бельгийского художника, державшего жену-индонезийку в черном теле и завещавшего ей почетную должность вечного хранителя его драгоценного наследия. Не Гоген, конечно, зато и вход в музей — всего по доллару с носа. В целом оказалось куда лучше, чем я предполагал. Хороший художник, хоть и вторичный. Его техника — импрессионистская зыбкость, он ученик Моне, и Гогена, и Тулуз-Лотрека. И все признаки жизни, сохранившиеся в стенах этого дома-музея, совместной жизни престарелого живописца и его туземной музы, тоже зыбки, как на картине импрессиониста. Расплывчатые, мерцающие блики. На одной из фотографий — танцовщица Ни Поллок на белой лошади, ведомой под уздцы остролицым, длинноволосым стариком Ле Мейером. Он почти гол: дряблая кожа, худоба, не слишком убедительно выдающая себя за поджарость. Они смотрят друг на друга, в его взгляде — стариковский восторг, а у нее — кокетливая радость юности. В аллее перед домом стоят их памятники-надгробия. Грустно. Жалко жизни, которая была и кончилась, жизни вообще. Если же говорить о конкретных людях, особенно жалко ее, Ни Поллок, а его — меньше. Но это самое поверхностное впечатление, знать не знающее сути. Вроде картин — нет, не Ле Мейера, а какого-нибудь Владимира Сидорова, толстосума-неофита, отстраненно и самодовольно живописующего местную жизнь. Если бы этот Сидоров писал не картины, а стихи, они звучали бы, наверное, так:

Сидят на топчане в тени беседки,

Плетут корзинки, делают массаж.

Прибрежный идиллический пейзаж,

Хотя землетрясения нередки…

И т. д.

Подумаешь — оторопь берет: неужели и я сужу об увиденном в этом ключе? Разрозненные зарисовки, которые, будь они восторженными или высокомерно-ироничными, — всегда мимо. Почему так? Потому что все чужое и не за что ухватиться? Но сейчас фотография, на которой Ле Мейер и Ни Поллок сидят рядом за столиком в кафе, напомнила мне другое фото: мой дядя Виталик, тоже художник, сидит рядом со своей женой Ирис. Тот снимок был сделан за две недели до смерти Виталика, на его лице прощальная радость присутствия на земле рядом с любимой женщиной (как в стихотворении Рембо: «…Heureux dans ce monde comme avec une femme»[130]). Всех жалко, не только бездетную Ни Поллок. А на картинах художника Ле Мейера, хоть он и продолжатель-подражатель, — Бали в фокусе. Все позы, жесты, выражения лиц точны, он знает и чувствует здешнюю жизнь изнутри. Это не залетный Сидоров или Стесин.

* * *

Ночью было землетрясение. Поначалу я подумал, что это Соня трясет кровать. Даже прикрикнул на нее сквозь сон: мол, немедленно прекрати. И тут же понял, что это не Соня… она тоже не спала, испугалась. В Индонезии землетрясения — вещь столь же обычная, как расстройство желудка. С утра посмотрел: 7,1 балла. К счастью, эпицентр был в море, между Бали и Ломбоком. И, к счастью, без цунами. Хотя последствия землетрясения во время утреннего купания все-таки чувствовались — со знаком плюс. После ночных толчков уровень воды у берега сильно поднялся. Теперь можно плавать, не царапая брюхом поверхность кораллового рифа. Последний балийский заплыв. Как и в предыдущие дни, мы встали по будильнику в шесть, чтобы посмотреть восход на пляже: город облаков в преддверии оранжевого диска.

В свои сорок пять я о себе уже кое-что знаю. Я люблю рынки и не люблю торговые центры; люблю лес и не люблю пляж. Но пустынный пляж на рассвете — отдельно; это не хуже леса. Редкие предрассветные силуэты — человек, гуляющий у кромки воды с собакой; двое мальчишек, бегущих вслед за оборвавшимся воздушным змеем; джонка на якоре — похожи на фигуры из театра теней. Вот он, настоящий ваянг-кулит, ради которого стоило ехать.

4

— Так вы из Нью-Йорка. Большое яблоко!

— Да-да, так его называют.

— А наш город знаете как называют? Большой дуриан!

В Джакарте эту шутку слышишь на каждом шагу. Не реже, чем на Бали — странную сентенцию «„Рамаяна“ — это наш вариант „Ромео и Джульетты“». Но если последнее — очевидная чушь, то про «большой дуриан» сказано метко. «Почему дуриан?» — спрашивает Соня, никогда не пробовавшая этого деликатеса. А почему яблоко? Связь между Нью-Йорком и яблоком неочевидна, если не знать про светящийся шар, падающий на площадь Таймс-сквер в новогоднюю ночь. Тогда как связь между дурианом, самым зловонным из фруктов, и Джакартой — налицо. Это первое, что бросается здесь в глаза, а еще больше — в нос. Гарь, вонь, чудовищный смог. Добро пожаловать обратно в главный мегаполис Юго-Восточной Азии, перезастроенный и перенаселенный, обветшалый и суперсовременный, город на грани экологической катастрофы или уже за гранью, стремительно уходящий под воду, сородич Атлантиды и Лемурии. Город бездомных котов и птиц в клетках, с его страшными пробками и невероятными небоскребами, с его насекомыми, гекконами и прочей живностью, со стопроцентной влажностью и ежечасными ливнями, с тридцатимиллионным населением и полным отсутствием туристов (столь непривычным после Бали). На одном туристическом форуме пишут, что в Джакарте ровным счетом не на что смотреть; на другом — что ее невозможно осмотреть и за месяц. По-видимому, и то и другое справедливо. Как и то, что она находится одновременно на краю света и в центре мира, на перекрестке всех цивилизаций. Хочется взглянуть хоть краешком глаза на этот перекресток, пока он не ушел под воду.

Где-то здесь обитает неведомая родня нашего приятеля Джонатана, который подвигнул нас на это путешествие, но в последний момент передумал, предпочтя ближние Багамы далекой родине предков. «А он ведь правда мог бы быть дальним родственником Джона, — сказала Алка, кивая на нашего проводника, — есть какое-то сходство!» Как знать. Нашего проводника звали Хассан. Молодой человек с коротко остриженной головой, острой бородкой и студенческим рюкзаком за плечами. Не такой уж, как выяснилось, молодой: всего на шесть лет младше меня. Я бы дал ему гораздо меньше. Он мог бы сойти и за двадцатидвухлетнего, если б не седина в бородке. Но ведь бывает, что люди седеют совсем рано. Поначалу я так и подумал: рано поседевший студент. Больше всего в его внешности меня привлекла улыбка, одновременно насмешливая и смущенная. Как будто человек слегка подтрунивает над тобой, но при этом сам к себе не относится слишком серьезно, и, если ты сейчас, переведя стрелки, начнешь смеяться над ним, он охотно к тебе присоединится. Мне подумалось, что человек с такой улыбкой должен быть интересным, хоть и чересчур ироничным собеседником. Я угадал отчасти: интересный, но вовсе не ироничный. Наоборот, трогательно серьезный. Возможно, без этой дурашливо-насмешливой улыбки его серьезность была бы душноватой, но в сочетании с ней выглядела обаятельно.

Если прирожденный рассказчик Янто разнообразил длинные поездки в машине бесконечными легендами и мифами, то Хассан неустанно объяснял и комментировал все, что мы видели вокруг. Так мы узнали, например, что регулировщики, патрулирующие уличное движение, на самом деле безработные. На эту «работу» они нанимают себя сами, в качестве жезла используют обычную палку. А платят им сердобольные автомобилисты, знающие об их бедственном положении. Самопровозглашенным регулировщикам принято давать на чай. Так проявляет себя в городских джунглях «готонг-ройонг», яванский принцип коллективной взаимопомощи.

Первое впечатление от мегаполиса — предсказуемо тяжелое. Не по-африкански (разруха, полное отсутствие инфраструктуры, как в Киншасе или Бамако), а по-азиатски: инфраструктура есть, но перенаселение, смог, люди в отутюженных белых воротничках работают круглосуточно, ездят по два часа в один конец и еле сводят концы с концами. В желтом тумане парят вывески забегаловок Roti’ O и продмагов Indomaret, рекламные щиты с эмблемами Grab (приложение для вызова такси, моторикш, бечаков — словом, индонезийский Uber) и Kojak (вызов такси, доставка еды, система платежей — словом, индонезийский «Яндекс»). Те, кому не по карману такси, набиваются в маршрутки «ангкот» (индонезийский аналог всеафриканских «матату»). В заливе, чьи воды с каждым годом поднимаются все выше, разводят молочных рыб (индонезийский аналог тилапии). Жилые комплексы а-ля «Алые паруса» соседствуют с километрами страшных трущоб. Восьмилетние дети с утра до вечера попрошайничают на улицах (закон запрещает как просить милостыню, так и давать ее, но люди все равно подают — против адата не попрешь). Нищенки берут и сдают напрокат младенцев.

Но есть и островки благополучия. Не островки даже, а целые искусственные острова. Gated communities, как во Флориде. Самый известный из таких оазисов — Пантай Инда Каппук, остров в северо-западной части города. Красивые новостройки, дорогие магазины. Здесь живут китайцы. Они составляют около 5 процентов населения Джакарты, но, по словам Хассана, контролируют 50 процентов экономики. Президент Хабиби, пришедший к власти после дефолта и краха режима Сухарто, попробовал было ограничить влияние китайцев — и продержался у власти всего полтора года. С китайскими инвесторами шутки плохи. Дед Хассана тоже был китайцем, но Хассан не знает даже его настоящего имени. Вонг? Чанг? В былые времена китайские иммигранты часто переиначивали свои фамилии на индонезийский лад. Го становился Гунаваном, Кун — Косасихом. В ту пору китайцы в основном владели захудалыми варунгами, большими деньгами там и не пахло. Дед Хассана был не то даосом, не то конфуцианцем, жег курительные палочки. Вот и все, что Хассан о нем помнит. Сам Хассан — правоверный мусульманин.

— Вообще-то в Джакарте большинство людей — верующие. Но если вы пойдете в ночные клубы в центре города, там и вино рекой льется, и наркотиков навалом, и проститутки. Казалось бы, куда смотрит полиция? Но полиция и армия как раз смотрят куда надо. Они все это дело и крышуют. Говорят, китайцы тоже причастны. Вполне допускаю. И стыжусь, если честно. Китайского во мне, конечно, немного. Я сунданец, и этим все сказано. Но вы заметили, что мои глаза чуть более раскосые, чем у среднего индонезийца? Это китайская кровь. Зато кожа у меня смуглая, как у всех.

У Хассана пятеро младших братьев и сестер. Все они уже давно обзавелись семьями, Хассан — единственный холостяк.

— Мне сейчас тридцать девять, значит, остался всего год. К сорока я должен жениться, так я решил. Главная проблема — в деньгах. У моей семьи нет денег, чтобы оплатить мне свадьбу, хоть я и старший ребенок. Все, что было, ушло на свадьбы моих братьев и на матушкин хадж. Она у нас — бу Хаджи[131]. Единственная их всех нас, кто совершил хадж. Мы ею очень гордимся. Но хадж стоит сорок тысяч рупий. Так что свадьбу мне придется оплачивать самому. Ничего, я коплю, стараюсь. Уже не так много осталось.

— А невеста у тебя уже есть?

— Да, это еще одна проблема. Невесты пока что нет. Но я ищу.

— А твоя семья не участвует в поиске?

— Я им запретил. Сказал: сам выберу. Вот теперь ищу. И коплю. Кроме этой работы у меня еще две. Продаю машины и недвижимость. Правда, до сих пор ничего не продал.

— А сколько ты этим занимаешься?

— Да уж год почти. Еще у нас с отцом есть семейный бизнес. Ну такой. Может, вас удивит… Дело в том, что во время пандемии людям надо было чем-то заниматься, пока они взаперти сидели. И многие индонезийцы стали коллекционировать бойцовых рыбок. Так вот, мы этих рыбок теперь разводим в пруду рядом с отцовским домом. Рыбки продаются куда лучше, чем дома и автомобили. Жаль только, что стоят они куда дешевле, много денег на этом не заработаешь.

Улыбается своей стеснительно-подтрунивающей улыбкой, но говорит на полном серьезе. Какие уж тут шутки?

— Можно я отлучусь на пару минут?

— Отлучись, конечно, если тебе нужно.

— Извините… дело в том, что я курю. Понимаю, что это плохо, но ничего не могу с собой поделать. Вряд ли вам захочется дышать моим дымом, тут и так воздух не слишком чистый. Так я зайду за угол, чтобы вы ничего не видели и не чувствовали.

Получив разрешение курить прямо тут (все понимаю, сам когда-то курил), он достает самокрутку, затягивается и, нагнувшись к ветке жасмина, занюхивает вкус сигареты цветочным запахом.

— Это жасмин, да?

— Кажется, да. У вас на Яве вся флора другая, но жасмин я узнал. Он и у нас растет.

— Знаете, когда я учился в старших классах, у нас была директриса, она всегда носила с собой ветку жасмина и все время ее нюхала. А потом она внезапно умерла, кажется, от сердечного приступа. И после ее смерти по всей школе несколько дней пахло жасмином. Все это замечали, но никто так и не смог объяснить. Видимо, это она приходила с нами попрощаться. Как вы думаете?

Я вежливо улыбаюсь. И Хассан, будто устыдившись своего лирического отступления, тут же возвращается к историческому экскурсу, начатому до перекура. «Так на чем мы остановились?» История, полная персонажей с похожими именами (Сукарно и Сухарто, Ньоно и Ньото), полная всевозможных «измов» (марксизм-ленинизм, хаттаизм, сукарноизм, шариризм), иностранных захватчиков (индийцы, арабы, голландцы, португальцы, японцы) и разрозненных фактов, пригодных для викторины или школьной олимпиады. Против какого соглашения выступал идеолог индонезийского коммунизма Тан Малака? Против Линггаджатского. А кто ратовал за него? Алимин. Кто такие были Семаун и Айдит? Герои-коммунисты. Тридцатидевятилетний олимпиадник Хассан помнит все имена, пароли и явки. В прошлом каждой страны есть такое, от чего волосы встают дыбом. Причем часто — в недавнем прошлом. В Индонезии — концлагеря и прочие зверства голландского колониализма, японская оккупация, эпизодический коммунизм Сукарно, массовые убийства и тридцатилетняя диктатура Сухарто. Как относятся сегодняшние индонезийцы к Сукарно и Сухарто? Хассан улыбается своей фирменной улыбкой: «Кто как». А как относится сам Хассан? Улыбка исчезает. Сукарно — национальный герой, почти святой, а свергнувший его Сухарто был диктатором, но и хорошего сделал немало. Например? Ну, например, он поднял сельское хозяйство. Пришедший ему на смену Хабиби — не в счет, он пробовал бодаться с китайцами и слетел через полтора года. Четвертый президент был слепцом, всюду ходил с поводырями. Но как лидер он был неплох, можно даже сказать, мудр. А вот дочь Сукарно, Мегавати Сукарнопутри, правившая страной с 2001‐го по 2004‐й, была жадной и беспринципной. Она опорочила имя отца, а своего имени не оправдала (лицо Хассана озаряется улыбкой в преддверии каламбура): эта Мегавати — тот еще источник света! Но хуже всех — нынешний президент. Он самый коррумпированный из всех и диктатор похлеще Сухарто. И, в отличие от Сухарто, он не поднимает сельское хозяйство, а только ворует и пускает страну с молотка. Если так пойдет дальше, Индонезия превратится во второе Зимбабве. У него вообще много общего с Мугабе. Чего стоит одна схема с приватизацией, которую раз за разом прокручивает его правительство! Разворачивают какой-нибудь масштабный государственный проект, вбухивают огромное количество денег из госбюджета. Но дело ведут таким образом, что предприятие становится убыточным, разворовывают на корню. И когда все выглядит уже совсем кисло, у них «не остается выбора», кроме как открыть тендер и продать все предприятие за полцены какому-нибудь предпринимателю из частного сектора. А предприниматель этот, он кто? Кум или сват, подставное, в общем, лицо. Они эту схему не сами даже придумали! Стибрили у Мугабе, или кто там еще у них был из «африканских партнеров»? А вбросы голосов на выборах? А вся эта история с Нусантарой? Джакарта уходит под воду, будем строить новую столицу! Ну хорошо, допустим. На Борнео ничего нет, кроме джунглей, туда только на орангутанов ездят смотреть. В Тиморе — вараны, а на Борнео — орангутаны. Теперь там будет город будущего. Построят в рекордные сроки. Хорошо. Но деньги-то где взять на строительство? Деньги-то давно разворованы! И тогда они продают девственные леса Борнео Китаю! Можете себе такое представить? Ленд-лиз на сто девяносто лет! А Китай с этим лесом сами понимаете что сделает. Мало того, по всей Индонезии идет дефорестация, дикие животные забегают в деревни, потому что их естественная среда обитания разрушена… Но Борнео! Это же наше последнее достояние, зеленые легкие планеты!

Теперь на лице Хассана никакой улыбки нет и в помине. В какой-то момент, видимо решив, что слишком разоткровенничался, он сбавляет пафос и резко переводит разговор на другую тему:

— Кстати, район, который мы сейчас проезжаем, называется Ментенг. Здесь живут богатые, а не те, кто всю жизнь копит сначала на свадьбу, потом — на хадж, а потом — на похороны.

Мы кружим по городу, заезжаем в порт Сунда Келапа, он же Кокосовый порт. Сунда — древнее название Джакарты, так она называлась с IV века по XV, когда в порту высадились арабские мореплаватели. Вскоре пришельцы захватили город и переименовали его в Джайякарту. При голландцах он стал Батавией, поэтому жителей Джакарты и их культуру по сей день называют «бетави». Но вернемся в порт Сунда Келапа. Главная достопримечательность порта — огромные деревянные лодки. Их строят бугийцы, жители Южного Сулавеси, искусные моряки, занимающиеся межостровными перевозками. Сейчас вечер, и бугийцы готовят себе ужин. Запах жареной рыбы смешивается с извечными запахами портовой гнили.

— Что это они там готовят?

— Рыбу, конечно, — улыбается Хассан. — Они, кроме рыбы, ничего и не едят, кажется. А вот на севере Сулавеси, в Манадо, там едят все. Собак, кошек, летучих мышей, даже кобру! Вы когда-нибудь пробовали шашлык из кобры? Хотите попробовать?

И мы отправляемся на улицу Мангапасар, где в придорожном варунге можно попробовать суп из дуриана и сатай из кобры. По дороге Хассан объясняет нам происхождение индонезийского флага: красный и белый — цвета могущественного средневекового царства Маджапахит, они ассоциируются с объединением Явы, Суматры и Сулавеси, а также — с «клятвой палапа».

— Палап? Это царь Маджапахита?

— Нет, палапа — это такой фрукт, любимое кушанье царя. Царь поклялся, что не притронется к плодам палапа, пока не объединит весь архипелаг. И сдержал свою клятву.

— А что это за фрукт?

— Никто точно не знает. С тех пор он, как манна, исчез с лица земли. Говорят, по вкусу он напоминал мускатный орех, но, откуда это известно, я понятия не имею.

В этот момент мы подъезжаем к одному из бесчисленных варунгов на улице Мангапасар. Зрелище не для слабонервных. Рядом с тележкой торговца сатаем стоит клетка, в ней — живые кобры с заклеенными изолентой глазами. Я моментально тушуюсь:

— Нет-нет, поехали дальше. Я не хочу, чтобы сейчас ради нашей дегустации убивали кобру. Да и детям незачем на это смотреть.

— А он и не будет убивать, — уверяет Хассан. — Я его сейчас попрошу, чтобы он приготовил из того мяса, что уже лежит у него в леднике. Вы можете посидеть в машине, а я останусь здесь и принесу сатай, когда зажарится.

— Нет уж, тогда и я останусь. Хочу проследить, чтобы все было как ты сказал.

Мясо кобры отдает чем-то рыбным. То ли в маринад добавили соус из ферментированной рыбы, то ли это естественный вкус этого мяса. Так или иначе шашлык на удивление вкусен. Но уплетать его, сидя на скамейке у лоточника, рядом с клеткой, где извиваются двадцать кобр с заклеенными глазами, невозможно. Страшно жалко их, да и просто страшно. Торговцу же все нипочем: это его хлеб. Мы просим завернуть нам с собой. Виновато улыбаясь, лепечем «терема каси», и его суровое каменное лицо тоже расплывается в приветливой улыбке: «Сама-сама».

«А теперь, когда мы подкрепились, займемся осмотром главных достопримечательностей». Мечеть Истикляль на 20 тысяч прихожан, а через дорогу от мечети — грандиозный готический собор с птицей Гарудой на фасаде (символ национального единства). Монумент «Монас» в виде мраморной колонны, увенчанной позолоченным изображением языков пламени. Дорога Гулунг Сахари, где в 1740 году голландские солдаты расстреляли 10 тысяч вышедших на забастовку китайских рабочих сахарной фабрики («Вероятно, среди них были и мои предки», — говорит Хассан.) Историческая площадь Фатахилла, окруженная колониальными постройками старой Батавии: бывшая ратуша, здание Верховного суда, главпочтамт, центральный вокзал, старый госпиталь и тюрьма. Теперь в этих зданиях — исторический музей, музей керамики и музей ваянга. В центре площади — фонтан, возле которого по выходным собирается молодежь, проходят концерты. Продавцы баксо и темпе, уличные художники, фокусники, гадалки. Перед кафе «Батавия» выступает безвестная индонезийская рок-группа, по стилю неожиданно напоминающая «Кино».

На ужин мы идем в папуасский ресторан, который рекомендовал нам Янто. Вот чего еще не было в моих «кулинарных путеводителях»: папуасской кухни. Я приглашаю Хассана пойти с нами. Он говорит:

— А можно вы те деньги, которые собирались потратить, угощая меня ужином, отдадите мне наличными? Просто я ведь коплю на свадьбу.

— Можно и то и другое. И ужин, и наличными.

— Нет, это слишком много. Я тогда просто с вами посижу за компанию.

Папуасский ресторан оказывается по совместительству музеем и культурным центром. В зале одни меланезийцы. По стенам развешаны статуэтки, маски, фотографии Папуа. На фотографиях пальмы, лагуны, вулканические массивы, встающие из синей воды; бамбуковые хижины с островерхими крышами, свайные постройки в тени древовидных папоротников, плетеная изгородь из ротанга, райские птицы и зеленые попугаи в кроне хлебного дерева. В углу стоит макет молуккской лодки прау: на таких в былые времена перевозили пряности. Словом, мини-экскурсия на родину Янто. Собственно кухня — предельно простая и в то же время странная. Никогда не пробовал ничего подобного. Краеугольный камень этой кухни — папеда, густая каша из сердцевины ствола саговой пальмы. Я ожидал что-то вроде западноафриканского фуфу или восточноафриканского угали. Но папеда — совсем другое. Прозрачное липкое желе, странно пахнущее не то старыми библиотечными книгами, не то клеем для обоев. На вкус — кисловатое и какое-то невыразительное, хоть и не ужасное. Но запах, запах… Разумеется, это желе едят не само по себе, а с супом. Традиционный папуасский суп — из рыбы змееголов, маниоковых листьев, цветов папайи и батата. Наваристая уха с кисловато-имбирным привкусом. Вполне съедобная, если бы не папеда. Из других деликатесов — гигантская мидия и барапен. Последнее считается у папуасов главным праздничным блюдом. Мясо и овощи запекают на горячих камнях под землей, в специально вырытой яме. Мясо — свинина или курица, а овощи — колоказия, маниок, сладкий картофель «каукау», водяной шпинат, папоротник и папайя. Когда блюдо готово, его подают на пальмовых листьях, приправляя соусом из уксуса, лука и квашеной рыбы. «Ты только не говори Янто, — просит Соня, поковыряв вилкой батат и курицу, — но все это не очень вкусно». С Янто мы будем поддерживать переписку и после возращения из Индонезии: каждое воскресенье я буду получать от него нежное письмо с пожеланиями самого наилучшего всей нашей семье. Когда я в ходе этой переписки упомяну, что в последний вечер в Джакарте мы, вняв его совету, пошли в папуасский ресторан, ели там барапен и папеду, он ответит: «Как я рад, что вам довелось все это попробовать. Папеда — лучшее кушанье на земле».

За ужином Хассан обстоятельно объясняет нам происхождение и значение доктрины панчасила (пять принципов индонезийской государственности: вера в единого Бога, гуманность, национальное единство, демократия, социальная справедливость для всех). А затем вдруг сворачивает на какие-то совершенно не связанные с панчасилой и вообще неожиданные темы. Рассказывает про своего духовного наставника, который учил его переселяться в другие миры с помощью черной курицы; про священную гуаву, помогавшую ему угадывать цифры в лотерее «с точностью от 60 до 70 процентов». Я слушаю, не зная, что и думать. Хочу спросить напрямую, как все это колдовство вяжется с его мусульманской верой, не говоря уже о здравом смысле, которого, как мне казалось до этого, ему не занимать. Хочу спросить, но не спрашиваю. Понимаю только, что я совершенно не понимаю этого человека, знающего столько исторических фактов, так вдумчиво анализирующего текущую экономическую и политическую ситуацию и в то же время полного этих наивных сказок, относящегося к ним с той же серьезностью, как к исламу и панчасиле. Впрочем, о том, что здесь до сих пор верят в духов и колдовство, я, разумеется, знал и до Хассана. А может, не просто верят; может, эта вера небезосновательна? Может, духи, как многие виды флоры и фауны, вывелись, вымерли там, где слишком много людей, машин и асфальта, в цивилизованном центре мира, а по краям, в Сибири или Индонезии, где природа до сих пор сохранила относительную первозданность, они еще водятся, их еще можно увидеть так же, как какое-нибудь редкое животное, тапира или окапи, — на воле?

Но не успеваю я додумать эту мысль, как Хассан снова меняет тему. Теперь он заводит речь о раскопках в области Гунунг Паданг, якобы доказывающих, что 10 тысяч лет назад на Яве существовала могущественная цивилизация. Цивилизация, исчезнувшая без следа, как Лемурия и Атлантида.

— Так что, если Джакарта, как нам обещают, скоро исчезнет под водой, это будет уже второй раз…

Я отвечаю, что, по прогнозам климатологов, к 2040 году на Земле ожидается около трех миллиардов «климатических беженцев». Если так, значит, не одна только Индонезия, а вся планета рискует превратиться в новую Атлантиду.

— Так я и думал, — говорит Хассан, улыбаясь своей насмешливо-стыдливой улыбкой, — так я и думал: перебираться в Нусантару не имеет смысла.

Лето 2023

Часть 4. Анирвачания

I. ИНДИЙСКИЙ КВАРТАЛ

Шри Аппани

Человек, который долго не спал и никак не может уснуть, закрывает глаза, надавливает кончиками пальцев на опущенные веки, и замкнутому взгляду предстает световая паутина, похожая на гигантский отпечаток пальца. Почему именно паутина? Веданта учит, что абсолютный субъект Атман подобно гигантскому пауку выпускает из себя нити гун; так возникает майя, паутина иллюзий, опутывающая все мироздание. Все иллюзорно, повторяет философ Шанкара, в мире нет ничего, кроме безграничного, безличного Брахмана. Причина и следствие суть одно и то же. Сатьям гьянам анантам Браман. Спи, и пусть тебе снится бенгальский тигр, и пусть он заставит тебя проснуться от страха. Знай, что мир — это снящийся тигр. Иллюзия, благодаря которой сознание может пробудиться к реальности. Но, возражает философ Рамануджа, для того чтобы мы испугались тигра во сне, должен существовать и реальный тигр. Значит, в мире есть не только субъект, но и объект. Что же тогда нам сказать о той паутине, реальна она или нет? Она ни то ни се, отвечает философ Шанкара. Ни да, ни нет, ни сат, ни асат. Она анирвачания, необъяснимое. Понять нельзя, можно только запомнить.

Я не сплю и не вижу никакого тигра. Вижу лишь вспышку света перед глазами. Может ли она быть обманом зрения, если само зрение — обман? Додумать эту мысль не легче, чем заставить себя уснуть. Через секунду мир снова погружается в темноту. Но мозг продолжает бодрствовать и бороться с соблазном открыть глаза. Левое полушарие уговаривает правое потерпеть: если лежать тихо, сон обязательно придет. И он наконец приходит — в виде мучительного ощущения. Засыпающему кажется, что он тонет; сознание изо всех сил пытается удержаться на плаву, хватается за проникающий с улицы звук, точно за спасительный буек, — и топит его своим весом. Но вот он снова всплывает, звук-буек, и на сей раз слышится отчетливо: «Кабари-и-и…» Предрассветная рага.

* * *

«Кабари-и-и… Кабари-и-и…» Сборщик стеклотары колесит по утреннему Дели на своем всепогодном велосипеде с груженным под завязку багажником. «Кабари-и-и…» Этот клич с обязательным глиссандо в конце возвещает о прибытии; заплечное позвякивание пустых бутылок из-под «Кингфишера» служит ему аккомпанементом. Так когда-то — еще до моего появления на свет — в советских городах кричали «ножи-ножницы точу». Позывной сигнал, маркирующий время и место. За стеной образцовая хозяйка, миссис Сингх, жарит по заказу квартирантов картофельные лепешки «алу паратха» (завтрак включен в стоимость Airbnb). Хлопоча по хозяйству, она непрерывно что-то напевает. Тонкий, как струйка воды из неисправного крана, ее голос соревнуется в назойливости с заоконным «кабари-и-и…», с хриплыми гудками десяти миллионов делийских автомобилистов, но мне, иностранцу, по душе и эта неотвязная какофония. Что-то в ней есть упоительно будничное, предвещающее погружение в незнакомую реальность. Недаром Набоков отмечал как прекрасную вещь первое утро в новом городе.

— Что это она такое поет? — спрашиваю я у Сандипа.

— Мантру. Она же из набожных сикхов. Ей положено петь гимны из «Ади Грантха»[132] все время, пока она бодрствует. Моя бабушка тоже так делала. Сколько я ее помню, с утра до вечера пела одну и ту же мантру. Просыпается — поет, спать ложится — тоже поет…

— А думать когда?

— А кто сказал, что думать — это хорошо? Думают те, кто не умеет молиться.

— Ты в это веришь?

— Конечно, верю. Только сам я, как ты знаешь, далек от религии. К гуру за наставлениями не бегаю, в храме не бываю. Пью, курю, даже говядину ем. Но в том, что этой женщине мантра помогает жить, ни на секунду не сомневаюсь. Если бы я умел молиться так, как она, я бы тоже давно перестал думать.

— По-моему, Санни, ты просто трепло.

— И это тоже верно, — легко соглашается Сандип.

На сегодняшнее утро у нас запланирована встреча с коллегами из госпиталя «Аполло». По словам моего друга, «Аполло» — один из самых престижных медицинских центров в Южной Азии. Собственно, это даже не госпиталь, а сеть госпиталей с филиалами по всей Индии — от Калькутты до Ченнаи. Не секрет, что своим процветанием «Аполло» отчасти обязан медицинскому туризму. Если верить рекламным памфлетам, здесь лечатся пациенты из ста двадцати стран. Оплата медуслуг — только наличными. Обычная сцена, невообразимая для медиков из США или Западной Европы: пациент достает из портфеля пачку купюр, протягивает доктору; тот, послюнявив указательный, пересчитывает, одобрительно покачивает головой из стороны в сторону и прячет выручку в верхний ящик стола. Вот тебе и вся бухгалтерия. Никаких страховых полисов, никакого налогового вычета. Медицинским туризмом кормятся и другие, не имеющие отношения к медицине предприниматели в прилегающем к госпиталю районе Джасола — от лавочников до рантье вроде нашей миссис Сингх. Иностранцам, приезжающим на лечение, надо где-то жить, и врачи нередко сами направляют пациентов к арендодателям. Таким образом, медицинская братия составляет здесь нешуточную конкуренцию международной компании Airbnb. Однако мы с Сандипом предпочли иметь дело с последней и подыскали себе жилье без посредничества коллег из «Аполло».

— Лечиться приехали? — участливо спрашивает миссис Сингх, внося долгожданный поднос с «алу паратха» и кофе.

— Не лечиться, а лечить, — отвечает, чуть не лопаясь от важности, Сандип. — Это доктор Стесин, онколог с международной репутацией, признанный эксперт в области лучевой терапии. А я его подчиненный, медицинский физик. Вы ведь наверняка слыхали о знаменитом онкологическом центре «Рок-Ривер» в Нью-Йорке? Так вот, именно там мы с доктором Стесиным и работаем. А сюда приехали делиться опытом, понимаете?

Хозяйка почтительно складывает ладони лодочкой и, еле слышно продолжая мурлыкать свою извечную мантру, мелкими шажками пятится к двери.

— Зачем ты ей наврал? — набрасываюсь я на Сандипа после того, как она уходит. — Ведь мы не собираемся здесь никого лечить. Просто встретимся с людьми из «Аполло», может, обсудим возможные варианты совместных проектов, не более того. И потом, что это за пройдошливая самореклама: «онколог с международной репутацией», «знаменитый онкологический центр»? Мы что, подержанные машины продаем? И с каких это пор ты мой подчиненный?

— Нормально, — отмахивается Сандип, — все нормально. Просто ты не знаешь индийской психологии, а я знаю. Я уехал из этой страны двадцать лет назад, но по сути за это время ничего не изменилось. Тут важно с самого начала правильно себя поставить.

Но Сандип ошибается: я, житель Квинса, тоже кое-что знаю. Или воображаю, что знаю. Как известно, специфика Нью-Йорка и его окрестностей — в изобилии этнических анклавов. Эта «домагелланова» география не перестает удивлять: Корея находится в получасе езды от Индии и в сорока минутах от Пуэрто-Рико. Несколько веков подряд, начиная с мореплаваний великих португальцев, земное пространство становилось все необъятней, недосягаемые страны — все многочисленней. Но вот Земля снова съежилась до размеров одного города-микрокосма, и теперь на этом пятачке умещаются все народы мира. Нью-йоркский Неаполь граничит с Дублином, Афины — с Каиром. Есть здесь и города-призраки прошлого, муляжные копии того, чего больше не существует: отголоски советской Одессы на Брайтон-Бич или светский, дореволюционный Тегеран в Грейт-Неке или восточноевропейский штетл в Боро-Парке (одно из последних мест на земле, где главный язык — идиш). Избитая метафора плавильного котла не отражает нью-йоркской действительности; другой, не менее затасканный образ лоскутного одеяла — ближе к истине. Особенно наглядно эта «лоскутность» почему-то проявляется в больницах: в одном отделении штат врачей целиком состоит из индийцев, в другом — из персидских евреев, в третьем — из египетских коптов. Оно и понятно: все тянут своих. Но в каждом из таких коллективов обязательно должен присутствовать чужак, чтобы при необходимости можно было отбиться от обвинений в своячестве. И я несколько раз оказывался тем самым чужаком. Сначала стажировался в пуэрто-риканском Бронксе, затем работал в африканском Бриджпорте, сейчас — в корейском Квинсе. А где-то между «Африкой» и «Кореей» я провел четыре года ординатуры в онкологическом отделении манхэттенского госпиталя, где большинство моих коллег были выходцами из Индии. Так что от Дели, который я вижу впервые, у меня впечатление двоякое: все здесь диковинно и в то же время узнаваемо. И хотя я еще ни разу не был в госпитале «Аполло», мое восприятие заранее опутано социальной сетью заочных знакомств, смутных сплетен, интриг, поручений и прочих нитей, тянущихся из Нью-Йорка в Дели. Вот она, паутина иллюзий.

* * *

В центре паутины сидит пожилой человек с зачесом-переплюйчиком и резким, слегка гнусавым тенором. Он сидит за большим дубовым столом, смотрит на собеседника поверх очков и на протяжении всего разговора не перестает играть с массивным перстнем-печаткой на левом мизинце. На верхней площадке перстня вместо гравировки фамильного герба или инициалов виднеется миниатюрный портрет какого-то гуру в рубиновом обрамлении. А может быть, это портрет самого обладателя перстня. Изрытое оспинами лицо, на котором написано: проходимец. Несколько секунд он изучает меня, поглаживая свое кольцо, затем откидывается в кресле и заводит речь, которую, по-видимому, произносит уже много лет:

— Итак, вы хотите заниматься лучевой терапией. Вам повезло. Я один из лучших в мире специалистов. Это я первым начал применять брахитерапию в лечении рака простаты, я ввел дистанционную загрузку источника. У меня учились все, кого вы считаете светилами. Вам повезло. Я возьму вас к себе в отделение и подарю вам свою книгу.

Этот разговор произошел в Манхэттене восемь лет назад. Человека, отрекомендовавшегося изобретателем брахитерапии, звали Дандаюдхапани Аппани. С минимальными поправками его хвастливая речь могла быть адресована и пришедшему на прием больному: «Итак, вы хотите вылечиться от рака. Вам повезло… Я возьму вас к себе в пациенты и подарю вам свою книгу». И действительно, в течение следующих четырех лет мне, ассистенту прославленного доктора Аппани, приходилось слышать подобные преамбулы изо дня в день. Всегда одна и та же кондовая самореклама. Так продают залежалый товар на восточном базаре или предлагают невостребованные услуги по ремонту компьютеров. Но, как ни странно, взыскательную клиентуру Верхнего Ист-Сайда не отпугивали ни его беззастенчивое бахвальство, ни хамовато-неловкая манера общения, ни ломаный английский с сильным индийским акцентом, который бывало трудно понять. От пациентов-випов не было отбоя. Да и сам я, хотя во время собеседования Аппани показался мне форменным прохиндеем, все же пошел к нему в отделение и провел там четыре года ординатуры. Своего мнения о нем я за это время не изменил, но о выборе ординаторской программы нисколько не жалею: я приобрел там опыт, о котором мог только мечтать.

Индийцы в отделении Дандаюдхапани Аппани делились на родичей и остальных, причем количество первых значительно перевешивало. Хлопотливая врачиха Прасад и ее неповоротливая медсестра Раджни; прекраснодушный, но выживший из ума восьмидесятилетний физик Дамарсингх и его помощник Картхик, тоже числившийся медицинским физиком, хотя по образованию он был, кажется, зоотехником; администратор Вемпати, дозиметрист Паван, санитар Химаншу — все они приходились родственниками нашему начальнику. Но были и другие, не состоявшие в родстве или свойстве с боссом, и на этих других держалось все отделение.

Нанимая человека на работу, доктор Аппани говорил без околичностей: «Мне не нужны выпускники Гарварда, мне нужны подчиненные, которые будут меня слушаться». Казалось бы, по такому принципу можно набрать только бездарей-подхалимов. Но — то ли провозглашенный им критерий отбора на самом деле не был главным, то ли срабатывало чутье, которое у Аппани и вправду было блестящим. Во всяком случае, среди тех, кого он выбрал из числа неродственников, было немало превосходных врачей. Например, мой друг Прашант или директор нашей ординаторской программы Маниш Шарма. Если я что-то и понимаю в онкологии, то во многом благодаря им, Прашанту и Шарме. Сам же Аппани, как прустовский доктор Котар, обладал незаурядной клинической интуицией, компенсировавшей отсутствие многого другого. Когда-то он действительно что-то открыл и разработал, но это было тридцать лет назад, и с тех пор его усилия были целиком направлены на зарабатывание денег и заботу о многочисленной родне, а медицина отошла на задний план. И все же Аппани был далеко не худшим начальником. При всем фанфаронстве, надувательстве и кумовстве, которые так бросались в глаза, в нем было неподдельное добросердечие — это тоже сразу чувствовалось, и, возможно, в этом был залог его многолетнего успеха: как известно, люди склонны прощать жулику его жульничество, если верят, что в глубине души он добрый малый.

Заявив, что ему нужны подчиненные, которые будут его слушаться, Аппани, однако, не думал править железной рукой. Напротив, он предоставлял своим ассистентам полную свободу действий и только бедному Прашанту не давал спуску. Но в том была вина самого Прашанта: вундеркинд, наделенный фотографической памятью, он уже на первом году ординатуры знал о лучевой терапии больше, чем многие из профессоров, и не упускал случая продемонстрировать свои недюжинные познания, прилюдно указывая старшим на их ошибки. Разумеется, такое зазнайство не могло понравиться заведующему.

— Как тебе кажется, в чем твой главный недостаток? — спросил Аппани, залучив Прашанта к себе в кабинет после утреннего консилиума.

— Не знаю… В чем?

— В том, что ты ведешь себя не так, как подобает ординатору первого года. Подумай над этим и постарайся исправиться.

После этой отповеди Прашант проникся к начальнику внезапным уважением: «Другой бы на его месте выгнал меня взашей, а Аппани только сделал замечание, да еще в довольно мягкой форме. Такое отношение надо ценить. Хоть он и проходимец, но в общем, наверное, неплохой мужик. Постараюсь впредь держать себя в узде». Как и следовало ожидать, стараний Прашанта хватило ненадолго. Но мало-помалу завотделением и выскочка-ординатор притерлись друг к другу, и на ужине, который устроили в честь нашего выпуска, Аппани во всеуслышание заявил, что мы с Прашантом — его лучшие ученики. Правда, зачислить нас в штат младшей профессуры он отказался, но на то была веская причина: госпиталь выделил онкологическому отделению всего одну ставку, и Аппани счел нужным придержать это место для своего зятя Рудры, который должен был окончить ординатуру годом позже нас. Зато после того, как я перешел в другой госпиталь, расчистив дорогу для зятя, Аппани несколько раз направлял ко мне пациентов, рекомендуя меня как своего лучшего ученика. Подозреваю, однако, что звания «лучшего ученика» из уст Аппани удостоились не только мы с Прашантом.

«Человек-Паук» — так в свое время окрестил нашего заведующего непочтительный Прашант. Дело в том, что несколько лет назад Аппани получил «Падма Шри», одну из главных правительственных наград Индии, за вклад в медицину. Узнав об этом, Прашант воспылал праведным гневом: «Как мог человек, который последние тридцать лет только и делает, что пускает всем пыль в глаза, получить „Падма Шри“? Это как если бы нашему зоотехнику Картхику дали Нобелевскую премию по физике!» Между тем толки о высокой чести, которой был удостоен завотделением, все не смолкали. Газеты пестрели фотографиями Аппани в обнимку с Викрамом Сетом[133] и другими лауреатами. Будто бы нарочно, чтобы позлить моего друга, к нам в ординаторскую звонили индийские журналисты, желавшие разузнать во всех подробностях о трудах и днях Шри Аппани. Что еще за Шри Аппани? Прашант объяснил: «„Шри“ — уважительная приставка к имени. Что-то вроде английского „мистер“. Шри Аппани, Аппани-джи или, как говорят бенгальцы, Аппани-бабу. Но мало кто знает, что „шри“ — это еще и санскритское слово, означающее „паук“. И, кстати, город Шрикалахасти в штате Андхра-Прадеш, откуда родом Аппани, назван в честь трех священных животных, подручных бога Шивы: шри (паук), кала (змея) и хасти (слон)». Так что же получается, они просят к телефону паука Аппани? «Вот именно, — захохотал Прашант, — Человек-Паук! Шри Аппани из Шрикалахасти!»

И вот я еду в госпиталь «Аполло», где меня ждут потому, что я ученик великого Шри Аппани. Он сам вчера звонил им и предупредил… Признаться, в Индию я собирался не за этим. Мне, как нормальному западному туристу, грезилось нечто радужно-мистическое: приятное приключение или, наоборот, такое, о котором приятно будет только вспоминать, но в котором обязательно присутствует духовный поиск, расширение сознания путем йоги и медитации, посещение ашрамов и пещер, где живут пышнобородые аскеты. Священный Ганг, восход над гхатами Варанаси. Но, как известно, каждому воздается по вере (а не по рекламной мечте); человек видит лишь то, что он готов воспринять. Я не Джулия Робертс в фильме «Ешь, молись, люби». Мое путешествие начинается с того, что я знаю лучше всего: больница, отделение онкологии и лучевой терапии, дистанционная загрузка источника. Спасибо за науку, Аппани-джи.

Прашант

Шамина Сайид — так звали первую пациентку, которую направил ко мне Аппани после того, как я перешел в «Рок-Ривер». Стоит вспомнить имя, и все остальное разом всплывает со дна памяти. Почему Аппани не захотел вести ее сам? Сказал, что страшно занят, через несколько недель уезжает на саббатикал[134]. Но есть любимый ученик, Алекс, которому он, Аппани, доверяет безоговорочно. Если кому и под силу, так это Алексу… Обычная лапша на уши, или, пользуясь любимым выражением Сандипа, чистая майя. Как нетрудно догадаться, пациентку спихнули на меня потому, что ей уже ничем не помочь.

Два года назад у двадцатисемилетней Шамины нашли глиому ствола головного мозга. Эта опухоль неоперабельна, лечению химиотерапией практически не поддается. Единственное, что можно сделать, — это облучить и, если повезет, отсрочить смерть на год-два. Что и было сделано — настолько успешно, насколько возможно в ее ситуации. Что дальше, гадать не приходится. Но то ли Шамина с мужем отказались верить прогнозам врачей, то ли, наоборот, рассудили, что надо действовать, раз времени в обрез… Через несколько недель после окончания лучевой терапии она забеременела («Понимаете, доктор, мы ведь давно пытались завести ребенка, ничего не получалось. Уже было отчаялись. А тут такая радость!»). Теперь у Шамины двухлетняя дочь, а сама она подключена к аппарату ИВЛ, но сохраняет ясность сознания и даже «разговаривает» с родными, шевеля мизинцем правой руки. Это шевеление — последний канал связи с окружающим миром.

Каждое утро отец приводит девочку в больницу пообщаться с мамой. Рослый бенгалец с волосатыми ушами и дурно пахнущими подмышками. Хозяин забегаловки Curry without worry. Вызывает меня в коридор, спрашивает, сколько его жене осталось. Трудно сказать, может, несколько дней, а может, три недели. Болезнь прогрессирует, и все возможные варианты лечения исчерпаны. Но, протестует он, семья еще не готова сдаться. Нельзя ли повторить курс лучевой терапии? К сожалению, повторить нельзя. Продолговатый мозг уже получил максимально допустимую дозу радиации; при передозировке начнется радионекроз, откажут центры дыхания и сердечной деятельности. «Но ведь они и так откажут! Пожалуйста, доктор, посоветуйте что-нибудь. Аппани-бабу говорил, что вы все можете». Аппани-бабу слишком добр.

— Что мне делать, Пи? — Я, как всегда в трудных случаях, советуюсь с Прашантом («Если кому и под силу…»).

— Ты сам прекрасно знаешь, что делать, — строго отвечает Прашант. — Направить в хоспис.

— Они не хотят в хоспис.

— Тогда направь их обратно к Аппани, пусть он разбирается.

— Может, попробовать стереотактику?

— Спалишь ствол, и дело с концом.

— Но ведь радионекроз начинается не сразу.

— Ну да, опухоль может ее убить за несколько дней, а радионекроз — через два-три месяца. То есть в лучшем случае ты дашь ей небольшую отсрочку. А сама-то она что хочет?

— Вроде бы то же, что и ее муж. Повторить лучевую терапию. Хотя вообще трудно понять, она же только мизинцем шевелить может.

— А теперь представь себе, что твоя стереотактика спалит ей ретикулярную формацию. Мизинец перестанет шевелиться, и она будет полностью отрезана от внешнего мира. Синдром запертого человека. По-моему, это хуже смерти, нет?

— Не знаю, Пи. Понятия не имею, что делать.

— Вот из‐за такого я и стал атеистом.

— Не меняй, пожалуйста, тему. Скажи лучше, как мне поступить.

— Я и не меняю, — обиженно отвечает Прашант. Это значит, о моей клинической дилемме он сказал все, что мог, а сейчас настало время для отвлеченных дискуссий. — Все взаимосвязано, Алекс. До того как речь зашла о твоей пациентке, мы с тобой говорили…

— Ты говорил о «Бхагавадгите». А я тебя перебил. Извини.

— «Гита» начинается с того, что смерть иллюзорна и не стоит переживаний. «Бытие непричастно небытию, небытие — бытию…» Но человеческое страдание — оно-то неиллюзорно, что бы ни говорила по этому поводу веданта. Я вижу, как мучаются мои пациенты, и я не вижу смысла поклоняться источнику их страданий. Самая большая жертва, которую я могу принести Ишваре, — это отказаться в него верить.

— Ты у нас прямо Иван Карамазов.

— Кто-кто?

— Карамазов.

— Это русская книга, да?

— Ты, которого так интересует религиозная философия, не читал Достоевского?

— Ну-ну, я уже, кажется, догадываюсь, что будет дальше. Сейчас выяснится, что все, о чем я говорю, было сказано каким-то русским гуру полторы тысячи лет назад. Так?

— Нет, не полторы тысячи, а всего сто пятьдесят лет назад.

— Сто пятьдесят? Ну тогда по индийским меркам мы с ним практически современники.

Я знаю двух людей, способных много часов подряд поносить Того, кто, по их убеждению, не существует. Оба они, обладая незаурядным умом, держат в голове сотни философских трактатов. Оба когда-то были верующими — верили с тем же неистовством, с каким теперь не верят. Оба имеют репутацию завзятых спорщиков, непримиримых и резких в суждениях. Оба — люди одинокие, и в той жизненной позиции, которую они для себя избрали, мне видится нечто подвижническое. Эти двое — русский поэт Алексей Цветков и индийский врач Прашант Чандури. От первого я узнал в свое время об англо-американской аналитической философии, от второго — о философии индийской. Разница в том, что Цветков читает философию, созвучную его собственному миропониманию, а Прашант продолжает штудировать ведическую литературу, которую сам же провозгласил полной чушью.

В отрочестве Прашант, продолжатель рода брахманов из Махараштры, чуть ли не на коленях приползал на утреннюю молитву. Родители, в целом приветствуя рвение сына, предостерегали от религиозного фанатизма. Да и сам Прашант, как бы ни был набожен, не мечтал о судьбе аскета. По окончании университета он уехал в Америку, устроился на работу в крупной айтишной компании, дорос до руководящей должности, но, заработав достаточно денег, чтобы некоторое время не работать, уволился. Летал обратно в Индию, спрашивал у гуру, чем ему заняться дальше. Гуру указал на медицину.

То, что из Прашанта получится замечательный врач, было понятно еще на первом курсе мединститута. Но именно в мединституте он, как Сиддхартха Гаутама, засомневался в истинности ведического учения. Дальше — больше, и к началу ординатуры он был уже убежденным атеистом. При этом он зачем-то продолжал исправно посещать храм Ганеши в Квинсе. Я несколько раз ходил туда с ним. По дороге на пуджу[135] он любил вести богоборческие беседы, а на вопрос, зачем он со своим неверием так спешит в храм, отвечал, что просто любит петь мантры, любит запах сандала и звон каратал[136], а больше всего любит блины «доса», которые можно купить за доллар в храмовой столовой. К самой вере все это не имеет никакого отношения. Как, видимо, не имеет к ней отношения и то, что он продолжает воздерживаться от мяса, спиртного и половых связей.

Последний пункт, впрочем, требует пояснения: Прашант не давал обет брахмачарьи[137] и не планировал жить анахоретом. Просто он уже который год ищет себе жену. В браки, устроенные по сговору, он больше не верит. На моей памяти у него было шесть или семь «потенциальных жен», но всякий раз он ни с того ни с сего отменял приготовления к свадьбе, навлекая на себя гнев брошенной невесты и ее семейства. «Просто я точно знаю, чего хочу», — оправдывался горе-жених. Насколько я понял, Прашант ищет индуску, которая, как и он, не верит ни в Шиву, ни в Вишну, но при этом неукоснительно следует шастрам[138]. Ему нужна правоверная атеистка. Желательно из штата Махараштра.

Если бы кто-нибудь попросил Прашанта сформулировать свое кредо, он, вероятно, ответил бы: «Религия — вранье, но жить надо так, как будто она — истина в последней инстанции». Собственно, это позиция пурва-мимансы, одной из шести школ ортодоксальной индийской философии. Ставя под сомнение существование Брахмана, мимансаки настаивали на самоценности ритуала, и Прашант с ними полностью солидарен. Единственное отступление от ведических правил, которое он себе позволяет, — это сквернословие. Зато уж в этом он не знает удержу, матерится как сапожник. Надо полагать, идеальной жене его трехэтажный мат должен прийтись по вкусу.

Летом после третьего года ординатуры мы с Прашантом вместе ездили в Эфиопию, и наши разговоры в продолжение всей поездки почему-то вращались вокруг теодицеи.

— А нейробластома, она зачем? — вопрошал Прашант, пока мы томились в ожидании вечно опаздывающего автобуса на Аддис-Абебу. — Вот ты занимаешься педиатрической онкологией и при этом говоришь, что веришь в Бога. Так объясни мне, зачем Он создал опухоль, от которой умирают двухлетние дети?

Я силился вспомнить, как отвечал на такие вопросы ребе Коплович из еврейской воскресной школы, где я хлопал ушами тридцать лет назад. Но ничего не вспоминалось; я нес что попало, и мои путаные доводы еще больше раззадоривали моего оппонента.

— Шри Ауробиндо[139] учил, что вера — это интуиция, которая не ждет подтверждающего опыта, а сама ведет к опыту. Что же в таком случае делать с верой человеку нашей профессии? Разве может такой опыт укрепить веру, какой бы эта вера ни была?

Но, защищался я, теодицея тут вообще ни при чем. Чтобы ответить на вопрос, совместима ли наша работа с верой, достаточно взглянуть на ежегодную конференцию американского радиоонкологического общества. Это собрание сплошь состоит из ортодоксальных евреев в кипах, сикхов в тюрбанах, строгих католиков и набожных протестантов, правоверных мусульман и индусов, — словом, это самая религиозная группа людей, какую только можно себе представить. Даже Шри Аппани, известный своей прижимистостью, несколько раз жертвовал огромные суммы на строительство храмов в Андхра-Прадеше. Почему? Потому ли, что «в окопах не бывает атеистов» и, согласно диагностике Кьеркегора, любая вера начинается со страха (вера слепа, да у страха глаза велики)? Потому ли, что человеком, который выбирает профессию врача, движет — помимо прочего — желание контролировать ситуацию, но, как выясняется, никакого контроля нет и быть не может? Или потому, что болезнь — это одиночество и врач, изо дня в день имеющий дело с чужим одиночеством, не может не примерять его на себя? Все объяснения лежат на поверхности и по большому счету не имеют значения. Вера нужна лично мне, чтобы продолжать заниматься своим делом, принимать все как есть. Чтобы не отводить глаз, когда бенгалец Сайид бормочет свое «иншалла, иншалла». «Чудо возможно, доктор, иншалла». Посильное чудо.

Я провел повторный курс радиации. И чуть ли не год спустя Сайид позвонил мне, чтобы сообщить: вопреки всем прогнозам его жена Шамина все еще жива и продолжает шевелить правым мизинцем.

Гуру-джи

Старшие ординаторы Гита и Паллави считали своим долгом начинать обучение новобранцев с лошадиной дозы сплетен. В первый же день ординатуры во время затянувшегося обеденного перерыва нам с Прашантом растолковали, кто есть кто в отделении «папани Аппани». Особое внимание было уделено самому «папане». Паллави рассказала, как застукала его за правкой собственной страницы в «Википедии». Старый лгунишка Аппани приплел к своему послужному списку звание почетного профессора Гарвардского университета, причем написал это так, будто он до сих пор читает там лекции. На самом же деле его выгнали из Гарварда двадцать с лишним лет назад, и не за что-нибудь, а за сексуальное домогательство. Что правда, то правда: наш папаня, дай ему богиня долгих лет, слаб на передок. Но вообще-то, добавила Гита, он добряк и душка. Не то что директор ординаторской программы Маниш Шарма. И девицы принялись в один голос перемывать косточки Шарме. Делали они это с запалом, который, как я потом уже понял, объяснялся отчасти тем, что никакого компромата на Шарму у них не было. Подноготную приходилось выдумывать, и выдумка получалась криво, одна сплетня противоречила другой. Общий смысл состоял в том, что Шарма — заклятый враг ординаторов и вообще мерзавец каких поискать, хоть и прикидывается святошей. Главная цель его жизни — напакостить тем, кого он, директор программы, обязан учить и опекать. Все это звучало как очень глупый поклеп, каковым, разумеется, и было, но фокус в том, что до этого, наушничая о скандальном прошлом Аппани и медицинских ошибках Кавиты Прасад, наши девицы в основном говорили правду. Стратегия сработала, и, хотя я очень старался выбросить из головы их злословие, первые несколько месяцев я поглядывал на Шарму с опаской. Впрочем, дело было не только в дурном влиянии старших ординаторов. Теперь, задним числом, я понимаю, что мое тогдашнее недоверие к Шарме было вызвано в первую очередь непониманием — тем же самым, которое побуждало Гиту и Паллави выливать на него ушаты грязи. Никто из нас никогда не встречал таких людей, как Шарма.

Каждый вечер, придя домой с работы, Шарма садился в позу лотоса, перебирал четки рудракша и часами повторял мантру. Будучи брахманом, он никогда не притрагивался ни к спиртному, ни к мясу. В юности, дав пожизненный обет безбрачия, он объявил свою холостяцкую квартиру в Джексон-Хайтс ашрамом. При этом ни внешность, ни манера поведения не выдавали в нем отшельника-саньяси[140]. Наоборот, всегда одетый с иголочки, наделенный красотой Кришнамурти[141] и недюжинным обаянием, он производил впечатление жизнелюбивого человека с большим количеством привязанностей: пациенты, ученики, многочисленные друзья. Умение дружить — одно из лучших человеческих качеств, и эта добродетель, кажется, нередко бывает свойственна тем, кто вырос в индийской культуре. Начиная с восьмого класса американской школы у меня всегда было много друзей-индийцев, и я не понаслышке знаю об индийской теплоте и щедрости. Этими качествами в полной мере обладал и Маниш Шарма. Порой от его рачительности становилось не по себе. Он мог, например, ни с того ни с сего подарить мне новый галстук со словами: «Ты знаешь, вчера я купил себе этот галстук, но сегодня вижу, что он мне совершенно не подходит, а тебе, как мне кажется, очень подойдет. Возьми, пожалуйста, а то мне придется его выбросить». Я принимал подарок и, придя домой, обнаруживал, что он стоит 400 долларов.

Верный завету «Бхагавадгиты» «Откажись не от деятельности, а лишь от плодов деятельности», Шарма посвятил себя двум мирским занятиям, врачеванию и преподаванию, и потому, как он сам говорил, не смог продвинуться в духовной практике так далеко, как хотел бы. На это я шутя отвечал ему, что и праотец Авраам, согласно талмудической экзегезе, был вынужден приостановиться в своем духовном развитии, чтобы учить других. Не знаю, как с точки зрения индуизма, но, по крайней мере, в иудейском понимании такая «задержка в развитии» похвальна и богоугодна. Говоря это, я знал, что попаду в точку: Шарму интересовало все, что связано с иудейским мистицизмом. Он читал Гершома Шолема, Моше бен Нахмана и Луцатто. Он вообще был открыт всему чужому, проявляя зашоренность лишь в отношении к исламу, который он, как многие индусы, считал религией невежества и насилия. Как известно, длинная история антагонизма между индусами и мусульманами достигла своего апогея в период раздела 1947 года, когда в результате обоюдного геноцида погибло около полутора миллионов индийцев обоих вероисповеданий. Отец Шармы, которому тогда было шесть лет, бежал из Лахора после того, как соседи-мусульмане зарубили саблями его родителей и сестру. Правы ли те, кто возлагает часть вины за ужасы тех дней на политику Махатмы Ганди? Если это так, то можно сказать, что своими религиозными предрассудками, унаследованными от отца, Маниш Шарма отчасти обязан великому идеологу сатьяграхи[142].

Насколько Шарма был легок в общении за пределами больницы, настолько он был въедлив и безжалостен в качестве преподавателя. Потому-то его так поносили не отличавшиеся трудолюбием Гитпа и Паллави. Преподаватель Шарма требовал досконального знания всех клинических исследований, когда-либо проводившихся в нашей области. Для того чтобы держать все это в голове, надо было иметь дисциплину памяти как у индийских пандитов[143] с их многовековой традицией мнемонического канона. Иначе говоря, это было под силу только Шарме да Прашанту. Мне было далеко до них, но я старался как мог.

Работая по двенадцать часов в день, ординаторы жили в ожидании следующей передышки, и она наступала, причем всегда неожиданно. Раз в два или три месяца Шарма заглядывал в ординаторскую перед началом утреннего консилиума и с виноватым видом сообщал, что ему, к сожалению, срочно надо отлучиться примерно на неделю. Он надеется, что мы в его отсутствие не оставим занятий и будем внимательно вести наших пациентов. При необходимости с ним можно будет связаться в любое время дня и ночи: мобильник всегда при нем.

— Как ты думаешь, куда это он ездит? — спросил я у Прашанта, когда история с внезапным отъездом Шармы повторилась во второй или третий раз.

— Как куда? Ты разве не знаешь? — удивился Прашант. — В Индию ездит, к своему гуру-джи.

— А зачем он к этому гуру-джи все время наезжает?

— Это ты у него спроси.

* * *

Я спросил и в ответ услышал одну из многочисленных историй про гуру-джи, теперь уже не вспомнить, какую именно. За годы моего общения с Шармой слово «гуру-джи» стало настолько привычным, что я до сих пор ощущаю неявное, но подразумеваемое присутствие этого человека, как если бы он был моим очень давним знакомым. Между тем я даже не знаю его имени и никогда не видел его вживую. Видел только на фотографиях, развешанных по квартире Шармы. Из-за очень близко посаженных глаз и кустистой, словно бы накладной бороды лицо гуру-джи кажется плутоватым и утрированным, как у опереточного персонажа. В этом лице нет ни визионерской одержимости, ни выстраданной думы, как у Шри Ауробиндо или Рабиндраната Тагора. Но смеющиеся глаза приковывают к себе, неправильные черты моментально отпечатываются в памяти, их уже не забудешь. В остальном же человек на портрете, занимающем полстены в гостиной у Шармы, мало чем отличается от тысяч других садху[144]: шафранное платье, венок из маргариток на шее, шиваитская трипундра[145] на лбу. На противоположной стене висит другая фотография, где гуру-джи, еще довольно молодой (снимок был сделан в конце 60‐х), запечатлен рядом со своим учителем. У того выпяченная нижняя губа и густые, низко нависающие брови, придающие его лицу грозное выражение. Его облик тоже кажется карикатурным, особенно рядом с гуру-джи. Более эффектной парочки не найти: один хитроват и бородат, а другой сердит, как Шива, и лыс, как Ганди. Вот тебе и парампара[146]. Но эти двое — духовные предтечи и учителя Маниша Шармы, которого я, в свою очередь, считаю моим учителем, хоть и по совсем другому предмету.

Ашрам гуру-джи находится в окрестностях Мумбаи, но гуру-джи проводит там лишь часть времени. В свои восемьдесят пять лет он еще вовсю колесит по свету, навещая учеников, которые, разумеется, полностью оплачивают эти странствия. Надо заметить, однако, что он никогда и никуда не ездит по приглашению. Его визиты стихийны, предугадать их невозможно. В Нью-Йорке он был всего один раз, лет семь назад, и неизвестно, приедет ли когда-нибудь снова. Но в двухкомнатной квартире Шармы одну комнату занимает сам Шарма, а другая пустует в ожидании гуру-джи. В этой комнате гуру-джи жил и медитировал во время своего непродолжительного визита, и с тех пор подушка, на которой он сидел в позе лотоса, зовется «подушкой гуру-джи». Подушка, накидка, подставка для курительных палочек хранят его вибрации. Словом, этой комнатой безраздельно владеет дух гуру-джи. Как, впрочем, и всей квартирой.

— Ну так что, Шарма, собираешься ты жениться?

— Нет, гуру-джи, не собираюсь.

— Тогда пусть твоя квартира и все, что в ней есть, принадлежит мне. Согласен?

— Да, гуру-джи.

Такой разговор произошел у них пятнадцать лет назад. И за все это время гуру-джи побывал в своей нью-йоркской квартире лишь однажды. Но Шарма ни на секунду не забывает, кто в доме хозяин. Правда, был случай, когда ему потребовалось напоминание. В гости нагрянули друзья юности, бывшие сокурсники из мединститута. Принесли пиво и DVD с порнофильмом. Решили тряхнуть стариной — попить пивка и поглядеть порнушку, как, бывало, делали в общаге. Спросили у Шармы: «Ты не против?» Он не хотел обижать их, сказал, что не против. «Меня, как вы знаете, такие вещи не интересуют. Но вы, пожалуйста, чувствуйте себя как дома». Не успел он это сказать, как в кармане у него загудел мобильник. Звонили из Мумбаи.

— Привет, Шарма, прости, что отвлекаю. Скажи, правильно ли я понял, что ты считаешь свою квартиру ашрамом?

— Да, гуру-джи.

— Ага, спасибо. Просто хотел проверить. Ну пока.

Шарму этот звонок нисколько не удивил: о сверхъестественных способностях учителя ему было хорошо известно. К тому же их общение с самого начала протекало в таком ключе. Гуру-джи никогда ничего не втолковывал, не читал лекций; он учил посредством фокусов и выкрутасов. Заставал врасплох неожиданным звонком, демонстрировал свой дар ясновидящего и экстрасенса. А то вдруг ни с того ни с сего требовал, чтобы Шарма бросил все и немедленно прилетел к нему в Бомбей. Ослушаться было невозможно: вся система построена на беспрекословном послушании. Если хочешь учиться у гуру-джи, ты должен раз и навсегда поверить, что твой учитель знает, как лучше. Поверить его словам и действиям, какими бы странными они ни казались. Принимать его прихоти, помня, что пути гуру-джи неисповедимы. Короче говоря, Шарма с готовностью делал то, что от него требовалось. Отпрашивался у начальства (благо, Аппани, у которого был свой гуру, относился с пониманием), покупал втридорога авиабилет, забегал в ординаторскую, чтобы сообщить нам, что должен срочно уехать… Но за два часа до вылета гуру-джи мог позвонить ему со словами: «Что-то мне нездоровится. Приезжай лучше в другой раз». И наши внезапно наступившие каникулы столь же внезапно отменялись.

Бывали сюрпризы и похлеще. Как, например, в истории с братом Шармы — Гопалом. В отличие от своего брата Гопал был далек от религиозного подвижничества. Основатель финансового стартапа и отец троих детей, он был всецело поглощен мирскими заботами, и заботы его множились день ото дня. Чувствуя, что нуждается в отдыхе, Гопал решил слетать на четыре дня в Лондон, куда его младшего брата Маниша вызвал гуру-джи. Сам Гопал с гуру-джи до этого никогда не встречался. В Лондоне все прошло как нельзя лучше. Американский бизнесмен и индийский мистик до того понравились друг другу, что по истечении четырех дней Гопал, удивляясь собственному легкомыслию, отправился не обратно в Нью-Йорк, а в Мумбаи — в гости к новому знакомому. Он планировал провести в ашраме неделю, а затем вернуться в Америку в сопровождении гуру-джи, собиравшегося навестить своих учеников в Сиэтле. Но через неделю Гопал позвонил домой и сквозь чавканье и треск трансатлантической связи сообщил жене, что вынужден задержаться еще на несколько дней, так как у гуру-джи открылся сильный понос и он просит Гопала побыть с ним, пока ему не полегчает. Когда спустя еще две недели он снова позвонил, чтобы доложить, что гуру-джи до сих пор хворает и никак не хочет его отпустить, жена ответила, что у нее тоже есть новости: компания Гопала находится на грани банкротства, а их старшего сына собираются отчислить из колледжа за неуспеваемость. Если он не вернется домой в течение трех дней, она подаст на развод. «Отпусти меня, гуру-джи», — взмолился Гопал. Но старик только скорчил страдальческую мину и схватился за живот: «Понос, сильный понос! Останься еще на недельку…»

Гуру-джи продержал Гопала у себя ровно год. Когда же Гопал наконец вернулся в Нью-Йорк, оказалось, что его стартап процветает, сын взялся за ум и учится теперь на отлично, а сам он, Гопал Шарма, за этот год стал другим человеком и новый Гопал нравится жене куда больше прежнего.

— Чему же он вас там учил? — расспрашивала Гопала жена.

— Кто? Гуру-джи? Да так…

— Ну, о чем вы с ним разговаривали?

— Мы мало разговаривали…

— А что вы делали? Все время медитировали?

— Немножко медитировали. Но в основном смотрели телевизор.

— Телевизор? И это все?

— Нет, не все. Когда он спал, мы массировали ему ноги.

Однажды по телевизору показывали речь Обамы. Гуру-джи, который никогда не интересовался политикой и не обсуждал ее, вдруг повернулся к любимому ученику и, хитро улыбнувшись, спросил: «Скажи, Маниш, разве этот чернокожий может быть хорошим президентом?» Шарма, пораженный таким вопросом, принялся с пеной у рта убеждать своего учителя в необходимости избавления от расовых предрассудков. Смерив невоздержанного ученика ледяным взглядом, гуру-джи произнес: «Думаю, тебе пора увольняться с работы». И директор ординаторской программы Маниш Шарма, достав из чемодана ноутбук, покорно принялся писать заявление об отставке. Когда заявление было готово и Шарма уже вводил адрес электронной почты Аппани, гуру-джи как бы невзначай обронил: «Наверно, необязательно отсылать это заявление прямо сейчас. Лучше подождать…»

Можно ли таким способом чему-нибудь научить? Да и стремится ли он научить? Что это за человек? Что им движет? Проще всего было бы сказать себе, что гуру-джи — типичный лидер культа, то есть, по сути, шарлатан и манипулятор. Может быть, так оно и есть. Но я слишком люблю и уважаю Шарму, чтобы даже не пытаться понять. К тому же мне доподлинно известно о некоторых странных происшествиях, которые я не в состоянии объяснить. Так, например, одна наша с Шармой общая приятельница много лет безуспешно пыталась забеременеть. Испробовав все способы от экстракорпорального оплодотворения до гаитянского вуду, она обратилась за советом к гуру-джи: «Мы с мужем уже десять лет пытаемся завести ребенка, все без толку. Теперь нам обоим за сорок. Есть ли еще надежда?» Гуру-джи пообещал ей, что у нее скоро будет новый муж и все получится естественным образом, не нужно никакого ЭКО. Женщина удивилась: они с супругом, хоть и не жили душа в душу, вовсе не собирались расставаться. Однако через год она была уже разведена с мужем и помолвлена с другим мужчиной. Когда же назначили день свадьбы, оказалось, что он совпадает с днем рождения гуру-джи (о чем ни жених, ни невеста не подозревали). А еще через год, ровно в тот же день, у них родился сын.

«Если ты когда-нибудь решишь посетить Индию, непременно поезжай к гуру-джи, не пожалеешь», — агитировал меня Шарма. После всех историй и часов, проведенных в комнате, где бородатый мистик следил за мной с фотографии, притворяясь, будто глядит в объектив, я и сам чувствовал, что созрел для паломничества в бомбейский ашрам. Когда представилась возможность побывать в Дели с Сандипом, я попросил Шарму справиться у гуру-джи о возможности визита (я уже выяснил, что от Дели до Бомбея всего два часа лету). Ответ не заставил себя ждать: «Он говорит, что будет рад тебя принять. И еще он просил передать, чтобы ты не беспокоился: то, что он исповедует, никак не связано с религией. Это не религия, это наука». Иными словами, не имеет значения, индус ты или еврей, — у гуру-джи все кошерно. И я стал готовиться к поездке. Сандипу я сказал, что в какой-то момент наши пути разойдутся: я полечу в Бомбей, а он останется с семьей в Дели. Так и для него будет лучше. Ему ведь наверняка захочется пообщаться с родными без назойливого присутствия посторонних и без необходимости все время говорить по-английски. Этот мой довод вызвал у Сандипа бурный протест. Какие еще «посторонние», что за чушь? Наоборот, он способен переносить свою родню только в самых малых дозах; мое присутствие разрядит обстановку и, стало быть, очень ему поможет. Да и вообще, уверен ли я, что хочу провести две недели в ашраме? За это время мы могли бы столько всего посмотреть! Но я был настроен решительно, и моему другу пришлось покориться. При этом я старался быть готовым к тому, что все может еще сорваться в последний момент. Так и случилось. За полторы недели до поездки гуру-джи позвонил Шарме и как ни в чем не бывало сообщил, что не сможет меня принять, так как ровно в то время, когда я собирался у него гостить, он будет в Ченнаи. Но если я хочу приехать к нему через месяц, он, понятно, будет только рад. Мои тщательно выстроенные планы лопнули как мыльный пузырь, и я вздохнул с облегчением.

И все же во время путешествия по Индии я то и дело пытался представить себе гуру-джи и его ашрам, примеряя контекст всего, что я видел вокруг, к тому странному, герметичному миру, в который я так и не попал и вряд ли теперь когда-нибудь попаду. Даже если верить утверждению Упанишад, что человек, правильно использующий свою пранаяму[147], должен дожить до ста лет, время ухода восьмидесятипятилетнего гуру-джи не за горами. Что будет делать брахмачарья Шарма, когда его учитель умрет? Однажды мы говорили об этом. Шарма сказал, что собирается принять саньясу[148]; в этом состоял изначальный план. Перед тем как навсегда погрузиться в самадхи, а может быть, еще раньше, гуру-джи даст Шарме сигнал, и тот откажется от своей нынешней жизни, уедет из Нью-Йорка, оставит медицину, пациентов, друзей и учеников. Он вернется в Индию, чтобы предаться окончательному одиночеству йогического созерцания. Разумеется, он будет нас помнить, и, если, например, мы с Прашантом когда-нибудь решим его навестить, он будет только рад… Иначе говоря, мы больше его не увидим.

Рахман

В эмиграции, как известно, все становятся кем-то еще. Русские евреи превращаются в Russians, а выходцы с Индийского субконтинента перестают быть индусами, мусульманами, сикхами, джайнами, христианами из Кералы или парсами из Мумбаи. Белому человеку трудно отличить пакистанца от пенджабца, бенгальца из Индии от бенгальца из Бангладеш. Все религиозные и этнические различия, веками служившие почвой для кровопролитий, разом стираются, и вместо нескольких сотен народностей, языков и религиозных течений появляется один усредненный образ темнокожего человека в тюрбане, пропитанного запахами восточного базара, говорящего с определенным акцентом. В худшем случае это образ врага; в лучшем — нечто чужое, но уже вроде бы знакомое. В Нью-Йорке в этом смысле дела обстоят лучше, чем где-либо еще: человек в тюрбане здесь так же привычен, как человек в кипе или в бейсбольной кепке. Все живут бок о бок, замечая или не замечая друг друга. Кроме лозунгов, призывающих вернуть Америке былое величие, на бамперах случается увидеть и другие наклейки — например, слово «coexist», где буква c заменена полумесяцем, буква x — могендовидом, буква s — символом «инь-ян», а буква t — крестом. Сосуществование возможно, таков посыл, даже если нам не отличить суннита от шиита, вайшнава от шиваита.

Врач, работающий в Нью-Йорке, имеет дело с иммигрантами со всех концов света; они его коллеги и пациенты, и это дает ему возможность узнать другие культуры так, как их никогда не узнает путешественник, сколько бы времени тот ни провел в чужой стране. Десять лет назад, когда я строчил свои первые рассказы о хирургической практике в пуэрто-риканском Южном Бронксе, я не предполагал, что мне предстоит совершить «кругосветное путешествие» по нью-йоркским больницам, переходя из Ганы в Индию, из Индии — в Корею, с заездами в местный Египет, в Грецию, в Китай, на Филиппины. Мне хотелось зафиксировать этот опыт, но по мере записывания становилось все очевиднее, что подразумеваемый «взгляд изнутри» — иллюзия, потому что мое знакомство с той или иной культурой всегда происходит на фоне экстремальной ситуации. Речь идет о жизни и смерти; любая культурная специфика в этом контексте сводится к минимуму. Пакистанца не отличить от пенджабца, бенгальца из Индии от бенгальца из Бангладеш, человека в тюрбане от человека в кипе или в бейсбольной кепке. Все реагируют одинаково, хотят одного и того же. Но это равенство неутешительно. Если это и есть тот самый переход от множества к единству, предписанный адвайтой[149], то он не то, к чему хотелось бы стремиться. Равенство и единство — это смерть, множество и неравенство — жизнь. Изо дня в день имея дело с умирающими людьми, я хватаюсь за все поверхностное — за соблазнительную экзотику, странную еду и одежду, внешние различия, примитивные стереотипы — за все, что возвращает в область жизни. Это мой защитный механизм.

Индийские пациенты не носят врачу подарков, как русские и американцы; не качают права и не угрожают жалобами, как итальянцы; не предаются панике, как женщины из Латинской Америки. В основном пациенты из Индии спокойны и доброжелательны; с ними приятно иметь дело. Я люблю запахи карри и курительных палочек, которыми пропитана их одежда. Люблю обращение, которое они используют, когда зовут медбрата: «пхаи-сахиб», то есть «брат-господин» (что ни говори, «брат-господин» звучит куда приветливей, чем «молодой человек»). Люблю слушать их разговоры в приемной, их английский, исковерканный на особый индийский лад:

— Ramesh will go to New Jersey for buying new car, is it?

— Yes, he will go tomorrow itself.

— What he is thinking? In New Jersey even it is costing too much.

— Don’t worry, this place it is very less. Less profit only they are taking[150].

Я выглядываю в приемную, вижу там двух бенгальцев, молодого и старого. Молодой бенгалец с церемониальной важностью поднимается мне навстречу, представляется: «Абу Рашид. А это — доктор Рахман, мой тесть и ваш пациент». Я уже наслышан о докторе Рахмане. Коллега, который направил его ко мне на облучение, специально позвонил предупредить: этот Рахман — вип из Бангладеш, по слухам большой филантроп и меценат, сделал огромные пожертвования какому-то медицинскому центру не то в Техасе, не то в Аризоне, да и в Бангладеш он, говорят, целую больницу построил за свой счет. Все это я уже слышал. Но доктор Рахман не доверяет чужим рекомендациям, хочет сам рассказать о своих достижениях. Вообще-то он хирург, но последние двадцать лет непосредственно медициной не занимается. Занимается благотворительностью. Построил с десяток госпиталей у себя на родине, примерно столько же в других странах. Раздает гранты направо и налево, читает лекции по всему миру, выступает в ООН. Последние шесть или семь президентов США — его близкие друзья. Он писал письма Рейгану, тот ответил и пригласил его в Белый дом. После 11 сентября он, доктор Рахман, правоверный мусульманин, был первым, кто выступил против Усамы бен Ладена и его террористической организации…

Зачем он все это мне рассказывает? Что за глупость? Не глупость, а деменция. Бедный доктор Рахман, восьмидесятилетний вип из Бангладеш, выжил из ума и теперь несет околесицу, решив, что я буду лучше его лечить, если увижу в нем большого человека. Молодой бенгалец Абу Рашид сидит с каменным лицом, не поощряя, но и не прерывая конфабуляции тестя. Деменция деменцией, а человек он, судя по всему, богатый, глядишь, и нашему отделению что-нибудь отвалит. Так рассуждает наша администраторша Джейми. Возможно, зять Рахмана рассуждает так же. Все в порядке вещей, и, сколько я ни сопротивляюсь и ни прошу Джейми оставить старика в покое, она упорно гнет свою линию: «После того как вы закончите консультацию, я попрошу его ненадолго задержаться и подниму тему благотворительности. Наше отделение нуждается в пожертвованиях не меньше прочих, вы сами это прекрасно знаете. Разумеется, вам не нужно присутствовать при этом разговоре. От вас требуется только представить меня пациенту, а дальше я сама». В госпитале «Аполло» пациенты протягивают доктору взятку перед началом консультации. У нас все устроено несколько хитрее, но, думаю я, в сущности, разница невелика. Я не хочу участвовать в этом позорище, но у меня нет выбора: Джейми уже сама постучалась, приоткрыла дверь в кабинет. «Можно? Я Джейми Кориган, а вы, как я понимаю, доктор Рахман. Как же мне приятно с вами познакомиться! Я столько слышала о ваших заслугах, о вашей щедрости…» На лице у старика отражается страх. Я говорю, что мне пора, и выскальзываю за дверь, чтобы не видеть эту сцену. Все продолжается недолго, минут десять. Первой из кабинета выходит Джейми; выражение лица у нее озлобленно-деловитое. Вслед за ней в дверях появляются сконфуженные бенгальцы. «Кажется, вы были правы, — бросает мне Джейми, нисколько не заботясь о том, что ее может услышать Рахман. — Игра не стоила свеч. Мне кажется, он вообще никакой не меценат. Просто старый маразматик».

Через неделю Рахман приходит на первый сеанс лучевой терапии. Вид у него сияющий. На сей раз, кроме Абу Рашида, его сопровождают еще двое — зятья или сыновья, кто их знает.

— Сегодня, — торжественно начинает Рахман, — я хочу подкрепить слово делом. В прошлый раз я говорил вам, что всю жизнь занимаюсь благотворительностью, помогаю талантам, поддерживаю достойные начинания. Теперь я докажу вам, что это были не пустые слова. Я хочу, — голос Рахмана дрожит от волнения, — я хотел бы… я решил представить вас к награде.

С этими словами Рахман достает из портфеля довольно увесистый предмет. При ближайшем рассмотрении он оказывается дипломом в бархатном футляре. На блестящий алюминиевый композит накатано мое фото с больничного веб-сайта, а снизу красивыми буквами выгравировано: «Доктор Джари Рахман награждает этим дипломом доктора Александра Стесина». Выглядит внушительно. Я благодарю Рахмана за прекрасный подарок, я действительно очень тронут. На лице у него играет гордая улыбка.

— Вы знаете, — говорит он, — последние семь президентов США были моими друзьями. Я писал Рейгану письма, и он лично пригласил меня в Белый дом. После 11 сентября я был первым, кто заклеймил Усаму и его организацию. Вы помните 11 сентября?

Да, я помню, хотя за пятнадцать лет мои воспоминания успели перемешаться с телекадрами. Толпы бегущих по Бруклинскому мосту, полицейские и пожарные команды, тарабарщина объявлений по громкоговорителю, а наверху — люди выбрасываются из окон горящей башни… Все это видела моя жена Алла. Она была среди тех, кого эвакуировали. В хронике, которую из года в год крутят по CNN в этот день, мелькает ее испуганное лицо, и каждый год доброхоты с радостным «Тебя опять по телику показывали!» непременно присылают ей ссылки, а иногда и стоп-кадры, сколько она ни просит не присылать, не напоминать… Я в этот день был на другом конце Манхэттена — проходил практику в Гарлемской клинике. Помню, как возвращался домой через весь город пешком (метро остановили). Помню оцепенелую тишину на улицах Мидтауна, только у телефонов-автоматов — очереди и причитания, все пытаются дозвониться до родных. Помню, как на углу 66‐й улицы пожилая женщина в хиджабе, по виду откуда-то из Пакистана или Бангладеш, повторяла как безумная, обращая свои слова в безответное пространство: «Теперь они нас убьют, теперь они всех нас убьют…»

II. КАШМИРСКИЕ ВОРОТА

Ашватха

В преддверии моего «хожения за три моря» нью-йоркские коллеги пугали меня разговорами о трех основных атрибутах индийской жизни: грязь, нищета, болезни. Из их рассказов можно было заключить, что эта триада охватывает и определяет Индию в неменьшей степени, чем раджас-тамас-саттва[151] или Брахма-Вишну-Шива. Рудра, зять Аппани, предупреждал, что ко мне будут приставать, не давать проходу, обманывать, обворовывать, цепляться за рукава и штанины, выпрашивая милостыню. «Я бы на твоем месте отказался от этой поездки», — советовал он. Вообще, когда Рудра что-то советует или от чего-то отговаривает, нужно делать ровно наоборот. Но Прашант, к которому у меня доверия гораздо больше, говорил приблизительно то же самое. Чтобы не быть голословным, он вспомнил характерную сцену из своего бомбейского детства: обезумевший от голода человек пытается вырвать кость прямо из пасти бездомного пса. «Вот что такое Индия». Раджни в свою очередь вспоминала, как нищие кидались под колеса подъезжающего к платформе поезда в надежде найти на рельсах объедки, выброшенные в окно пассажирами первого класса. Слушая эти истории, я изо всех сил старался подготовить себя к тому, что в Индии мне придется столкнуться с невообразимыми ужасами. Я представлял себе нищих старух с бельмами на глазах, дистрофичных детей со вздутыми от дистрофии животами, слепых аскетов из романов Премчанда[152], инвалидов, передвигающихся на руках, волочащих по земле обрубки ног, облепленных мухами, обезображенных язвами и проказой. Все они бормотали что-то жалостливое, тянули ко мне руки, взывая о помощи, но я, неожиданно грубый и равнодушный к чужому горю, брезгливо отталкивал их, уворачивался как мог, оберегая дорогой фотоаппарат и напузник с деньгами, — и просыпался в холодном поту. Словом, я настраивал себя на ад.

Но ничего похожего я не увидел. И вовсе не потому, что все время прятался от мира в пятизвездочных отелях. Наоборот, путешествуя с человеком, который родился и вырос в Дели, я имел уникальную возможность окунуться в городскую повседневность. Мы останавливались в съемных квартирах, найденных через Airbnb, ходили в магазин за продуктами, пользовались общественным транспортом, дышали смесью гари, карри и пота. Навещали бывших одноклассников и однокашников Сандипа, живущих в Гургаоне, Фаридабаде, Ноиде и других уголках Национального столичного округа. Шатались по городу в поисках того-сего; облазили половину районов Южного Дели, которые здесь называют «колониями», с их странными названиями (Защитная колония, Колония новых друзей и так далее). С грехом пополам освоили местную систему адресов, учитывающую дату покупки участка и сильно изменившуюся со времен юности моего друга. Будним утром, при галстуках и портфелях, мы спешили в госпиталь «Аполло», сливаясь с нескончаемой толпой горожан. Так что дело тут не в туристической зашоренности, а в чем-то еще. То ли нынешнему премьер-министру Нарендре Моди и правда удалось «почистить» город, задействовав полицию и службу по работе с беспризорными детьми. То ли мне, проработавшему некоторое время в Африке, просто было с чем сравнивать. Антисанитария, трущобы, попрошайки — всего этого в Дели более чем хватало, несмотря на старания Моди. Но по сравнению с Бамако или Киншасой столица Индии показалась мне образцом процветания и благополучия.

И все же, думал я, приятным этот город не назовешь. Первое, что бросается здесь в глаза, — кромешный смог и чудовищные пробки, каких я не видел ни в Африке, ни в Китае. Сочетание этих двух факторов делает Дели труднопереносимым, особенно для неженок-иностранцев вроде меня. Десять миллионов автомобилей «марути-сузуки» и моторикш «баджадж» (с периодическими вкраплениями старых «амбассадоров» и джипов «махиндра») мечутся в броуновском движении по дорогам Дели, не соблюдая никаких правил, не обращая внимания на разметку, беспрестанно надрывая клаксоны. Каждый идет напролом, берет «на слабо», вклиниваясь и подрезая, и расстояние между твоей машиной и соседними в любой момент составляет не более нескольких миллиметров. При этом лица водителей остаются совершенно бесстрастными, никто не теряет самообладания, не матерится и не высовывает в окно средний палец. Все привыкли к хаосу, принимают его как данность, и, что самое удивительное, за все время я не увидел ни одной аварии. Отчасти это объясняется тем, что вышеописанное каскадерство происходит на улиточных скоростях, а отчасти — безусловным водительским мастерством. Около 80 процентов здешних автомобилистов никогда не сдавали на права, так как для получения оных в Дели достаточно дать инспектору взятку. Однако в мастерстве им не откажешь: чтобы водить здесь, нужно обладать исключительным умением. Для большинства горожан передвижение по городу на машине, будь то в качестве водителя или пассажира, становится главным жизненным занятием, ибо любая поездка из точки А в точку Б, как правило, занимает не менее двух-трех часов. Попросту говоря, жизнь в этом городе есть бесконечное стояние в пробке.

Когда же ты наконец добираешься до пункта назначения и выходишь из машины, радуясь возможности размять затекшие конечности, тебя тотчас начинает душить астматический кашель, а заглазье колют песчинки, как при сильном недосыпе. Ты озираешься по сторонам, но ничего не видишь из‐за всепоглощающего тумана. «Это не туман, это смог, — доносится откуда-то веселый голос Сандипа. — Добро пожаловать в Дели!» И его заботливая волосатая рука протягивает респиратор, купленный накануне в одной из лавок торгового пассажа Чандни Чок.

В 1990 году Агентство по охране окружающей среды США утвердило «Индекс качества воздуха» — стандартную шкалу для измерения смога, использующуюся теперь практически во всем мире. Максимально возможный балл по этой шкале — 500. До недавнего времени звание рекордсмена было закреплено за одним из мегаполисов Южного Китая, набравшим около 300 очков. Но в 2013 году уровень загрязнения воздуха в Пекине достиг небывалых высот, и верхний предел пришлось отодвинуть: новый рекордсмен набрал 587 очков. Пекинские власти издали указ, запрещающий по нечетным дням недели ездить на машинах с номерами, заканчивающимися на четную цифру, а по четным дням — на нечетную. Узнав о принятии этой драконовской меры в соседнем Китае, жители Дели и его окрестностей, где с качеством воздуха дела давно уже обстояли из рук вон плохо, забеспокоились: что, если индийское правительство тоже решит ввести подобные ограничения? И все, кто мог, закупились дополнительными комплектами номеров. В итоге никаких ограничений так и не ввели. А дым-туман продолжал сгущаться…

Накануне нашего прибытия уровень смога в индийской столице в семнадцать раз превысил установленный предел допустимого. И опять не хватило шкалы ИКВ, и новый мировой рекорд пришлось записать как «999». Вот в такую душегубку мы приехали с Сандипом. Как тут не паниковать? И я паникую, учащенно и трудно дышу в бесполезный респиратор. Вспоминаю дыхательные упражнения, которым учили на занятиях йогой. Какая, к черту, йога? Какая санкхья? Мне кажется, я попал в один из некогда популярных фильмов о наступлении ядерной зимы: «Письма мертвого человека» (помню, как смотрел этот фильм с родителями в год Чернобыльской аварии). Все окутано желтой апокалиптической дымкой. Душевный покой? Да мы тут просто задыхаемся от душевного покоя… Прохожие на улицах кажутся движущимися восковыми фигурами. Сомнамбулическое течение времени, близящегося к концу. Вот предвестье того, что может произойти с человечеством при худшем раскладе. «Письма мертвого человека» и «Дорога» Кормака Маккарти — уже почти реализм. Лучше стоять в пробке, сидеть в запорожцеподобной «марути-сузуки», как в бункере, не открывая окон. Задерживать дыхание, как сказочный йогин, на много дней подряд. Короче, мы садимся обратно в машину. Едем дальше.

«Черт знает что такое», — рассеянно возмущается Сандип и как ни в чем не бывало продолжает показ заоконных достопримечательностей. Утренняя автоэкскурсия по городу: Кутб-Минар, гробница Хумаюна, храм Лотоса, Акшардхам, Раштрапати-Бхаван, Ворота Индии. Все это еще недавно было тут, но теперь остался только желтый туман, и перечисляемые названия кажутся именами из уже не существующего мира, как названия предметов, о которых отец рассказывает сыну в антиутопии Кормака Маккарти. Дорога — наше все; главное — двигаться. Куда теперь? «Сивил-лайнз, участок № 9, ворота № 1–2». Или куда угодно. Бессловесный шофер Манудж привык к нулевой видимости, ведет машину уверенно. Так слепой с проворностью зрячего (а то и проворней) передвигается по знакомому лабиринту.

Над приборной панелью у Мануджа висит таксистский вариант клятвы Гиппократа: «Обязуюсь соблюдать правила дорожного движения. Обязуюсь не запрашивать плату, превышающую установленные расценки. Обязуюсь не курить в салоне, не выражаться, не плеваться и не жевать бетель. Обязуюсь ставить безопасность пассажиров превыше всего». Рядом, на бардачке, красуется фигурка бога Ганеши; кажется, это он, слоноголовый бог мудрости, обещает нам не выражаться и не курить в салоне. А на заднем стекле — обязательная наклейка религиозного содержания. Такие наклейки можно увидеть на каждой третьей колымаге «марути-сузуки». У одних написано «Гуру-джи». Это — в память о сикхском святом мученике Гобинде Сингхе. У других — «Ом Саи Рам». Это значит, что владелец автомобиля — последователь Саи Бабы[153]. Мне нравятся эти метки: они напоминают мне Гану. Там тоже все стекла и бамперы были оклеены символами веры. В Америке же клеят в основном имена и лозунги политиков: «Хиллари Клинтон: вместе мы сильнее!», «Трамп: вернем Америке былое величие!». Тьфу. Неудивительно, что на американских дорогах так много аварий и половина водителей страдает «дорожной яростью». По возвращении надо будет, что ли, наклеить на бампер какую-нибудь мантру.

По адресу Сивил Лайнс, участок № 9, ворота № 1–2, живет Ашватха, тесть Сандипа. Восьмидесятилетний патриарх. Кажется, малоприятный тип. Хотя почему малоприятный? Патриарх как патриарх. Это Сандип заранее настроил меня против своего тестя. Когда-то Ашватха был большим человеком: занимался импортом иномарок и таким образом нажил огромное состояние. Купил дом за пятьдесят кроров[154] в центре Дели, нанял целый штат прислуги. Трое детей патриарха, Ниру, Санджай и Навин, росли в достатке, если не сказать в роскоши. Не то семья Сандипа: отец — инженер-строитель, мать — школьный инспектор. То есть оба — работники государственного сектора. В Индии с такой работы не разживешься. Хорошо живут те, кому платят «черными деньгами»: торговцы, владельцы частных предприятий, адвокаты и врачи в частных практиках, даже настоятели храмов, собирающие пожертвования у паствы, — все кто угодно, только не госслужащие. В конце концов родительских сбережений хватило на то, чтобы отдать Сандипа и его младшую сестру Судху в частную школу. Но на этом «роскошь» заканчивалась: ни прислуги, как у одноклассников, ни летних поездок на горные станции. Все каникулы приходилось проводить в душном Дели, в обветшалом квартале за Кашмирскими воротами. Как известно, в индийском обществе почитается не только богатство, но и нищета. Святая нищета, воплощенная в романтическом образе перепачканного пеплом садху; четвертая стадия человеческой жизни — благословенная саньяса. Она поощряется и возводится в добродетель (у романиста-классика Премчанда читаем: «Нищенство существует здесь испокон веков. В ведические времена даже дети раджей, обучавшиеся в обителях, собирали подаяние для себя и своих гуру»). Но нищета — это одно, а бедность — совсем другое. Положение «нижнего среднего класса» — изнурительное болтание над чертой бедности — ни у кого не вызывает сочувствия. Словом, бедности в их семье стыдились, и это чувство стыда запомнилось. Отец отказывался от отпусков и командировок, так как не мог позволить себе железнодорожный билет первого или второго класса. Мать строго-настрого запрещала маленьким Сандипу и Судхе есть в гостях, чтобы никто не подумал, что их не кормят дома.

С будущей супругой Сандип познакомился на последнем курсе университета. В их поколении устроенные по сговору браки уже перестали быть единственно допустимым родом отношений между мужчиной и женщиной. Сандип и Ниру поставили родителей перед фактом («брак по обычаю гандхарвов»), и те вроде бы не возражали. Обе семьи принадлежали к варне кшатриев, так что по крайней мере с кастовой точки зрения их союз нельзя было назвать мизальянсом. Но за день до свадьбы Ашватха вызвал Сандипа на тет-а-тет и, поинтересовавшись, сколько денег зарабатывает его будущий зять и сколько рассчитывает зарабатывать в дальнейшем, подвел итог: «Когда мы с женой только начинали нашу совместную жизнь, мы мечтали, что на долю наших детей выпадет все самое лучшее. Сегодня приходится признать, что наши мечты не сбылись». Со дня женитьбы Сандипа прошло почти двадцать лет. За это время семьи успели породниться еще раз: младшая сестра Сандипа, Судха, вышла замуж за брата Ниру, Санджая. Теперь все живут в мире, чему способствует и географический разброс (Сандип с Ниру — в Нью-Йорке, Санджай с Судхой — в Калифорнии, родители Ниру — в Дели, а их сваты — в Коннектикуте). Но, судя по всему, осадок остался. Во всяком случае, история, заканчивающаяся фразой «Наши мечты не сбылись», была первым, что я узнал от Сандипа о его тесте.

— Мы к нему буквально на пять минут заглянем, — обещает Сандип. — Выпьем по стакану молока и поедем.

— По стакану молока?

— Ну да, для него это предмет гордости. Последние тридцать лет он каждое утро покупает парное молоко у одного и того же молочника. Настаивает, что это лучший молочник в Дели и что своим здоровьем он обязан именно ему. Здоровье у старика и впрямь крепкое. Короче, пей да нахваливай — сделаешь ему приятное. А потом сразу пойдем. В «Аполло» у нас встреча назначена на одиннадцать, так что время еще есть.

Ашватха прав: такое молоко я пил разве что в детстве во Владимирской области (вотчина моей мамы). К черту предосторожности, страх сальмонеллеза и бруцеллеза. Можно раз в жизни проявить легкомыслие? Раз в жизни — можно, но только ты-то его проявляешь все время. Так говорю я себе, бросая алчные взгляды на крынку. О втором стакане и думать не смей…

Пока я расправляюсь со вторым стаканом, Сандип и Ашватха ведут беседу на хинди, и я понимаю каждое десятое слово — не потому, что знаю хинди, а потому, что каждое десятое слово — английское. Этот суржик, пережиток колониального времени, мне знаком по Гане: там носители языка ашанти-чви тоже все время употребляли английские слова, причем чаще всего почему-то пользовались английским при счете. Загибая пальцы, вместо родного «баако, мьенну, мьенса…» бормотали иностранное «one, two, three…». Когда требовалось назвать номер дома, дату рождения или стоимость товара, машинально переходили на английский. То же самое и в Дели. Говорят на хинди, а считают по-английски. Почему? Потому ли, что в школе преподают на английском? Или тут какое-то более хитрое объяснение? Что говорит об этом когнитивистика? Есть ли, например, убедительное объяснение тому, что моя бабушка, румынская еврейка, попавшая в Советский Союз во время войны и с тех пор никогда не говорившая по-румынски, стала на старости лет, сама того не осознавая, вставлять в русскую речь румынские числа? До сих пор помню: «уну, дои, треи, патру, чинчи, шасе, шапте…»

— Этот дом… — Ашватха полностью переходит на английский, неожиданно обращаясь ко мне. — Этот дом я переписал на Сандипа и Судху. Я им его подарил. Так что теперь это их дом, а я тут вроде сторожа.

Я качаю головой в знак изумления и восхищения его щедростью.

Дом за пятьдесят кроров впечатляет, но не шиком, а, наоборот, скромностью габаритов и оформления. В Нью-Йорке такое жилье стоило бы намного дешевле. Но и этому обстоятельству имеется объяснение: некоторое время назад цены на недвижимость в Дели взлетели до небес. Дело, как всегда, в спросе и предложении. Здесь проживает почти 20 миллионов человек, а с пригородами — все 30. Большинство существует на полтора доллара в день, но есть и пресловутый «один процент». Если по ВВП на душу населения Индия находится на сто двадцать втором месте в мире (сразу за Республикой Конго), то по числу миллиардеров она — на четвертом (впереди России). Иными словами, тут есть кому платить астрономические цены. «Черные деньги» копятся, цены взвинчиваются, и коренным делийцам — тем, у кого нет миллионов, но есть дом, оставшийся еще от дедушек с бабушками, — тоже кое-что перепадает. Правда, дома эти продаются редко — даже по удесятеренным ценам. Продавать можно только в самом крайнем случае. Чаще расклад таков: домовладельцы нанимают строителя, чтобы тот снес их двухэтажный особняк и построил на его месте четырехэтажный. Один из четырех этажей отдают строителю в качестве платы (существует даже устойчивая фраза «строительский этаж»), два этажа берут себе, а оставшийся сдают в аренду. На этот доход и живут.

— И все-таки, неужели дом твоего тестя действительно стоит 8 миллионов долларов? — спросил я у Сандипа после того, как мы распрощались с Ашватхой.

— Ерунда. Или, как у нас говорят, чистая майя.

— Что — майя?

— Да всё. И цена, и то, что дом переписан на нас с Судхой. Все ведь прекрасно знают, что мы не собираемся возвращаться в Индию, чтобы жить в этом доме, да и продавать его тоже не собираемся. Дом достанется моему шурину Навину, это уже сто раз оговорено. Но старик любит разыгрывать благодетеля, особенно перед заморскими гостями.

В гостиной у Ашватхи уютно воркует телевизор. Передают новости. «Кошмар в Кашмире»: в штате Джамму и Кашмир сепаратисты взорвали здание средней школы. Это уже сорок восьмой взрыв за последнее полугодие… Самаджвади, социалистическая партия штата Уттар-Прадеш, празднует сегодня свое двадцатипятилетие. По предварительным подсчетам, на юбилейное празднество было потрачено около 200 миллионов долларов… В Дели объявлено чрезвычайное положение в связи с рекордным уровнем смога. Закрыты все школы и государственные учреждения. В индийском сегменте твиттера появился хештег #MyRightToBreathe. Городские власти крайне обеспокоены ситуацией…

— А ведь действительно похоже на конец света, — замечает Сандип уже без своей всегдашней веселости. — По радио с утра обещали, что смог вот-вот рассеется, но что-то я слабо в это верю.

— С каждым днем все хуже, — подтверждает Ашватха. — Я уже почти месяц на улицу носа не показываю. Даже за газетой сам не хожу, а посылаю нашу служанку Шамину. Она из Калькутты, там, говорят, еще хуже. Для нее. Небось, воздух Дели все равно что для нас — гималайский! — Ашватха хохочет, по-приятельски подмигивает мне и, повернувшись к Сандипу, переходит обратно на хинди.

«Аполло»

— …Или еще вот такая история. — Сандип болтал без умолку, повернувшись вполоборота ко мне, сидящему сзади. — Дрона пообещал своему любимому ученику Арджуне, что тот будет лучшим на свете лучником. В один прекрасный день к Дроне приходит юноша Экалавья и говорит: «Научи и меня стрелять из лука». Но Экалавья — не ариец, он из кочевого племени, то есть низшей расы. И Дрона отказывается взять его в ученики. Тогда Экалавья уходит в лес и лепит из глины образ Дроны. С этим глиняным истуканом Экалавья делит пищу, поклоняется ему, называет учителем. Тренируясь в стрельбе из лука, представляет себе, что это Дрона его учит. Он тренируется много лет подряд и в конце концов становится лучшим стрелком, гораздо лучше Арджуны. И вот однажды заблудившийся в лесу охотничий пес Арджуны с громким лаем подбегает к хижине Экалавьи. Тот хочет заткнуть пса и выпускает ему в пасть семь стрел. Но делает он это так искусно, что пес остается невредим и, зажав стрелы в зубах, прибегает обратно к Арджуне. Арджуна удивляется: «Что за великий лучник живет в лесу?» И бежит жаловаться Дроне: дескать, ты сказал, что я буду лучшим из лучших, а там в лесу живет какой-то неведомый богатырь, он умеет то, чего не умею я. Дрона с Арджуной отправляются в лес, находят там хижину Экалавьи. Тот страшно рад Дроне: «Учитель, наконец-то вы пришли!» Дрона смущен: «Разве я твой учитель? Я тебя совершенно не помню». — «Вы меня когда-то отвергли, но это неважно, вы мой учитель, и я обязан вам всем, что у меня есть». «Раз так, — говорит Дрона, — дай мне мою дакшину». Дакшина — это такое вознаграждение, которое ученик должен дать своему гуру. «Все, что пожелаете, учитель!» — «Дай мне свой правый большой палец». Экалавья недолго думая отрубает себе палец и протягивает его Дроне. Без пальца он, конечно же, не сможет больше стрелять из лука, и Арджуна снова будет вне конкуренции. Вот такая грустная история. Хотя, если вдуматься, Дрона в этой истории ведет себя именно как гуру. Он ведь учит Экалавью тому же, чему Кришна потом будет учить Арджуну: отринь привязанности. А мастерство — это привязанность, верно? Если он не сможет больше стрелять из лука, значит, у него будет одной привязанностью меньше. Но и привязанность к гуру — это тоже привязанность. Поэтому в следующей части книги Кришна будет призывать Арджуну не щадить в бою своего учителя Дрону. Так что все по-честному. А Экалавью потом убьет сам Кришна…

Стоя в пробке, можно прослушать не один эпизод из «Махабхараты». Уж я-то знаю: в Нью-Йорке я трачу на дорогу по полтора часа в один конец — слушаю много аудиокниг. Историю Дроны и Экалавьи я слышал и раньше, но в силлабо-тоническом переводе Семена Липкина она звучала совсем не так живо, как в вольном пересказе Сандипа. С той же непринужденностью мой попутчик пересказывал и другие эпизоды: про детей Шантану и Ганги, про сожжение змей, про подвижника, чьи предки висят вниз головой на тонком стебле, который неумолимо грызет крыса Время…

Водитель Манудж тоже заслушался, в результате чего мы поехали не в ту сторону и вынуждены были сделать большой крюк.

— Больше никогда не стану нанимать этого болвана, — кипятился Сандип. — Мало того что он сегодня утром запросил цену втрое выше той, о которой мы договаривались на прошлой неделе. Так теперь мы из‐за него еще и в «Аполло» опоздаем.

Но его опасения были напрасны: мы ни на секунду не опоздали. Вернее, опоздать-то мы опоздали, да только главврач Неха Кумар, с которой мы должны были встретиться, опоздала еще больше нашего. Возможно, ее таксиста тоже кто-то сбил с толку захватывающими сценами из «Махабхараты».

Огромный госпиталь «Аполло» производил странное впечатление: грандиозный вестибюль с мраморными колоннами напоминал мою альма-матер — госпиталь Корнеллского университета в Нью-Йорке. Архитектурный размах фасада свидетельствовал о неограниченных возможностях. У посетителя, глядящего на этот фасад, не возникало сомнений: здесь все по высшему разряду. Но чем дальше мы углублялись в лабиринт приемных покоев, неприютных комнат, набитых тревожно и покорно ждущими пациентами, тем больше обстановка начинала напоминать ту клинику в Гане, где я когда-то работал волонтером. Вспомнился и Линкольн-хоспитал в Южном Бронксе, где я проходил хирургическую практику: как однажды во время лапароскопической операции я попросил у медсестры стерильное полотенце и теплую воду, чтобы протереть линзу лапароскопа. Полотенце мне дали, а на повторную просьбу принести подогретой стерильной воды ответили: «Подогретой воды нет. У нас тут не Корнелл». То же и в «Аполло». Все как будто специально устроено так, чтобы пациент знал свое место и ни в коем случае не забывал: «У нас тут не Америка». Теплой воды (чая, кофе, журнала, подушки, чистого туалета — элементарных удобств) нет и не будет. Нет и других, более существенных вещей. Например, предварительной записи на прием к врачу. Онкобольные приходят ни свет ни заря, чтобы встать в очередь. Если их не примут сегодня, они придут завтра, послезавтра. Они будут приходить, пока не откажут ноги; а когда это произойдет, их переведут в другую очередь — в стационар. И за все это им придется платить наличными. Те, у кого нет денег, лечатся в госучреждениях, где ресурсов совсем мало. Те, у кого денег много, ездят на лечение в Америку или Европу. «Аполло» — промежуточный вариант. Здесь вполне современное оборудование и квалифицированные врачи, а очереди значительно короче тех, что можно увидеть в Дхарамсале или Всеиндийском институте медицинских наук. И то сказать, в очереди стоят те, кто не умеет давать взятки.

В приемной отделения лучевой терапии сидела секретарша и, как бы отдуваясь за всех, с неестественным воодушевлением стучала по клавишам. Что же она там печатает с такой скоростью? Может, наш разговор стенографирует? Да ведь нечего стенографировать: за последние пять минут мы с Сандипом не сказали друг другу ни слова. Может, книгу пишет? В другое время этот маниакальный стук клавиш вывел бы меня из равновесия. Но сейчас он даже понравился: словно на табле[155] играет. Того и гляди, запрокинет голову и вдохновенно затараторит: «Дха-дхин-га-ка-на-на-та-ти-тиракита-тита-тин-ту…» Кто слышал, знает, о чем я. А кто не знает, сейчас узнает: пока мы тут скучаем в приемной, можно и на музыку отвлечься.

Скороговорка, которую таблаист произносит как заклинание, прежде чем дотронуться до барабанов, завораживает слушателя. На самом деле музыкант таким образом проговаривает ритмический пассаж, который собирается сыграть. В былые времена игре на табле обучались вот как: первые семь лет ученик затверживал слоги и лишь на восьмой год, в совершенстве овладев мнемонической скороговоркой, получал право прикоснуться к барабанам. Во всяком случае, так утверждал мой друг Абхиджит. Это он когда-то приобщил меня к хиндустанской классической музыке. «Заметил ли ты, что среди профессиональных исполнителей европейской симфонической музыки полным-полно корейцев, японцев, китайцев и кого хочешь еще, но почти нет индийцев? Как ты думаешь, почему?» Я терялся в догадках, и Абхиджит, довольный моим неведением, с расстановкой отвечал на свой вопрос: «Потому что у нас есть достойная альтернатива. Индия — единственное место в мире, где существует музыкальная традиция, сравнимая по сложности и элитарности с европейской классикой. У нас есть свои Моцарты и Бетховены». Я охотно верил. Мы ходили на выступления Вилайята Хана, Закира Хуссейна, других великих пандитов и устадов. Один раз даже побывали на всенощном концерте карнатической вокальной музыки. В Индии такие всенощные бдения, джаграты, устраивают в честь богини Дурги. Классическая джаграта — это нечто среднее между музыкальным фестивалем и спиритическим сеансом. Многочасовое мелизматическое пение способствует погружению в транс. Под нью-йоркскую джаграту арендовали большую негритянскую церковь в Гарлеме. Слушатели пришли со спальниками, расположились кто где мог. Пение сопровождалось жужжанием тамбуры, накрапыванием и бульканьем таблы, переливами бансури[156]. Под утро, когда зазвучала рассветная рага, я обнаружил, что уже несколько часов сижу неподвижно. Вот оно, искомое растворение эго, выпадение из пространства, времени и причинности майи. Вивекананда учит, что наше ограниченное «я» проявляется на среднем уровне сознания, ниже которого — тамасический сон, а выше — самадхи. Что же это было, низший или высший пилотаж, тамас или самадхи? Так или иначе, было здорово. Что касается Абхиджита, он не выходил из транса весь следующий год. Мы работали с ним в одной лаборатории, но виделись в основном в нерабочее время, так как на работе он появлялся крайне редко. Чем дальше, тем реже. «Где этот чертов Абушит?» — бушевал завлаб Юрген, чья немецкая душа переполнялась негодованием при одном упоминании об аспиранте-таблаисте. «Где он, черт его побери? Приведите его сюда!» И я плелся в общежитие, подолгу стучал в дверь Абхиджита, пока он не открывал наконец — весь взъерошенный, красноглазый. «Чем ты тут занимаешься?» «Да так… Курю ганджу, играю на табле… Вот новый концерт Бомбей Джаяшри[157] скачал… Хочешь послушать?» В конце концов его выгнали из института. Он вернулся в Индию — и неожиданно остепенился. Обзавелся семьей, завязал с ганджой. Теперь он работает гематологом в Мемориальном госпитале Тата в Бомбее. В следующий раз надо будет его навестить.

Доктор Неха Кумар появилась в полдень. В Дели, где все привыкли вести ночной образ жизни, рабочий день, как правило, начинается не раньше десяти, а то и одиннадцати утра. Но полдень — это уже слишком даже для Дели. К тому же ведь мы договаривались на одиннадцать. Предметом нашей встречи должна была стать программа совместных клинических испытаний. Но как только мы расположились для разговора в просторном кабинете главврача, я понял, что никаких совместных исследований не будет: передо мной сидел Шри Аппани в юбке. Тот же взгляд поверх очков; та же непроизвольная подвижность лица, которому слишком долго (но не слишком успешно) пытались придать выражение искреннего участия.

— А вот и вы, проходите, проходите. Мы вас ждали. Я уж про вас от Данды наслышана. Он вас хвалил, а это дорогого стоит…

Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь называл его Дандой. Я тщетно попытался представить себе Дандаюдхапани Аппани ребенком или хотя бы юношей. Каким он был до того, как стал Человеком-Пауком?

— Простите за нескромный вопрос, а вы очень давно знаете доктора Аппани?

— О, я его знала, когда вас еще на свете не было. Мы познакомились на первом курсе мединститута. Уже тогда было понятно, что из него выйдет выдающийся врач. Кстати, как поживает его дочка? Она ведь тоже врач, да?

— Да, она работает пульмонологом в частной клинике.

— А зять? Правильно ли я помню, что его зять занимается онкологией?

— Так и есть. Рудра.

— Точно, Рудра. Я слышала, он делает большие успехи. Кажется, ему дали профессорскую ставку в том же госпитале, где работает Данда?

— Не просто в том же госпитале, а в том же отделении, — не удержался я.

— Что ж, надо думать, он очень способный молодой человек, — парировала доктор Кумар.

О способностях Рудры я тоже мог бы кое-что рассказать. Ведь это мы с Прашантом по просьбе Аппани натаскивали Рудру к государственному лицензионному экзамену, который он до этого дважды заваливал. А с другой стороны, кто сказал, что все должно быть по справедливости? Я промолчал, и, оценив мое молчание, Неха Кумар завела профессиональную пластинку. Как вскоре выяснилось, таких пластинок у нее было две. Одна — для пациентов — напоминала пластинку Аппани («Вам повезло, вы попали к лучшему специалисту в лучшем отделении лучшего госпиталя…») и заканчивалась объявлением цены («Для вас — со скидкой»). Вторая пластинка предназначалась для иностранных коллег и звучала примерно так: «Даже у нас, хотя по сравнению с остальными индийскими госпиталями „Аполло“ — Мекка медицины, однако даже у нас катастрофическая нехватка ресурсов. Это, увы, повсеместная правда индийской жизни. Но мы стараемся, изобретаем, выкручиваемся… Голь на выдумки хитра… Работаем в поте лица и даже в таких неблагоприятных условиях умудряемся время от времени творить чудеса…» Эту пластинку и прослушали мы с Сандипом. После церемониальной паузы мы выразили свое неподдельное восхищение самоотверженностью коллег из «Аполло», а затем снова сделали паузу, давая понять, что на пожертвования с нашей стороны рассчитывать не стоит. Кажется, никакой другой реакции от нас и не ожидали. Доктор Кумар с видимой неохотой поглядела на часы (без четверти час), потом — с еще большей неохотой — на дверь, за которой с шести утра толпились больные.

— Ну что ж, — сказала она, — пора начинать прием. С двух до трех у нас обеденный перерыв, а после обеда — ваш доклад, доктор Стесин. Мы его с нетерпением ждем.

— Когда же вы успеете принять всех ваших пациентов?

— Всех? Если удастся посмотреть четверть, уже хорошо. Но вообще вы правы: что-то их сегодня у нас многовато, надо будет подключить Амиша.

С этими словами она вышла из кабинета, а через минуту вошел ее ассистент, доктор Амиш Гупта. Вдумчивый, обходительный — он мне сразу понравился. В течение следующих полутора часов, пока Сандип общался с коллегами-физиками, мы с Амишем принимали пациентов. Вернее, он принимал, а я сидел рядом. Прописывая лечение, он то и дело поворачивался ко мне: «А как бы у вас в Америке это лечили?» И всякий раз мне казалось, что он скорее разочарован, чем обрадован моим ответом: «Точно так же».

Амиш

Планировка больничных корпусов предусматривает множество вариантов, но, если вы спросите, как пройти в отделение радиоонкологии, вас почти наверняка отправят в подвал. В этом отношении между госпиталями Нью-Йорка, Дели и других городов планеты нет никакой разницы. Оно и понятно: где еще, как не в подвале, разместить бункер с бетонными и свинцовыми стенами, а внутри бункера — линейный ускоритель весом в десять тонн? Есть, впрочем, и другая причина. В подвал прячут все самое неудобное и неприглядное, а «онкология» и «радиация» — два слова, от которых большинству людей становится не по себе. Тут и Чернобыль, и Хиросима, фотографии жертв лучевой болезни, журавлики Садако Сасаки — словом, полный комплект подкорочных кошмаров. Если же сложить два страшных слова вместе, получится медицинская специальность, радиационная онкология. Лечение раковых заболеваний с помощью ионизирующих лучей. Моя профессия. Но сколько бы такие, как я, ни твердили про целебный мирный атом, большинство окружающих, включая коллег из других областей медицины, продолжают ассоциировать радиацию с кунсткамерными ужасами, которым место в катакомбах. С глаз долой, из сердца вон. И радиотерапевтические отделения всей Земли продолжают делить жилплощадь с анатомическим театром, моргом и прачечной.

Окончив прием, мы с Амишем вышли в подвальный коридор, и я втянул знакомый запах — смесь формалина с моющим средством. В одном известном интервью Иосиф Бродский рассказывал, как когда-то, еще в первые месяцы эмиграции, сидя за рабочим столом, он потянулся за словарем и вдруг понял, что это машинальное движение снимает любые различия между «здесь» и «там». Куда бы ни забросила его судьба, его левая рука будет вот так же тянуться к словарю, пока правая дописывает строчку. Эта мысль, говорит поэт, помогла ему избавиться от дискомфорта, связанного с обживанием нового пространства. Красивая байка, мне она всегда нравилась. Если привычное телодвижение может служить точкой отсчета, что и говорить о привычных запахах — они подавно способны связать любое «здесь и сейчас» с душемутительным «там и тогда». Я снова повел носом и, вдохнув родную химию, на минуту почувствовал себя как дома. Но только на минуту.

Чтобы выйти к лифту (тому, что возвращает посетителей преисподней на поверхность Земли), нам пришлось довольно долго плутать по лабиринту подземных коридоров. В какой-то момент у меня возникло подозрение, что Амиш и сам толком не знает, куда нам идти. Но наконец впереди загорелась красным светом табличка «Выход», а затем мы неожиданно очутились в центре странной безмолвной толпы в темных спецодеждах. Кто это, люди или тени? Дети подземелья. Нет, они не ждали лифта. Ждали чего-то еще, какого-то сигнала к действию. До нас им не было дела. Когда мы подошли вплотную, они расступились, вжались в стены и, глядя прямо перед собой, пропустили нас, как караул пропускает колонну туристов к национальному монументу. «Это новая партия ассенизаторов, — пояснил мой проводник. — Только что заступили. Ждут инструктажа». В глазах у новобранцев читались гордость и страх. Им, нанятым на работу, несказанно повезло, но их могут заменить в любую минуту. Под этим подвалом еще много уровней, бесконечно нисходящих ступеней социальной лестницы. Как бы ни был ты беден, всегда найдется тот, кто беднее тебя. Там, внизу, открывается бездна. Нижней ступени не видно, но, если она и есть, ее занимает не блаженный нищий в охряном одеянии, не садху (тот вообще стоит особняком — в стороне от этой лестницы), а некто, напрочь потерявший человеческий облик.

Видно, не зря все-таки Прашант с Рудрой в один голос повторяли: «Если Африка — третий мир, то Индия — четвертый». До сих пор я принимал эту сентенцию за шутку и, кажется, только сейчас обратил внимание на заведомую долю правды. Здесь, в отличие от Африки, самое удручающее замечаешь не сразу. Спрашивается, почему. Ведь всё, казалось бы, на виду. Вот беспризорный ребенок, сидя на бордюре у входа в дорогой ресторан, жжет пластмассовую бутылку, чтобы согреться. Вот попрошайка-трансвестит снует среди машин, предлагая автомобилистам потрепанную «Бхагавадгиту» за несколько рупий (о хиджрах, людях «третьего пола», некогда связанных с культом богини Бахучары-Маты, я читал в свое время и у Джона Ирвинга, и у Джита Тайила, но, по словам Сандипа, о жреческом предназначении хиджр все давно позабыли, и теперь в индийском обществе к ним относятся хуже, чем к прокаженным). Вот работник пункта сбора денег за проезд на платной магистрали, похожий на дистрофика из Дахау, но выряженный в униформу с бейджиком «Шарма» (брахманская фамилия!), высовывается из своей кабинки, чтобы подобрать с земли выброшенный кем-то яблочный огрызок. Вот другой доходяга с наступлением дня вылезает из-под прикрытия картонных коробок. Вслед за ним появляется женщина, в руках у нее пластмассовая канистра с водой из канавы (эта вода будет им завтраком). Они чистят зубы веточками, как в африканской деревне, и их картонные жилища точно напоминают Африку — например, тот лагерь беженцев, который я видел на границе Эфиопии с Суданом. Только в данном случае лагерь разбили в самом центре города, в среднем течении одной из главных улиц, недалеко от Коннот-Плейс. «DP from CP»[158]. Скоро эту выгородку снесут по приказу городских властей, и обитатели картонных коробок опустятся еще на ступень ниже (что это за ступень, можно только догадываться). Вот люди, чей мир для посторонних закрыт так же плотно, как мир заоблачных богачей. Бенгальская пословица гласит: «До тех, кто наверху, можно дотянуться, только если бросать в них камни»; а до тех, кто внизу? Индийская беднота представляет собой как бы другой антропологический тип: по-дравидийски смуглые, почти черные, худые, как щепки, мужчины в коротких дхоти и женщины в цветастых сари (сама цветастость служит знаком низкого положения). Бессловесная прислуга, не реагирующая на твои американские приветствия. Они недоступны для контакта, для твоего участия, искреннего или показного, для жалости. И ты видишь их боковым зрением или вовсе не замечаешь, как будто здешнее мироустройство каким-то образом влияет на твой зрительный аппарат, создает слепые зоны, не позволяя прикасаться взглядом к той стороне жизни, что от века зовется неприкасаемой. Не прикасаться, не заглядывать в бездну — и тогда, ужиная в «Бухаре» или в «Дум-пухте», можно пуститься в рассуждения о позитивной дискриминации, о резервировании должностей в государственном секторе для представителей низших каст, о том, справедливо это или нет. Можно даже позволить себе немного назидательности, произнося что-нибудь вроде «Любая правда правдива только отчасти».

* * *

На следующее утро видимость в городе несколько улучшилась, не потому, что смога стало меньше, а потому, что рассеялся вчерашний туман, выглянуло смутное солнце, и сквозь желтое марево кое-где стали проглядывать очертания зданий. После непродолжительного приема пациентов Амиш взял увольнительную, чтобы показать мне достопримечательности, которых мы накануне так и не увидели с Сандипом.

Сам же Сандип в это утро был зван в подневольные гости к Навину, младшему брату Ниру. О шурине, унаследовавшем семейный бизнес от Ашватхи, Сандип отзывался без особой приязни. Рассказывал, как послал к нему своего университетского друга Ариджита, когда тому понадобилась машина. Навин продал Ариджиту подержанную «хонду» с пробегом в 90 тысяч. Не прошло и трех недель, как машину пришлось везти в мастерскую — латать выхлопную трубу. Еще через месяц полетели тормозные диски, затем — глушитель, трансмиссия. В конце концов механик, заподозривший отмотку пробега, решил проверить одометр, и тут выяснилось, что настоящий пробег этого автомобиля составлял не 90 тысяч, а около шестисот. Ариджит заявил о случившемся в полицию, однако его заявление оставили без внимания, ибо участковый, как оказалось, давно был на откупе у Навина. Правда, сам Навин впоследствии объяснял Сандипу, что ничего не знал об отмотке, а когда узнал, предложил вернуть Ариджиту деньги, но тот не захотел уладить дело по-дружески и побежал зачем-то жаловаться в полицию — за что боролся, на то и напоролся.

Как бы то ни было, у меня не возникло жгучего желания познакомиться с перекупщиком машин, и я воспользовался любезным предложением Амиша поводить меня по храмам Дели. Что до Сандипа, он был только рад препоручить меня Амишу и таким образом отвертеться от обязательной «храмовой экскурсии» (в отличие от Прашанта он не возвещал urbi et orbi о своем атеизме, но от мандира предпочитал держаться подальше). С Амишем мы побывали в бахайском храме Лотоса, который Сандип помогал проектировать, будучи студентом, больше тридцати лет назад; в златоглавой гурдваре Бангла Сахиб с лангаром на тысячу человек и огромным прудом, наполненным святой водой; в храме обезьяноподобного бога Ханумана, где с августа 1964 года и по сей день непрерывно звучит мантра радости «Шри рам джей рам».

Последним номером программы шел мраморный храм Лакшми-Нараян. Расположенный на улице Мандир-Марг, среди развалин, из которых, точно паразитарные фикусы, росли новые дома, этот комплекс, окруженный садом с фонтанами и каскадными водопадами, больше походил на музей, чем на место богослужения. Здесь не было ни столпотворения калек и нищих, как на паперти храма Ханумана, ни очередей за прасадом[159], как в Бангла Сахибе. В главном святилище, хоть оно и было открыто со всех сторон, я впервые с момента прибытия в Дели не услышал всепроникающего запаха гари. Можно было подумать, что воздуху на территории этого храма дарован автономный статус. Ни гари, ни смога, только прохладная сандаловая свежесть. Тишина, нарушаемая разве что редкими всплесками голубей под куполом. Небольшая группа прихожан, человек пять или шесть, выстроилась в безмолвную очередь у алтаря, и священник, панда-джи, мазал каждому межбровье красной пастой. Это тилака, отличительный знак индуизма.

— Хотите, он и вам намажет? — шепнул мне Амиш.

— Нет, спасибо, мне тилаку нельзя. Религия не позволяет.

— Правда? А кто вы по вероисповеданию?

— Иудей.

— Иудей? — переспросил он с неожиданным воодушевлением. — Очень хорошо!

— Хорошо? Чем хорошо?

Мы вышли в сад, и мой новый знакомый пустился в экскурс, из которого следовало, что у индуизма с иудаизмом много общего. Гораздо больше, чем люди думают. Например? Ну, например, известно ли мне, что иудейское «омейн», а стало быть, и христианское «аминь», произошло от индуистского «ом»? Или о связи между бар-мицвой и упанаяной[160]? Между пейсами и священной прядью брахмана? Между цицитом и брахманским шнуром? Между хупой и мандапамом[161]? Или о том, что каббалистические сфироты соответствуют индуистским аватарам? Есть и такая теория. А число 18, которому в иудейской нумерологии отведено почетное место? Откуда пришла эта нумерология? Правильно, из индуизма. Вся «Махабхарата» строится на магическом числе 18, об этом написано немало книг. А как насчет змея Такшаки, с которого начинается та же «Махабхарата»? Уж не перекочевал ли он в Книгу Бытия из эпоса Вьясы? На этом месте я решился внести свои пять копеек: насчет змея я сомневаюсь. Насколько я понял, Такшака олицетворяет непреложность кармического закона, от которого не уйти нечестивому царю Парикшиту. Библейский же змей представляет собой онтологическую природу зла, его необходимость и несамостоятельность по отношению к вселенскому замыслу Творца. Все-таки это разные «змеи», хотя, безусловно, родственные…

Амиш уставился на меня так, как если бы я вдруг заговорил на чистом хинди. Пользуясь его замешательством, я продолжал разглагольствовать. Что касается параллелей между иудаизмом и индуизмом, эта мысль мне и самому неоднократно приходила в голову. У Найпола в «Территории тьмы» есть запоминающаяся сцена, где семейство брахманов принимает пищу во время паломничества в крепость Пандавов. Автора поражает нарочитая грубость их манер, сочетание неопрятности с ортодоксальной строгостью, небрежность, за которой кроется тысяча правил и запретов. Читая это описание, я невольно представлял себе не брахманов, а хасидов из Боро-Парка. Действительно очень похоже.

— У вас, наверное, много друзей из Индии, — предположил Амиш, оставляя мою речь без прямого ответа. — Я рад, что вас, как и меня, интересуют вопросы религии. Ваши индийские друзья, должно быть, рассказывали вам об индуизме?

Я утвердительно покачал головой и тут же устыдился: этот жест — первое, что перенимают туристы, желающие казаться искушенными в местных обычаях. Все еще стараясь произвести впечатление на моего собеседника, я вкратце поведал ему о своих премудрых беседах с Прашантом, о карамазовском богоборчестве последнего. Казалось, Амиш слушает меня вполуха или вовсе не слушает. Его скучающий вид заставлял меня тушеваться и по нескольку раз повторять одно и то же. Когда я наконец умолк, он в свою очередь покачал головой и включил безопасный режим монолога.

— В «Катха-упанишаде» сказано: «Сто один путь исходит из сердца; один из них ведет к верхушке головы». Вот вы говорите, что ваш друг Прашант вырос в Индии и получил здесь образование. Но у него какой-то очень западный подход. Индийская философия начинается с размышлений о природе страдания, это верно. Но она, в отличие от западной, не одержима вопросом божественной несправедливости. Если существует страдание, значит, должен быть и способ его устранения. На этом и надо сосредоточиться.

Очевидно, затевая этот разговор с Амишем, я надеялся услышать нечто, чего никогда прежде не слышал и что навсегда изменило бы мое миропонимание. Озарение, откровение — разве не за этим едут в Индию? Живут в ашраме, записываются на курсы випассаны, увязываются за каким-нибудь бесноватым бородачом, распознав в нем великого гуру? Но вместо искомого откровения я услышал лишь общеизвестную сентенцию. Сетуя на несовершенное устройство нашего мира, Запад спрашивает «Кто виноват?»; Восток же начинает с вопроса «Что делать?». И тут же отвечает: работать над собой. Медитировать, заниматься йогой. Не то чтобы я был против такого подхода, но от перипатетической беседы в сандаловой роще я ожидал большего. Чего же именно?

— Йога — это прекрасно, — начал я. — Но ведь есть еще и молитва. У индусов, насколько мне известно, она тоже имеет место. Когда человек молится, он о чем-то просит или, по крайней мере, обращается к высшей инстанции. И если он верит в существование этой инстанции, то наверняка полагает ее всеблагой и справедливой, разве нет?

— Вы снова рассуждаете очень по-европейски. У нас молитва — это прежде всего медитация. И если вы как следует поразмыслите о сути молитвы в иудаизме, то поймете, что и у вас, иудеев, то же самое. Любая молитва есть медитация, а медитация — это не просьба и даже не обращение. К кому и зачем обращаться? Есть только Брахман, остальное — майя. Помните историю с веревкой, которая издали кажется змеей?

— Если я не ошибаюсь, это точка зрения адвайты Шанкары. Но вот, например, Рамануджа верит в реальность индивидуальных душ, а Брахмана отождествляет с Ишварой, наделяя его атрибутами любви и сострадания. Или взять философию Патанджали…[162]

— Чувствую, ваш Прашант совсем сбил вас с толку, — с досадой сказал Амиш и отвернулся, давая понять, что не намерен больше дискутировать. Я не возражал: меня и самого уже подташнивало от собственного умничанья.

Мы прошли в одно из малых святилищ храма. Мраморные стены были украшены иллюстрациями сцен из «Рамаяны» и «Махабхараты». Говорят, в этих эпосах содержатся ответы на все вопросы. Впрочем, то же самое, кажется, говорят и о Коране, Авесте, «Дао дэ цзин»… То ли это такая общая для всех гипербола, то ли вопросов, на которые требуется дать ответ, на самом деле не так уж много. «Махабхарата» и «Рамаяна» — очень разные книги, но и в той, и в другой есть эпизод, где один из положительных героев побеждает врага обманом. Бхимасена по наущению Кришны обманывает Дурьодхану, а Сугрива — при помощи Рамы — нечестным способом повергает своего брата и супостата Вали. В обоих случаях поднимается резонный вопрос об этичности поступка, и оба раза боги дают неожиданный ответ. Кришна замечает, что с наступлением кали-юги вопросы морали как бы отпали сами собой, а Рама просто напоминает Вали, что тот — бесправная обезьяна. Божественная справедливость оказывается чем-то весьма сомнительным.

Был в этом храме и зал взаимно отражающих зеркал. Казалось бы, символика очевидна: бесконечно повторяющееся отражение объекта в этих зеркалах должно служить наглядным напоминанием о том, что наш мир — иллюзия. Но Амиш отверг мою интерпретацию как слишком поверхностную. Читал ли я «Бхагавадгиту» и, если читал, помню ли главу, где обсуждается Кала? Там Кришна предстает перед Арджуной в своей истинной форме, и Арджуна холодеет от ужаса: «Вижу Тебя повсюду в образах неисчислимых, с многочисленными руками, чревами, устами, глазами; Владыка всеобразный, Твоих начала, середины, конца не вижу…»[163] И тогда Кришна объясняет: то, что так испугало Арджуну, — бесконечно повторяющееся и дробящееся, не имеющее ни конца, ни начала, вечно ускользающее от понимания — есть форма Времени. Время — самое ужасное, что существует, но и это ужасное надо полюбить. Таково предписание бхакти-йоги.

Когда мы вышли на улицу, был уже вечер. За то время, что мы провели в храме, смог как будто усилился. В сгущающейся темноте казалось: все предметы покрыты толстым слоем золы. Засыпая на заднем сиденье застрявшего в пробке автомобиля, я смотрел в окно, и мне полуснилось, что нас накрыл не смог, а пепел от погребальных костров Варанаси.

Одноклассники

Сандип был прав: за те две недели, которые я планировал провести в ашраме, мы увидели куда больше, чем я мог ожидать. Как знать, может быть, в этом и состоял тайный замысел гуру-джи. Я не получил от него мантру, зато окунулся — если и не с головой, то уж точно по грудь — в делийскую повседневность.

Пока пожилые норвежцы, с которыми мы разговорились в автобусе по пути из аэропорта, осуществляли свою давнишнюю мечту побывать в Варанаси, а красотка из Еревана (тоже автобусное знакомство) занималась хатха-йогой в Гималаях, я воевал с хозяином съемной квартиры в районе Нью-Френдс-Колони, требуя немедленной починки унитаза. Миссис Сингх, хозяйка с ангельским характером и пташечьим голосом, смогла приютить нас всего на четыре дня. После этого нам пришлось подыскать себе новое жилье, и мы оказались во власти двадцатипятилетнего арендодателя по имени Абишек. Четырехэтажное здание, где он сдавал квартиры через Airbnb, принадлежало его родителям. Нас поселили на третьем этаже; сами хозяева жили на первом. Абишек был жуликом, но каким-то очень ленивым жуликом. Его смазливое лицо вечно казалось заспанным, волосы были всегда взъерошенны, а щеки покрыты трехдневной щетиной (однако мы увидели его чисто выбритым, когда в квартиру на втором этаже въехали две пышногрудые немки). Набивая себе цену, он сообщил нам, что работает адвокатом, но мы с Сандипом были уверены, что он, если когда-нибудь и учился на юридическом, вылетел с первого же курса. Его было немножко жалко, хотя у нас не было никаких причин его жалеть. Сандип, у которого этот оболтус вызывал отеческие чувства, даже ласково называл его Аби. Но туалет день ото дня работал все хуже, и отеческие чувства вскоре сменились другими, куда менее благожелательными. Наконец Абишек озаботился нашим бедственным положением и, решив сэкономить на вызове сантехника, сам явился к нам с вантузом наперевес. Крутанув какую-то ручку, он пару раз потыкал вантузом, точно пытался осадить наступающего врага. Засим, отступив на три шага для безопасности, стал ждать. Атаки не произошло, и новоявленный сантехник заверил нас, что теперь все будет в порядке.

— Я все исправил. Вы просто слив отключили. Больше так не делайте.

— Извини, Абишек, но мы ничего не отключали, — запротестовал я, точно зная, что в следующий раз, когда мы попробуем воспользоваться унитазом, из недр канализации снова хлынут нечистоты. — Посмотри, пожалуйста, еще раз. Я уверен, что дело в чем-то другом.

— Ничего, ничего, — обадривающе похлопал меня по плечу Абишек. — Я понимаю, что вы отключили его не специально. Вам совершенно не за что извиняться.

Не стерпев такой наглости, мы съехали от Абишека на день раньше, чем было условлено. И крупно о том пожалели. Следующая квартира представляла собой большое полуподвальное помещение с аляповатым фонтаном в центре и четырьмя каморками по периметру. В каждой каморке был матрас, запечатанный в пластиковую упаковку, как будто только что привезенный из магазина. Матрас, и ничего больше. Ни подушки, ни покрывала, ни постельного белья. Помощник, который пришел выдать нам ключи, смотрел на нас испуганными глазами, затравленно втягивал голову в плечи и на все вопросы повторял что-то вроде «Не могу знать». После того как я обнаружил в одной из каморок использованный презерватив и кровавое пятно на матрасе, этот парень наконец подтвердил мои подозрения. Квартира, которую нам сдали, была временно пустующим домом свиданий. Но к тому моменту, как это открылось, других вариантов у нас уже не было: на часах одиннадцать вечера, искать сейчас гостиницу — гиблое дело, да и Wi-Fi в этом подвале не работает. Нам ничего не оставалось, как переночевать на каменных матрасах, подложив под голову башмаки.

Утром нас разбудил автомобильный гудок. Беспрестанная перекличка разъяренных клаксонов — часть шумового фона, к которому в Дели привыкаешь на удивление быстро. Но тут дудели прямо под окнами и, очевидно, не кому-нибудь, а именно нам. Пять минут спустя обладательница джипа «махиндра скорпио», красавица по имени Чару, уже стояла в дверях нашей злачной квартиры, с любопытством разглядывая фонтан и прочую специфику.

— Да у вас тут весело, как я погляжу. Может, мне отвезти вас к себе, чтобы вы хоть умыться могли как следует?

— Позавтракать бы, — произнес Сандип рыхлым голосом человека, который то ли сильно болел, то ли долго пил без просыпу.

— Можно и позавтракать, — согласилась наша спасительница. — Поехали, я знаю неплохое южноиндийское место. У них там идли, упма, вада с самбаром[164]. Ровно то, что вам сейчас нужно.

Тридцать пять лет назад Чару с Сандипом учились в одном классе, но в то время большой дружбы между ними не было. Повторное знакомство состоялось на встрече одноклассников — через четверть века после выпуска. Встречи одноклассников, важные санскары нашего времени, везде проходят примерно одинаково. Тут куда меньше культурных различий, чем в проведении свадеб, похорон или, скажем, обрядов совершеннолетия. Class reunion — он и в Индии class reunion. Как правило, это мероприятие, замечательно выписанное Филипом Ротом в «Американской пасторали», рассчитано на одноразовый катарсис. Встретились, прослезились вслед за возгласом «Ты ли?», вспомнили что-нибудь смешное или, наоборот, вызывающее спазмы в горле, помянули тех, кого нет в этом зале. Записной тамада толкнул речь. Друзья и подружки юности вышли на танцплощадку, отдали должное давно забытым хитам. И разошлись, чтобы встретиться еще через двадцать лет или, что более вероятно, не встретиться уже никогда. Но в компании бывших одноклассников Сандипа все было иначе. Сойдясь однажды, чтобы отметить двадцатипятилетие школьного выпуска, эти люди среднего возраста, у которых, насколько я мог судить, не было никаких общих интересов, заново сбились в тесную компашку и больше не разлучались. Теперь они собирались раз в неделю под эгидой Клуба политических дискуссий, а в остальное время общались через веб-форум. Сандип старался следить за их прениями из‐за океана. По прибытии в Дели он первым делом потянул меня в гости к одной из своих бывших одноклассниц, у которой в тот вечер проходила сходка этого загадочного клуба. Там я познакомился и с Чару.

Хозяйку звали Минакши, а имени хозяина я так и не узнал. Выяснил только, что его имя труднопроизносимо даже для индийцев, поэтому все называют его Джей-Джей, как нищего адвоката из джойсовского «Улисса». Муж Минакши не был нищим; не был он и адвокатом, хотя вполне вероятно, что он когда-то подумывал им стать. Во всяком случае, его было бы намного проще представить адвокатом, чем Абишека. Страстный спорщик на любые темы, Джей-Джей всегда говорил безапелляционным тоном, подкрепляя свою позицию фактами, которые не было возможности проверить. Он сыпал цитатами, приводил статистику (наверняка взятую с потолка), и его аргументы в целом звучали убедительно. Но он был не адвокатом, а офицером военно-морского флота и командиром военного корабля. И как раз в этой роли я представлял его с большим трудом. У него было огромное пузо, толстые шлепающие губы и набрякшие веки. С определенного ракурса он походил на спилберговского Инопланетянина, раскормленного до неприличия. Каждые лето и осень он проводил в плавании, а оставшиеся полгода сидел дома, развалясь на тахте и приятно увязнув в болоте политических дискуссий. Когда мы зашли в гостиную, он комментировал последние новости. Накануне в штате Мадхья-Прадеш полицейские расстреляли семерых студентов, арестованных за участие в «Студенческом исламском движении Индии» и совершивших побег из тюрьмы. Согласно полицейскому рапорту, беглецы первыми открыли огонь, и преследователям пришлось отстреливаться. Но, говорил Джей-Джей, все мы помним подобные случаи в Гуджарате в те годы, когда главным министром Гуджарата был Нарендра Моди. Этот безотказный метод борьбы с оппозицией он применял уже тогда, а сейчас только повторяет пройденное. Схема предельно проста: найти удобного врага (для индуистского фанатика Моди таким врагом раз и навсегда стало мусульманское меньшинство), спровоцировать какую-нибудь акцию протеста и послать наряд полиции, чтобы они расстреляли всех, кого надо, — якобы в целях самозащиты… Излагая все это, Джей-Джей настолько увлекся, что даже не заметил нашего прибытия.

— О, а вот и наши американские гости! — воскликнул он, наконец увидев нас и не без труда поднимаясь с дивана.

— У Джей-Джея на все есть свое мнение, и он бывает слишком прямолинеен, — сказал мне Сандип, приобняв хозяина; казалось, он заискивает одновременно передо мной и перед ним, стараясь представить нас друг другу с лучшей стороны. — Кому-то его высказывания могут даже показаться грубыми. Но он очень много знает. И я, как правило, на девяносто процентов соглашаюсь с тем, что он говорит.

— Интересно было бы узнать про остальные десять процентов, — проговорил Джей-Джей, заговорщицки подмигнув мне и шлепнув толстыми губами.

Минакши протянула нам с Сандипом по бокалу джин-тоника, и все вернулись к обсуждению индуистского фанатизма Моди. До этого я встречал словосочетание «индуистский фанатик» лишь у Рабиндраната Тагора в романе «Гора». Оказалось, за столетие, прошедшее с момента публикации «Горы», эта проблема стала еще более актуальной. И хотя никто из присутствующих не был мусульманином, национальную политику Моди критиковали в первую очередь в связи с нетолерантностью к исламскому меньшинству. Вспомнили о том, как в штате Харьяна запретили продажу говядины и учинили расправу над владельцами халяльных мясницких лавок; о продвижении на высокие правительственные посты так называемых «лжегуру», поддерживавших Моди и призывавших очистить страну от всего, что противно духу индуизма.

— Вообще-то я как убежденный атеист не люблю ни индуизма, ни ислама, — признался Джей-Джей. — Но, держу пари, я знаю об этих религиях больше, чем вы все вместе взятые. Доказать? Пожалуйста. Вот вы наверняка думаете, что помните историю «Рамаяны». Но кто из вас скажет мне, как звали сестру Рамы? — И все моментально переключились на обсуждение героев «Рамаяны» и их родственных связей.

Помимо хозяев, нас с Сандипом и Чару на собрании Клуба политических дискуссий присутствовали еще трое. Галерейщица Притхи, импозантная женщина в дизайнерском сари от какого-то знаменитого кутюрье, реагировала на любое высказывание потоком бессмысленных вопросов и экзальтированных возгласов: «Как ты сказал? Лжегуру? Какой кошмар!» или «Неужели вы и правда из Нью-Йорка? Вот это да!» или «Сестру Рамы? Ох, ну и вопрос же ты нам задал!». Казалось, ей совершенно все равно, к чему проявлять интерес. «Шанта? Ее звали Шанта?! Подумать только! А ведь я никогда этого не знала!» — тараторила она с таким жаром, что создавалось впечатление, будто имя Шанта (в переводе «миролюбивая») открывает какие-то новые глубины в понимании «Рамаяны» и вообще индуизма.

Щуплый человек, сидевший на тахте рядом с Притхи, наоборот, отмалчивался и за весь вечер произнес всего три или четыре фразы, из которых мы узнали, что он владеет астрологическим кол-центром. Клиенты звонят в любое время дня и ночи и за определенную плату узнают свое будущее или получают советы в жизненно важных делах. Все предсказания генерируются компьютерной программой, которую Раджив — так звали нашего астролога — в свое время задешево купил у одного знакомого.

— Неплохо устроился! — похвалил астролога широколобый очкарик Прабху, который сидел ближе всех к выпивке и поминутно подливал себе то из одной, то из другой бутылки. — Будь я чуточку поумнее, я бы тоже замутил что-нибудь эдакое. Живешь в свое удовольствие, а денежки тебе капают. Кап, кап, кап… У меня, конечно, тоже была хлебная работа, и не одна. Сначала в Канаде, потом у вас там в Нью-Йорке. А потом я вернулся в Дели. Вы спросите, какого черта? Я вам отвечу: потому что я дурак. Круглый дурак, идеалист. Думал, что смогу изменить мир, внести свою лепту в создание новой Индии. Но Индия — не такая страна, где можно что-то изменить…

Впоследствии я узнал от Сандипа, что этот Прабху возглавляет фирму, которая занимается информационной безопасностью; по сравнению с ним все остальные члены клуба — просто нищие.

Отец Минакши был главным дистрибьютором проигрывателей His Master’s Voice в Индии. Семья жила в центре Дели, в десятикомнатном доме с прислугой. В старших классах Сандип был влюблен в Минакши, но Минакши не удостаивала внимания или вовсе не замечала его попыток ухажерства. Ее лучшей подругой была Чару, и Сандип одно время набивался к Чару в друзья, надеясь, что та сведет его с Минакши. Но из этого проекта тоже ничего не вышло. «Они были из богатых семей, а я — из бедной, какая уж тут дружба», — завел Сандип свою любимую пластинку, вспоминая школьные годы. Первая красавица класса, солистка школьного хора и победительница городских олимпиад по физике, Минакши вышла замуж сразу после выпуска. Глядя на черно-белую фотографию на трюмо, я, как ни старался, не смог узнать в той болливудской, неправдоподобно красивой чете своих нынешних визави — расплывшегося краснобая и худощавую немолодую женщину с улыбкой, обнаруживавшей несколько недостающих зубов.

После джин-тоника гостям были предложены чечевичные крокеты в йогурте «дахи вада», затем — еще пять или шесть закусок. Пока все остальные, сгрудившись вокруг фуршетного стола, накладывали себе с горкой того и этого, Джей-Джей сидел на диване и листал книгу Сэма Харриса «Конец веры». Когда же гости взяли, кто что хотел, и разбрелись с наполненными тарелками по разным углам комнаты, Минакши принесла складной столик, поставила его перед мужем и принялась обслуживать его, поднося то одно, то другое блюдо. В завершение трапезы всех угостили жвачкой «паан» из листьев бетеля, после чего вернулись к джин-тонику, а разговор переключился на традиционную тему крикета. Около девяти начали расходиться: всем надо было успеть еще на какие-то вечерние мероприятия. Засобирались и мы.

— Санни, а почему бы тебе не сводить Алекса в Красный форт на «Звук и свет»? — предложила Чару. — Оно того стоит.

— А разве еще не поздно? — усомнился Сандип.

— Если поспешите, можете успеть. Там начало, кажется, в десять. Я вас подвезу. Заодно и сама посмотрю, кстати. Я это шоу последний раз видела, когда мы с тобой еще в школе учились. Помнишь, как нас водили на экскурсию? Шоу и правда того стоило. Казалось бы, ничего особенного: только динамики, через которые транслируется допотопная запись, да немудрящая подсветка. В окнах крепостных башен то и дело вспыхивают разноцветные огни. Невидимый рассказчик поставленным голосом с британским акцентом читает рассчитанный на школьников текст о значении Красного форта в контексте индийской истории. Время от времени в качестве оживляжа в партитуру вступают другие голоса и шумовые эффекты. Краткая история в лицах. По словам Сандипа и Чару, этот «аудиовизуальный спектакль на открытом воздухе» нисколько не изменился со времен их отрочества. Но впечатление было неожиданно сильным. Тимуриды, Бабуриды, сикхи, сипаи, англо-маратхские войны, борьба за независимость… Все это происходило здесь, эти деревья и краснокирпичные стены были свидетелями. И ночной воздух над рекой Ямуной — там, где Кришна с Арджуной стрелами удерживали низвергающийся ливень, — до сих пор наполняется голосами прошлого, записанными когда-то на восковые валики. Когда, еле пробиваясь сквозь треск фонограммы, из динамиков зазвучал голос Ганди, перед зрителями (человек пятнадцать, включая нас) пробежала невесть откуда взявшаяся дворняжка, аккурат реинкарнация Махатмы. Метемпсихоз — метим псу хвост. Люблю эту рифму.

В конце шоу — после трансляции знаменитой речи Джавахарлала Неру и индийского гимна — неожиданно раздался звук сдувающегося шарика. Это был явно непреднамеренный звуковой эффект. Пятнадцать зрителей, стоявших по стойке смирно во время исполнения гимна, недоуменно переглянулись.

— А вот это — в самую точку! — съязвил Сандип. — Этот пердячий звук как нельзя лучше отражает то, что случилось с Индией за последние полвека.

— Не говори так! — накинулась на него Чару.

Чару

В то утро, когда Чару вызволила нас с Сандипом из трущобного дома свиданий, нам предстоял дальний путь в Уттар-Прадеш, где наш маршрут должен был пролегать через Фатехпур-Сикри, Агру, Канпур и так далее — до Варанаси. Все было организовано в последний момент, так как сама идея этого путешествия возникла спонтанно. После шоу в Красном форте мы утоляли полночный голод в забегаловке BTW, и Чару корила Сандипа за безынициативность. Дескать, чем маяться в майе смрадного Дели, выслушивая пьяный бред бывших одноклассников, уж лучше бы он показал мне что-нибудь из того, ради чего люди ездят в Индию. Когда же Сандип признался, что и сам никогда не бывал ни в Айодхье, ни в Варанаси, Чару с интонацией американского подростка воскликнула: «Road trip!» И добавила, что никаких планов на ближайшую неделю у нее нет, так что если мы готовы на подобную авантюру, то она готова выступить в роли нашего шофера.

Как можно, ничего не оговаривая заранее, сорваться с места и уехать на неделю? Неужели здесь так живут? Мне с моим американским рабочим графиком эта вольница показалась более диковинной, чем все Ганеши с Хануманами вместе взятые. Да, да, подтвердил Сандип, здесь так живут! Но, уточнил он, конечно, так живут далеко не все. Приходится признать, что сам он никогда так не жил. Его родители принадлежали к другой прослойке населения: отец — инженер-строитель, мать — школьный инспектор… И я в очередной раз прослушал уже наизусть знакомую историю о детстве моего друга.

У Чару было другое детство и совсем другая взрослая жизнь. По окончании школы она, как и Минакши, сразу вышла замуж, и не за кого-нибудь, а за юриста. В отличие от юного Абишека, выдающего себя за адвоката, и грузного Джей-Джея, по-адвокатски отстаивающего свою позицию в праздных спорах, муж Чару был настоящим адвокатом и даже преподавал юриспруденцию в университете. К сожалению, тяга к преподаванию не покидала его и дома: в часы семейного досуга он любил поучить домочадцев с помощью кулаков. Благочестивой супруге полагается безропотно сносить и такие проявления мужней заботы. Как известно, когда Дхритараштра, царь Кауравов, ослеп, его жена завязала себе глаза, чтобы ни в чем не превосходить своего господина. Вот образец женской самоотверженности и верности. Но Чару было трудно закрывать глаза на тот очевидный факт, что муж изменяет ей с одной из ее подруг. Когда же его внебрачное приключение обернулось судебным иском к мужу со стороны любовницы (подруга Чару оказалась девушкой не промах), обвиняемый, который в этом процессе выступал собственным защитником, вызвал Чару в суд для дачи показаний о его безупречном моральном облике. Чару согласилась сказать все, что требовалось для оправдания мужа, но при одном условии: после того как процесс закончится, мерзавец даст ей развод. Вскоре она вернулась под родительский кров, где живет по сей день с двумя дочерьми (младшая оканчивает школу, а старшая недавно поступила в аспирантуру).

Избавившись от благоверного, Чару приобрела независимость, о которой большинство индийских женщин могут только мечтать. Кроме джипа «махиндра» у нее есть мотоцикл; в предутренние часы, когда дороги еще пусты, она гоняет по городу, как байкер, а днем ходит гулять в сады Лоди. Несколько раз в год она ездит в монастырь заниматься випассаной. Но не надо думать, что Чару, как тургеневская барышня, никогда не работает. Художник-модельер, она открыла собственное ателье, и, хотя до сих пор ее бизнес не приносил дохода, она не теряет надежды рано или поздно пробиться в индустрии высокой моды. «Скоро она у нас переплюнет Ральфа Лорана», — предрек Сандип.

* * *

За Ноидой пробки кончились, и за окнами «махиндры» замелькала кустарниковая поросль Гангской равнины. В последний кадр столичной жизни, который предстал моему зрению перед выездом из города, вошли пятеро мужчин, невозмутимо испражнявшихся на краю шоссе. На сей раз Сандип воздержался от ехидных комментариев, только развел руками. Но его выдержки хватило ненадолго; следующий красочный кадр не заставил себя ждать.

— Фотографируй, фотографируй! — закричал Сандип, тыча пальцем в лобовое стекло.

Я поднял глаза и увидел уже знакомую картину: навстречу нам несся автобус, под завязку набитый желающими попасть в Дели. Те, кому не хватило места в салоне, сидели на крыше в обнимку со скарбом. Человек двадцать, а может, и больше. Стоит водителю резко затормозить или наехать на рытвину, и эти люди полетят с крыши, как какой-нибудь плохо уложенный груз, и разобьются в лепешку.

— Не хочешь фотографировать? Но ведь это же классика, можно сказать, квинтэссенция Индии!

— В том-то и дело. Таких снимков и без меня уже сделано предостаточно.

И все же на подъезде к Агре я не удержался от соблазна сфотографировать «классику». Я запечатлел лачугу размером чуть больше собачьей конуры и чуть меньше сторожевой будки. Над дверью, которая вот-вот упадет с петель, старательно-кривыми буквами было выведено: «Накрологическая клиника».

— Вот это я понимаю! — оживился Сандип. — Такое фото хоть в National Geographic посылай! Не забудь только подписать: «Индия, штат Мудар-Блядеш».

— «Мудар-Блядеш»? Неплохо, неплохо, — с напускной веселостью подхватила Чару. Но было видно, что эта веселость дается ей с трудом. Так очкарик, зажатый в угол на большой перемене, бодрится и даже присоединяется к хохоту третирующей его своры.

В этот момент у Сандипа зазвонил телефон, и потехе пришел конец: звонок был из Нью-Йорка. Чару выключила радио. Мигом посерьезневший Сандип залепетал в трубку:

— Все хорошо, все хорошо, а у вас?.. Едем в Агру… Кто нас везет? Манудж, конечно. Сколько слупил? До черта, на самом деле… Совсем обнаглел, ага. В следующий раз найму другого водителя… Я говорю, придется искать другого водителя. А? Слишком дорого берет. Ага. Что-что? Нет, ночевать в Агре не останется. Не хватало еще, чтобы я платил за его ночлег… Как обратно поедем? Ну придумаем что-нибудь… Алекс? Алекс, по-моему, всем доволен. Алекс, ты доволен? Говорит: доволен.

Повесив трубку, он принялся оправдываться, но не перед Чару, а передо мной. Чару, похоже, давно ко всему привыкла.

— Понимаешь, с тех пор как Чару развелась со своим идиотом, моя жена подозревает ее в нечистых намерениях по отношению ко мне. Дескать, разведенкам нельзя доверять, они только и думают, как бы увести чужого мужа. Поди объясни, что мы просто друзья. Даже Минакши и та взяла с Джей-Джея слово, что он будет общаться с Чару только в ее присутствии. Ты скажешь: если все они так думают, значит, что-то было, какой-то прецедент, так? Ничего подобного, просто это типичный ход мыслей индийской жены. Чару провинилась только тем, что она в разводе.

— Скоро доедем до Фатехпура-Сикри, — как ни в чем не бывало сказала Чару. Я открыл путеводитель и стал читать вслух.

Фатехпур-Сикри — город из красного песчаника, построенный падишахом Акбаром в середине XVI века. Одно время он был столицей империи Великих Моголов. Дворцы, мечети, медресе, библиотеки и мавзолеи Фатехпура-Сикри сочетают в себе все основные стили индийско-мусульманской архитектуры. В священной части города рядом с главной мечетью стоят церковь и индуистский храм. У веротерпимого падишаха было три жены: мусульманка, индуска и христианка; каждой из них требовалось отдельное место для богослужения. В жилых покоях, которые занимали избранницы Акбара, узорчатые балюстрады, колонны, резные ширмы, террасы украшены замысловатыми орнаментами из драгоценных камней и фресками со сценами из «Рамаяны» и «Шахнаме». Окна опочивален выходят во внутренние дворики с бассейнами и водопадами. Один из двориков вымощен черной и белой плиткой в виде гигантской шахматной доски. Это и есть доска — для шатранджа или чатуранги, словом, для индийских шахмат. В качестве фигур падишах использовал девушек из своего гарема. Партия могла продолжаться несколько дней.

В 1584 году столицу империи перенесли в Лахор, и Фатехпур-Сикри постепенно обезлюдел. В наши дни это город-кладбище. Бродя по залам бывшего дворца Акбара, ты то и дело наступаешь на могильные плиты бесчисленных вельмож, пока мальчишка, навязавшийся тебе в гиды, выдает через пень-колоду заученный текст про расцвет империи Великих Моголов, про красоту царицы Джодхи. «Строительство города было завершено в срок, как раз к сорокалетию императора, — декламирует он ломким пубертатным голосом, запинаясь и сильно коверкая слова. — Его строили тяжкие двенадцать лет, но долгое время Акбару казалось, будто город вырастает сам собой, как по волшебству. Его министр строго следил за тем, чтобы во время пребывания его величества в своей резиденции никаких строительных работ не проводилось… Тогда в городе должны были раздаваться лишь приглушенные, радующие сердце звуки. Слабый ветерок разносил отдаленный перезвон колокольцев на ногах танцовщиц, журчание фонтанов и мелодии гения музыки Тансена. Слух императора услаждали поэтическими шедеврами; по вторникам в открытом павильоне шла неторопливая игра в шахматы — при этом в качестве шахматных фигур использовались девушки-рабыни, — а во второй половине дня в затененных покоях, под огромными колыхающимися опахалами начинались игры любовные…» Уже потом ты поймешь, что этот текст тебе знаком: он взят из «Флорентийской чародейки» Салмана Рушди. А сейчас, бросив любопытный взгляд на неотвязного мальчишку-декламатора, ты с удивлением обнаруживаешь, что он никакой не мальчишка, а уже, должно быть, разменял пятый десяток.

— Бабур, Хамаюн, Акбар, Джахангир… Вот она, история Индии, — резюмировал Сандип. — Слава победителям! Моголам, персам, англичанам и прочим захватчикам! Теперь их достижения — это наши достижения. Их архитектура, их язык. Все привозное. Только вегетарианство у нас свое. И еще ахимса. Непротивление злу. Есть две вещи, которых у нас не терпят: агрессия и законопослушность. Это индийская философия, которую нам внушали с детства. Мы жуликоватые вегетарианцы. Потому нас и завоевывали все кому не лень.

— Ты так думаешь? А по-моему, все как раз наоборот, — возразила Чару. — Ненасилие — это то, что просветители вроде Ганди-джи пытались, но так и не смогли привить нашему народу. Помнишь, ты рассказывал, как после убийства Индиры Ганди вы с Ариджитом стояли у входа в общагу, а в это время мимо проезжал грузовик с дружинниками?

— Помню, конечно. Они уговаривали нас поехать с ними в гурдвару, чтобы бросать булыжники в сикхов. Даже деньги предлагали. Десять рупий за каждый удачно брошенный камень.

— А мусульманские погромы в Мумбаи помнишь? У нас всегда кого-нибудь бьют, забрасывают камнями, сжигают заживо. Вся наша история от Чандрагупты до Нарендры показывает, что вегетарианцы вполне могут быть людоедами.

В противоположность большинству ее знакомых Чару придерживалась либеральных взглядов, порицала Нарендру Моди за религиозный консерватизм (в этом она была единодушна с Джей-Джеем) и мечтала, чтобы ее дочери вышли замуж за иностранцев. Кастовая система, говорила она, есть безусловное зло. Из-за своей косности индийское общество утратило способность к состраданию, вот откуда все нынешние беды. Для паломников с рюкзаками и путеводителями «Lonely Planet» Индия — это саньяси в шафрановых одеждах, сидящий в позе лотоса на ступеньках гхата. Но есть и другая Индия, которую не показывают туристам и о которой редко пишут в книгах. Есть Дели — столица насилия, где еще свежа память о Джиоти Сингх Панди[165], но после всех обличительных статей и речей количество групповых изнасилований не только не упало, а, наоборот, возросло. Есть убийства чести в Харьяне: если девушка выйдет замуж за представителя другой касты, ее родственники могут сжечь ее заживо и их действия наверняка останутся безнаказанными. Есть — в той же Харьяне — особый вид политического протеста: угнетенные джаты[166] устраивают засаду на дорогах, останавливают машины со столичными номерами, избивают мужчин и насилуют женщин. Есть миллионы мусульман, которым приходится скрывать, что они мусульмане, чтобы устроиться на работу. Есть безысходность, полное отсутствие социальной мобильности, несмотря на все списки SC/ST[167], и закономерные следствия этой безысходности — грабежи, убийства, героиновая эпидемия от Пенджаба до Бихара. Есть чудовищная коррупция и необузданная агрессия со стороны представителей власти, чей лозунг «С вами, для вас, всегда!». Все это есть. Но она, Чару, всегда помнит: это ее город, ее страна. Если ее дочери захотят жить в Америке или где-нибудь еще, она будет только рада. Но сама она никуда отсюда не уедет, даже если будет знать, что на новом месте ее ждет все самое лучшее.

— Чару у нас всегда была матерью Терезой, — сказал Сандип. — Помнишь, Чару, того нищего старика, который околачивался возле нашей школы, когда мы были не то в пятом, не то в шестом классе? Он еще тебя мамой называл. Решил почему-то, что ты в прошлой жизни была его матерью. Он приходил чуть ли не каждый день и всегда тебя звал: «Мама, мама!» А ты его жалела и давала ему деньги. Помнишь, как мы тебе кричали: «Чару, Чару, твой сын пришел»?

— Не помню ничего такого. По-моему, Санни, ты так долго отсутствовал, что твои воспоминания перемешались с эпизодами из мыльных опер.

— Мои воспоминания как назойливые родственники, которые продолжают тебя навещать даже после того, как ты дал им понять, что их присутствие в твоем доме нежелательно.

— Красиво. Это ты сам придумал?

— Нет, вычитал где-то. Уже не помню где.

— Не верю, — засмеялась Чару. — Ты, кроме учебников и статей по физике, отродясь ничего не читал!.. Так, — сказала она после паузы, — а теперь чего ты там вспоминаешь?

— Ничего.

— А все-таки?

— Однажды, когда мне было лет семь, я пришел домой и увидел, что перед нашей калиткой стоит мусульманская семья. Я спросил, что им нужно, а они ответили, что до Раздела это был их дом. Представляешь? А теперь я сам вот так же вернулся к Кашмирским воротам, глазею на свой прежний дом и распугиваю новых жильцов.

— Вот уж не ожидала от тебя лирики.

— Да я и сам себе удивляюсь.

* * *

Пока дорога на Агру разматывалась, как бесконечное сари царевны Драупади, Чару с Сандипом продолжали о чем-то дискутировать, но я уже выпал из разговора и, глазея на заоконную пастораль, ушел в отключку. Человек с рюкзаком и путеводителем «Lonely Planet» — это я. Паломник-половник, который черпает (или хочет почерпнуть) некий смысл из разрозненных путевых впечатлений. Вглядываясь во всепоглощающий смог, я выхватываю из него отдельные очертания, вижу то одни, то другие детали, но никак не могу составить целостную картину. Вижу то храмовое святилище, то больничную палату, где до боли знакомые лица мелькают, как беспорядочные мысли у человека, впервые пробующего медитировать. Вспоминаю то безумного садху, застывшего, как мим, на паперти храма Ханумана, то делийского полицейского, который долго рылся в моем рюкзаке в поисках взрывчатки (читай: в ожидании взятки), то плутоватого гуру-джи с огромного фотопортрета в гостиной у Маниша Шармы, то детское кладбище под Нью-Йорком, где вместо цветов на могилы приносят воздушные шарики и плюшевые игрушки. «Вижу Тебя в образах неисчислимых…»

Как можно, внимая наказу «Бхагавадгиты», полюбить Время, если оно самое ужасное из всего, что существует? Что получится, если свести воедино мелькающие картины из прошлого и настоящего? Ни то ни се. Майя, митхья, авидья, анирвачания. Так же как у эскимосов, согласно расхожей байке, есть тридцать различных слов, означающих снег, а у туарегов — сорок названий песка, так у индусов существует целый словарь синонимов для обозначения кажимости, которая не является ни бытием, ни небытием. Как понять, что мир, который мы видим, — не больше чем лунное отражение, размноженное озерной рябью на тысячи маленьких лун, или небо, упакованное в тысячу кубышек, расфасованный абсолют?

Несколько лет назад в Таиланде мы с женой записались на курсы медитации в буддийском монастыре. Молодой монах преподавал неофитам нехитрую технику: «Для начала вы, как водится, должны сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох, вдох-выдох. Но обезьяний ум не дает вам покоя, то и дело напоминая о теле. Где-то что-то ноет, покалывает, чешется. Вы не должны пытаться подавить в себе эти сигналы. Наоборот, ваш мысленный центр временно переносится в область тела, и, продолжая сидеть неподвижно, вы отмечаете этот зуд, констатируете его, повторяя про себя: „Чешется, чешется, чешется…“ Через некоторое время обезьяне вашего ума надоест такое повторение, и вы увидите, как неприятное телесное ощущение исчезнет само собой, уступая место какому-нибудь внешнему стимулу — например, тиканью часов. Пока вы пытаетесь игнорировать это тиканье, у вас ничего не получится. Но как только вы сосредоточитесь на нем, повторяя „тикает, тикает, тикает“, оно исчезнет. Не желая успокаиваться, обезьяна подсунет вам какую-нибудь навязчивую мысль, и вы отметите ее: „Вспомнил о неоплаченном счете, о неоплаченном счете, о неоплаченном счете…“ Потом вы почувствуете умиротворение и сонливость, но, не поддаваясь соблазну, сосредоточитесь на своем состоянии и будете мысленно повторять „Клонит ко сну, клонит ко сну, клонит ко сну“, пока не проснетесь».

Прослушав эту лекцию, я бросился претворять теорию в практику. Каждое утро в течение трех с половиной недель я усаживался медитировать на фоне красот Юго-Восточной Азии, а вечерами, пока Алла читала путеводители по Таиланду, Лаосу и Вьетнаму, я с усердием чокнутого нью-эйджера штудировал труды Щербатского[168]. Это было наше свадебное путешествие — на велосипедах по Ханою, Вьентьяну и Луангпхабангу, на пароходе по Меконгу. Когда вокруг такие виды, просветление — не вопрос. По возвращении в Нью-Йорк я попробовал было продолжить свои занятия, но врачебные будни довольно скоро повыбили из меня дурь. Правда, работая под началом Маниша Шармы, я все еще ощущал некоторую связь с миром восточных психофизических практик. Как-то раз, валяясь в постели с гриппом, я даже попытался с помощью медитации сбить себе температуру. Я дышал, как учил нас монах в Чиангмае, повторял «Чешется, чешется» и «Тикает, тикает». Медитация при температуре, как бикрам-йога, имеет усиленный эффект, и, хотя сбить температуру мне так и не удалось, в какой-то момент на меня снизошло озарение. Я понял, что Брахман — это ровное дыхание, а майя — все, что чешется, тикает и клонит ко сну. Вот почему единственный способ прийти к единому — это сосредоточиться на «образах неисчислимых», то есть на том, чего на самом деле не существует. «Спи, и пусть тебе снится тигр…» Я уснул, проспал до утра и наутро, почувствовав себя намного лучше, понял, что вчерашнее озарение не представляло особой ценности. В сущности, оно было обычным бредом.

И вот я снова перескакиваю с одного на другое, наспех записываю все, что смог разглядеть сквозь смог. И, перечитывая написанное, понимаю, что получается еще одна из моих «фирменных» вещей: смесь травелога с мемуаром на фоне медицинской тематики. Ну и хорошо. С некоторых пор мне кажется, что вернее всего — не пытаться максимально варьировать цели и средства, а, наоборот, все время долбить в одну точку. Вот он, йогический метод. Долбить в одну точку, чтобы что? Пробить или хотя бы наметить брешь в непроницаемой завесе иллюзий? Вряд ли. Скорее так: вписаться в эту неопределенность, которая не есть ни реальность, ни вымысел; ни сат, ни асат; ни фикшн, ни нон-фикшн. Обживать ее, как дом; как литературный жанр. Кропать свою анирвачанию, чтобы убить время.

III. В ДОРОГЕ

Аюрведа

Из Фатехпура-Сикри мы поехали в Агру, о которой весь мир знает благодаря Тадж-Махалу, а те, кто вырос там, где я, помнят еще и советскую экранизацию повести Конан Дойла «Знак четырех», переименованной в «Сокровища Агры». Надо сказать, мысль о сокровищах — последнее, что приходит в голову при виде настоящей Агры. Это уже вполне та Индия, которой меня пугали в Нью-Йорке: картины хаоса и нищеты, мало чем отличающиеся от Эфиопии или Мали. Полуразваленные, заляпанные латеритной глиной хибары, кучи мусора, зеленая слизь в сточных канавах, бездомные коровы, свиньи, собаки, ослы, обезьяны, голодные дети, калеки, торговцы пааном[169] и биди[170], повозки с гниющими фруктами, под завязку набитые автобусы, грузовики, моторикши и где-то сзади — истошная полицейская сирена. Расступитесь, пропустите охранников порядка. Но никто и не думает расступаться: куда тут подашься? И то сказать, сирена есть, а полиции нет. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это просто какой-то наглец оснастил свой мопед специальным клаксоном-пересмешником. То он прикинется полицией, то скорой помощью. Находка что надо, а толку? Ни пройти, ни проехать.

После очередного фиаско со съемной квартирой (вместо трех комнат, забронированных через сайт Airbnb, нам сдали одну — по утроенной цене) мы решили наконец пожить на широкую ногу и, расплевавшись с бессовестным арендодателем, отправились в отель Mughal Sheraton. Туристов, купающихся в этой пятизвездочной роскоши перед отбытием на Гоа или в Гималаи, можно понять: такого люкса за такие деньги на Западе не сыщешь. Однова живем. Встав на путь гедонизма, надо идти до конца. И я записался на аюрведические процедуры, которые предлагали в нашем отеле. Меня били по спине мешочками с каким-то целебным разнотравьем; мне лили горячее масло на переносицу; мне открывали чакры и приводили в порядок доша[171]. В результате я, как и было обещано, почувствовал себя новым человеком, и этот новый человек уснул посреди ужина, не донеся ложки до рта. «Это хороший знак, — уверила меня Чару. — Значит, аюрведа уже оказывает на тебя благотворное действие».

Утром за завтраком обнаружилось, что среди клиентов «Мугал Шератона» индийцев едва ли не больше, чем иностранцев. Чару пояснила: для жителей Дели эта гостиница с аюрведой и видом на Тадж-Махал — популярный дом отдыха; те, кто может себе это позволить, приезжают сюда на выходные. Она и сама неоднократно бывала здесь со своим муженьком-адвокатом, и тот всякий раз отравлял ей отдых. «Ладно, не будем о грустном. Давай лучше сходим за добавкой пури». В буфете нам были предложены два варианта завтрака — индийский и европейский. Пока мы стояли в очереди, я заметил любопытную вещь: европейцы в основном берут завтрак по-индийски (паратхи, пури, разнообразные чатни[172]); индийцы же предпочитают яичницу с тостом или овсянку. В Шанхае в аналогичной ситуации все было ровно наоборот: китайцы выбирали китайское, а европейцы — европейское. Что-то в этом есть принципиальное, отражающее, так сказать, сущность трех великих культур и их непростых взаимоотношений… Но Чару, с которой я поделился своим тонким наблюдением, только пожала плечами: «Каждый ест, что ему нравится, вот и все».

Мои культурологические изыскания прервали очередной спор, завязавшийся у Чару с Сандипом. Предмет этого спора — что-то из области эзотерики — интересовал Чару куда больше, чем обсуждение, кто чем завтракает. Не хлебом единым. Но мне было трудно поддержать их беседу. К эзотерике я отношусь с обывательским подозрением. У кого-то из последователей Шри Ауробиндо я читал, что любая болезнь — всего лишь изъян в сознании. Кажется, сам Шри Ауробиндо никогда не говорил подобных глупостей, но его писания подчас довольно иносказательны, интерпретировать можно и так и эдак. И вот интерпретаторы пускают в ход псевдонаучный язык, толкуя про экстериоризацию, супраментальное видение, выход из тела и возможность остановить циклон силой воли. Вот и болезнь — любая болезнь, включая рак, — оказывается изъяном сознания, а значит, поддается лечению интегральной йогой. Паранормальные опыты оккультистов мне недоступны, но у меня имеется другое знание. Мое знание — память обо всех моих пациентах, поверивших в несуществующее чудо. «Вот скажи, Алекс, а правда ли, что с помощью аюрведы можно вылечить рак?» — подначивал меня Сандип. Напрасно я говорил себе, что не поддамся на его провокацию. На меня такие разговоры действуют как красная тряпка на быка. Разумеется, Сандипу это прекрасно известно. Он ломает комедию специально для Чару, которая упрямо верит разным небылицам и долгое время отказывалась отвести своего отца на прием к врачу, предпочитая «натуральные методы». К счастью, болезнь ее отца оказалась не очень серьезной и не имела отношения к онкологии. А если бы имела? Аюрведой не заменишь химиотерапию. Нет никаких альтернатив, никаких чудодейственных средств, о которых знает, но молчит коварная медицинская корпорация. Панацея, тщательно скрываемая врачами и фармацевтическими компаниями, — это конспирологическая чушь, а те, кто пропагандирует эту чушь, — либо идиоты, либо шарлатаны, наживающиеся на людских страданиях и страхах. «Но ведь больному человеку необходимо утешение, — возразила мне Чару, — а западная медицина с ее всезнайством не очень утешительна».

* * *

После завтрака Чару занялась аюрведой, а мы с Сандипом отправились фотографироваться на фоне главной достопримечательности Агры. Над постройкой Тадж-Махала работали 20 тысяч человек в течение двадцати двух лет. Главного архитектора звали не то Ахмад Лахаури, не то Иса Мухаммед Эфенди. История запомнила не архитектора, но заказчика — моголского правителя Шах-Джахана. Падишах Шах-Джахан приказал воздвигнуть новое чудо света в память о любимой жене Мумтаз. Третья жена падишаха Мумтаз стала царицей в пятнадцатилетнем возрасте, родила четырнадцать детей и в тридцать девять умерла при родах. После ее смерти Великий Могол потратил 40 миллионов рупий на строительство мавзолея. С урока истории в средней школе доносится традиционный вопрос: сколько народу можно было прокормить на эти деньги? И что сказать о том, кто замыслил Тадж-Махал как памятник вечной любви к жене, которую он сам же и угробил бесконечным деторождением? Стоит ли говорить, что это памятник не любви, а неукротимому либидо и отвратительному нарциссизму? Что справедливость восторжествовала, когда Аурангзеб, один из сыновей Шах-Джахана и Мумтаз, захватил власть и упек отца в Красный форт, где тот бесславно закончил свои дни? Однако султан Аурангзеб оказался деспотом похлеще свергнутого им родителя. Более того, к 1653 году, когда строительство Тадж-Махала было завершено, молодой Аурангзеб и сам уже вовсю строил роскошный мавзолей в память об умершей возлюбленной. Но его мавзолей, расположенный на окраине Аурангабада, не чета Тадж-Махалу. Что же до последнего, то вот он стоит почти четыре века спустя — дивное диво, гимн симметрии, одно из чудес света. Если бы 40 миллионов рупий не ушли на строительство, рассуждает старшеклассник, который через четверть века окажется нынешним мной, лучше бы не было: голодные все равно не стали бы сытыми, а на этом месте сейчас, как и везде, стояли бы обветшалые хибары, больше ничего. Годится ли такое оправдание?

Увидев многотысячную толпу, тянувшуюся от входа в усыпальницу до противоположного конца главной аллеи, я уже собрался было повернуть обратно (издали поглядел, и ладно). Но: «Тот не бывал в Индии, кто не посетил Тадж-Махала», — заявил Сандип, который сам до этого видел знаменитый мавзолей лишь однажды в далеком детстве. Через неделю он использует ту же тактику, агитируя меня поехать с ним в южный штат Керала: «Тот не бывал в Индии, кто не посетил Кералу, родину индийского театра и невероятно вкусного садья. Знаешь, что такое садья? Пир на банановых листьях!» Если малаяльскую кухню мне предстояло попробовать впервые, то с малаяльским театром катхакали, воспетом в бестселлере «Бог мелочей», я был знаком и раньше. Несколько лет назад одна из последних трупп, специализирующихся на этом древнем виде искусства, приезжала в Нью-Йорк. Гастроли индийского театра были приурочены к празднику Дивали, почти совпавшему в тот год с Хеллоуином. Пока по улицам Гринвич-Виллиджа шел шумный хеллоуинский парад, на сцене театра в Линкольн-центре разворачивалось еще более красочное и бесшабашное действо. Казалось бы, традиционные театры Востока (а я видел японский, китайский, корейский и даже лаосский театр) все в общих чертах немного похожи друг на друга: сложная символика, суггестивность мимики и жестов, перкуссионный аккомпанемент, использование масок. Все это было и тут, но мне показалось, что катхакали по сути куда ближе к африканскому театру, чем к японскому или китайскому. Вместо экономных шажков пекинской оперы — тигриные прыжки, переходящие в оголтелый пляс; вместо минималистичной перкуссии театра но или кабуки — исступленный бой говорящих барабанов. Когда же действие дошло до того памятного места, где разъяренный богатырь Бхимасена, один из достославных Пандавов, пьет кровь поверженного Духшасаны, актер, игравший Бхиму, измазался чем-то вроде кетчупа и принялся смачно чавкать, запихивая в рот гирлянды бутафорских кишок. В этот момент я понял, что передо мной все тот же Хеллоуин и классический спектакль по сюжету из «Махабхараты» можно считать продолжением веселого парада в Гринвич-Виллидже.

Рано или поздно все забудется — и Тадж-Махал, и катхакали; останутся фотоальбомы, в которые никогда не заглядываешь. Если что и хотелось бы удержать в памяти, это лица и голоса людей. Для всего остального есть «Википедия». Человека, который повел меня на индийский спектакль, зовут Саурабх. Мы с ним вместе проходили интернатуру и в течение года были неразлучны. Кажется, за всю свою жизнь я не встречал более заботливого и одновременно беззаботного человека. Это он, Саурабх, потратил все деньги на покупку новой машины своему двоюродному брату, когда тот попал в аварию. Это Саурабх добровольно заночевал в больнице, чтобы присматривать за тяжелым пациентом, хотя в ту ночь должен был дежурить кто-то другой. Это Саурабх пожертвовал отпуском, чтобы помочь мне с переездом. И это он после выпуска из мединститута целый год просидел перед телевизором в родительской гостиной.

— Неужели ты весь год только и делал, что смотрел телевизор?

— В общем, да.

— У тебя была депрессия?

— Наоборот, я был вполне счастлив. Потом мне, конечно, стало стыдно: родители стареют, а я ничего не делаю. Но если б можно было, я бы и дальше так сидел. Мне кажется, я бы мог так просидеть всю жизнь и ни о чем не жалел бы. С одной стороны, эта мысль меня пугает, а с другой — почему бы и нет?

В ту пору я еще не был знаком с Шармой и не слышал историй о причудах гуру-джи. Да и сам Саурабх, хоть он и брахман по происхождению, далек от религии и каких бы то ни было психофизических практик. В пору нашей дружбы он приобщил меня к болливудской попсе («Let’s have some raunak shaunak, let’s have some party now…»[173]), к бирьяни с козлятиной, к танцу бхангра (по четвергам мы наведывались в манхэттенский клуб Basement Bhangra), к романам Премчанда, драмам Калидасы и фильмам Сатьяджита Рая. Когда мы познакомились, он был безответно влюблен в мусульманку по имени Шахла; она позволяла ему водить ее в дорогие рестораны, пока не нашла себе жениха-пакинстанца. Потом он ухаживал за персидской красавицей Лейлой, не подозревая, что она спит с его другом Ранджитом. В конце концов он женился на пенджабской девушке, которую ему подыскали родители. Свадьбу сыграли в Дели. Мы с Аллой хотели поехать, но я не смог отпроситься с работы. После свадьбы Саурабх сократил общение с прежним кругом друзей — кажется, по воле жены. Через год она забеременела, но во втором триместре у нее случился выкидыш. Саурабх разослал всем письмо с просьбой некоторое время с ним не связываться. «Я знаю, что вы меня любите, сочувствуете и хотите выразить соболезнования. Я вас тоже люблю, но мне сейчас проще ни с кем не общаться». После этого он исчез из моей жизни на несколько лет и лишь совсем недавно снова появился — пришел на помощь. Это произошло в ноябре прошлого года. Накануне Дня благодарения я попал в аварию, о чем тут же возвестил у себя на страничке («Попал в аварию. Машина всмятку. Сам вроде жив. Всех с праздником!»). Не успел я вывесить свой жалобный пост, как Саурабх, который сейчас живет в штате Род-Айленд, позвонил мне с предложением немедленно приехать.

— Все в порядке, — успокоил я друга. — Только машину жалко. Я ее купил всего три месяца назад.

— Машина — ерунда. А сам-то ты точно цел? Не было сотрясения? Симптомы ведь обычно появляются не сразу. Может, мне все-таки лучше приехать?

— Разве что если ты собираешься лечить меня аюрведическими примочками, — неуклюже сострил я.

Это от Саурабха я впервые услышал об аюрведе. По его версии, до наших дней это древнее знание не дошло; все, что сейчас выдается за аюрведу, надо считать подделкой. «Но я верю, что много веков назад, во времена царя Ашоки или еще раньше, индийская медицина действительно была чем-то исключительным». Разумеется, вера в утраченный идеал аюрведы — такой же костыль, как вера в существование чудодейственного лекарства от рака где-то за пределами фармакопеи («то, что хочет скрыть от вас медицинская корпорация»). Человеку нужно утешение, а западная медицина неутешительна так же, как неутешителен атеизм или имперсонализм адвайты. Мне, приверженцу авраамической религии, это более чем понятно.

Моди

Фигура Нарендры Моди, облаченная в традиционную курту, сопровождала нас на протяжении всего путешествия по Уттар-Прадешу. Человек из народа, начинавший как продавец чая на вокзале, он взмыл в эмпиреи власти и разросся до исполинских размеров героя «Махабхараты» или древнегреческого небожителя. Взирая на нас с придорожных плакатов, телеэкранов и фотографий на передовицах, он то покровительствовал нам, то сбивал нас с пути, как Посейдон — ахейскую дружину, и мне казалось, что исполнение любых наших замыслов всецело зависит от его государевой воли. Неудивительно, что и наши разговоры то и дело возвращались к его персоне. На излете второго десятилетия XXI века по всему миру ведутся одни и те же разговоры — с поправкой лишь на имя правителя. Современная политика — это реалити-шоу, в которое втянуто все человечество. Это новая разновидность майи, анирвачания эпохи глобализации и интернета. Размывание границ между вещественным миром и виртуальным пространством, между правдой и фейком, между любыми «здесь» и «там». Над всей этой размытостью возвышается фигура правителя, вездесущая, словно Брахман. Может быть, кроме него и нет ничего? Ни нас, ни того, что мы привыкли считать реальностью? «Сатьям гьянам анантам Брахман». Безграничный правитель предстает в образах неисчислимых, смотрит с тысячи плакатов и миллиарда телеэкранов. Интеллигентное лицо, кустистые седые брови, аккуратно подстриженная борода. Плох он или хорош? На этот счет нет единого мнения.

В 2014 году он пришел к власти на волне борьбы с коррупцией; его антикоррупционная программа казалась глотком свежего воздуха после обрыдших лозунгов Партии конгресса. Но свободомыслящая Чару, которая голосовала за человека из народа три года назад, с тех пор кардинально изменила свое отношение к новому правителю:

— Он-то и есть самый главный коррупционер. Когда он правил Гуджаратом, у него хорошо получалось подтасовывать факты и давить оппозицию. Теперь на посту премьер-министра он занимается тем же самым. Все талдычат о росте экономики, но никакого роста ведь нет. Правительство наживается на том, что нефть в последнее время стала вдвое дешевле, а цены на бензин у нас остались такими же, как были пять лет назад. Какие реформы он провел за это время? Сделал он хоть что-нибудь из того, что обещал во время предвыборной кампании?

— О чем ты вообще говоришь? — бушевал в ответ Ариджит, у которого мы остановились в Канпуре. — Может, ты живешь в какой-то другой Индии, а? Может, ты, как наш Сандип, стала иностранкой и ничего не понимаешь в том, что у нас происходит? В той Индии, где живу я, за последние годы изменилось буквально все. У людей совсем другой уровень жизни. Таксисты, которые работают на «Убере» в Дели, получают до тысячи долларов в месяц! Глобализация экономики, рост среднего класса, развитие туризма — все это, между прочим, заслуги Моди. И электронная виза, которую он ввел, чтобы туристам и иностранным инвесторам проще было к нам приезжать. И программа перехода на безналичный расчет как способ заставить людей платить налоги. Моди изменил облик страны. В Дели наконец-то появилось метро, на улицах стало меньше попрошаек.

— Метро в Дели пустили еще до Моди, а попрошаек стало меньше, потому что их теперь ловят и сажают в тюрьму.

— И правильно делают.

Ариджит — тот самый университетский друг Сандипа, которому продали машину со скрученным одометром, — жил на окраине города, в трехэтажном особняке с террасой размером в треть футбольного поля. Многолюдный и малопримечательный Канпур находится на полпути из Агры в Варанаси — идеальный перевалочный пункт. Сандип позвонил Ариджиту с дороги, и тот сразу же предложил нам переночевать у него. Чару, которая не была до этого знакома с Ариджитом, засомневалась в уместности такой вписки. Однако Сандип поспешил развеять ее сомнения:

— Удобно, еще как удобно. Это же мой кореш, сосед по общежитию! Мы с ним были не разлей вода. Золотой человек, вот увидите! Он там в Канпуре теперь большая шишка, у него своя компания, что-то связанное с принтерами. У него дом — не дом, а дворец. Лучше, чем любой «Могол Шератон». Мы у него поужинаем, выпьем виски, отдохнем как следует, а завтра с утра пораньше двинемся в Варанаси.

— Но ведь мы с Алексом его совсем не знаем…

— Из-за чего ты так волнуешься, Чару? Ариджит — солидный человек.

Слово «солидный» и правда подходило Ариджиту. Солидным было все: его внешность, его баритон, его рукопожатие, его жена и две дочери (обе — студентки юридического факультета), интерьер их огромного дома. Не успели мы сесть за стол, как наш хозяин завел речь о процветании своего бизнеса. В течение вечера он не раз возвращался к этой теме. Ему не терпелось рассказать о своем взлете старому другу, а заодно и нам с Чару. Дела его шли так хорошо, как только возможно. Сообщая об этом, он ни в коем случае не хвастался. Наоборот, благодарил судьбу и своих подчиненных — лучших работников не найти! Он гордился ими, радовался успеху их предприятия и до сих пор не мог до конца поверить своему счастью. Все это звучало в общем солидно. Но что-то не сходилось — чем дальше, тем больше. Пока жена и дочери Ариджита занимались приготовлением ужина, мы пили виски на террасе, причем хозяин прикладывался к бутылке вдвое чаще гостей. Чем больше он пил, тем настойчивее заявлял о своем успехе и тем агрессивнее вел себя по отношению к Чару, называя ее то иностранкой, то хиппи, то еще чем-то столь же нелестно-нелепым. Он был поклонником Моди, Моди-бхактом[174], и не терпел иного мнения по этому вопросу.

Когда старшая дочь вышла на террасу, чтобы позвать всех к столу, Ариджит разом обмяк, позабыв о спорах, и его лицо озарилось бессмысленной улыбкой. Мы втащили его в гостиную, кое-как усадили за стол. Его опьянение перешло в следующую стадию: из солидного и малоприятного он превратился в доброго и глупого, без конца повторяющего одну и ту же шутку: «Я так рад, что вы пришли, потому что, если б не вы, моя жена никогда бы не приготовила такого вкусного ужина». Ни жена, ни дочери хозяина не сели с нами за стол. Они стояли по углам комнаты, как официанты в дорогом ресторане, стараясь не мозолить нам глаза и в то же время быть наготове, если что-нибудь понадобится. Как только Ариджит доел, они сгребли его в охапку и потащили в спальню. Было видно, что им не привыкать. Чару, заметно утомленная этим действом, тоже пожелала всем спокойной ночи и отправилась в отведенную ей комнату. Мы с Сандипом остались доедать и допивать остатки пиршества.

— Бедняга Ариджит, — сказал Сандип. — Я-то надеялся, что у него дела идут в гору.

— А разве это не так?

— Нет, конечно. Ты не просек? Его бизнес — полное фиаско.

— Откуда же тогда такой дом?

— От жены. Она из очень богатой семьи. В молодости Ариджит был писаным красавцем, а она дурнушка. В общем, он женился по расчету. Но он не всегда был таким, как сейчас. Когда мы с ним учились на физико-техническом, все думали, что он будет светочем науки. Да он и был им, только очень недолго. После выпуска рассудил, что физика — это неперспективно, и стал торговать шмотками. Потом занимался еще чем-то в том же духе. Сейчас вот продает картриджи для принтеров, но, насколько я понимаю, его компания вот-вот прогорит. Кроме того, он мне сказал, что его бывшая секретарша подала на него в суд за сексуальное домогательство. Все вкривь и вкось, короче. А когда-то мы с ним гоняли на мотоциклах из Дели в Катманду, представляешь?.. Ладно, пора на боковую. Который у нас час-то? — Сандип заглянул в айфон и вдруг вытаращил глаза. — Опа! Вот это да!

— Что, уже так поздно?

— Да нет, я о другом… Тут такие вещи творятся! Ну и ну! Ничего себе!

— Ну говори уже, не томи.

— Короче, до Варанаси мы, похоже, не доедем.

— Это почему?

— Моди издал новый указ. Сегодня в полночь купюры достоинством в пятьсот и тысячу рупий выводятся из оборота. Завтра все банки и банкоматы будут закрыты, а начиная с послезавтрашнего дня у людей будет месяц, чтобы обменять старые деньги на новые. Тем, кто захочет обменять больше трехсот тысяч рупий, придется платить шестидесятипроцентный налог.

— Что-то я ничего не пойму.

— Ну как, это такой способ борьбы с теневой экономикой. Сейчас налоги в Индии платят около трех процентов населения. Все остальные хранят деньги у себя под подушкой.

— Сколько же денег у них под подушкой?

— У кого сколько. Например, у моего шурина Навина в подвале лежит около миллиона долларов. И все купюрами в пятьсот и тысячу рупий. У моего тестя Ашватхи, с которым ты знаком, и того больше. Теперь они могут этими деньгами подтереться.

— Или обменять их на новые, уплатив налог…

— Ну нет, на это никто не пойдет. Шестидесятипроцентный налог — это еще полбеды. Деньги можно менять, только если открыть счет в банке. А принести в банк такую сумму — значит засветиться. Это все равно что прийти с повинной. Кому охота?

— А какое отношение все это имеет к нашей поездке в Варанаси?

— Самое прямое. Завтра ни у кого, включая нас, не будет наличных. А кредитку в Индии почти нигде не принимают. Как мы будем расплачиваться за еду, за бензин и за все остальное?

— Стоп. У меня идея. Который час?

— Без четверти одиннадцать.

— Значит, у нас есть еще час, чтобы обменять валюту. У меня в кошельке двести долларов. Давай найдем какую-нибудь гостиницу и попросим там, чтобы нам их обменяли.

— Ну, они обменяют на деньги, которые через час будут недействительны.

— А мы попросим, чтобы они нам все выдали в мелких купюрах, по пятьдесят и сто рупий.

— Не думаю, что они согласятся. Мелкие купюры им теперь самим нужны. Но можно попробовать, попытка не пытка.

И мы вышли в ночь в поисках гостиницы. Найти ее оказалось делом несложным, но, как и предполагал Сандип, в обмен на мои доллары нам попытались всучить бумажки в 500 рупий, а когда я напомнил им, что эти дензнаки фактически уже недействительны, работники гостиницы только развели руками: «Других у нас нет. Берите эти, послезавтра откроете счет в банке и обменяете».

На следующее утро перед банками и обменными пунктами выстроились очереди вроде тех, что стояли перед бесплатными столовыми («суповыми кухнями») во времена Великой депрессии. По радио объявили, что менять будут не больше чем по 5 тысяч рупий в день. Но тут же пронесся слух, что дочери такого-то министра обменяли 30 тысяч долларов, не обложив эту сумму налогом. Ходили и другие слухи — например, о том, что в новые банкноты будут встроены специальные микрочипы, так что их движение можно будет отследить. Теперь, если кому-нибудь вздумается устроить денежный склад у себя в подвале, об этом обязательно узнает налоговая служба. Возможно, эту утку пустили сами налоговики, а может быть, и нет. Люди обменивались сплетнями, звонили родным в других городах, чтобы выяснить, как те будут выкручиваться из создавшейся ситуации. Сандип провел все утро на телефоне с Ниру. Сын инженера-строителя, у которого никогда не было левых денег, Сандип ликовал, возносил хвалу неподкупному Моди и повторял, что справедливость восторжествовала. Ниру не разделяла его восторга. Она переживала за отца и младшего брата, Навина. Подпольный миллионер Навин рвал на себе волосы, но старый Ашватха подключил своих людей, и за несколько дней они собрали целую армию голодранцев, каждому из которых было поручено обменять для Ашватхи 5 тысяч рупий. За свои услуги голодранцы получали комиссионные — по двадцать рупий на брата. Таким образом, тайные сбережения перекупщика машин практически не пострадали.

Каждый выкручивался как мог. Некоторые торговцы продолжали принимать банкноты в пятьсот и тысячу рупий в надежде найти впоследствии способ их обменять. Другие отказывались брать «старые деньги» и, поскольку новых ни у кого не было, теряли клиентов. В центре города мы нашли кафе, где можно было расплачиваться кредитной картой. Еда и обслуживание там были хороши, и мне хотелось оставить что-нибудь на чай, но ничего, кроме злополучных пятисоток, у меня не было. Когда я протянул купюру официанту («Обменяете потом»), тот шарахнулся, как от чумы: «Нет, нет, не надо. Лучше совсем без чаевых!» Не понимая толком, что к чему, он, видимо, решил, что держать у себя эти деньги считается теперь преступлением и карается законом.

Моди-бхакты и даже некоторые из тех, кто до сих пор не был сторонником Моди, в один голос говорили, что предпринятая мера — самый смелый шаг в борьбе с теневой экономикой за всю историю Индии. «Сегодняшний день можно считать вторым Днем независимости. Да здравствует свободная Индия, да здравствует Бхаратия джаната парти[175], да здравствует Нарендра Моди!» Другие вспоминали, что подобный фокус с деньгами был предпринят несколько веков назад одним из Великих Моголов (так это или нет, бог весть, но само сравнение индусского националиста Моди с мусульманским правителем вызвало недовольство Моди-бхактов). Наконец, оппозиционеры вроде Чару резонно указывали на то, что мера, направленная против подпольных миллионеров, сильнее всего ударит по самым бесправным слоям общества. Пострадают мигранты из Непала, пришельцы из нищих деревень. Те, у кого нет даже удостоверения личности, не смогут вовремя открыть счет в банке, чтобы обменять деньги. Пострадают и женщины из городской бедноты, жертвы домашнего насилия, годами тайком откладывавшие по пятьсот или по тысяче рупий, прятавшие эти деньги в чулки прежде, чем до них доберется пропойца-муж. Все эти люди потеряют свои мизерные сбережения. Что же до богатых, они как-нибудь выкрутятся (пример Ашватхи и Навина показал, что Чару была права). И еще: остается неясным, почему этот указ был издан именно сейчас. Уж не потому ли, что на носу выборы в Уттар-Прадеше и Пенджабе? Все политические партии живут на левые деньги, а теперь деньги будут только у партии Моди, которая, понятное дело, подготовилась ко всему заранее. Хороший способ обезвредить противника.

Оказавшись в эпицентре дебатов и треволнений, связанных с политикой Моди, я ощущал себя свидетелем важного исторического момента. Но в новостях CNN индийская денежная реформа упоминалась лишь вскользь, а другие западные СМИ ее и вовсе проигнорировали. На то была веская причина: в тот же вечер, когда Моди вывел из оборота крупные банкноты, в Америке победил Трамп.

Раджастан

В фильме Сатьяджита Рая «Дни и ночи в лесу» четыре молодых человека из Калькутты, решив отдохнуть от цивилизации, устремляются в леса Палмау, где, по их представлениям, обитают благородные дикари. Посыл вроде бы очевиден: вот наивность и снобизм горожанина, возмечтавшего о деревенской глуши, или западного туриста, провозглашающего образцом правильной жизни нищий быт туземцев где-нибудь на краю света. Но режиссер, он же автор сценария, относится к своим героям если не с сочувствием, то, во всяком случае, без издевки. В конце концов, их эскапизм — не худшее из человеческих проявлений. Я смотрел «Дни и ночи в лесу»; я читал «Шакунталу» Калидасы, где лесные племена, совершавшие набеги на индоарийские селения в эпоху Гуптов, представали в виде ракшасов[176]. И теперь я, лох-горожанин и американский турист, путешествующий в предгорьях Раджастана, сгораю от любопытства, подобно персонажам Сатьяджита Рая. Наш водитель, даром что не знает по-английски, тотчас смекает, что к чему, и, повернувшись к Сандипу, просит, чтобы тот перевел мне: вон там в лесу живут адиваси. Адиваси? Гугл поясняет: племена, малочисленные и малоразвитые аборигены. Не такие уж, впрочем, малочисленные. По последним подсчетам, они составляют около 8 процентов населения Индии. Но от этого менее загадочными они не становятся. Адиваси живут в горных лесах, в глухих деревнях от Кашмира до Тамил-Наду. Они избегают контактов с туристами вроде нас. «Адиваси! — Красный от бетеля рот водителя расползается в удивленное „а“. — Адиваси!» Больше о лесных людях сказать ему нечего: похоже, он и сам их никогда не видел. Но мы с Сандипом уже клюнули на приманку и ждем продолжения. Какие они, эти адиваси? Другие, совсем другие. Водитель дает волю воображению. Говорит, что лица у адиваси темные, почти черные. Нижнюю часть лица они прячут за полумаской, точно бандиты из старых приключенческих фильмов. Иногда они устраивают засаду и нападают на тех, кто осмелился ступить на их территорию. Значит, и на нас могут напасть? А как же. Увидеть в лесу адиваси — все равно что встретиться с леопардом. Такую встречу можно считать крупным везением, но не следует забывать и об опасности. С леопардами шутки плохи. Мое воображение, поспешающее вслед за воображением водителя, рисует образ сентинельца, представителя последнего неконтактного племени, живущего на Андаманских островах. Я вглядываюсь в чащу в надежде заприметить там конан-дойловского дикаря Тонгу, но вместо инфернального туземца на багажник автомобиля прыгает обезьяна — их здесь видимо-невидимо. «Багажник!» — кричит водитель на понятном мне языке. Это чуть ли не единственное слово, которое он знает по-английски. На индийском английском «багажник» будет «dickie».

Когда горожанин-турист вроде меня отправляется в незнакомую страну, он рассчитывает побывать там не только в городе, но и в лесу. Чем глуше, тем лучше. Без леса знакомство с новым местом не будет полным. Город сообщает пришельцу куда меньше, чем принято считать, а лес — куда больше. Но то, что сообщает лес, не считывается на раз, вот в чем беда. Горожанин привык, что неизвестное — это ярмарочный хаос или пыльная лавка древностей, привык рыскать в ожидании неожиданного, но опознаваемого: вот она, волшебная лампа Аладдина, вырезанная из джайпурского розового камня или из синеватого мрамора Фатехпура-Сикри, а рядом — сандаловые палочки для воскурений, молитвенные четки или фиал с волосом пророка. Вот терракотовые диски, шары, бусины, небольшая статуэтка — артефакты эпохи Гуптов. Вот города-крепости раджпутов — Джайпур, Джодхпур, Удайпур; средневековые мандиры и хавели[177], в которых до сих пор живут (между резными окнами на верхних этажах протянуты бельевые веревки); узкие улочки, круто поднимающиеся в гору, а затем проваливающиеся в недоступное пространство внутренних двориков; бесконечные лавки, где торгуют сластями, специями, благовониями, кухонной утварью, музыкальными инструментами, миниатюрной живописью. В студии художника подмастерья замешивают краски на верблюжьем жиру, делают кисточки из верблюжьих ресниц, а через дорогу рыжебородый мусульманин торгует сладковатым верблюжьим молоком. Под раскидистой магнолией расположились музыканты. Один играет на таблах, а другой — на инструменте, который состоит из дюжины пиал с водой. Из-за того, что количество воды в пиалах варьируется, получается своеобразный ксилофон (интересно наблюдать, как музыкант настраивает свой инструмент, переливая воду из одной пиалы в другую). Туристы кидают артистам мелочь и спешат в лавку к зюскиндовскому парфюмеру (на визитной карточке написано «Кандидат наук, профессор ароматерапии»). Вниманию посетителей предлагаются шестьсот сортов одеколона и духов кустарного производства. Черный мускус, санталовое масло, розовая эссенция, лотос, мак, шафран… «Вам далеко везти? В Америку?» Для удобства транспортировки профессор заворачивает флаконы с дорогостоящими духами в конспекты собственных лекций. За пределами его лавки воздух напоен куда более сильными и стойкими запахами. По одной из главных улиц проходит религиозная процессия с факелами, опахалами, венками, бубнами, колокольчиками и песнопениями. Они идут к храму Вишну, где священник в белом дхоти[178] окуривает бога и прихожан благовониями, мажет охрой межбровье. Там звонят в колокольчики, ударяют в гонги, трубят в морские раковины; в священный огонь бросают кусочки смолистой сосны, коричневый сахар и топленое масло… В это время другая процессия — свадебная — во главе с женихом на белом коне направляется во дворец, где жили двадцать четыре поколения раджей, начиная с Пратапа Сингха. В наши дни наследный принц с семьей занимают всего несколько комнат, остальное же сдают в аренду корпорации отелей «Тадж» (выходит, потомок доблестных Сингхов — нормальный индийский арендодатель). Скоро грянет свадебный салют, заревут ослики в рыжих подпалинах, нарисованных хной, а затем город внезапно опустеет, и только неприкаянная корова останется стоять посреди центральной площади, одиноко мыча и прядая ушами (что там говорил про священную корову Махатма Ганди? «Корова — поэма сострадания»? Кажется, так). Раздолбанная моторикша повезет нас по безлюдным ночным улицам, и водитель — смешливый и жуликоватый парень лет двадцати — включит музыку на полную громкость, будоража чуткую тишину спящего Удайпура. Так нью-йоркские гопники врубают на всю ивановскую свой хип-хоп. Но тут не хип-хоп, а каввали — песенное переложение классической суфийской поэзии под аккомпанемент мриданги[179], гармоники и скрипки. Газели Мирзы Галиба из трескучих динамиков моторикши — где еще такое услышишь? Вот гумилевская Индия духа, вотчина просветленных мошенников, полоумных йогинов, факиров, кукольников, заклинателей змей. Все это, будучи известным заранее, тем не менее поражает очевидца, ибо диковинный восточный город в точности соответствует своему изображению в сказках Кришана Чандара или в диснеевском «Аладдине».

В лесу же ничего такого нет, никаких соответствий, и человеку остается только запоминать незнакомые названия деревьев, как будто эти названия самой своей непривычностью способны что-то передать. Вот дерево семал, дерево ним, фикус малати, моринга, кассия… Некоторые названия все-таки знакомы, и ты хватаешься за них, как будто это компас или спасательный круг. Где тут сандаловое дерево? Где баньян? Если русский лес — место действия сказок про Бабу-ягу, а дантовский предназначен для встречи с Вергилием, то индийский лес показался мне не таким уж сумрачным и дремучим. Не таежная глушь, не джунгли, не южноамериканская сельва. Этот лес создан для подвижничества, для саньясы, для многолетних скитаний царевича Рамы, братьев Пандавов и философа-ракшаса Гаудапады, для ашрамов и сокрытых от мира храмов. Именно ради храмов мы и затеяли поездку.

Судха, младшая сестра Сандипа, встретила нас в Удайпуре. В течение двух дней мы обозревали белокаменное великолепие резиденции махараджей на озере Пичола (так, должно быть, выглядел тот дворец, что построил для Пандавов демон Майя), слушали истории про воителя Пратапа Сингха и его коня Четака, на которого перед сражением надевали кожаный хобот, чтобы враги принимали его за слона. Про боевых слонов, в совершенстве владевших искусством меча (дрессированный слон держал в хоботе меч с отравленным лезвием). Про то, как «элефантерия» раджпутов давала отпор моголам и англичанам. Экскурсовод, проворный толстяк с раздувшейся от флюса щекой, отрекомендовался школьным учителем истории. Судха нашла его через каких-то знакомых; по их словам, он был лучшим гидом в Удайпуре, если не в Раджастане. В отличие от водителя он свободно изъяснялся по-английски, но то и дело норовил перейти на хинди, выражая таким образом свой патриотизм. Когда же Сандип по-английски напоминал ему, что в группе есть иностранец, наш гид поворачивался к Судхе и делал жалостливое лицо: «Я вижу, ваш бедный брат, живя на чужбине, совсем забыл родную речь… Как это печально!» Раз за разом выпадая из разговора, я никак не мог решить, что в этом человеке раздражает меня больше — его националистическая фанаберия или непрерывное жевание бетеля, которым он врачевал свой флюс. Судха пыталась как могла нивелировать ситуацию, но к исходу второго дня ее долготерпению пришел конец, и учитель был послан по известному адресу на чистом хинди.

Оставшись таким образом без экскурсовода, мы вышли в свободное плавание и положились на волю случая, олицетворяемую лихачом-шофером. За несколько дней мы исколесили пол-Раджастана, от пустыни Тар до горы Абу, высшей точки хребта Аравали. По пути мы останавливались в отдаленных деревнях и, не отваживаясь отойти дальше чем на сто шагов от машины, топтались у кромки леса, где, по утверждению нашего водителя, до сих пор водятся олени, кабаны, гиены, медведи-губачи и леопарды. Разумеется, никто из этих персонажей «Книги джунглей» не попался нам на глаза. Не увидели мы и свирепых адиваси. Но зато мы взобрались на стену форта Кумбалгарх, разрекламированную как «одна из самых длинных крепостных стен в мире… вторая после Великой Китайской!». В это утверждение верилось с трудом. Как-никак длина Великой Китайской стены составляет почти 9 тысяч километров, а длина стены Кумбалгарх — 36 километров. Пожилая туристка из Великобритании подтвердила наши сомнения. «Всё врут! — возмутилась она. — Вторая по длине стена находится у нас в Англии. Семьдесят два километра!» Возможно, так оно и есть. Но где в Англии сыщешь эти строения из джайпурского розового камня, древовидные узоры расщелин и трещин, храмы, похожие сверху не то на грибы строчки́, не то на сосновые шишки? Панорамные виды гор Аравали? К югу отсюда — Гуджарат, к западу — Пакистан. Кто бы мог подумать, что доведется увидеть эти края?

— Ты еще не видел востока страны! — затараторил Сандип. Там, где красота мира заставляет нас застыть в немом созерцании, он, переполненный эмоциями, всегда трещал без умолку.

— А ты видел?

— Нет, но скоро увижу. Вместе с тобой. Рванем в Бенгалию. Ты знаешь, что такое Бенгалия? Гуджаратцы — гениальные бизнесмены. Раджпуты — воины. А бенгальцы — люди творчества. Все лучшее, что есть в индийской культуре, пришло из Бенгалии. Я, пенджабец, готов это признать. Бенгалия — родина Рабиндраната Тагора. Знаешь, кто такой Тагор?

Я промычал что-то уважительное. По правдя говоря, я не понимаю Тагора, то есть не понимаю, чем он так хорош. Допускаю, что всему виной плохие переводы. Верю: бенгальская просодия настолько отличается от русской и английской, что нет никакой возможности хотя бы отдаленно передать величие оригинала. Но есть еще проза: она, хоть и тоже не всегда пригодна для экспорта в другие языки, все-таки более переводима, чем поэзия. Проза Тагора метафорична и философична, полна рассуждений о судьбах Индии, которую он именует архаичным названием Бхарат-Варш; полна афоризмов вроде «Когда утрата и приобретение сливаются воедино, это и есть истинное обладание». Сюжетная интрига в его книгах медленно, но верно стягивается, точно петля вокруг шеи главного героя или героини. Но в конце нас ждет диккенсовская разгадка: кто-то оказывается чьим-то внебрачным сыном или без вести пропавшим женихом, все складывается самым невероятным, почти водевильным, но непременно счастливым образом, и хеппи-энд всегда имеет назидательную окраску, без морали не обойтись. При этом, в отличие от Диккенса, Тагор не отличается остроумием; юмор — не его стихия, а без юмора все превращается в какой-то неудобоваримый фарш из бесконечно повторяющегося Бхарат-Варша. Впрочем, писания хиндустанского классика Мунши Премчанда понравились мне еще меньше. Что же касается утверждения о том, что Бенгалия — родина всего лучшего в индийской культуре, то надо полагать, эту сентенцию выдумал не Сандип. О том, что бенгальцы — самые творческие люди, я слышал и раньше, не то от Саурабха, не то от Прашанта. Расхожий стереотип. А стереотипам надо верить. Тагор Тагором, но ведь есть и великий роман «Шриканто» Шоротчондро Чоттопаддхая. Есть «Подходящий жених» Викрама Сета и «Теневые линии» Амитава Гоша. Есть поэзия Джибанананда Даса, прекрасная даже в переводах. Есть мои любимые фильмы Сатьяджита Рая (что может быть лучше «Трилогии Апу»?), философия Рамакришны и Вивекананды, музыка Вилаята Хана и Рави Шанкара. Все это родом из Бенгалии. Если будем живы, Санни, обязательно съездим.

А пока нас интересует необъяснимое: лес и лесная обитель, джайнский монастырь в Ранакпуре, где вместе с послушниками живут обезьяны, такие же невозмутимые, как все остальные животные в этих краях. Храмовая постройка XV столетия, архитектурное чудо, 20 куполов, 1444 резные колонны, среди которых нет двух одинаковых, 350 статуй святых. Настоятель требует, чтобы каждую из этих статуй ежедневно мыли водой и молоком. Более того, у статуи, как и у человека, есть чакры. По утрам и вечерам чакры статуй следует натирать смесью сандала и шафрана. Лишь после того, как все истуканы вымыты и натерты, послушникам разрешается приступать к медитации. Медитировали и мы. Монах пел мантру; акустика храма преображала слог «Ом» в отголосок набата. Нам наказали следить за дыханием. Вдох-выдох, вдох-выдох. Оммммммм. Казалось, за моим дыханием слежу не только я, но все триста пятьдесят святых, а заодно — Брахма, Шива, Вишну, Индра, Кали, Лакшми, Ганеша, Гаруда, Хануман, Дурга, Нараяна, Бадарайяна, Капила, Патанджали, Канада, Гаутама, Джаймини, Шанкара и Рамануджа — пантеон богов и философов Индии. Все они, прикидываясь эхом, подпевают монаху. Я слушаю этот хор и попутно вспоминаю, что веданта, чей лейтмотив — переход от множества к единству, определяет аватары как состояния души Единого; одно переходит в другое и, соединяясь, дает третье. Я теряюсь в этом лабиринте отголосков, а когда выныриваю и открываю глаза, обнаруживаю, что нахожусь уже в другом храме, где нет обезьян, зато есть крысы, целые полчища крыс. Это храм Карни Маты.

Первый крысиный храм был воздвигнут примерно тогда же, что и Ранакпур. Согласно преданию, Карни Мата, святая подвижница из касты чаранов, заключила сделку с богом смерти Ямой после того, как ее пасынок Лакхан утонул в пруду. Смилостившись, Яма согласился воскресить мальчика в теле крысы, но при одном условии: отныне каждому из потомков Карни Маты придется прожить жизнь в обличье крысы, прежде чем перевоплотиться в человека. С тех пор в Раджастане строят крысиные храмы. Впрочем, крыса считалась священным животным и до Карни Маты: она служит транспортным средством слоноподобному богу Ганеше. Крысиному храму, который мы посетили, около трехсот лет. Мраморный фасад, серебряные кованые двери, пол в шахматную клетку, архитектурный стиль Великих Моголов. В храме живут двадцать тысяч крыс. Посетители ходят босиком (если одна из крыс пробежит по вашей ноге, это считается доброй приметой). Иные отчаянные бхакты даже грохаются оземь, чтобы крысам было легче на них взобраться. Или пьют воду и молоко, в которых плавали крысы. Говорят, за триста лет не было ни одного случая отравления или заражения какой-нибудь иерсинией[180]. Наоборот, крысиная вода лечит все болезни. Священник, которого называют панда-джи, щуплый неприметный человек в белом дхоти, благословляет прихожан, нанося на межбровье мазок красной пудрой, и выдает каждому по волшебной нитке. Нитку надо обвязать вокруг ветки дерева, растущего у входа в храм. Если при этом загадать желание, оно непременно сбудется. Судха встает в очередь. Когда подходит ее черед получить благословение, она протягивает панде кулек с ломтиками кокоса. Тот бормочет какое-то заклинание и возвращает ей кулек со словами: «Богиня поела, теперь и ты поешь». Мажет межбровье, но нитки не дает. Где же нитка, панда-джи? Человек в белом дхоти отвечает ей долгим взглядом, в котором читается что-то неопределенное. Всеведущая жалость, монашеская отрешенность или, может быть, признание старого брахмана из рассказа Салмана Рушди: «В бессмертную душу я не верю, но я не верю и в то, что мы только мясо да скелет. Я верю в смертную душу, в бестелесную квинтэссенцию человека, которая гнездится в плоти, как паразит, процветает, пока мы процветаем, и умирает, когда мы умираем».

— Где же нитка, панда-джи, почему мне не дали нитку? — обиженно повторяет Судха.

— Потому, — произносит он наконец, — что ты, дочка, издалека приехала. Если твое желание сбудется, тебе надо будет вернуться и развязать нитку. А как ты вернешься? Когда еще приедешь к нам из своей Америки?

От этих слов глаза у Судхи увлажняются. Ей хочется исповедаться. В Америке у нее есть сын. Она хотела троих, даже четверых детей. Но после родов были осложнения, и в конце концов ей удалили матку. После этого она много лет не могла заставить себя прийти в храм. Но сейчас ее сыну уже пятнадцать лет, она за него боится, хочет, чтобы он был защищен.

Пока она рассказывает, я пячусь к выходу, следя, чтобы по ноге не пробежала крыса. У меня нет сурифобии, но такое количество «белок сабвея», как их называют в Нью-Йорке, смутит кого угодно. Кроме того, меня мучает совесть. Однажды, в мою бытность лаборантом, мне пришлось участвовать в умерщвлении подопытных мышей. В нашей лаборатории их убивали с помощью газа, это считалось наиболее гуманным способом. Помню, как их загоняли в камеру по трое и по четверо; как они сначала метались в поисках выхода, а потом жались друг к дружке, дрожа мохнатыми тельцами, и через минуту этих жизней уже не существовало. В другой раз я выдумал какую-то уважительную причину и был освобожден от дежурства по газовой камере. Но и одного раза хватило на целый месяц дурных снов.

— Можешь быть спокойна, — обнадеживает Судху панда-джи. — Ты свой долг выполнила, пришла в храм, теперь ешь кокос. Богиня присмотрит за сыном.

— А откуда вы знали, панда-джи, что я живу в Америке?

— Так ведь, — панда-джи кивает на меня, — муж-то у тебя американец.

— Алекс? Он мне не муж. Это друг моего брата. Он приехал в Индию по врачебным делам.

— Ах вот оно что… — Панда-джи устремляет на меня свой бездонный взгляд и впервые за все время обращается ко мне. — Возьми этот кокос и покорми крыс.

Отбытие

В удайпурском аэропорту, в ожидании рейса в Дели, мы коротали время за игрой в Шерлока Холмса — беззастенчиво разглядывали других пассажиров, стараясь определить, кто они и откуда. Особенно привлекла наше внимание одна странная пара: морщинистая старуха в традиционном сари и молодая афроамериканка. Они сидели на другом конце зала ожидания, оживленно о чем-то беседуя. Кто они друг другу? Никто? Просто разговорились в ожидании посадки? Не похоже: вокруг них полно свободных мест; незнакомые люди не стали бы садиться рядом. Свекровь и невестка? Сандип отверг эту версию, объяснив, что индийцы почти никогда не сочетаются браком с африканцами; для них это такое же табу, как жениться на мусульманке. Третья попытка: обе женщины — работницы НГО. «Экономическое развитие с помощью кустарных ремесел». Что-нибудь в этом роде. Это звучит более правдоподобно, хотя индианка скорее похожа на домохозяйку, чем на сотрудницу НГО. Ну, может быть, ее роль — это как раз те самые «кустарные ремесла». Плетение корзин, например. А афроамериканка — координатор проекта. И все же нет, не то. Если бы дело было в американском аэропорту, я бы подумал, что африканка работает сиделкой или гувернанткой в семье индийской старушки. А здесь?

Пока я гадал, Судха подсела к загадочной паре и все выяснила. Оказалось, чернокожая женщина — врач из Нью-Йорка, приехала в Индию с лучшей подругой по мединституту. Они гостили у семьи подруги в Мумбаи, а затем втроем с подругой и ее матерью отдыхали в Удайпуре. Вчера подруга, у которой впереди еще неделя отпуска, улетела на Гоа. А африканка в сопровождении матери подруги возвращается сейчас в Мумбаи, откуда завтра вылетит в Нью-Йорк. Элементарно, Ватсон, вы опять облажались. До сыщика вам далеко.

В Дели наши с Сандипом пути должны были разойтись, как у афроамериканки с ее подругой. Мое пребывание в Индии подошло к концу, а мой друг собирался провести здесь еще две недели.

— Мой отпуск тоже заканчивается, — досадовал он. — Дальше меня ждет двухнедельное заточение у тестя с тещей. Прилетит Ниру с детьми. Нас будут кормить и поучать, я буду пить много виски, Ниру будет жаловаться на мое пьянство, а ее мать будет бросать на меня скорбно-укоризненные взгляды. Но я буду вспоминать наши с тобой похождения, и мне будет хорошо. Имей в виду: в следующий раз мы едем в Россию.

— Хинди руси бхай бхай?

— Так точно. Привет из Мудар-Блядеша!

Мы обнялись, и я потащился к паспортному контролю. До моего рейса оставалось еще восемь часов. Но накануне поездки Сандип нашел какую-то особую скидку от авиакомпании; мне предлагалось за неожиданно умеренную цену поменять свой билет на бизнес-класс. Гулять так гулять — я в очередной раз поддался на уговоры Санни. Теперь же он обрадовал меня известием о том, что я как пассажир бизнес-класса имею право сдать свой багаж чуть ли не за сутки до вылета.

— В общем, план такой: ты сейчас регистрируешься, проходишь таможню, сдаешь багаж, уже налегке выходишь из аэропорта и встречаешься с Чару. Она должна подъехать с минуты на минуту. С ней вы едете шляться по городу, а я, если смогу вырваться из душных объятий родни, к вам присоединюсь. За два часа до посадки Чару доставит тебя обратно в аэропорт. Идет?

У входа в зал вылета стоял пограничник с автоматом наперевес и переругивался с каким-то нервным канадцем. Канадца не туда отправили, или он сам заблудился, и теперь ему требовалось пройти через зал вылета, чтобы попасть в другой терминал, но для этого требовался какой-то специальный пропуск. Пропуска у канадца не было.

— Я уже жду не дождусь свалить из вашей гребаной страны, — кричал он пограничнику. — У вас тут все наперекосяк, все не как у людей. Помойка, а не страна!

Ему было слегка за тридцать, атлетическое телосложение, длинные волосы, собранные в хвост, двухнедельная щетина — вид заядлого походника, если бы не румяная нежная кожа на лице. У американцев и европейцев, вот уже полвека кочующих по Индии с рюкзаками, кожа всегда обгоревшая и обветренная, скорее пунцовая, чем розовая; морщинистая или рябая, как у Грегори Дэвида Робертса. Плохая кожа — отличительный знак. А у этого кожа идеальная, и сам он студент-переросток, маменькин сынок из богатой семьи, решивший поиграть в отважного путешественника. Так я оценил крикуна канадца. И, окатив его презрительным взглядом, подчеркнуто вежливо обратился к пограничнику. Объяснил, что я пассажир бизнес-класса, мой рейс через восемь часов, но я хотел бы зарегистрироваться и сдать багаж. Пограничник понимающе кивнул: «Проходите».

Но Сандип ошибся. У стойки «Эйр Индии» мне сообщили, что прием багажа откроется лишь через шесть часов. Принять его заранее они, к сожалению, не могут: правило есть правило, на пассажиров бизнес-класса оно распространяется так же, как на всех остальных. Я поплелся туда, откуда пришел.

— Ничего не вышло, — сообщил я пограничнику. — Багаж не принимают, придется сдавать его через шесть часов.

Он уставился на меня непонимающим взглядом. Не зная, что еще сказать, я стал неловко протискиваться мимо него, но он преградил мне путь дулом своего автомата.

— Здесь нет выхода.

— Но ведь я всего пять минут назад здесь был, вы меня сами пропустили.

— Здесь нет выхода, — повторил он. — Выход находится в другом месте.

— Где именно? — попробовал я уточнить.

Пограничник лениво качнул головой в неопределенном направлении и отвернулся.

На противоположном конце зала стоял точно такой же пограничник. Просьба выпустить меня была снова отклонена.

— Как же мне выйти?

— Куда?

— Наружу. Я хочу выйти из аэропорта.

— Зачем?

— Потому что мой рейс — через восемь часов.

— Зачем же вы так рано пришли?

— Чтобы сдать багаж.

— Прием багажа открывается за два часа до вылета.

— Это я уже понял. Теперь я хочу выйти.

— Куда?

Вот она, настоящая Индия. Стоило мне на десять минут остаться без Сандипа, как я уже умудрился попасть в нелепейшую переделку. Впрочем, кто же, как не Сандип, в этом виноват? Видать, за годы эмиграции он тоже подзабыл здешние порядки. «У вас тут все наперекосяк, все не как у людей!» Эти слова уже готовы были сорваться у меня с языка, но пограничник заговорил первым:

— Вам нужен поручитель.

— Кто-кто?

— Человек, который поручится, что вы не террорист. Без поручителя вас не выпустят из аэропорта.

— Какой еще, на хер, поручитель?! Я хочу выйти!

— Хорошо, — ответил он неожиданно мягким тоном. — Идите вон к той колонне в середине зала. Выход там.

Я подозревал, что он врет и послал меня в середину зала, чтобы поиздеваться или просто от меня избавиться. Но я пошел туда, куда он указал, и снова услышал церберское «Здесь нет выхода». На сей раз мне посоветовали найти лифт и спуститься на первый этаж («Выход там»). И на первом этаже прямо у дверей лифта меня встретил очередной человек с автоматом. Но их пушки не пугали меня. Я кричал и топал ногами, я бился в истерике и требовал позвать начальство. Я хаял этот аэропорт и огромную страну за его дверьми, куда мне не было доступа. По сравнению со мной давешний канадец был самым сдержанным человеком на свете. И снова возникло это слово: поручитель. Без поручителя мне не выйти. Я, пассажир бизнес-класса, стал жертвой кафкианского абсурда, и теперь мне никак не доказать, что я не террорист. Вместо Нью-Йорка я того и гляди отправлюсь в индийскую тюрьму и навряд ли выйду оттуда живым. Постой, паровоз…

— Но где, где я найду поручителя? Может, все дело в деньгах? Вам нужна взятка? Так и скажите!

Человек в сикхском тюрбане, по-видимому начальник охраны, сделал суровое лицо:

— Ваш паспорт, пожалуйста. — Я протянул ему паспорт. Он полистал и спрятал мой паспорт в карман. — Ждите здесь.

Через десять минут он вернулся в сопровождении миловидной работницы «Эйр Индии».

— Вам повезло, — холодно сказал он. — Для вас нашелся поручитель. Теперь вы должны проследовать на третий этаж и заполнить кое-какие формы.

Я повиновался.

— Вам правда очень повезло, — шепнула мне работница «Эйр Индии», когда мы втроем (начальник охраны впереди, а мы следом) поднимались по какой-то служебной лестнице в канцелярию на третьем этаже. — У меня на руках совершенно случайно оказался список пассажиров бизнес-класса, и там было ваше имя.

— А разве нельзя было посмотреть в компьютере? — спросил я. Она покачала головой:

— Вы даже не представляете, насколько вам повезло. Никто бы не стал разбираться. Но теперь все будет в порядке. Можете быть спокойны.

* * *

За три часа до вылета меня выпустили из аэропорта. Озираясь по сторонам, как зэк, которого выпустили на поруки, я зашагал в сторону автостоянки. Кого я рассчитывал там встретить? Кто стал бы ждать меня в течение пяти часов? Чару. Машина Чару стояла ровно там, где мы должны были встретиться пять часов назад.

— Не могу поверить, что ты меня все это время прождала, — сказал я, чувствуя себя эдаким Юрием Деточкиным («Люба, я вернулся»).

— По правде сказать, я уже не знала, что и думать. Санни попросил, чтобы я встретила тебя здесь в три часа дня. Я приехала, тебя нет. Звоню тебе, пишу эсэмэс, ты не отвечаешь. Звоню Санни, он сидит у своих родственников и знать ничего не знает. Что же мне оставалось делать? Только ждать.

— Прости меня, Чару, я пытался тебе позвонить, но в аэропорту у меня почему-то не было связи. Понимаешь, меня не хотели выпускать из зала вылета.

— А зачем ты туда поперся?

— Чтобы заранее сдать багаж. Санни сказал, что так можно. Багаж у меня не приняли, а потом не хотели выпускать. Садисты какие-то. Требовали, чтобы я нашел поручителя.

— Ну правильно. Если ты уже зашел в зал вылета, зачем тебе выходить обратно? Это выглядит подозрительно. Откуда им знать, что ты не террорист? Они просто выполняли свою работу. А ты в следующий раз будешь знать, как слушать Санни.

— Ну и куда мы теперь?

— Думаю, никуда. Я собиралась напоследок повозить тебя по городу, но до твоего рейса осталось меньше трех часов. Пока мы доберемся до центра, надо будет уже ехать обратно. Единственное, что я могу тебе предложить, — это перекусить что-нибудь поблизости. Если я правильно помню, тут в пяти минутах езды есть торговый центр, там наверняка будут какие-то забегаловки. Хочешь?

В кафе за соседним столиком сидела сикхская семья. Четырехлетний мальчик выпрашивал сладости — расгуллу и гулаб джамун. «Гулаб джа-а-амун, гулаб джа-а-амун…» Сердце сжалось от знакомого мотивчика: точно так же клянчит моя Соня. Пора домой.

IV. АНИРВАЧАНИЯ

Ашрам

В лесу, окруженном живописными предгорьями и меандром большой реки, мы приобщились к ведической медитации, посетив обитель «Арша Видья Гурукулам». Этот лесной ашрам был основан полвека назад ведантистом Свами Даянандой Сарасвати (для приближенных — Пуджья Свами). Семья Сандипа ездит сюда уже много лет. С некоторых пор встречи в «Арша Видья» вошли у них в традицию. Сандип и Ниру приезжают с детьми из Нью-Йорка, Санджай и Судха — из Калифорнии, родители Ниру и Санджая — из Дели, родители Сандипа и Судхи — из Коннектикута. Воссоединение на нейтральной территории ашрама — верный способ избежать конфликта. Каждый год в течение недели они всей семьей медитируют, занимаются йогой, гуляют по лесу и поют бхаджаны[181]. Затем разъезжаются до следующего раза. Никаких раздоров и разногласий. Мир да покой. Шанти, шанти, шанти. Попадая в ашрам, человек тотчас проникается духом вселенской любви и доверия. На дверях коттеджей, где размещают постояльцев, нет замков. Встречаясь на лесной тропе или за трапезой в монастырской столовой, незнакомые люди улыбаются и уступают друг другу место. В другое время при других обстоятельствах они бы ни на секунду не забывали о том, что человек человеку волк. Но пока они здесь, ни у кого не возникает и мысли, что кошелек, оставленный в незапертой комнате, могут украсть. «Арша Видья» — это макет царства Рамы, дом отдыха от мирского зла. Монастырь-санаторий на краю священного Ришикеша.

Длинный день начинался с управляемой медитации: аккурат в шесть утра многоголосица бхактов запевала мантру «Ом намах Шивая». Запах сандаловых благовоний прикрывал несвежее дыхание заспанных людей, медитирующих натощак. Полагалось сидеть со скрещенными ногами и прямой спиной, чтобы пробудить энергию кундалини. Несколько лет назад я пытался освоить основы дзадзен в Японии, а еще раньше занимался «осознанной медитацией» в Таиланде. Ни в том, ни в другом случае я не продвинулся дальше стартовой точки, но, по крайней мере, без особых усилий высиживал положенные полчаса. Теперь же я был не в состоянии сосредоточиться ни на чем, кроме боли в тазобедренных суставах. «Встреча с собой, это встреча с собой, — доносился из динамика голос Свами. — Никаких ожиданий, никаких откровений, просто встреча с собой. Я не тело, я не имя, я есмь То…» Боль в суставах свидетельствовала об обратном: я есмь тело, тело со всеми его неполадками.

Сам Свами-джи появлялся ближе к семи. В панорамные окна храма мне было видно, как он идет по тропинке в окружении свиты. Он был облачен в оранжевое одеяние саньяси. Оранжевый цвет символизирует огонь, пожирающий тело. Цвет отречения. Я не тело, я не имя… За пять минут до его прибытия в зале включали кондиционер. Когда он входил, все поспешно вставали, как вставали, помнится, в начальной школе при появлении учительницы. «Здравствуйте, садитесь. В тетрадях — число, классная работа». Свами-джи поднимался на подиум, опускался в кресло, надевал петличный микрофон. Прежде чем начать лекцию, он отправлял в рот что-то вроде облатки. Семидесятипятилетний гуру, худой как жердь, до блеска лысый, с большим крючковатым носом и темными, почти лиловыми губами, с шиваитской трипундрой на лбу и огромной старческой родинкой на правой скуле. Эта родинка выглядела как нечто наносное, еще одна обрядовая отметина из глины и пепла, а трипундра, наоборот, как естественная часть лицевого рельефа, глубокомысленные складки на переносице. Когда он говорил, его лицо оставалось неподвижным, зато руки непрерывно двигались, пальцы складывались то в одну, то в другую мудру, запястья выгибались, как у актера-танцора катхакали. Эта причудливая жестикуляция приковывала внимание зрителя. Медленная речь с глухим завыванием в конце каждой фразы воспринималась как музыкальное сопровождение к танцу рук. Скелет с крючковатым носом и фиолетовыми губами, утопающий в оранжевой тоге, наш учитель казался инопланетянином, существом иной породы, чем все остальные, сидящие в зале. Между тем, низводя веданту до нашего уровня понимания, он сыпал примерами из повседневной жизни: «Вот мы спешим на работу или сидим на совещании или просматриваем соцсети…» Кто это «мы»? Ведь у него, человека в оранжевом одеянии, совсем другой опыт! А опыт, согласно «Бхагавадгите», стоит выше знания. Возможно, когда-то и он, еще не будучи Свами-джи, жил обыкновенной жизнью — спешил на работу, сидел на совещаниях. Но это было давным-давно, и теперь он пользовался реалиями из своей прошлой жизни так же, как писатель, много лет живущий в эмиграции, пользуется родной речью, изо всех сил стараясь избегать калькирования и архаизмов. Увы, его попытки говорить на нашем языке были не вполне удачны, приводимые примеры чересчур схематичны, реалии приблизительны. Но суть была не в этом, а в том, как он играл руками, в интонационных модуляциях голоса Свами, в самом его присутствии (Маниш Шарма употребил бы слово «вибрации»), в благовониях, которыми был пропитан воздух, в том приятном комке умиротворенности, что набухал у меня в груди.

Присутствующие в зале были, условно говоря, людьми среднего возраста — в диапазоне от моих ровесников до ровесников моих родителей. Молодежи практически не было, как не было и иностранцев (кроме меня — еще двое-трое белых). В основном паства состояла из людей обеспеченных, принадлежащих к «профессиональному сословию». Финансисты, айтишники, инженеры, врачи, адвокаты. В первой лекции по «Бхагавадгите» Свами-джи проповедовал им отречение от земных благ; говорил, что все амбиции, успехи и неудачи, честь и бесчестье не имеют никакого значения. Let it be. И люди, погруженные в суету сует, внимали его речам, после лекции падали ему в ноги в согласии с древним обычаем, обещали исправиться, прекрасно понимая, что назавтра снова станут служить мамоне, вернутся к кармической жизни, от которой предостерегал их Свами. Ибо, если бы они и вправду вняли его советам и отказались от амбиций, ашраму-пансионату, живущему на пожертвования попечителей, довольно скоро пришлось бы закрыть свои двери за неимением средств к дальнейшему существованию. Однако в этом действе не было и тени лицемерия. Напротив, оно было необходимой частью заведенного миропорядка. Каждый должен знать свое место и делать свое дело. Этот кастовый принцип прописан в шастрах. Дело саньяси — призывать к отречению от мирских благ, а дело мирянина-домовладельца — раскошеливаться на поддержание ашрама.

Насилу оторвавшись от завороженного наблюдения за руками Свами-джи, я пытался вслушаться в содержание лекции. О чем он толкует? Кажется, ничего такого, что нельзя было бы почерпнуть из книги Мюллера «Шесть систем индийской философии». Ишвара, майя, раджас, тамас и саттва, ахимса, сат-чит-ананда… Немножко логики ньяи: при каком условии А равно Б, но Б не равно А? Все это вдруг кажется мне знакомым, узнаваемым. Так санскритские корни неожиданно проступают в русских словах, и недоступное сразу делается доступным: «виджняна» взывает «виждь!», «буддхи» слышит себя в «побудке» и «пробуждении», а «манас» ведет к «пониманию», открыв потайную «двар» (дверь).

В плотном графике ашрама лекции Свами чередовались с ведическими песнопениями, медитацией, йогой, пранаямой[182] и «общественными работами» (одни подметали двор, другие помогали на кухне). Трехразовое питание в столовой не предусматривало кулинарного разнообразия: на завтрак — пшеничная каша «упма» с острым соусом и простоквашей, на обед — чечевичная похлебка, тушеная капуста или карри из баклажанов, на ужин — то же, что и на обед. Было, правда, одно неуставное лакомство: в лесу, где постояльцам позволялось гулять после обеда, росла шелковица.

На второй день я с удивлением обнаружил, что медитировать стало намного легче. Я уже не чувствовал, что отсидел ногу, боль в суставах заметно поутихла. Я поделился своими наблюдениями с Сандипом, и он сказал, что отметил то же самое. Невероятно, но факт: твои тело и ум начинают приходить в порядок почти сразу. Или нет? После нескольких дней, посвященных веданте, мы вернулись в мир, и созерцательного спокойствия, нисшедшего на нас стараниями Свами, как не бывало. Более того, стоило нам выехать за ворота ашрама, как я почувствовал свинцовую усталость, накопившуюся за предыдущие дни. Ближе к вечеру я позвонил жене, чтобы сказать, что люблю и соскучился, но вместо этого зачем-то накричал на нее, после чего весь вечер мучился угрызениями совести. Вот результат всех усилий, йоги и медитации.

Ночью мне снились ужасные сны, связанные с болезнью и смертью родных. Тем, кого я люблю, ставили страшные диагнозы, и мои медицинские познания оказывались никчемными. Я слышал, как мамин голос спрашивает: «Кому из нас уйти первым, мне или папе? Как бы тебе хотелось?» Несколько раз я почти выныривал из кошмара, но отступающая волна слез и душевной мути засасывала меня обратно. Наутро я проснулся разбитым, досконально помня детали сна, который предпочел бы забыть. Откуда эти ужасы, что они значат? Может, это и есть те «витальные и ментальные низшие силы», которые, согласно Шри Ауробиндо, представляют опасность для начинающих занятия йогой без надлежащей подготовки? Или это просто реакция организма на многодневное сидение в позе лотоса и питание чечевичной похлебкой? Нормальное явление, побочное действие всех этих психофизических практик? Или знак, что со мной происходит что-то нехорошее? Спросить было не у кого.

* * *

Во что я верю или, по крайней мере, хотел бы верить? Что я понял и как изменился за десять лет работы врачом-онкологом, изо дня в день имея дело с физиологической границей между жизнью и смертью? Возможно ли вообще осмысление такого опыта? В другом мире, вдалеке от моего нью-йоркского обхода? В лесном ашраме, где есть все условия для спокойного размышления, но нет подходящего метода (а ведь именно за методом я сюда и ехал)? Что дает отвлеченная философия, которую я так прилежно штудировал все эти годы за неимением прочной веры? Помогает ли она с ответом на вопрос о злокачественных опухолях у двухлетних детей? Нужна ли теодицея? Демон Хиранья Кашипу, предтеча ницшеанского Заратустры, искал бога Вишну, чтобы убить его, и, нигде не найдя, решил, что Вишну уже умер. Все, что имеет имя и форму, должно умереть, а то, что умрет, не имеет подлинного существования. Реально только непреходящее Единство, остальное — условность человеческого восприятия. Такова позиция монизма, от Парменида до Шри Ауробиндо. У последнего читаем: «Смерти нет. Умереть может лишь Бессмертное; то, что смертно, не может ни родиться, ни погибнуть. Нет ничего конечного. Лишь Беспредельное может установить свои пределы; у конечного же не может быть ни начала, ни конца, ибо сам акт мысленного представления собственного начала и конца служит доказательством его бесконечности».

С точки зрения логики жизнь и смерть невозможны. От этого отталкивается веданта в своем утверждении, что ни жизни, ни смерти, ни прочих антиномий в реальности не существует. Конечно, другой возможный вывод — о несостоятельности самой логики. И действительно, адвайта делает этот шаг, вводя нелогичную категорию майи, которая есть «ни то ни се». Ни да, ни нет, ни даже гегельянский синтез. Тогда что? В одном каноническом тексте майя определяется как завеса иллюзий, в другом — как творческая энергия мироздания. Так или иначе с апорией Ауробиндо не поспоришь. Что же в таком случае можно сказать об имени и форме, которым суждено исчезнуть? Что они иллюзорны? Что их нет и никогда не было? Надо сказать что-то еще. Нужен отдельный статус для мимолетности — ведь есть же онтологическое различие между человеком и единорогом. Может быть, нужен даже какой-то другой язык.

Кажется, если адвайту перевести на язык философии Канта, многие понятия прояснятся, обнаруживая неожиданное сходство с тем, что уже знакомо (недаром продолжатель Канта Шопенгауэр так восхищался индийской философией). Майя — не иллюзия, а кантовская «вещь для нас»; ей присущи пространство и время как чистые формы чувственного созерцания. Атман — абсолютный субъект, трансцендентальное единство апперцепции. Джняна-йога — это «критика чистого разума», а бхакти-йога — «критика практического разума», допускающая для служебного пользования то, что исключалось в джняна-йоге. Однако, в отличие от Канта, адвайта не считает вещь в себе непознаваемой. Наоборот, непостижимой представляется «вещь для нас», то есть майя; для обозначения ее непостижимости вводится даже специальный термин: анирвачания. То, что нельзя назвать ни реальным, ни нереальным.

Кант ставил под сомнение реальность времени и пространства, Юм — субстанцию и причинность, Беркли — существование материального мира. Но, хотя философы Нового времени и указывали на логическую ошибку в знаменитом утверждении Декарта (правильным было бы сказать «Я мыслю, значит, существует нечто»), никто из них не отрицал реальность «я» с тем упорством, с каким это делает веданта. В слове «индивидуум» реален только «ум». Не индивидуальный, а некий надмирный Ум; целое, не знающее, что мы его часть. Кажется, при таком раскладе о свободе воли не может быть и речи.

«Я знаю исход, но не могу отказаться», — признается предводитель Пандавов Юдхиштхира перед тем, как проиграть в кости свою сестру. Его противник Дурьодхана тоже не волен над собой: он знает, что его действия приведут к гибели Кауравов, но не может отступиться. Толкователи-ведантисты объясняют: свобода воли — оксюморон, так как воля подчинена закону причинности. Но и сама причинность — заблуждение; на самом деле причина и следствие тождественны. Приводится аналогия веревки, выдаваемой за змею. Брахман соотносится с миром так же, как веревка со змеей (или иллюзией змеи). Зачем веревке прикидываться змеей? Просто так. Никакой телеологии тут нет. Телеология существует только в пределах «вещи для нас». Майя — паутина мира, где все взаимосвязано и целесообразно; об этом говорят философы ньяи. Если же речь идет о вещи в себе (Брахмане), никакого целеполагания быть не может, так как целевая причина подразумевает внеположного Творца, в которого веданта не верит. Значит, не только свобода воли, но и смысл жизни — бессмысленная фраза.

Но реальность мира не отрицается полностью: с точки зрения нашего страха (практического разума) змея реальна. В этом смысле можно говорить и о свободе воли, и о нравственности. Так рассуждает великий Свами Вивекананда. В его интерпретации веданта — это философия любви, ибо любовь есть отречение от своего ограниченного «я» ради «Ты», стремление к единству с мирозданием. Здесь Вивекананда неожиданно сходится с Бубером (преобразование отношения «я и оно» в «я и ты») и, развивая свою философию диалога, признает: «Мы должны стать дуалистами во имя любви». Но дальше, пытаясь примирить этику дуализма (карма-йога и бхакти-йога) с онтологией веданты (джняна-йога), он как бы намеренно смешивает монизм с пантеизмом. Вера в Бога, говорит он, есть вера в себя и любовь к ближнему, потому что Бог — во всем, Он — это мы, а мы — это Он, «я есмь То» («Со хам»), как разбегающиеся волны на поверхности моря суть само море. Однако волны, которые Вивекананда приводит в качестве иллюстрации, подозрительно похожи на модусы из философии Спинозы и Мальбранша. Означает ли это, что монизм превращается в пантеизм, который, в свою очередь, неизбежно должен превратиться в атеизм? В другом месте Вивекананда приводит аналогию круга: чем дальше от центра, тем больше кажущихся различий. «Мыслители древности уже замечали, что с отдалением от центра все заметней становятся различия, с приближением же к центру заметней единство сущего. Чем ближе мы стоим к центру окружности, тем ближе мы к месту сопряжения всех радиусов, а чем дальше, тем больше расстояние между радиальными линиями. Внешний мир весьма отдален от центра, здесь места соприкосновения различных уровней существования отсутствуют…»

Кажется, основной вопрос, на который должен ответить ученик восточной философии, хорошо известен: готов ли ты принять буддийскую и отчасти индуистскую точку зрения, что наш мир — бессмысленный цикл страданий, из которого нужно как можно скорее высвободиться; что единственная цель — избавление от эгоистической природы сознания? Все мы суть одно — такова формула вселенской любви, но это какая-то абстрактная, аутичная любовь к человечеству, отрицающая конкретную любовь к конкретным людям. И еще это точка зрения здорового человека, который волен теоретизировать о жизни, не цепляясь за нее из последних сил. Имперсонализм безжалостен, неутешителен. Или наоборот, он и есть единственно возможное утешение? Ведь многочисленные исследования показали, что медитация помогает онкобольным. Во многих онкологических центрах в США йогу и медитацию «прописывают» в дополнение к радиации и химиотерапии. Медитацию, а не молитву. Почему? Может, потому, что у молитвы другая функция. Амиш Гупта был неправ: молитва и медитация совсем не одно и то же. Медитирует тот, кому больно; молится тот, кому страшно. Но страх, как напоминает нам Вивекананда, не фундамент веры, а лишь проявление эгоизма. Монизм адвайты не стал религией масс, но и дуалистические направления индуизма проводят разграничение: молиться можно богам-аватарам (их же и бояться), а Единого можно только любить. Любить Ишвару не как Отца, а, наоборот, как своего ребенка, ибо такая любовь безусловна, лишена суеверных страхов и претензий, требующих теодицеи. «Отречение выше знания, а служение выше отречения». Вот проповедь Свами Вивекананды.

Мне нравится эта приставка, «свами». Если верить «Википедии», на санскрите она означает «владеющий собой» или «свободный от чувств». Но мне слышится другое: «С вами Вивекананда». Как будто вечером, возвращаясь с работы, я слушаю не аудиокнигу, а радиопередачу; не стенограмму лекций, прочитанных в Чикаго больше ста лет назад, а прямую трансляцию оттуда, где нет жизни и смерти, пространства и времени в образах неисчислимых; где Я и Оно превращается в Я и Ты. «Добрый вечер! С вами Вивекананда. Вы не одни».

2016–2017

ВОСХОЖДЕНИЕ

1. Катманду

Фред Фишер, врач-онколог, альпинист и предприниматель в одном лице, держит речь: «В тибетской религии бон молитвенные флаги „дарчор“ считаются символом исцеления. Эти флаги опоясывают весь склон Эвереста. Горные ветра треплют их, отрывая нитку за ниткой. Всякий раз, когда ветер уносит оторванную нитку, вместе с ниткой возносится молитва об исцелении больных. И мы, будучи врачами, выбрали дарчор в качестве символа для нашей волонтерской организации. Наш подход достаточно уникален. Мы занимаемся сбором средств на оборудование для лучевой терапии, покупаем это оборудование для больниц в странах с низким достатком, обучаем местных специалистов и, наконец, покоряем горные пики, неся на вершину молитвенные флаги во имя исцеления наших пациентов. Это наша миссия, наш фандрайзинг. Сегодня в нашей группе около ста человек. Некоторые из вас — врачи, а некоторые — нет. Одни — альпинисты и скалолазы со стажем, другие — нет. Я приветствую вас, желаю вам удачного и приятного восхождения. Уверен, наши усилия не напрасны».

Этот вариант медицинского волонтерства мне внове. Горное приключение с похвальной целью. Разумеется, все это небесплатно. Каждый оплачивает себе дорогу и жертвует определенную сумму на покупку нового оборудования для онкологического центра в Катманду. Но это только часть фандрайзинга. Дело в том, что за каждого участника экспедиции спонсоры, которых нашел предприимчивый Фред, жертвуют дополнительную сумму, равную той, которую вносим мы. Кое-кто из моих коллег уже побывал в одной из таких экспедиций. Говорят: надо быть в нормальной форме, но ничего сверхъестественного. В конце концов, наше восхождение — только до лагерной базы. Если из тебя еще не сыпется песок и ты не окончательный тюфяк, дойдешь, говорят, без проблем. Можно рискнуть.

Театр начинается с вешалки в гардеробе, а восхождение — с Катманду. Грязный, пыльный, перенаселенный, переполненный смогом и молитвенными флажками. От пыли хочется чихать, а еще больше — от идиотской песенки группы «Крематорий», предсказуемо всплывшей в памяти в качестве непрошеного саундтрека. К счастью, этот саундтрек — ненадолго.

В онкоцентре Катманду — четыре машины. Два линейных ускорителя и два кобальта-60[183], которыми в Америке и Европе перестали пользоваться лет тридцать назад. На этих четырех машинах лечат от силы 15–20 пациентов в неделю. А как же все остальные? Те, у кого есть деньги, лечатся за рубежом. В основном ездят в Индию. Те, у кого денег нет, не лечатся. И все же два рабочих ускорителя — это подвиг, если учесть, что в Катманду крайне ненадежное электроснабжение. Ускорители питаются от генераторов, работающих на дизеле. Кто бы мог подумать, что такое возможно? Оказывается, не просто возможно, но и не смертельно дорого: порядка 5 тысяч долларов в месяц (из расчета по 18 долларов в час). Онкология в странах третьего мира — это чудеса бюджетирования, в этом я убедился еще в Африке. Местного директора-кудесника зовут доктор Пандит. Он приблизительно мой ровесник. Творит чудеса на нулевом бюджете, осваивает новый софт, внедряет лучевую терапию с модулированной интенсивностью. Нынешний сбор — на брахитерапию[184]. Половина случаев, которые поступают к Пандиту, — рак шейки матки. Без брахитерапии лечить невозможно. Усилиями Фреда и его организации собрали уже почти 100 тысяч. «Еще чуть-чуть, и можно будет вводить изотопы».

В нашей группе покорителей-первопроходцев и правда человек сто. Не экспедиция, а привокзальная толпа. Вскоре она растянется по горной тропе бесконечной вереницей, замыкаемой двужильными носильщиками, представителями непальской народности шерпы. За шерпами бредут ослы и яки, навьюченные мешками риса. У каждого из участников в руках — лыжные палки, на спине — рюкзак. К рюкзаку пришпилены флаги дарчор во имя исцеления кого-то из ближних. Вот человек, чья жена больна рассеянным склерозом и раком молочной железы. «Мы всегда хотели совершить восхождение вместе, но теперь она прикована к постели, так что я иду вверх за нас обоих». Шлет ей эсэмэс с фотографиями каждые десять минут. Вот человек, несколько лет назад одержавший победу над раком щитовидки. Он посвящает свое восхождение и свой флажок восьмилетнему мальчику, у которого недавно обнаружили рецидив медуллобластомы.

Перед выходом — традиционная пуджа с колокольчиками, литаврами и песнопениями. Первые гирлянды флажков возлагаются на небольшой холм в начале пути.

2. Лукла — Пхакдинг

В Лукле нет автомобилей, зато есть небольшой аэропорт. Вертолеты приземляются на «крышу мира». Перевалочный пункт в начале маршрута, высота — 2680 метров над уровнем моря. Тридцать лет назад здесь были одни лачуги да сточные канавы, а сейчас — почти что альпийская деревня. Каждая вторая лавка — спорттовары, экипировка и инвентарь для альпинистов. Продаются кофты с бодрыми надписями «Just to the top and back»[185] и «Belay is on»[186]; с каламбурами вроде «Everest: never rest»[187] (и я сразу вспоминаю другую надпись, которую видел, кажется, в Гринвич-Виллидже: «Every dead body on the slope of Everest was once a highly motivated person, so chill out»[188]). Все про альпинистов и для альпинистов. Так где-нибудь в Колорадо зимой все вращается вокруг горнолыжного спорта, а летом — вокруг рафтинга. Экстремальные виды спорта — это формообразующее начало. Вокруг них всегда выстраивается целая вселенная, создается целый язык.

Кто не владеет сленгом, не знает шибболетов, тому нет доступа в святая святых. А если и есть, то за очень большие деньги. Остальные могут лишь приблизиться к чуду, дойти до лагерной базы, откуда начинается настоящее восхождение. Так во времена Османской империи простым смертным разрешалось проникнуть лишь во внешний двор дворцового комплекса, и там принимались ходатайственные письма к турецкому султану. Вот и мы, если повезет, доберемся когда-нибудь до внешнего двора под названием «Базовый лагерь номер 1» и отправим в небесную канцелярию свои ходатайственные письма — нитки от молитвенных флагов. Другая очевидная аналогия — записки, которые оставляют в Стене Плача. Но у тех записок — один единственный Адресат. А тут понятие высшей инстанции несколько размыто. Как объяснил нам наш проводник Тшерин, «в Непале есть все — и буддизм, и индуизм, и бон». Количество богов превышает численность населения Непала, а религиозных праздников больше, чем дней в году.

«И уж если мы говорим о цифрах, то вот вам еще интересные цифры. Наша страна мала, всего 1200 километров в длину и 160 километров в ширину. Но если сравнивать по площади поверхности, у Непала она будет такая же, как у Соединенных Штатов Америки. И на этой территории проживает сто двадцать народностей».

Он полон занимательной статистики, наш Тшерин, энергичный пожилой шерп с округлым, как у китайских божков, брюшком. Но меня интересует иная география горних сфер: кому адресована сегодняшняя пуджа? Эти флаги с молитвами об исцелении? Тшерин отвечает на автомате: каждый решает для себя; чтобы понять, надо дойти до конца. Кажется, я не первый, кто задает ему этот вопрос.

Зато он первый шерп, с которым мне довелось пообщаться, пусть это общение и не выходит пока за рамки отрепетированной речи проводника со стажем. Для меня он единичный представитель неведомого мира; я для него — один из тысячи или десятка тысяч клиентов, представитель хорошо знакомого мира белых людей. Он прекрасно владеет английским, а я знаю на шерпа лишь те пару слов, которым он научил меня сегодня за завтраком. «Тамбо» — привет, «тучете» — спасибо. Наши исходные данные неравны, но у нас есть фактор, который и уравнивает, и сближает людей из разных вселенных: общий опыт физической активности на износ. Восхождение. Вот что нам предстоит. Не сомневаюсь, что к концу похода мы будем корешами, хотя к началу следующего сезона он, вероятно, уже забудет, кто я такой. Так студенты поименно помнят своих профессоров, а те их — нет.

Мы заходим в один из бесчисленных trekkers shops. «Кому-нибудь из вас что-нибудь нужно?» Веревки, брезент, болоньевые плащи, горючее… Даже ячьи хвосты. Это еще зачем? Для религиозных обрядов. Кто бывал, тот знает. Помнит, что молитвенный барабан надо крутить по часовой стрелке, а камень мани обходить слева. Этим камням с высеченными на них слогами мантры — пятьсот лет. «Если уж говорить о цифрах». У входа в лавку толпится голоштанная орава местной мелюзги. Кто бывал и знает, не станет фотографироваться с ними и давать им денег, а раздаст заранее припасенные карандаши.

Деревенские дома окружены булыжной оградой, точь-в-точь как на участке у моих родителей в Олбани. Помню, как мы с папой строили эту стенку, возили тележки с камнями. После всех усилий получилась небольшая декоративная стена в три ряда. А тут из этой булыжной кладки выстроена вся деревня. Сами дома — крепкие одноэтажные постройки с раздвижными дверьми вроде японских сёдзи. Самое удивительное: нигде не видно мусора, как будто слишком высоко для него. Как будто он сгорает в атмосфере, как при выбросе из самолета. За деревней начинаются горный лес, высокие хвойные деревья, и река в расщелине между утесами. По подвесному мосту идут яки (как выдерживает?). Кто бывал, знает, и нам, новичкам, говорят о том, как важно научиться растворяться в пейзаже.

Начинается дождь, тропа моментально становится скользкой. Шерпы достают пластиковое покрытие и накрывают им всю нашу поклажу. Тшерин выдает одну из своих многочисленных заготовок: «Не бывает плохой погоды, бывает только неправильная экипировка». Ужин и ночевка — в деревне Чиплунг. На подходе к деревне — бесконечные стопки дров под навесами: для строительства и отопления. После ужина — Тшерин не солгал! — обязательный религиозный праздник, которых здесь, как известно, больше, чем дней в году. Все-таки для кого устраивается это представление с масками и гонгом? Для своих или для туристов? Настоящее оно или игрушечное? Так или иначе оно великолепно.

3. Пхакдинг — Намче-Базар

Эта местность, говорят нам, славится яблочными пирогами. Неожиданно. Гималайская кухня — это в первую очередь ячье мясо и продукты из ячьего молока (густая простокваша «шо», несколько видов сыра, масло, которое добавляют в тибетский чай); из овощей и зелени — картофель, бок-чой[189], горчица и перец чили (последний считается не приправой, а именно овощем). На завтрак — «тингмо»: свернутый рулетом лист вареного теста; суп из капусты бок-чой с перцем чили. На обед — пельмени с ячьим мясом, колбаса-кровянка «гюма», жаркое из субпродуктов. Вместо риса — какие-то сухие хлопья («непальская сухая лапша»). И, конечно, цампа, главная пища тибетцев. Муку из поджаренных зерен ячменя смешивают с тибетским чаем и получают густую кашу вроде восточноафриканского угали или западноафриканского фуфу. Только здесь, в отличие от Африки, этот высококалорийный гарнир жуют без подливы. Скатывают в шарики и едят, запивая все тем же тибетским чаем. Любимый завтрак Далай-ламы. Если привыкнуть к консистенции (нечто среднее между густым пюре и сырым тестом), то ничего ужасного. По вкусу цампа отдаленно напоминает муку из мацы. Есть можно. Цампа, пельмени, чай с ячьим маслом… Любая национальная кухня обусловлена своеобразием климата. Но яблочный пирог? Мы уже не в Канзасе, милая Дороти. Так откуда же это здесь? Местная легенда гласит: немецкие альпинисты-первопроходцы, убоявшись, что им будет здесь нечего есть, привезли с собой яблоки. Хрустели ими всю дорогу, а огрызки бросали где попало. Отсюда и народная примета: где немец пройдет, там вырастет яблоневый сад. Знаменитые яблони Кхумбу. Вообще-то, говорит Тшерин, здесь много чего произрастает, просто очень короткий вегетационный период.

Мы идем проселочной дорогой от одной деревни к другой, обгоняя небольшой караван ишаков, навьюченных канистрами с бензином. В самих деревнях улицы вымощены, все дома — из камня. Гестхаусы, харчевни. Все уютно, ухоженно и вполне современно. Никаких глинобитных хижин с соломенными крышами. Сейсмическая зона. Память о землетрясении 2015‐го еще свежа, но следов разрушения почти не осталось. Все, что было разрушено, с тех пор отстроили заново — камень за камнем. «Между прочим, ни один камень мани не пострадал». Эти валуны с выщербленными и начертанными белой краской слогами мантры издали выглядят единым каменным покрывалом, заботливо накинутым на покатый склон. Чтобы день выдался удачным, надо с утра пораньше как следует крутануть молитвенный барабан перед чортеном[190], что за углом от гестхауса.

За деревней тропа пролегает через хвойный лес, по краю глубокой расселины. Через расселину перекинут подвесной мост. Не чета тем хлипким мостикам, по которым мы скрепя сердце ходили в Лаосе. Здесь мосты должны быть прочными, чтобы выдержать сезон муссонов. Если развалится, деревня будет отрезана от мира. Под мостом течет река Дудх-Коси, питающаяся талыми водами ледника Кхумбу. Вода в ней густо-салатового цвета. Пороги с замшелыми валунами выглядят устрашающе; кажется, их не преодолеет и самый отчаянный сплавщик. Одна из самых труднопроходимых рек мира. На другом берегу виднеется монастырь Пема, главный ориентир на входе в Национальный парк Сагарматха. Сагарматха — непальское название Эвереста, означающее «богиня небес». Джомолунгма — название тибетское, означает «богиня снега». Кому снег, а кому безоблачное небо. Богиня одна, функции разные. Мифологический плюрализм. Или релятивизм. Эту тему можно было бы развить. Но развить не получается, потому что рассказчик уже испытывает легкое кислородное голодание. Когда все силы уходят на то, чтобы не задыхаться, в остроумии не очень поупражняешься. Те, кто покрепче, идут как ни в чем не бывало, у них все тип-топ. А я поминутно останавливаюсь — и достаю блокнот, что-то кропаю.

От одной деревни до другой — топать и топать. В голове крутятся строчки из стихотворения Михаила Айзенберга: «Наша земля квадратна, слабо заселена». Плотность населения тут и правда низкая. Оно и понятно, если единственная связь с миром — подвесной мост над ущельем — может оборваться в любой момент. «А ведь в древности здесь и мостов-то не было, — говорит Тшерин, — но, конечно, в ту пору здесь жили бессмертные ламы, они могли перелетать по воздуху с вершины на вершину и медитировать где угодно».

Надо сосредоточиться на правой ноге, она болит больше левой. Не хромать, не подволакивать. Пытаться поддерживать разговор через одышку. Летучие ламы, говорите? Мост Ларжа над слиянием рек Дудх-Коси и Бхоте-Коси. За мостом — знаменитый Намче-Базар. А перед мостом — довольно крутой подъем. Нам подъем нипочем. Деревенские дети бегут вприпрыжку. Носильщики-шерпы, волокущие на себе по двадцать тюков, весело пружинят шаг. Потомки летучих лам, не иначе. Не отставать, дышать ровно.

4. Намче-Базар

Утром синие-пресиние, чуть ли не ультрамариновые горы залиты прозрачным солнечным светом. Шерпы со своим неподъемным грузом уже ждут на тропе, смотрят непроницаемым взглядом не то на тебя, не то сквозь тебя. О чем они думают? Тшерин начинает одну из своих «европейских» историй. То есть тех, что могут быть интересны только белым людям. У него их целый репертуар. Иногда кажется, будто он заучил их, как некоторые профессиональные певцы заучивают песни на незнакомом языке, и теперь идеально воспроизводит, не задумываясь и не вникая. Сегодня речь пойдет о Великом тригонометрическом исследовании под началом Уильяма Лэмбтона и Джорджа Эвереста. Благодаря их работе были произведены первые замеры высоты гималайских пиков, включая Джомолунгму. Этот масштабный геодезический проект стартовал в 1802 году, и как вы думаете, сколько заняло у них времени, чтобы проделать путь к подножию Эвереста, то есть тот же маршрут, который сейчас предстоит пройти нам? Месяц? Год? Пять лет? Какие еще будут варианты? А? Двадцать восемь. Двадцать восемь лет! У нас же с вами на все про все есть две с половиной недели. Сможем, как вы считаете? Кто думает, что сможем, поднимите руки… Речь массовика-затейника. Но результат достигнут: своими бесконечными байками и прибаутками он забалтывает твою усталость, заставляет отвлечься от ломоты в ногах и пояснице.

Намче-Базар расположен во впадине, имеющей форму природного амфитеатра, и потому относительно защищен от сильного ветра и резких перепадов температуры. Издали он напоминает поселки на Аляске, а вблизи — Луклу и все остальные поселки в долине Кхумбу. Те же одноэтажные постройки, булыжные стены, раздвижные двери, ослы на привязи. Единственная разница в том, что в Намче этих построек больше. «Сто сорок три, если быть точным, — сообщает любитель цифр Тшерин. — Сто сорок три дома и пятьсот девяносто восемь жителей». Кроме, собственно, базара, давшего название поселку, здесь имеется порядка пятидесяти чайных домиков; есть даже ночной клуб. Вход в поселок — через красно-белые ворота, мимо памятника Пембе Шерпе, первой женщине, покорившей Эверест дважды — с северной стороны и с южной. Пембу Шерпу охраняет, словно верная гвардия, шеренга молитвенных барабанов. Проходя мимо, мы по очереди крутим каждый.

Есть два вида барабанов мани: те, что надо вращать вручную, называются «мани лакурма», а те, которые беспрестанно вращает вода (например, речной сток или небольшой водопад), называются «мани чхьюнгур». Это своего рода водяные мельницы, выполняющие полезную работу мантры, вырабатывающие духовную энергию в неограниченных количествах. Пока барабан крутится, жизнь идет своим чередом. Деревенские дети играют в пинг-понг, прачки стирают в горной реке, туристы-альпинисты слоняются по улицам Намче в преддверии нового восхождения.

Восемь столетий назад Намче был перевалочным пунктом для торговцев солью, перевозивших свой товар с помощью ячьих караванов. Шерпы, чей этноним означает «восточные люди», перекочевали из Тибета в Непал — вместе с яками, цампой и ламаизмом. С тех пор Намче-Базар считается их культурной столицей. В центре этой столицы — белый чортен с двумя большими молитвенными барабанами («мани тхунгкьюр»). Если смотреть с вершины соседнего холма, он похож на бабку в широкой и длинной белой юбке поверх цветистых штанов-шароваров, какие носят в Пенджабе или Кашмире. Каждое лето здесь устраивают фестиваль Думже с танцами в масках для изгнания злых духов и обильными возлияниями в честь рождения некоего гуру-ринпоче в сердцевине лотоса.

«Сейчас в Намче кипит жизнь. Интернет есть, канализация есть, бары есть… Машин нет, но на наших высокогорных тропах як сподручней машины». Чайные домики, бары, бильярдные, музыка — все для белых туристов-альпинистов. В ресторанчике с незатейливым названием «Эверест» нам выдают меню на английском — без перевода на непальский или шерпский. Местные по ресторанам не ходят.

В меню — всевозможные сочетания одних и тех же нескольких продуктов. Чечевица, редька, картофель, зелень горчицы, перцы чили, лук, чеснок, имбирь, рис, ячмень, сухая лапша сандеко, вяленое мясо яка. Гималайская кухня, как уже было сказано, не слишком разнообразна. «Крыша мира» покоится на трех китах: Непал, Тибет, Бутан. И у каждого из этих регионов — по одному, максимум двум национальным блюдам. Тибет — это цампа, пельмени момо и чай с ячьим маслом. Непал — снова момо, рис с чечевицей, карри и гундрук (ассорти из квашеной зелени). Бутанская кухня начинается с «эма датши» и им же заканчивается. Красный бутанский рис с острым перцем, ячьим сыром чхурпи и вяленым ячьим мясом. Сыр чхурпи имеет копченый вкус, но с приятным кисловатым послевкусием. И вот из этого сыра, перца, лука, чеснока и ячьего мяса варится суп чили, которым заливается рис. Получается остро, питательно и на удивление вкусно. Ячий сыр в сочетании с вяленым мясом придает блюду настолько яркий вкус, что и специй никаких не надо.

За обедом Тшерин резюмирует нам свою биографию. Тридцать лет назад, когда здесь еще ничего не было, многие шерпы подались в Дарджилинг в поисках заработка, в том числе и семья Тшерина. Но его странствия на этом не закончились: он поступил в инженерный институт в Ченнаи — отправился с самого севера Индии на самый юг. Получив образование, вернулся на север, но работы по специальности так и не нашел. Через некоторое время его дядя, подрабатывавший носильщиком для альпинистских групп, предложил взять Тшерина с собой. И тут выяснилось, что в Ченнаи Тшерин не только обучился инженерному делу, но и приобрел другие, куда более полезные знания, а именно — овладел английским. Носильщик с хорошим английским — это уже не носильщик, а без пяти минут гид. Лиха беда начало.

С тех пор утекло много талой ледниковой воды. Тшерин сделал успешную карьеру: не только гид, но и тренер по альпинизму. Преобразился и сам Намче-Базар, причем не только в плане туристической инфраструктуры. Теперь здесь есть начальная школа, похожая на те, что я видел в Гане; есть поликлиника и даже стоматологическая клиника. Есть здания в четыре и пять этажей. В 2015 году все это было разрушено землетрясением — и с тех пор заново отстроено. Если учесть, что все стройматериалы доставляются «вручную» — не карьерными самосвалами и не гусеничными вездеходами, а шерпами и их яками, можно сказать, что это поистине сизифов труд. Но на сей раз Сизиф победил.

5. Кхумджунг

Разговоры на тропе — несколько автоматические, бормотательно-отвлекательные, необязательные, но непрерывные, как музыкальный фон. Когда все пыхтят и отдуваются, перипатетических дискуссий о категориях бытия ожидать не приходится. Но можно послушать мотивирующую историю от Тшерина, пыхтящего заметно меньше других, несмотря на солидное брюшко. Главный герой истории — легендарный Палден Шерпа. Отступление: поскольку у шерпов никогда не было фамилий, при переписи населения Непала в эпоху правления короля Махендры им всем дали одну и ту же немудрящую «фамилию». С тех пор все шерпы — однофамильцы, к какому бы из восемнадцати кланов они ни принадлежали. Но вернемся к Палдену. Он прославился тем, что не взошел, а именно взбежал на Эверест и вернулся обратно в Катманду — в общей сложности за одиннадцать дней! У нас же пошел день пятый. Узкая горная тропа змеится между утесом и отвесным обрывом. Главное — поменьше смотреть вниз и побольше — вдаль, где маячит недосягаемый призрак Джомолунгмы. Одиннадцать дней, говорите?

Шерпы используют эту тропу для перегона яков на альпийское пастбище. Там их ждут питательные травы и мхи, а здесь — одни можжевеловые кусты. У шерпов можжевельник — главное благовоние для религиозных обрядов. «А вот у нас из можжевельника делают алкогольный напиток под названием джин», — сообщает Фред. «Алкогольный напиток? — переспрашивает Тшерин, вяло притворяясь, что впервые слышит о существовании джина. — Можжевеловое вино?» По тому, как он «удивляется», становится ясно, что эту ценную информацию он получает всякий раз, когда ведет группу белых людей сквозь можжевеловые заросли. «Нет, шерпы такого не пьют, мы любим чанг». Самогон из пшена или ячменя. «Интересно, — говорю я, — в Кении самогон из пшена называют „чанга“. Откуда такое сходство в названиях?» Про кенийскую чангу Тшерин, по-видимому, и вправду слышит впервые, но на сей раз он не делает удивленное лицо. Просто никак не реагирует.

Яки с их косматой шерстью и низко посаженными головами выглядят как привет из кайнозоя, эдакие мамонты от семейства полорогих. Странный, величественный вид живого ископаемого. Вокруг пасущихся яков вьются сторожевые собаки. Впрочем, вьются они и вокруг нас. Не сторожевые? Неужели бездомные? Откуда здесь, на этой высоте, берутся бездомные псы? Бывшие сторожевые? Бичи от семейства собачьих? «Их тут год от года все больше», — вздыхает Тшерин.

Внизу виднеются террасированные поля со всходами китайской капусты и огромный камень мани, издали похожий на расписной шатер. «Сколько лет назад был расписан этот камень, никто не знает. Может, двести, а может, и все пятьсот. Расписывают монахи, для них время течет по-другому. Но в наши дни постриг принимают все реже, молодежь, как правило, стремится не в монастырь, а в университет. Тоже хорошее дело, но и традиции важно соблюдать. А то некоторые уже и не помнят, с какой стороны положено обходить камень мани. Кстати, этот камень, который вы сейчас видите, самый большой в долине Кхумбу, а может, и во всем Непале. А вон тот чортен… Воон там. Видите?» И Тшерин показывает на белое сооружение, которое выглядит как нечто среднее между ступой и каменной юртой. Сверху — ступа, снизу — юрта. «Мы его называем чортен-баба». И правда: женщина в белом, подвенечном платье. Более того, на шпиле ступы нарисованы женские глаза! Голубые, с длинными ресницами.

Дальше — тропа через хвойный лес. На этих склонах жители деревни Кхумджунг проводят буддийский погребальный обряд. Лама выбирает наиболее благоприятное время и место для кремации. Прах смешивают с глиной и лепят из этой смеси небольшую скульптуру в виде чортена. Чортен из праха ставят на какое-нибудь подветренное место — чем ближе к вершине, тем лучше. Чтобы дух усопшего мог присматривать свысока за миром живых.

Вообще Кхумджунг — любопытный сплав древности и современности. Яки — единственное транспортное средство, и топят в основном ячьим навозом. Но в то же время есть солнечные батареи, в школах — интернет. Общеобразовательная школа — до восьмого класса. Вместо летних каникул — три месяца зимних (зимой поселок заваливает снегом, и до школы не добраться). Молодежь сидит в чатах, играет в видеоигры. Но сколько бы ни жаловался Тшерин на молодежь, забывающую традиции, эффект глобализации здесь малозаметен. С интернетом или без, все равно другая планета.

6. Монастырь Кхунде

«Здесь могут быть такие, которые много слушали религиозные наставления, но еще не осознали; и такие, кто, хотя и осознал, тем не менее недостаточно крепко их усвоил. Но все те, кто на практике освоил учения, называемые Руководствами, применив их, встретятся лицом к лицу с первоосновным Ясным светом и, минуя промежуточные состояния, обретут нерожденную дхармакаю через Великий вертикальный ппуть…» Монах в головном уборе, похожем на панковский ирокез, бормочет не то молитву, не то мантру, не то заклинание, и звук его обертонного горлового чтения обволакивает тебя, вводит в транс. Кажется, именно в этом суть, которую я не мог ухватить, штудируя буддологию Щербатского. И потому все мои попытки читать «Бардо тхедол» в преддверии поездки были бессмысленны. Если не слышать звук, никакого представления, даже самого поверхностного, не получишь; все равно что пересказ музыкального произведения. Главное — звук, вибрации, варган голосовых связок. Главное — присутствие.

Дорога к монастырю идет вверх, не слишком крутой подъем, но у меня сразу начинается одышка. Эндорфины будут позже, а пока просто хочется упасть и лежать до обеда. Первое, что я вижу, когда мы подходим ближе, — это парусящиеся белые занавески в монастырских окнах. Дальше — лабиринт проходов, огороженных вездесущими булыжными стенками. В конце лабиринта — стена из молитвенных барабанов. Проходя мимо, необходимо крутануть каждый. Потом — каменные ступени, снова подъем. У входа в монастырь один из монахов раскочегаривает огромную глиняную печь — местный аналог тандыра. В этом монастыре проживают десять монахов. Стало быть, остальные девять — внутри, там, где горловое пение, бубны, трещотки, колокольчики и огромные альпийские горны «дунгчен». Нарастающая какофония буддийской церемонии. Удушающий запах благовоний, от которого кружится (и должна кружиться) голова. Зеркала, в которых видно прошлое, настоящее и будущее. Есть в этом монастыре даже музейный экспонат под стеклом: на вид — мохнатая скорлупа от кокосового ореха. Что это? Загадка. Долгое время считалось, что это кусок черепа и скальпа йети. В 80‐е годы экспертиза установила, что череп принадлежал не снежному человеку, а гималайскому медведю. Однако экспонат никуда не убрали. Подумаешь, экспертиза! Что такое экспертиза по сравнению с любимой легендой жителей Кхумджунга? Череп йети — их достояние, и его не отнимешь какой-то там экспертизой.

Из окна монастыря открывается вид на деревню, неожиданно напоминающий картину Брейгеля, хотя снега тут сейчас нет. В монастырской трапезной мы обедаем тхукпой (тибетский лагман). Когда мы после обеда снова выходим на тропу, Тшерин рассказывает о каких-то британских покорителях Эвереста, их судьбы и рекорды — из его запаса историй «на экспорт», сдобренных точными цифрами в невыносимом количестве. Меня жизнеописания британских альпинистов нисколько не интересуют, и я благодарен ему за то, что могу с чистой совестью отключиться, ничего не слушать — просто идти и дышать, вдох-выдох. Иду в полуотключке и в какой-то момент спотыкаюсь о распластавшегося на солнышке бездомного пса. Поразительно: пес остается неподвижен, только слегка поводит ухом, будто к нему подлетела муха.

— Видал? — спрашиваю у Шилпена, идущего рядом. Шилпен протягивает руку и на ходу запускает молитвенный барабан. Внутри барабана — листок с мантрой. Пока барабан крутится, мантра возносится к небесам.

— А что такого? — отзывается Шилпен. — Просто собака медитирует. Ей сейчас не до тебя.

Шилпен — мой добрый приятель и коллега по волонтерским проектам в Кении. Это он сподвиг меня на участие в гималайской авантюре Фреда Фишера. У Шилпена это уже второе восхождение: в прошлом году он с той же командой залез на Килиманджаро.

Кхумджунг, как и Намче-Базар, был разрушен и отстроен заново после землетрясения в 2015‐м. Строительство было частично проспонсировано Британским альпинистским советом. У них тут база, летняя школа. На стене здания школы — мемориальная табличка, а рядом — памятник какому-то знаменитому шерпу, погибшему в вертолетной катастрофе.

Аварии, несчастные случаи, гибели здесь — обычное дело. Даже мне есть кого вспомнить. Ира Ш., университетская подруга моей жены Аллы, решившая отпраздновать поездкой в Непал успешную сдачу экзамена на допуск в коллегию юристов, а заодно и тридцатилетие. В день своего рождения Ира погибла в авиакатастрофе в 80 километрах к югу от Катманду. Алла и другие друзья Иры до сих пор не могут оправиться от этой смерти. Еще я вспоминаю Витю Ф., сокурсника по мединституту, спортсмена, походника и писаного красавца. Он погиб здесь при сходе лавины совсем недавно. Конечно, «уж лучше, чем от водки и от простуд», но не в тридцать же с небольшим, только-только выпустившись из ординатуры… Вспоминаю прочитанный накануне пассаж из «Бардо тхедола»: «Ты увидишь своих родственников и знакомых и заговоришь с ними, но не получишь ответа. Тогда, увидев, как они и семья твоя плачут, ты подумаешь: „Я мертв! Что же мне делать?“ — и ощутишь величайшую муку, как рыба, выброшенная из воды на раскаленные угли…» Семья Иры Ш. ежегодно навещает деревню Шихарпур, где разбился самолет авиакомпании Agni Air, выполнявший рейс Катманду — Лукла. Некоторое время назад они даже основали в Шихарпуре мемориальную библиотеку, названную ее именем.

Крутись, колесо мани, лети, мантра, в гималайское небо в память об ушедших.

7. Монг Ла

На высоте 3850 метров солнце светит так ярко, что, если не носить солнцезащитных очков, можно ослепнуть. Еще одна опасность, о которой не думаешь внизу. Но темные очки у меня, к счастью, есть. Есть и все остальное: закупился по присланному Фредом списку, не понимая толком, зачем покупаю половину вещей в этом списке. Такая закупка вслепую — своего рода игра, от непонимания испытываешь приятное беспокойство, как при просмотре триллера. Ждешь разгадки, не терпится (и одновременно боязно) узнать, зачем понадобится то или это. Фред — не только организатор, но и маркетолог — заманивал предостережениями: для восхождения вам придется научиться на первый взгляд простым, а на самом деле совсем не тривиальным вещам. Надевать кошки, пользоваться ледорубом, карабкаться по живым камням, устраивать привал на уступе, готовить на газовой плитке. Разумеется, это хайп: большая часть перечисленных навыков нужна тем, кто поставил себе целью добраться до самой вершины, а не как мы — до первой лагерной базы.

Наше «восхождение» — не альпинизм, а горный туризм. Но мне и этого хватает. Чувствую высоту, не могу никак отдышаться. О том, чтобы поддерживать разговор на ходу, не может быть и речи. А ведь для истинных альпинистов особый шик состоит в том, чтобы подняться «по-альпийски», то есть без кислородных баллончиков и промежуточных спусков для акклиматизации. Разве так можно? Можно, но не без риска для жизни. Фред и его подруга Сьюзен, альпинисты со стажем, делятся фронтовыми историями. Сьюзен вспоминает восхождение на Амадаблам, одну из самых красивых вершин в Гималаях (кстати, сегодня ее очень хорошо видно — вон там вдалеке). В переводе с языка шерпов «амадаблам» означает «мать-ожерелье». Некоторые альпинисты считают эту гору «подготовительной», так как по сравнению с Эверестом она не очень высока. Но подняться на нее довольно сложно, нужна хорошая техника, без веревок не обойтись. Да и вообще Эверест — не единственный челлендж: в Гималаях по сей день есть пики, которые никто так и не покорил! Итак, во время восхождения на Амадаблам нашей Сьюзен повстречались четверо молодых людей. Как выяснилось, из Франции. Отрекомендовались горными гидами, спросили, не нужна ли ей помощь, — словом, пытались клеиться («Должна вам сказать, что кадрить девушку на восхождении — так себе затея»). Сьюзен от помощи отказалась, и тогда французы умотали вперед, сообщив ей напоследок, что они предпочитают подниматься «по-быстрому и налегке», есть такой пижонский способ. Она, в отличие от них, никуда не спешила, но в конце концов встретила их снова. Оказалось, что трое из четверых добрались-таки до вершины. У четвертого же развился высотный отек мозга. Атаксия, спутанность сознания, все дела. И главное — с места его не сдвинешь, ни вверх, ни вниз не хочет. Уперся, и все тут. Тут бы дать ему ацетазоламида, но наши асы даже аптечкой не запаслись: по-быстрому и налегке же. Пришлось вызывать спасателей, те в конце концов его эвакуировали. Но, пока он сидел там наверху, успел обморозить пальцы рук и ног до такой степени, что их пришлось ампутировать. Горы легкомысленности не терпят.

Пока она рассказывает, я чувствую, как меня начинает мутить. Тошнота, головная боль. Не пора ли принять ацетазоламид (тоже был в списке Фреда)? Или это все паника и самовнушение? Как бы ни было, приятного мало. Вдруг чувствуешь, как будто тебе сто лет. В ногу вступило, идти невозможно, но идешь, деваться некуда, и в какой-то момент боль почти проходит. Вот она, ходячая медитация, которой учили в Таиланде: топишь боль весом своего внимания. Хорошо хоть снега нет, лавин. Тем временем нас обгоняет группа молодых людей с рюкзаками. Идут как ни в чем не бывало, почти бегут. Новички? Или, наоборот, профессионалы? Французы? По-быстрому и налегке? Пусть. Мы никуда не спешим. У каждого свой тепм. И свое посвящение. Одни посвящают свое восхождение кому-нибудь из пациентов, другие — членам семьи. Тем, кто болен, или памяти тех, кого уже нет. В первом случае восхождение — молитва об исцелении, жертвенный ритуал; во втором — поминовение.

Длинная темная трава, которой покрыт склон, похожа на ячью шерсть. В древности поселок Монг Ла был обиталищем могущественного ламы. В те времена ламы соперничали друг с другом — боролись за тантрическую энергию. Один лама силой мысли послал стрелу, а другой силой мысли ее остановил. Там, где упала стрела, скала дала трещину. В память об этом чудесном событии воздвигли чортен. Белую ступу с голубыми глазами.

8. Пхорче — Пангбоче

Окруженный рододендроновыми зарослями поселок Пхорче — своего рода центр альпинизма, причем не для европейцев с американцами, а именно для шерпа. Из 376 жителей поселка 80 покорили Эверест, некоторые — по несколько раз (местный рекорд — 18 восхождений!). Несколько лет назад здесь открыли школу скалолазания. Она была построена на пожертвования волонтерских организаций вроде нашей и выглядит как центр лучевой терапии в Катманду: без излишеств, но и не по минимуму. В целом вполне презентабельно. Кроме скалодрома в двухэтажном здании школы имеются библиотека, читальный зал и компьютерная комната. Все книги и компьютеры, естественно, тоже пожертвованы иностранными волонтерами. Само здание было спроектировано студентами архитектурного института из Монтаны. Тшерин говорит, что на занятия записывается весь поселок. «У нас, шерпов, альпинизм — любимое занятие и главный источник дохода». Но во время нашего визита шерпов почему-то не видно, на скалодроме одни белые люди. Может, просто так совпало. «Так совпало», — успокаивает Тшерин. И переходит к демонстрации знаков отличия: вымпелы, грамоты, Доска почета, здоровый дух соцсоревнования… Наверное, это хорошо, но у меня того и гляди начнется нервный тик — на уровне павловского рефлекса. Очень уж напоминает показуху советской школы. И речь Тшерина — под стать: «Благодаря этой школе, построенной на деньги наших щедрых спонсоров, альпинистское мастерство у шерпов достигло небывалых высот». Спасибо партии за наше счастливое детство.

* * *

Монастыри здесь, как и дома, приземистые, коренастые. На первом этаже — молитвенные барабаны (издалека они похожи на вертела с донер-кебабами в Гринвич-Виллидже); на втором — разноцветные окна с витражными перемычками. Монастырю в Пангбоче больше шестисот лет. Обычная история: какой-то великий лама перепорхнул через Эверест и приземлился на этом месте. Вот след его ноги. Рассказывают также, что он сушил одежду на солнечном луче, как на бельевой веревке. Истории про лам я люблю куда больше, чем про Хиллари, Мэллори и прочих альпинистов-первопроходцев. Но есть и третья категория историй на тропе: медицинские страшилки, любимый жанр Фреда и Сьюзен. Сегодня речь пойдет о высотном отеке легких: удушающий кашель, одышка, ларингоспазм, пена у рта… Хватит распалять мое ипохондрическое воображение, я и так еле плетусь, подозревая у себя то одно, то другое недомогание. Но Сьюзен не унимается: еще очень важно быть внимательным во время спуска, ведь всегда есть опасность подхватить… стоп! Смотрите, вон там вдалеке… видите? Амадаблам. Сегодня она хорошо выглядит. А вон там — Лхоцзе, тоже молодцом сегодня. Как будто речь идет не о пиках, а о людях. Не то о старых друзьях, не то о хронических пациентах. Между тем Тшерин приступает к одной из главных историй: загадке, связанной с исчезновением первопроходцев Джорджа Мэллори и Эндрю Ирвина. Тело Мэллори было найдено в 1999‐м, через семьдесят пять лет после их восхождения, а тело Ирвина до сих пор не обнаружено. Вопросы, на которые ни у кого нет ответа: были ли они на вершине и что стало с ними потом? Раздолье для конспирологических теорий. Так на Приполярном Урале все наперебой рассказывали нам про перевал Дятлова. «Между прочим, — говорит Тшерин, — человек, который обнаружил останки Мэллори, работает в школе скалолазания, где мы только что побывали. Это мой старый приятель».

9. Дингбоче

Дорога к поселку Дингбоче — по валунному суглинку морены. Идти трудно, но еще труднее дышать. Акклиматизация происходит медленно, а после определенного порога и вовсе не происходит. «Это как дайвинг, только наоборот», — говорит Шилпен. Как же все-таки ничтожно мал участок пространства, приспособленный для жизни… Стоит человеку подняться на сравнительно небольшую высоту или, наоборот, опуститься на сравнительно небольшую глубину, и он оказывается в условиях, с жизнью несовместимых. Горная болезнь начинается на высоте 2000 метров. После 2500 метров начинает страдать ночное зрение, замедляется психомоторика. На высоте 3000 ухудшаются пространственная память и способность к обучению, возможны галлюцинации (у меня они начались гораздо раньше, на высоте 2000, но это было на Аляске, где мы решили подняться на вершину без всякой акклиматизации). Высота 7000 — порог, за которым проявляются структурные изменения в мозге: кортикальная атрофия, перивентрикулярный лейкоареоз. И это все с учетом акклиматизации! Если человек выпадет из самолета, его смерть не будет страшной: прежде чем разбиться, он потеряет сознание от резкого перепада давления. 8000 — «мертвая зона», высота, на которой акклиматизация невозможна. Но вот рядом со мной идет Сьюзен, она поднималась на вершину Эвереста, то есть на высоту 8848 метров, снимала там селфи. И не она одна. В списке покоривших Эверест — около пяти тысяч человек, причем многие из них побывали на вершине по нескольку раз (рекордсмен Ками Рита Шерпа — двадцать семь раз). Сьюзен говорит, что лучшие альпинисты — из Восточной Европы: чехи, поляки, хорваты. Но еще лучше — шерпы, которые всю дорогу несут груз весом от 30 до 60 килограммов.

На этой высоте — все меньше признаков человеческой жизни, разве что изредка еще попадаются камни мани. Воздух предельно сух, а ты выдыхаешь влагу, организм обезвоживается в два счета, надо все время пить воду. Каждый вдох сухого воздуха ощущается так, будто тебя изнутри полоснули ножом. В низинах дует пронизывающий ветер. Но в какой-то момент дышать вдруг становится легче, как будто в легких проткнули дырку, но вместо того, чтобы сдуться, они наполнились воздухом, проникшим сквозь эту дырку из какого-то потайного резервуара. И как раз в этот момент навстречу тебе по каменным ступеням спускается стадо яков, тихо звеня колокольчиками, и на седлах у них разноцветные лоскутки, точно гирлянда молитвенных флажков. И весь склон покрыт сиреневой дымкой сухой альпийской растительности. И ты чуть-чуть оживаешь.

Дингбоче — не то поселок, не то турбаза для альпинистов, яководов и сезонных работников. Здесь не столько живут, сколько останавливаются. Отогреваются в чайных домиках, ночуют в бунгало, медитируют перед чортенами. Есть тут и булочная-кондитерская. Самая высокая булочная в Гималаях и, видимо, в мире. Все дома — из камня: для того чтобы строить из дерева, нужны деревья, а их тут практически нет. Нет и самосвалов, землероек, подъемных кранов. Есть только яки. Каждый камень был доставлен на место строительства на ячьей спине. Не было бы яков, не было бы и Дингбоче. Условия в бунгало вполне спартанские. Все комнаты — на двоих. Две кровати да окно, вот и весь интерьер. Общая душевая с газовой колонкой для нагрева воды. Посреди общей комнаты («communal room», она же столовая) стоит печь-камин, а рядом лежит запас ячьего навоза на растопку. То ли навоз удивительным образом не пахнет, то ли я — неудивительным образом — уже привык. На стене висит растиражированное фото легендарного Тенцинга Норгея на вершине Эвереста в кислородной маске, с ледорубом, на который нанизаны молитвенные флажки. Этот снимок впечатляет и вдохновляет не меньше, чем фото Нила Армстронга на луне.

За ночь весь поселок присыпало тонким слоем снежной пудры. Теперь без темных очков выходить особенно опасно: яркий свет может повредить сетчатку («снежная слепота»). Надев очки, выглядываешь наружу. Припорошенный горный ландшафт вдалеке выглядит как скомканная тетрадная бумага. А вблизи из-под снежного налета выбиваются крупные пучки жесткой зелени. Кроме прочего, этот снег еще и неожиданно скользок. Впору вставать на лыжи. Вспоминаю историю, услышанную вчера вечером во время посиделок в общей комнате: про японского сверхчеловека Юитиро Миуру, который первым предпринял попытку съехать со склона Эвереста на горных лыжах. Вот кто достоин носить худи с популярным среди американской молодежи девизом «If hell freezes over, I’ll ski there too»[191]! Спускаясь с Эвереста, сверхчеловек Миура не был похож на обычного горнолыжника: на лице — кислородная маска, на спине — парашют. В какой-то момент, перелетев через бугор, он оказался в воздухе, и парашют раскрылся, но в разреженном воздухе контролировать траекторию прыжка получалось плохо. Миура приземлился на гололедицу, потерял равновесие, запутался в парашюте, упал и в итоге должен был разбиться насмерть, но каким-то чудом остался жив. После этого он еще трижды совершил восхождение на Эверест, причем в последний раз — в возрасте восьмидесяти лет. От этих историй дух захватывает. Все они — о чуде, случившемся (Миура) или неслучившемся (Мэллори и Ирвин, французский альпинист с отеком мозга и обмороженными конечностями, Витя Ф.); о вечно отодвигаемом пределе человеческих возможностей. Одержимость и страсть.

В конце пути от Дингбоче до Дуглы — совсем маленький чортен, покосившаяся каменная башенка, перевязанная, как раненый солдат, линялыми молитвенными флажками.

10. Дугла

За ночь снег сошел, остались только прожилки, будто остатки несмытого крема в ладонных складках. На горизонте виднеется гора Лобуче. Чем меньше зелени и больше камня, тем драматичней пейзаж. Пики, укутанные меховой оторочкой облаков. Ледниковое озеро, ледниковый клык Чолаце. И для полноты картины в утреннем небе над нами парит орел.

Утро, как водится, начинается с историй: летучие ламы, британские первопроходцы или медицинские страшилки. Выбирай на вкус. Тшерин выбирает страшилки. Рассказывает, как пытался «оживить» человека, которому стало плохо на леднике, с помощью дексаметазона. «У него в кислородном баллоне была утечка, а он и не знал. Без кислорода остался. Потерял сознание. Когда мы его нашли, он уже еле живой был. А у меня в аптечке был дексаметазон. Я хотел ему вколоть, но ампула замерзла. Вызвали спасателей, они его эвакуировали, конечно. Но, думаю, слишком поздно. Вряд ли он выжил».

Пока Тшерин рассказывает, впереди начинается какой-то переполох. Доктор, нужен доктор… Сколько раз такое бывало — в самолете, на улице. Срываешься с места по первому зову, мандражируя, потому что еще не знаешь, в чем дело и сможешь ли помочь. Но сейчас все по-другому: половина нашей экспедиции — медики, и к тому моменту, как клич доходит до меня, вокруг пациента уже сгрудился целый консилиум во главе с Фредом Фишером. Шилпен резюмирует: камень, сорвавшийся сверху, попал одному из шерпов по ноге. Совсем маленький камушек, но перелом, кажется, обеспечен. Спасательный вертолет уже вызвали. Он пытается говорить с врачебным спокойствием, но у него не очень-то получается. Одно дело — истории, услышанные на тропе, и совсем другое — когда прямо у тебя на глазах «совсем маленький камушек» выводит человека из строя. Оторопь берет, каким бы ты ни был бывалым.

У шерпов драматичных историй тоже хватает. Среди наших носильщиков — две женщины. Тшерин объясняет, что это вдовы, чьи мужья погибли при сходе лавины. Про еще одного шерпа рассказывает, что это бывший наркоман, с помощью альпинизма поборол зависимость. Неужели и в этих высокогорных поселках приходится бороться с наркоманией? Увы. И с наркоманией, и с другими пороками общества. У Тшерина есть свой благотворительный проект: он работает с девушками из окрестных деревень, ставших жертвами секс-торговли, пытается помочь им преодолеть психологическую травму с помощью альпинизма (ведь это мощнейшая терапия!) и обучает их ремеслу горного гида.

Что вдохновляет: неожиданная связь между альпинизмом и благотворительностью; между адаптацией к экстремальным условиям и взаимопомощью. Никогда не думал об этом раньше, а здесь это носится в воздухе, потому что горы учат не только смирению, но и широте взгляда, необходимой для сострадания. Потому что любовь к природе и любовь к ближнему, как выясняется, целокупны. Потому что здесь у тебя есть время подумать и потому что все тяжелее идти. Но идешь. Потому что кислородное голодание способствует интроспекции. И потому что всем остальным тоже тяжело — кроме разве что Тшерина, которому, кажется, все нипочем. Удивительно, как ему удается с его-то брюшком? «Вы не смотрите, что у меня пузо, это специально. Через пару недель после того, как мы с вами закончим, я пойду в гораздо более сложный поход на целый месяц. Обычно я там теряю много веса и под конец выдыхаюсь. Поэтому я несколько лет назад придумал систему: когда готовлюсь к сложному маршруту, много ем. Коплю жир, как верблюд у себя в горбе. Теперь со мной караван не пропадет».

На десятый день восхождения я начинаю наконец понимать, почему люди посвящают себя альпинизму. «Лучше гор могут быть только горы» — звучит красиво, но ничего не проясняет. Если попытаться сформулировать более прозаично, можно сказать, что здесь все утрировано, все базовые ощущения и элементы человеческого опыта возведены в квадрат (в куб? в десятую степень?). Ужас и эйфория, одиночество и эмпатия, искусство терпения и необходимость принимать быстрые решения, усталость и голод, физический труд и медитация. А также — все те машинальные вещи, которые вдруг приходится осваивать заново. Пить, есть, спать, одеваться, ходить, дышать — каждое из этих действий требует здесь особого подхода, которого у тебя нет. Надо научиться не потеть, потому что, если сильно вспотеть, больше шансов замерзнуть. Надо научиться правильно носить защитные очки, правильно подключать кислородный баллончик и правильно надевать кислородную маску. Когда же снимаешь маску, чтобы сделать глоток воды, надо помнить, что маска может замерзнуть. Надо привыкнуть к кошкам и обуви с подогревом. Словом, надо начинать с нуля, предельно сосредоточиваясь на всем, что ты делаешь. И в этом, кажется, квинтэссенция буддийских психопрактик. Если и ехать в Непал или Тибет за просветлением, то именно такого рода. Восхождение — лучший буддийский ретрит.

За поселком Дугла, где кончается морена ледника Кхумбу, есть мемориальный холм: в память о тех, кто погиб в этих горах. У подножия холма пасется небольшое стадо яков: один белый, остальные черные. Белый як — собрат черной овцы. Рожденные под знаком белого яка. О чем это я? Легкое кислородное голодание. Успокойся, от этого никто еще не погибал. Погибнуть можно от чего угодно. Белый як черное ухо. Например, от отека мозга или от отека легких, от обморожения, от обезвоживания, от оползня, от лавины. Только теперь начинаю понимать, откуда у Фреда Фишера возникла идея этого проекта. В чем связь между альпинизмом и нашей профессией? И то и другое занятие беспрестанно напоминает о хрупкости человеческой жизни, как будто весь смысл в том, чтобы повторять этот урок изо дня в день. И вот мемориальный холм. Чортены-курганы, перевязанные молитвенными флажками. Не один холм даже, а два.

Первый холм посвящен памяти погибших альпинистов из Европ и Америк, а второй — памяти шерпов. Этот второй холм, куда более скромный, чем первый, и лежащий несколько в стороне от главной тропы, — что-то вроде подсобного помещения, где ужинают работники дорогого ресторана. Место, отведенное для обслуживающего персонала, скрытое от посторонних глаз. Через несколько недель базовый лагерь Эвереста превратится в палаточный город в преддверии очередного сезона альпинистских подвигов. А сейчас там только шерпы и их яки — прокладывают путь, поднимают необходимое оборудование и припасы. Они рискуют гораздо больше, чем элитные белые альпинисты, и чаще гибнут. За каждого погибшего шерпа правительство Непала выплачивает семье около 15 тысяч долларов. Казалось бы, не так мало по местным расценкам. Но традиционный погребальный обряд длится сорок девять дней и обходится семье в 9 тысяч. Иначе говоря, к тому моменту, как дочитают «Бардо Тхедол», от страховочной выплаты мало что останется. Первый мемориальный холм посещают в обязательном порядке все проходящие здесь тургруппы; о втором же вспоминают, кажется, от случая к случаю. И в этом отдельная трагедия.

11. Горакшеп — Калапатхар

Горакшеп — последний населенный пункт на пути к лагерной базе. Пустынно-драматичный пейзаж: пики окружают со всех сторон невообразимым многообразием красок. «Как будто гора — это торт, а ледник — глазурь», — мечтательно произносит Шилпен. Но климатические изменения дают о себе знать: глазурь все стремительней сходит год от года. По ночам ледник приходит в движение, издавая при этом странный, пугающий звук. Гул надвигающейся беды. От него просыпаешься среди ночи и уже не можешь уснуть. Так и лежишь в ожидании утра, когда снова включатся краски и Тшерин начнет называть поименно вершины. Вон Лобуче, вон Лхоцзе, вон Амадаблам…

Сегодняшняя утренняя история — самая странная из репертуара нашего гида. Тшерин рассказывает, как он в составе местной экспедиции искал и нашел останки погибшего альпиниста из Исландии, а потом доставил их в Катманду, где его встретили беременная жена и маленький сын покойного. Собственно, сама история душераздирающая, но не странная. Странен комментарий Тшерина: «Для меня было огромной честью вручить им останки любимого мужа и отца, я знал, что они очень ждали этого события, и я был просто счастлив». Неожиданный поворот. Какая-то совсем другая, непонятная психология, диковинная, как заклинания в «Бардо Тхедол». И сразу вспоминается съемка, промелькнувшая в новостях после гибели Иры Ш.: ее семья точно так же приехала в Катманду забирать останки. Их перекошенные от горя и ужаса лица. Представляю себе Тшерина, встречающего их с торжественно-радостным видом. Что это? Отсутствие эмпатии? Точно нет. Ведь Тшерин только и делает, что занимается разного рода благотворительностью, помогает всем, кому только можно (вчера вечером Фишер рассказал о том, как два года назад Тшерин собственноручно организовал палаточный лагерь и суповую кухню для пострадавших в результате землетрясения). С эмпатией у него все в порядке. Тогда что? Совершенно другое мировосприятие, другое отношение к жизни и смерти.

Кстати, именно благотворительность спасла Тшерину жизнь два года назад: после землетрясения он отказался от работы, на которую согласился несколькими месяцами раньше. Вместо запланированного восхождения занялся организацией палаточного лагеря и суповой кухни в Катманду. Организаторам экспедиции пришлось в последний момент искать Тшерину замену. Впрочем, найти другого гида не составило труда: желающих всегда хватает. А через две недели пришло известие о гибели всей группы, включая гида: отколовшийся кусок ледника обрушился на них в районе Горакшепа. Подобных историй было много в Нью-Йорке после 11 сентября: кто-то из знакомых, работавших в одной из башен-близнецов, в то утро не вышел вовремя на работу — заболел или просто опоздал, застрял в пробке… Кто-то должен был лететь тем самым роковым рейсом из Бостона в Нью-Йорк, но опоздал на самолет. Оказывается, чудо — явление куда более частое, чем мы привыкли думать.

От Горакшепа — последний, самый крутой подъем, марш-бросок до Кала-Патхара. После этого — спуск обратно в базовый лагерь и возвращение домой. Этот лагерь — наша вершина. Здешний чортен — место, куда участники похода несли свои флаги, фотографии близких, молитвы, пожелания, воспоминания. Обращения к Тому, кто над нами и, стало быть, ближе сейчас, чем когда бы то ни было. Фред, Сьюзен, Шилпен, Тшерин — все они несут флаги к чортену на вершине холма. Точь-в-точь как в Иерусалиме — записки к Стене Плача.

12. Базовый лагерь Эвереста

Вершина — святая святых, туда допускаются только жрецы альпинистской религии. Нам же, простым прихожанам, позволяется дойти только до базового лагеря у подножия горы, на краю морены ледника Кхумбу. Издалека восхищаться ледяными скульптурами, сотворенными ветром. Осознавать, что лед, по которому ты сейчас идешь, сошел с самой Джомолунгмы. На ее вершине побывало пять тысяч человек — чуть меньше чем одна миллионная населения земного шара. Не так уж мало, если учесть, что «любительские» восхождения начались всего лет пятнадцать назад. На протяжении XX века на Эверест поднимались только профессионалы, истинные жрецы. «Коммерческий альпинизм» начал развиваться здесь с начала с 2000‐х. Теперь жрецом может стать каждый, было бы желание, подкрепленное финансами. Для начала требуется получить сезонный пропуск: он покупается у правительства Непала за 11 тысяч долларов. Затем — нанять гида. Это делается через туркомпанию, обеспечивающую также и снаряжение, подготовку, носильщиков. Цена такого пакета достигает 85 тысяч долларов на человека. Но это если со всеми удобствами. За 85 тысяч ты получаешь не только гида и носильщиков, но и шеф-повара, каждый вечер готовящего тебе суши. Если же без излишеств, не на всю железку, а по самому минимуму, цену можно скостить до 30 тысяч. Бюджетный вариант. Тут уж никаких суши, только рис да чечевица. Впрочем, платишь ты в основном не за еду, а за воздух. Чем дороже пакет, тем больше кислородных баллончиков будет в твоем распоряжении. Можно рискнуть и вовсе без дополнительного кислорода, есть и такие смельчаки. Но тут к месту будет вспомнить любимый афоризм с футболки: «Каждый труп на склоне Эвереста не так давно был человеком больших амбиций». Все же на воздухе лучше не экономить.

Там, где для нас восхождение заканчивается торжественной пуджей, для будущих жрецов Эвереста все только начинается. Их будут тренировать, научат ходить в кошках по перекладинам и тому подобному. Дальше им предстоит опасный переход от первого базового лагеря до второго. Перейти надо как можно быстрее, потому что ледник всегда пребывает в движении. Какая-нибудь льдина размером с трехэтажное здание может треснуть и обрушиться в любую минуту. Безопасней всего подниматься в ночное время. Считается, что ночью из‐за холода ледник более стабилен. Последний отрезок маршрута называется «тропа Хиллари», она самая сложная, но это уже победа: ты почти на вершине. Все это рассказывает нам приятель Тшерина, человек в красно-белой ветровке с эмблемой «Клиника ледопада». Тшерин представил его нам как «доктора». И тут же пояснил, что «доктор» — не прозвище, а официальный титул. Работники «клиники», или «доктора ледопада», — это те, кто проверяет, чистит и подготавливает маршруты от базового лагеря до вершины. Вбивают колья, натягивают канаты, перекидывают лестницы и проверяют их на прочность. В два часа ночи «доктора ледопада» строят походный чортен, воскуривают благовония, сотворяют молитву и приступают к работе. За один сезон каждый из них совершает смертельно опасный переход от первого лагеря до второго в среднем по пятьдесят — шестьдесят раз. И каждый сезон кто-нибудь из них погибает. Одна из самых опасных профессий на свете. Вот кого можно считать настоящими «врачами без границ». Можно ли любить такую работу? Или хотя бы привыкнуть? Откуда берутся эти доктора? Из Луклы, из Намче-Базара, из Кхумджунга или Дингбоче. Большинство из них — самоучки, никакой «технике безопасности» их не обучали (да и много ли пользы от обучения технике?). Сезон восхождений длится всего три месяца в году. В остальное время «доктора ледопада», как и прочие жители долины Кхумбу, выращивают бок-чой и картофель. Есть у них и «главврач»: тот сам на ледник никогда не ступает, а лишь руководит, проверяет пропуска и так далее. Во время пуджи «главврач» выступает распорядителем церемонии. Вдохни можжевеловый дым, обойди три раза вокруг чортена, помолись богине горы, чтобы даровала тебе безопасный проход. Отсюда до вершины — 600 метров по вертикали.

Тем временем мы, заплатившие не по 85 тысяч с носа, а по три с половиной, ошиваемся в базовом лагере. Несколько тургрупп пришли сюда одновременно, гиды перешучиваются, щебечут на своем особом профессиональном сленге — то, что по-английски называется «talking shop». Из всех их разговоров я улавливаю только то, что раз на раз не приходится: в этом сезоне подъем для тебя — раз плюнуть, даже кислородный аппарат не нужен, а в следующем — кранты, горняшка начинается с первого дня, и в конце концов тебя приходится эвакуировать. Предсказать невозможно. И всякий раз готовишься, как новичок, совершенно не зная, что будет.

Утром нас будят ячьи колокольчики: караван яков доставил в лагерь провизию. Рядом с нами — живописнейшая ледяная крепость. И, куда ни кинешь взгляд, всюду палатки, белые, голубые и желтые, точно цветы на высокогорном лугу, среди каменного крошева, которое Фред называет «technical ground» (имеется в виду, что подниматься по этим камешкам сложно и требует определенной техники). И снова, как в начале пути, утренняя пуджа. Бубны и металлические тарелки, можжевеловый дым. Все сидят на земле с закрытыми глазами, слушая горловое пение. В церемонии принимают участие как шерпы, так и иностранцы, причем перед иностранцами стоят пиалы с горячим тибетским чаем, а перед шерпами — бутылки с фантой или кока-колой.

Почему так важно дойти до конца? «Потому что, — говорит один из гидов, — альпинизм — самое бесполезное занятие на свете». Почти что оденовское «Poetry makes nothing happen». Я же вспоминаю, как впервые попал в Нью-Йорк и увидел вечерний Манхэттен: тысячи окон в тысяче небоскребов, и в каждом окне — свет, отдельная жизнь, и, пока мое «я», съежившееся в точку, окружено морем светящихся ячеек, все хорошо. Точно такое же чувство испытываю и сейчас — среди этих гор и этих палаток. Меня совсем мало, и я спокоен. А Эверест, как установили геологи, все продолжает расти.

2017–2023

Часть 5. От Средней Азии до Ближнего Востока

КАВКАЗСКИЙ ДНЕВНИК

1

В прошлый раз я был в этой части света в 2018 году. Прошло всего четыре года, но время оказалось спрессованным, как плиточный чай, которым нас с родителями угощали на Северном Кавказе, в Адыгее, не четыре, а тридцать четыре года назад. И вот предыдущие тридцать лет промелькнули как быстрый сон, а последние четыре перевернули все так, что теперь оглядываешься на 2018‐й с расстояния длиной в несколько вселенных. Видимо, это и есть та самая неравномерность времени, которой Томас Манн посвятил главные страницы своей «Волшебной горы». Время то растягивается, то сжимается, как меха аккордеона. Когда ничего не происходит, день бесконечно долог, а годы проносятся в одно мгновение. Когда же событий много, дни летят необыкновенно быстро, но в ретроспекции четыре года кажутся целой вечностью.

Перечитываю свой грузинский дневник 2018 года. Сейчас он воспринимается так, будто это написано на какой-нибудь другой планете. Хотя сам город Тбилиси с тех пор практически не изменился. Вот улица Асатиани, вот Дадиани, вот Леонидзе.

В прошлый раз здесь было лето, и я разгуливал в федоре с синей тульей, которую получил в подарок от Гандлевского. Гандлевскому же ее подарил Котэ, местная легенда, автор бессмертных рифм-двустиший вроде «Russian — страшен», «Чéчен — вечен», «Шýмер — умер» и проч. Сереже шляпа, кажется, пришлась не по размеру, и в результате ее унаследовал я, приехавший на тбилисский солнцепек без головного убора. Храню ее как реликвию того беспечного времени, когда мне довелось поколесить по Восточной Грузии в компании, о которой можно только мечтать.

Дело было так: Михаил Йоссель пригласил нас принять участие в его ежегодной программе Summer Literary Seminars на правах writers-in-residence[192]. Предполагалось, что мы будем вести писательские мастер-классы для американских студентов, специально прибывших ради этого в Тбилиси. Кроме нас с Гандлевским там оказались еще Линор, Анна Гальберштадт и целая орава маститых американских писателей. В общей сложности преподавателей набралось человек пятнадцать, а студентов — около шестидесяти. Гандлевский, известный знаток и обожатель Грузии, в первый же вечер строго сказал мне, что выступать и преподавать мы будем столько, сколько от нас потребуется, а путешествовать — по максимуму. Так и вышло. Спасибо Йосселю: преподавательская нагрузка оказалась более чем щадящей, так что за две недели мы охватили немало. Сигнахи, Казбеги, Давид-Гареджа, Мцхета, Джвари, Зедазени, Шиомгвиме, Уплисцихе, Гори, Пшавия и Хевсуретия — вот неполный список мест, где удалось побывать. И не забыть про сам Тбилиси — сразу красивый и похожий скорее на итальянский или, не знаю, португальский, чем постсоветский город. Обшарпанные каменные дома в несколько этажей с балконами (на балконе среди развешанного белья сидит пузатый человек в одних трусах с радиоприемником — сразу понимаешь, откуда взялся грузинский неореализм раннего Иоселиани), с резными фасадами, постройки XIX, а то и XVIII века, сильно потрепанные, но не как в советской провинции, а как где-нибудь в Южной Европе. Хотя нет, и не Европа тоже. Тбилиси сам по себе. Спокойные тенистые улицы под сенью платанов. По этим улицам можно шататься в любое время суток. Что мы и делали с Гандлевским в первую же ночь.

Меня поселили в Сололаки, на улице Дадиани, квартира на втором этаже, вход по лестнице из внутреннего дворика. Условия спартанские, но мне все годится. Жить не просто можно, а хорошо — с соседом Габриэлем, молодым американским писателем, наполовину евреем, наполовину гаитянцем. Он преподавал литературу в колониях для несовершеннолетних, жил на Гаити, куда отправился после землетрясения — помогать. Вышли на площадь Свободы, зашли там в первое попавшееся кафе, заказали хачапури, пхали, харчо, цены смешные, а количество такое, что хватило еще и на вечерний спонтанный прием гостей.

Вечером на фуршете в честь открытия Summer Literary Seminars в Доме писателя встретил старых знакомых — поэтов Звиада Ратиани и Шоту Иоташвили, с которыми общался на фестивале «Киевские лавры» в 2011‐м. После фуршета отправились к нам на Дадиани, прихватив семь бутылок вина (на закуску — оставшиеся с обеда пхали и хачапури). Красочная компания: грузинская команда в лице Шоты и Звиада; англоязычный сектор — мой сосед Габриэль, эфиопско-американская писательница Мааза Менгисте и пуэрто-риканская писательница Джакира Диас; от русскоязычной делегации — мы с Гандлевским. После возлияний и песнопений, когда грузинские и американские гости разбрелись по домам (завтра вставать, готовиться к семинарам), мы пошли слоняться по ночному Сололаки. Гуляли до пяти утра, заходили в круглосуточные хачапурные, выпивали там и общались с какими-то полубездомными старухами, колоритными попрошайками. Выныривали из подвалов на безлюдные, залитые лунным светом улицы, названные в честь грузинских поэтов. Асатиани, Леонидзе, Табидзе, Бараташвили… Сережа говорил: «Ты чувствуешь, как здесь красиво? Или ты в красоте не очень шаришь?» «Я-то не очень», — подыгрывал я. Невпопад вспомнил пастернаковский перевод из Бараташвили: «Это синий сизый дым мглы над именем моим». Больше из грузинской поэзии ничего не помню. «Плохо, что не помнишь, — сказал С., — вообще-то в XX веке было пять великих поэтических традиций: русская, польская, ирландская, испанская и грузинская».

Потом были еще прогулки — с грузинскими поэтами, с Линор, Инной Кулишовой и Маазой Менгисте. Посиделки в подвальчиках, точь-в-точь из любимого фильма «Листопад». Домашнее вино, неизведанные деликатесы вроде цоцхали или абхазури. Выступление с Линор и Гандлевским на Винзаводе. Семинар по автофикшну, три занятия в неделю. В моей группе — несколько студенток из американских программ MFA. Одна из них, родом откуда-то из Небраски, провела два года в Турции и теперь пишет об этом книгу. Чему я могу ее научить? Несу что-то про Сола Беллоу. Про свойства его прозы, перевернувшей мое представление о том, как можно писать. Кажется, все мимо, ее интересует другое. Давайте просто работать с текстом. Разбор полетов, нормальный формат workshop. «I feel like my work still needs to be workshopped, that’s what I am here for»[193]. Наши занятия проходят в тенистом садике Дома писателей — того самого, где в одной из комнат жил Мандельштам. И где Паоло Яшвили застрелился из пистолета, подаренного ему Тицианом Табидзе. Застрелился после того, как Табидзе объявили врагом народа, а от Яшвили потребовали публичного отречения. Но эта история, как и прочие местные истории, не имеет отношения к предмету наших занятий. Тбилиси — не более чем задник, красивый фон для напряженной работы над нетленкой. «I think in the first part of the story you’re working towards style, and in the second part you’re working towards depth»[194]. Профессиональный диалог будущих выпускниц программы MFA. They’re talking shop[195]. Я встреваю невпопад, снова поминаю Сола Беллоу, но Беллоу неактуален. Кстати, если уж говорить об автофикшне, не унимаюсь я, есть и другой автор, чья проза в свое время стала для меня откровением. Не говоря уже о стихах. И, между прочим, с этим автором вы знакомы лично. Вот прямо в эту минуту он дожидается меня у входа в Дом писателей, потому что после окончания нашего занятия мы с ним условились поехать в Давид-Гареджу. «It’s Sergey Gandlevsky, he is a great Russian author and one of my teachers»[196]. Хихикают, как школьницы: «Sergey? Oh, he’s pretty cute»[197].

Между тем Sergey и правда ждет меня у входа в Дом писателей. С ним — наш общий приятель Сережа Артюшков. Оба Сергея сердито поглядывают на часы. Нам ехать почти два часа, хорошо бы успеть засветло. Давид-Гареджа находится на самом юге страны, на границе с Азербайджаном. Монастырь, основанный в VI веке ассирийскими святыми отцами. Лавра и монашеские кельи, выдолбленные в скале. Наскальные фрески, пещерный скит, суровые монахи в длинных черных бородах и черных же рясах. Между Тбилиси и этой обителью — сто с лишним километров пустоты, но на полпути есть селение Удабно, где некий заезжий поляк открыл бар с холодным пивом и уютным двориком. Удабно — это удобно, перевалочный пункт посреди пустыни.

Если продолжить путь от лавры Давид-Гареджа до самой вершины горы, упрешься в границу с Азербайджаном. Оба Сергея отказались от такого похода, но у пещеры «Слеза Давида» я нашел себе новых попутчиков. Приветливая гей-пара, один — радиодиджей из Беларуси, а другой — из Голландии, и обоих зовут Степан. С этими Степами я и полез дальше в гору, добрался до границы и даже незаконно пересек ее, отмеченную ржавыми колышками. Подбежал пограничник, молодой парень. «Эй, вы куда? Это же граница!» «Я… просто гуляю… можно я тут чуть-чуть погуляю еще?» — «Ладно, только далеко не уходи, да?» Отсюда весь близлежащий Азербайджан как на ладони. Местность сильно отличается от Кахетии, где все пышно растет, цветет и спадает горными ручьями. Здесь горная пустыня, точнее, степь, никаких деревьев, одна трава, но трава эта, хоть воды нигде не видно, зеленая, невыгоревшая. Теперь могу хвастаться, что побывал и в Азербайджане, пешком пересек границу. Хотя еще неизвестно, где больше азербайджанского — в этой пустыне или в бруклинском Little Baku, где под экзотично-надрывный мугам угощают кутабами, шах-пловом и ляванги. Помнится, лет десять назад мы с другом Борей пили-плясали там не то на чьей-то свадьбе, не то на чьем-то дне рождения. Ни повод для торжества, ни его виновник или виновница не сохранились в памяти, а вот само место помню отчетливо после стольких лет. Может, в Азербайджане я побывал скорее там и тогда, а не здесь и сейчас?

Вечером в баре Джакира Диас разражается длинной инвективой в адрес белых цисгендерных мужчин, чье время прошло. В новом мире, который представляет Джакира, у белых цисгендерных нет права на голос. «It’s not your turn now, white man, it’s our turn now»[198]. Кто же они такие, те, чье время сейчас говорить? Джакира — пуэрториканка, лесбиянка, профессор литературы в Висконсинском университете. Ее роман «Ordinary Girls»[199] — автофикшн об эмигрантском детстве, coming to America and coming of age, напоминает Новайолет Булавайо, но менее талантливо. Вот именно, что ordinary. Сама же она — массивная и напористая, но с большими оленьими глазами, с кучей комплексов, которые все на виду. Она много пьет и, напившись, несет чушь. Поворачиваюсь к Гандлевскому: кажется, нам пора. Он соглашается: «Стреляем в лампочку и уходим».

Три занятия в неделю, остальное время свободен. «Преподавать, сколько потребуется, а путешествовать — по максимуму». Следующая поездка — в Сигнахи, открыточно-живописный городок в горах, с панорамой Алазанской долины и долины Иори, с монастырем IV века и гробницей святой Нино, крестительницы Грузии, с музеем Пиросмани. Впрочем, ни монастыря, ни музея мы так и не увидели, потому что поездка была неважно организована и все вышло на редкость бестолково. Ехали тремя автобусами, по дороге заблудились (как так? водители-то местные!). В результате, приехав позже, чем было запланировано, решили усушить посещение монастыря в пользу дегустации вин у некоего Пола Родзянкова. Выгрузились из автобусов, и началось бессмысленное топтание на месте. Мы с Гандлевским плюнули, пошли пешком к его дому. Этот дом он купил когда-то в складчину с другом Аликом Дарчиашвили. По дороге зашли и к Родзянкову. Странный тип. Сначала я подумал: какой-нибудь серб или хорват, оказалось — американец, правнук того Родзянко, члена Думы и друга отца Набокова. Налил нам чачи. Раздражался по телефону, кричал «Ваш водитель — идиот, у меня нет времени вас ждать». По всему дому развешаны портреты Евтушенко — единственный поэт, которого он признает (при этом, кажется, не в курсе, что Евтушенко умер). Дом Гандлевского — длинная постройка — стоит на вершине горы, и с веранды, где мы потом пили вино в компании американских студентов, открывается вид на всю долину реки Иори. Это и было лучшим, что мы увидели. Красные крыши Сигнахи, небо, как бы зашкуренное добела там, где горы смыкаются с линией горизонта. Нечто вполне тосканское, а может, и получше, чем в il bel paese[200]. Но задерживаться нам нельзя, на повестке — дегустация кахетинских вин у Пола Родзянкова, который, как мы уже знаем, ждать не любит. Родзянков из тех, кто уверен, что сразу тебя раскусил и знает, как тебя развлечь. За вводными анекдотами следует популярная лекция об истории вина и вообще о происхождении человечества — от Люси, из Африки, где, как известно, ничего нет, одна пустыня, но вот этот первобытный человек шел-шел, срывал фрукты с деревьев, а где и тараканами питался, пока не дошел до Грузии, где сразу цивилизовался. «Встань, Мааза, покажи нам, как твои черные братья срывают фрукты и питаются тараканами…» Мааза растерянно встает, улыбается. Родзянков продолжает нести свой пьяно-расистский бред. «Пол, ну пожалуйста, не надо», — бормочет Миша Йоссель. Одна из тех ситуаций, когда очень резко становится очень противно. Надо уходить. Наспех попрощались, купили бутылку и пошли к автобусу. Вечером, вернувшись в Тбилиси, сидели с Гандлевским у него на балконе на улице Асатиани, пили вино и говорили о литературе, пока Мааза не вытянула нас на дискотеку-караоке, где мы горланили песни до трех утра.

Другая, куда более удачная дегустация кахетинского случилась на следующий день по дороге к Сухому мосту: прекрасная спонтанность. В скверике сидит группа мужчин вполне забулдыжного вида, на столе домашнее вино в пластмассовых бутылках, шашлыки, хачапури. У одного из них в руках гармонь. Собираются петь. Я остановился, нагло глазею. Они тут же отреагировали: «Присоединяйтесь, мы вас угостим». Налили вина в пластмассовый стаканчик и пустили его по кругу. «Извините, посуды у нас мало, зато вина много». Угощали бы и дальше («Да вы присаживайтесь!»), но мы застеснялись, заторопились, засомневались. Спасибо, но нам пора, нас на Сухом мосту уже ждут. Там барахолка, сувениры. У каждого продавца своя стратегия: один вечно сердит, мол, не хотите, не понимаете, насколько мой товар уникален, тогда отваливайте; другой рассказывает, что рог, который он продает за 25 лари, он сам купил за 20. В ассортименте все что угодно, от проигрывателей и бобинных магнитофонов до шашек, саблей и мечей. Много советской атрибутики. Рог изобилия — лучший подарок начальству. В 2018 году эта сувенирная «советскость» еще выжимала из меня остатки ностальгии по детству: да-да, подстаканник, да-да, пионерский значок. А в апреле 2022‐го ни о какой ностальгии не может быть и речи. Идя по тому же Сухому мосту и глядя на это мемориальное барахло, испытываешь только гадливость, как от пьяных речей Родзянкова. «Критический сентиментализм» из программного эссе Гандлевского остался в прошлом — вместе с другими привилегиями мирного времени. Даже к развалам с букинистикой, от которых в прежней жизни меня было не оттащить (в 2018‐м разжился здесь трехтомником Думбадзе и дореволюционным собранием сочинений Достоевского), сейчас не тянет.

А тогда, в 2018‐м, мы с Гандлевским и Артюшковым дошли от Сухого моста до Воронцова, бродили по Воронцову, приценивались к чему-то хрупкому и пыльному в антикварной лавке и, скоротав таким образом послеобеденный досуг, отправились на званый ужин к Алику Дарчиашвили. Одновременно с нами туда подтянулись Йоссель, Мааза, Аня Хальберштадт и Глеб Шульпяков с сыном Петей. Остальные гости оказались соседями Алика, и что это была за компания! Но сначала — про то место, где мы очутились. Alik’s house. Дело в том, что Алику принадлежит не один дом, а целая улица. Мы ходили от одного дома к другому и спрашивали, где Алик. Нам отвечали: «Попробуйте в соседнем доме, он сегодня, кажется, там». Наконец добрались до правильного дома, навстречу вышел хозяин: элегантный, похожий на киноактера мужчина в рок-н-ролльных темных очках. Человек из другого мира. Непонятно, чем он занимается, но недвижимость у него, как выяснилось, по всей Грузии. Чем, спрашиваю, он зарабатывает на жизнь? И получаю ответ: знакомствами. Алик знает всех бандитов и поэтов. Рассказывает о каких-то совместных выступлениях с Евтушенко. Снова Евтушенко. Кажется, он тут считается главным русским поэтом. Неужели других не знают? Знают, знают. А даже если бы не знали, что с того? Кто бы говорил. Хорошо ли я знаю грузинскую поэзию, одну из главных поэтических традиций ХX века, если верить Гандлевскому? Все, что я могу, — это выдавить из себя несколько общеизвестных имен, но никого из них толком не читал. Важа Пшавела, Николоз Бараташвили, Тициан и Галактион Табидзе… «Молодец, — подмигивает мне Алик, — ты знаешь нашу литературу». Алик похож одновременно на кинозвезду и на мафиози. Званый ужин проходит в саду, где на деревьях наподобие елочных игрушек развешаны тропические фрукты — купленные в магазине ананасы и бананы. А гости все прибывают и прибывают. Каждый ставит на стол по бутылке коньяку. Алик объясняет: «Мы тут живем одной семьей, соседи — это семья». И семья, надо сказать, колоритнейшая. Некто Гела, бывший врач (никогда, впрочем, не практиковавший), а после — «бизнесмен» (тоже, значит, живет знакомствами). Леван, развивающий бизнес (что-то связанное с золотом и алмазами) по всей Африке, побывавший в Габоне, Камеруне, Замбии, Ботсване и т. д. Чья-то тетушка из Израиля — в молодости грузинская танцовщица, а ныне — сумасшедшая старуха, зачем-то отпивающая из моего бокала и извергающая потоки расистской галиматьи про дикарей-эфиопов, которые портят генетически чистое израильское общество (при этом сидит она напротив Маазы и говорит все это, как бы обращаясь к своей эфиопской визави; к счастью, Мааза не понимает по-русски). Справа от израильтянки — боров, сосед Алика, который, как выясняется по ходу вечера, работает начальником тюрьмы. Выпив, директор тюрьмы расслабляется и начинает травить антисемитские анекдоты, пока Алик не взрывается: «Что это за люди? Я их пригласил, потому что мы соседи, но я не хочу с ними кушать». Сам Алик все время пересаживается с места на место, стараясь уделить внимание поочередно каждому из гостей. По-грузински заботливый и щедрый хозяин. Гандлевский предупредил: вообще-то наш хозяин подвержен сильным приступам депрессии. В один из предыдущих приездов Гандлевского Алик всю неделю не вставал с постели. Но когда он в духе, это душа компании. Анекдоты, уморительные истории в лицах. Например, про друга юности, бездельника и прожигателя жизни, попавшего сдуру на должность замминистра. О том, как ему поручили устроить «встречу в верхах» с иностранными гостями, ассигновали бюджет в 300 тысяч долларов, из которых 100 тысяч остались неизрасходованными, и, чтобы их немедленно потратить, он закатил сабантуй, где было все, кроме переводчика. И вот встает американец, четырехзвездочный генерал[201], говорит: «Can I go and pee?» Грузинам же кажется, что он просится «go and pay». Они объясняют, что это никак невозможно, против их традиций, и, когда он настаивает, его предупреждают, что в Грузии за такое могут убить, и он понимает, что перед ним выбор — обоссаться или умереть с достоинством. Он бежит в туалет, а грузины, которым кажется, что он бежит платить, бегут за ним… и т. д. и т. п. Другая история Алика начинается с преамбулы: «Всегда считалось, что грузин — это такой с пузом, который сидит в хинкальной и его все уважают, потому что у него дома чешская стенка и цветной телевизор…» Вот она, литература. Какой еще, к черту, Евтушенко?

На следующий день — поездка в Ананури и Казбеги. Военно-Грузинская дорога, по другую сторону хребта — Владикавказ. Когда-то по этой дороге ездили Пушкин и Лермонтов. И видели — за вычетом асфальта — все то же самое, что мы сейчас. А в 1943‐м здесь, на Военно-Грузинской дороге, умерла от голода моя прапрабабушка Марьям. Но об этом я узнаю позже. Как и о том, что Марьям — не только еврейское, но и грузинское имя.

Вот от чего голова кругом: от всех имен и названий, перетекающих из одной истории в другую, заплетающихся самой причудливой и неразборчивой вязью. Инна Кулишова, согласившаяся показать мне главные туристические достопримечательности (Мцхета, Джвари, Шиомгвиме), проводит ликбез, начиная с азов: Картли-Кахетия, Иберия и Кавказская Албания, Колхида, мосхи[202], святая Нино. Сестры Арагва и Кура (то бишь Арагви и Мтквари). Грузинский крест из виноградной лозы, которую, согласно легенде, Нино перевязала собственными волосами. Крепость Бебрисцихе. Монастырь Самтавро, усыпальница царя Мириана III и царицы Наны (IV век). Монашка Серафима, беженка из Абхазии, которая жила у Инны во время войны, проводит нас в монашескую трапезную, угощает аджапсандали. Рассказывает про распорядок дня в монастыре: подъем в четыре утра, с пяти до семи молитва, с семи до одиннадцати послушание (у каждого свое, Серафима делает дизайн и верстку для монастырского бюллетеня), в одиннадцать — трапеза, потом работа в саду, в пять вечера — вторая трапеза, во время которой игуменья читает псалтирь, потом опять молитва… «В Мцхете побывали тысячи и тысячи туристов, а в этой трапезной — только мы». Инна, с которой мы дружим аж с 1996 года, не только замечательный русский поэт, но и экскурсовод каких поискать. Досконально знает историю Грузии и места, куда без нее не попасть. Например, Атешга, зороастрийское капище V века, проникнуть в которое можно только через частную квартиру в Бетлеми (вход — через гостиную).

Мцхета, Джвари, Зедазени. «Не бойтесь протоптанных троп, они не зря протоптаны». Но меня, как и Гандлевского, тянет на край света. И тут на выручку приходит радушный Алик Дарчиашвили. Взял напрокат внедорожник и повез нас в труднодоступные дали: Пшавия, Хевсуретия — до самой Чечни. Давно забытая юношеская романтика: экспедиция, глушь, палатки. Совсем как у Гандлевского в «Трепанации черепа» или в ранних стихах. «Много все-таки жизни досталось мне». Пшавия — лес, а Хевсуретия — горы. Не горная пустыня, как на границе с Азербайджаном, а полный драматизма пейзаж с остроконечными пиками, перевалами, взмыленными каскадами горных рек. Горы, покрытые растительностью, словно зеленым бильярдным сукном. Отары овец на склонах, издали похожие на лишайник или на муравьиные личинки. Поросшие лесом кручи, на вершинах — языки снега. Склеп, полный черепов и костей: сюда приходили умирать зараженные чумой предки хевсуров (по одной из версий — тамплиеры?). Едешь по серпантину, навстречу — местный житель на белой лошади. Хахмати — деревня в два дома, там живет охотник с семьей. А дальше, на много километров, ни души. Какова численность населения Хевсуретии? «Может, сто пятьдесят человек, — гадает Алик, — может, двести».

Доехали до границы с Чечней, что само по себе будоражит (Гандлевский скомандовал: «Пулям не кланяться»). На этой границе, недалеко от Аргунского ущелья, находится Шатили, высокогорное село-крепость XII века. Оборонительные башни, строения, словно растущие из скалы. Сверху эти постройки, должно быть, похожи на пчелиные соты. Средневековая крепость, в которой до сих пор живут люди. На деревянных балкончиках развешано белье. Идешь дальше, и выясняется, что эта крепость — огромная, целый город, не менее впечатляющий, чем знаменитые памятники ЮНЕСКО, но тут никакого туризма, никаких брошюр, никаких пришельцев, только местные, живая история.

Кажется, таких мест и не осталось почти. Уж на что труднодоступна малийская Бандиагара, но и она — торная тропа по сравнению с Хевсуретией, о которой в Европе и США никто никогда не слыхал.

Река Аргун — горная, ледяная. Главная чеченская река. Развели костер и устроили пикник на берегу. Мы с Гандлевским даже искупались, точнее, окунулись — «для личной коллекции». Тем временем Алик успел пожарить шашлыки, охладить в реке вино, порезать огурцы-помидоры-сыр, расстелить на земле скатерь и накрыть «на стол»: три тарелки, три бокала. Пир на фоне темной горы, из‐за которой выглядывала другая, более высокая и озаренная лунным светом, словно театральной подсветкой. Остановились в деревенском гестхаусе. Одна комната на всех, три койки в ряд. Оглушительный храп Гандлевского выгнал меня на балкон. Выволок матрац и постельное белье, постелил себе под открытым небом. Утром проснулся с видом на горы. Многопьющий литовец, который выполз общаться с нами предыдущей ночью, уже встал и рассказывает хозяйке, что мы разбудили его своим прибытием и не дали ему выспаться. Позавтракали чаем с хачапури и пошли в поход — в гору, на вершине которой якобы располагалась еще более древняя крепость. На поверку она оказалась просто грудой камней, но само восхождение было прекрасным. Гандлевский радовался вспомненному названию репейника из «Хаджи-Мурата»: татарник. На обратном пути остановились пообедать в той самой харчевне возле родника, где в 1829 году отдыхал Пушкин во время своего путешествия в Арзрум. А в начале 1980‐х Гандлевский, впервые посетивший Закавказье в составе экспедиции, пропил здесь всю экспедиционную кассу. В харчевне дают лобио в горшочках с мчади[203] и пирожки, ради которых люди специально ездят сюда из Тбилиси.

Из других впечатлений: Уплисцихе, городище, выдолбленное в скале в IV веке до нашей эры, одно из первых иберийских поселений и один из трех скальных комплексов Грузии (другие — Давид-Гареджа и Вардзиа), с пещерными капищами и дворцами, храмом солнца и невероятной природой вокруг. То ли буковый, то ли грабовый лес. Каменные своды, перетекающие друг в друга, природный Гауди. А рядом — город Гори, родина Сталина. Дом-музей «отца народов». Человек в кипе, хозяин сувенирной лавки, удачно расположенной напротив главной достопримечательности города, сокрушается: кто-то из туристов разбил выставленную напоказ бутылку «Киндзмараули» в форме головы Сталина. «Ну вот, опять разбили… радикалы!»

Зедазени — монастырь VI века в высшей точке всего нагорья; отсюда Джвари кажется наперстком далеко внизу. «Место моментального умиротворения», как говорит Гандлевский. Дорога к монастырю лежит через самшитовый лес и заросли ежевики, мимо дома-музея писателя Ильи Чавчавадзе. Тут же, под огромным крестом, напоминающим провода электропередач, обосновались какие-то русские сектанты. Неопрятный старик в кафтане и с толстовской бородой отвечает на мой вопрос, как пройти к Зедазени, артиллерийским залпом встречных вопросов:

— А вы вообще откуда будете? Эмигрант? А русский где выучили?

— А вы его где выучили? — отстреливаюсь я.

— Я? — удивляется сектант. — Я-то русский.

— Ах вот оно что. Но живете, как я вижу, в Грузии. Стало быть, эмигрант — это вы. Хорошо, что не забыли язык, рад за вас.

В итоге выяснилось, что Зедазени на реставрации и вся эта перепалка — впустую.

Вечером мы всей литературно-семинарской оравой отправились в ресторан, который нашла Мааза: вычитала, что там — настоящие грузинские песни и пляски. Ресторан был расположен на самой окраине Тбилиси и оказался побратимом аляповатых заведений на Брайтон-Бич — с певцом или певицей за синтезатором, с многостраничным меню жирной и невкусной пищи, с длинными столами и атмосферой брайтонской свадьбы. Здесь, однако, была не свадьба, а большая компания людей вполне затрапезного вида. Откуда они такие? Аня Гальберштадт подошла к одному из столов и спросила в лоб: вы откуда? Оказалось, из Питера. Заводской коллектив? На женщинах косметика в пять слоев и кричащие наряды по последней моде двадцатилетней давности. Мужики глушат чачу чуть ли не из горла. Шумно, пошло и весело. Как говорит мой друг Боря, «люблю все отвратительное». Особенно если как следует выпить. Обещанные грузинские пляски с саблями — вперемешку с толкотней толстых теток, отплясывающих под Верку Сердючку. И мы, смешав чачу с янтарным кахетинским вином, само собой, тоже пустились в пляс. А потом продолжили в караоке-баре в Сололаки, где уже успели стать своими для владельцев, дебелой матроны и ее красавцев сыновей. Фотографировались с ними на память, поднимали прощальные тосты за все хорошее.

Гандлевский: «Вот вернешься в Нью-Йорк, окажешься там в какой-нибудь высоколобой компании, например за одним столом с Мишей Ямпольским. Миша тебя спросит: ну, как было в Грузии? Древняя культура, раннехристианские памятники? А ты ему: да нет, караоке-бар и дискотека в Тбилиси, чего еще надо? Во как отдохнул!» В общем-то, так все и было: и караоке-бар, и дискотека, и полупьяные литературные споры до пяти утра. И красота, в которой, по мнению Сережи, я не очень шарю.

Все закончилось, нет больше переживаний и тем, занимавших нас в 2018‐м. Ни переосмысления детской памяти, ни ночных бдений вокруг важной проблемы белых цисгендерных мужчин. Все это в лучшем случае отошло на задний план. Если мир выстоит, когда-нибудь что-нибудь, несомненно, еще появится. Но сейчас такого горизонта, когда жизнь могла бы снова вмещать в себя переживания и проблемы мирного времени, не видно. Можно только оглядываться на то, чего больше нет. В каком-то смысле вся эта книга — о бесконечном разрыве между тем, что было совсем недавно, и тем, что еще может быть.

Нет больше того дома в Сигнахи, купленного Сережей в складчину с Аликом Дарчиашвили. И нет самого Алика с его исключительным гостеприимством и обаянием. В прошлом году, узнав, что Гандлевский и другие московские друзья принимают участие в литературном фестивале в Черногории, Алик решил преподнести им сюрприз — нагрянуть с неожиданным визитом. Купил билет на самолет в Подгорицу. В самолете у него оторвался тромб. Как мрачно пошутил Сережа, «сюрприз удался». Спи спокойно, дорогой Алик, с тобой было замечательно. Буду помнить тебя, ту поездку, то время, впоследствии запечатленное Гандлевским в нескольких строках. Это короткое стихотворение — стихотворное селфи — сразу впечаталось в память, как многие стихи С. Г. Повторяю его и теперь:

Милое дело селфи! Вот на экране

«мыльницы» тип в туристическом мыле

соображает, чем напоследок плениться:

или балконами улицы Дадиани,

или платанами улицы Леонидзе

и пузырем занавески в окне на Яшвили?

2

Лева встречает меня в аэропорту Звартноц. Оля с детьми ждут нас в съемной квартире на улице Екмоляна. Оля заказала долму и женгялов хац. Лева, всегда невероятно заботливый, говорит: «Я помню, что ты любишь минералку, мы купили тебе несколько бутылок „Джермука“». Вместо меня ему отвечает таксист: «А вы не знали, что здесь можно пить из-под крана? У нас тут очень хорошая вода течет. Зачем воду покупать? В крайнем случае можно набрать из пулпулака»[204].

Лева с Олей остановились именно в Дилижане. Сегодня утром приехали оттуда — не без приключений: дорога на Ереван идет через тоннель, который на днях завалило снегом. В Ереване между тем уже настоящая весна. После ужина мы с Левой идем гулять по центру, чтобы потом пересечься с друзьями в кафе на Абовяна. Центр — широкие улицы и проспекты, над ними — транспаранты с портретами великих (тех же, чьими именами названы главные улицы города). Абовян, Туманян, Саят-Нова, Маштоц. Помпезная площадь Республики. Церковь Зоравор и часовня Анании, рядом — театр Оперы. Парки, памятники. Каскад[205]. Всюду толпы гуляющих, напоминает гуляния в ночном Виллидже; из машин доносится армянский рэп. Люди на улицах запросто вступают с тобой в контакт. Общительные, доброжелательные. Все говорят по-русски. Да и самих русских тут хватает, по первому впечатлению — полгорода. Вот он, «исход-2022», в диапазоне от айтишников до оппозиционеров. Вот те лица, которых мне не хватало прошлой зимой в Москве. «Прекрасные лица» звучит пошло даже в качестве шутки. Знакомые лица, свои. Я видел их каждый раз, когда приезжал в Москву, но в тот недавний приезд (первый после двухгодичного ковидного карантина и последний, по-видимому, на долгое время) город выглядел опустевшим, как будто половина горожан так и осталась на своих подмосковных дачах, где пережидали пандемию. На улицах было гораздо меньше народу, некоторые по-прежнему ходили в масках, а те, что без масок, — чужие, другие. Теперь же они здесь, знакомые московские лица, которых не было там; и их присутствие меня радует (не знаю, впрочем, радует ли оно ереванцев).

Идем по проспекту Маштоца, и я, как всегда, замечаю все советские марки машин. В эту игру я играю всю жизнь, с тех пор как коллекционировал машинки в детстве.

— Гляди, вон «копейка», а вон «пятерка», как у нас когда-то была, а вон «Москвич»… Машины из детства. Небось, и «Победы» еще остались.

— А что «Победа»? Хорошая машина была, между прочим, — неожиданно раздается голос у меня за спиной. Это случайная прохожая, пожилая армянка, завернутая в шерстяной платок, решила вмешаться в наш разговор. — Их же завод ЗИЛ производил! Вы знаете, что там в двигателе все было спаяно золотом и платиной? Потому за этими машинами, когда их списывали и на слом отправляли, очень охотились иностранцы. Всякие там заграничные золотоискатели. Да-да. Не верите? У моего отца была «Победа». Так ему немцы за нее 150 тысяч долларов предлагали!

Лева объясняет, что здесь это в порядке вещей, все считают своим долгом высказать мнение или дать тебе ценный совет: продавщица, прохожий, таксист. Люблю такое. В Грузии, кстати, этого нет. Грузины тоже приветливы и общительны, но по-другому.

Вспоминаю: еще лет десять или двенадцать назад в Москве считалось хамством и непозволительным барством, если ты, тормознув такси (и уж тем более — частника), не садился на переднее сиденье и не начинал тут же общаться с водителем. Для меня это обязательное общение всегда создавало стрессовую ситуацию: разговор неизменно выруливал на тему дорожных работ (а такую-то улицу видали, как перекопали?), сносов, новоделов и прочих нежелательных изменений в облике города. И мне оставалось либо ограничиться нечленораздельным согласным мычанием, либо с первых же слов выдать, что я не отсюда. Потом все изменилось: частники в Москве исчезли, появилось «Яндекс-такси», где пассажиры садятся уже только сзади и в контакт с водителем (который в половине случаев сам «не отсюда») вступают редко.

А здесь, в Ереване, стало быть, прежняя практика выжила, несмотря на все «Уберы» и «Яндекс-такси». Ереванские таксисты тут же заводят разговор, но тебе уже необязательно пыжиться и мычать: все и так понимают, что ты «не отсюда». Правда, и за кавказца тоже принимают. Армяне — за грузина, грузины — за армянина. «А ты сам-то кто, — спрашивает таксист, вызвавшийся показать мне Эчмиадзин, — по национальности кто, грузин или армянин или… другое?» Помнится, в детстве мальчишки из старших классов обзывали меня «грузинским отродьем». «Фамилия?» — «Воробьев», — врал я. «Ну да, как же, Воробьев. А то мы не видим, что ты грузинское отродье». Белобрысого старшеклассника, не поверившего, что я Воробьев, звали Костя Бобров. Впоследствии я узнал, что Бобровым он был по маме, а отцовская фамилия была Хавтаси.

«Грузин или армянин или… другое?» Свой не свой, но что не русский — это точно. И это при том, что сам я, бродя по Еревану, выхватываю взглядом из толпы «знакомые московские лица». Для меня эти лица — свои, а мое лицо для них — вряд ли. Глядя на меня, они, вероятно, видят местного человека. Армянина от еврея, да еще от сефарда, сразу не отличишь. Впрочем, и российская публика при ближайшем рассмотрении оказывается куда более разношерстной, чем сперва показалось. Вот амбал со стрижкой «бобрик» и лицом футбольного болельщика орет в мобильник что-то про пиндосов и обнаглевший Запад. Что здесь делает этот человек? Может, просто в отпуске? Но следующая же реплика опровергает эту версию: «Да не, жить можно. Ну, все по-русски говорят. Ага. Ну а что я, армянский, что ли, учить буду? Боров здесь. А? Я говорю, „боров здесь“, это у них так будет „здрасьте“…» Боров здесь, это уж точно. Самый что ни на есть боров. Брезгливо отвернувшись, я мысленно повторяю ключевые фразы, которые репетирую уже третий день. «Барев дзес». «Шноракалюцюн». «Шноракалюцюн», — старательно выговариваю я, расплачиваясь с таксистом. И он, уже успевший понять, что я не грузин и не армянин, а «другое», отвечает с добродушным смешком: «У нас все говорят просто „мерси“».

Наши друзья сидят в кафе «Централ» на Абовяна. С ними — их приятельница, армянка, жена известного кинодокументалиста. Все наши разговоры предсказуемы, и эта предсказуемость уже давно вошла в привычку. В 2014‐м все говорили про Крым, в 2016‐м — про Трампа, в 2020‐м — про ковид… Одна беспросветность сменяется другой, еще более беспросветной… Теперь большинство моих московских друзей — «релоканты». И я, эмигрант с тридцатилетним стажем, чувствую себя так, как, вероятно, чувствовали себя эмигранты третьей волны, когда четвертая волна вынесла к ним из‐за железного занавеса родных и близких. Но аналогия моя не вполне верна. В чем разница между эмиграцией и эвакуацией? Первое — это мучительное ожидание и долгое прощание, а второе — это настоящее, не успевшее стать прошлым. «Просто не верится, — говорит Оля, — что ты вот так вот взял, все бросил, сел в самолет и к нам сюда прилетел». Но ведь и сами они взяли, все бросили, сели в самолет и уехали. Моя спонтанность их спонтанности — не ровня.

«А еще слышали последнюю новость? Апрельский „Нонфик“ отменили!» Новость про отмену ярмарки «Нон-фикшн» напоминает мне глупый старый анекдот: «А Рабинович дома? — Рабинович умер. — Так это что же, значит, на рыбалку он не пойдет?» Анекдоты, сплетни, уютное общение в кафе на фоне полной неопределенности и страха. Разговоры без конца. Подавленность сочетается с возбуждением. Лихорадочная активность, усиленное общение всех со всеми. Кто-то уже пытается поднимать новый бизнес, кто-то устраивает культурные мероприятия. Пока шли от Абовяна до Екмаляна, позвонила тбилисская знакомая: «Саша, да. У нас в Тбилиси поэтический флешмоб. Удивительная молодежь собралась. И все наши любимые поэты подключаются и читают онлайн свои стихи. Свяжитесь с нами, если сможете. Это все совершенно спонтанно и невероятно пронзительно. Какое-то внезапное чудо. Вот прямо сейчас. Приходите и почитайте. Абсолютно счастливый экспромт». Все пытаются что-то делать — выступают, читают, пишут свои «Окаянные дни». Желание зафиксировать момент. Стало быть, все надеются, что это только момент, пусть и переломный; что не конец. Все еще когда-нибудь будет, важно в это верить, Левочка, дорогой. Даже если сейчас кажется, что впереди ничего нет. «Завтра — это так далеко, что кто его знает».

А сегодня — воскресный день, в Ереване стоит моя любимая весенняя погода, и мы едем за город, в Гарни и Гегард. Гегард — средневековый пещерный монастырь, а Гарни — храм бога Митры, построенный армянским царем Трдатом I в I веке нашей эры. Лева видел эти памятники десять лет назад, когда ездил в Армению по какой-то литературной программе. «А сейчас что вы уже видели?» — «А сейчас мы ничего не видели, — жалуется Оля. — Сидим безвылазно в Дилижане и даже его не посмотрели».

Монастырский комплекс, выдолбленный внутри скалы, напоминает эфиопскую Лалибелу. Напоминает не столько архитектурно, сколько по общему ощущению. Между Эфиопией и Арменией вообще много общего. И тут, и там — древневосточная христианская церковь. Армения — первая страна, принявшая христианство, Эфиопия — вторая. Обе — древние цивилизации в горах, с письменной историей в несколько тысяч лет. Лалибела, где я побывал в 2013 году, стала одним из главных архитектурных впечатлений за всю мою жизнь.

«Нет ничего более поучительного и радостного, чем погружение себя в общество людей совершенно иной расы, которую уважаешь, которой сочувствуешь, которой вчуже гордишься». Я мечтал побывать здесь с тех пор, как в юности прочитал «Путешествие в Армению». Теперь, значит, и мне «удалось наблюдать служение облаков Арарату». Храм из туфа, хачкары[206], скиты, барельефы, а вокруг — Араратская долина. И как дополнительное чудо — «Симфония камней» в ущелье Гарни, горное образование в виде тысяч правильных шестиугольных цилиндров из базальта, гигантский перевернутый орган. Рядом — поселок с туристическим центром, искусственный пруд, в котором плавают стерляди и форели. Лавочница наливает персикового и кизилового самогона — на пробу. «Легко пьется, да? И ведь не подумаешь, что в нем пятьдесят градусов. Хочешь еще сливовый дам попробовать?» Нет-нет, сливового не надо.

Водителя, который возит нас по этим местам, зовут Арутюн. Он, как и все здешние водители, крайне общителен. Понимаю, что цитировать таксистов — еще более избитый ход, чем пересказывать сны. Но удержаться трудно, особенно здесь.

— А вы из Москвы? Здесь сейчас полгорода из Москвы. Ну и как там, в Москве?

— Я там не живу. Я живу в Нью-Йорке.

— А, так вы олигарх!

И снова обязательный вопрос про «армянин или грузин или другое»:

— А вот вы такой темный, я вижу, почти как мы… Это же…

— Я еврей, — говорю, устав от всех этих хождений вокруг да около «национального вопроса».

Арутюн ошарашен:

— А… Вот прямо так и скажете, да?

Я сижу спереди, семья Обориных — сзади. Стало быть, Арутюн — на мне, а они вольны общаться между собой. Но водитель наш все слышит. Стоит Леве упомянуть, что кто-то из общих друзей собирался идти сегодня на митинг, как Арутюн оживляется:

— На митинг? На какой митинг?

Выжидательная пауза. Мы не реагируем.

— Скажите, а это правда, что в Армении варят суп из кизила? — спрашиваю я, переводя разговор на другую тему.

— Конечно, правда, Саша-джан. У меня в квартире сейчас есть. Угостить вас?

Уже по дороге обратно в Ереван он не выдерживает и спрашивает напрямую:

— А вы как думаете, что с Украиной будет?

— Думаю, что ничего хорошего не будет. А вы как думаете?

— Не знаю, — вздыхает он. — Может, и нас скоро всех убьют. Мы ничего не решаем, брат.

* * *

Вечером — в аэропорт, рейс на Тбилиси. В самолете Ереван — Тбилиси одни русские. Мама кормит ребенка сырниками, котлетами. Все свои. За последний месяц около тридцати тысяч россиян приехали в Ереван и примерно столько же — в Тбилиси. Армянская приятельница Кукулиных говорит: «Ереван сейчас еще русей, чем обычно». В облюбованной нами таверне «Ереван» каждый вечер очередь, как во времена моего детства — в «Макдоналдс» на улице Горького; и все в этой очереди из России. То и дело сталкиваешься на улице со знакомыми. Как будто весь несостоявщийся «Нонфик» или КРЯКК разом переместились сюда. И мне, впервые с одиннадцати лет, не хочется в Москву. Кажется, из Москвы уехали не только многие из моих друзей, но и та часть московской жизни, которая была мне дорога. Вот почему я впервые не скучаю по городу, где родился. Но для меня это несложно, я американец. Другое дело те, к кому я сейчас прилетел. Те, для кого настоящее не успело стать прошлым. Все здесь, но каждый сам за себя. Все пытаются выжить. Помню эту борьбу за выживание по нашему эмигрантскому опыту, и помню, что ей всегда сопутствует сосущее чувство одиночества, сколько бы рядом ни было других таких же, как ты.

По Тбилиси бродят толпы русских. Кажется, здесь их еще больше, чем в Ереване. Больше, чем самих грузин. Надо сказать, русских туристов здесь было много и в 2018 году, но атмосфера, разумеется, была совсем другая. Нынешняя толпа — разношерстная, в диапазоне от девиц в мини-юбках и на высоких каблуках, пряной толпой ломящихся в модный бар, до нищего студента, устроившего себе рабочий кабинет на скамейке (обшарпанный ноутбук с наклейкой «Make love, not war», бутылка «Набеглави»; словом, экономкласс, на кафе денег нет). В популярном баре «Чача-тайм» нас обслуживает русская официантка, сверху донизу покрытая красочными тату. Она здесь давно, по-грузински лопочет бегло, а по-русски — что ни реплика, то перл. Вынос заказанных напитков сопровождается торжественным «Тададам-тадааам!». При этом один из напитков расплескался по всему столу, и «тададааам» переходит в «опаньки!», а в следующую секунду она уже смотрит не на нас, а на новых клиентов, в нерешительности топчущихся у входа. «Заходим, не стесняемся!» В ответ на «большое спасибо» звонко выкрикивает: «Большое не за что!» Чувствует себя как дома.

Линор говорит: в Ереване все веселы и расслабленны, а в Тбилиси — напряг и хейтерство, все на нервах. По моим наблюдениям, не совсем так. За те три дня, что я провел здесь, с утра до вечера гуляя по городу и разговаривая по-русски, никакой особенной ненависти в воздухе я не почувствовал. Да, действительно, тбилисцы сейчас не так приветливы, как обычно, но в целом не более враждебны к приезжим, чем жители среднего европейского города. Просто здесь, по-видимому, планка изначально была установлена выше, чем в той же Европе. Все привыкли, что грузины — само радушие, а сейчас это не так (и это вполне понятно).

Впрочем, я помню заповедь: «Не путай туризм с эмиграцией». А я здесь не просто турист, но гость, окруженный теплом и заботой. К тому же я вернулся в город, в который влюбился четыре года назад и с которым у меня связано столько чудесных воспоминаний. Иными словами, мою оценку трудно назвать объективной. Мне просто хорошо здесь — снова бродить по Сололаки, Бетлеми и Воронцово. В первый раз побывать на «Фабрике», на Дезертирском рынке, на башне у Габриадзе. Ночью пройти по улице Плеханова с ее кальянными и бильярдными. Как будто попадаешь на Ближний Восток или на улицу Стейнвей в Квинсе: все надписи на арабском и на фарси, в кафе сидят мужчины, борода к бороде, а женщины в хиджабе — отдельно. И отдельно — без хиджаба — подвыпившие обольстительницы, чья работа — завлекать и развлекать бородатых клиентов. Всюду неоновая подсветка, кальянный пар и дым мангалов. Это Восток. А Грузия не Восток; Грузия — это Грузия.

Даже сейчас, когда, похоже, весь мир находится во власти злобы и страха, здесь то и дело проступают обаятельно-анахроничные приметы прежней жизни. Открываются ворота, ведущие в один из дворов Чугурети, и оттуда грозной поступью выходит огромный пес. Смотрит на нас, мы на него. Вид свирепый. Но зеленщик из дома напротив, видя наше замешательство, успокаивает: «Не бойтесь, идите себе спокойно, он вас не тронет». На соседней улице строители работают отбойными молотками — пыльно, шумно. Мы надеваем маски, чтобы не дышать этой пылью. И тогда они прерывают работу, чтобы пропустить нас, и разводят руками: «Ну что мы можем поделать, простите, что так». Бомжеватого вида старуха курит на лавке; когда мы проходим мимо, она прячет за спину сигарету, чтобы не дымить на нас. Врожденная деликатность.

В Бетлеми старуха-грузинка, продавщица в сувенирной лавке, наставляет по-русски какого-то болезного парня, кричит ему: «Я тебе позвоню, когда будут хорошие дни». И уже вдогонку: «Погоди, может, тебе деньги нужны, а? Дать тебе немножко денег?» Он мотает головой, его лицо закрывает маска, видно только, что доходяга — больной или наркоман, парень лет двадцати, припадочно кашляет в маску и уходит нетвердой походкой. Кто она ему? Кто он ей?

Как хорошо и странно, что в эти три дня в Тбилиси весь нынешний мрак казался таким далеким, даже дальше, чем из Америки. Мы гуляли по Бетлеми, поднялись до самого верха, где крепость Нарикала, Мать Грузия и ботанический сад. 1 апреля — день рождения Иры. Пришли гости, был настоящий праздник, грузинское застолье с умопомрачительным количеством вкуснейшей еды. Вкусно, весело, уютно. И эта огромная семья за столом — как будто вдруг оказался внутри старого грузинского фильма. И на этот вечер — ни войны, ни ковида, прежняя жизнь в лучших своих проявлениях. Человеческое тепло, семейная забота и любовь.

Несколько лет назал я стал регулярно бывать в Москве, из которой уехал ребенком и по которой скучал всю жизнь. И вот Москва снова недосягаема — на неопределенный срок. Но, может быть, продолжение — здесь? Вряд ли многие из приехавших останутся на Кавказе, для большинства это, наверное, перевалочный пункт. Хотя как знать.

* * *

Снова в Ереване. Сегодня — насыщенная программа последнего дня, предотлетные хлопоты. Всюду успеть, со всеми повидаться. Сдать срочный тест на ковид, без него обратно в Америку не пускают, хотя волна ковидного штамма «омикрон», в связи с которой ввели это правило, уже сошла. Путешественник в эпоху ковида подобен любителю виндсерфинга: ловит волну, чтобы заскочить (на борт самолета) в самый благоприятный момент. Сейчас благоприятный? В Грузии люди ходят по улицам в масках, а в Армении маску носит всего один человек — я.

В монастырь Хор Вирап нас везет водитель по имени Вага. Он нашел меня в аэропорту, один из многочисленных частников, осаждающих туристов предложениями довезти до города и заламывающих астрономические цены. Но Вага запросил втрое меньше, чем остальные. Так дешево, что даже подозрительно: в чем тут подвох? Оказалось, никакого подвоха. Просто старый бомбила на развалюхе. Он хороший, этот Вага, и его почему-то жалко. Щуплый старичок с прокуренным, сиплым голосом. Сипит так тихо, что его почти не слышно. Как сказал Гандлевский, когда мы вышли на тбилисский Мейдан и методом тыка нашли там водителя для поездки в Давид-Гареджу: «Мне нравится этот Каха, у него глаза не бегают». У Ваги тоже не бегают, и я решил снова воспользоваться его услугами, когда мы с Олей, Петей, Яшей, Машей Майофис и Алей Кукулиной собрались в Хор Вирап. Драндулет Ваги, хоть и на ладан дышит, зато внедорожник, туда все шесть пассажиров влезают. Вага жалуется, что внуки ему портят машину, вечно что-нибудь тащат из бардачка. А в бардачке у него кассеты (да-да, машина с кассетником!) и другие важные вещи: отвертки, фантики, зажигалки. Но сейчас ему все это ни к чему, он держится за руль обеими руками. Он верит в пословицу «Тише едешь — дальше будешь», и нас медленно обгоняют чайники. «Зато без аварий», — подмигивает мне Вага и тут же чуть не врезается. «Не бо-о-ойся, сынок, — сипит он в ответ на мой нецензурный выкрик, когда мы чудом избегаем аварии. — Я хороший водитель. Не просто хороший, если хочешь знать, я знаменитый водитель». Далее следует история о том, как он однажды возил какую-то эстрадную певицу и его фотографию поместили в газету. При выезде из города драндулет Ваги ломается, он дергает какие-то проводочки. «Не бо-о-ойтесь», — обращается он уже ко всем нам. Оля с заднего сиденья пишет мне эсэмэс: «Господи, где ты его откопал?»

Хор Вирап находится на самой границе с Турцией, у подножия Арарата. Вечный мираж библейской горы на горизонте, едва различимый в кисельной синеве, отсюда виден более отчетливо, а еще отчетливей — пограничные смотровые вышки. Монастырь очень живописен, он стоит на вершине холма, с которого открывается вид на долину в белых цветах персиковых и абрикосовых деревьев. Слоновьи складки гор, бурые склоны с прожилками снега, пейзаж, от которого перехватывает дух. Во II веке до нашей эры на этом месте стоял город Арташат, столица Древней Армении. В начале IV века нашей эры здесь, в подземном каземате, царь Трдат III в течение тринадцати лет держал в заточении Григория Просветителя[207]. А в VII веке над подземной тюрьмой построили базилику с полукруглой апсидой. Сейчас в этой базилике празднуют крестины, важнейшее событие для армян. Целая толпа гостей, разодетых в пух и прах, мать и отец — нарядней всех, фотографируются с ребенком (по виду полуторагодовалым) на руках, в каждом притворе, в каждой пристройке к церкви, перед алтарем и перед каждой иконой, им надо обойти эти святые места и везде сделать по фотографии. У них торжественно-каменные лица людей, осознающих важность момента, и за их торжественностью мне видится естественная конфузливость: они не привыкли к этим нарядам, к церемониальности, они горды и чересчур серьезны. Что же касается ребенка на руках, тоже выряженного в пух и прах, он орет, как ему и положено.

На обратном пути Петя и Яша забираются на какую-то скалу, Оля кричит им вернуться, и вдруг армянин с огромным пузом бежит за ними, с неожиданным проворством взбегает по этой скале и ловит их там, безостановочно крича при этом: «Ты что? Ты что? В больницу захотел! Тебе сейчас в больницу надо будет! Куда родители смотрят? Идиоты! Совсем мозгов нет!» Колоритная смесь заботы и грубости. Забота, впрочем, не обязательно востребованная: мы с Олей все время следили за детьми, и никакой опасности сверзиться со скалы я там не видел.

После Хор Вирапа мы поехали смотреть на развалины крепости Эребуни — период Урарту, 782 год до нашей эры. «История СССР от древнейших времен до 1867 года» — название учебника всегда звучало смешно. Но вот они, древнейшие времена. Урарту — это было здесь.

С лотка на улице Саят-Новы продают диковинную армянскую зелень — бутень, купену, авелук, резак, просвирняк, портулак и т. д. Маша с Ильей всегда здесь покупают. Всегда одна и та же реприза. Продавщица, плохо говорящая по-русски, подзывает своего соседа, торгующего книгами, чтобы тот объяснил, что есть что. Он слывет знатоком русского языка (видимо, выучил в армии). Он подходит с важным видом и, на какой бы пучок мы ни указали, отвечает с расстановкой: «Какая? Эта? А, эта по-русски называется „зелень“. Очень хорошая».

В таверне «Ереван» — живая музыка, целая группа в национальных костюмах. Дудук, барабаны, несколько певцов. Стараются на ура, выступают весь вечер почти без перерывов. В какой-то момент выясняется, что вся эта музыка — отнюдь не стандартная часть программы ресторана в субботний вечер; ее заказали ко дню рождения, причем именинник — мальчик лет трех-четырех. Он сидит, ошалевший, во главе стола, окруженный горным массивом подарков и взглядами любящей родни. Вероятно, два-три года назад его тоже крестили в монастыре Хор Вирап.

В ресторане нас много: Кукулины, Вася Осипов с семьей, Оля с детьми, Линор и я. Все тут, в Ереване. Вася ждет визы в Германию (его отец, писатель Максим Осипов, уже там), собирается пересдавать экзамены на врача и заново проходит стажировки; для этого ему нужно сначала выучить немецкий, которого он не знает. Мне кажется, я бы не сдюжил. Линор была в Тбилиси, сейчас в Ереване. Встречается с людьми, берет интервью, наблюдает и конспектирует «исход-22». Рассказывает про «чатики», про cuddle parties и рандеву в барах, про митинги. Про релоцированных работников компаний (у которых могут быть какие угодно взгляды). И про тех, кто приехал сюда, чтобы развивать «челночный» бизнес: поставки между Европой и Москвой через Армению. Из Еревана Линор полетит в Стамбул, третье средоточие нынешней эмиграции-эвакуации, средоточие рассеяния. Я — тоже в Стамбул, но только транзитом. В Стамбуле я побывал десять лет назад. Тогда я и не подозревал, что в этом городе у меня есть дальняя родня — турецкая ветка Витисов, именующая себя Бетеш. В Израиле я чудом нашел своего дядю Мишу Моргенштейна, а этих родственников никогда бы не отыскал, даже если бы знал об их существовании. Думаю, никого из них не осталось, а к могильным камням я равнодушен.

Чем ближе мой отъезд обратно в Нью-Йорк, тем больше мной овладевает уже знакомое гнетущее чувство бессилия, бессмысленности, страха. Оно все время со мной, это чувство. Пока я был в Армении и Грузии, оно отошло на задний план, как хроническая боль, на время заглушаемая болеутоляющими. А теперь обезболивание заканчивается.

Начинаю понимать, что один из моих главных страхов — это страх рассеяния. И что он не только у меня. Это, можно сказать, национальный страх: еврейский, заложенный генетически. Казалось бы, за почти три тысячи лет со времен Вавилонского плена можно было и привыкнуть. Но диаспора, как пророчествовал Иезекииль, повторяется из поколения в поколение, причем всякий раз в новой форме; это самовоспроизводящаяся система. Вот и моя пожизненная тема — эмигрантский опыт. В детстве очередная волна эмиграции из СССР вынесла меня на западный берег Атлантики, и с тех пор я так часто оглядываюсь на свои «другие берега», что со временем научился заново различать очертания. Вижу тех, кого знал ребенком, знакомые лица на фоне знакомых мест. За ними виднеются другие лица, но те уже расплывчаты, потому что с них начинается история семьи, которой я не знаю. Знаю только, что в предыдущем поколении тоже было бегство — из Румынии. Одни оказались в Советском Союзе, другие — в Израиле, третьи — в Латинской Америке. Четвертые не оказались нигде: погибли в концлагере. Но и те, кто выжил, навсегда разделены государственными границами и древними обидами, превратившимися с годами в привычную аксиому «мы не общаемся». Разбросаны и разобщены настолько, что уже неизвестно, кто кому кем приходится; кто жив, а кто умер. Кроме мамы с папой, у меня нет старших родственников. Во всяком случае, тех, с кем я поддерживал бы связь. Есть только смутные лица без имен, имена без лиц. Может быть, поэтому меня всю жизнь так тянуло обратно в Москву. Там была твердая почва — друзья детства, единственная доступная мне точка отсчета. В первые годы эмиграции больше ничего и не было. Когда же ювенильная пелена одиночества спала, позволяя наконец не только вглядываться в щемящее марево «других берегов», но и смотреть по сторонам, я начал осознавать свою принадлежность к поколению детей эмиграции, и эта принадлежность стала новой почвой под ногами. Уже не эмигранты в прежнем смысле, а люди, выросшие между культурами, владеющие несколькими языками, не боящиеся свободного перемещения по миру, в том числе и возвращения. Так называемый «global Russian» — это тот, кому под силу вернуться. Границы открылись, а то и вовсе стерлись с помощью интернета. И, стало быть, в поколении моих детей этой пластичности будет еще больше. Не будет рассеяния, а будет свобода многогранного и многоязыкого мира без границ. Так казалось еще в 2019‐м. Надо ли говорить, что сейчас, три года спустя, все выглядит совсем иначе. Если нас всех не накроет ядерным взрывом (присказка последних месяцев, уже начинающая напоминать толстовское компульсивное «ебж»), я боюсь, что новый опыт рассеяния будет с нарастающей скоростью отдалять меня от тех, с кем я еще совсем недавно дружил через океан. Как от оставшихся в Москве, так и от уехавших в Ереван, в Тбилиси, в Израиль. У тех, кто остался, уже формируется новый коллективный опыт, непроницаемый для всех остальных. А те, кто уехал, переживают эмиграцию в прежнем смысле, уже без романтических идей вроде «global Russian». И неважно, что «это не эмиграция, это эвакуация». Результат один и тот же: одиночество, отчуждение, отдаление. Понимаю и про себя: я, прошедший через все это тридцать лет назад, сейчас в привилегированном положении. Я русский американец. И я снова теряю близких людей, родню, снова не знаю своей семьи. Как и все сейчас теряют друг друга.

Весна 2022

В КАПСУЛЕ ТИШИНЫ

«Турецкие авиалинии» цитируют Наполеона Бонапарта: «Если бы вся земля была единым государством, его столицей был бы Стамбул». На экранах, встроенных в спинки кресла, мелькают улыбающиеся лица, на все лады повторяющие фразу «Hello, Türkiye!». Таким образом нам напоминают, что благодаря стараниям Эрдогана официальное английское название страны с недавних пор изменилось. Отныне наследницу Османской империи не станут путать с домашней птицей, поедаемой американцами в День благодарения. Turkey звучало неуважительно (возможно, кто-то сообщил Эрдогану, что в американском сленге это слово имеет дополнительное значение, близкое к русскому «клуша»). А название величественно, хоть и труднопроизносимо. Средний американец или англичанин с первого раза не выговорит, наверняка исковеркает. Потому-то актеры, задействованные в приветственном ролике авиакомпании, столько раз повторяют это слово — показывают, как правильно. Тюркийе, Тюркийе, Тюркийе. Got it. В 2022‐м у меня была возможность как следует усвоить правильное произношение: все перелеты между Америкой и постсоветским пространством, где живут теперь мои друзья, осуществляются с помощью «Турецких авиалиний». За год я успел воспользоваться услугами этой авиакомпании аж четыре раза. Побывал в Армении, Грузии, Узбекистане и Казахстане. Раньше все дороги вели в Рим, а теперь все воздушные пути лежат через Турцию (русское название остается прежним). Да и сама Турция изрядно обрусела за этот год. В особенности Стамбул, одно из средоточий нынешней диаспоры. Но мои впечатления — десятилетней давности. Глядя в иллюминатор, на приближающиеся в очередной раз купола, минареты и красные крыши, я вдруг с необычайной отчетливостью вспоминаю ту поездку. Странный эффект. Оказывается, если достаточное количество раз пролететь над городом, можно вспомнить все, что было десять лет назад, когда ты был здесь не транзитом, а по-настоящему.

Мы оказались в Стамбуле в самом начале марта и — после израильского курортного климата — застали непрерывный дождь со снегом, пасмурное межсезонье. Не самое подходящее время для знакомства с великим городом, но дело в том, что мы приехали по приглашению Умут, моей приятельницы и коллеги по ординатуре. Умут — уроженка Стамбула. По окончании мединститута он уехала в Америку и теперь возвращается сюда раз в год, чтобы навестить родителей. В ординатуре, во время ночных дежурств и пятничных вылазок в бар, мы строили далекоидущие планы: когда-нибудь она покажет мне Стамбул, а я ей — Москву. И вот в феврале 2012‐го друзья пригласили нас с Аллой на свадьбу в Израиле, и я решил, как говорят англоязычные, to kill two birds with one stone. Но там, где предприимчивому американцу под силу убить двух птиц одним камнем, у меня получилось разве что погнаться за двумя зайцами. Одного из них я, правда, поймал: израильская часть поездки удалась на славу. Но тут заслуга не моя, а молодоженов, сумевших организовать все наилучшим образом для гостей со всего света (за невероятно красивой церемонией в центре Иерусалима с видом на Старый город последовало трехдневное продолжение праздника в пансионате на Мертвом море). Стамбульская же часть не задалась, хотя я точно подгадал время нашего прибытия, чтобы совпасть с Умут. Однако Умут на сей раз приехала в Стамбул не просто так, а знакомить родителей со своим американским женихом. Иначе говоря, ей было не до нас. Будучи предоставлены сами себе, мы наспех расписали по дням культурную программу на неделю. Но после полутора часов зябкого праздношатания по промозглым, обезлюдевшим улицам Султанахмета поняли, что единственная достопримечательность, которую сейчас хочется посетить, — это хаммам. И за следующие нескольких дней обстоятельно ознакомились со всеми знаменитыми банями Стамбула — грелись и в Сулеймание, и в Хюррем-султане, и в Джагалоглу. Если сначала как следует согреться, можно отважиться на марш-бросок под ледяным дождем — засвидетельствовать почтение чудесам византийского и османского зодчества. Побывать в Голубой мечети с ее изникскими изразцами и купольной росписью; в Айя-Софии с ее парящим в невесомости куполом, пупом мира и плачущей колонной; в Сулеймание, где к люстрам подвешены страусиные яйца — испытанное средство от комаров.

Hello, Türkiye. Марш-бросок начинается в парке Гюльхане, знаменитом своими тюльпанами (хотя само название, кажется, означает «дом роз»). Гюльхане — детище султана-садовника Мехмета, а точнее его придворных, которых заставляли ухаживать за садом и любить его беззаветной, безмолвной любовью (поскольку разговаривать в Гюльхане запрещалось, придворным приходилось овладевать сурдопереводом). Экскурсовод указывает на место, где двенадцати вельможам вспороли животы, чтобы выяснить, кто из них украл с грядки огурец. Главная аллея парка ведет к Воротам повелителя, через которые мы попадаем во внешний двор — единственный, куда допускались простые смертные и где принимались ходатайственные письма к турецкому султану (уж не от запорожских ли казаков?). Во втором дворе располагались канцелярия дивана и казна, в третьем — гарем, шимширлик[208] и внутренние покои. Нас угощают памятью дворцовых интриг и братоубийств, показывают сокровищницу и Тайный павильон. Здесь всего в избытке — роскоши, крови, альковных историй. Тут жили евнухи, там — янычары. Что осталось? Изумруд, бирюза, изникская керамика с драгоценным красным пигментом («Меня зовут Красный»[209]). Слишком много всего. «А теперь перенесемся в совсем другую эпоху, когда Стамбул еще не был Стамбулом». Ипподром, где, подавив восстание Ника, император Юстиниан устроил кровавую баню, прежде чем взяться за перо и составить свой знаменитый Кодекс, из которого выросла впоследствии современная юстиция. Слушая про всех этих великих кровопийц, Мехметов и Юстинианов, думаешь: неужели и про нынешних бледных автократов когда-нибудь, через много веков, экскурсоводы будут рассказывать с придыханием восторженные страшилки? Но у этих нет ни свода Юстиниана, ни дворцовых сводов Топкапы. Впрочем, от дворцового великолепия османских султанов у меня довольно скоро начинает сводить скулы.

Истинная красота — не в Топкапы, а в мечети Сулеймание. Вот от чего голова кругом. Семью годами раньше я слушал истории Глеба Шульпякова о его стамбульских приключениях в компании нобелиата Орхана Памука (про себя я называл эти байки «Хождения с Памуком»); читал «Стамбул — город воспоминаний» и шульпяковскую «Книгу Синана». А теперь сам видел воочию Сулеймание, шедевр Мимара Синана, и в шульпяковско-памукском стиле гулял по крышам в районе Большого базара, проходя по плоскому коньку между скатами, крытыми красной черепицей.

Что запомнилось: огромность этого базара, где нас окликают на каждом шагу, принимая за израильтян, и предлагают то, что нам якобы нужно. Шалом! Вы израильтяне, стало быть, вас не могут не заинтересовать эти мозаичные лампы, ковры, шарфы, текстиль, кожа, чеканка, джезвы, кальяны, ювелирные изделия… То, что должно быть дома у всякого уважающего себя израильтянина. Обращаются на ломаном иврите, и я, не знающий иврита и не имеющий лишних лир для покупки всей этой роскоши, хотел бы ответить им по-турецки. Но по-турецки я знаю всего одну фразу, ей когда-то научила меня Умут. «Если будешь охмурять турчанку, скажи ей так: арадым тарадым весени булдум». Перевод: «Я искал тебя повсюду и вот наконец нашел». Стоит ли пускать это в ход при общении с торговцем мозаичными лампами? Не лучше ли сказать честно, что «лирим йок», лир нет, и проследовать туда, где предлагают то, что нам по карману? Я не по сувенирной части, я — по съестному. Разноцветные дюны перемолотых специй, тележки с аппетитными кренделями, лотки с сахлепом и кюнефе[210], крепкий турецкий кофе, сваренный в медных джезвах. Во времена Османской империи приезжим выдавали «сахарный паспорт», позволявший в течение трех дней бесплатно лакомиться сладостями у любого стамбульского кондитера. Перед прилавком с кондитерскими изделиями толпятся девушки в хиджабах (те, что без хиджаба, надо думать, предпочитают проводить досуг в молодежных кафе «Таксима»). Хихикая, долго изучают десерты. Рахат лукум, халва, пахлава, кадаиф, шербет, козинак, нуга… Что желаешь, джаным? Выбирай на вкус. Мы стоим за ними, терпеливо дожидаясь своей очереди, глядя и не глядя на этих хохотушек, пока продавец наконец не обратится к нам с насмешливым вопросом: «Что желаете, бей-эфенди?»

Для западного человека хиджаб — залог женской неприступности и безликости, команда ходить на цыпочках. Никогда не заглядывать в лицо, не встречаться глазами, даже при разговоре. Не заговаривать. Вообще не замечать — из деликатности, само собой. Вероятно, именно этого эффекта и добиваются те, кто навязывает женщинам хиджаб. Но все, как всегда, сложнее, чем кажется. За годы врачебной практики в Нью-Йорке, где мне довольно часто доводилось принимать пациенток из мусульманских стран, я усвоил очевидное: форма поведения, которую мы выбираем, исходя из соображений «межкультурной восприимчивости», почти всегда — мимо. Предубеждения, принявшие форму прекраснодушия и корректности, исключают возможность естественного человеческого контакта. Кроме того, они способны кардинально изменить твое восприятие, создавая барьер между тобой и миром, более непроницаемый, чем любая паранджа.

Впрочем, есть и другие барьеры. Например, предубеждения в форме начитанности. Априорное абстрактное знание. Ты идешь по городу, о котором столько читал, и накладываешь на него трафарет своих ожиданий. Твердо знаешь, что он одновременно Восток и Европа, и находишь подтверждение этому своему знанию на каждом шагу. В мечети Нуруосмание, в другом конце молитвенного зала, ты замечаешь прихожанку в чадре, в руке у нее длинный жезл. Этот жезл привлекает твое внимание: по всей видимости, он часть какого-то неизвестного тебе религиозного обряда. И в течение следующих нескольких минут ты гадаешь, что за обряд, в чем его сокровенная суть (может, символ самобичевания? или перст, указующий в сторону Каабы?), пока, подойдя поближе и приглядевшись, не поймешь наконец, что загадочный жезл — обычная палка для селфи.

Забудь Бродского, Бунина, Памука. Забудь и названия — Константинополь, Царьград, Второй Рим, а вместе с ними — сентенции вроде «этот город, наполненный и выхолощенный своей многовековой историей». Если и писать, то уж точно не об этом. О простых, осязаемых частностях. Что запомнилось? Промозглая ранняя весна, трамвай, идущий по мосту мимо всепогодно-безустальных рыболовов. Лотки со свежей рыбой — скумбрией, ставридой, кефалью. Водная прогулка по Босфору, объявления на английском с турецким акцентом, где вместо заальвеолярного r произносится «ж» или «ш». Флейтист в подземном переходе. Липы на подходе ко дворцу Топкапы. Надпись «Giris» («Вход»), которую я издалека прочел как «Girls» и решил, что это, должно быть, отдельный вход для женщин (к вопросу о трафарете ожиданий). Пешеходная улица Истикляль, чье название в латинской транскрипции (Istiklal) читается как русский глагол прошедшего времени. Стамбульский аналог Старого Арбата. Человек в фартуке и феске (мороженщик? продавец кюнефе?), едущий куда-то на подножке трамвая. Столпотворение модных международных брендов, восточный базар, прикинувшийся западным шопинг-моллом. Бесконечные ряды кафешек, тесные улочки с обещанием пространства и моря на горизонте. Медленный вечер под завораживающее бренчание саза — хочется, чтобы этот звук длился и длился, чтобы не «истиклал».

Что же касается содержательного общения с местными (предел желаний любого туриста), оно — в Нью-Йорке. Там у меня имеется множество знакомых из Турции: пациенты, коллеги, бывшие сокурсники. А здесь, не вписавшись в матримониальные планы Умут, мы очутились в той зоне молчания, в которую попадают многие самостоятельные путешественники. Как писал Денис Новиков, «обступает меня тишина, предприятие смерти дочернее». Ты наблюдаешь за жизнью будто бы из‐за звуконепроницаемой стеклянной стены — вроде тех, что окружают комнату для допросов в полицейских триллерах. Ты видишь всех, кто находится в комнате, а они тебя — нет. Или же ты призрак, невидимка, какое-нибудь фантастическое существо, которое в сказках видят только дети, а в реальной жизни — только мошенники, связанные с туристическим сектором. Для всех остальных тебя попросту не существует. Иногда в этой капсуле тишины бывает даже уютно, но уж чего-чего, а уюта той весной в Стамбуле мы не почувствовали. И на шестой день променяли искусственный оазис тишины посреди шумного города на куда более естественную тишину руин: короткий перелет из Стамбула в Измир, а оттуда — час езды до развалин Эфеса, одного из главных городов Античности. Храм Артемиды и храм Адриана, библиотека Цельса, агора, театры, бани, публичный дом (загадочная вывеска-пиктограмма: сердце, кошелек и мужская стопа), мраморная улица. Когда-то здесь ступали ноги Гераклита, Цезарей, апостола Павла. История упадка: землетрясение, разрушившее значительную часть города в VII веке, обмеление бухты, болезни (заболоченная бухта — рассадник малярии). В начале VIII века последние из эфесцев перебрались в близлежащий Айясолук. Когда-нибудь то же самое произойдет и с нашими городами… неужели скоро?

Из Измира — еще один перелет, в Кайсери. Из одной тишины в другую. Следующая тишина — степная родина хеттов и диких коней. Каппадокия. Марсианский пейзаж из застывшей лавы и туфа, каменные грибы-останцы (базальтовые шляпки, туфовые ножки), выдолбленная в скале и похожая на пчелиные соты крепость Учхисар, пещерные монастыри, подземные города. Отправная точка — город Гёреме. Мощеные улочки петляют между скальными постройками — объектами всемирного наследия ЮНЕСКО. Теперь в них располагаются рестораны, гостиницы, турбюро. В бутиках продаются плетеные сумки и коврики. Говорят, большинство местных жителей превратили свои дома в гестхаусы и уехали из города. Теперь здесь живут одни туристы. Фотографируются в султанских нарядах, дегустируют «экологически чистое вино» и «аутентичную османскую кухню» (баранья нога с манной кашей). В их распоряжении — открыточный городок с непонятным пристрастием к винтажным автомобилям. Всюду — какие-то «датсуны» из 80‐х. Возможно, их вместе с гестхаусами оставили по себе вытесненные туристами жители города. Главная улица тянется вдоль канала до самой крепости Учхисар. Там открывается вид на долину, усеянную эрозионными столбами из базальта и туфа («камины фей»). Сверху этот ландшафт напоминает картинку из диснеевского фильма «Холодное сердце», хотя ни снега, ни льда тут нет и в помине. Но башни из вулканической породы в смутном утреннем свете похожи не то на ледяные скульптуры, не то на сталагмиты. А под ними, в недрах вулканических лабиринтов, сохранились подземные города.

Кто был первыми детьми подземелья? Хетты? Мидийцы? Фригийцы? Исчезнувший народ, обитавший здесь не позже VIII столетия до нашей эры. Письменных памятников не осталось, зато остался город, кротовый лабиринт из вулканической породы, по виду напоминающей пемзу. Можно только поверить на слово случайному попутчику, обаятельному немцу-археологу («Вообще-то мой раскоп — на юге Ирака, а здесь я впервые, как и вы»): по его словам, три тысячи лет назад в этих подземных лабиринтах были и банкетные залы, и винодельни, и зернохранилища, и конюшни. А уже в первые века нашей эры здесь нашли убежище всеми гонимые христианские секты, и население подземного города достигло пяти тысяч человек. Чтобы начать понимать уклад их жизни, надо знать один простой факт: эти каменные норы — многоэтажные. Судя по всему, у людей подземелья были свои сословия. Знать занимала верхние этажи (ближе к поверхности), условное купечество расположилось этажом ниже, а беднота ютилась в самых недрах. Сейчас здесь умиротворенная пустошь, но стоит представить пятитысячную толпу, годами теснящуюся в узких подземных коридорах, как объект наследия ЮНЕСКО моментально превращается в видение Дантова ада. Вспоминается фильм «Письма мертвого человека» про ужасы ядерной зимы. За последний год эта постапокалиптическая фантасмагория вновь приобрела актуальность.

Вечером нас ждут удивительные вещи: танец кружащихся дервишей из суфийского ордена мевлеви (последователей Руми!), затем — полет над каппадокийским простором на воздушном шаре. Целая флотилия воздушных шаров, подогреваемых газовыми горелками. В вылинявшем вечернем небе они выглядят как волшебные китайские фонарики, зажженные в честь первой полной луны нового года. В вечернем свете «камины фей» похожи уже не на колонны ледяного дворца из «Холодного сердца», а на терракотовую армию Цинь Шихуанди — привет от одного конца Азии другому. Кажется, в этом невероятно странном, ни на что не похожем пейзаже содержится какое-то послание из глубины веков, от тех, кто томился в подземных городах, сочиняя постапокалиптические «письма мертвого человека». Возможно, они даже поместили свои письма в какую-нибудь капсулу (кажется, сейчас над чем-то похожим работают в Норвегии: неопубликованные произведения известных писателей комплектуются в «капсулу времени» для будущих библиотек). Существовала ли такая капсула в Каппадокии две тысячи лет назад или нет, она сгодится хотя бы в качестве метафоры, как нельзя лучше описывающей мое впечатление от этой части света: капсула времени, в которой до нас в целости и сохранности дошла тишина.

2012–2022

СТАМБУЛ

1

Только теперь, когда умер эмир,

телеэфир сквозь помехи

выдал нам тайну, что кончился мир

от Арарата до Мекки,

и уцелевших при этом, — а их

мало ль, в развалинах гетто

спасшихся чудом калек и заик, —

надо пристраивать где-то.

То ли в саду, где Аллахов гарем

ждет ружьеносцев джихада,

то ли в аду, где подолгу горим.

То ли в окрестностях ада

жмется к стене бывший узник, не рад,

что оказался на воле,

тычется, ищет попутчика, брат,

спрашивает, для того ли

умер эмир наш, носивший одним

именем больше, чем Сам Он,

чтобы глумился посмертно над ним

Рушди какой-нибудь Сáлман?

2

Беспросветным утром в чикагском аэропорту

память подсовывает дежавю: такой же

зал ожидания прошлой зимой в Стамбуле,

где провели четыре дождливых дня,

согреваясь лоточным сахлепом в Султанахмете,

обезлюдевшем в несезон, и нам хватило

первых двух дней, на третий уже не хотелось

выползать из номера, как не хотелось и здесь,

в Чикаго, где я провел два дождливых года

в самый разгар подросткового несезона

и куда вернулся сейчас, двадцать лет спустя.

Так сознание — не поток, а тонкая струйка,

стекающая по водостоку, — впадает в детство,

и на поверхность всплывает случайная фраза

или жест, а за ним — человек, безотказный Юра,

с пятого класса служивший боксерским мешком

для школьных альфа-самцов, а к десятому классу —

их личным шофером; единственный русский сверстник,

он был первым чикагским другом, хотя, по правде,

дружба с Юрой была предлогом, а ночью снилась

его сестра, но она была меня старше,

носила стрижку каре, увлекалась Курехиным

и художниками советского андеграунда,

просвещала и нас, пару раз водила в кино,

давала мне советы по части прически —

жаль, что патлы, которые силился отрастить,

сбились паклей, и тщетное «вскидывание челки»

окружающие принимали за нервный тик…

Я достаю телефон, захожу в соцсеть,

ввожу ее имя, фамилию, и на фото

седеющей женщины, щурящейся из-под

приставленной ко лбу козырьком ладони,

узнаю задний план: безлюдье Султанахмета,

Голубая мечеть, дворец Топкапы… И даты

совпадают с моими — с точностью до недели,

так совпадают фоновые детали,

что при желании можно себя убедить

в том, что я — один из расплывчатых пассажиров

на борту парохода, плывущего по Босфору,

неузнаваем, как та, что на первом плане,

как и все эти люди, гляжу по команде гида

в пустоту за кадром, туда, где в солнечный день

открывается вид на какую-то древнюю крепость,

но теперь туман и почти ничего не видно.

ЧИТАЯ НАФИСИ В ГРЕЙТ-НЕКЕ

Мехреган

Вечер — время «ахбар». «Акбар?» — переспрашиваю, предполагая, что речь идет о вечернем намазе. Я ведь помню, что «акбар» означает «великий» и относится к Аллаху. Мусульманский символ веры, фраза, возвеличивающая Всевышнего. Ее произносят во время намаза, равно как и во всех остальных случаях жизни. Вероятно, в разговорной речи слово «акбар» метонимически заменяет слово «намаз». Гениальная догадка. Но, к сожалению, мимо. «Намаз — это у них там в Исламской Республике, — морщится Сима. — А у нас аХбар. „Хе“, а не „каф“, понимаешь?» «Ахбар» — это новости. Множественное число от «хабар». «Чи хабар?» — что нового?

Новости неутешительны. «Зан, зендеги, азади», — скандируют протестующие на улицах Исфахана, Шираза, Язда. «Женщина, жизнь, свобода». За кадром звучит протестный гимн «Барайе» — надрывная баллада, написанная в память о Махсе Амини, двадцатидвухлетней жертве полиции нравов. После того как песня разошлась по всему интернету, ее автор, двадцатипятилетний Шервин Хаджипур, был арестован. Потом его отпустили, но недавно песня «Барайе» получила специальный приз на церемонии «Грэмми», и теперь Хаджипуру снова грозит опасность.

Помнится, в 2005 году ферганский поэт в имейле нью-йоркскому другу резюмировал обстановку на улицах Андижана: «Сегодня спокойно, вчера — мятежи и казни». В 2022‐м мятежи и казни в городах Ирана не кончаются. А здесь, за океаном, в пригороде Нью-Йорка, известном в народе как Маленький Тегеран, у моих друзей развилась новостная зависимость. Как и у меня, начинающего каждое утро с просмотра телеграм-каналов. «Хейли телвизион набин»[211], — советует Санам, мать Мехди. Санам — единственная из всех присутствующих, кто не эмигрировал. Живет по полгода то здесь, то там. Здесь у нее старший сын, Мехди, внучки Элиса и Эмилия. Там — младшие сыновья и их семьи. К Наврузу она планирует вернуться в Тегеран. Уверена, что к тому моменту все уляжется, будет как раньше. Или еще жестче, чем раньше. Скорее всего, так. Жестче и жестче — это тоже константа. Вечное закручивание гаек. Женщина, жизнь, свобода.

— Нет, на этот раз все будет иначе, — торжественно произносит Мехди, — этот огонь не погаснет. Будет тлеть, а потом вспыхнет с новой силой. Есть такая персидская пословица: зола — жарче, чем пламя. Только на фарси это звучит гораздо красивее.

На фарси все звучит красивее, это я уже понял. Последние полгода я усердно учу этот язык, но уровень моих познаний пока что весьма невысок. Оценить по достоинству пословицу я не в состоянии. Помню только, что загораться — это «атиш герефтан». Бесконечная мука персидских сложных глаголов.

— Не будет ничего иначе, — говорит Сима. — Аятолла никуда не денется. Ведь ясно же, что этот режим просуществовал последние сорок лет только потому, что это всем выгодно. Для всего мира Иран — это «не мы». Жупел, всеобщий враг. Хорошо, когда там у руля какой-нибудь фанатик вроде Ахмадинежада. Чтобы можно было им всех пугать. Иначе как продавать оружие Израилю и суннитам? Плюс — санкции на экспорт нефти, тоже на руку…

— Да не в этом дело, — спорит Мохсен. — Дело в том, что половина населения Ирана искренне поддерживает эту власть и верит в ее вранье. «Если не муллы, то кто?» Хочется сказать: да кто угодно! Но преданных режиму не переубедишь. Чем в большем дерьме они живут, тем они преданней.

— Чи миги?[212] Эта половина населения никогда ничего не решает. Как и другая половина. Решают сильные мира сего. Спецслужбы. Они убрали Мосаддыка, единственного в Иране приличного политика за последние сто лет. И они же не дают убрать Хаменеи. Держат его в живых. Потому что всем выгодно.

— А по-моему, муллы прекрасно себя чувствуют и безо всякой поддержки со стороны иностранных спецслужб. Они сами себе спецслужба. Их власть — это сплав религии, силовых структур и нефтяной олигархии. Более прочной конструкции не придумать.

— Все равно им крышка, — настаивает Мехди. — Не сегодня, так завтра или послезавтра. Вон даш-Алекс у нас давно мечтает побывать в Тегеране. Я ему пообещал, что свожу его, как только муллы отправятся пить прохладную воду[213]. Мое обещание — залог того, что им скоро каюк. «Шахнаме» ахареш хош-э![214] Салямати![215]

В десять часов вечера, как обычно, Сима и Мохсен засобираются домой, а мы с Мехди останемся сидеть у нас на веранде, поднимая тосты за все хорошее и против всего плохого. «И как это в вас столько влезает?» — удивляется Мохсен. Они с Симой, поборники здорового образа жизни, лишнего не выпьют. А если и выпьют, все равно встанут в четыре часа утра заниматься спортом. Железные люди. Он сосудистый хирург, она нейробиолог. Оба — в отменной форме, следят за собой. Одеты с иголочки, как свойственно иранцам нашего поколения. Ослепительно красивая пара. Они запросто могли бы работать фотомоделями, а их дом, в котором всегда поддерживается идеальный порядок, можно фотографировать для каталога «Люксовый дизайн интерьеров». Детей у них нет. Причина или следствие? Как соотносится бездетность с их эталонным укладом жизни, где все — карьера, здоровье, дом, общение, культурные интересы — пребывает в непоколебимой гармонии и ни минуты не тратится попусту? В любом случае они, кажется, вполне счастливы.

Когда наш совместный досуг не занят поглощением вечерних «ахбар», Сима любит играть в «мафию», обсуждать книги, спорить, кто — русские или иранцы — изобрел самовар и салат оливье, рассказывать смешные истории из своего тегеранского детства, и это детство, школа и двор в ее пересказе выглядят абсолютно узнаваемыми. Жизнь, в которую не вернуться. Ее родители, как и родители Мохсена, до сих пор живут в Тегеране, но детям-эмигрантам туда нельзя. Дядя Мохсена — известный оппозиционер — недавно получил политическое убежище в Германии, и с тех пор отца Мохсена уже несколько раз вызывали на допросы. Всякий раз ему приходится объяснять им, что он, в отличие от брата, политикой не занимается.

— Вообще-то он довольно известный в Тегеране хирург. Может, поэтому его дергать дергают, но всерьез пока что не взялись. Хорошие хирурги на дороге не валяются. Если всех пересажать, кто тебя лечить будет?

— Но ведь эта бронь, насколько я понимаю, работает до поры до времени? — спрашивает нейрохирург Джек.

— Ты, как всегда, все правильно понял, — кивает Мохсен.

Джек — единственный в нашей компании урожденный американец. Родом из Алабамы. До того как поступить в мединститут, он окончил факультет литературоведения в Принстоне. Попросту говоря, он сверхчеловек. Мало того что нейрохирург высочайшего класса, так еще и эрудит, книгочей и полиглот, плюс — культурист с бицепсами как у Шварценеггера. Сверхчеловек, но при этом — в доску свой, весельчак-матерщинник. Джек — лучший друг Симы и ее неизменный напарник по исследованиям, соавтор всех ее статей. Вот уже несколько лет они вместе руководят лабораторией, изучающей нейрофизиологию сознания. Иногда кажется, что главный мужчина в жизни Симы — не Мохсен, а Джек, который, впрочем, тоже женат. Мохсен с Джеком вроде бы ладят, а вот Шелли, жена Джека, с Симой — не очень. Для полноты картины надо добавить, что Шелли — американка русского происхождения. Она, разумеется, тоже хирург.

Сверхчеловек Джек не владеет ни русским, ни фарси, зато неплохо знает латынь и чуть-чуть — древнегреческий, а в последнее время учит санскрит, так же усердно, как я — фарси.

— Привет, Алекс, как успехи в фарси?

— Отлично: читаю по слогам, как последний двоечник. А как поживает санскрит?

— Тоже неплохо: читаю бегло и ни хера не понимаю. Но я не сдаюсь, буду учить, пока не выучу.

— Зная тебя, я в этом ни на секунду не сомневаюсь.

Некоторое время назад Сима с Джеком внесли в нашу жизнь два новых проекта: «книжный клуб» и «писательский час». Для последнего у нас отведено время с шести до семи утра ежедневно. Мы встречаемся в зуме, и каждый работает над своим: Сима с Джеком пишут научные статьи и заявки на гранты, а я кропаю прозу по-русски. Книжный же клуб собирается от случая к случаю, в идеале — раз в месяц. Выбор книг эклектичен, как сам Джек: Сенека, Фрейд, Клариси Лиспектор… Но в последнее время выбирает не Джек, а Сима, и мы читаем иранских писательниц. Современная иранская литература прекрасна, а иранская литература, написанная женщинами, — особенно. От Симин Данешвар и Форуг Фаррохзад до Шахрнуш Парсипур, Зои Пирзад и моей любимой Голи Таракки. К счастью, все они переведены на английский, а некоторые и на русский. Недавно я тоже внес лепту в наш список для внеклассного чтения. В книжном клубе Евгении Власенко, на который я подписан с прошлого года, обсуждали документальный роман Азар Нафиси «Читая „Лолиту“ в Тегеране». Профессор литературы Нафиси пишет о том, возможно ли (и уместно ли) продолжать заниматься своим делом в условиях, когда все на глазах рушится и меняется навсегда. Почему бы этой замечательной, на редкость своевременной книге не перекочевать из одного book club в другой, из Тбилиси в пригород Нью-Йорка? В таком перемещении есть что-то духоподъемное и необходимое, особенно сейчас. Зан, зендеги, азади.

* * *

Пока мы сидим перед телевизором, моя дочь Соня учит свою подругу Элису считать до десяти по-русски, а та ее — счету на фарси. Йек, до, сэ, чахар, пандж, шиш, хафт, хашт… Мне это по душе. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий я всегда бросаюсь учить новый язык. Фарси — одиннадцатый по счету. И первый, для изучения которого необходимо освоить новый, отличный от кириллицы и латиницы алфавит (ни c корейским хангылем, ни с амхарской письменностью у меня толку не вышло). Алфавит — это отдельный челлендж. Но я упорен: два раза в неделю занимаюсь с преподавателем в зуме, плюс домашняя работа и ежедневное прослушивание аудиокурсов. Если уж учить, то всерьез. Моя учительница Махназ — иранка, живущая на Сицилии. Спрашивает: «А у вас там есть знакомые иранцы?» Я объясняю, что живу на Лонг-Айленде, где расположилась одна из самых больших иранских общин в Америке. Тут и магазины есть, и рестораны, и культурные мероприятия. И — да, конечно, персоязычные друзья и знакомые. «Везет вам, — вздыхает Махназ, — а у нас тут ничего нет. Ни общения, ни магазинов. Наши знакомые итальянцы все уверены, что персидская кухня — это хумус и бабагануш».

Есть такая теория: после пятого или шестого языка все последующие даются гораздо легче. Дескать, тому, кто учил десять языков, освоить одиннадцатый — раз плюнуть. Может, для кого-то это и так, для меня — точно нет. После полугода усилий я читаю на уровне двоечника-первоклашки. Из еженедельного списка новых слов запоминаю процентов десять, да и те тут же забываю. С грамматикой… Казалось бы, грамматика — это еще полбеды, индоевропейский язык все-таки. Но как не запутаться в глаголах? Во всех этих «шенидан», «нешастан», «шостан»[216]? Или, скажем, как запомнить, где используется вспомогательный глагол «кардан», где «задан», где «шодан», а где «додан»? Черт ногу сломит! И все же, все же… Никогда бы не поверил, что однажды начну понимать арабскую вязь; буду хоть и со скоростью улитки, но все же читать «Маснави», учить наизусть рубаи Хайяма в оригинале:

Ин йек до се руз набате омр гезашт,

Чон аб бе джойбар-о чон бад бе дашт,

Харгез гома до руз на ма ра яд нагашт

Рузи ки наямадаст-о рузи ки гезашт[217].

В двадцать пять все усваивается автоматически, а в сорок пять уже требуются мнемонические шпаргалки. Например, слово «дашт» (поле, луг) я помню, потому что одного из наших коллег-нейрохирургов зовут Фархад Дашти. Стало быть, по-русски его фамилия была бы Луговой. Впрочем, стихи сами по себе — мнемоническая шпаргалка: рифма, размер. Программа изучения фарси включает в себя и затверживание классических бейтов. Без этого никак, ведь поэзия — не только великое прошлое персидской культуры, но и современный модус коммуникации. Вставлять цитаты из Фирдоуси, Хайяма или Хафиза в повседневную речь — обычная практика среди образованных иранцев; их цитируют телеведущие и депутаты меджлиса, чиновники и офисные работники. Это часть языка, без этого фарси непредставим. Так же как и без всех этих велеречивых, избыточно почтительных оборотов и фразеологизмов, тесно связанных с иранским этикетом «таароф». Бросая «ничего страшного» в ответ на извинение за какой-нибудь мелкий проступок, ты говоришь «фадайе саарет», что в дословном переводе означает «да будет это жертвой ради твоей головы». Фраза «фадат шам», означающая что-то вроде «готов пожертвовать собой ради тебя», употребляется в качестве ласково-фамильярного обращения или вместо слова «пожалуйста». «Фадат шам, подойди сюда». «Принеси мне стакан воды, фадат шам». А фраза «горбунет берам», означающая примерно то же самое, что «фадат шам», может быть использована вместо «спасибо» или «до свиданья». Когда приглашают кого-нибудь в гости, говорят: «Гадаметун руйе чешм» («Да пройдут ваши стопы по моим глазам»). На вопрос «Ничего, что я к вам спиной?» отвечают: «Гол пошт о ру надаре» («У цветка нет ни переда, ни зада»).

Но особый конфуз у горе-студента вроде меня вызывает фраза «габел надаре» («вас это недостойно»). Ты приходишь в гости, и перед тобой выставляют всевозможные «пиш-газа», то есть закуски. Но ты не можешь просто так взять что-то со стола, ведь ты мнишь себя искушенным в правилах иранского этикета. Указывая на блюдо с «кашк бадемджан», ты спрашиваешь, можно ли это попробовать. И в ответ слышишь: «Габел надаре». «Это блюдо вас недостойно». Что означает такой ответ? Видимо, по каким-то причинам хозяева не хотят, чтобы ты пробовал эту закуску. Тогда зачем было ставить на стол? Сидишь, ничего не понимая и уже почти обижаясь, пока тебе не объяснят, что «габел надаре» на самом деле означает «угощайся». В другой раз, рассчитываясь с таксистом-иранцем (практиковать язык с таксистами — любимый жанр), ты спрашиваешь, сколько ты ему должен, и он отвечает: «Габел надаре». Вот это да! Неужели он «угощает» тебя бесплатным проездом только за то, что учишь фарси и интересуешься иранской культурой? Ты, конечно, слыхал о восточной щедрости, но чтоб настолько… Спасибо, спасибо, горбунетун берам! Но, увы, ты снова сел в лужу. В данном случае «габел надаре» вовсе не означает, что тебя подвезли задарма. Нет, это всего лишь таароф, фигура медоточивой речи. Бесплатных проездов не бывает.

Чтобы разобраться во всех этих тонкостях, нужен надежный проводник. Информант, выражаясь языком лингвистов. Мой главный проводник — это Мехди. Благодаря ему я начинаю понимать разницу между письменным языком и устным. «Горосне хасти?»[218] — спрашиваю я у его дочери Элисы, и Мехди тотчас поправляет: в устной речи половина звуков проглатывается, и «горосне» превращается в «гошне». Часто встречающееся окончание существительных «ан» превращается в «ун»: не «баран» (дождь), а «барун»; не «джан» (дорогой-дорогая), а «джун». Кстати, те слова, в которых окончание «ан» означает множественное число, как правило, заимствованы из арабского. А Мехди — против арабского влияния. Он сторонник движения, ратующего за чистоту фарси и искоренение из персидского языка арабских слов. Можно предположить, что, если из фарси исключить весь лексикон, пришедший из арабского, язык сильно обеднеет. Но поборники чистоты фарси утверждают, что это не так: у каждого арабского слова есть исконно персидский эквивалент. В качестве приветствия следует говорить не «салям», а «доруд». Выражая благодарность, надо использовать не «мотешакеран» (производное от арабского «шукран»), а «мамнун» или «сапас». Когда поздравляешь кого-нибудь с днем рождения, употреблять не «тавалодет мубарак», а «задрузет шадбаш». «Вообще-то так говорят все образованные люди, — наставляет Мехди. — С арабизмами надо бороться, и, если уж ты учишь наш язык, учи как правильно». Это движение родилось не вчера и не позавчера. У его истоков стоит сам великий Фирдоуси. В его поэме «Шахнаме», одном из самых длинных произведений в истории литературы, нет ни одного арабского слова. Значит, можно обойтись и без арабского, если очень захотеть.

— А как ты относишься к словам, заимствованным из русского?

— Из русского? Ничего не имею против. Самовар, пирожки, дрожки… Что там еще? Мы вам дали «чемодан», а вы нам — «самовар». Нормальный обмен, по-моему. Ты пойми, я не против заимствований. Просто с арабами у нас свои счеты. Персидская цивилизация существовала тысячелетиями, когда никаких арабов еще в помине не было. А потом они пришли и навязали нам свою религию, письменность и все остальное. Если бы не арабы, у нас бы не было сейчас этой кровожадной Исламской Республики.

— Было бы что-то еще.

— Возможно. Вообще говоря, я ко всем религиям плохо отношусь, не только к исламу. Но уж если выбирать, я бы выбрал зороастризм. Ислам ужасен, иудаизм и христианство — тоже. А зороастризм незатейлив и поэтому чуть менее ужасен. У них там много всяких сложных церемоний и символов, но суть предельно проста: «Хорошие слова, хорошие поступки, хорошее поведение». Вот и все заповеди. Главное — это наша персидская религия, задолго до принудительной исламизации. В наше время от нее, по существу, остались только праздники. Но праздники отличные, я их очень люблю и с удовольствием отмечаю. Для меня они значат гораздо больше, чем всякие там аль-Адха и аль-Фитр[219]. Кстати, на следующей неделе будет осенний праздник Мехреган. Мы с Наргес собираемся сходить на концерт иранской классической музыки в Хантер-колледже. Пойдешь с нами?

Праздник осеннего равноденствия Мехреган, посвященный зороастрийскому божеству Митре, отмечается в третий день седьмого месяца по персидскому календарю. В этот день бог дружбы и справедливости Митра ниспослал людям братскую любовь, а верховный бог Ахура Мазда одарил щедрым урожаем, чтобы люди могли запасаться на зиму. При Сасанидах на Мехреган, считавшийся вторым по важности праздником после Навруза, назначались коронации. Дома украшались орнаментами из осенних цветов. Всюду астры и хризантемы, гранаты, яблоки, орехи, розовая вода, горки сушеного майорана. Другие символы праздника — зеркало, кайал[220] и курительница для благовоний (главное ритуальное благовоние — гармала). По зороастрийскому обычаю в полдень все члены семьи должны собраться перед зеркалом и, глядя в него, читать молитвы из «Хорде Авесты»[221]. Затем полагается выпить шербету, подвести глаза кайалом и осыпать друг друга смесью из семян лотоса, сливы и майорана. Так празднуют Мехреган последние из зороастрийцев Йезда и мумбайские парсы. А светские иранцы из Грейт-Нека, хоть и не читают из «Авесты», наряжаются во все лучшее и идут на концерт. Кажется, для них Мехреган имеет примерно такое же значение, как для советской интеллигенции и тех, кто эмигрировал из Советского Союза, — Старый Новый год. Бережно хранимое напоминание о том, что было давным-давно, в дореволюционное время.

Концертный зал на пятьсот человек битком набит праздничными людьми. Похоже, я здесь единственный неиранец, но со своей ближневосточной внешностью вполне вписываюсь. Вот только одет слишком буднично. Кругом мужчины в щегольских пиджаках и женщины в вечерних платьях. Даже Мехди, хоть и не франт и обычно одевается во что попало, сегодня облачился в фасонистый блейзер с кожаными заплатками на локтях. Мог бы и меня предупредить, между прочим.

— Почему ты мне не сказал, что здесь нужно быть при полном параде?

— Я думал, ты уже достаточно хорошо нас знаешь, чтобы понимать: иранцы наряжаются везде и всегда. Наш человек никогда не упустит случая покрасоваться в новом прикиде.

— Кстати, интересно: ведь тут на весь зал ни одного хиджаба!

— Ты бы еще удивился, что не видишь никого в абе[222] и шароварах с кушаком.

— Ну, не знаю, вон индийцы с пакистанцами гуляют по Нью-Йорку в традиционных нарядах.

— Они на нас совсем не похожи.

Мехди прав. Эта публика скорее похожа на тех, кто посещал Московскую филармонию во времена моего детства. Одна из моих любимых персидских поговорок: «Филеш йаде Хендустан карде» («Его слон вспомнил Индию»). Так говорят о том детско-ностальгическом, что память выдает по первому требованию, даже тридцать с лишним лет спустя. Сидя в этом зале, я вдруг испытываю дежавю — возвращаюсь в то время, когда мама брала абонементы на детские концерты в зале Чайковского. Вот-вот выйдет Светлана Виноградова… Но гаснет свет, и вместо Виноградовой на сцену выходит конферансье… в традиционном иранском наряде. Я бросаю вопросительный взгляд на Мехди. Он кивает с видом всезнайки: так положено, это сценическое амплуа.

В первой части программы — классический дастгях эпохи Каджаров. Струнно-перкуссионный ансамбль, созвездие виртуозов игры на кеманче, таре и томбаке, аккомпанирует знаменитой певице Рахе Юсефи. Невероятно красивая, волнующая музыка, одновременно экзотичная и эмоционально доступная. Сочетание чего-то далекого, но хорошо знакомого с чем-то еще более знакомым, неожиданно близким. Как если бы индийские раги скрестили с еврейскими мелодиями. Заворачивающий женский вокал.

Второе отделение — куда менее классическое и менее понятное. Тут много импровизации, странного интерпретативного танца под чересчур театральную, на мой вкус, декламацию стихов Руми и медитативное накрапывание томбака. Между композициями — пространные объяснения, на которые моего фарси заведомо не хватает. Что-то про суфиев и про мост между Западом и Востоком. Мыслящий тростник Паскаля превращается в тростниковую флейту из «Маснави»? Что-то в этом духе. Можно было бы дернуть за рукав Мехди и попросить его вкратце перевести, о чем тут толкуют. Но мне недосуг спрашивать, все мои усилия уходят на то, чтобы не клевать носом. В конце концов мой внимательный друг сам толкает меня в бок: «Хочешь, пойдем?» Я киваю.

Мы выходим из зала. Мехди, который всегда голоден, тянет меня в буфет подкрепиться. Чуть ли не бежит туда, мы с Наргес еле за ним поспеваем. И вдруг слышим, как он начинает ругаться: «Что за херня? Издеваются они, что ли?» Подходим к прилавку и видим: под видом персидских закусок предлагают хумус, бабагануш. Совсем как у Махназ на Сицилии.

Савушун

Двадцать лет назад в мединституте со мной училось несколько персидских евреев из Грейт-Нека. Родители вывезли их в начале 80‐х, сразу после рволюции, то есть когда они были еще совсем маленькими. По всем исходным данным у нас должно было быть много общего: во-первых, евреи, во-вторых, иммигранты, попавшие в Америку в раннем возрасте, американцы, да не совсем. Но контакта не произошло. В студенческом потоке они держались обособленно, не слишком дружелюбно и уж точно никак не ощущались «своими». Я знал, что Грейт-Нек — это где-то на Лонг-Айленде; что там живет много иранцев, в том числе иранских евреев; что у них много денег, усадьбы и дорогие машины и что занимаются они в основном куплей-продажей. Антиквариат, ковры. Как в стихотворении Владимира Гандельсмана: «Такси с коврами, впихнутыми в пасть / багажника, — иранцы! — мчится мимо…» Купечество, словом. Такой представлялась мне среда, из которой вышли мои сокурсники. Что может быть дальше от мира моих родителей (Москва, 57‐я школа, мехмат)? И, соответственно, что может быть общего у меня с этими смуглолицыми красавцами и красавицами, соседями по общежитию? Они курили кальян за закрытыми дверями в другом конце коридора, прогуливали занятия, выглядели эдакой золотой молодежью. Я же в мединституте учился прилежно, а в свободное время писал стихи и пил водку с русскими поэтами. Больше на тот момент меня ничего не интересовало. Но мир оказался гораздо шире нашего «культурного слоя», гордившегося тем, что он так узок (и принадлежностью к которому так гордился я). После мединститута была Африка, «Врачи без границ», экзотические языки ашанти-чви и малагаси. Счастье погружения в незнакомые культуры, мой «нью-йоркский обход» — больничная работа в этнических анклавах Бронкса, Квинса и Бруклина.

Одна из тех «этнических» больниц обслуживала общину бухарских евреев, которых американские коллеги упорно считали моими соотечественниками. Всякий раз, когда кто-нибудь из врачей в нашем отделении принимал пациента с фамилией на «ов» или «ев» (Якубов, Мушеев, Ходжандиев), меня вызывали в качестве переводчика и культурного атташе. «Алекс, у нас тут снова русский пациент…» Я в очередной раз объяснял как мог, что многие бухарские евреи, хоть они и выходцы из бывшего СССР, по-русски говорят не лучше, чем по-английски; что их родной язык — фарси и что я никак не гожусь тут в качестве культурного посредника. Все без толку. «Да-да, мы понимаем, что ты занят, но тут такое дело… Русский пациент, один из ваших, надо помочь…» И я плелся в приемный покой «помогать». «Бебахшид, ханум, энгелеси я руси баладид?»[223] Старуха в цветастом платке глядит немигающим взглядом. «На, — отвечает, вскидывая голову, как если бы спрашивала „чего тебе?“ — балад нистам»[224]. Конец беседы. Это потом уже я узнал, что вскидывание головы — не вызов, а стандартный отрицательный жест.

Персоязычные бухарские евреи, как и иранские евреи из Грейт-Нека, казались пришельцами с другой планеты. Но вот как-то раз на прием пришли настоящие иранцы — не эмигранты с законсервированным прошлым и не ирано-американцы во втором поколении, а самые что ни на есть тегеранцы. Можно сказать, прямо с самолета. Муж и жена. Тоже, как выяснилось, евреи. Он в вязаной кипе. Представился: доктор Шахин Шомрони. Хирург-онколог. Пару месяцев назад он нащупал у жены уплотнение в груди, биопсия выявила рак молочной железы. Сам же ее прооперировал. Но после операции нужна лучевая терапия, а вот с этим у них в Тегеране… не то чтобы совсем плохо… просто оборудование старое, да и протоколы лечения не всегда соответствуют международным стандартам. Решили: облучаться лучше в Нью-Йорке. Заодно — лишний повод проведать дочь. Она у них учится в аспирантуре Колумбийского университета, занимается классической персидской литературой. Persian literature scholar.

— Она в Нью-Йорке уже пять лет живет, ей тут нравится. Вот-вот защититься должна. Будет строить академическую карьеру. Но нам, конечно, тяжело, что так далеко. Единственная дочь все-таки.

В отличие от бухарских бабушек врач из Тегерана говорил на практически безупречном английском. Да и вообще оба они оказались исключительно приятными и интересными собеседниками. Никакой «другой планеты», наоборот — ощущение, что мы говорим на одном языке, с первой минуты.

— А почему бы вам тоже не перебраться в Нью-Йорк? Ведь евреям в Иране сейчас, насколько я понимаю, не очень уютно…

— Не очень, это правда. Многие уехали. До революции в Тегеране была огромная община, сейчас от нее почти ничего не осталось. Но тем не менее это наш город, мы там всю жизнь прожили. К тому же у меня там практика, пациенты. А чем я буду заниматься здесь, просто не представляю.

— Да, понятно. С другой стороны, здесь вы можете носить кипу, а там, как я понимаю, нет.

— Почему? Там тоже ношу. У нас антисемитское правительство, но бытового антисемитизма всегда было очень мало. Не забывайте, что евреи жили в Иране еще при Ахеменидах, с тех пор как царь Кир вызволил нас из Вавилонского плена. Об этом и в Танахе написано. Книгу Эсфирь помните? Как вы думаете, на каком языке говорили Эсфирь с Мордехаем? Правильно, на фарси. Они, как и мы, были иранцами. Кир, когда евреев освободил, предложил им два варианта: вернуться в Палестину либо остаться в Иране и продолжать исповедовать иудаизм. Большинство тогда осталось. А мы и сейчас остались, хотя нынешняя власть — это, конечно, не Кир и даже не Ахашверош[225].

Я провел месячный курс лучевой терапии, после чего Шомрони-ханум и Шомрони-ага отбыли обратно в Тегеран. Два года спустя я получил от нее сообщение:

«Здравствуйте, доктор! Это Насрин Шомрони из Тегерана. Помните ли вы меня? Я лечилась у вас пару лет назад. Вы были отзывчивы и внимательны, мы с мужем вам очень благодарны».

«Здравствуйте, дорогая Насрин! Конечно, я вас помню и очень рад весточке. Как ваши дела?»

«У нас все хорошо, спасибо. Как вы? Лейла до сих пор в Нью-Йорке. Если вы ей напишете, она будет рада. Помню, как вы говорили с ней о литературе. Вот ее имейл… Шахин передает привет».

Лейла всегда сопровождала мать, когда та приходила на ЛТ, и мы действительно несколько раз говорили о литературе. Но наши беседы не были особенно содержательными: я слишком мало знал о персидской литературе, чтобы быть в состоянии хотя бы задавать ей, специалисту, осмысленные вопросы. В университете читал какие-то переводы из Саади, Руми и Хафиза — это обязательная часть обзорного курса «Мировая поэзия» для студентов литературного факультета. Но ничего из них не запомнил. Единственное, что отложилось, — это вступление нашего профессора, Дайен Кристиан: Персия — страна поэтов, там люди до сих пор совершают паломничество на могилы классиков, живших больше тысячи лет назад. Их стихи каждый иранец помнит наизусть, их цитируют в теле- и радиопередачах по любому поводу. «Можете ли вы себе представить, чтобы у нас ведущий ток-шоу запросто цитировал Чосера?» Помню этот риторический вопрос к залу и свою попутную мысль: интересно, почему всякая «империя зла» при ближайшем рассмотрении оказывается еще и «страной поэтов»?

— Скажите, Лейла, а правда, что каждый иранец помнит наизусть стихи средневековых персидских поэтов?

— Правда. У нас их километрами заставляют заучивать в школе. Но при этом запрещают «Буфе кур»[226] и прочую классику XX века.

— А правда, что «Диван Хафиза» используют для гадания?

— Да, есть такая традиция.

На этом мои познания, а вместе с ними и вопросы к специалисту закончились. Но я сделал мысленную пометку: посмотреть в гугле, что такое «Буфе кур», да и вообще почитать в «Википедии» про иранскую литературу.

Теперь же я решил подготовиться основательней: по пути на работу и с работы слушал аудиокнигу «Шахнаме». Прослушал первые два тома в переводе Липкина — оказалось невероятно увлекательно: Кей-Кавус, Сиявуш, война Ирана с Тураном, трагедия богатыря Рустама, который, сам того не зная, убил сына… На сей раз у меня будет что обсудить с Persian literature scholar… Но когда мы встретились в виллиджском кафе, Лейла готова была говорить о чем угодно, только не о классической персидской литературе.

— Лучше расскажите, что вы сейчас пишете. Вы ведь пишете, я правильно помню?.. А я недавно привела в порядок свои дневники. Я их начала писать, когда уезжала из Тегерана, и продолжала еще в тот момент, когда мама у вас лечилась. Сейчас перечитала и вот думаю: может, из этого можно было бы что-то сделать?.. Даже на английский несколько отрывков перевела. Хотите, пришлю?

Переведенные отрывки, которые она прислала, уместились на одной странице, и это был законченный рассказ — о детстве, о прощании с Тегераном, о любви к матери и страхе за нее. И о странном совпадении: дальняя рифма, перекличка событий через годы и страны. В центре переклички — стихотворение Пабло Неруды, которое Насрин читала Лейле накануне отъезда из Тегерана и на которое Лейла наткнулась в книжном магазинчике в Варшаве, много лет спустя: «Забери хоть воздух, но не забирай / дочь твою у меня…»

Прошел еще год, и я в очередной раз сменил место работы. Теперь я проходил собеседование в университетском госпитале на Лонг-Айленде. Глава онкологического центра Юсеф Каземи пригласил меня сделать доклад. После доклада были встречи с руководством госпиталя, а вечером Юсеф и его жена Зари, тоже профессор медицины, повели меня в ресторан. За ужином принято вести светские беседы на темы, не связанные с работой. В таких ситуациях мне иногда бывает сложновато с урожденными американцами, особенно если темой для разговора выбирают спорт или биржу. Куда проще — с выходцами из других стран, для которых, как и для меня, стилистика американского «смол-ток» все-таки не вполне естественна, хоть и очень уже привычна. С иранцами Юсефом и Зари разговор ни обо что не спотыкался, весело перескакивая с одного на другое. Домашние заготовки на случай неловких пауз так и остались в неизрасходованном резерве. Уже под самый конец вечера Зари, спохватившись, преподнесла мне сюрприз, с которого, по-видимому, планировала начать наше общение:

— Чуть не забыла… Мы с Юсефом, между прочим, о вас наслышаны от общих знакомых. Да-да. Вы ведь знакомы с Лейлой Шомрони, правда? Она дочь наших ближайших друзей, Шахина и Насрин. Вчера была у нас в гостях. Когда она поступила в Коламбию, мы им пообещали, что будем за ней тут присматривать. Так вот, и она, и ее родители передают вам большой привет.

Стало быть, круг замкнулся; мир при всей своей широте и впрямь оказался тесен. И вот я уже который год работаю в онкологическом центре, куда меня пригласили Юсеф и Зари Каземи, и живу на Лонг-Айленде, неподалеку от Грейт-Нека, известного в народе как Маленький Тегеран.

* * *

Все вращалось вокруг Юсефа и Зари, держалось на их попечительском энтузиазме. Их совместная лаборатория, вселенная сфинголипидов[227], доска в конференц-зале, мелко изрисованная никогда не стираемыми схемами, бесчисленные овалы и стрелки — пути внутриклеточной передачи сигнала. Шумные лабораторные собрания: Юсеф с его вечным призывом «четче формулировать», Зари у доски — рисует одну схему поверх другой. Главное в жизни — четко формулировать гипотезу, формулировать цель эксперимента, формулировать свои пожелания. Формулировать, постулировать, артикулировать.

Правая рука Юсефа — израильтянин Моше Ягалом, мастер четких формулировок, — сидит всегда с краю, смотрит с прищуром на выкладки Зари у доски. Он слегка косит и внешне чуть похож на артиста Савелия Крамарова, но без свойственных тому дурашливо-комедийных ужимок. Узкий овал лица очерчен снизу идеально подстриженной бородой, через лоб пролегла одна глубокая борозда, свидетельство многолетних умственных усилий. «Можно я скажу?» Его замечания всегда по делу. Железная логика, неотразимые аргументы. Но есть определенная закономерность: когда он обсуждает проекты Юсефа или Зари, то есть своего непосредственного начальства, его «критика» при ближайшем рассмотрении оказывается лишь искусным подхалимажем. Когда же разбираются работы тех, кто стоит рангом ниже самого Ягалома, критика всегда беспощадна. Разносит их в пух и прах, ни слова за, только против. Свои разносы он начинает с виноватой улыбкой, то и дело поправляя кипу на макушке. Добрый Юсеф пытается как может смягчить удар: ну нет, все не так плохо, как говорит Моше. Просто молодому коллеге надо четче формулировать задачу и возможные варианты ее решения. Юсеф — сухопарый человек с седыми усами, глуховато-уютным тембром голоса и печальными глазами. Из того, что он все время повторяет одно и то же («формулировать, постулировать, артикулировать»), можно было бы сделать вывод о невыдающихся свойствах его интеллекта. Но этот вывод был бы ошибочным. Юсеф — замечательный ученый, на голову выше всех остальных. Просто, в отличие от своего протеже Ягалома, он сам, увы, не очень умеет формулировать и складно излагать. Ему комфортно, когда по правую руку — любимый ученик Моше, а по левую — Зари, спутница и сподвижница, импозантная женщина с притягательно мягкими чертами лица, всегда и всех окружающая своей деятельной заботой. Их лаборатория огромна, человек тридцать или сорок, среди которых пять или шесть супружеских пар (Каземи верят в семейственность). Сфинголипиды, большие замыслы, подача на гранты, брейнстормы и воркшопы, ассистенты и доценты, вселенная, в которую взяли и меня, взяли под крыло, хотя я только частично с ними: у них — чистая наука днем и ночью, у меня же — лабораторные исследования по пятницам, а в остальное время — клиническая практика. «Надо четче формулировать свои требования, — наставляет Юсеф. — Надо как минимум два с половиной дня в неделю целиком посвящать науке, иначе ничего не добьешься». Золотые слова, но кто в таком случае будет смотреть пациентов? Я, как всегда, пытаюсь усидеть на двух стульях. Один из них — это клиническая практика под началом знаменитого онколога из Кореи, а другой — лаборатория, Юсеф и Зари, вселенная сфинголипидов. Коллоквиумы, доклады.

И домашние праздники по пятницам, идеальный уют их гостиной, где всегда приятно пахло то ли специями, то ли благовониями, то ли смесью того и другого. Персидские коврики и миниатюры на стенах, зеркала в оправе из шлифованного камня, подушки с бахромой, резной буфет, инкрустированный столик, на котором — обязательный поднос с соханом и гязом[228]. Традиционный иранский интерьер, разве что без корси и софрэ[229]. Из кухни — запахи адвьеха, шафрана и померанца. «Ужин почти готов».

После ужина — время долгих разговоров в гостиной. Эти дискуссии не имеют ничего общего с теми, что ведутся на лабораторных собраниях. Как по стилю, так и по тематике, они напоминают посиделки на московских кухнях — что-то из того давно ушедшего времени, когда у моих родителей был свой круг. Еще одно неожиданное сближение: оказывается, иранцы общаются так же, как мы. Впрочем, в гостях у Юсефа и Зари не одни иранцы, компания разношерстная. Нейробиолог из Сербии, румынка-иммунолог. И не забыть про моего друга Джека, нейрохирурга и литературоведа в одном лице. Но все-таки тон задает не Джек, а наши хозяева, Юсеф и Зари. Когда мы у них в гостях, мы в Персии. В том светском, дореволюционном Иране, который существует теперь только здесь, в Грейт-Неке. Вывезенный контрабандой и воспроизведенный по памяти обломок прошлого. Домашние разговоры о политике и литературе под красное вино или арак. Что было бы, если бы в 1953‐м вместо Пехлеви к власти пришла коммунистическая партия Туде? Ничего хорошего. А если бы у власти удержался «Национальный фронт» Мосаддыка? Не удержался бы. Они ведь наступили на хвост не только Англии с Америкой, но и исламистам, с которыми поначалу пытались дружить.

Иранская политическая история — дело тонкое, все запутано и переплетено, надо знать контекст. Которого я, естественно, не знаю, но уже, кажется, начинаю кое-что понимать из книг, прочитанных для нашего «книжного клуба». Одна из них — классический роман писательницы Симин Данешвар «Плач по Сиявушу». Действие романа разворачивается во время Второй мировой войны, когда Иран был оккупирован войсками союзников. Главных героев зовут точно так же, как наших гостеприимных хозяев: Юсеф и Зари. Юсеф — трагическая фигура, образ непримиримого идеалиста, чьим прототипом отчасти послужил свергнутый премьер-министр Мосаддык. После того как Юсефа убивают англичане, его вдова Зари чуть не сходит с ума от горя. Роман замечательный — из тех, что имеет смысл не только читать, но и перечитывать. Мне запомнилась — в числе прочих — сцена, в которой дочь Зари и Юсефа решает поститься на Рамадан. В школе, на большой перемене, заметив, что девочка не ест завтрак, ее учительница приходит в ярость, насильно открывает ей рот и впихивает еду со словами «Я из тебя эти суеверия повыбью». Эпизод, который вполне мог бы произойти и в советской школе. Стало быть, еще одно сходство. В другой замечательной книге, мемуаре писательницы Азар Нафиси «Читая „Лолиту“ в Тегеране», автор пишет о том, что в шахском Иране религия была фактически под запретом. Светский режим Пехлеви запомнился своей повсеместной коррупцией и жестокими репрессиями. Опальная религия стала прибежищем интеллектуалов-диссидентов. Так что, когда в 1979 году режим Пехлеви свергли исламисты-националисты, многие свободомыслящие интеллектуалы на первых порах поддержали революцию, видя в духовенстве долгожданную «власть с человеческим лицом». Им не верилось, что мусульманская вера может стать главным рычагом новой, еще более удушающей диктатуры.

* * *

Все вращалось вокруг Юсефа и Зари, и их обустроенный мир на время стал домом для всех, кто так или иначе находился в их орбите. Но потом все как-то разом полетело, сошло на нет с той литературной стремительностью, замешенной на сюжетных совпадениях, которой не ожидаешь увидеть в реальной жизни. Однажды утром мой начальник, доктор Ли, вызвал меня к себе в кабинет.

— Насколько близко ты знаешь Моше Ягалома?

— Не очень близко, а что?

— Но ты знаешь, кто это такой?

— Знаю, конечно. Правая рука Юсефа Каземи. Что-нибудь случилось?

— Его сейчас ФБР арестовывает.

Какая-то низкопробная литературщина или просто розыгрыш. Но нет, мой корейский начальник — человек серьезный, первоапрельскими шутками не балуется. Все правда: действительно арест, действительно ФБР. Человек, похожий на Савелия Крамарова, попался на подлоге и хищении средств из правительственного гранта, выделенного нашему онкологическому центру на исследования. За предыдущие три года он умудрился присвоить около полумиллиона долларов. Бюджет, ассигнованный на лабораторное оборудование, ушел на оплату ипотеки и университетского образования его детей. Обитатели сфинголипидной вселенной Юсефа и Зари, прилипнув к лабораторным окнам, смотрели, как выводят в наручниках мастера четких формулировок и как рушится их зона комфорта. Хотя то, что крушение началось именно с ареста Моше Ягалома, стало окончательно понятно гораздо позже.

Некоторое время все вроде бы шло как раньше: лабораторные собрания, научные диспуты. Все не то чтобы делали вид, будто ничего не произошло, но изо всех сил старались доказать себе и другим, что общего порядка вещей это прискорбное событие не изменило. В конце концов, не сошелся свет клином на этом Ягаломе, любителе разносить чужие проекты. Если уж совсем честно, без него куда проще. Но пятничные сборища дома у Зари с Юсефом как-то вдруг поугасли. Теперь они устраивались реже и были куда менее оживленными. А главное — сама хозяйка в одночасье изменилась до неузнаваемости. Перестала красить волосы (я и не догадывался, что Зари совершенно седая), заметно набрала в весе. У нее стали сильно отекать ноги. Неужели это арест Моше так повлиял на бедную Зари? Ведь не могла же она из‐за этого за какие-то несколько месяцев состариться на пятнадцать лет! Изменился и Юсеф, хотя в его случае перемена не была столь внешне разительной. Но в том, как он дурачился во время рождественской вечеринки, ощущалась какая-то натужность, деланая веселость — или это мне так вспомнилось задним числом?

В целом зимние праздники в мире Каземи в тот год были почти такими же уютными и праздничными, как всегда. Ханука, Шаб-е Ялда[230], Рождество, Новый год… Хорошо, когда праздники идут один за другим и ты часть большой компании, где есть перс и еврей, католик и православный, и, если кто-то отмечает какой-нибудь праздник, его отмечают все. Так было заведено в мире, вращавшемся вокруг Юсефа и Зари.

Гром грянул в начале февраля в форме электронной рассылки всему онкологическому центру: «С глубоким прискорбием сообщаем, что сегодня утром после продолжительной болезни скончалась заслуженный профессор медицины и фармакологии доктор Зари Каземи». Господи… непостижимо и невыносимо. Продолжительная болезнь? Я ничего не знал. Никто не знал, кроме Юсефа и их детей. Она болела последние десять лет. Наследственная предрасположенность, мутация гена-супрессора опухолей. Она еще с юности знала, что ее ждет. Потому и выбрала онкологические исследования в качестве профессии: мечтала о прорыве, который изменит ход вещей если не для нее, то хотя бы для ее детей или для других таких же через двадцать, тридцать, пятьдесят лет… Сколько отпущено? Когда ей поставили ожидаемый диагноз, решила, что лечиться будет не у нас, а в другом госпитале. Не хотела, чтобы знали на работе, в лаборатории, держала в секрете до последнего. Только в самом конце, когда пошли метастазы в мозге, легла к нам в стационар. От лучевой отказалась. Сказала: устала, пора заканчивать.

После ее смерти Юсеф надолго исчез из виду, хотя, разумеется, никто не освобождал его от работы, да и сам себя он не освобождал — продолжал отвечать на имейлы, отдавать распоряжения и вообще заниматься административной текучкой. Приходил на работу, сидел в своем директорском кресле. Но каким-то образом умудрялся делать так, что его почти никто не видел. Никто не сталкивался с ним в коридоре, не стучался к нему в кабинет. Все понимали: «He needs his space». Хочет побыть один. И все мы, возможно даже сами того не осознавая, приняли как данность ту стену траурной неприступности, которой он себя окружил. В первый раз я увидел его через три или четыре месяца после похорон Зари. В то время я был всецело поглощен своими африканскими проектами. Мы пытались строить онкологический центр на Мадагаскаре и нуждались в финансовой поддержке. Юсеф обещал посодействовать моему начинанию. «Как ты знаешь, наш университет полностью финансируется штатом Нью-Йорк, а это плохоуправляемая и малоэффективная бюрократическая машина. Но я постараюсь выбить, что смогу». Меня поразил его вид: печаль, которая всегда была у него в глазах, теперь охватила его целиком, и он покорился ей — съежился, сгорбился, согласился с тем, что все лучшее позади. Не просто траур, а какая-то окончательная резиньяция. Больно смотреть.

Все как в великом романе Симин Данешвар — с той разницей, что не Зари оплакивает своего Юсефа, а наоборот. Выходит, трагический герой древнеиранского эпоса Сиявуш, олицетворение полноты жизни и свободы, оказался женщиной. Женщина-Сиявуш боролась не только за свою жизнь, но — через исследования — и за жизни других таких же, как она, онкобольных. Спи спокойно, милая Зари. Я прочел твой любимый роман и теперь знаю, что Савушун, или плач по Сиявушу, — древний иранский обряд, предшествующий Наврузу. Надо выплакать все, чтобы что-то могло возродиться. Слезы орошают почву для будущих всходов. Если б ты знала, как тебя здесь не хватает.

Через год Юсеф подал заявление о добровольном уходе с поста директора онкологического центра. Примерно тогда же от меня ушел разочаровавшийся в академии ассистент-постдок, защитилась аспирантка, и моя маленькая лаборатория, частица сфинголипидного мира Каземи, обезлюдела. Потом начался ковид, все лаборатории позакрывались. Одни — на время, другие — навсегда. Веский повод поставить точку.

Шаб-е Ялда

— Алекс? Фархад говорит. К нам в отделение поступила твоя пациентка. Жахиде Несин. Знаешь такую?

— Да, конечно. Я ее облучал после лампэктомии два года назад. С тех пор наблюдается у нас. Что с ней?

— Ничего хорошего. Если ты у компьютера, зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать.

Жахиде — пятидесятилетняя турчанка, молодящаяся и вечно переживающая из‐за возможных побочек. «Доктор, а как эта ваша радиация скажется на моей коже? У меня появится много морщин? Я не хочу превратиться в старуху. Мне лучше умереть, чем покрыться морщинами. Я не шучу». Восточная красавица с густыми бровями, она и правда выглядела сильно моложе своих лет. На первом приеме я подумал, что с ней будет тяжело; что она из тех, кто все время донимает врача невнятными требованиями и претензиями, повторяет одно и то же, не воспринимая никаких разъяснений. С такими лучше соглашаться, какую бы чушь они ни несли. Но ни претензий, ни требований не последовало. Были только подробные отчеты в ответ на вводный вопрос о самочувствии. Нескончаемый поток беспорядочной информации, не имеющей, собственно, никакого отношения к цели ее визита. Рассказывала, что в свои пятьдесят она поступила в двухгодичный колледж по специальности «business administration». Хвасталась оценками. «Профессор сказал мне, что я его лучшая студентка!» И тут же, спохватившись, добавляла, что у нее вообще-то уже есть два диплома, это — третий. Раньше она работала стюардессой на «Турецких авиалиниях». Была замужем, теперь в разводе. Детей нет. Бывший муж обзавелся любовницей, но ее, Жахиде, до сих пор поддерживает. По ее словам, он испытывает угрызения совести оттого, что всегда изменял ей направо и налево. «В доме моего мужа я стала стертой монетой». Откуда это? Расхожий фразеологизм или спонтанное проявление восточного красноречия?

Удивительно, насколько неправильным оказалось мое первое впечатление. Думал, что она напористая, готовая взорваться в любой момент. Ничего подобного, не танк и не порох. Неприкаянная, не по годам наивная и беззащитная. Ходила на консультацию к гинекологу: решила, что хочет в пятьдесят лет заводить детей, разве нельзя? Нашла нового мужчину — из Турции, красавец, познакомились через интернет. Показывала фотографии этого бойфренда по переписке. «Знаете, доктор, впервые за много лет я абсолютно счастлива. Между прочим, моя учеба очень пригодилась. Я вам скажу по секрету, мы с ним запускаем совместный бизнес. В подробности вдаваться пока не могу, но это будет грандиозно». Звучит подозрительно.

К тому моменту, как Жахиде пришла на следующий прием (режим наблюдения — раз в полгода), от счастья не осталось и следа. Красавец мужчина убедил ее дать ему взаймы: иначе уйдет неожиданно подвернувшийся проект, такой, о котором он всю жизнь мечтал! Как тут откажешь? Она перевела на его счет 100 тысяч долларов — все ее сбережения. После этого он исчез. Где его теперь искать? Где-то в Турции. Обращалась в ФБР, они сказали: для них это не деньги, слишком мелкая сумма. Как не деньги? Все, что у нее было! Говорит: главное, чтобы об этой истории не узнал бывший муж. «Вы ведь ему не скажете, доктор?» Бывший муж — единственный, кто до сих пор ее поддерживает. Если узнает, перестанет помогать. И то сказать, в настоящий момент она живет в пристройке к его дому. Но через три месяца к нему приезжает новая невеста, которую он выписал из Турции, и Жахиде придется съехать, таков уговор. «Подыскивай, говорит, жилье, у тебя же есть сбережения…» Что ей теперь делать? У нее нет ни работы, ни денег. Она сильно похудела, перестала ухаживать за собой. Мне становится очень страшно за нее, я бью тревогу, обзваниваю социальных работников. Если мы не поможем, через несколько месяцев она, скорее всего, окажется бездомной. Что можно предпринять в таких случаях? Ситуация тяжелая, если не сказать безвыходная…

И вот он нашелся, выход. «Зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать». Я посмотрел: метастазы в мозге. Там, где социальные работники оказались бессильны, вмешалась болезнь. Теперь все прежние проблемы отходят на задний план.

— Да, Фархад, я посмотрел.

— Что скажешь? Оперировать или облучать? В принципе я мог бы вырезать, хотя расположение не самое благоприятное.

— Ну, надо с ней поговорить. Объяснить все «за» и «против». Ты ее видел? В каком она состоянии?

— В заторможенном. Она с эпилептическим припадком поступила. С ней там муж сидит.

— Это бывший муж. У них все непросто. Насколько я понимаю, он выписал себе из Турции новую жену.

— Сигэ, что ли?

— Это что такое?

— Временный брачный контракт. Хотя нет, у суннитов это, кажется, запрещено.

— Да они вообще не религиозные, по-моему. Короче, она в тяжелом положении. Есть вероятность, что окажется на улице. Я уже которую неделю воюю с социальными работниками, чтобы ей помогли.

— Понятно. Я такого много видел. Помню, когда в Хьюстоне работал, к нам один богатый саудит привез жену на обследование. Подозрение на рак носоглотки. Когда подозрение подтвердилось, он ее просто бросил у нас. Упек в больницу и укатил обратно в Саудовскую. Пытались с ним связаться, все без толку. Ни ответа ни привета. Но муж твоей пациентки на саудовского принца не похож.

— А на кого он похож?

— На работягу.

Фархад не ошибся: строитель. Щуплый человек с мозолистыми руками, плоским затылком и мутно-голубыми глазами навыкате. Не знаю, как я представлял себе бывшего мужа Жахиде, но точно не так. Теперь, глядя на него, я видел и ее в новом свете. Кажется, все ее усилия — косметические процедуры, дипломы, все ее метания и прожектерство — были направлены на то, чтобы доказать себе и другим, что она из другого теста. Создана для другой жизни. Но теперь жизни осталось совсем мало. Понимает ли она это? Повторяет: «Мне страшно». Муж-строитель просит меня выйти с ним в коридор и там на ломаном английском объясняет то, что я и так знаю: они с Жахиде в разводе, к нему вот-вот приедет новая жена, которой вся эта ситуация вряд ли понравится… К тому же он много работает, у него нет возможности ухаживать за больной… вот он хотел спросить, ведь это все очень серьезно, да?.. Ну то есть не мог бы я ему сказать, сколько ей осталось?.. Просто чтобы он мог ориентироваться… Я отвечаю строго, глядя в мутно-голубые глаза: нет, я не могу ответить на его вопрос. Могу только сказать, что мы с доктором Дашти приложим все усилия к тому, чтобы его бывшая жена прожила как можно дольше. Ей нужен будет уход, тут нет двух мнений. Может быть, у нее есть другие родственники, к которым можно было бы обратиться за помощью? Он опускает голову: «Хорошо, доктор, я все понял».

Фархад вырезал метастаз, я провел курс адъювантной ЛТ. А через неделю после того, как мы выписали ее из больницы, Жахиде пришла на прием в сопровождении родных. Строитель вел ее под левую руку, а справа поддерживала пожилая женщина в хиджабе. Старшая сестра. После нашего разговора строитель связался с ней, и она прилетела из Турции, чтобы забрать Жахиде домой. Жахиде растерянно улыбается, говорит, что рада. Она прожила в Америке пятнадцать лет, а теперь возвращается в Турцию. Так лучше. Мы ведь будем на связи, правда? Я подтверждаю: конечно, будем. Во-первых, я хотел бы координировать дальнейший план лечения с ее онкологами в Турции. А во-вторых, просто получать от нее сообщения, чтобы знать, как она себя чувствует. Она обещает регулярно писать мне через вотспап.

Некоторое время я исправно получал от нее письма. Общался с ее новыми онкологами, знаю, что они провели еще несколько курсов стереотаксической радиохирургии на мозге, назначали химию второй и третьей линии и в конце концов перешли на паллиатив («comfort care»). Последнее сообщение от Жахиде датировано 22 декабря 2019 года: «У меня все хорошо, еду на праздники в Париж». Через четыре года это сообщение до сих пор хранится у меня в вотсапе, как будто время остановилось и смерти нет, а есть только бесконечные рождественские каникулы в Париже.

В тот вечер, 22 декабря 2019 года, накануне больших катаклизмов, мы с Фархадом Дашти и его женой Розой отмечали древний зороастрийский праздник Шаб-е Ялда — ночь зимнего солнцестояния. На столе — арбуз, гранат, чеснок и томик Хафиза; на Розе красное платье, символизирующее священный огонь. На Шаб-е Ялда полагается пить красное вино, есть красные фрукты и читать классическую поэзию. Считается, что в эту ночь, самую длинную в году, начинается победа света над тьмой.

Навруз

Мехди — мой друг и напарник по исследованиям. После трехлетнего перерыва я решил наконец попробовать возродить свою лабораторию. Если получится, она станет частью уже существующей большой лаборатории, которой руководит Мехди.

Мы живем рядом и проводим много времени вместе. Наши дети дружат: Соня и Элиса — одногодки, а Даша на год старше Эмилии. Они целыми днями играют впятером: четыре девочки и Джои, пес породы чивини, которого Мехди трогательно называет своим сыночком. «Пэсар бад! — ругает он Джои, когда тот рычит на прохожих или ввязывается в драку с другими собаками. И тут же оправдывает: — Просто он — немецкая овчарка в теле маленькой моськи. Инстинкт подсказывает ему, что он огромный сторожевой пес». Выговаривает: «Если будешь так себя вести, у тебя не появится подружки…» Но Джои не перевоспитать. Насколько он игрив и ласков к своим, настолько беспощаден к чужим. Рычит, лает. Соня с Дашей в нем души не чают. День-деньской гоняют с ним по двору, пока мы с Мехди пишем заявку на грант.

Вместе писать веселее, особенно с Мехди. Срок подачи — через неделю, а у нас еще конь не валялся. Рассказываю ему бородатый анекдот про разницу между капиталистическим и социалистическим адом. В капиталистическом аду грешнику каждое утро вбивают в задницу по гвоздю. В социалистическом — по идее то же самое. Но случаются перебои с гвоздями, бывает, что забойщик гвоздей не выходит на работу по причине запоя; а когда выйдет, обнаружит, что кто-то спер молоток… и так далее. Однако к концу месяца все тридцать гвоздей обязательно вобьют. «Да-да-да, — трясет головой Мехди, — у нас в Иране есть точно такой же анекдот. Только на фарси он звучит смешнее». За то время, что мы дружим с Мехди, я открыл для себя удивительную вещь. Оказывается, иранцы любят рассказывать анекдоты не меньше нашего. В отличие, например, от американцев, для которых этот жанр, как правило, ограничивается катехизической формой вопроса — ответа («Как называется переходный период от капитализма к коммунизму? — Алкоголизм») или привычной фабулой «Мужик заходит в бар…». У американцев, французов, немцев анекдот может изредка промелькнуть в беседе в качестве необязательного орнамента. Иранцы же рассказывают анекдоты взахлеб, как русские, спонтанно вступая в застольные состязания — кто больше вспомнит. Вероятно, этот особый жанр, застольный шквал анекдотов, пришел в Россию с Востока, вместе со сказками Шахерезады. Так же как африканцы могут часами обмениваться пословицами и этот обмен превращается в своеобразный иносказательный диалог, русские и иранцы перебрасываются анекдотами. Но удивительней всего то, что половина моих любимых советских анекдотов, оказывается, имеет персидский аналог. В чем причина? Длительная история репрессий в обеих частях света или глубинное родство культур? Юмор — вещь непостижимая; транспортировку из одной культурно-языковой среды в другую он переносит еще хуже, чем стихи. Стало быть, если паче чаяния наши шутки понятны им, а их шутки — нам, это говорит о близости двух культур красноречивей, чем что-либо еще. С нашими иранцами мы смеемся до упаду.

Но мы здесь не ради анекдотов. Мы пишем заявку на грант. Вколачиваем все тридцать гвоздей за одну смену. Сегодня — суббота. «За эти выходные мы должны все успеть», — объявляет Мехди и смотрит на часы. На часах — полдень. До часа «Ч», до «соб душанбе»[231], еще уйма времени. «Может, по пивку?» — предлагает мой ответственный напарник. Я делаю строгое лицо, укоризненно качаю головой. Но перед его напором не устоять. Через две минуты он уже разливает по кружкам хефевайцен. Как пел Гребенщиков, «во славу музыки сегодня начнем с коньяка». Кстати, музыка нам тоже не помешает. Она, как известно, очень способствует грантописательному процессу. Мехди ставит Алирезу Горбани. Песня «Чера, чера?». И действительно, «чера»[232]? Но я не спорю, Горбани так Горбани. С тех пор как Мехди сводил меня на концерт по случаю Мехрегана, я поклонник иранской музыки. Итак, Горбани, хефевайцен… Мехди снова смотрит на часы: «Уже обедать скоро пора, дети, небось, проголодались. Может, шашлыки пожарим?»

И все же ко второй половине дня мы входим в рабочий ритм. Теперь мы пьем только крепкий персидский чай. Почти что чифирь. Он снимает сонливость, вызванную шашлыками и пивом. Мы испытываем прилив творческой энергии, отчаянно стучим по клавиатурам ноутбуков, пока вокруг носятся и галдят наши неугомонные дети.

— Страница четырнадцатая, абзац второй… Тут мы пишем про динамику иммунного ответа в опухолях, нечувствительных к ЛТ… Эмилия, сейчас же прекрати таскать Джои за хвост!.. Вот тут у меня вопрос: как мы определяем чувствительность к ЛТ на этих образцах?.. Эмилия, я кому сказал?

— На этих образцах — никак. Мы просто экстраполируем результат по органоидам того же рецепторного профиля… Соня, положи на место печенье, ты уже достаточно сладкого съела… А эти образцы используем исключительно для мультиплексной ИГХ… Соня, я кому сказал?

— А это нормально — экстраполировать? Рецензенты не придерутся? Эмилия, если сейчас же не перестанешь, я тебя накажу.

К полуночи галдеж наконец утих. Дети и пес спят вповалку у Элисы в комнате. А мы с Мехди все еще чифирим и топчем клаву.

— Так, давай, может, прервемся? Надо Соньку с Дашкой домой отвезти и уложить как следует. Моя жена, наверное, уже решила, что нас похитили.

— Давай, конечно, дуй скорее домой. Я еще чуть-чуть поработаю и тоже лягу. Завтра с утра продолжим.

Трудоголик Мехди, когда войдет в раж, может работать без перерывов и сутки, и двое суток. Чем бы он ни занимался, наукой ли, персидской каллиграфией или жаркой шашлыков, он ко всему подходит с перфекционистским усердием и запалом. Его лаборатория — самая технически оснащенная из всех, что я когда-либо видел. Причем часть этого оборудования он, кажется, собрал своими руками. Он генетик, изучающий эволюционные процессы в раковых клетках. Его жена Наргес — иммунолог. Они познакомились на биофаке — как говорит Мехди, в очереди в ламинар. По окончании университета Мехди уехал из Ирана, поступив в аспирантуру в Институте Макса Планка. После аспирантуры несколько лет постдочил в Швейцарии, там к нему присоединилась и Наргес. Затем он получил ставку ассистента в научно-исследовательском институте Ли Моффитта. А пару лет назад перебрался к нам. Наргес устроилась на работу в Йельском университете; не ближний свет, от Грейт-Нека — полтора-два часа в один конец. До ковида я тоже так мотался: из Нью-Йорка в дальний конец Лонг-Айленда. Шесть лет бесконечного стояния в пробках под аудиокниги. К счастью, Наргес дают часть времени работать из дому.

На следующее утро я прихожу к ним ни свет ни заря. С минуту топчусь у двери, решая, звонить ли в звонок. Не хочется будить весь дом. Заявляться в такую рань — как это с точки зрения иранского этикета? «Мохем нист»[233], Мехди с Наргес уже встали. Наргес, еще заспанная, открывает дверь: «Собх бехейр!»[234] Мехди сидит на диване, уткнувшись в компьютер, на экране — файл с грантом. Что-то усиленно печатает — видать, правит, в который раз все меняет. Никого и ничего не замечает. Спрашиваю: «Ну как там?» Поднимает голову: «Шашлыки нам на обед уже маринуются». Но сегодня распорядок другой. Никакого хефевайцена. Сегодня у нас в планах хайкинг. Мы должны забраться на горку в районе Колд-Спринг-Харбора. Маршрут не длинный, занимает чуть больше часа. Мехди говорит, что эта разминка нам необходима, без нее грант не напишется.

В юности Мехди был чуть ли не мастером спорта по тяжелой атлетике. С тех пор у него остались огромные грудные мышцы и бицепсы, но со временем к ним присоединился большой живот. Кажется, так бывает со многими качками. Взрослая жизнь оставляет мало времени и места для штанги, зато для шашлыков время всегда найдется. Мехди — великий кулинар. Ужины, которые он нам готовит, — это целые гастрономические экскурсии. Вот что я узнал: в центре иранской кухни — хореши, пряные рагу с мясом, где за основу берется какой-нибудь овощ или фрукт. Есть хореш из баклажана, есть из ревеня, из чечевицы «гейме», из бамии и нута в тамариндовом соусе. Есть жаркое с маринованным неспелым виноградом («гурэ»), придающим блюду вкус солянки. Есть и такие необычные сочетания, как курица, тушенная с горьким апельсином и сушеным лаймом («хореш наренджи»), или, например, жаркое с гунделией, импортированным из Ирана дикоросом с фасолевым вкусом и, если верить Мехди, какими-то невероятными целебными свойствами. «Если бы все человечество регулярно питалось гунделией, наша наука была бы никому не нужна. Лечит от любой болезни, даже от рака!» Чтобы хореш был хорешем, в него нужно добавить шафран, что-нибудь кислое вроде «аб гурэ» (рассол от маринованного винограда), цедру и смесь специй адвьех — иранский ответ индийскому карри. Обязательный спутник хореша — рис. Чело или поло. Чело — незатейливый белый рис, предпочтительно его иранская длиннозерная разновидность «домсиа». Поло — рис с прибамбасами, придающими ему цвет для праздничного орнамента. Чтобы рис стал зеленым, в него добавляют укроп и бобы; красный рис — с сушеной черешней и вишней, желтый — с шафраном, оранжевый — с шафраном, смородиной, цедрой и барбарисом. Из разноцветного риса можно составить целую композицию в духе великолепной мозаики средневековых айванов. Мехди — мастер рисовых орнаментов, у меня в телефоне — с десяток фотографий его шедевров. А уж по части такой классики, как тахчин, кашк-бадемджан, горме-сабзи или фесенджун, ему и вовсе нет равных.

Один раз, когда у нас гостили мои родители, Мехди устроил целую церемонию-презентацию блюда калепаче — густого супа из бараньих голов и ножек. Этот суп, иранский вариант хаша, варится в течение суток. Едят его обычно на завтрак, причем разные части супа едят отдельно, в определенном порядке. Сначала пьют жидкость, добавляя в нее немного уксуса и измельченные до пюреобразного состояния бараньи мозги. Затем — язык и щековину, завернутые в тонкую лепешку. И наконец, главный деликатес — бараний глаз. Колдуя над своим сложносочиненным блюдом, подкладывая всем на тарелки того и этого, наставляя, как правильно все это есть, Мехди попутно рассказывал истории, связанные с калепаче (тоже, кажется, часть ритуала). Так мы узнали, что калепаче — любимое блюдо Наргес. Когда они только познакомились, гурман Мехди водил свою субтильную подругу на свидание в «калепачейную», чем вызывал у нее восторг (Наргес все подтверждает).

В другой раз, когда мы всей семьей заболели ковидом, Мехди лечил нас супом аш-э реште, бухнув в него неимоверное количество имбиря и куркумы. При этом он долго и не слишком доходчиво объяснял что-то про иранскую концепцию холодной и горячей еды, детище непревзойденного Авиценны. Великий философ и врач Средневековья выделял четыре «мизаджа»: холодный, горячий, сухой и влажный. Эти элементы определяют как человека, так и еду, которой он питается. Организм каждого человека содержит мизаджи в том или ином соотношении. Задача врача состоит в том, чтобы точно определить мизаджевый тип пациента, обнаружить дисбаланс, если таковой имеется, и предписать правильные продукты питания. Удивительно: система, изобретенная Авиценной одиннадцать веков назад, настолько прочно вошла в персидскую бытовую культуру, что и в современном Иране каждый взрослый человек назубок знает, к какому мизаджу относится любой продукт. Холодные влажные: айран, рыба, лимон, огурец, шпинат… Холодные сухие: мушмула, чечевица, кинза, говядина… Теплые сухие: хурма, баклажаны, шафран, базилик… Теплые влажные: инжир, кабачок, баранина, яйца… Никакой очевидной логики тут не прослеживается, и, казалось бы, запомнить бесконечный список продуктов в каждой категории невозможно. Но у иранцев от зубов отскакивает.

Итак, во время ковида — аш-э реште с куркумой. А в жаркий летний вечер — абдог хиар, холодный суп на кефире с чесноком, укропом, зеленым луком, грецкими орехами и изюмом. Экзотический вариант окрошки. Крепко усвоив, что иранская культура — воплощение Другого, ты ждешь экзотики, готов к ней и не удивляешься, принимая ее как данность. Удивляют, наоборот, сближения. Например, когда узнаешь, что в каждом персидском доме есть самовар. «Йеливан чай мель дорид? — Аге лотф конид»[235]. Как будет на фарси «самовар»? Так и будет: самовар. Другие знакомые слова, неожиданно выпадающие, как закладки, из иностранного словаря: «салат оливье», «пирожки», «котлеты». Все это — традиционные блюда иранской кухни. «Другое» оказывается куда ближе, чем можно было предположить. Вот пирожки, вот соленья. Правда, персидские соленья имеют мало общего с русскими (вместо привычной квашеной капусты и помидоров — черный чеснок «сир-торши», квашеный лук и прочая невидаль). Да и персидские котлеты заметно отличаются от бабушкиных: в них, как и в персидскую долму, добавляют чечевицу в пропорции один к одному с мясом. Зато салат оливье вполне похож на себя. Пирожки тоже в целом узнаваемы. Узнаваемо и праздничное блюдо «озунбрун»: осетрина (Каспий как-никак). Но обольщаться на предмет гастрономических параллелей все же не стоит: при всех пересечениях русская кухня для иранцев — самая что ни на есть экзотика. Когда я впервые приготовил для семьи Мехди традиционнный русский ужин, его мать бросилась фотографировать диковинные яства (селедка, щи, гречневая каша, брусничный морс), чтобы потом рассказывать и показывать родным в Тегеране. «Мама говорит, что ничего более странного в жизни не пробовала».

Любовь к еде не то чтобы заменила моему другу любовь к спорту, но как бы уравновесила ее. Теперь он выглядит как толстый атлет. И хотя он больше не тягает штангу, тяга к физическим нагрузкам никуда не делась. Заядлый походник, он готов в любой момент сорваться с места. Наспех собрав рюкзаки, упаковать семью во внедорожник «субару» и отправиться в какую-нибудь канадскую или пенсильванскую глушь. Часами бродить по лесам и горам, а вечером разбить лагерь на лоне природы, развести костер и, хлебнув лишнего из походной фляги, подбивать друзей-собутыльников на состязание: кто больше раз отожмется.

Сегодня ни до Канады, ни до Пенсильвании нам не добраться. «Но горка в Колд-Спринг-Харборе — это тоже неплохо», — утешает не то меня, не то самого себя Мехди. Он забирается на эту горку всякий раз, когда пребывает в растрепанных чувствах или когда ему нужно подумать о науке. При этом он предусмотрительно берет с собой диктофон. Лезть в гору, через одышку наговаривая на диктофон внезапные озарения, — в этом он весь. Мне этот подход очень созвучен. Одышка с диктофоном. За три с половиной часа на горе мы додумываем все, чего нам не хватало. Вечером дописываем основную часть гранта, уже ни на что не отвлекаясь, пока в соседней комнате мать Мехди читает детям «Хезаройек шаб» — персидские сказки на ночь. Скоро все уснут. После горки в Колд-Спринг-Харборе я и сам мечтаю принять горизонтальное положение. Если бы не крепкий иранский чай, я бы сейчас отрубился прямо тут, за рабочим столом. Может, и мне приснились бы герои восточных сказок, дивы, джинны и пери, быстроногий конь Рахш и волшебная птица Симург, визири, гулямы, мобеды и дервиши, дружно колдующие над мультиплексной иммуногистохимией… «Эй, а ну не спать! Пойдем прогуляемся до Джордан-маркета, купим халвы к чаю».

Джордан-маркет — иранский продовольственный магазин через дорогу от дома Мехди. Мы наведываемся туда чуть ли не всякий раз, когда я прихожу к ним в гости. И всякий раз Мехди сообщает мне по большому секрету, что недолюбливает владельцев магазина.

— Понимаешь, это старые эмигранты, из предыдущей волны. Мы с ними не очень ладим. Для них последние сорок лет в Иране — беспросветный мрак, а мы, приехавшие позже, чем они, как бы олицетворение этого мрака. С одной стороны, они правы: Исламская Республика — это мрак. Но у мрака есть оттенки, в которых они не разбираются. Зато они все обожают шаха и мечтают о его возвращении.

— А шах был совсем плохой?

— Ужасный. Не лучше, чем муллы. Я, честно говоря, вообще не знаю, когда было хорошо. При Каджарах? При Мосаддыке? Может, при Мосаддыке. При Пехлеви — точно нет. При англичанах — тоже. Про нынешних и говорить нечего. Из огня в полымя.

Я вспоминаю, как три месяца назад, когда мы отмечали Шаб-е Ялда, Мехди иронично перефразировал зороастрийскую подоплеку зимнего праздника: «В общем, в этот день силы зла отступили, решив, что люди и без них справятся».

* * *

Кажется, я уже писал этот текст. Рассказ о погружении в иную культурную и языковую среду на фоне пограничных ситуаций, которыми переполнены будни врача. Разве это не повторение пройденного? Эмиграция и больница — разве не об этом вся моя проза? Но меняется мир, меняются и вопросы, на которые я пытаюсь самому себе ответить. События последнего года поначалу повергли меня в состояние шока, когда невозможно было ни говорить, ни думать, а затем понемногу улеглись в сознании, как это всегда бывает, и превратились в саднящий фон для рутинной жизни на другом конце света. То, что я когда-то выбрал себе в качестве точки отсчета, обессмыслилось, все прежние устремления кажутся необязательными условностями. По-видимому, надо продолжать делать то, что делал раньше. Говорить, писать, хотя не очень понятно, зачем и о чем. Внутренняя потребность никуда не исчезла, но ушла почва из-под ног, а вместе с ней и цель говорения. Что именно ты хочешь сказать? О чем тебе так уж необходимо поведать миру, в котором падают бомбы? О переживаниях повседневности и отголосках трагедии глубоко в тылу, на другом конце света? Написать еще одну главу в бесконечной саге твоего нью-йоркского мультикультурализма? Не знаю. Ничего не знаю. Кроме того, что немота, в которую ничего не стоит провалиться, еще хуже бесцельного говорения наугад. А любое говорение дается с трудом, как при саднящем горле.

Перевернутый мир. Страх перед будущим. О чем бы ты ни писал сейчас, все равно пишешь об этом. Вживание в опыт Другого — излюбленная тема из прежней жизни — оказывается точкой опоры ровно потому, что весь нынешний ужас, повторяющий ужасы семидесятипятилетней давности, строится на объективации и ненависти к Другому. После любой катастрофы приходится изобретать себя заново, начинать с нуля. Но с нуля не получается; осиротевшее «я» по-прежнему ищет, куда приткнуться. И находит частичное утешение в том, что Другие — это мы, наш русско-еврейско-персидский микрокосм с его научными прениями, спорами о политике, писательским часом, читательским клубом, шашлычным дымом, детским визгом, праздниками и буднями, близкой дружбой и одомашниванием чужой культуры, раньше казавшейся столь недоступной. И все это — на фоне потрясений, в реальность которых до сих пор невозможно до конца поверить; на фоне саднящих воспоминаний и невозможности вернуться в прежнюю жизнь. На фоне вселенского плача по Сиявушу, вслед за которым, если верить в зороастрийский миропорядок, всегда приходит весна, обновление и возрождение, прекрасный праздник Навруз.

Подав наконец заявку на грант, мы разводим костер во дворе у Мехди и Наргес, как делают все иранцы в преддверии праздника. «В детстве я больше всего любил, когда ранней весной во дворе разводили большой костер и пекли в нем картошку», — говорит Мехди, и я тут же вспоминаю свой московский двор. «…А зимой на улицах продавали горячую печеную свеклу, посыпанную гольпаром[236]… Вот что такое счастье». Печеная свекла с гольпаром, хрустящий теплый сангак[237]. Или квас из бочки, беляши, завернутые в газету. Запах весны на улице Демьяна Бедного. Вот о чем невозможно теперь думать, вот чего мы внезапно лишились: возможности ностальгии. К тоске по детству больше нет доступа. Мой слон не помнит больше Индустана.

Но есть Грейт-Нек, где петарды взрывают не только на 4 июля, но и на Навруз. Еще неделю назад здесь праздновали 8 Марта. В нынешнем году Международный женский день актуален как никогда. Символом праздника стала разошедшаяся по интернету фотография: иранские школьницы, сняв хиджаб, дружно показывают средние пальцы портрету аятоллы Хаменеи, висящему на стене классной комнаты. Зан, зендеги, азади! А сейчас все готовят хафтсин — традиционный праздничный стол, на котором выложены обязательные атрибуты, чьи названия начинаются на букву «син»: яблоко («сиб») символизирует красоту, чеснок («сир») — здоровье, ростки чечевицы («сабзе») — возрождение природы, гиацинты («сомбол») — любовь, хлебный пудинг («саману») — достаток, уксус («серке») — терпение и мудрость, сумах («сомаг») — рассвет. Нарядный хафтсин, символ главного иранского праздника, кажется мне чем-то средним между новогодней елкой и тарелкой для Песаха. Я хожу по гостям, сравнивая хафтсины (у кого пышнее, у Мохсена с Симой или у Мехди с Наргес?). Мехди говорит: «Некоторые используют в качестве сабзе ростки пшеницы или чеснока, но это неправильно. Лучшее сабзе для хафтсина — из чечевицы».

Субботним утром мы ведем детей на «большой хафтсин» в нью-йоркском Центре азиатских культур: детское представление, очень напоминающее «елки» из моего детства. Те же игры, конфеты, музыкальный спектакль. Родители фотографируют детей на фоне роскошного хафтсина в центре зала. Кроме обязательной семерки этот хафтсин включает в себя дополнительные элементы: монеты («сэкке»), часы («са-ат»), крашеные яйца, печенье в форме золотых рыбок. Но пурист Мехди не признает этой отсебятины, его домашний хафтсин — по букве, всем хафтсинам хафтсин. После детского представления мы идем есть «кюкю сабзи», новогодний омлет с зеленью, орехами и барбарисом. А вечером устраиваем прыжки через огонь. Тут мы, конечно, нарушаем традицию: через костер надо было прыгать три дня назад, в последнюю среду уходящего года («чахаршанбе сури»). Но в среду нам было не до того, мы дописывали заявку на грант. Дописали и сдали в самый последний момент, еле-еле успели забить тридцать гвоздей в один присест. Теперь, значит, будем праздновать «красную среду» в субботний вечер. Все от мала до велика, то бишь от Эмилии с Дашей до нас с Мехди, прыгают через костер со словами «Сорхи-е то аз ман, зарди-е ман аз то» («Румянец мой — от тебя, желтизна твоя — от меня»). Гори-гори ясно, забери желтизну, дай румянец, и да будет повержен Ахриман, да восторжествуют силы света, добра, человечности. Да будет так.

2022–2023

ОТЕЦ ЯБЛОК

В Казахстан я должен был лететь вместе с Бахытом Кенжеевым. Его пригласили на какое-то литературное мероприятие в качестве свадебного генерала. Я же изначально собирался в совсем другую часть света в качестве врача-волонтера, но в последний момент все отменилось из‐за административных неувязок, и у меня остались свободными две недели отпуска, которые я взял под волонтерство. Узнав об этом, Бахыт предложил присоединиться к нему: «Устроим вечер на троих. Ты, Ерболка Жумагулов и я. Представишь свою новую книжку». Я с радостью согласился и в тот же вечер купил билет в Алматы с заездом в Тбилиси. Но на другой день выяснилось, что Бахыт перепутал даты и билеты, которые я взял, практически не совпадают с его визитом. «Не беда, — утешил меня Ербол, — почитаем на двоих. Ты сказал, у тебя в Алматы четыре дня будет? Я думаю, мы за это время успеем все самое главное: зарезать барана, нажраться и поорать политические лозунги». На том и порешили.

За неделю до вылета я решил уточнить, когда и где мы читаем, но Ербол выпал из переписки. Зато объявились друзья из Бишкека, Айжамал и Муса; узнав о моем приезде, они тоже решили нагрянуть в Алматы. Кроме того, у меня возникла идея заехать в Астану, навестить мою добрую приятельницу Олю Мексину; последние несколько лет она преподает писательское мастерство в Назарбаевском университете.

И вот казахские гастроли уже на носу, а планы остаются туманными. От Ербола по-прежнему ни слуху ни духу; партия моих книжек, которую три недели назад выслали из Москвы для алматинской презентации, так и не дошла. Я начинаю волноваться, и волнение мое растет после разговора с Максимом Осиповым, красочно вспоминающим, как он летал в Алматы в начале лихих 90‐х. Как вез деньги какому-то знакомому знакомого, авторитету и композитору в одном лице. Как приехал к этому авторитету с другим знакомым, тоже композитором, и как авторитет допытывался у них, знают ли они некоего Эдика. «Не близко», — уклончиво отвечал знакомый Осипова. И тогда авторитет, многозначительно глядя в глаза собеседнику, ошарашил новостью: «Убили его». Максим так по сей день и не знает: то ли он действительно существовал, этот Эдик, и его действительно убили, то ли это была такая фигура речи. Как затем их отправили подписывать какой-то непонятный договор. Квартира на краю города, в ней дюжина мужчин в дорогих костюмах, и все мертвецки пьяны, кто-то прямо в костюме валяется в ванне, кто-то отключился на кухне. «Кто же подписывать будет?» — вопрошает озадаченный Осипов. И навстречу ему поднимается наименее пьяный из присутствующих, представляется: «Меня зовут Ислам». И, помолчав, добавляет: «Это религия такая». И так далее и тому подобное. Для разбитного автофикшна — идеально, но все же я предпочел бы сюжет поспокойней. Поживем — увидим.

Под вечер, за два часа до вылета, написал Ербол: «Посылка пришла. Но я еще не дошел до нее». Посылка — это, хочется надеяться, долгожданные книги из Москвы. Если так, уже что-то!

* * *

По пути из Алматы в Астану — бесконечная степь, вся в белых, голубых и лиловых цветах, в колючих кустарниках, абсолютная плоскость рельефа. Восемьдесят лет назад, во время войны, где-то в этих степях оказались в эвакуации моя бабушка Неля, тетя Клара и прабабушка Соня. Джамбулская область, колхоз «Трудовик». Над ворсистой плоскостью проносятся легкие облака, и все, что было или будет, мигом стирается в этой пустоши, кажется нереальным. Кое-где летняя степь выглядит совсем вылинявшей, переходит из одного оттенка пыльно-бежевого в другой. Пыльно-желтая, пыльно-зеленая, пыльно-бурая… Приглушенные краски, неторопливо чередуясь, сообщают друг другу, что, кроме них, здесь ничего нет, а значит, все спокойно, все далеко. Но зимой тут совсем другая картина. Резкий континентальный климат, температура может упасть и до минус сорока. Воображение рисует заснеженную степь, три женские фигуры, закутанные в платки, с трудом передвигающие ноги против ветра и снегопада. Смазанный архивный снимок, которого нет.

Астана, она же Нурсултан, — постсоветский Дубай в степи, бывший Целиноград. Первое, что ты видишь при въезде в город, — помпезная мечеть с золочеными куполами, рядом — стеклянная башня. Дальше — больше: огромные мечети-новоделы с минаретами-небоскребами. Ербол сказал: «Это мертвая архитектура». Но ведь и купола Самарканда были когда-то новоделами. Современность не менее интересна, чем древность. Тем более что древней архитектуры в Казахстане, кажется, не существует. «Старым городом» называется невзрачный квартал советских пятиэтажек. «Ну да, мы ведь кочевники, никогда ничего не строили, кроме юрт. Поэтому сейчас, когда у нас появляются деньги и мы начинаем строить, это выглядит не ахти. Понатыкано черт-те как, главное, чтоб дорого-богато. Потому я и говорю, что в Астане — мертвая архитектура. У нас в Алматы все-таки по-другому, тут остался советский конструктивизм, со времен Кунаева. Есть на что посмотреть».

И все-таки этот «постсоветский Дубай» впечатляет своим пусть хаотичным и эклектичным, но величием замысла. «Каркасы, трубы, корпуса настырно лезут в небеса…» Золотые стелы, статуи Абая, скамейки с цитатами из Абая и Елбасы. Памятники первым казахским ханам Керею и Жанибеку, карандашевидные памятники ракетам Байконура. Смотровая башня «Байтерек», оперный театр, набережная реки Есиль. Желание создать свое небывалое (например, «Хан-Шатыр», огромный торговый центр в виде ханского шатра: внутри пляж с песком) сочетается с желанием воспроизвести лучшее, что есть в других городах мира. Вот Триумфальная арка, вот пирамида Лувра. Все чудеса света на одном пятачке — так строили Лас-Вегас и Диснейленд. Здешняя пирамида Лувра называется Дворец мира и согласия. Какой-нибудь император династии Цинь остался бы доволен этим названием.

Оля Мексина — подруга юности, с которой мы много лет не общались, а в этом году возобновили контакт после смерти Алексея Цветкова. Она здесь уже три года, преподает писательское мастерство в Университете Назарбаева. Живет в квартире в кампусе с двенадцатилетней дочерью Эльзой и двухлетним сыном Геком. Кругом экспаты-преподаватели, дети учатся в экспатской школе. «Мертвая архитектура» университетского кампуса напоминает футуристические жилые массивы в Шанхае. На КПП я, следуя Олькиным инструкциям, сообщаю охраннику по-английски: «I am going to block 39». И он реагирует ровно так, как предсказывала Олька: «Ни хрена не понял. Проходи».

Жизнь в кампусе комфортна и интересна. Олька общается с пришельцами со всего света.

— А с местными ты много общаешься?

— Ты пытаешься понять, живу ли я в настоящем Казахстане? Нет, не живу. Но имею о нем некоторое представление и отношусь с большой теплотой. Казахи очень доброжелательны и открыты, в них не чувствуется «совка». Кроме того, они лишены национальной болезни под названием алкоголизм. В общем, с ними хорошо.

Вечером Олька ведет меня в ресторан национальной кухни: кумыс, курут, казы, карта, жал, жая, куырдак, бешбармак[238].

— Хочешь баурсаки?

— Это пончики?

— Если хочешь обидеть казаха, скажи ему, что баурсаки — это пончики.

— А чем они отличаются?

— Всем!.. Но вообще да, это пончики.

* * *

В ясный день из окна самолета степь похожа на причудливые узоры на морском дне, отпечатки трилобитов, коралловые наросты под кисельной толщей неба-воды. Я печатаю свои путевые заметки в ноутбук, чем немедленно привлекаю внимание попутчика.

— А вы кто, журналист?

— Нет.

— Блогер?

— Ну, просто пишу.

— А-а. А что вы пишете? Романы?

— В том числе. Вот новую книжку буду представлять в доме на Барибаева послезавтра. Приходите.

— Да, спасибо. Ну, я на Каспии уже буду. Отдыхать на море еду. У меня там дом. Вот на две недели один, без семьи. Отдохну от работы.

— А чем вы занимаетесь?

— Предприниматель я.

— В Астане живете? Там хорошие возможности для предпринимательства?

— В Астане-то? Да-а. Там раньше одни бахчи да картофельные поля были, целина. А теперь вон как. Да вообще по Казахстану хорошо сейчас. Мой батя всегда говорит: в советское время мы за предпринимательство под статьей ходили. А сейчас и субсидии дают, двигай, говорят, бизнес. А народ ленится. Страна им все дает вообще. Бери не хочу. А раньше статья была! — повторяет он, как особенно удачную шутку, над которой сам же хохочет.

* * *

По дороге из аэропорта рассказываю Ерболу про своего попутчика-предпринимателя. «Торгаш, что ли? — морщится Ербол. — Это не по-казахски. Вот узбеки, они сарты, оседлые, они всегда торговали. А мы кочевники, у нас торгашество западло считалось. Ну сейчас все по-другому, конечно».

Жена Ербола, Агата, — русская, но говорит по-казахски. Или, во всяком случае, понимает и учится говорить. Все-таки замужем за Ерболом уже 14 лет. Сама она родилась и выросла в Узбекистане, учила узбекский, так что казахский учить было несколько проще, чем если бы совсем с нуля. Говорит, что «училась вместе с детьми» (сыну — 11, дочери Диане — 13), которых растят в казахских традициях. По словам Ербола, большинству русских, живущих в Казахстане, никогда даже в голову не приходило пытаться выучить казахский язык. Ербол же — самопровозглашенный казахский националист. Говорит, что стал им, прожив пять лет в Москве. Сетует, что казахи недостаточно чтут заповеди Корана. Я вставляю, что в аэропорту видел целую группу людей, женщин в хиджабах и мужчин в длинных бородах, летящих, насколько я понял, в Мекку.

— Ну это ничего не значит, — вступает в разговор тринадцатилетняя Диана. — Хадж — это просто модно, гламурно. В соцсетях фотки запостить: о, смотрите, какой я крутой, я хадж совершил…

— Ну и как тебе Астана? — меняет тему Ербол.

Говорю: мне понравилось. Разумеется, там нет никаких древних развалин и святых мест, но и то, что есть, по-своему очень впечатляет. Если вдуматься, этот проект Назарбаева не так уж отличается от проектов средневековых султанов и халифов, бросавших все силы на строительство какого-нибудь нового чуда света. Возможно, через пять веков (если, конечно, человечество еще будет существовать) туристы будут ездить в Астану так же, как сегодня ездят поглазеть на Тадж-Махал. Но Ербола мои доводы не убеждают.

— На строительство Астаны ушло 60 миллиардов из госбюджета. А сколько еще на поддержание? Там же у каждого небоскреба своя котельная. Все углем топят, зимой снег черный. Все розовые фламинго улетели. Пруды осушили. Когда строили, всем обещали по озерцу перед домом, и где они, те озерца?.. Да ты пей чай-то, брат, чё не пьешь? Знаешь, как надо? Вот это таро, жареное просо, бросаешь в чай. Оно вкус придает. А когда размокнет, его с маслом едят. Каша по-казахски.

Ербол — человек-легенда. Был футболистом, играл в юношеской сборной Казахстана. Потом поступил в Литературный институт и уехал в Москву, где прожил пять лет. Вернувшись в Алматы, работал колумнистом, регулярно писал обличительные статьи о коррупции в правительственном аппарате.

— И все-таки надо признать, что Назарбаев был гениальным политиком. Ты посмотри, как он ушел: чисто, красиво. Сложил полномочия. Никто его не свергал. Я его всегда критиковал, а теперь скажу так: если б я в Узбекистане жил, то я за одно только высказывание вроде тех, что я себе позволял в газете, получил бы хороший срок. А я эти свои колонки по две в неделю писал и до сих пор на свободе гуляю. Кроме того, при Назарбаеве страна поднялась конкретно. Хотя, конечно, до Кунаева ему далеко. Вот это лидер был, Кунаев. Я сейчас о нем фильм снимаю.

Помимо газеты Ербол работал на «Казахфильме». Снял полнометражный фильм «Книга» об исламе в Казахстане. Фильм получил приз на фестивале в Пусане, но в Казахстане допущен к прокату не был. Таким образом, Ербол — исламист, казахский националист, футболист, русскоязычный поэт и кинорежиссер в одном лице. Он близко знает поэта Сулейменова и режиссера Амиркулова, перевел на русский «Назидания» Абая. Своими литературными учителями он считает Цветкова и Бахыта, через которых мы и познакомились с ним без малого двадцать лет назад. Все это время наша дружба была виртуальной.

— Ты молодец, что приехал, брат, но в следующий раз ты должен приехать недели на три, вот тогда все увидишь и кое-что начнешь понимать в нашей казахской жизни.

Я бы рад недели на три, да кто же меня отпустит? Впрочем, мир, в который я сейчас попал, настолько ярок и непривычен, что за несколько дней моего турне по Казахстану впечатлений в разы больше, чем могло бы накопиться за три недели каких-нибудь европейских каникул. Вернусь «пространством и временем полный», главное — не попасть в аварию: Ербол носится по городу на своем стареньком «гангста-джипе» с лихостью каскадера.

Попив чай у родителей Ербола, мы мчимся на почту забирать прибывшую наконец из Москвы партию моих книжек, а оттуда — в шашлычную, где, как нам сейчас отрапортовал ассистент Ербола, только что зарезали барана.

— А что значит «ассистент»? Ассистент режиссера?

— Ну, в частности, да, но не только. Вообще ассистент. Я ему не плачу. Но он мне помогает и с кино, и вообще. Я для него вроде учителя. У него два года назад на руках от ковида отец умер. И он тогда совсем голову потерял. Дрался все время, в переделки попадал всякие. Он же весь в пулевых и ножевых ранениях, я удивляюсь, как он вообще еще жив до сих пор. Ну вот, значит, два года назад я увидел, как он с кем-то срется в соцсетях. И я ему в личку написал типа: «Ты чего творишь, брат? Где твоя голова?» Пишу: «Быстро садись в тачку и езжай ко мне, я тебе голову-то вправлю. Вот мой адрес. Чтоб в течение получаса был у меня». Ну ляпнул, а он — раз, возьми да приедь. И я его воспитывать начал, так с тех пор и воспитываю. К кино привлек, он тащится от этого дела. Он маугли такой, детеныш, хотя у самого уже дети. Но он хороший, Ернат, ну ты увидишь.

Оказалось, все правда: высокий красавец Ернат, весь в шрамах от боевых ранений, безбашенный, всегда готовый ввязаться в драку и в то же время трогательно почтительный и преданный, называет Ербола на «вы», повторяет, что готов за него жизнь отдать (и выглядит так, будто действительно готов). Эдакий кшатрий, прирожденный воин.

— Лучше поживи еще, — ворчит Ербол. И поворачивается ко мне: — Знаешь, говорят, в семье не без урода? Это про нашего Ерната. Он же не из низов каких-нибудь, он из рода Назарбаева! Он бы мог все иметь, большим человеком мог бы стать, а он вместо этого по дворам дерется.

— У меня еще мама — филолог, — подхватывает Ернат. — Ерике правду сказал, у меня в семье все умные, а я — так. Но я сижу сейчас за одним столом с Ерике и с тобой, брат. А вы умные люди, писатели, ты вообще еврей из Нью-Йорка, блин. И я с вами за одним столом сижу, это же не просто так. Меня на районе все знают и респект мне кидают. Вот приедешь ко мне, я тебе все покажу, брат, сам увидишь. Я с утра во двор выхожу, мангал ставлю, шашлыки сам мариную. У меня сосед — мент, так я его подзываю, типа: братан, у нас сегодня праздник будет, я тебе сразу говорю, чтобы никаких облав, если хочешь с нами посидеть, пожалуйста, мы тебя угостим. А он такой: Ерна, у меня к тебе полное доверие, ты красавчик, даже не думай. У нас на районе все время что-то происходит. Вот только вчера двух закладчиков по двору гонял. Так один из них меня башкой в ребро боднул, а другой вообще перо достал. Я и не заметил, как он меня полоснул. Домой прихожу — кровища везде. Вон видишь, как они меня сделали. — Ернат поднимает футболку, там действительно весьма красочно. — Но я их ушатал, бро, больше к нам не сунутся.

У Ерната тоже богатая биография: он работал в Дубае, в Майами (программа Work and Travel). Теперь — протеже Ербола.

Мы едим шашлыки из только что зарезанного барана, пьем виски и ташкентский чай. Ернат рассказывает про свои ратные подвиги, а Ербол сыплет цитатами из Джемаля и ненавязчиво проводит ликбез по части тюркской истории и культуры. Ловко жонглирует историческими именами и датами событий. Его эрудиция впечатляет, и слушать можно без конца. Но нам пора на другую встречу — с друзьями из Бишкека.

По дороге заезжаем что-то кому-то передать. Стекляшка в спальном районе. У входа тусуются гопнического вида ребята. Boyz n da hood. Ернат со всеми обнимается, стукается кулаками. Один из них, совсем канонического вида, подходит к нам поговорить. «Как дела, брат?» — «Рахмет, брат». У него рэперские штаны — одна штанина ворует, другая караулит, длинные волосы, собранные в пучок, клочковатая борода, кепка задом наперед. Ернат обращается к Ерболу:

— Смотрите, Ерике, может, его на роль какую? Фактурное лицо ведь!

— Только не на роль бандита! — ставит условие обладатель фактурного лица.

— А на какую тебя роль, воспитателя детсада, что ли? — смеется Ербол.

— Не, — серьезно отвечает тот, — я хочу быть типа такой селф-мейд, из нашей фавелы в князи.

Гостей из Бишкека зовут Айжамал и Муса. Айжамал — сестра моей приятельницы Маши Лихтеровой. Маша — наполовину еврейка, наполовину кыргызка; Айжамал — с кыргызской стороны. Мы переписывались с Айжамал и ее мужем Мусой в соцсетях. Узнав, что я буду в Алматы, они решили приехать из Бишкека, чтобы развиртуализироваться. И в первые же минуты знакомства становится понятно, что все не зря. Помню, как Бахыт описывал свое знакомство с Сопровским: один из них вворачивал в разговор цитату из какой-нибудь любимой книги, а другой тотчас эту цитату продолжал. Так и с Мусой. Удивительная встреча двух людей: один — из Бишкека, другой — из Нью-Йорка, но на полке у них стоят одни и те же книги. Или почти одни и те же. Муса говорит, что его любимый поэт Парщиков. «Когда он умер, мне в Бишкеке даже погоревать было не с кем». Впрочем, наш разговор не ограничивается одной поэзией. Муса разносторонне образован, внимательный и вдумчивый собеседник. И у меня не просто не возникает ощущения, что мы из разных миров, наоборот: странно, что мы, так совпадающие в книгах, цитатах, суждениях и точках отсчета, не были знакомы раньше. Да и Айжамал — не менее интересный и тонкий собеседник, чем ее муж; впрочем, это было понятно еще по ее остроумным сетевым репликам.

Ербол возит нас по центру города: Аль-Фараби, Дворец республики, театр Ауэзова, гостиница «Казахстан», памятник Абаю. Проспект Назарбаева (бывший проспект Фурманова), арыки по краям дорог. Город очень зеленый, но не очень фотогеничный. Однако наш проводник ежеминутно постит фотоотчеты. Подпись: «Стесин уже дикарствует. Жрет придорожный урюк». Раньше все улицы Алматы были усажены фруктовыми деревьями — абрикосами, грушами, вишнями, яблонями. Один из районов даже назывался в народе «Компот». А название города, Алматы, означает «Яблоневый». Прежнее, советское название имеет несколько другой смысл, что-то вроде «Отец яблок». «Нью-Йорк же называют Большим яблоком, да? Выходит, мой город твоему — батька». «Алма» — на казахском означает «яблоко», а также приказ «не бери». Существует ли какое-нибудь лингвистическое объяснение такой невероятной отсылке к библейской притче, заложенной в самом языке? Как бы то ни было, Казахстан — родина не только розовых фламинго, но и яблок. Первый дикий сорт яблок — отсюда. «Пробовал когда-нибудь яблоки „апорт“?» Нет, увы, не пробовал. «Тогда ты не знаешь, что такое яблоки». Стоит занести одно яблоко в комнату, и все помещение наполнится необычайным яблочным ароматом. Но сейчас от этих яблоневых и прочих фруктовых посадок вдоль главных улиц почти ничего не осталось. Их вырубили, а на их место посадили тополя: городским властям надоело счищать с тротуаров раздавленные ягоды и фрукты. Остался только ностальгический шлягер Юрия Антонова. «Вишневые, Грушевые, Тенистые, Прохладные, как будто в детство дальнее ведут меня они, — это про наш город вообще-то!» Но в 2022 году в Алматы эту древнюю песню никто не слушает. Из машин доносится казахский рэп. Лицо Ербола расплывается в одобряющей улыбке: «О, Джа Халиба слушают… молодцы. Джа Халиб — мой кореш». Айжамал подхватывает разговор о кыргызской и казахской музыке, и тут выясняется, что Казахстан — родина не только яблок и розовых фламинго, но и рэп-баттлов. Здесь это традиционный жанр, называется айтыс (у кыргызов — айтиш). Можно найти в ютубе. Хочу ли я послушать айтыс? Я киваю, продолжая поглощать придорожный дикий урюк. Но одним урюком сыт не будешь. С шашлыков прошло три часа, и нам снова пора к столу.

— Может, немного еще погуляем? — робко предлагаю я.

— Кыргызы и казахи гулять не любят, — строго отвечает Айжамал. — Они сразу на лошадь садятся. Поэтому у Кыргызстана, хоть и горная страна, до недавнего времени не было ни альпинистов, ни лыжников. Только наездники. Сразу на лошадь. А когда они с этой лошади слезут, наступает время шашлыков.

— Причем шашлыки могут быть из лошади, — добавляет Муса.

— Недаром все помнят строчку из классической казахской поэзии: «Коня на скаку приготовит…» — подхватывает Ербол.

— Конь в яблоках: кому масть, а кому рецепт, — парирует Муса.

— Когда кыргыз играет в шахматы, для него главное не мат поставить, а коней съесть, — не отстает Айжамал.

Кажется, этот обмен «конскими» бонмо может длиться бесконечно. Вот тебе и айтыс.

Ужинаем в ресторане «Ифтар», который находится в уйгурском районе. Заказываем уйгурский и дунганский лагман, а на закуску, само собой, два блюда из конины. Уйгуры к хараму относятся всерьез, поэтому привезенный из Нью-Йорка виски пришлось пронести под полой и разливать по пиалам, пока никто не видит. Что, впрочем, сделать не очень сложно, так как нам отводят отдельную комнату, где нас никто особенно не тревожит. Ужинаем на топчанах, на подушках. Ербол поглядывает на часы: после ужина нам предстоит еще одна встреча. Днем я познакомился с учеником Ербола, а сейчас увижу его учителя. Мы поедем к байке.

Байке — это Бахтияр Албани, любимый племянник Кунаева. Когда-то он окончил московский Институт стран Азии и Африки по специальности «тюркские языки и культура». Затем вернулся в Казахстан и прослыл здесь одним из главных знатоков тюркской истории, философом и культурологом, выдающимся думателем и говорителем. В последние годы он живет отшельником на окраине Алматы. Ербол бывает у него чуть ли не каждый вечер. Они курят кальян и обсуждают тенгрианство, Чингизидов, Бабуридов[239], Уйгурский и Кимакский каганаты. «Юрта», в которой принимает нас байке, оказывается утлой сторожкой на краю дачного поселка. Стол, несколько стульев, плита. На плите — обгорелый чайник. На столе — заварка, пакет с молоком и курительные принадлежности. Всюду окурки, все покрыто толстым слоем пепла и пыли. Курят здесь, по всей видимости, круглые сутки. «Под шаныраком[240] байке нельзя пить спиртное, это харам», — торжественно объявляет Ербол. На курение харам не распространяется. Сам байке — долговязый, худой как жердь. У него седые длинные волосы, стеклянные глаза и восковое, напрочь лишенное мимики лицо, на котором периодически зажигается и гаснет улыбка. Он похож на одного из тех великих йогов, которые, согласно легендам, неподвижно просиживали в пещерах по двенадцать лет и, возможно, даже задерживали на все это время дыхание. Последнее, впрочем, вряд ли: у байке — тяжелая клокочущая одышка и хриплый голос человека, чьи дыхательные пути вконец разрушены курением. При этом он на редкость красноречив и эрудирован. Его речь течет могучей полноводной рекой, и это течение уносит все — эпохи, города, имена исторических фигур, известных и не слишком, подробности исторических событий, о которых не прочтешь в «Википедии»; все оказывается на плаву, и, подхваченное потоком, одно обгоняет другое, имена и даты натыкаются друг на друга, обнаруживая себя в самом неожиданном соседстве, и из этого соседства извлекается какой-то неочевидный смысл, всегда, впрочем, служащий изначально заявленной пантюркской сверхидее. Теперь я понимаю, откуда черпает свою эрудицию и свои идеи Ербол. Время от времени байке прерывается, потеряв нить, и бормочет: «О чем это я говорил?» Прикладывается к кальяну, и река продолжает свое течение. Я не курю, но у меня от этого избытка голова идет кругом. Хан такой-то, кожа такой-то, история балбалов[241], связанная с каким-то указом Павла I, история казахских жузов, Чингизиды, Бабуриды, восстания, продразверстка и казахский голодомор… Тюркская этимология русских слов и имен: пироги — от бюреков, Ермолай — от Ербола. Даже у печатного пряника и у того тюркские корни: ведь пряники эти печатали на Басманной улице, а «басман» по-казахски — печать. Мир ордынских кочевников. «Узбеки — это сарты, оседлые. У них там архитектура. А казахи и кыргызы — кочевники, купола Самарканда — это не наше. А наше — это юрта, шанырак, разговоры. Сюда едут за разговорами». Восточный мудрец, суфий с легкими курильщика. Еще я отмечаю, что за весь вечер ни разу не упомянул своего знаменитого дядю.

На следующее утро, пока Ербол занимается какими-то киношными делами, мы с Айжамал и Мусой едем на «Медео» и Чимбулак. «Медео» — знаменитый каток и спортивный комплекс в горах, главная достопримечательность Алматы. Головокружительные виды, фуникулер. Горы, которые никогда не приближаются. Сколько ни едешь им навстречу, они всегда на одном и том же расстоянии от тебя. В Шымбулаке организованы всевозможные развлечения для туристов: можно пострелять из лука, посетить юрту, примерить традиционные наряды, посадить на плечо беркута. При этом чуть ли не все посетители этого парка аттракционов — казахи. Курорт для внутреннего туризма. На вершинах — горы снега, пасутся яки (это значит, что мы забрались выше чем на 3000 километров над уровнем моря; ниже яков не бывает). Местные жители собирают в горах эфедру и горную малину.

А мои новые друзья снова развлекают меня фольклором. Кыргызы говорят про казахов, что те — «люди без легких». «Казахстан — единственная страна, где нет ни одного тубдиспансера. Потому что казахи — люди без легких». Почему без легких? Потому что постоянно бьют себя в грудь. Казахское ячество не по вкусу их более скромным соседям, кыргызам. Узнаю от них и другие интересные вещи. Например, о том, что у казахов и кыргызов не принято хвалить своих детей. Считается, что, если будешь хвалить, злые духи могут умыкнуть. Поэтому лучший комплимент, который можно сделать ребенку, — это сказать «тьфу, какой страшный».

На обратном пути заезжаем в село, заприметив табличку «Кумыс — саумал». Саумал — свежее кобылье молоко. Навстречу нам выезжает чабан на лошади. Айжамал спрашивает по-кыргызски, есть ли у них кумыс. Отвечают: «Кымыз бар». Эта юрта — не для туристов, в ней живут. Внутри — советская стенка с секретером, диван, телевизор. На диване спит мальчуган. Хозяин юрты, обветренный человек, усаживает нас за стол. Меня сажают на почетное место, и я сижу там, немой истукан, ничего не понимая в их казахско-кыргызском разговоре. Иногда мне переводят: кобылу доят каждые два часа, саумал получают сразу, а первый кумыс — после суточной закваски. Иногда они сдают юрту на выходные и уезжают в горы. Кумыс наливают половником в пиалы. Он густой, кисло-сладкий. Я покупаю два литра. «Будем проводить курс кумысолечения». Между прочим, на кумысолечение ездили и Толстой, и Чехов. Не то чтобы Чехову это особенно помогло.

Долго в юрте сидеть не удастся, так как мне уже поминутно названивает Ербол. Где мы? Почему задерживаемся? Через полтора часа мы с Ерболом выступаем в Доме на Барибаева. Я говорю: мы покупаем кумыс. Какой кумыс? Мы же опоздаем! Так нельзя! Спешно прощаемся с хозяином юрты и едем обратно в город. На подъезде к городу снова звонит Ербол: когда мы будем? Через пятнадцать минут. Какие пятнадцать минут? Мы же никогда в жизни не успеем! Нам же еще ехать на Барибаева! Но когда мы, как и было сказано, подъезжаем через пятнадцать минут, Ербол на удивление спокоен.

— Н, теперь все нормально. Отсюда до Дома на Барибаева ехать пять минут.

— Чего ж ты нас торопил тогда?

— Ну я ж не мог предположить, что вы действительно через пятнадцать минут подъедете. У нас, когда говорят «Через пятнадцать минут буду», это значит «Буду часа через полтора». Говорят «Да я уже тут, я тебя из окна моей машины вижу» — это значит, он еще из дому не вышел.

После чтения, как полагается, водка и бешбармак. Тосты по кругу, графин за графином, водка запивается пивом. И вот уже Ернат тащит нас в турне по клубам и кальянным. «Я ж центровской, меня тут все знают». Обещает нам полный вип-сервис, не уточняя, что это значит. Мы идем за ним, заглядываем в какие-то людные и модные клубы, но вскоре начинаем уставать и хотеть баиньки. «Если б я был на двадцать лет моложе, куролесил бы тут с тобой до утра». Возвращаемся в мою гостиницу и там, вместо того, чтобы лечь спать, продолжаем мешать пиво с водкой до рассвета. Узкая компания: Ербол, я и наш верный воин Ернат. Пьем за то, что он у нас кшатрий, нет, самурай. Клянемся друг другу в вечном братстве. Ернат готов отдать за нас жизнь хоть сейчас. Но сейчас не надо, и вообще не надо, пусть лучше живет и занимается чем-нибудь путным. Звоним Кенжееву, признаемся и ему в любви. Кажется, он даже прослезился.

На следующее утро лечимся хашем и кумысом (кумысолечение продолжается!), едем гулять на Кок-Тюбе, потом — к Ерболу пить чай, и меня начинают задаривать подарками в дорогу: Агата дарит красивые домотканые жилетки для девочек, Диана — оберег от дурного глаза, Ербол — кулек домашнего курута (съешь парочку, и можно на лошадь прыгать) и книгу «Бандитская Алма-Ата». Насчет бандитской не знаю, но что лихая, отвязная, без тормозов — это точно. Теперь понимаю, почему все рассказы о пребывании в Алматы — что у Осипова, что у Цветкова — можно охарактеризовать как «комедийный алкотриллер». Приехал, выпили, и завертелось. Теперь и мне есть что рассказать. Не только об угаре, но и теплоте, об истинно казахском гостеприимстве. Муса, Айжамал, Ербол, Ернат — рахмет! Продолжение, надеюсь, следует.

Лето 2022

МЭРИ ПОППИНС ИЗ САМАРКАНДА

1

В начале 2020-го, когда Нью-Йорк стал одной из первых горячих точек ковидной пандемии, мы с женой решили последовать примеру многих знакомых и уехать из города, в котором прожили предыдущие двадцать лет. Ньюйоркцы до мозга костей, мы с трудом представляли себе жизнь за пределами небоскребной матрицы Манхэттена или ютящихся под рельсами надземки этнических анклавов Бруклина — Квинса — Бронкса. Все доводы «за» были умозрительными: тут — круглосуточные сирены скорой, увозящей соседей в реанимацию, и заточение в двухкомнатной квартире на 21‐м этаже, а там — раздолье, лес и луг, где смогут резвиться наши девочки, Соня и Даша, не говоря уже о близости к океану. К тому же госпиталь, где я работаю, находится там, на Лонг-Айленде, и я в кои-то веки смогу добираться до работы не по два часа в один конец, а за десять минут. Алка же будет работать из дому, смакуя новообретенную свободу удаленки. Но кто будет сидеть с девочками, следить за их онлайн-обучением (еще одно новшество, к которому с ходу не привыкнешь), пока Алка будет работать на своей удаленке, а я в больнице? Нужна хорошая няня с проживанием. Только где такую найдешь, да еще в предельно сжатые сроки? Мы обратились в одно агентство, в другое. Поговорили с несколькими кандидатами через вотсап. Что можно понять по такому собеседованию? Разве что совсем очевидное: от этой тетки с фиксами и прокуренным голосом лучше держаться подальше, от той с бегающим взглядом и путаной, то и дело меняющейся историей — тоже. Как в фильме «Миссис Даутфайр», где все потенциальные няни оказываются чудовищными фриками, пока не появляется персонаж Робина Уильямса. Увы, все сказки остались в предыдущей, доковидной жизни и ни на миссис Даутфайр, ни на Мэри Поппинс рассчитывать не приходится. Но в бесконечной череде кошмарных теток нам попалась милая субтильная девушка из Узбекистана. Очевидный минус: полное отсутствие русского и очень рудиментарное владение английским. Но, как гласит американская пословица, «попрошайки не могут быть привередами». Как-нибудь разберемся, объяснимся, либо она какой-нибудь язык выучит, либо мы. Иначе говоря, положение наше было довольно отчаянным. Переезд в дальние дали запланирован на ближайшую неделю, через две недели мы должны будем сдать ключи от съемной нью-йоркской квартиры, так что времени на поиски няни у нас не осталось. Пусть будет Садокат. В переводе с узбекского — «верность».

В предотъездные дни наши девочки были отправлены к дедушке с бабушкой в Коннектикут, а Садокат въехала в нашу полуразобранную квартиру, с тем чтобы помогать нам паковать вещи. В первый же день Алла позвонила мне на работу:

— Мне кажется, с этой Садокат каши не сваришь. Она за весь день запаковала три книги. А когда я попросила ее помыть холодильник, она расколошматила стеклянные полки, так что теперь нам за этот холодильник еще платить придется.

— Что значит «расколошматила»? Специально?

— Нет, случайно. Просто она чудовищная неумеха.

Вечером, когда я пришел с работы, по квартире плыл запах восточных специй. Это Садокат, пытаясь сгладить вину, приготовила нам дамляму[242] и лепешки. Заодно помыла всю посуду, на сей раз ничего не разбив, и сложила ее по-восточному: все миски и чашки перевернуты. После ужина, когда я по привычке начал было убирать со стола, меня остановили: хозяину дома, мужчине, не пристало мыть тарелки, это женская работа.

— Все это непривычно, конечно, но, по крайней мере, видно, что она старается.

— Да, — согласилась Алка, — но я, если честно, боюсь.

— Чего?

— Что она спалит дом или устроит потоп, а главное — что не уследит за девочками.

— Ну, если у тебя серьезные сомнения, давай скажем ей, что она нам не подходит. Ей же тоже нужно знать как можно скорее.

— Давай. Меня еще смущает, что она ни по-русски, ни по-английски толком не говорит. Мы с ней просто общаться не сможем, а уж девочки — тем более.

Несмотря на сложности с коммуникацией, мы успели узнать, откуда родом Садокат: из кишлака в Ургутском районе Узбекистана, на границе с Таджикистаном; из семьи табачных фермеров, старшая из троих детей. Вообще-то у них не принято, чтобы девушка училась в вузе, но отец у Садокат прогрессивный. Он разрешил ей поступить в Вестминстерский колледж в Ташкенте, а оттуда она по программе обмена попала в Америку. Проучилась здесь год и уже собиралась возвращаться домой, но тут, точнее, там случилась беда: ее младший брат рубил дрова, щепка попала ему в глаз. Повезли в Ташкент, там сделали операцию — неудачно. Занесли инфекцию. В результате глаз пришлось удалить. Через полгода удалось наконец добиться, чтобы ему поставили искусственный глаз. Все это, разумеется, отнюдь не бесплатно. Семья Садокат никогда не бедствовала, но оплачивать все операции в частных клиниках им сложно. Садокат решила задержаться в Америке, чтобы заработать денег, — благо ее студенческая виза позволяла ей оставаться в стране в течение трех лет. Работать не позволяла, но это не помеха: полстраны нанимает на работу нелегалов. Она проработала месяц уборщицей в гостинице, неделю — баристой в кафе, еще несколько недель — в магазине у бухарских евреев. Эта последняя работа оказалась самой тяжелой. Хозяева магазина — отец и сын. Сыну было лет пятьдесят, он был нервный, все время орал, даже на своего отца. Отцу — под восемьдесят. Он — «честный, но жадный». На все задирал цены. Помидоры по семь долларов фунт. Никто их не покупал. Они портились, и тогда он снижал цену до разумных пределов, но гнилые помидоры никто брать не станет. Сын обнаруживал партию сгнивших помидоров и орал сначала на Садокат, затем на старика, а затем снова на Садокат. Старик, в отличие от сына, никогда не орал. Он экзаменовал. «Садат, иди, дочка, сюда. Скажи, сколько это стоит? А это?» И попробуй только ошибиться.

Бедная Садокат! Вот и еще одна работа не выгорела.

— Прости, пожалуйста, мне очень неприятно это говорить… Но нам, по-видимому, все-таки придется с тобой расстаться. Ты очень хорошая. Просто мы с Аллой поняли, что нам нужна русскоязычная няня, иначе нам сложно.

Садокат не обижается. Улыбается, говорит успокаивающе:

— No problem. Я понимаю. Thank you for giving me a chance.

Теперь ей надо будет искать не только новую работу, но и жилье. Я говорю:

— Мы выезжаем из этой квартиры завтра утром, но наша аренда заканчивается только на следующей неделе. Если хочешь, можешь побыть здесь еще несколько дней, мы оставим тебе ключи. Или, наоборот, уехать с нами на Лонг-Айленд и пожить у нас там до тех пор, пока не найдешь себе квартиру.

Садокат предпочитает второй вариант. Ей будет страшно одной в пустой нью-йоркской квартире. Лучше она поедет с нами, поможет нам там распаковать все вещи и в течение двух-трех дней определится, что ей делать дальше. В Квинсе у нее есть знакомые, они помогут ей найти жилье. Два-три дня, не больше.

— Thank you, I am very lucky you are so kind.

Нет, повезло не ей, а нам. Это Садокат распаковала нам все вещи, предварительно устроив влажную уборку на новом месте. Это она умудрилась состряпать вкуснейший узбекский ужин из минимального запаса продуктов, привезенных из Квинса. Есть ли вероятность, что завтра она устроит потоп или спалит дом? Вероятность есть всегда, никто ни от чего не застрахован. Но от добра добра не ищут. Расколошматить холодильник может каждый. А язык, ну что язык, приспособимся как-нибудь.

— Садо, мы тут еще подумали… Если ты не против, мы бы хотели, чтобы ты осталась у нас. С языком как-нибудь разберемся.

— I am so happy!

Она прожила у нас год, и за этот год странное, двойственное впечатление, которое она произвела на меня в первые недели, только усилилось. С одной стороны, я никогда прежде так отчетливо не чувствовал, что имею дело с человеком с другой планеты. Даже африканцы, с которыми я жил в Гане, были в культурном отношении не то чтобы ближе, но как-то понятнее. Может быть, потому, что Гана поневоле впитала бытовую и духовную культуру колонизаторов из Англии — сильнее, чем родина Садокат впитала Советский Союз. Возможно, советизация и вовсе не коснулась ее родного кишлака. И при советской власти, и после нее они жили, как жили всегда: по своим непонятным мне правилам и представлениям. И в то же время никто никогда не вызывал у меня такого моментального, безоговорочного доверия, как Садо. Она могла бы спалить дом или устроить потоп (Алка не ошиблась: в некоторых вещах наша няня и правда была неумехой), но ее искренность, порядочность, чистота побуждений не подлежали сомнению. При всей культурной непостижимости в ней не было ничего чужого, она с самого начала ощущалась абсолютно своей. Родной человек с другой планеты.

Кажется, и она ощущала примерно так же, о чем свидетельствовала запись, которую я обнаружил у нее на ФБ-страничке (запись была по-узбекски и, очевидно, не предназначалась для наших глаз, но автоматический переводчик всегда тут как тут). «Нам всю жизнь говорили, что Израиль — наш враг, но вот я сейчас живу в еврейской семье, и они относятся ко мне как к своей дочке. Они даже к Рамадану отнеслись с уважением». Что правда, то правда: когда Садо сообщила, что собирается соблюдать Рамадан, я решил основательно подготовиться. Благо я дважды оказывался в мусульманских странах во время священного месяца и приблизительно помнил, что едят на ифтар[243]. Купил фиников, кренделей, сварил суп «харира», который полюбил, когда был в Марокко. После захода солнца отнес поднос с едой и водой в комнату Садокат. Она аж прослезилась.

— Это мне?

— Тебе, конечно. Рамадан карим!

— А почему это Садо принесли столько вкусного? — возмутилась выглянувшая из соседней комнаты Соня.

— Потому что у нее Рамадан, она весь день постилась.

— Тогда я тоже буду поститься. Если я завтра буду поститься, мне тоже принесут вкусное? У меня тоже будет Рамадан.

— Пожалуйста, если хочешь. Но тогда тебе придется проснуться в четыре часа утра на сухур вместе с Садо, а потом не есть до заката. Ты готова?

— Готова!

На следующий вечер, вернувшись с работы, я снова приготовил поднос для ифтара. Но на сей раз меня встретили не слезами, а смущенной улыбкой:

— Thank you, Sasha… You know, Sonya and I overslept. I did not fast today. I think I will try again next year[244].

Куда удачнее прошло празднование Навруза. Тут у меня тоже имелся некоторый культурный задел: коллеги и друзья из Ирана. От них я узнал и про Навруз, и про Шаб-е Ялда, ночь накануне зимнего солнцестояния, когда принято есть гранаты и читать Саади с Хафизом, празднуя начало победы света над тьмой. Все это отмечали еще в мединститутском общежитии, причем по всем правилам. Даже хафтсин устроили, эдакий зороастрийский седер. Я запомнил, что там были яблоки (как у евреев на Рош ха-Шану), ростки пшеницы, крашеные яйца, зеркало и «Шахнаме». Остальные элементы обряда мне подсказал гугл: чеснок (символ медицины), уксус (символ терпения), хлебный пудинг (символ богатства), сумах (символ рассвета). «И хаомой молочной, и прутьями барсмана»[245]. Все это я поставил на стол. Садо, в свою очередь, напекла самсы и приготовила плов. После ужина мы развели во дворе небольшой костер: какой же Навруз без прыжков через огонь? Не скрою, я был горд тем, что устроил все в согласии с древним обычаем. Садо, кажется, тоже осталась довольна. Говорила, что такого веселого Навруза и не припомнит. И только уже в самом конце задала вопрос, который, по-видимому, не давал ей покоя весь вечер: вот эти вещи на столе — зеркало, яблоки, яйца, уксус и остальное — это что, еврейская традиция, да? У них дома о таком не слыхали.

Первое, что поразило меня, когда она въехала к нам, — это количество вещей, с которыми она уже второй год жила в Америке: один скромный чемодан. Кроме одежды и зубной щетки она возила с собой чашку для чая и банку драгоценного горного меда, который дал ей в дорогу отец. Этот мед считался чуть ли не панацеей. Каждое утро она съедала по пол чайной ложки и, разумеется, предлагала нам. «Please, take it, это очень полезно». Но, несмотря на целительный мед, она не производила впечатление человека, пышущего здоровьем: то и дело жаловалась на усталость, головокружения и ломоту в суставах, в воскресенье могла проспать весь день — и при этом не выспаться. К зиме вся эта симптоматика усилилась, и я записал ее к нашему семейному врачу, чтобы та провела общее обследование. Стандартный набор анализов тотчас выявил причину недомогания: оказывается, бедная Садокат подхватила эндемичный для Лонг-Айленда боррелиоз. После месячного курса антибиотиков (в сочетании с удвоенной ежеутренней дозой горного меда) ей полегчало, хотя некоторые симптомы все же остались. Например, ее страшно укачивало в машине. Правда, Алла утверждала, что это не от боррелиоза, а от моего вождения. Не знаю, не знаю. Каждый верит в свое, и попробуй кого-нибудь переубедить — особенно там, где речь идет о медицине. Будь ты хоть трижды врач, твой авторитет — ничто в сравнении с поверьями бабушек и дедушек. И вот уже Садокат растолковывает мне, как ребенку, прописные истины: если упражняться и вспотеть, а потом пить холодную воду, эта вода остается в легких, и человек быстрее стареет. «Как же ты можешь этого не знать? Ты же врач!» Когда я объясняю, что западной медицине об этом ничего не известно, она только пожимает плечами. «Нет? Ну, может, у людей в разных странах это происходит по-разному. У нас в Узбекистане — так». Остается только записывать все эти диковинные поверья. «Иногда я отключаюсь и смотрю в одну точку. Это верная примета, что гости придут».

Вообще я давно заметил (открыл Америку!), что самые странные обычаи чаще всего связаны с лекарствами или с едой (или же — и с тем и другим). Вот уж где раздолье этнографу. Я не этнограф и не знаю, откуда что берется. Знаю только, что за год, который мы прожили вместе, Садокат стала нашим проводником в другой, непостижимый мир. И что часть этого мира находилась не в Узбекистане даже, а в Квинсе, в районе Рего-Парк, известном как средоточие узбекской диаспоры. От Рего-Парка до Стони-Брука — добрых полтора часа езды. Но каждые пару недель оттуда к нам приезжали земляки Садокат, ее бывшие соседи; приезжали только затем, чтобы привезти «сестре» тарелку плова или самсы. Они даже не заходили в дом, только вручали мне пакет с едой («Привет, Саша! Можете передать это Садокат?») и уезжали обратно.

— Какие хорошие у тебя друзья! Ездят по полтора часа в один конец, только чтобы передать тебе самсу…

— Да, у нас так принято. They know I miss Uzbek food[246].

— А почему они никогда к нам не зайдут?

— They don’t want to bother you. And, also, they have a lot to do[247].

Однако не надо думать, что Садокат сама была не в состоянии состряпать плов или самсу. Приготовленная ею самса была лучшей из всех, что я когда-либо пробовал. То же самое и с пловом, мантами, шурпой, лагманом… За первые две недели она испекла нам десять разных видов лепешек. Иногда мы ездили с ней в Рего-Парк, и она водила меня по узбекским лавкам. Там я узнал про зигирное масло и желтую морковь, про девзиру, чунгару и лазер; про то, какой отрез курдючного жира используется для плова, а какой — для шурпы.

Время от времени мы звонили ее семье в Узбекистан, и они улыбались своими золотыми улыбками, показывали нам свой дом и поле, где выращивают табак, приглашали в гости. Увы, языковой барьер ограничивал наше трансатлантическое общение до минимума.

— Привет, Саша! Как дела? Нормально?

— Очень хорошо, а у вас?

— Нормально!

— У вас замечательная дочь, и нам страшно повезло, что она у нас живет. Мы все ее очень любим.

— Нормально!

* * *

Если бы на свете существовала настоящая Мэри Поппинс, удивительная няня-инопланетянка, она не была бы похожа ни на Наталью Андрейченко, ни на Джулию Эндрюс (не странно ли, кстати, что русская и американская Мэри — практически однофамилицы?). Скорее она могла бы быть похожей на нашу Садокат: с виду простушка и недотепа, на самом же деле — кудесница, чье волшебство не из разряда цирковых трюков, а из области настоящего искусства. Так в какой-то момент Садо, занявшись с девочками рисованием, обнаружила умение, которому мог бы позавидовать иной выпускник Суриковского. В другой раз выяснилось, что она знает наизусть чуть ли не всего Алишера Навои. А под Новый год она стала дарить всем красивейшие браслеты и цепочки отнюдь не фабричной работы: так мы узнали, что одно из ее многолетних хобби — бижутерия. Впрочем, главное было понятно с самого начала: добрая, отзывчивая, преданная… Мэри Поппинс из Самарканда.

Пролетел год, как пролетает все, и Садокат засобиралась домой. На наши уговоры остаться еще хотя бы на несколько месяцев, хотя бы до истечения визы (а ведь визу можно попытаться продлить!), отвечала, что очень хотела бы, но никак не может: родители торопят с замужеством. У них в Узбекистане в двадцать пять лет незамужняя женщина считается чуть ли не старой девой, времени в обрез. Ей уже присмотрели троих женихов, даже смотрины назначили. «But I will wait for you in Samarkand. Please, promise to visit me»[248]. Мы обещали. Я вообще-то всю жизнь мечтал побывать в Узбекистане, а уж таким приглашением пренебрегать и вовсе было бы глупо. Алка, однако, была другого мнения:

— Честно говоря, я с трудом себе это представляю. Гостить у семьи Садокат? Как и о чем мы с ними будем общаться? Мы же не знаем узбекского, а они по-русски знают только «нармална». Да и если бы знали, какие у нас с ними могут быть темы для разговора? Мы живем на разных планетах!

— Наоборот, интересно, — упорствовал я. — Языковой барьер как-нибудь уж преодолеем. А общих тем может оказаться больше, чем ты думаешь. Ты и про Садо сначала думала, что она совсем от сохи. А она, между прочим, Алишера Навои километрами наизусть цитирует.

— Да, но я-то Навои не читала.

— Вот как раз будет тебе повод ознакомиться.

Нас рассудила Соня, сказавшая, что очень скучает по Садокат и хочет к ней в гости.

— Между прочим, для Сони эта поездка была бы очень полезной в плане расширения кругозора.

Этот аргумент Алке крыть было нечем, и она согласилась съездить в Узбекистан «когда-нибудь потом». Между тем Садо, вернувшись домой, стала готовиться к свадьбе. Мы даже слегка поучаствовали в процессе выбора жениха. Нам присылали фотографии кандидатов с краткими характеристиками. Вот этот — богатый бизнесмен из Ташкента, но есть подозрение, что он плохо относится к женщинам. Вот этот — из их кишлака, табачный фермер, как и они. По мнению отца Садо, перспективный, но как-то странно вел себя на смотринах, Садо с ним было некомфортно. А вот этот — ее бывший сокурсник, в институте они дружили. Он еще несколько лет назад к ней сватался, но она тогда была не готова. Он работает техническим редактором в небольшом издательстве. Судя по фотографии, симпатичный парень. Мы всей семьей проголосовали за сокурсника, угадав в нем очевидного фаворита. Его и выбрали. Свадьбу сыграли в начале октября, то есть ровно через два месяца после возвращения Садокат на родину. А еще через четыре месяца мы узнали, что она ждет ребенка. «Please, come to visit me now, later it will be more difficult»[249]. Если ехать, то только сейчас.

2

В Ташкент прилетели в два часа ночи. Зная Садокат, предупредили заранее: встречать нас не надо. Еще не хватало, чтобы она на шестом месяце беременности среди ночи таскалась в аэропорт! Нет, мы приедем сами, возьмем такси. Было бы здорово, если бы она просто оставила входную дверь незапертой. Тогда мы постараемся ее не будить, ляжем спать где-нибудь на диване, а с утра уже будем обниматься… Но не тут-то было: нас приехали встречать. Причем не одна Садо, а целая делегация: Садо, ее муж Шохрух, дядя Вахит с женой Дилей и целый выводок детей, племянников и племянниц, в основном дошкольного возраста. Всех их растолкали среди ночи только затем, чтобы они приехали в аэропорт поприветствовать гостей из Америки, протянуть каждому из нас правую руку, а левую приложить к груди в знак искреннего расположения, донести наши чемоданы до машины (о том, чтобы мы хоть одну сумку несли сами, не могло быть и речи) и снова приложить руку к груди со словами «Спокойной ночи!». Прежде я никогда не видел классического восточного приема. В Грузии и Армении, в Израиле и Казахстане дорогие друзья принимали меня невероятно тепло и душевно, и воспоминания о времени, проведенном у них в гостях, — из самых счастливых. Но с этим возведенным в принцип, избыточным гостеприимством я сталкиваюсь впервые. Ночная делегация в аэропорту была началом, а дальше — гораздо больше, и весь мой дальнейший рассказ будет об этом. Об удивительной культуре гостеприимства, щедрости и заботы, которую мне повезло испытать в Узбекистане и которая произвела на меня куда более сильное впечатление, чем вся сложная церемониальность Японии и Китая.

Квартира Садо и Шохруха — в новостройке советского образца, на шестом этаже, двухкомнатная. Внутри — минимум мебели, зато много ковров и курпача[250]. На этой курпаче нам и предстоит спать, европейских кроватей здесь нет. В Узбекистане «кроватью» называют топчан — тот, на котором обедают в чайхане. Но чайхана будет завтра, а сейчас — отдых на курпаче, в комнате с кондиционером (сезон «чилля» закончился на прошлой неделе, но жара еще держится). То ли от этого кондиционера, то ли от курпачи у меня разыгралась аллергия, и я прокашлял весь остаток ночи. Уже совсем под утро джетлаг наконец пересилил кашель, и я провалился в сон.

Однако сон мой продлился недолго. «Подъем!» — скомандовал тоненький голосок у меня над ухом. Открыв один глаз, увидел перед собой шкета — думал, лет пяти, оказалось, семи — в шортах на пять размеров больше, чем нужно. Так ходили беспризорники в старых советских фильмах и гангста-рэперы в музыкальных видео 90‐х. Это Бихруз, племянник Шохруха. Он сирота. Его отец, старший брат Шохруха, умер не то от инфаркта, не то от инсульта два года назад. Мать повторно вышла замуж и фактически от него отказалась. До недавнего времени он жил в Самарканде у родителей Шохруха, а два месяца назад переехал в Ташкент: Садо и Шохрух решили его усыновить. По-русски он знает только призывы: «Подъем!» «Бежим!» «Поехали!» Выкрикивает их с пионерским задором и убеждением.

Шохрух по-русски тоже почти не говорит, только ожидаемое «нармална» и еще несколько слов, главное из которых — «попробуй». Невозможность полноценного общения он компенсирует тем, что все время чем-нибудь угощает. «Попробуй сашакя, сашакя». Что значит «сашакя»? Садо объясняет: «Саша-акя — это ты, Саша, this is how he is calling you». «Акя» — это брат. Все общение происходит через Садо, она переводит наши слова на узбекский, а слова Шохруха и Бихруза — на ту гремучую смесь ломаного русского с чуть менее ломаным английским, к которой мы привыкли за год жизни под одной крышей с Садокат. Казалось бы, так общаться невозможно. Но мы общаемся как ни в чем не бывало, шутим, смеемся и, кажется, прекрасно друг друга понимаем.

Утром после обильного завтрака («Попробуй, Саша-акя, самса, лепешка, дыня…») Ташкент начинается со спального района, где все одновременно и экзотично-непривычное, и до боли знакомое из советского детства: дома, подъезды, «Жигули»… По краям дороги стоят грузовики с арбузами и дынями из Хорезма. В желтых бочках — квас и айран. Попробуй айран, Саша-акя, Алла-апа, попробуй гужа. Я акя, а Алла — апа, сестра. По спальному району гулять приятно. Все новое, чистое и блестящее на солнце. Новостройки. А между ними лужок, где пасутся коровы. Хорошо, что он есть, этот лужок. И что все вывески — на умопомрачительной смеси русского с узбекским. И что человек в трениках и чуть ли не с беломориной в зубах протирает свою бежевую «пятерку» (точно такая же машина была и у нас в Москве, когда я был маленьким) под огромным щитом, на котором девушка в хиджабе рекламирует немецкий стиральный порошок. Органичное сочетание несочетаемых элементов почему-то радует глаз. Как и архитектура в центре города: помесь советского коробочного зодчества с восточным белокаменным великолепием. По широкой улице течет поток машин белого цвета. Почему все машины в Ташкенте белые? Потому что жара. Белый цвет отталкивает солнечные лучи. Но и он не помогает, особенно когда стоишь в пробке. Лучше передвигаться по городу на метро. Метро — красивое, чистое, не уступает московскому. Одна из достопримечательностей Ташкента. Я разглядываю других пассажиров. Женщины в традиционных платьях и косынках, а рядом с ними — бизнесвуман в офисном костюме из блейзера и мини-юбки. Тех, что в косынках, разглядывать интересней. Если в Китае женщины всегда выглядят много младше своих лет, то в Узбекистане наоборот. Смотришь на тетушку в летах и вдруг понимаешь, что она младше тебя. Не то чтобы я был юн, но все же… Почему так? Из-за одежды (косынки, длинные платья), из‐за золотых зубов или из‐за места, отведенного им в жизни? Ответ на такие вопросы всегда один: нет ничего скучней и глупей, чем белый турист, судящий обо всем со своей невысокой колокольни. Иностранец, наивно восторгающийся всем, что видит, смешон; но тот, кто, ничего толком не понимая, настроен на критику, нелеп вдвойне. Если выбирать из этих двух, я хотел бы быть восторженным идиотом, хоть это и не всегда получается. Впрочем, здесь-то, в этом городе, в этом метро, есть чем восхищаться. Например, тем, что здесь, в отличие от Нью-Йорка, старикам и женщинам с детьми всегда уступают место. Или самим видом метро — тоже разительный контраст с Нью-Йорком. Вот станция «Алишера Навои», украшенная фресками, барельефом со сценами из произведений классика. «О, это же Лейли и Меджнун!» — восклицаю я, гордясь своими неожиданными (для меня самого) познаниями. «Yes! — с готовностью подхватывает Садо. — А вот там „Садди Искандарий“, а там „Фархад и Ширин“!» «Кстати, а когда Навои жил?» — спрашиваю я, обнаруживая предел своих познаний. «С 1441‐го по 1501‐й, — с готовностью отвечает Садо. — Он был современником Амира Темура».

Амир Темур, он же Тамерлан, — основа всех основ, символ узбекского национального самосознания. В центре мы перво-наперво посетили музей Амира Темура, но он оказался закрыт. Тогда мы отдали должное памятнику Амиру Темуру, посидели в сквере его имени и уж потом с чистой совестью отправились осматривать другие достопримечательности. Заглянули в Музей искусств, побывали на выставке современного ташкентского художника Василия Луконина. Гуляли по одному из бесчисленных парков Ташкента с обязательной спортивно-развлекательной программой: тир, столы для пинг-понга, велопрокат. Постреляли в молоко, помахали ракетками, погоняли на великах. Бихруз всячески давал понять, что хочет играть с Соней, но Соня была неприступна: он ведь младше ее на год и ниже на три головы. Мелюзга, словом. «А ты заметила, Сонечка, что он в свои семь лет очень самостоятельный? Сегодня с утра это он сбегал в магазин за продуктами нам к завтраку. А в обед сам выбрал на базаре арбуз». Но Соня не впечатлена: тот арбуз был размером с Бихруза, и он, как ни пыхтел, не смог его унести, пришлось звать на помощь старших.

Вечером, когда спадает жара, город оживает. Всюду носятся маршрутки «шевроле дамас». Лихачи-таксисты гоняют так, что, кажется, авария неизбежна. И действительно, не успели мы проехать и километра, как наш таксист врезался в бок другой легковушки на перекрестке. Дальше — все как по нотам. Оба водителя выскакивают из машин, вокруг них быстро собирается толпа, и начинаются шумные разборки с участием всей улицы. Про нас, пассажиров такси, все моментально забыли, включая нашего водителя, и мы тихо слиняли, чтобы поймать другое такси. Лихач № 2 довез нас до шашлычной «Беш Панжа», где нас ждал дядя Вахит со всей своей многочисленной семьей. За ужином мы узнали, что он работает в национальной библиотеке реставратором древних рукописей, а его жена Диля — учительница математики. Она и выглядела как математичка — одна из тех, перед которыми я робел в младших классах. И я по навсегда оставшейся привычке начал робеть и заикаться, как школьник у доски, хотя, как я понял уже потом, эта строгая училка Диля — младше меня.

После ужина поехали в Ташкент-Сити, где были поющие фонтаны, народные гулянья и концерт на летней сцене под открытым воздухом. В какой-то момент очутились на площадке, оборудованной под спортзал, и стали состязаться, кто больше раз подтянется. Шохрух меня, конечно, заткнул за пояс. Но похлопал по плечу, чтобы я не унывал, и произнес утешительное «нармална». Дома в час ночи ели дыню (самую вкусную из всех, что я когда-либо пробовал), пили пиво с курутом и бренчали на гитаре. Эту гитару я по просьбе Садокат привез ей в подарок из Нью-Йорка. «Садо, что тебе привезти из Нью-Йорка?» — «You don’t have to bring anything… Or, actually, can you bring a guitar? I want to learn how to play»[251]. Сказано — сделано.

На следующий день Садо спланировала плотную туристическую программу: рынок «Чорсу», медресе Кукельдаш (со спонтанно-обязательным визитом в мастерскую резчика по дереву), мечеть Ходжи Ахрара Вали (нам с Соней запомнилась не столько сама мечеть-новодел, сколько вкусная хурма, которая росла там во дворике). Прогулка по старому городу (тем нескольким улицам, что от него остались). Затем — площадь Хаст-Имам, медресе Барак-хана и мечеть Тилла-шейха, где приятно пахло не стариной даже, а старостью, как когда-то в комнате у дедушки Исаака Марковича — сладковатый пыльно-ореховый запах, щемящее узнавание, вызволенное откуда-то из самых глубин детской памяти. После Хаст-Имама — перерыв на обед в любимом кафе Шохруха, где прямо перед тобой тянут и нарезают домашний лагман. Попробуй, Саша-акя, хасим, нарын, манты, самса, шорпа, тушенка. Тушенка? Нет, не походные консервы, а узбекское блюдо с русским названием (вроде грузинского «остри»), мясо с овощами в горшочке. Шохрух за все платит, и это мне совсем не нравится. Я хочу поучаствовать, мне неудобно. Я ведь знаю, что лишних денег у них нет. А по нашим американским меркам здесь все дешево. Но нет, Саша-акя, нет. Даже бутылку воды купить не дает, даже за такси заплатить. Для него это вопрос принципиальный, дело чести.

В такси мне всегда уступают переднее сиденье — видимо, как самому габаритному (пора на диету!). Я все еще побаиваюсь ковида и по больничной привычке, оказываясь в закрытом помещении нос к носу с незнакомыми людьми, надеваю маску. В такси не надеваю: там все окна открыты, полная продуваемость. Но вот мы проезжаем какие-то поля, начинает тянуть удобрениями. «Фу, как воняет!» — жалуется сидящая сзади Соня. И таксист, про которого я не подозревал, что он понимает по-русски, тотчас реагирует: закрывает окна, включает кондиционер. Я надеваю маску. И он снова моментально реагирует: выключает кондиционер и снова открывает все окна. Я мало что в этой жизни знаю наверняка, но тут могу сказать точно: такой доведенной до автоматизма деликатности и внимательности к пассажиру не встретишь ни у нью-йоркских таксистов, ни у московских, ни у парижских. Здесь же, в Узбекистане, видел не раз и не два. Хотя попадалось и другое, конечно. Один из немногих русскоговорящих таксистов начал с традиционного «Откуда будете?». И, вместо привычной Москвы услышав «Нью-Йорк», расхохотался от неожиданности: «Байденский, что ли?!» Хотелось ответить фразой из рассказа Драгунского «Не хуже вас, цирковых»: «Не, я мамочкин».

Вообще же русскоговорящих тут, кажется, сравнительно мало. Даже в Ташкенте. Или это так кажется после Алматы? Разница между Казахстаном и Узбекистаном огромна — настолько, насколько в принципе может быть между двумя соседними странами. Здесь люди и выглядят и ведут себя совершенно по-другому, гораздо консервативней. Алматы модный, а тут Восток-Восток. В какой-то момент мне пришло в голову, что, если вынести за скобки богатство истории и культуры, Узбекистан отличается от Казахстана, примерно как Гана от Нигерии. Нигерия — это экспансивность и обаятельное трикстерство, бешеный темп и адреналин, нефтяные деньги и гангстерская роскошь. Гана — куда скромнее, тише, консервативнее, набожнее и душевнее. Так же и тут — по первому, поверхностному впечатлению.

По-русски говорят мало, но во всех такси крутят странную попсу с текстами на ломаном русском. Тексты приблизительно такие: «Россия страна большой, девушка красивый, пацаны крутой». И Бихруз, который по-русски знает только свое «поехали» да «подъем», вдруг начинает подпевать — и поет на удивление чисто. Он вообще исключительно артистичен, этот Бихруз, хотя сперва это не очень заметно.

Вечером снова была детская программа: мы пошли в торговый центр, где один из этажей был отведен под игральный зал, и Соня с Бихрузом битый час резались в аэрохоккей. Вот еще что бросается в глаза в Ташкенте: количество детских площадок, аттракционов, игровых комнат… Все для детей. В Нью-Йорке ничего подобного нет и в помине. Кто бы мог подумать, что Ташкент окажется идеальным местом для отпуска с ребенком?

И еще: кто бы мог подумать, что наша Садо окажется таким первоклассным туроператором? Она как будто ничего и не планирует, все спонтанно, а получается насыщенная, идеально организованная программа. И я понимаю, что все тщательно спланировано и продумано, просто подается очень ненавязчиво: а хочешь, теперь пойдем туда-то? Вот еще одно сильнейшее впечатление: ее метаморфоза. То, как при смене контекста изменилось не только мое восприятие ее, но и она сама. Там, в Америке, она выглядела такой беспомощной и неприкаянной, что, если говорить начистоту, мне вообще было трудно представить ее в качестве чьей-то жены, матери, взрослого человека… А здесь она и ведет себя, и воспринимается совсем иначе — практичная, вписанная в жизнь, со всем справляется, обо всех заботится — даже чужого ребенка усыновила. При этом говорит, что хочет снова жить в Америке, и как ей объяснить, что здесь ей и ее семье будет в десять раз лучше? Конечно, ей виднее. Но со стороны ведь тоже что-то видно. Разница между Садо здесь и Садо там настолько бросается в глаза, что ответ на вопрос, где ей лучше жить, кажется интуитивно очевидным. Но может, интуиция тут как раз и подводит и все не так просто. Иначе как объяснить, что тысячи ее соотечественников год за годом едут на заработки в другие страны, где живут черт-те как, терпят унижения, годами не видят родных… Если бы дома все было хорошо, вряд ли бы ехали. Но… Поди пойми, что со стороны, что изнутри. Одно несомненно: Узбекистан ей к лицу, здесь она на своем месте, и нет ничего радостней, чем видеть ее в родной, естественной для нее среде. Впрочем, как заметила сама Садо, родной ее среды мы еще не видели. Ташкент — это Узбекистан-лайт. А вот завтра… Завтра мы отправимся в Ургут, точнее, в кишлак недалеко от Ургута, на самой границе с Таджикистаном. Поедем в гости к ее семье. И вот там уже все будет всерьез: ни электричества, ни канализации, одна курпача. Отец Садо уже распорядился, чтобы к нашему приезду зарезали барана.

* * *

На четвертый день путешествия Алла готова меня убить. Вместо нормального, человеческого отпуска (курортный люкс — пальмы, коктейли, пляж) я, как всегда, привез ее на очередной край света, где она уже три ночи спит на полу, на этой чертовой курпаче. Зато, говорю я, зато… Здесь такие фрукты, каких ты никогда в жизни не пробовала. О, дыни! А вишня? А персики? О!.. А спанье на полу? А сортирное очко вместо унитаза? О! Нам хорошо. Когда я сплю на полу, сильно храплю. Говорю Соне: «Это я так пою». Соня отвечает с присущим ей остроумием: «Пап, не надо мне петь храпесенку».

Что до фруктов, они тут и правда самые вкусные на свете. Да и вообще удивительно: с одной стороны, суперсовременный Ташкент-Сити, с другой — повозки, запряженные осликами, и коровы, пасущиеся между новостройками. Тут как бы и СССР, и Африка одновременно (понимаю, что у большинства русскоговорящих людей в жизни сначала случается Средняя Азия, а потом уже Африка, и второе где-то может напоминать им первое; у меня же в силу биографической специфики все наоборот). Вечером гуляли у Садо возле дома, и эта атмосфера neighborhood (вечер, все высыпают на улицу, раскочегаривают мангалы), a главное — этот особый, не поддающийся описанию сладковатый запах тропиков, дыма, чего-то строительнного и чего-то съестного так поразительно напомнил город Кейп-Кост, где я жил и работал двенадцать лет назад. И сейчас тоже напоминает, пока мы едем на машине из Ташкента в Самарканд. За окном мелькают яблоневые сады, виноградники, поля, где растут подсолнухи, кукуруза, хлопок. Край изобилия и плодородия. И я с удивлением думаю о том, что все это в гораздо большей степени напоминает Западную Африку, чем соседний степной Казахстан. Не только природа, но и эти палатки по краям дороги, женщины в чадрах, повозки с осликами, маршрутки «шевроле дамас» — приталенный вариант ганского «тро-тро» с рекламой или цитатой из Священного Писания на заднем стекле. Люди в замысловатых ярких нарядах, сидящие на земле в тени деревьев. Старшие дети, таскающие младших на спине. Словом, выезжая за пределы Ташкента, ты попадаешь из СССР сразу в Гану. Гана с советскими машинами и русскими вывесками. Впрочем, этих «лад», приветов из 80‐х, и в Африке много. Что же касается вывесок, они тут особого толка. Вольная орфография, взаимозаменяемость «а» и «о», обусловленная, кажется, не столько малограмотностью, сколько расхождениями между орфографическими нормами по-русски и по-узбекски: Тошкент, сомса, айрон, чойхона… Русско-узбекский суржик: «Продаются таврузы и дыни». Но самое примечательное — русские надписи латиницей, которую не так давно приняли в качестве официальной узбекской письменности. «Zamena masla», «Kontachnaya svarka». Так и я, бывает, пишу в телефон латиницей на скорую руку, когда нет времени переключить клавиатуру на русский шрифт. Но «zamena masla» — не предел, попадаются надписи еще страннее: «Zhalyuzi i телефоны». Или: «Ош, сомса, perashki». Словом, полная каша (не плов, но шавля!). И это, кстати сказать, тоже очень напоминает Гану — смешные вывески на смеси английского с чви. Возможно, житель Узбекистана, читая мои беспрестанные сравнения с Ганой, оскорбился бы — и зря. Гана для меня — до сих пор и навсегда одно из любимых мест на земле. Так что это комплимент, способ сказать: как я рад, что мы приехали и что смогли привезти сюда Соню. Главное сходство с Ганой — тот избыток человеческого тепла, заботы, искреннего радушия, которым нас окружили здесь Садо и ее семья. Вот что хотелось бы никогда не забыть.

Впрочем, соблазн сравнений всегда велик, и важно не слишком поддаваться ему, не увлекаться. Так мой друг Прашант, с которым я путешествовал по Эфиопии, во всем находил сходства с родной Индией и, полностью сосредоточившись на этих сходствах, кажется, пропустил саму Эфиопию. Было бы обидно. Тем более что я всю жизнь мечтал об этой части света. Африку исколесил вдоль и поперек, а здесь впервые, и эта новизна — часть Большого Ирана. Я как человек литературоцентричный уже много лет очарован Персией. В юности зачитывался их средневековой классикой (все эти рубаи, касыды и газели), а уже во взрослом возрасте — мощнейшей иранской прозой ХX века. Не знаю, доведется ли мне, русскому американцу, когда-нибудь побывать в самом Иране. Нынешняя геополитическая ситуация делает это фактически невозможным, и улучшений в обозримом будущем не предвидится. Но Узбекистан, который мелькает сейчас за окном машины, и Таджикистан, в который мы собираемся поехать завтра или послезавтра, — это не просто close enough, это и есть то самое. Архитектурное великолепие Самарканда и Бухары, Зеравшанская долина, Пенджикент, горная обитель и окруженный кипарисами мавзолей с голубым куполом, где находится гробница Рудаки. Раствориться в этом созерцательном счастье, все еще не веря до конца, что я здесь, но уже и не клюя на приманку сравнений с известным. Река Сырдарья. Странно, что все это было здесь и выглядело так всегда — и когда я советским школьником читал в учебниках про Сырдарью, про хлопкоробов и строительство коммунизма в Узбекской ССР. А настоящая Сырдарья продолжала течь, как текла испокон веков, помимо советской школьной программы и моих представлений обо всем этом, и хлопок назывался «пахта», а белый аист, гнездящийся на берегах Сырдарьи, назывался «лайлак».

Садо говорит: Сырдарья — самый бедный район Узбекистана, но тут — бахчи, самые лучшие таврузы и дыни. Отвесив поклон главной мечети Сырдарьинского района и пасущимся неподалеку верблюдам, едем дальше — в Дустлик, в Джизак. Посреди бескрайнего поля — автозаправка, туалет, крохотная, в одну комнату размером мечеть, а рядом — каркас огромного недостроенного здания, которое, кажется, не достроят уже никогда. Сюрреализм абсолютной пустоши, картина не то Де Кирико, не то Дали.

За Джизаком начинаются горы, у меня закладывает уши и бросает в сон. Пора сделать остановку. На обочине стоит человек и вращает в воздухе длинный шнурок для ключей — это значит, нас приглашают в чайхану. В Америке обедать в придорожной харчевне стал бы только безумец: омерзительный вкус плюс стопроцентная вероятность тяжелого отравления. Не то в Узбекистане. Тут, кажется, вся лучшая еда — в таких вот заведениях по краям шоссе. «Зона отдыха», то есть бензоколонка и столовка для дальнобойщиков. Так кажется издалека. Но на то он и новый, неизведанный мир, чтобы тут все было по-другому. Невзрачная столовка оказывается известным местом: по словам нашего водителя, тут готовят лучшую джизакскую самсу (или сомсу?). А джизакская — это вам не ташкентская и не самаркандская. Она огромна, размером с Сонину голову. Одной самсы на троих хватит. Водителю я верю, он мне сразу понравился. У него какая-то классическая, как на старых узбекских картинах, внешность и улыбка, странным образом напоминающая мне улыбку моего дорогого учителя Роберта Крили. Да и что может быть лучше, чем сидеть на топчане на открытом воздухе, на фоне джизакских гор, пить зеленый чай из пиал, есть эту гигантскую самсу (телефон исправил на «Самсунг», но зря, пластмассовый мир не победил, тут по крайней мере), слушать, как один из других посетителей щиплет струны рубаба. Отара овец на дальнем склоне горы похожа отсюда на зерна черного тмина, которыми посыпают самсу (сомсу?).

3

Дом, в котором живут родители и братья Садо, — длинная одноэтажная постройка, состоящая из отдельных, не сообщающихся друг с другом комнат, двери которых выходят во внутренний двор. Постройка буквой «П» с трех сторон огибает этот двор, а четвертую сторону периметра составляет кукурузное поле. Весь комплекс находится на ступенчатом возвышении и имеет прямоугольную форму (традиционная зеравшанская архитектура). Длинная сторона треугольника — спальни, гостиная и кухня. Прохладные просторные комнаты, выстланные коврами, стены, занавешенные красивыми шторами, в углу — сложенная в стопку курпача, под потолком — хрустальная люстра. И — полное отсутствие мебели, за исключением гостиной, где как бы для проформы стоит советская стенка с сервантом. В одном углу двора установлен топчан для приема пищи и отдыха, в противоположном углу — тандыр для хлеба и турник, на котором упражняются младшие братья Садо: Аблайор и Солижан. В третьем углу — небольшой цветник, а в четвертом — умывальник и сортир. Все вычищено до блеска, даже очко, которая Соня нарекла зловещим «the hole», выложено нарядной плиткой, как в хаммаме. В этом доме всегда людно, как в караван-сарае, приходят родственники, соседи, на топчане день-деньской сидят гости, пьют чай. «Но иностранцев у нас еще не было, — говорит Садо. — My dad is very proud, he told the whole village that we have guests from America»[252]. Отца Садо зовут Гайрат («Зови меня Гарик»). У него смуглая кожа, зеленые глаза и огромный живот. Гайрат — шумный, праздничный, всегда готовый расхохотаться. «Саша! Ты мне спас дочь! Теперь ты мой гость. Будешь тут месяц. Может, два. Неделю? Одна неделю? Не пускаю, ха-ха-ха, не пускаю!» Мать Садо, Гульчахра, куда сдержанней. Она хозяйка и, как многие женщины в Узбекистане, выглядит значительно старше своего возраста. Еще есть Махмарасул («Можно просто Миша»). Младший брат отца. Ему тридцать шесть, и он тоже выглядит старше своих лет, тоже золотая улыбка. Все они производят симпатичное впечатление, но Миша как-то особенно обаятелен, контактен. У него две дочери, Зарина и Рокшана. Старшей, Зарине, семь лет, она «болеет». По-видимому, что-то вроде муковисцидоза. До недавнего времени она жила в санатории для детей с врожденными пороками. Она сильно отстает в физическом развитии, а относятся к ней так, как если бы отставала в умственном. Недостаток внимания и любви она компенсирует какой-то младенческой доверчивостью к чужим — бежит к нам, незнакомым людям, через весь двор, обнимает, просится на ручки.

Завтра нам будут показывать кишлак, нас — кишлаку. Все соседи один за другим будут звать нас на плов, угощать фруктами из своего сада и просить, чтобы мы сфотографировались с ними на память. Соне даже дадут подоить корову и нальют ей парного молока. «Ну, как дойка, Сонь? — Disgusting!» В результате кишлак обогатится сотней селфи с иностранцами, а мы после всей этой усиленной кормежки заметно прибавим в весе. Но кишлакские смотрины — это завтра; сегодня же нас везут в Ургут, а оттуда — в горы. «В Таджикистан съездим? Тут рукой подать». Пенджикент, гробница Рудаки. Мистический сад Чор-чинор, где в волшебном зеркале родника отражается Мекка и где внутри ствола тысячелетнего платана (1163 года, если быть точным!) выдолблена келья, некогда служившая классной комнатой для деревенской школы.

Ургут — невероятно колоритный горный городок, с петляющими улочками, лавками, шашлычными, тандырными, рынком. Здесь, говорят нам, самый вкусный шашлык, самые вкусные лепешки… и самые красивые горы. В горы и едем. Чем-то напоминает Корсику. Синдром путешественника со стажем: все всегда должно напоминать что-то еще — из уже виденного. Как будто иначе и невозможно воспринимать то, что видишь сейчас. Только по аналогии с тем, что видел раньше. Как тебе Эфиопия? Похожа на Индию. А Индия как? Похожа на Гану. Вот и здешние красоты непременно должны быть встроены в бесконечный ряд сравнений, в эту стройную и бессодержательную картину мира. Нет, не должны. Поменьше сравнений, метафор. Представь себе, что нигде раньше не был, даже у себя дома; что только что родился и не с чем сравнивать, — что тогда? До этого философского камня, которым выложен вход в суфийскую обитель, мне далеко, к этому чистому созерцанию можно только стремиться. Хорошо, пусть пока будут метафоры и сравнения одних туристических впечатлений с другими, раз уж без этого никак не обойтись. Сравнивай, но помни: Узбекистан — такой, какой он есть, безотносительно и Корсики, и Африки, и СССР. Да и где еще ты видел горную обитель вроде той, куда тебя сейчас привезли? Она как будто затем и построена, чтобы тебе не с чем было ее сравнивать. Чтобы ты развел руками: невиданные красоты. И хозяева, заботливо подливая тебе в пиалу зеленый чай или фанту, одобрительно кивнули в ответ: нармална. Эта святая обитель в горах — место паломничества, двести лет назад здесь кончил свои дни какой-то важный имам или муфтий. А еще раньше в этих горах, по преданию, странствовала сестра пророка Мухаммеда. Однажды на нее напали разбойники. Пророк, находившийся за три тысячи фарсахов отсюда, бросил башмак, чтобы защитить сестру от нечестивцев. Башмак угодил атаману в темя, и шайка в страхе разбежалась. Вот это углубление в скале — след от башмака пророка. Сейчас здесь находятся мечеть и склеп с мощами имама, а рядом — караван-сарай в сени чинар и вишен, где любит отдыхать многочисленная семья Садокат.

Сегодня празднуют сразу два события: наш приезд и покупку нового автомобиля кем-то из родственников. По слухам, за автомобиль было уплачено ни много ни мало 55 тысяч долларов. «Все, что переплатили при покупке, сэкономим на топливе». В Узбекистане бóльшая часть машин — на метане. Взрывоопасно, зато дешево. «Все, что сэкономим на метане, потратим на прием гостей», — мысленно добавляю я. С таким экстремальным гостеприимством я и правда никогда не сталкивался. Соня, простая душа, уже успела похвалить накидку, которую сшила мать Садо, и что-то из украшений — и ей тотчас подарили понравившиеся ей предметы. «Сонечка, пожалуйста, пока мы тут, ничего больше не хвали, хорошо?» А сейчас не успели мы приехать в эту обитель, как нам уже несут подносы с яствами, как в какой-нибудь сказке из «Тысячи и одной ночи». Фрукты, лепешки, дамляма из только что зарезанного барана. Падишахский дастархан в райском саду, где журчание ручья и шелест листвы услаждают слух отяжелевших гостей. Пора встряхнуться, пойти прогуляться. И хозяева, точно угадав наше желание, предлагают прогулку и назначают нам в проводники Аблайора, с энтузиазмом демонстрирующего недюжинное владение английским. Мы взбираемся в гору по тропе, которой когда-то гуляли здешние суфии или знатоки калама, философы-перипатетики. Для их ученых диспутов здесь даже соорудили беседки. Каждые 20 метров восхождения можно сесть-отдохнуть-обсудить тафсир[253]. Но наша задача — не экзегетика Ибн Рушда или аль-Газали, а небольшая кардиотренировка после чрезмерно обильной трапезы. И потому мы обходим стороной беседки и устремляемся ввысь, где виднеются саманные постройки горного кишлака и виноградники, орошаемые талой водой снежников, и под ногами — пушистый дикий миндаль.

Вечером перед нами снова ставят еду, но, прочитав в наших глазах неподдельный ужас, деликатно убирают ее и так же деликатно подсаживаются ко мне с вопросом: им очень неловко спрашивать, но, может быть, я не буду сильно возражать, если обратятся ко мне за медицинской консультацией. Дело в том, что одна их родственница, тетя Зухра, несколько месяцев назад заболела. Они были у врача в Самарканде, ей делали какие-то тесты, они не очень понимают, что к чему, но у них есть выписка — может, я им мог бы разъяснить? Я соглашаюсь, и через сорок минут ко мне из соседнего кишлака привозят саму пациентку со всеми результатами обследования. У Зухры — рак носоглотки, в Самарканде ей прописали химию, фтороурацил и больше ничего. «Нет, — говорю я, — так это не лечится». И меня тут же соединяют с лечащим врачом в Самарканде. Я выкладываю ему свои соображения: нужна лучевая до 70 грей, плюс цисплатин и фтороурацил. Он выслушивает меня, соглашается, задает вопросы. «Но понимаете, у нас в стране лучевая терапия есть только в Ташкенте, в одном центре. У них там кобальт-60? Вы считаете, необходимо ее туда направить?» Удивительно. Когда ты гуляешь по современнейшему Ташкент-Сити, тебе не приходит в голову, что лечение онкологических заболеваний здесь может находиться на более низком уровне, чем во многих африканских странах. Теперь понятнее, почему соотечественники Садо так рвутся в Америку, в Россию. Вспоминаю историю Солижана, младшего брата Садо, лишившегося глаза по вине здешних хирургов. Все непросто.

* * *

Гитара, которую я привез в подарок Садо, поехала с нами в кишлак. Оказалось, что во всем доме, да и во всем кишлаке, на гитаре никто не играет. Однако все были страшно воодушевлены, и каждое утро было слышно, как кто-то из домашних тренькает, теребит струны. Сам я играю из рук вон плохо, но тут я со своими тремя дворовыми аккордами неожиданно оказался нарасхват. Заезжий музыкант, массовик-затейник. По вечерам Гайрат и Миша совали мне инструмент, и вкрадчивое «Саша-акя, гитара?» звучало так, как если бы они говорили «Пой, Бояне». На второй и третий вечер на мой концерт собралась, казалось, вся махалла. Я брал ля минор, и они как по команде доставали айфоны — записывать выступление на видео. Я пел, что и как умею, прекрасно понимая, что они, вероятно, ни одной из этих песен раньше не слышали. Но так как угадать их предпочтения я не мог, а мастерство мое, как уже было сказано, оставляет желать лучшего, я решил держаться своего привычного репертуара: Федоров, Чистяков, Лагутенко, БГ и проч. Слушали внимательно, между песнями хлопали. Может, во мне пропадает рок-звезда? Наконец Миша не выдержал: «Саша-акя, а вот такую песню знаешь?» Показал ютубовское видео, где кто-то златозубый исполняет песню «Доля воровская» в узбекском переводе. «А „Любэ“, „Любэ“? — встрепенулся Гайрат. — Про берез?» Нет, друзья, этих песен я не знаю.

Другое излюбленное вечернее времяпрепровождение — футбол. На краю поселка, в пяти минутах езды от дома Садо, есть футбольное поле. Местные мальчишки гоняют мяч днем и ночью; когда ни придешь, здесь всегда кто-то тренируется. Играют босиком, и на весь поселок слышатся их возгласы по-русски: «давай!», «дальше!», «рука!»; остальное — по-узбекски. «Саша-акя, играешь с нами в футбол?» Куда мне, упитанному, малоподвижному человеку средних лет, тягаться с этими пацанами? В последний раз я играл в футбол почти тридцать лет назад. Но отказываться нельзя. «Сыграю, конечно!» Опозорюсь на весь Ургут. Через пять минут после начала матча пот уже течет с меня ручьями, и все знают, что я мазила, но… продолжают пасовать, и… не может быть!.. я забиваю гол. Через некоторое время забиваю второй. И только тут до меня доходит, что мне поддаются — причем поддаются искусно, так чтобы я этого не заметил. Гостеприимство проявляется во всем, даже в этом.

Ночью Соня отважилась воспользоваться «the hole» и в процессе уронила туда босоножку, о чем незамедлительно сообщила нам с Алкой. «Утром разберемся», — пробормотали мы сквозь сон. А наутро выяснилось, что утерянная босоножка снова стоит у входа в комнату. Оказалось, Соня поведала о своих злоключениях не только нам, но и Садо. В результате Гайрат полез в выгребную яму, выловил оттуда босоножку и потом два часа отмывал ее шампунем. Заодно почистил обувь и нам с Алкой. И что прикажешь со всем этим делать, как благодарить?

На завтрак нас накормили невероятным пловом, который уже успела приготовить Гульчахра (когда же они все встали?). Миша продемонстрировал, как правильно есть плов руками, захватывая щепоть риса и спрессовывая ее о край тарелки. «Кстати, Саша, видишь этот тарелка для плов? — спросил Гайрат. — Нравится такой, да? Я вам купил восемь такой тарелка». Восемь?! «Да, восемь тарелка. Берешь в Нью-Йорк, нормально?»

* * *

История Самарканда начинается чуть ли не с VIII века до нашей эры, когда он служил столицей зороастрийской Согдианы, но от этого периода ничего не осталось, кроме каких-то монет и утвари. Кажется, самым древним из всего, что мы видели в Узбекистане, была крепость Александра Македонского в городе Нурата, куда мы заезжали по дороге в Бухару. Нурата находится в Навоийской области, названной в честь классика узбекской поэзии. А одно из главных произведений Алишера Навои посвящено Александру Македонскому («Стена Искандара»). Так что все вроде бы сходится. Но сама крепость посреди захолустного ПГТ выглядит странновато. Рядом — забор с надписью «I love Sport» (возможно, Александр-Искандар одобрил бы). Развалины древней крепости расположены на вершине холма и больше похожи на курган. Камни, отшлифованные тысячелетним забвением. Так ведь и с большинством античных руин: уже приходится принимать на веру, что это — останки сооружения, воздвигнутого когда-то людьми, а не случайные природные образования или гигантский муравейник. Главные зодчие планеты, как известно, не люди, а именно муравьи.

Но вернемся к Самарканду. В 875 году он ненадолго становится столицей персидского государства Саманидов. В X веке географ и путешественник Ибн Хаукаль пишет о самаркандцах: «Жители города считаются красивыми и отличаются чрезмерностью в щедрости, в чем они превосходят большинство городов Хорасана, так что и это истощило их средства. Самарканд — средоточие утонченных людей Мавераннахра…» И в XXI веке мои наблюдения точь-в-точь совпадают с заметками средневекового географа, и я тоже пишу о невероятной щедрости самаркандцев, Садокат и ее семьи, об их искренней доброжелательности и утонченной обходительности, об интеллигентности, никак не связанной с уровнем образования. Понимаю, что я вижу лишь одну сторону их жизни; что есть и другие, не столь приглядные и приятные, которых я, будучи гостем и к тому же мужчиной, не испытаю. Но моя речь — благодарность. Я путешественник из той части света, где про Узбекистан знают только, что это «one of the stans», дремучее место где-то на краю земли. Кроме того, я уроженец той части света, где узбек — безъязыкий гастарбайтер, которого можно вообще не замечать. «Ты из Москвы, Саша-акя? — спрашивает Миша. И с гордостью продолжает: — А я там был! Москва, Питер работал, еще Оренбург работал…»

В городском парке гуляет шумная компания подростков; половина из них — узбеки, другая половина — русские, видимо из тех, кто здесь родился. Для этой половины, не владеющей узбекским (хотя могли бы и выучить), вторая половина компании любезно переходит на русский. Возможно, кто-то из них, как художник Василий Луконин, с любовью и пониманием запечатлеет жизнь в родном Узбекистане. Я же, путешественник из другой части света, могу лишь поверхностно свидетельствовать о красоте. О чуде света под названием Регистан, о многократных, как эхо, айванах и зефирных куполах, о высоких стрельчатых арках и сводчатых потолках, похожих изнутри на покрытые синей глазурью пчелиные соты. О барсе с солнцем на спине на портале медресе Шердор и об орнаменте, напоминающем «Звездную ночь» Ван Гога, на стене обсерватории Улугбека. О зиаратхане и чилляхане[254]. О минаретах, решетчатых окнах и знаменитых самаркандских дверях, которые режут несколько поколений ремесленников, о поливном изразце и лепных рельефах, о майолике и терракоте, о резных панелях из глиногипса, который здесь называют «ганч», об этих бездонных геометрических орнаментах — предтечах эшеровских фракталов. О садах Тамерлана, усаженных подстриженными, как пудель к выставке, кипарисами. О рыжих холмах, поперченных темной флорой полупустыни. О мавзолеях с гробницами соратников, сыновей и внуков Амира Темура (Амир Темур и его команда), чьи даты правления Садо заставляли зубрить на уроках истории. О руинах Куксарая[255], о мечети Биби-Ханым, о ханаке[256] Улугбека, о медресе Тилля-Кари, о городище Афрасиаб и о городе мертвых Шахи-Зинда[257], о сардобе[258] пророка Даниила, о фисташковом дереве и священном роднике, о комплексе Кусама ибн Аббаса и о только что возведенном мавзолее Ислама Каримова по соседству с еврейским кладбищем. О Сиабском базаре, куда Соня довезла нас на велорикше (после чего рассказывала всем, что «водила в Самарканде машину»). О больших гонках на этих прокатных велорикшах — от мавзолея Рухабад до мавзолея Гур-Эмир и мечети Аксарай. Команда № 1 — Соня, Алка, Садокат, Шохрух и я; команда № 2 — Солижан, Аблайор и Миша. О мантах, которые лепили Гульчахра с Соней, пока Гайрат с Мишей жарили люля. О шахматных и шашечных турнирах на топчане. О вечерних посиделках у них во дворе, когда, несмотря на отсутствие общего языка, за все время не возникло ни одной неловкой паузы. Об их щедрости, гостеприимстве, доброте. О красоте, которой я, объездивший весь свет, никогда не видел и не представлял.

* * *

После Самарканда мы собирались ехать в Душанбе, Миша звонил накануне какому-то Роме (Рахмон? Ромохун? Рустамжон?) и обо всем договорился. «Это наши друзья, они для нас в Душанбе праздник ждет!» Но наутро выяснилось, что у Сони отравление и таджикский праздник отменился. Ничего серьезного, вроде бы просто несварение желудка, но лучше Соне сегодня посидеть дома, поиграть с Мишиными дочерьми. Алка сказала, что тоже останется.

— Тогда пусть девочки — дома, а ты — на юг, Шахрисабз, Кашкадарья, — предложил Миша.

— Это далеко?

— Можно далеко, можно Сурхандарья, Термез. Граница с Афганистаном.

— Не знаю, может, лучше не надо так далеко уезжать? Вдруг Соньке хуже станет? Может, мне тоже дома остаться?

— Ну нет, — вмешалась Алка, — это уже чересчур. В конце концов, мы не затем приехали, чтобы всей семьей дома тут сидеть. Поезжай с ребятами. Я за Соней присмотрю.

— И я присмотрю, — подхватил Миша.

— А ты разве не поедешь?

— Сегодня не могу, дела дома есть. Ты едешь Шохрух, Солижан едешь. И Коля, наш друг. Он ваш водитель.

— Коля?

— Да, Коля. Камал.

— Камал?

— Да, Камал. Коля.

По-русски Камал не говорит, зато уважает русскую музыку, особенно блатняк. Любимая группа — «Бутырка». Слушаем всю дорогу. «А для вас я никто, как и вы для меня. Я плюю на закон, вы меня — в лагеря…» «Владимирский централ» тоже в почете. Как и уже упомянутая «Доля воровская». Когда все это крутят шоферюги на Северном Урале, диссонанса не возникает. Но когда слышишь это в узбекском кишлаке, где и по-русски-то никто не говорит… Не говорят, но про «долю воровскую» и «судья, давай скорей, да я в тайгу поехал» понимают. Видимо, есть многое на свете, друг Горацио, чего я не знаю о наших хозяевах… Или нет? Во всяком случае, вид у этого Камала-Коли вполне соответствующий его музыкальным предпочтениям. Пузатый человек в трениках и в майке, надушенный советским одеколоном, криво улыбающийся фиксатой улыбкой. Само собой, водитель-ас. Несется по горному серпантину на бешеной скорости, подрезает и обгоняет по встречной. Я стараюсь отвлечься от его лихачества, равно как и от специфического музыкального аккомпанемента. Стараюсь сосредоточиться на заоконных красотах. Горные хребты Памиро-Алая. Старинный арочный мост через Кашкадарью. По краям дороги плетутся вьючные ослы, мелькают тандырные и базар, где торгуют исключительно курутом. Сто сортов курута. Любишь курут, Саша-акя? Купим на обратном пути. Машины, которые мы обгоняем по встречной, — это привет из далекого детства. Весь диапазон позднесоветской автомобильной продукции, от КамАЗов до «Москвичей», «Жигулей», «Волг» и даже «Запорожцев». Не удивлюсь, если увижу на этой дороге «Победу». «Едем, едем, с гаража угнав папину „Победу“» — это мы тоже прослушали. А ведь в моем детстве «Побед» было еще довольно много. Люди моего поколения — это те, кто безошибочно определяет модель «Жигули», мигом отличит «шестерку» от «тройки», «пятерку» от «семерки», «однушку» от «одиннадцатой».

Камал ведет машину как Джеймс Бонд, ему все нипочем. Но когда впереди показывается стадо коров, намеревающееся перейти дорогу, он сбрасывает скорость почти до нуля. Вслед за коровами появляется и мальчик-пастух. Камал подзывает его, о чем-то спрашивает — видимо, как проехать к Аксараю или где найти хорошую чайхану. Тот небрежно пожимает плечами. Тогда Камал съезжает на обочину, останавливает машину, выключает двигатель. Со свирепым видом приказывает мальчишке подойти к водительскому окну. Поклониться старшему и пожать ему руку. Нечего тут грубить, понял? Мальчишка повинуется. И удовлетворенный Камал заводит мотор, так и не получив ответа на свой вопрос. «А для вас я никто-о…»

Шахрисабз — город, существующий, как и Самарканд, с VIII века до нашей эры, то есть со времен Согдианы и Бактрии. Древнее название города — Кеш. В эпоху Ахеменидов это был центр зороастризма и один из главных городов согдийской сатрапии. При Александре Македонском он считался цитаделью эллинистической культуры, позже был частью Кушанской империи, поочередно принадлежал государствам неведомых хионитов, кидаритов и эфталитов. Словом, переходящее знамя, гордость нескольких наций, канувших в небытие две тысячи лет назад. Однако настоящую славу Шахрисабзу принес основатель династии Тимуридов, родившийся здесь в 1336 году. С XIV века и до наших дней историческое значение города умещается в одной фразе: Шахрисабз — родина Амира Темура. Эта фраза была единственным, что я услышал от гида, которого Камал с Солижаном наняли на подъезде к городу. Может, это был и не гид вовсе, а просто продавец туристических брошюр? Во всяком случае, он с важным видом сел к нам в машину, принял деньги, которые всучил ему Камал (мои попытки заплатить были, как всегда, отвергнуты), доехал с нами к Аксараю и там препоручил своему коллеге, у которого в руках были такие же брошюрки. Толку от этих guidebooks было мало, так как все они были на узбекском языке. Да и сами эти экскурсоводы говорили почти исключительно по-узбекски. Солижан честно старался переводить на английский, но то ли его английского не хватало для адекватного перевода, то ли и переводить-то было нечего… Как бы то ни было, дальше фразы «Шахрисабз — родина Амира Темура» дело не пошло. Все же гид номер два был несколько многословней, чем его предшественник. Водя нас по огромному архитектурному комплексу, он, по крайней мере, сообщал названия построек. Выкрикивал их, как выкрикивает пункт назначения водитель маршрутки в любезной моему сердцу Гане. «Аксарай, Аксарай, Аксарай!» Дорут-Тиловат! Дорус-Сиадат! В общем, этого достаточно. Остальное можно погуглить, ловит тут хорошо, 5G. Гугл-акя подсказывает, что мемориальный комплекс Дорут-Тиловат включает в себя мавзолей, где захоронен отец Амира Темура, а в Дорус-Сиадате находится склеп самого Темура (однако мощи Тамерлана давно уже покоятся не здесь, а в мавзолее Гур-Эмир в Самарканде). Но есть источники и помимо гугла. Есть музей с экспонатами разных эпох. Согдианские монеты и сосуды, кольчуга и дубулга[259] времен Тимуридов и даже шатрандж, в который так любил играть Амир Темур. В какой-то момент наступает пресыщение: сколько можно разглядывать древние монеты, если ты не нумизмат? Сколько кувшинов и амфор? Нашему экскурсоводу все по фигу. Он ходит за мной по пятам, ничего не объясняя, и смотрит куда-то в потолок. Как будто он не экскурсовод, а охранник. Зато Камал дотошен. Он не знает ничего про историю, не знает, что нужно делать в музеях, но зато знает про гостеприимство, которое должно проявляться во всем. Знает, что я почетный гость его друзей и что мне вся эта древняя рухлядь интересна. Стало быть, его задача — водить меня по музеям, чтобы мне было приятно. И когда я, подуставший от засилья согдийских амфор, предлагаю закончить осмотр музейной коллекции и перейти к следующему пункту культурной программы, он отвечает ласковым, но настойчивым отказом: нет-нет, в этом музее есть еще три комнаты, которых мы не видели, их обязательно нужно посмотреть.

В отличие от Регистана здесь ничего не отреставрировано, и это производит даже более сильное впечатление. Облупившаяся глазурь куполов и айванов. Первозданная древность. Крепостная стена из булкообразных сырцовых кирпичей, сооруженная еще в эпоху Ахеменидов, как бы сливается с горным рельефом, естественным образом перетекает в него. Огромная территория между полуразрушенными памятниками усажена елками и застроенна павильонами в стиле советского дома отдыха. Эта стилистическая несовместимость — первое, что бросается в глаза. С одной стороны, голубые и песочные купола, точь-в-точь как на картинках из книжки «Сказки Пушкина», которая была у меня в детстве. Шамаханская царица и царь Салтан. Фонтаны, сады, усаженные душистым райхоном; геометрические узоры глазурованных стен повторяются цветочной мозаикой клумб. Бородатые старцы в тюбетейках, спорящие о чем-то в тени чинары, точно средневековые ученые-богословы. А с другой стороны, это архитектура советских пансионатов и памятник Тамерлану в лучших традициях соцреализма. В одной из мечетей мои попутчики опускаются на колени, и Камал произносит длинную молитву, а остальные поворачивают ладони кверху, как принято во время дуа, и делают ополаскивающий жест.

По дороге от Шахрисабза на юг («Едем в Термез, это почти Афганистан!») нас тормозят на КПП. Из громкоговорителя слышится произнесенная с сильным акцентом русская фраза «патрульная автомашина». Оказывается, нашу машину давно разыскивают. Лицо Камала выражает явное неудовольствие, но не панику. Ворчит что-то вроде «Сейчас разберемся». Берет мобильник, звонит какому-то родственнику на высоком посту. Не дозванивается. Выходит из машины и неспешным шагом направляется к патрульной будке. Навстречу ему выходит человек в хаки, с автоматом наперевес. Камал что-то ему объясняет. Оборачивается к нам и машет Солижану, чтобы тот подошел. Солижан бежит к будке. Через несколько минут возвращается и обращается ко мне. «You know, what happened is previous car owner did not pay the fines. He owes some money. Well, it’s five million soms. Do you have it?»[260] Порядка пятисот долларов. У меня таких денег с собой нет. На нет и суда нет. Солижан садится в машину, а Камал продолжает переговоры у окошка патрульной будки, потом куда-то уходит в сопровождении человека с автоматом. Проходит еще полчаса. И вот эти двое, Камал и солдат, возвращаются, но теперь — совсем другое. Теперь они громко смеются, солдат похлопывает Камала по плечу, предлагает ему сигарету. Но отпускать не отпускает. Закуривают, шутят с девицей, сидящей в патрульной будке (надо полагать, кассирша). Тем временем на скале рядом с проезжей частью как ни в чем не бывало пасутся коровы-верхолазы. Потом к будке вызываются пассажиры машины — все, кроме меня. Шохрух и Солижан теперь тоже стоят возле будки с Камалом, солдатом и девицей. Что-то обсуждают, смеются. О чем и как они там договариваются? Мне невдомек. Все переговоры здесь должны быть неспешными. Это я заметил уже вчера, когда Миша торговался о цене велорикши. Но тут мы сидим уже больше часа, а они все смеются у будки.

Наконец что-то сдвинулось с места. Камал дает отмашку, кричит по-узбекски, я понимаю только одно слово — «командир» («камандэр»), и нас отпускают. Что это было? Мне никто не объясняет, и я не лезу с расспросами. Отмечаю только, что все трое в превосходном настроении. Говорят: «Это надо отпраздновать». И мы едем обедать в тандырную на склоне одной из гор Гиссарского хребта, и я отмечаю, что уже немножко знаю обряд: сначала на столе появляются чай и хлеб. Две лепешки. Нижняя кладется в середину стола, а верхняя разламывается на куски, которые разбрасываются по всему столу. После лепешки приносят ачичук и сузьму[261]. А затем уже — главное блюдо. Оно ставится в центр стола. И уже когда все более или менее сыты, обязательно заказывается добавка, которую съесть — выше человеческих сил. В конце трапезы — тот же ополаскивающий жест руками, заменяющий молитву после еды. Весь несъеденный хлеб собирается в пакет и уносится с собой. «Мусульман хлеб не оставлят».

После обеда мне показали тандыр: кувшинообразная печь, выстланная хвойными ветками, куда закладывается по три барана зараз. Потом мы заехали на рынок, где продавались сто пятьдесят сортов курута. По пути обратно в Самарканд заехали туда, где снимались «Апачи» и «Ульзана» — культовые гэдээровские фильмы про индейцев по мотивам Фенимора Купера. Сфотографировались на фоне плаката с Гойко Митичем в роли Чингачгука. Взобрались на вершину холма, а там — качели и ларек с сувенирами. У меня получился смешной фотоснимок: Камал на детских качелях. Треники, пузо, суровое лицо поклонника группы «Бутырка».

* * *

В благословенную пятницу, когда всем мусульманам полагается идти в мечеть, мы с Аллой, Мишей, Камалом и Шохрухом совершили паломничество в Бухару. Собственно, паломничеством это назвал мой бишкекский друг Муса. Когда я написал ему в мессенджере, что мы собираемся в Бухару, он пересказал старую байку о бухарцах, совершивших хадж. Увидев их, местные арабы удивились: «Зачем вам Мекка? Вы же из Бухары, лучшего города на свете, это мы к вам должны ездить!» В довесок прислал четверостишие:

Агар он турки шерозӣ ба даст

орад дили моро,

Ба холи ҳиндуяш бахшам

Самарқанду Бухороро.

И пояснение: «Хрестоматийная газель Хафиза про то, что он отдал бы Самарканд с Бухарой в придачу за право нарисовать на лбу ширазской тюрчанки индийскую точку — знак замужней женщины».

Я в долгу не остался: откопал в гугле прочитанные когда-то в юности стихи Рудаки. Отправил Мусе: «Лишь ветерок из Бухары ко мне примчится снова — жасмина запах оживет и мускуса ночного…»[262] И приписку: «Гляди, мы тож не дураки: в пути читаем Рудаки!» Однако по части остроумных дву- и четверостиший Мусу не переплюнуть: он мастер «порошков», сочиняет их, что Хафиз с Хайямом — свои хрестоматийные бейты.

Теперь, когда все это великолепие рядом, хочется освежить в памяти классическую персидскую поэзию, перечитать Руми, Саади, Хосрова. Когда-то я и «Шахнаме» осилил. Но сейчас в ушах совсем другое. «Едем, едем в соседнее село…» У Миши с Камалом один плейлист на двоих. Миша сегодня — штурман и диджей в одном лице. Интересно, сколько лет они дружат, эти двое? Всю жизнь? Наблюдая за ними, я, хоть и мало что понимаю, вижу какую-то абсолютную слаженность людей, раз и навсегда решивших, что они заодно. Ничто не ставится под сомнение, и все беседы расслабленны, говорят то много, то мало, как бы продолжая один вечный разговор. Миша придерживает руль, пока Камал что-то проверяет в телефоне, все выверенно и непринужденно, как бывает у людей, которые уже много лет вместе и за это время (а может быть, и сразу) достигли как бы негласного соглашения во всем. Я сижу на заднем сиденье — между Алкой и Шохрухом. Шохрух пялится в телефон, и в какой-то момент мне становится видно, чем он там занимается: учит русский через «Дуолинго». Забавно: весь мир пользуется «Дуолинго», все мы учимся общаться друг с другом через одну и ту же программу и в итоге все сможем сказать одну и ту же чепуху про фиолетовых слонов.

Паломничество не паломничество, а расстояние приличное. Пять часов на машине, если без остановок. Соня ехать отказалась. Сказала, что останется в деревне — играть с Садокат и Мишиными дочками. Ей в деревне хорошо. Она уже оправилась после отравления и готова бегать-прыгать с Рокшаной и Зариной. За последние несколько дней она тут вполне освоилась, привыкла спать на курпаче и есть на топчане, а главное — (предмет гордости!) научилась самостоятельно пользоваться «the hole». Так что за нее можно не волноваться. «Я не за тебя, Сонечка, я за Гайрата с Гульчахрой волнуюсь! Не хочу, чтобы они опять вылавливали твои шлепанцы из выгребной ямы». — «Папа! Это же было давно. Три дня назад. А сейчас я уже все умею!» Садо подтвердила: все под контролем, у нее уже и план на день есть. Поведет Соню и Мишиных девочек в самаркандский планетарий. Ну, раз так…

Первая остановка — город Гиждуван, родина Абдул-Халика, знаменитого муршида, жившего в конце XI — начале XII века, основоположника суфийской системы «скрытого зикра» и «одиннадцати принципов тариката». Здесь находится его гробница, а рядом — двухайванное медресе Улугбека с внутренней мечетью и дарсканой. Другая достопримечательность Гиждувана — одна из самых известных гончарных мастерских в Узбекистане. Хозяин, гончар в седьмом колене, в совершенстве говорящий по-русски и по-английски, издалека заприметив заморских гостей, предлагает спонтанную экскурсию, подробно рассказывает и показывает весь процесс. Вот камышовый пух, а вот глина — красная, желтая, белая. Макаем сосуд в жидкую глину — получается терракота. Наносим орнамент. Покрывает глазурью. Обжигаем. В Узбекистане — пять школ керамики. Это — одна из пяти. Все орнаменты строго регламентированы. Придумывать новые рисунки имеет право только старший мастер. Есть такое понятие — «язык узоров». Тайнопись, шифр. Вроде «языка барабанов» у африканцев. Там могли передавать сообщения из деревни в деревню с помощью особого барабанного стука, как с помощью морзянки. Тут то же самое, но с помощью орнаментов. Кто умеет читать на этом языке (в наше время — считаные единицы), сможет многое прочесть. Есть такая история, может, мы слыхали. Про театр Навои в Ташкенте. Этот театр в сталинскую эпоху строили узбекские зэки. Так вот они с помощью языка керамики, которой облицовывали здание, поведали о себе. О своей горькой судьбе. И те, кто пришел в этот театр на открытие, представители узбекской интеллигенции старой формации, еще умевшие читать на языке орнамента, ходили по театру и рыдали. Вот так-то.

После экскурсии — обязательная покупка продукции мастерской. Мы не против: керамика у них красивейшая, да и цены на удивление низкие. Не задирают для иностранцев — почему? Ведь могли бы… Да и не только в этой мастерской. На всех базарах и в сувенирных лавках, когда мы покупали что-нибудь, с нас брали по местным расценкам (то есть вообще ничего). Я удивлялся, что не дерут втридорога. Никак не мог понять причину такой дешевизны. Понял уже в последний день, в Самарканде. Кто-то из продавцов сказал мне прямым текстом: «Мы цены не завышаем, потому что ваш друг нам сказал, что вы его почетный гость». Друг — это Миша-акя. Оказывается, он всем торговцам потихоньку говорил, что мы его гости, и они это уважали и брали с нас как с местных.

Все же неловко, когда за тебя все время платят. В гиждуванской чайхане, где мы обедали, я решил положить конец этому безобразию и хоть один раз заплатить за всех. Понятно, что делать это надо под сурдинку, пока никто не смотрит. Сказал, что иду в туалет, а сам нашел хозяина заведения и попросил у него счет.

— А вам разрешили заплатить? — строго спросил он.

— Нет, конечно, они никогда не согласятся, чтобы я платил. Поэтому я и хочу заплатить втихаря.

— Извините, но в Узбекистане так не принято. Если вы заплатите без их ведома, вы их очень обидите. Я не могу принять ваши деньги.

Сказав это, хозяин заведения тут же побежал ябедничать. «Ваш гость порывается заплатить. Вы же ему не разрешаете, правда?» Теперь я чувствовал себя провинившимся школьником, боялся, что они оскорбятся, разозлятся, кто его знает… Но Камал, задумчиво жевавший зубочистку, только покачал головой: «Не разрешаем».

* * *

На подъезде к Бухаре уже совсем другой пейзаж, чем в окрестностях Самарканда. Там рядом была граница с Таджикистаном, отроги Памира. А здесь начинается полупустыня, свидетельствующая о том, что дальше — Туркменистан, Каракум.

— В Туркменистан не поехал, — говорит Миша. — Туркмен нас не пускал.

— И нас, американцев, тоже.

— Там жесткий, — подхватывает Камал. — Золотой зубы нельзя. Женщина машины ездить нельзя. Лак ногти нельзя.

— Но до граница можно поехал. Хочешь, Саша-акя? У нас друзья там. Мы с Гарик там каждый год табак продавал. Три-четыре раза.

— Куда угодно. Главное, чтобы не было так жарко, — вздыхает Алка.

И вместо Туркменистана мы заворачиваем в ближайший городок, останавливаемся у какой-то лавки, Миша выбегает из машины. Через три минуты возвращается с полотенцем в руках. Занавешивает этим полотенцем Алкино окно со словами: «Узбекский кондиционер». Позже я видел такие же полотенца-занавески и на других машинах.

Еще через полчаса мы в Бухаре. Осмотр достопримечательностей начинается с цитадели Арк и обители бухарских эмиров. За воротами из карагача коронационный зал с колонными айванами, двор визиря-кушбеги, тронный зал, покрытая ковром кирпичная суфа[263]. Архитектурно-художественный музей-заповедник, вобравший в себя всю историю Бухары, начиная с Согдианы. Быт эпохи Саманидов, Караханидов, Тимуридов, Шейбанидов. Сложная схема аппарата государственного управления, от эмира до аксакала. Древняя карта города, где указаны названия не районов, а ремесел: вот тут селились ткачи, там — лощильщики, ювелиры, медники, кузнецы, подковочники, литейщики, гончары, шорники, сапожники, каменщики, плотники, золотошвеи, кожевенники, шагренщики, надкалыватели фисташек. Где, среди всех этих гильдий, жил великий врач и философ Ибн Сина, чьи сочинения я с упоением читал в юности? В Арке можно провести весь день, но это — только начало, дальше больше. Мавзолеи, мечети, ханаки, медресе, торговые купола. Именно в Бухаре, куда отчетливей, чем в Самарканде, ощущаешь всю сложную длину узбекской истории, всю культурную многослойность. Кажется, дело в том, что Самарканд — это ослепительные памятники средневековой архитектуры, а между ними — красивый современный город. Здесь же весь город — один большой объект ЮНЕСКО, живая история, бесконечное петляние узких улочек, где лавки-гротты прячутся от жары. Стрельчатые арки, вздутые и ноздреватые крепостные стены. Торговые купола в форме еврейской кипы (недаром Бухара была еврейским городом чуть ли не со времен Вавилона!). Выбеленные известкой стволы и колонны, тоже выбеленные снизу, словно бы в подражание стволам. Издали песочные купола старого города напоминают не то барханы, не то верхушки утренних облаков. Для описания этих видов уже не надо никаких отсылок ни к Африке, ни к Корсике, ни к другим местам, где бывал раньше. Потому что этот мир образует закрытую систему метафор. Мозаичные узоры, паттерны выложенных плиткой айванов повторяются мозаикой клумб, а клумбы — халатами и коврами; лепешки похожи на гигантские пуговицы, а глинобитная архитектура похожа на выпечку. Все повторяет друг друга, одно перетекает в другое, и ты попадаешь в лабиринт шкатулки-секретницы или в заколдованный круг восточной сказки, в центре которого — заросшее легендами городское озерцо Ляби-хауз и памятник Ходже Насреддину.

Здесь, в центре старого города, все — палатки-ларьки, кафе с брик-а-браком, сувениры от тюрбанов до лаганов[264] — рассчитано вроде бы на туристов, но самих туристов нет как нет. И как только мы садимся на скамейку, к нам подходит человек с видом мусульманского фундаменталиста: борода, молитвенная шишка, тюрбан и дишдаша[265]. Он заинтригован нашей внешностью, хочет узнать, кто мы и откуда. В Америке и Европе такие вопросы задают не церемонясь. Но восточные правила приличия не позволяют ему начать разговор с прямолинейного «Where are you from?». Он достает из‐за пазухи два сочных персика, протягивает нам. И уже после того, как мы принимаем подарок, заводит разговор. «Салям алейкум! Откуда вы?» Мы говорим: из Москвы. «А я тоже путешественник, — улыбается бородач. — Из Бишкека. Ну, всего доброго, храни вас Аллах».

Впрочем, не все столь доброжелательны по отношению к туристам. Наметанные глаза тех, кто проверяет билеты на входе в очередной музей, рыщут в поисках иностранцев. Это значит, нам снова придется врать. Потому что для иностранцев входная плата в десять раз выше, чем для граждан Узбекистана. И мы бы не против заплатить по тарифу для иностранцев, но заплатить-то нам не дают, вот в чем дело. Скажешь правду — подставишь Мишу, который уже купил билеты на всех, разумеется, по цене для местных. Приходится врать. «Where are you from?» — кричит по-английски бегущий за нами охранник. Но нас на мякине не проведешь. «Извините, я не говорю по-английски», — отвечаю я, смеряя его ледяным взглядом. Тогда он заходит с другой стороны: «Вы, наверное, из Турции, да?» Но и эта уловка ни к чему не приводит. «Ошибаетесь, — говорю я самым непререкаемым тоном, — мы из Ташкента. Сергелийский район. Там родились и живем всю жизнь». Охранник чует подвох, но ничего не может возразить и, сникнув, отступает. В Америке в аналогичной ситуации первым делом потребовали бы предъявить удостоверение. Здесь — не требуют.

«Саша-акя, давай сядем отдохнем», — предлагает Камал, когда мы добредаем до Ляби-хауза. Сквер, обставленный по периметру скамейками. «Вот здесь садитесь», — советует Миша, указывая нам с Алкой на единственную свободную скамейку. Миша, Камал и Шохрух рассаживаются по уже занятым скамейкам — рядом с другими отдыхающими. И тут же знакомятся с соседями по скамейке, заводят с ними беседу. Так принято. Мимо проходит старик, его чуть ли не в один голос окликают и приглашают присесть, с готовностью уступая место. Он садится, и его тоже втягивают в беседу. Наблюдая за всем этим, начинаешь понимать, почему жители этой части света уверены, что западный мир тяжело болен. Ни персидского таарофа[266], ни мусульманского братства, ни восточной заботливости, щедрости и гостеприимства, так неразрывно связанных с их верой. Я бывал в мусульманских странах и раньше, но здесь впервые почувствовал, сколько красоты и человечности изначально заложено в их религии. Очень все-таки грустно, что происходит в мире. «А в Афганистане ты бывал, Камал?» — «Нет, Саша-акя, Афганистан — очень плохо, бардак, „Талибан“. Мы не такой мусульман».

* * *

Хива — последняя столица Хорезма, основанная в VI веке до нашей эры. Внутренний город, шахристан Ичан-Кала, обнесен могучей фортификацией крепостных стен, глинобитными валами с оборонительными башнями. Великая узбекская стена. Верхотура с зубчатыми перилами и узкими амбразурами. Из отлогой саманной стены торчат колья, точно кинжалы, воткнутые в нее тысячу лет назад каким-нибудь мифическим богатырем, Рустамом или Сухрабом. Облицованные майоликой круглые башни похожи на шахматные фигуры из драгоценного набора. Не шахматы даже, а шатрандж, в который так любил играть Амир Темур. Здесь все еще более древнее, южное, первозданное, чем в Бухаре. Еще более отдаленное, труднодоступное. Туристов нет, но их ждут (возможно, веками). Ремесленники, сидя в тени раскидистых деревьев, расписывают своими тончайшими кисточками миниатюру или выбивают чеканку. Вся эта филигранная работа происходит на глазах у потенциальных клиентов, за ней можно наблюдать, зрелищное шоу — для никого. Чем меньше посторонних, приезжих, тем больше палаток, пустых стеллажей для сувениров, торговли с лотка. Пыльные сувениры ждут своих покупателей. Белые бараньи папахи сахарной ватой висят на стойках у стены медресе. Гробницы хорезмских царей напоминают ряды свежевыпеченных буханок на противне. Кованые тяжелые двери, украшенные традиционной хорезмской резьбой, и зарешеченные окна охраняют погребную прохладу и вековую темень внутри древних зданий. И надо всем этим возвышается глазурованный минарет Кальта-Минар. Маяк на краю света.

* * *

В последний день нашего пребывания в кишлаке Миша показывает мне свой дом и тот дом, который он сейчас строит. Показывает свой участок поля, где выращивают табак. Показывает и рассказывает. У них в махалле живет четыре с половиной тысячи человек. «Поэтому у нас такие большие свадьбы». Увы, мы так и не побывали на свадьбе Садо — не успели. Через пару недель после того, как Шохруха выбрали в качестве жениха, у Садо скоропостижно умер дедушка, и бабушка потребовала, чтобы свадьбу сыграли немедленно. Дескать, ее дни тоже сочтены, и последнее ее желание — погулять на свадьбе у внучки. В результате на свадьбу не явился не только Гайрат (по традиции отец невесты на свадьбу не приходит, сидит дома), но и Гульчахра, которая все еще была в трауре. Со стороны родителей невесты представительствовал Миша — отдувался за всех, отплясывал до упаду. В остальном же свадьба прошла по всем обычаям. Плов с утра ели полторы тысячи человек, а вечером в ресторане гуляли человек четыреста. Мы не попали, но теперь нам показывали свадебное видео, где все диковинные ритуалы были запечатлены дотошным хроникером. Просмотрели от и до. Все начиная с закиса и утреннего плова на полторы тысячи человек.

У нас — тоже утренний плов. На дорогу. Без этого какое же прощание? Как и без щедрых подарков: Гайрат приготовил нам десять огромных, вручную расписанных лаганов. Объятия, поцелуи, обещания, что скоро снова увидимся («Нет, теперь вы к нам»). Увидимся ли?

В Ташкент нас везет какой-то свояк Гайрата — полная противоположность Камала. Худощавый, задумчиво-молчаливый. Вместо Круга и Бутырки — Жалолиддин Ахмадалиев, Алишер Нематов. Мне нравится, хотя (или потому что?) не понимаю слов.

К вечеру снова в Ташкенте. Его парадные виды, огромные пространства. Белые машины, белые бордюры, белые ворота, советские пятиэтажки с белыми резными балконами, стволы деревьев с белой известкой внизу. Все нарядное, маркое. Думаешь: не хватает только белого рояля в кустах. Только подумаешь, а вот и он — в одном из бесчисленных роскошных парков, где есть велопрокат, тир, аттракционы и столы для пинг-понга. Где гуляют семьями, и крутится колесо обозрения, и на перекрестках стоят урны для цедаки в форме мечети. Невероятные экопарки, каких в Нью-Йорке нет и в помине. «Ашхабад» и другие луна-парки, где есть аттракционы из моего детства (мог ли я когда-нибудь представить, что поведу Соню в комнату смеха?). Фонари в форме канделябров. Конусообразные кипарисы и самшиты вдоль всех дорожек. Всюду — безупречная чистота и размах огромных пространств.

Первый вопрос, который задают знакомые, когда я начинаю рассказывать об Узбекистане: а в Нукусе вы побывали? В музее Савицкого? Нет, до Каракалпакии не доехали. Но не жалуемся, мы и без музея Савицкого не скучали. Одна из самых насыщенных, впечатляющих поездок за всю жизнь. Даже этот последний день в Ташкенте, еще одна прогулка по старому городу, где купола походят то на чалму, то на тюбетейку, то на колпак тимуридского звездочета. Еще одна поездка в ташкентском метро — не хуже, а то и лучше московского. Лепнина восточных узоров. Да что там узоры, зодчество — шатровые, многоярусные потолки, майоликовая облицовка. И тут же — полуоборванная афиша концерта «Наутилуса Помпилиуса».

С юности мечтал побывать в Грузии, Армении и Узбекистане. Мне, прожившему полдетства в СССР, а другую половину — в США, именно эти три точки представлялись самым сказочно-красочным, что бывает на свете. Странно думать, что вот уже побывал во всех трех; да и юность давно прошла.

Лето-осень 2022

ГОРЫ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

1

Год назад во время прощального ужина в Алматы мы с Мусой и Айжамал поднимали тосты за продолжение в Бишкеке, и это звучало как привычное еврейское «Шана а-ба-а бэ Иерушалаим» («В будущем году в Иерусалиме»). Так несбыточная мечта моего народа из года в год асимптотически приближается к своему осуществлению. Сбудется ли когда-нибудь? Шана а-ба-а… Но вот прошел год, и мы сидим за столом в Бишкеке. Айжамал, Муса и их израильская родня, замечательные Игорь и Галя Лихтеровы. Если Стесин не идет к Иерусалиму, Иерусалим приходит к Стесину в Кыргызстан. Игорь, мастер экспромтов, тотчас рифмует:

Как же мир подлунный тесен,

Как же мир ужасно мал,

По Бишкеку едет Стесин,

В «мерседесе» Айжамал.

Лихтеровы — любимые друзья моих любимых московских друзей, с первой минуты знакомства — абсолютно свои (как, впрочем, и их племянница Айжамал и ее муж Муса). Мы могли бы познакомиться пять лет назад в Москве, семь лет назад в Хайфе, десять лет назад в Нью-Йорке, сидеть за таким же столом (хотя вряд ли там на столе были бы баурсаки с каймаком, кумыс, чучук и карта[267]). Но то, что это происходит здесь, в Бишкеке, как-то очень символично и созвучно моменту. Условный «центр» стал периферией, а «периферия» — центром. И все стало подвижно, кочево; те, кто прожил всю жизнь в одном городе, рассеялись по планете, а те, кто всегда жил в разных частях света, но при этом невероятным образом принадлежал к одной компании, неожиданно сходятся, оказываются за одним столом. И, в общем, закономерно, что эта встреча происходит в стране, чей народ испокон веков вел кочевой образ жизни. С прошлого года Бишкек — одно из прибежищ для новых эмигрантов. Старые кочевники принимают новых со свойственным кочевникам гостеприимством. Впрочем, «новые кочевники» — это не про наше еврейско-кыргызское застолье: как-никак, оба народа имеют одинаково богатый, хоть и очень разный, опыт скитаний. Потому и понимают друг друга с полуслова; потому и возможны такие сближения. Галя — чистокровная кыргызка, дочь Кулийпы Кондучаловой, героя Киргизской Республики, в разное время занимавшей посты министра иностранных дел и министра культуры Кыргызстана; при этом она настоящая израильтянка, патриотка Израиля. А ее муж Игорь, еврей из Одессы, любит кыргызскую культуру больше и понимает ее глубже, чем иные кыргызы.

— Между прочим, — говорит Галя, — есть такая теория, что кыргызы — одно из потерянных колен Израиля. Доказательств сколько угодно. Возьмем хотя бы Манаса. Откуда в нашем национальном эпосе слоны и жирафы? Кто и когда их здесь видел? Да и само имя героя, прислушайтесь: Манас — это же Манассия или Менаше, из Ветхого Завета! Или вот еще: у кыргызов, как и у евреев, есть запрет на рассечение берцовой кости животного. Как объяснить такое совпадение? Теперь про язык. Что такое пратюркский язык? Консенсуса нет, но некоторые лингвисты считают, что пратюркский язык — это шумерский. Мы ведь знаем, что шумерский язык не был семитским…

— А каким он был, антисемитским? — со свойственным ему остроумием вставляет Игорь.

— Тебе лишь бы шутить, а я на полном серьезе. Казалось бы, бред, да? А начнешь копать — диву даешься: все сходится. А вдруг кыргызы и впрямь колено Израилево?

— Или наоборот, евреи — колено кыргызово? — подхватывает Игорь.

— Одно не сходится, — рассуждает Галя, — евреи — они работящие, а мы, кыргызы, славимся своей ленью. Ну скажите, у какого другого народа вопрос «Как дела?» в дословном переводе означает «Как тебе лежится?». А ответ: «Работаю лежа»!

— Ну это как раз очень по-еврейски, — возражаю я. — Как у нас на Песах говорят? «Рабами были мы, а теперь свободны». Поэтому положено во время седера возлежать на подушках. Вот и у кыргызов то же самое. Свободный народ.

Мы сидим в ресторане этнокомплекса «Супара», одной из новых достопримечательностей Бишкека. Целый городок: юрты, саманные жилища. Тут есть даже свой этнографический музей с любопытной коллекцией артефактов, как то: мешок и мутовка для сбивания кумыса; ручная мельница для талкана; люлька, которую пристегивают к седлу; национальная настольная игра «тогуз коргоол» («кыргызскые нарды»); бутафория древнего тюркского праздника «той» с козлодранием и выступлением манасчи. И в качестве главного экспоната — памятник основателю этнокомплекса, предпринимателю Табылды Эгембердиеву, поставившему на промышленную основу производство традиционного прохладительного напитка «максым». Бронзовый Эгембердиев сидит на скамейке у входа в один ресторанных залов; в руке у него стило, а рядом большая стопка книг. На корешках крупными буквами имена: Гегель, Белинский, Монтень.

У нас тут тоже своего рода Гегель: количество выпитого выводит качество обсуждений на новый виток, и на верхней ступени мироздания, где субъект должен наконец слиться воедино с объектом, еще маячит невыпитый «Абсолют».

Но вся эта беспечность отстраненных бесед — напускная. И все наши тосты — не за Монтеня с Гегелем, а за Израиль, за близких, которые там; за то, чтобы нынешний ужас поскорее закончился и Галя с Игорем смогли вернуться домой. По изначальному плану они должны были лететь обратно в Хайфу завтра вечером. Но сегодня утром ХАМАС напал на Израиль, и мир в очередной раз навсегда изменился. Весь день мы вызванивали родных и близких. И сейчас, пока мы сидим в «Супаре», безуспешно пытаясь отвлечься на что-то другое, у меня в голове крутится Ходасевич: «В тот день была объявлена война».

* * *

Кроме того, чтобы повидать Мусу с Айжамал, у моей поездки есть еще один повод: приглашение от общественного фонда «Вместе против рака». Глава фонда, Гульмира Абдразакова, — удивительный человек. Пятнадцать лет назад она вылечилась от рака молочной железы (проведя несколько дней в Национальном центре онкологии и гематологии, понимаешь, что это исцеление — да к тому же пятнадцать лет назад, когда дела с онкологической терапией в Бишкеке обстояли, по-видимому, еще хуже, чем сейчас, — настоящее чудо). С тех пор она всецело посвятила себя благотворительности: поднимает деньги на лечение других женщин с тем же диагнозом, привлекает внимание общественности к проблемам, с которыми этим женщинам приходится сталкиваться. Проблемы, надо сказать, не только медицинского, но и социального характера. Рак — до сих пор стигма; женщин, у которых обнаружился рак молочной железы, регулярно бросают мужья.

— Вот только в прошлом году было: пациентка пришла с мужем на прием, врач сказал, что ей потребуется мастэктомия. Муж говорит: ну, это теперь бракованный товар будет, мне такая жена не нужна. Подаю, говорит, на развод. И прямо там, в кабинете врача, ее бросил. Просто хлопнул дверью. А когда из здания больницы на улицу вышел, его сбила машина. У нас очень любят рассказывать эту историю. Всем мужьям наука. А вообще с лечением беда, конечно. Многие пациентки боятся ходить к доктору, не доверяют. Вместо врача идут к шаману. Был еще случай, шаман пациентке мясницким ножом грудь отрезал. Она умерла, а его даже не посадили. Мол, что с него взять, он шаман, знахарь. Сама, мол, должна была знать, на что идет.

Что можно успеть за короткий визит? Что-то, наверное, можно. Во всяком случае, программа, которую составила для меня Гульмира, выглядит серьезно: два дня практической работы с врачами в отделении радиологии Национального центра онкологии и гематологии. На третий день — лекция для ординаторов Киргизской государственной медицинской академии; затем — встречи в верхах, с ректором КГМА, с заместителем министра здравоохранения Кыргызстана. Подведение итогов, фотосессия для прессы. Сколько ездил по всяким волонтерским программам, а такого приема с помпой не помню. Стало быть, надо паковать парадную одежду. Два костюма и три галстука. Замминистра все-таки.

Гульмира — сила, но и у Айжамал с Мусой своя программа: прежде чем меня «умыкнут онкологи», они должны показать мне хоть что-нибудь из того, ради чего ездят в Кыргызстан.

— «Золотого теленка» помнишь? — говорит Муса. — «Легенду озера Иссык-Куль»?

— То есть ты предлагаешь мне выступить в роли Яна Скамейкина? «Сердце красавицы склонно к измене»! Кстати, а что означает на самом деле «Иссык-Куль»?

— «Теплое озеро». Потому что зимой не замерзает.

— А «Бишкек» что значит?

— На этот счет разные теории есть. Вообще «бишкек» — это мутовка для взбалтывания кумыса. Но те, кому это кажется недостаточно благородным, продвигают другие версии. Дескать, Бишкек — имя какого-то там древнего батыра или вроде того. Но это все из серии «сердце красавицы склонно к измене». Бишкек — мутовка.

— Вообще интересно, откуда берутся названия городов. В прошлом году я узнал, что «Душанбе» означает «понедельник». Мои иранские друзья недоумевают, почему столицу Таджикистана назвали в честь дня недели.

— Ну это как раз понятно: значит, там базарным днем был понедельник. Душанбе — понедельник, Сешанбе — вторник… В Киргизии тоже есть такая топонимика. А вот «Иссык-Ата» ты как переведешь?

— Теплый Ата?

— Ну помнишь, мы в прошлом году говорили, что Алма-Ата — «отец яблок»? Значит, Иссык-Ата — отец тепла.

— А что это? Город?

— Санаторий в горах. С горячими источниками. В советское время это было очень востребованное место. Айка там, можно сказать, все детство провела. А сейчас он полузаброшен. Судя по твоим книгам, это как раз то, что ты любишь. Вот мы сейчас туда и поедем. Будет тебе материал для следующего травелога.

Муса прав: горный курорт Иссык-Ата со всей его предысторией так и просится в травелог. Как сказал бы наш казахский друг Ернат, очень «фактурное» место. А Айжамал говорит: «Места боевой славы». В детстве она каждое лето ездила «на воды», проводила здесь целый месяц. Закрытый санаторий для советских випов — как это выглядело? По описаниям что-то вроде «Волшебной горы». По прибытии всем отдыхающим в обязательном порядке «назначали» болезни и определяли режим. «Тебе какой режим дали? — Мне второй, а тебе?» Второй режим — полулежачий. Парафиновое обертывание, грязевые ванны, щадящие прогулки в горах — чем не Томас Манн? Но в отличие от того санатория, где в течение семи лет лечился от «очажка» молодой инженер Ганс Касторп, здесь была еще и культурно-развлекательная программа, характерная для всех советских пансионатов. Курзал, где крутили индийское кино и устраивали танцы; библиотека с приключенческой литературой; пинг-понг. Этот зачарованный мир помню даже я: лето 1989 года, подмосковный пансионат «Березка», первая любовь — не какая-то там мадам Шоша, фантазия Манна с «киргизскими глазами», а большелобая девочка Настя, моя напарница по бадминтону. Куда это все ушло? Осталась лачуга с покосившейся вывеской «Тир», траченная ржавчиной доска объявлений и на ней — лоскуты афиш тех индийских фильмов, что крутили здесь тридцать лет назад. Стационарная столовая. Все это кажется таким же древним, как сохранившийся со времен Великого шелкового пути камень с изображением Будды (местная достопримечательность). Из нового — скульптура лебедей из позолоченных покрышек для автомобильных шин и плакат с рифмованным лозунгом: «Выходной в Иссык-Ате / Проведи на высоте».

— А хотите посмотреть, как выглядел сам корпус, где мы жили? — спрашивает Айжамал.

Длинное здание барачного типа, внутри — коридор с ковровым покрытием, номера-палаты… Стоп. У входа в номер стоят чьи-то тапочки. Стало быть, тут еще кто-то лечится, отдыхает. Выходим из лечебного корпуса и у крана, из которого набирают в бутылки целебную минеральную воду, встречаем тех самых отдыхающих: супружеская пара. У нее панкреатит, направили на недельное лечение сюда. «Доктор осмотрел, сказал пить воду три раза в день». Целебная вода — горячая, с сильным запахом сероводорода. Употреблять ее рекомендуется сразу, пока не остыла (смотри табличку «Правила приема минеральной питьевой воды»). Я набираю в пустую бутылку из-под газировки, делаю глоток. Как описать вкус этого горячего напитка? Чай из тухлых яиц. «А еще у нас многие болезни лечат маком и аконитом, а детей от всех болезней мажут бараньим жиром». Разве аконит — не ядовитое растение? Ядовитое, даже очень. Но если знать правильную дозировку и способ применения — целебное. Так сказал министр здравоохранения. В пятницу, когда буду встречаться с его заместителем, уточню.

Прав был Муса: тут есть о чем писать. Осенний серый день, опадающие листья, полузаброшенный санаторий, в котором давно уже ни танцев, ни индийского кино, только тишина и эти отдыхающие, муж с женой. «Правила приема». Замшелые трубы, по которым течет зловонная целебная вода. Никаких бодрых объявлений из пансионатного громкоговорителя, но пять раз в день бывшая «Волшебная гора» оглашается азаном, и он здесь какой-то особенный. Сколько путешествовал в мусульманских странах, нигде такого не слышал. Азан, похожий на грузинское полифоническое пение. А вокруг — Чуйская долина, расселины и отроги, горные табуны, голубые ели, бегущие вверх по склонам, пирамидальные тополя. А еще дальше — родные и близкие, Израиль, невозможные ужасы новой войны.

* * *

Спрашиваю: «А розетка в юрте есть?» Спрашиваю скорее в шутку: ну откуда в юрте розетка? Но Муса отвечает: «Конечно, есть». И я ощущаю себя дремучим американцем, для которого весь мир за пределами Америки — каменный век. Но я-то имел в виду совсем другое. Вспомнил, как тринадцать лет назад ночевал в пустыне Сахара, в палаточном лагере у туарегов. Подумал, что и юрточный лагерь, где мы планируем сегодня заночевать, выглядит похоже. И сел в лужу.

— Слушай, а этот лагерь, он для туристов или в нем люди живут?

— Ну в Киргизии в наше время в юртах никто не живет. Разве что чабаны на летовках. Но в предыдущем поколении еще жили. Родители еще рассказывали, как в послевоенные годы строили многоквартирные дома, а те, кого туда переселяли, ставили во дворе юрты и жили в основном там. То есть им еще в юрте комфортней было. Я тебе больше скажу, когда я был маленьким, у нас еще были дома с земляным полом.

Деликатный Муса всегда отвечает таким образом, чтобы человек, задавший совершенно дурацкий вопрос, не чувствовал себя дураком. И, чтобы еще больше сгладить, сам задает вопрос:

— А скажи, Киргизия по первому впечатлению напоминает какую-нибудь Африку или нет? Просто все всегда говорят, что у нас очень бедно. Вот мне интересно, как наша бедность соотносится с другими местами, где ты бывал?

— Никак не соотносится. Я видел нищету в Азии, в Африке. Здесь — не она. А кто всегда говорит, что у вас очень бедно?

— Ну как кто? Приезжие из России, конечно. Сейчас-то волна схлынула, а в прошлом году их тут толпы по Бишкеку ходили. Причем что интересно, когда из России к нам хлынули, местные русские тут же вспомнили, что они граждане Кыргызстана. В соцсетях кыргызские флажки повывешивали, в маршрутках напрягались, когда с ними заговаривали по-русски. Мол, мы местные. Хотя сами по-кыргызски — ни слова. Да и те, что приехали, вели себя странновато. Шарахались, когда кыргызы к ним подходили со словами «Вам помочь?». Наши-то — от чистого сердца, а те, видать, думали: «Сейчас нас разводить будут». Зато сколько «приятного» я услышал. Комментарии вроде «Как вы хорошо по-русски говорите, на твердую четверку».

— О, такие комментарии я всю жизнь слышу. «Для русского американца вы прекрасно сохранили язык».

— Вот-вот. Ты понимаешь, о чем я. Но вообще интересно, насколько русские из России отличаются от здешних русских. Совершенно другой менталитет. Поэтому, говорят, те русские, которые всю жизнь прожили в бывших республиках, когда приезжают в Москву, продолжают там держаться друг друга.

— У американцев есть такая пословица: «Можно забрать мальчика из Бруклина, но нельзя вынуть Бруклин из мальчика».

— Да, как раз об этом. Бруклин… Для меня это что-то из фильмов… Скажи, а бывал ли ты когда-нибудь на Гавайях?

— Не-а.

— Ну вот сейчас побываешь.

— В смысле?

— А увидишь.

Дорога на Иссык-Куль тянется вдоль границы с Казахстаном. На обочине стоит длинный караван из фур, груженных фруктами. Фрукты везут в Россию. Казахская таможня досматривает фуры по две в день; дальнобойщики возмущаются: «Это они, небось, специально так тянут, чтобы фрукты испортились!» Проволока, вышки — словом, пограничная зона. И вдруг — по другую сторону шоссе — огромная вывеска «Гавайи». Что это? Дом отдыха, развлекательный центр. «Материал для травелога», — снова подмигивает Муса. И Айжамал сворачивает к парковке.

Этот комплекс, как и «Супару», построил кто-то из местных олигархов. Но если у «Супары» есть внятная концепция, тут — какая-то дикая мешанина. Пластиковые пальмы, озеро с лебедями, скульптуры драконов, аллеи с розами. Вертолет Ми-2, а рядом восковая фигура Юрия Никулина с авоськой и рукой в гипсе. Другая восковая фигура — Гомиашвили в роли Остапа Бендера. Статуя быка с Нью-Йоркской биржи. Непонятная проволочная скульптура, а перед ней — табличка: «Не залазить на корабль монстра». Коллекция старых «Москвичей» и «Запорожцев». Говорят, раньше здесь стоял даже БТР. Где-то я уже видел такую безумную эклектику… Точно! В усадьбе Вандербильта под Нью-Йорком! Великий американский предприниматель тоже собирал коллекцию для «личного музея» из всякой всячины, от картин никому не известных художников Викторианской эпохи до чучела бенгальского тигра и игрушечных пистолетов. Но затворник Вандербильт создавал музей для потомства, и музей этот открыл свои двери уже после смерти магната. А развлекательный центр «Гавайи» рассчитан на публику здесь и сейчас; посетители могут бродить по парку скульптур, обедать в плавучем кафе посреди лебединого озера и оставаться на ночевку в уютном коттедже, между Никулиным и Гомиашвили. Звучит заманчиво, но нас ждет ночлег в юрточном лагере на Иссык-Куле, а на обед — знаменитая кеминская каттама[268] с каймаком и чай из самовара.

Автомобильное путешествие, как и застолье, располагает к разговорам обо всем и ни о чем. С той разницей, что в дорожной беседе нет удобных пауз на тосты и добавки еды, а есть просто паузы, естественные, когда одна тема исчерпала себя, а другая еще не созрела. С Мусой и Айжамал пауз почти не бывает, мы все время о чем-то болтаем, одна тема легко перетекает в другую. Только что они рассказывали про Айтматова, которого близко знали (друг семьи, работал с мамой Айжамал в ООН), а сейчас разговор как-то сам собой переключился на архитектурные различия между деревенскими домами в Кыргызстане и Узбекистане.

— Если ты заметил, у узбеков одна из стен дома служит частью забора, и в этой стене не бывает окон, — говорит Айжамал. — А у кыргызов дом — отдельно, забор — отдельно. Причем забор часто хлипкий, никакого там бетона, просто штакетник. Вот тебе и разница между оседлым народом и кочевниками. Для одних дом — крепость, а для других — временное жилище, летовка или зимовка.

— Причем это не только строительства касается, — подхватывает Муса. — Например, у кыргызов не было понятия земельных владений, потому как и земледелия не было, только отгонное скотоводство. И, как следствие, не было монархии, вот этого «власть — от Бога». У нас глава рода или общины — выборная должность. Поэтому у нас и сейчас со сменяемостью власти дела обстоят лучше, чем у соседей. Кочевники — люди свободные. Не понравилось место — дальше пошел. Не понравилась власть — сменил. Правда, сменяемость не гарантирует вменяемость.

— Ну, с вменяемостью сейчас, кажется, везде худо, — говорю я. — Причем, когда ситуация день ото дня становится все хуже, нас уверяют, что это часть какого-то глобального плана, мол, так и надо. Выдают не только желаемое за действительное, но и действительное за желаемое.

— Это правда. Впору все бросить и уйти в горы.

— Как Алитет.

— Как Алитет… Господи, как ты все это помнишь? Ты же ребенком уехал!

— Сам не знаю. Но советская поговорка «Работа — не Алитет, в горы не уйдет» сейчас, кажется, очень к месту.

— Ну да, сначала горы, потом работа. Со среды начнутся у тебя трудовые будни. Надо собраться с силами. Вот сейчас подышишь горным воздухом, выпьешь кумысу, искупаешься в горячем источнике и будешь готов трудиться во благо кыргызской медицины.

— А в самом Иссык-Куле купаться можно?

— Сейчас? В середине октября? Лучше не надо!

Но на следующее утро я полез в воду, и она оказалась не так уж ледяной. Градусов тринадцать-четырнадцать. По рассказам родителей, в детстве я охотно купался в воде такой температуры в Прибалтике. Стало быть, за последние сорок лет навыка не утратил. Правда, тут у меня было вспомогательное средство: по настоянию Аиды, хозяйки юрточного лагеря, до и после заплыва мне налили по стопке вишневой настойки на самогоне. После обеда мне захотелось повторить утренний заплыв, и на этот раз Муса согласился составить мне компанию («Если в Бишкеке стану рассказывать, что купался в Иссык-Куле в середине октября, мне никто не поверит!»). Потом была конная прогулка по горам, в ходе которой выяснилось, что Айжамал — прирожденная всадница, фактически родилась в седле. Ее отец был конным каскадером и даже попал в Книгу рекордов Гиннесса, совершив прыжок на лошади с высоты 27 метров. Я же еле держался в седле и, слушая рассказы Айжамал об отце, уже не чувствовал себя богатырем, как во время утреннего купания в холодной воде.

И все же, все же… Когда сидишь на лошади на вершине горы, созерцая панорамный вид с высоты 2600 метров, чувствуешь, что сбылась какая-то детская мечта, о которой ты до сего момента и сам не подозревал. «Ну скажи, — толкает меня в бок Муса, — скажи, что в Казахстане горы — фигня по сравнению с нашими». Скажу. Не в обиду казахским друзьям. Медеу — хорошо, но от видов кыргызского Алатау дух захватывает. Ни один фотоснимок не передаст и тысячную долю этих красот, многообразие гор, от красно-глиняных каньонов до лесистых склонов и парящих в облаках снежных пиков Тянь-Шаня. Бархатные, ворсистые, скалистые. Лесистые склоны — зеленые с желтыми подпалинами и серо-дымчатым подпушьем. А напротив — лысая гора со мшистыми пятнами, гора в яблоках, как лошадиная масть. И само озеро, постоянно меняющее цвета, чередование темных и светлых оттенков синего. На другом берегу пронзительно-синего озера парят в облаках небесные горы Тянь-Шань. Не поймешь, где облака, где снежные пики. А под ногами — мягкий пухонос.

Северный берег Иссык-Куля — более обжитой и приспособленный для туризма («Это уже такой Геленджик»). Айжамал с Мусой предпочитают южный берег. Каньон Сказка: красные глиняные скалы, марсианский пейзаж. «Скажи, это похоже на Гранд-Каньон в Аризоне?» Не знаю, в Аризоне я не бывал. А эти горы из насыщенной марганцем глины не похожи ни на что из виденного ранее и в то же время похожи на все сразу: на архитектуру Гауди, на сталагмиты, на терракотовых воинов, на баатыров в кольчугах, на танцовщиц в длинных платьях, на ходульные корни гигантских деревьев, на ноги дракона. По мере того как меняется свет, меняются и картинки, которые дорисовывает воображение. Неизменен только разлитый в воздухе запах можжевельника (местное название — арча). Красный каньон, синее озеро, зеленая арча, белые облака. Дальний хребет, поросший хвойным лесом, похож на конскую холку. И еще — пирамидальные тополя. Вот ты спрашивал про Африку, Муса. В Восточной Африке отличительная, сразу опознаваемая деталь пейзажа — акации с такими плоскими кронами, словно они, эти кроны, приплюснуты небом. А здесь, наоборот, свечки пирамидальных тополей, воздевающих ветви к небу, вытягивающихся к нему.

— Помнишь, у Айтматова был рассказ «Тополек»?

— Это там, где шофер крадет невесту?

— Кажется, да.

— Кстати, здесь это до сих пор практикуется.

— Что?

— Похищение невесты. В селах иногда случается. Вот у Аиды, хозяйки лагеря, есть помощник, паренек из соседнего села. У него отец пьющий и вообще дома не все благополучно. Так он с детства к лагерю прибился, Аиду мамой называет. А сейчас ему двадцать, и он хочет как можно скорее жениться. Боится, что его подружку похитит кто-нибудь. И это не напрасные страхи. Вообще похищение невесты у нас противозаконно, это статья в УК. Но все равно крадут. Потому что, если украсть, не придется калым платить. Правда, в основном крадут все-таки с согласия невесты. Помнишь «Кавказскую пленницу»? «Невеста будет сопротивляться, брыкаться, даже кусаться… Звать милицию, кричать: „Я буду жаловаться в обком!“ Но вы не обращайте внимания, это старинный красивый обычай».

— А ты ему расскажи историю про внука министра, который в Америку уехал.

— Ой, да, это вообще классика. В общем, внук одного министра встретил девушку, они друг друга полюбили, но его родня сказала «нет». Мол, девушка — из простой семьи, ему не пара. Тогда парень с девушкой вот что придумали. Наняли другого парня, чтобы играл роль ее жениха. Она этого человека домой привела, познакомила с родителями. Говорит, раз за внука министра нельзя, хочу выйти замуж за этого. Сыграли свадьбу, все дела. И потом несколько лет этот мужик за деньги играл роль ее мужа, пока она тайно с тем встречалась. А потом тот, внук министра, выиграл грин-карту и уехал в Америку. Тут она с липовым мужем развелась — и к любимому в Штаты. Тогда все и раскрылось, семьи их обо всем узнали — скандал, позор. Что делать? И вот семья министра пишет блудному сыну письмо в Америку: так и так, мать твоя сильно заболела, непонятно, сколько еще протянет, срочно приезжай. Он приезжает, находит мать в добром здравии, а обратно в Америку его семья уже не пускает. Ну, девушка его в Штатах ждала, ждала… В конце концов устала ждать и вышла замуж за китайского предпринимателя. Вот такая история — тебе для будущего травелога.

* * *

В юрточном лагере у Аиды можно встретить людей со всего света. Только что я рассказывал Мусе и Айжамал о своем недавнем путешествии в Индонезию. «Интересно, — размышлял вслух Муса, — вот Индонезия, огромная страна, четвертая в мире по численности населения. Но мы о ней ровным счетом ничего не знаем. Кто и когда видел живого индонезийца? Только Саша, потому что он там побывал. Ну вот, скажем, в Бишкеке люди есть отовсюду. А индонезийцев нет». И буквально через полчаса после этого разговора к лагерю подъезжает автобус с туристами из той самой неведомой Индонезии. Аида сказала: «Это у нас впервые».

Вечером постояльцы сходятся на ужин в юрте-столовой, рассчитанной человек на двадцать. Все сидят на подушках за одним большим столом в форме полумесяца и расспрашивают друг друга, кто откуда и зачем. Индонезийцев мы не застаем, зато застаем одинокого, изголодавшегося по общению туриста из Франции. Узнав, что я говорю по-французски, он начинает тараторить без умолку, не давая мне возможности хотя бы вкратце переводить суть его речей моим нефранкоязычным друзьям. А суть такова. Он в прошлом банкир, а последние двадцать лет — пенсионер и заядлый путешественник («Сколько же вам лет, мсье? — А сколько дадите? — От силы шестьдесят. — Вы почти угадали: восемьдесят пять»). За свою долгую жизнь успел побывать в ста тридцати странах. Теперь вот и до «станов» дошла очередь. Таджикистан — Узбекистан — Кыргызстан — Казахстан. В этот месячный вояж он отправился вместе с женой, но во время пересадки в Стамбуле его жена умудрилась потерять паспорт. В результате она вернулась во Францию, взяв с собой его телефон и кошелек — вместо удостоверения личности. А он путешествует по «станам» без кошелька и телефона, но с гидом (благо вся поездка была оплачена заранее). Гид фотографирует все на свой телефон и пересылает фотографии менеджеру турагентства, а тот — жене нашего путешественника. Передвигаются они на машине, причем в багажнике — чемоданы не только самого клиента, но и его жены, которой пришлось вернуться домой налегке.

— Но все это мелкие неудобства, а в целом поездка замечательная, очень познавательная. В каждом из «станов» я задаю местным жителям один вопрос: чем была, по-вашему, Вторая мировая? Великая Отечественная война или война, которую вам навязали? В Таджикистане и Узбекистане мне сказали: «Война, которую нам навязали». А в Кыргызстане сказали: «Отечественная». По одному этому ответу я могу многое сказать о стране.

— Но ведь в каждой из стран, если опросить достаточное количество людей, вы наверняка услышите оба варианта ответа.

— Да, мне это приходило в голову. Но я пока не придумал, как усовершенствовать мой социологический метод.

Воспользовавшись паузой, которую берет мой собеседник, чтобы поразмыслить над методом, я перевожу наш разговор Мусе с Айжамал.

— А ты знаешь, на кого он внешне похож? — говорит Муса. — На актера Ярвета! Помнишь фильм Козинцева «Король Лир»?

Муса достает телефон и находит в гугле фотографию Юри Ярвета. Не просто похож, а настоящий двойник, одно лицо!

— Вообще он интересный мужик, — вступает в разговор гид. — Много где бывал, много знает. Но очень уж говорлив. И вопросы странные задает. «Как вы относитесь ко Второй мировой войне?» Чё за вопрос такой, я вообще не понимаю.

Пока мы с двойником Ярвета говорили по-французски, а Муса с Айжамал общались по-русски с его гидом, мой собеседник уже успел сообщить мне кое-что про этого гида:

— С гидом мне крупно повезло. Мало того что он превосходно владеет французским, что, насколько я понимаю, здесь большая редкость, так он еще и заядлый путешественник, совсем как я. Объездил полсвета. В Эфиопии был, в Корее… Поэтому нам с ним так легко найти общий язык!

Кто же он такой, этот гид, превосходно владеющий французским? Высокий человек лет пятидесяти, подтянутый, спортивный, с лицом без мимики и речью без выражения. Айжамал сказала: «Несуетливый». Я спрашиваю его, правда ли, что он объездил полмира. И он все так же, без тени эмоции, отвечает: не совсем. Он был в Корее, Эфиопии и Джибути. Не просто был, а жил там. Но это было давно, в конце 90‐х. Чем он там занимался? Выполнял поручения. Потом, когда вернулся, работал водителем. А потом ему, учитывая его знание английского и французского, посоветовали пойти в гиды. Кто посоветовал? Да кореш один. Надо сказать, по-французски он и правда говорит прекрасно. Где выучил? Ну во французской школе учился. А потом еще в Джибути поднабрался. Так, со слуха… Не верю. Он говорит как человек, который много лет прожил во Франции. В бишкекской французской школе так язык не выучишь; в Джибути, где он «выполнял поручения», — тоже. И потом, откуда еще английский? Все эти разрозненные куски его биографии не очень состыковываются друг с другом. Но дальше расспрашивать не имеет смысла. Все, что он готов был рассказать нам о себе, он уже рассказал. Лучше поговорим о том, что в мире происходит. Нет, не про Израиль с ХАМАС, это его не интересует. Главная новость последних дней: спецслужбисты завалили Колю-Киргиза.

— Это вор в законе такой был, — поясняет Муса, — главный авторитет в Кыргызстане.

— Не просто авторитет! — восклицает гид, впервые за весь вечер проявляя эмоцию. — Это как если бы президента завалили! На похоронах три тыщи человек было.

— Хочет ли кто-нибудь еще кумыса? — спрашивает Айжамал, которую, кажется, не очень интересуют похороны Коли-Киргиза.

Я говорю:

— От кумысотерапии не откажусь.

Гид-полиглот бросает на меня строгий взгляд:

— Это не кумысотерапия. Кумысотерапия бывает только в мае. И только по правилам. Между дойкой и приемом кумыса должно пройти не больше пяти минут. Курс длится десять дней. Доза постепенно повышается от одного до пяти стаканов в день, всегда — от одной и той же кобылы. В начале курса клиенту так и говорят: «Это будет ваша кобыла». И только в мае. В июне это уже разводка для туристов.

Потом разговор переходит на строительство юрты, и он вновь проявляет осведомленность — тем же бесстрастным тоном объясняет про каркас из тополя, низ из чия, верх из войлока, тюндюк и шырдак[269].

Через некоторое время француз и его загадочный гид откланиваются, а мы с Мусой и Айжамал остаемся пить водку с кумысом. Обсуждаем книги, поэзию «Московского времени». Стиль и содержание нашего застольного трепа абсолютно привычны: такой разговор мог бы состояться в Нью-Йорке на кухне у Кенжеевых или в Москве у Айзенбергов. Но мы — в юрте на озере Иссык-Куль, вот что невероятно. И оказывается, что это идеальный сеттинг. Юрта притягивает, тут можно сидеть и говорить бесконечно, не замечаешь, как течет время.

— А традиционные кыргызские застолья, они какие?

— Церемонные. Там очень важно, кого куда усадили и кому какую часть барана или коня дали. Например, когда подают баранью голову, нёбо дают девочкам, чтоб были рукодельницами. Язык — невестке, чтоб не болтала лишнего. Глаз — тому, с кем хочешь почаще видеться. Или иногда глаз дают детям, чтоб были послушными. А самому почетному гостю дают «учаа». Это копчиковая часть туши, она считается самой вкусной. Главный принцип: чтобы всего было много. Напоить и накормить гостей до отвала.

— Иногда до смешного доходит. Я помню, нас с Айжамал как-то на сватовство позвали. Ну там большая церемония — тосты, песни, пляски. Зарезали пять баранов. Все наелись, а хозяева говорят: «Это была всего лишь закуска. Теперь пусть все поют и танцуют, а потом будет главное блюдо». Все гадают: что же это за главное блюдо такое, если пять баранов — закуска? В общем, попели, потанцевали. И выносят наконец это самое главное блюдо. Окорочок с картофельным пюре. И на пюре — змейка из кетчупа: «Поздравляем». Представляешь? Специально русского повара позвали, чтобы он им это приготовил! Как у Гайдая, «икра заморская баклажанная».

Уже за полночь расходимся по «спальным юртам»: Айжамал ночует в одной, мы с Мусой — в другой. Спать в юрте тепло и уютно, особенно когда за пологом — холодная осенняя ночь. Уюртно.

* * *

Аида — родственница Айжамал. Когда она решила организовать юрточный лагерь на Иссык-Куле, Айжамал с Мусой помогли ей все устроить и с тех пор ездят сюда каждый год, а то и по несколько раз в год. Привозят ей необходимые вещи из города, всех здесь знают. У входа в лагерь нас встречает рослый парень в войлочном калпаке с традиционной нашивкой. При виде Айжамал он восклицает «Сестра!» и бросается к ней на шею, широко улыбаясь беззубой улыбкой.

— А чего такой беззубый?

— Так это меня это, лошадь копытом ударила. Во время игры. На следующей неделе в город поеду зубы ставить.

— Игра — это кок-бору, — поясняет Айжамал. — Он у нас чемпион!

— По-русски это «козлодрание» называется, — вставляет парень. — Как это там, «трусы не играют в хоккей», да? Хоккей — для слабаков. Вот кок-бору — это да, для настоящих мужчин спорт.

Я понимающе киваю, утвердительно мычу. Муса смотрит на меня скептически и потихоньку спрашивает:

— Я так понимаю, в кок-бору ты, прости за каламбур, ни в зуб ногой?

Я снова киваю. И, попрощавшись с беззубым чемпионом, мои друзья проводят ликбез по части традиционного кыргызского спорта. Древняя игра кочевников, один из самых опасных видов спорта в мире. Лихие наездники с камчой в зубах пытаются на скаку выхватить друг у друга тушу козла, а затем домчаться до «казана» (ворот) и забить гол, бросив тушу внутрь казана. При этом они сами часто вылетают из седла и, сделав сальто, зрелищно пролетая над казаном, забивают гол в полете — своего рода слэм-данк[270]. В казахском варианте игры вместо казана используется круг, нарисованный в середине поля. По словам Айжамал, большой энтузиастки кок-бору, кыргызский вариант — красивей и жестче. Много падений, травм. Главное, когда падаешь, вытащить ногу из стремени. Есть «дворовые правила», когда каждый за себя, но в большом спорте играют командами. Там своя тактика, защитники, нападающие. Те, кто в теме, поименно знают не только сильнейших игроков, но и лучших лошадей. Что же касается «мяча», во время матча тушу как следует отбивают, так что мясо козла становится мягким и вкусным. После этого из него хорошо жарить шашлыки. Какое-то время назад экоактивисты предложили более гуманные правила: вместо козла использовать муляж. Но это совсем не то, это экоактивисты пусть муляжом играют.

— А кроме кыргызов и казахов в кок-бору кто-нибудь играет?

— Узбеки играют, но плохо. Все-таки они не конный народ. А у нас ребята с детства в седле. Как там у эскимосов — сорок слов, обозначающих разные формы снега, да? А у кыргызов — сорок слов, обозначающих разные возрасты коня. И все наши традиционные игры — на конях. Не только кок-бору. Вот, например, «кыз куумай». Там всадник должен догнать всадницу и на скаку поцеловать, а потом она его должна догнать и камчой ударить. Или такая еще забава: на скаку поднять с земли монетку. Даже наша национальная борьба — тоже на лошадях!

— А у тех, кто с детства в седле, всю жизнь одна и та же лошадь?

— Нет, необязательно. Вообще кыргызы стараются к животным не привязываться. Иначе ты никогда не сможешь ни барана зарезать, ни коня. А жизнь в горах — суровая.

* * *

В отделении радиологии и лучевой терапии меня встречают всем врачебным составом — человек пятнадцать. После короткой беседы с завотделением и ознакомительной блиц-сессии «вопросы-ответы» приступаем к разбору случаев. Я сажусь за компьютер, открываю планы лечения. У них другая система планирования, в Америке этот софт практически не используется, но переключиться нетрудно. Контурируем, обсуждаем, и я чувствую себя все комфортней. Правда, здесь еще работают на кобальтовых установках, которые на Западе увидишь разве что в музее (с начала 1970‐х их заменили линейные ускорители). Это как если бы ты вдруг оказался в городе, где все до сих пор ездят на послевоенных «опелях» и «Победах». Город-музей. Но в этом музее экспозиция состоит в первую очередь не из старинных машин, а из пустот. Тебе показывают, что есть, но ты видишь главным образом то, чего здесь нет. Нет устройств для надежной иммобилизации пациентов, нет способов визуального контроля, нет дозиметрии, нет пособий и международных протоколов, чтобы с ними сверяться. Нет ничего, кроме самих врачей, с которыми мы, как ни странно, говорим на одном языке. Они здесь, задают вопросы, хотят разобраться. Мне нравится с ними работать, и работы у нас — непочатый край. Случай за случаем, контур за контуром.

Так можно сидеть с утра до глубокого вечера, что я и делал, например, в Найроби. Но в Бишкеке — другое: дело к обеду, а обед — это серьезно. Американского гостя нужно сводить в помпезную чайхану «Нават», накормить до отвала бешбармаком. После такого застолья работать непросто. Надо взять себя в руки, заново включиться в рабочий режим. На некоторое время мне это удается. Мы разбираем еще несколько случаев. Но день уже клонится к вечеру, и мои коллеги снова начинают поглядывать на часы: пора продолжать застолье. Сейчас принесут самсу, затем — плов и куырдак. В меня вливают литры водки и закармливают вкуснейшей среднеазиатской едой. Ни от того, ни от другого невозможно отказаться. Вспоминаю, что из Стамбула рядом со мной летели молодые канадцы, работники какой-то международной неправительственной организации. Парень, бывавший в Кыргызстане и раньше, делился опытом с напарницей, летящей, по-видимому, впервые: «They don’t really have much in the way of good food in Bishkek. But in the downtown area there are a couple of decent pizzerias»[271].

* * *

Наутро Айжамал говорит:

— Сегодня во время обеденного перерыва я за тобой заеду и отвезу к Таланту. Я с ним договорилась, он будет ждать нас в час дня. Отпросись, скажи, что сегодня — без чайханы «Нават», тебе надо отлучиться буквально минут на сорок.

Талант Оторбаев — целитель, возрождающий, по его словам, традиционную медицину номадов. «Нужно суметь все сделать быстро, помочь человеку за один сеанс. Как в древности было. Кыргыз упал с лошади, его нужно быстро поставить на ноги, чтобы он мог обратно на лошадь сесть». Но пациенты приходят к нему не на один и не на два сеанса. Специально приезжают в Бишкек из Америки и Европы, чтобы пройти у него курс лечения. К целителям и знахарям я всю жизнь отношусь с недоверием. Талант — особый случай: он, как и я, по образованию врач, долгое время работал детским хирургом. Но со временем потерял веру в возможности западной медицины и уехал в Корею — изучать медицину восточную. Там он поступил в ученики к какому-то знаменитому лекарю. А через несколько лет, вернувшись в Бишкек, открыл частную практику. Его язык — это язык китайской медицины: инь-ян, ци, пульсовая диагностика. А его методы лечения — иглоукалывание и мануальная терапия. «Тебе обязательно нужно с ним познакомиться, он — один из самых неординарных людей во всем Кыргызстане». Но просто так познакомиться с ним нельзя, можно только прийти на прием. Да и то — только по протекции, просто так не пробиться. Пациентов он принимает всего два-три раза в неделю, и никогда заранее не знаешь, выйдет ли он сегодня на работу. Зато по выходным он исправно занимается волонтерством: ездит в интернат для детей с ДЦП.

— Ну что, американского врача привела? — приветствует он Айжамал. И, повернувшись ко мне, командует: — Раздевайся до трусов и ложись на стол для осмотра.

Человек примерно моих лет, борцовского телосложения, почти полностью седой. Разглядывает мои ногти, щупает пульс и тут же начинает диагностировать.

— Значит, пять или шесть месяцев назад… скорее шесть… Шесть месяцев назад была аутоиммунная агрессия. Ковид был?

— Да, — подтверждаю, — ровно шесть месяцев назад я переболел ковидом. В первый раз, насколько мне известно.

— Ну, это понятно. Теперь по пульсу… у вас в мединституте пульсометрию проходили?

— Как отдельный предмет — нет.

— Не может быть. Где ты учился, в Москве?

— Нет, в Нью-Йорке.

— А, ты же американец. Ну да, американцы от всего этого далеки. Ладно, объясню вкратце как врач врачу. Правда, я практикую восточную медицину. Там все несколько по-другому. Но думаю, ты поймешь. У тебя, судя по пульсу, очень сильно иньское начало. И от этого образуется застой в третьем море Хо. Ну, про четыре моря, я думаю, ты знаешь. Вот костный мозг — это море? Море. А питание — море? Конечно, море…

Все это он бормочет, глядя куда-то в окно, и я никак не могу понять, с кем он разговаривает, со мной или с самим собой. Странная, несколько аутичная манера речи. Смысл же мне абсолютно непонятен, хоть он и повторяет, что я как врач должен все это сразу улавливать. Третье море Хо, ликвор, меридиан селезенки, мокрое начало не поднимается, а сухое не опускается… Тарабарщина какая-то. Но диагнозы абсолютно точны. «Тебе ни в коем случае нельзя ничего сладкого». Да, действительно, у меня сильная генетическая предрасположенность к диабету. «И ни в коем случае нельзя злиться, от этого у тебя поднимается давление». Да-да, гипертония — тоже про меня, тоже семейное. Как будто читает мою медкарту. Рассказываю ему про папины недомогания, и он тотчас реагирует: «Я так понимаю, у него все это началось года два назад… после ковида?» Именно так. Откуда он знает? Кто он? Как минимум блестящий диагност. Его метод и язык мне непонятны, но его удивительная способность видеть, осязать, точно улавливать — очевидна.

— А может, у Саши такой беспокойный пульс после вчерашнего? — спрашивает Айжамал.

— А что было вчера?

— Ну, его принимали со всеми почестями в онкологическом отделении. И, кажется, они немало выпили.

— Нет, алкоголь тут ни при чем. Но вообще… зачем ты с онкологами бухал?

— Меня пригласили, неудобно было отказываться.

— Все это профанация и лизоблюдство с их стороны. А печень страдает твоя. Не нужно это тебе. Ты думаешь, я почему из хирургии ушел? Медицина в Кыргызстане — гиблое дело. Развалили всю систему, теперь ты им уже не поможешь. Ладно, приходи завтра в то же время, еще пообщаемся. У тебя тут небольшой разворот крестца, ну, это я тебе вправлю. — Тут он впервые за весь разговор переводит взгляд на меня, приветливо улыбается. — Жду тебя завтра к часу.

Но на следующий день лекция, которую я должен был читать ординаторам с одиннадцати до часу, сильно затянулась. А Талант, как выяснилось, сам приболел и не вышел на работу.

2

Прощальный ужин у Иры Кондучаловой, матери Айжамал. За столом, кроме самой хозяйки, Муса с Айжамал и их сыном, Галя и Игорь Лихтеровы. Люди, которых я за время поездки всем сердцем полюбил и по которым уже скучаю в преддверии расставания. Как же быстро пронеслась неделя.

— Ну, ты теперь, пожалуйста, приезжай к нам в Хайфу, — говорит Галя. — Мы тебя будем ждать. Шана аба-а бэ Хайфа. Ты когда в последний раз в Израиле-то был?

— Стыдно признаться: одиннадцать лет назад…

Это было весной 2012 года: первая и до сих пор единственная поездка туда, где жили предки моих предков; туда, где у меня с каждым годом обнаруживается все больше родственников. Впрочем, изначальным поводом для поездки был вовсе не поиск родственников, а свадьба дорогих друзей, Ксюши Климовской и Илюши Файнгерша, в самом центре Иерусалима. Мы прилетели большой компанией: Игорь Шорман, Миша и Вика Погуляевские, Дима Кац и мы с Алкой. «Высадка нью-йоркского десанта». Помню кафешные посиделки в Яффе, шашлыки и израильские салаты, море… Новая, ни на что не похожая часть света. Новая, впрочем, только для меня. Остальные здесь бывали и раньше. Я же, исколесивший Сибирь и Африку, на исторической родине впервые. И все мне в диковинку — эти улицы, дома, трамвай. После бессонной ночи в самолете у меня трещит башка, но сна ни в одном глазу. В арабском районе, куда мы забрели по ошибке, какие-то подростки кричат нам: «Загрита! Загрита!» Что это значит? Значит «закрыто», это они пытаются по-русски сказать, что нам туда нельзя. Тем временем Ксюша сообщает, что сейчас подойдет один ее друг, он знает лучшие арабские фалафельные. «Он вообще все время тусит с арабами, совершенно безбашенный чувак, но очень прикольный». Потом мы попадаем на русско-израильскую молодежную вечеринку, напоминающую эмигрантские дискотеки в Чикаго времен моего детства. Такой же веселый загул, но эти ребята постарше, чем мы были в Чикаго. Они уже успели отслужить в израильской армии и взахлеб травят байки про армейскую службу. Им нравится рассказывать впечатлительным американцам, которые ничего не знают и всему верят. А нам нравится слушать — не потому, что все их истории одинаково интересны, и не потому, что мы безоговорочно верим всему, что нам говорят. А просто потому, что мы здесь и кругом все израильтяне, смуглолицые красавцы и красавицы в идеальной физической форме, и странно, что они говорят по-русски. Как странно и то, что вокруг — на улице, в магазине, везде — одни евреи, свои. Хотя что общего у нас с евреями из Марокко или Йемена? Для них мы с другой планеты, как и они для нас.

Мы идем в йеменский ресторан, там нам подают что-то вполне африканское, как я люблю, что-то вроде фуфу. В автобусе рядом со мной сидит эфиопский парень в кипе и армейской униформе. Тоже еврей, «наш». О проблеме расизма в израильском обществе я уже в курсе, но в данный момент предпочитаю не думать об этом. Я полупьян и полон наивно-восторженных мыслей. Ночью мы гуляем по Старому городу. При тускло-театральной подсветке ощутимей вся древность этих стен, их тысячелетняя история, от которой голова идет кругом.

В какой-то момент нас отлавливают хасиды из Меа-Шеарима. Они требуют от нас подаяние («Цедака, цедака!»), объясняют, что это для нашей же пользы, они делают нам одолжение, потому что, дав им милостыню, мы совершаем мицву[272]. Потом нам встречаются другие охотники за цедакой — на сей раз не хасиды, а просто какие-то оборванцы. Один из них обнимает меня и начинает маниакально трубить мне в ухо: «Give, give, give, give more now, give more, my friend here is a tsadik, he is a great rabbeinu, he will bless you, but you have to hurry, you have to hurry, and givegivegivegivemoregivemore…»[273] В это время его напарник, большой рабейну и цадик, бормочет какую-то абракадабру, не то браху[274], не то еще что. Потом и вовсе переходит на улюлюканье… «Неужели все ортодоксы такие буйные?» — спрашиваю я у Ксюши. «Кто тебе сказал, что они ортодоксы? — отвечает она. — Просто жулики. Ортодокс — это мой брат Овадья. Он вообще хасид».

Хасидский брат Ксюши — не буйный, это уж точно. На свадьбе он чинно сидит в углу, окруженный своими многочисленными детьми. А вокруг — снова веселая неразбериха. Гениальный музыкант Илюша Файнгерш отложил тромбон и ругается с обслуживающим персоналом. При этом обнаруживается, что на иврите он шпарит как настоящий израильтянин, хотя первую половину жизни провел в Москве, а вторую — в Швеции. Вика Островская и Витя Сибирцев рассказывают нам про параглайдинг. Это их страсть. Говорят, что технике полета учатся у птиц. Шорман и Кац тоже хотят «полетать»: они ждут какого-то Хлявича, который должен подвезти наркотик. «Хлявич с наркотиками» превращается в мем, сопровождающий нас на протяжении всей поездки. Только и слышишь от них, что вот-вот приедет Хлявич и все спасет. Доктор едет, едет. Ждут его, как Годо. Раньше Хлявич жил в Нью-Йорке, а теперь — на арабской территории, «в поселениях». Наконец он приезжает с какой-то синтетической травой, от которой у всех курящих глаза сходятся на переносице. Хорошо, что я не по этому делу.

После свадьбы мы всей компанией едем на Мертвое море. Здесь это излюбленный вид отдыха. Трехдневное лежание на сверхплотной воде, оздоровительные массажи, целебные ванны. Плюс — усиленная кормежка и увеселительные мероприятия, ежевечерние дискотеки, экскурсия на Масаду.

* * *

Было ли все это наяву, уже не имеет значения: даже если было, вспоминается как во сне. Иудейская пустыня и Мертвое море, где мы бредем поздно вечером по соляному мысу. На экране мобильника высвечивается надпись «Welcome to Jordan». «А из нашего окна Иордания видна», — шутит Ксюшина мама. И вот ты уже в другом, смежном мире. В Иорданском Хашимитском Королевстве.

— Tell me the story of Jordan, — просит турист, знающий об Иордании только то, что там находится Петра.

И гид в куфие отвечает вопросом на вопрос:

— Tell you? Do you know what a tell is?

Телль — гора или холм, образовавшийся из напластований древних руин. Одно государство гибнет, на смену ему приходит другое и строит на обломках; но и эти строения будут разрушены в свой черед. Так слой за слоем возникает телль, курган ушедших эпох, погребальный холм исчезнувших цивилизаций.

— Наша страна — молодая. Население — десять миллионов, из них три миллиона — беженцы. Почти девяносто процентов территории занимает пустыня. Нефти у нас нет, с водоснабжением всегда проблемы. Но наша история — это телль. Три с половиной тысячи лет назад тут жили те, о ком вы читали в Библии. Аммонитяне, моавитяне, эдомитяне. Потом пришли набатеи и основали здесь свое царство. Потом набатеев завоевали греки, а греков — римляне. Кто из вас бывал в Филадельфии? Все? А где находится Филадельфия? Рядом с Нью-Йорком? Филадельфия находится здесь, у нас. Так назывался Амман при римлянах. Про Декаполис вы слышали? Союз из десяти городов. Про них римский историк Плиний писал. Филадельфия — раз, Гераса — два. Пелла, Дион, Гадара — это уже пять. Рафана — шесть. Где все эти города находятся? Здесь, в Иордании! А в Монреале? В Монреале вы бывали? Где находится Монреаль? Ну, раз я спрашиваю, значит, тоже здесь. Вот когда мы будем в горах, я покажу вам Монреаль. Это средневековый замок. Со времен крестоносцев. Был такой король, Балдуин IV. Король Иерусалима в XII веке. Его еще «прокаженным королем» называли. Вот он и дал название. Мон-ре-аль. Королевская гора. Она вся покрыта кедрами и лишайником. Некоторые считают, что этот лишайник и есть манна из Библии. Но я не уверен, можно ли его есть. В общем, и Филадельфия, и Монреаль — это здесь. Да и еще много чего удивительного. Йалла!

Гида зовут Фади. Он из местных христиан, составляющих примерно два процента населения страны. Некоторые из его рассказов напоминают духоподъемные проповеди раввина в американской синагоге. И манера рассказывать — вполне раввинская.

— Если вы хотите узнать, какие на самом деле иорданцы, то вот вам показательная история. Однажды король Хуссейн, странствуя по пустыне, повстречал бедуина. Бедуин увидел короля и говорит: «Это моя земля, и сегодня ты мой гость». С этими словами он велит своим сыновьям зарезать целое стадо баранов для короля и его свиты. И пока они пируют, королю становится известно, что это стадо бедуин выкупил накануне — специально для него. И чтобы выкупить это стадо, ему пришлось продать своего верблюда. А верблюд этот был самым ценным, что у него было. И вот король все это узнал и говорит: зачем же ты это сделал? Я, хоть и король, не желаю таких жертв от своих подданных. На что бедуин отвечает: я это сделал не потому, что ты мой король, а потому, что ты мой гость. Для нас каждый гость — король. Вот какие люди иорданцы.

Поначалу его приторная болтливость раздражает, но постепенно привыкаешь, как привыкают к восточным сладостям. Сейчас главное не то, что ты слышишь, а то, что ты видишь: цитадель, римский амфитеатр, византийская церковь, дворец Омейядов. И лунная пустыня Вади-Рам, где снимали половину голливудских фильмов про инопланетян (согласно Нилу Армстронгу, из всех земных пейзажей этот больше всего напоминает поверхность Луны). И римские развалины Герасы. И пока ты бредешь среди этих красот, тебя обдувают, как ветерок, слащаво-назидательные истории Фади, в том числе история его собственной жизни: о том, как он работал «на дядю», целыми днями сидел в офисе за компьютером, курил по пачке в день и был толстым, а восемь лет назад прозрел, уволился из фирмы, стал экскурсоводом-фрилансером и с тех пор счастлив.

Петроглифы Вади-Рама датируются 13‐м тысячелетием до нашей эры. Вот, стало быть, где зарождалась цивилизация: на Луне. Красные горы из песчаника и гранита, свидетели бесчисленных войн. В VI веке до нашей эры сюда пришли набатеи и, изгнав эдомитян, принялись за строительство акведуков и цистерн, используемых по сей день. Набатеи промышляли ладаном, миррой, корицей и шелком, везли этот товар из Йемена и Омана в Александрию, продавали римлянам. Каждый день через Вади-Рам шли караваны длиной до тысячи верблюдов. Кстати, все ли знают, где верблюд хранит воду? В горбе? Неправильно. В копытах! Они у него как губки. Фактически он все время идет по воде. Вот почему верблюда назвали «корабль пустыни». Сегодня в пустыне можно увидеть несколько видов палаток. Разноцветные палатки принадлежат цыганам (да, они здесь тоже есть). У контрактных работников палатки одноцветные. А палатки бедуинов все выкрашены в два цвета, черный и белый. Каждый иорданец — в душе бедуин. А туристы приезжают сюда на глэмпинг[275]. Особенной популярностью Вади-Рам пользуется среди скалолазов. Петроглифы — тоже важная достопримечательность. Кстати, никто так и не знает, что они означают. Вдруг это просто древние граффити? Вот как сейчас подростки размалевывают мосты и вокзалы, так же и тогда. Хулиганство древних подростков. А мы все разглядываем, гадаем… Знаем только, что этим камням 150 миллионов лет. Ландшафт иорданской рифтовой долины, тектоническая впадина, образовавшаяся при расколе Западной Гондваны на Африку и Аравию.

Вот, стало быть, и добрались до исторической границы двух континентов. Здесь кончается «Азиатская книга» и начинается «Африканская». И сейчас, через миллионы лет после тектонического разлома, каменная пустыня выглядит как обмелевшее дно океана. Сочетание черного гранита, белого песчаника и красноватых лучей закатного солнца дают удивительный свет. И горчичного цвета пятиэтажки в Аммане и других иорданских городах повторяют инопланетный ландшафт каменистых гор, то ли случайно, то ли нарочно. Издали кажется, будто каждый дом — это отдельный телль, курган исчезнувших цивилизаций. Были здесь и эдомитяне, и набатеи, оставившие по себе чудо света под названием Петра; были евреи, римляне, византийцы, крестоносцы, воины Арабского халифата и Османской империи. А сейчас — никого, только горы, телли, свидетельство и свидетели всех прошлых войн.

И меня там тоже нет, я в другой части света, одиннадцать лет спустя, вызваниваю Ксюшу Климовскую. Одиннадцать лет назад мы праздновали ее свадьбу в Иерусалиме и брели ночной пустыней по направлению к Иордании. А сейчас ее эвакуируют из Израиля обратно в Швецию (в Израиль Ксюша прилетела повидать родителей — за два дня до начала войны). Я же звоню ей из Кыргызстана, где мы сидим с израильтянами Галей и Игорем, которые никак не могут вернуться домой. Никогда еще я не чувствовал так остро солидарность с Израилем. Никогда не понимал так отчетливо, как сейчас, что эта страна, где я провел всего несколько дней одиннадцать лет назад, — моя. Пару дней назад в комменте к посту друга о пакетном мышлении, обязывающем тех, кто «за все хорошее», подписывать нынче письма против «израильской военщины», я написал: «Если раньше это пакетное мышление раздражало, то теперь просто бесит». А сегодня, следя за новостями, я вдруг ощутил, насколько жалко это мое «бешенство». Что-то вроде того, как немецких евреев в начале Третьего рейха возмущали антисемитские высказывания партийных бонз. Нет, не «просто бесит» и не «возмущает», а вызывает леденящий страх: начало нового Шоа и, возможно, Третьей мировой. Господи, как же хочется ошибиться.

Все пытаются дозвониться, на линии — Ашдод, Хайфа, Тель-Авив. Я вспоминаю давнюю поездку, Мертвое море, иорданского гида Фади с его вводным вопросом «Do you know what a tell is?». И впервые задумываюсь над смыслом названия Тель-Авив. Тель — курган, память о разрушении; авив — весна, возрождение, обновление. Название-обещание, вечное «шана аба-а»; гора возрождения, символ надежды в страшное время войны.

Октябрь 2023

Выходные данные

Александр Стесин

АЗИАТСКАЯ КНИГА

Дизайнер Н. Агапова

Редактор Л. Оборин

Корректоры Т. Озерская, М. Смирнова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: [nlobooks.ru]

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

[Телеграм]

[VK]

[Яндекс. Дзен]

[Youtube]

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Чирканы — охотничьи ловушки.

2

Снежник — нетающий снежный покров в местах, защищенных от ветра и солнца.

3

Колданка — долбленая лодка.

4

Шиверы — мелководные участки реки с быстрым течением и подводными камнями.

5

Море теней.

6

Саган-дайля — лекарственное растение из рода рододендроновых, используется бурятами для приготовления тонизирующего травяного чая.

7

Аликвота — наименьшая дольная часть реактива или вещества (в данном случае — антитела), сохраняющая его биохимические свойства.

8

Ладно, сдаюсь, давай сюда чертову выпивку.

9

Кораблик — рыболовная снасть в виде деревянных санок, к которым прикреплено несколько мушек; используется для ловли хариусов и омулей.

10

Арбин — рулет из сырого конского жира с сырой конской печенью.

11

Мне кажется, это самая большая мерзость, какую я только пробовал.

12

Балбаах — глыба смерзшегося навоза.

13

— Что они поют? / — Что-то очень традиционное.

14

Платон Ойунский (1893–1939) — якутский писатель, филолог и просветитель, один из основоположников якутской национальной литературы.

15

— Люди-коты?

— Нет, кеты, а не коты. Кеты живут на реке Енисей. Они говорят на языке-изоляте, в котором есть цокающие звуки, как у бушменов Калахари.

— А можно мы к ним съездим?

— Боюсь, что нельзя. Это в другой части Сибири. Почти 1500 миль отсюда.

16

Елань — лесная поляна; релка — сухая возвышенная полоса; летник, он же сайылык — летний тип жилья у якутов; зимник — транспортная дорога, которой можно пользоваться только в зимнее время; куржак — иней; тебеневка — зимняя пастьба лошадей на заснеженных пастбищах; наброды — следы на снегу.

17

Суорат — айран; иэдьэгэй — творог; тар — простокваша, приготовленная из снятого кипяченого молока; кобер — сливочное масло, взбитое с молоком.

18

Алас — ложбина с озером, образовавшаяся в результате вытаивания подземных льдов, характерная для Якутии форма рельефа, и поселение в такой ложбине; хамначит — батрак; тойон — представитель якутской знати.

19

Bowery Poetry Club — известное литературное кафе в Ист-Виллидже.

20

Чоттагин — прихожая, неотапливаемая передняя часть яранги.

21

Кажим — эскимосский эквивалент яранги.

22

Кухлянки, керкеры, торбаза, камлейки — традиционная одежда народов севера. Кухлянка — глухая верхняя одежда из оленьих шкур. Керкер — теплый женский комбинезон. Торбаза — меховые сапоги. Камлейка — штормовка из тюленьих кишок.

23

Пекуль — традиционный нож с клинком в форме полумесяца и рукоятью, прикрепленной к обуху.

24

Каслание — кочевье оленьего стада с погонщиками.

25

Штаны на подкладке, изготовленной из жестковолосной части оленьей или нерпичьей шкуры.

26

Гранола — популярная в США закуска из овсянки, орехов и меда; традиционный завтрак американского походника.

27

«Сладко [видеть, как] в море большом…» — начало поэмы Лукреция «О природе вещей».

28

Аяуаска — галлюциногенный отвар из лианы Banestriopsis caapi, произрастающей в бассейне Амазонки.

29

Юкола — сушено-вяленая рыба; чаще всего приготавливается из лососевых.

30

Афанасьева Г. М., Симченко Ю. Б. Традиционная пища береговых и оленных чукчей // Народы Сибири. Кн. 1. Сибирский этнографический сборник. М., 1993. Вып. XXIV. № 6. С. 56–100.

31

Одулы — старое название юкагиров.

32

Умиак и каяк — традиционные эскимосские лодки.

33

Вирга — дождь, испаряющийся до того, как достигнуть поверхности Земли.

34

У-син — структура из пяти элементов, определяющая мироздание; одна из основных категорий китайской философии.

35

Hello! Cheaper-cheaper, hello! — «Эй! Дешевле, дешевле, эй!»

36

Ци — в китайской философии и традиционной медицине — жизненная сила, пневма, витально-энергетическая субстанция.

37

ППУ — Пекинский педагогический университет.

38

Чивэнь — мифическое животное с драконьей головой, большими губами и рыбьим телом; цилинь — мифическое животное с оленьими рогами, головой дракона, телом коня, покрытым рыбьей чешуей, и бычьим хвостом.

39

Кули — наемные работники, батраки.

40

Даймё — военный феодал в средневековой Японии.

41

В повести Мори Огая «Дикий гусь» (1913) один из героев, студент-медик, отказывается от вареной скумбрии, которую подают на ужин в общежитии, и, поскольку другой еды ему не предлагают, отправляется на прогулку. Это влечет за собой цепь непредвиденных событий, в результате которых герой навсегда расстается с возлюбленной.

42

Бэнто — распространенные в Японии упакованные порционные обеды, как правило включающие в себя рыбу, рис и маринованные овощи.

43

Salarymen — белые воротнички, служащие крупных японских корпораций.

44

Гион-мацури — синтоистский праздник, ежегодно отмечаемый в Киото с целью защиты города от эпидемий.

45

Сэйдза — традиционный способ сидения на полу.

46

Тясицу — чайный домик.

47

Токонома — ниша в стене традиционного японского жилища.

48

Кензан — держатель-наколка, предназначенный для фиксации растений в композициях икебаны.

49

Иэмото — глава школы.

50

Дзадзен — основная медитативная практика в дзен-буддизме; Дайсэцу Судзуки — японский философ, популяризатор дзен-буддизма.

51

Гэта — деревянные сандалии, традиционная японская обувь.

52

«Мияко одори» — Традиционное танцевальное представление.

53

Майко — ученица гейши.

54

Футон — толстый хлопчатобумажный матрас, расстилаемый на полу; дзабутон — плоская подушка для сидения; юката — легкое кимоно без подкладки; рёкан — традиционная японская гостиница.

55

Аматэрасу — богиня солнца.

56

Сусаноо-но микото — бог ветра. «Сусаноо-но микото на склоне лет» — название рассказа Акутагавы.

57

Танка из «Повести о Гэндзи» (пер. Веры Марковой).

58

Мудра — определенное положение руки, используемое в каком-либо буддийском ритуале.

59

Имеются в виду два известных буддийских коана (алогизма), «Нансэн убивает котенка» и «Му-коан». Последний звучит так:

«Монах спросил у Чжачжоу:

— Обладает ли собака природой Будды?

Чжачжоу ответил:

— Му!»

60

Дозировка лучевой терапии; грей — единица измерения дозы радиационного излучения.

61

Medicare — программа национального страхования для американцев от 65 лет и старше.

62

МКБ-10 — Международная классификация болезней (десятый пересмотр) — единая классификационная система медицинской диагностики, используемая во всем мире.

63

Налоксон — средство, применяющееся как антидот при передозировках героина и других опиоидных наркотиков.

64

Мун Сон Мён — основатель религиозного движения «Церковь объединения», известного массовыми бракосочетаниями и другими спорными практиками. Последователи движения считают его мессией.

65

Ан Сён-хон — основатель религиозного движения «Свидетели Иисуса», предрекавший конец света в 1966, 1988 и 2012 годах.

66

Соджу — корейский алкогольный напиток из сладкого картофеля или из риса.

67

Панчхан — общее название закусок и салатов, которые принято подавать в качестве аккомпанемента к основному блюду.

68

Пулькоги — барбекю из маринованной говядины.

69

Твенчжан чиге — густой суп из ферментированной соевой пасты с овощами.

70

Сонби — корейские ученые-конфуцианцы в эпоху династии Чосон.

71

Что с этим тростником делают?

72

Жуют!

73

Бак тхуок — китайское влияние.

74

Бэкпекер — турист, путешествующий самостоятельно (не прибегая к услугам турагентств) и за небольшие деньги. От английского backpack — «рюкзак».

75

Каодаизм — синкретическая религия, сочетающая в себе элементы буддизма, даосизма, католицизма и традиционных вьетнамских верований.

76

Нет!

77

Да.

78

Хунгвыонг — титул правителей древнего вьетского царства Ванланг, предположительно существовавшего с 2524 по 258 год до н. э.

79

Аозай — длинная шелковая рубаха, надеваемая поверх штанов; нонла — широкополая вьетнамская шляпа.

80

Эндрю Циммерн — американский телеведущий, прославившийся благодаря туристическому шоу о необычной еде.

81

«Сколько лет пройдет прежде, чем душа моя правильный путь найдет?» — строчка из песни «Galileo» американской фолк-группы Indigo Girls.

82

Чан Ань Хунг — кинорежиссер и сценарист, чьи фильмы «Аромат зеленой папайи» (1993), «Велорикша» (1995) и «Вертикальный луч солнца» (2000) считаются шедеврами вьетнамского кинематографа.

83

Шикхара — стрельчатая башня, украшенная резьбой, один из основных видов индийской храмовой архитектуры.

84

Васту-шастра — традиционная индийская система архитектурного планирования, основанная на ведических принципах.

85

«Кто выпустил псов» — популярная песня группы Baha Men.

86

Где тусуются местные.

87

Апичатпонг Вирасетакул — тайский кинорежиссер, наиболее известный фильмами «Тропическая болезнь» (2004) и «Дядюшка Бунми, вспоминающий свои прошлые жизни» (2010), которые завоевали призы на Каннском кинофестивале.

88

Джатака — классический жанр жизнеописаний прошлых инкарнаций Будды.

89

Вивекананда — выдающийся индийский философ и йог, популяризатор ведического учения.

90

Да здравствует ничто, идущие на смерть приветствуют тебя.

91

Ват — буддийский монастырь или храмовый комплекс в Юго-Восточной Азии.

92

Убосот — основное храмовое здание, считающееся самой священной частью вата.

93

Стир-фрай — техника быстрой обжарки, характерная для китайской кухни.

94

Ныокмам — соус из ферментированных анчоусов, один из главных ингредиентов вьетнамской кухни, часто употребляющийся, так же как в китайской кухне — соевый соус.

95

Массаман-карри — жаркое из курицы и овощей в соусе карри с кокосовым молоком; одно из наиболее известных тайских блюд.

96

Ламионг и чофах — декоративные элементы тайской архитектуры, прикрепляемые к изогнутым краям храмовой крыши. Ламионг имеет волнообразную или змеевидную форму; чофах имеет изогнутую форму и символизирует мифическую птицу Гаруду.

97

Привет, я из Таиланда.

98

Арте повера — направление в итальянском искусстве 1960–1970‐х годов, ставившее своей целью диалог с природой и использовавшее природные явления в качестве элементов композиции.

99

Канкун — курорт на полуострове Юкатан, где американские студенты по традиции уходят в загул во время весенних каникул; олицетворение «туристического ада».

100

Тьэнгъаек — наиболее известное из мест массовых захоронений жертв режима красных кхмеров.

101

Субхути — один из главных учеников Будды, персонаж махаянских сутр.

102

Лонганиза — острая колбаса, филиппинский вариант чоризо.

103

Пиной — сленговое самоназвание филиппинцев.

104

Балют — традиционное филиппинское блюдо: вареное утиное яйцо, в котором уже сформировался плод.

105

Каре-каре — бычьи хвосты и требуха в соусе из арахиса.

106

Паре — приятель. Распространенное обращение к мужчине.

107

Хаджи Мухаммед Сухарто (1921–2008) — индонезийский политик, пришедший к власти в 1967 году в результате военного переворота. Занимал пост президента Индонезии до 1998 года.

108

Азан — мусульманский призыв к молитве.

109

Батик — индонезийская роспись по ткани; ваянг — общее название для различных форм традиционного театра, в основном с использованием кукол; гудег — жаркое из молодого джекфрута в кокосовом молоке, одно из наиболее популярных яванских блюд.

110

Кампунг — в Индонезии, Малайзии и Брунее — деревня, селение, район.

111

Адат — традиционный уклад жизни, доисламские обычаи и законы (в противоположность шариату).

112

Темпе — блюдо из ферментированных соевых бобов.

113

Варунг — придорожное кафе-палатка в два-три столика; бечак — трехколесная велорикша, традиционный транспорт Индонезии.

114

Кембен — традиционное женское платье в виде куска ткани, покрывающего грудь и обернутого вокруг торса.

115

Окия — дом гейш.

116

Буле — иностранец, белый человек.

117

Кайн — длинный кусок ткани, обернутый вокруг талии, разновидность саронга.

118

Мас — обращение к младшему по возрасту.

119

Литико-бодиг, или гуамский синдром — смертельное нейродегенеративное заболевание, сочетающее в себе симптомы болезни Паркинсона, амиотрофического склероза (БАС) и деменции. Вызывается употреблением в пищу летучих мышей.

120

Панембахан — правитель.

121

Варанггана, или пасиндхен — артистка, сопровождающая представления театра ваянг-бебер пением и игрой на гамелане.

122

Уби — корнеплод, разновидность батата.

123

Брем — рисовое вино, арак — в данном случае балийский пальмовый ром.

124

Закир Хуссейн — знаменитый индийский музыкант, непревзойденный мастер игры на табле.

125

Панчасила — пять принципов индонезийской государственности, предложенные Сукарно и принятые в качестве официальной государственной философии.

126

«Телеграмма» в переводе А. Оглоблина цитируется по книге «Современная индонезийская проза. 70‐е годы» (М.: Радуга, 1988).

127

17 августа — День независимости Индонезии.

128

Чокот, Лемпад, Ида Багус Рака — известные балийские художники и скульпторы.

129

Кабупатен — административная единица в Индонезии; на русский обычно переводится как «регентство».

130

Счастлив в мире земном, как от девичьих ласк.

131

Бу или ибу — обращение к замужней женщине; Хаджи — тот, кто побывал в Мекке.

132

«Ади Грантха» — основной священный текст сикхов.

133

Викрам Сет — один из наиболее значительных индийских писателей современности.

134

Саббатикал — оплачиваемый длительный отпуск, который предоставляется профессору за выслугу лет; распространенная практика в американских университетах.

135

Пуджа — служба в индуистском храме.

136

Караталы — ударный инструмент в форме двух металлических дисков, часто используемый во время храмовой службы.

137

Брахмачарья — здесь: обет безбрачия.

138

Шастры — ведические предписания.

139

Шри Ауробиндо — индийский философ-мистик, основоположник учения «интегральная йога».

140

Саньяси — человек, отрекшийся от мирских благ; аскет.

141

Кришнамурти — философ-оккультист. В молодые годы он пользовался широкой популярностью в кругах, близких к Теософскому обществу, отчасти из‐за своей необычайно привлекательной внешности.

142

Сатьяграхи — Тактика мирного неповиновения, часть философии Махатмы Ганди.

143

Пандит — Почетное звание ученого брахмана.

144

Садху — монах-аскет, отрекшийся от мирских благ и посвятивший себя духовному поиску.

145

Трипундра — священный знак в виде трех поперечных линий на лбу.

146

Парампара — традиция преемственности в индуизме: считается, что самое сокровенное знание может быть получено только от духовного наставника.

147

Пранаяма — жизненная энергия, управляемая дыханием.

148

Саньяса — религиозная аскеза.

149

Адвайта — философское учение о тождестве человеческого духа с единым вселенским духом.

150

Что-то вроде:

— Рамеш поедет в Нью-Джерси на покупать новую машину, так есть?

— Да, совсем завтра поедет.

— О чем он думает? В Нью-Джерси даже дорого совсем стоит слишком.

— Не волнуйся, там у них очень дешевле. Даже только меньше прибыли получают.

151

Раджас, тамас, саттва — страсть, неведение, благость; три «гуны» (свойства) материальной природы. Три гуны — одно из фундаментальных понятий индуистской философии санкхья.

152

Премчанд (1880–1936) — писатель-романист, классик индийской литературы.

153

Саи Баба (1926–2011) — гуру и лидер неоиндуистского культа, распространившегося далеко за пределы Индии. Почитается последователями как воплощение Шивы.

154

В индийской системе исчисления «крор» — единица, равная 10 миллионам или 100 лакхам. Пятьдесят кроров (т. е. 500 миллионов рупий) — приблизительно 8,3 миллиона долларов.

155

Табла — парный барабан, основной перкуссионный инструмент индийской классической музыки.

156

Бансури — бамбуковая флейта, один из широко используемых инструментов в хиндустанской классической музыке.

157

Бомбей Джаяшри — знаменитая певица, представительница карнатической вокальной традиции.

158

DP (displaced person) — перемещенное лицо, беженец; CP (Connaught Place) — один из крупнейших деловых, финансовых и торговых центров Дели.

159

Прасад — пища, предлагаемая после службы в храме как символ божественной благодати.

160

Упанаяна — индуистский обряд посвящения для мальчиков из высших каст.

161

Хупа — балдахин, под которым жених и невеста стоят во время еврейской свадьбы; мандапам — открытый павильон, в котором жених и невеста совершают религиозные обряды во время индуистской свадьбы.

162

Патанджали (II век до н. э.) — древнеиндийский мыслитель, один из основоположников философской школы йоги, автор «Йога-сутр».

163

«Бхагавадгита», глава 11 (перевод Б. Л. Смирнова).

164

Традиционный южноиндийский завтрак: идли — лепешки из маша и рисовой муки; упма — каша из обжаренной манной крупы с овощами; вада — пончики из чечевичной муки; самбар — томатно-чечевичная похлебка.

165

Джиоти Сингх Панди — студентка, ставшая жертвой группового изнасилования в общественном транспорте в 2013 году. Скончалась в больнице от ран, нанесенных ей насильниками.

166

Джаты — этническая группа в Пенджабе, Раджастане и Уттар-Прадеше; в большинстве своем исповедуют сикхизм.

167

SC/ST (Scheduled Castes / Scheduled Tribes) — зарегистрированные касты и племена, по отношению к которым принята политика положительной дискриминации.

168

Федор Ипполитович Щербатской (1866–1942) — выдающийся востоковед, один из основателей русской буддологии.

169

Паан — жвачка из листьев бетеля, легкий наркотик.

170

Биди — сигареты из листьев необработанного табака с ароматическими добавками.

171

Доша — в аюрведе — структуры, отвечающие за физиологическую и психологическую деятельность организма. Считается, что доша по своей природе склонны к дисбалансу и повреждению. Одна из основных задач аюрведического лечения — выправление доша.

172

Чатни — острые соусы, которые подаются отдельно от основного блюда.

173

Слова из популярной песни «Twist», прозвучавшей в фильме «Любовь вчера и сегодня» (2009).

174

Моди-бхакты — сторонники Нарендры Моди.

175

Бхаратия джаната парти — одна из двух главных политических партий Индии, отличающаяся националистическими воззрениями.

176

Ракшасы — демоны в индийской мифологии.

177

Мандир — индуистский храм; хавели — дом зажиточного купца.

178

Дхоти — традиционный вид мужской одежды, полоска ткани, обертываемая вокруг ног.

179

Мриданга — индийский перкуссионный инструмент, разновидность барабана.

180

Иерсинии — род бактерий, к которому относится в том числе возбудитель чумы, Yersinia pestis.

181

Бхаджаны — религиозные песнопения.

182

Пранаяма — дыхательные упражнения.

183

Линейный ускоритель — ускоритель заряженных частиц, используемый для лучевой терапии; кобальт-60 — имеется в виду аппарат с кобальтовым источником гамма-излучения, широко применявшийся до появления линейных ускорителей.

184

Брахитерапия — способ терапевтического облучения через введение радиоизотопа либо непосредственно в опухоль, либо в ближайшую к опухоли полость.

185

«Только до вершины и обратно».

186

«Страховка готова».

187

«Эверест: никакого отдыха».

188

«Каждый труп на склоне Эвереста не так давно был человеком больших амбиций, так что не парься».

189

Бок-чой — сорт капусты, широко использующийся в китайской и других азиатских кухнях.

190

Чортен — архитектурно-скульптурное сооружение полусферической формы, строится в качестве памятника и для выполнения ритуалов тибетского буддизма.

191

«Если ад замерзнет, буду кататься на лыжах и там».

192

Summer Literary Seminars — программа международных литературных семинаров, основанная англоязычным писателем и профессором литературы Михаилом Йосселем; writer-in-residence — писатель, приглашенный в университет в качестве литературного консультанта или преподавателя мастер-классов.

193

Я чувствую, что мои произведения еще надо совершенствовать, разбирая их на семинаре, для этого я и приехал.

194

Мне кажется, в первой части ты работаешь над стилем, а во второй — над глубиной.

195

Говорят о своем профессиональном.

196

Это Сергей Гандлевский. Он замечательный русский писатель и один из моих учителей.

197

Сергей? А он очень даже ничего.

198

Теперь не твоя очередь, белый мужчина, а наша.

199

«Обычные девчонки».

200

Il bel paese — прекрасная страна; так итальянцы называют Италию.

201

Высший офицерский чин в американской армии.

202

Мосхи — древнее племя, проживавшее в Южной Грузии как минимум с VI века до н. э.

203

Мчади — кукурузная лепешка, одно из блюд западногрузинской кухни.

204

Пулпулак — питьевой фонтан.

205

Каскад — архитектурный комплекс из пяти открытых террас в центре Еревана.

206

Хачкар — каменная стела с резным изображением креста.

207

Григорий Просветитель — святой Армянской апостольской церкви, первый католикос всех армян.

208

Шимширлик — место заточения возможных престолонаследников при дворце османского султана.

209

«Меня зовут Красный» — роман-головоломка турецкого писателя Орхана Памука о мастерах персидской миниатюры во времена Османской империи.

210

Сахлеп — густой напиток из клубней орхидеи, традиционно употребляемый в горячем виде в зимнее время; кюнефе — сладкое блюдо из тонкой вермишели, козьего сыра и сахарного сиропа.

211

Не смотри слишком много телевизор.

212

О чем ты говоришь?

213

Пить прохладную воду — сидеть в тюрьме.

214

Все будет хорошо (дословно: у «Шахнаме» счастливый конец).

215

Ваше здоровье!

216

Глаголы «шенидан» (слышать), «нешастан» (сидеть) и «шостан» (мыть) в некоторых своих формах звучат почти одинаково.

217

Так день прошел, и два, и три, и скоро выйдет срок,

Как через край вода, как в поле ветерок,

Но если по чему и не болит в груди,

Так это по прошедшим дням и дням, что впереди.

218

Ты голодна?

219

Ид аль-Адха — мусульманский праздник окончания хаджа, аль-Фитр — праздник окончания Рамадана.

220

Кайал — косметический карандаш для подводки глаз сурьмой.

221

«Хорде Авеста» — зороастрийский священный текст.

222

Аба — традиционная мужская одежда в виде длинной свободной накидки.

223

Простите, ханум, понимаете ли вы по-английски или по-русски?

224

Нет, не понимаю.

225

Ахашверош — персидский царь, один из персонажей ветхозаветной Книги Есфирь.

226

«Буфе кур» («Слепая сова») — повесть Садека Хедаята, одно из важнейших произведений иранской литературы XX века.

227

Сфинголипиды — класс биоорганических веществ, играющих важную роль в передаче сигнала внутри нервных клеток.

228

Сохан — иранское печенье с шафраном, кардамоном, розовым сиропом и фисташками; гяз — персидская нуга из сока тамариска, произрастающего в горах около Исфахана.

229

Корси — низкий стол, под которым находится жаровня или электрический нагреватель; софрэ — цветная скатерть, которую стелют на пол или на землю для приема пищи.

230

Шаб-е Ялда — зороастрийский праздник зимнего солнцестояния.

231

Соб душанбе — утро понедельника.

232

Зачем.

233

Ничего страшного.

234

Доброе утро.

235

Не желаете ли стакан чаю? — Будьте так добры.

236

Гольпар — борщевик персидский, приправа, широко используемая в иранской кухне.

237

Сангак — разновидность иранской лепешки.

238

Курут — сушеный творог; казы — конская колбаса; карта — конская толстая кишка с брюшинным жиром; жал — подгривный конский жир; жая — блюдо из филейной вырезки конины; куырдак — жаркое из конского или бараньего мяса и субпродуктов; бешбармак — домашняя лапша с кониной, казы, бульоном и луковым соусом.

239

Бабуриды — другое название Великих Моголов.

240

Шанырак — отверстие в центре купола юрты, символ тенгрианства.

241

Каменные бабы древних тюркских племен.

242

Дамляма — узбекское жаркое из разных видов мяса с тушеными овощами.

243

Ифтар — разговление у мусульман во время Рамадана.

244

Спасибо, Саша… Знаешь, мы с Соней проспали. Я сегодня не постилась. Наверное, попробую снова в следующем году.

245

Цитата из авестийского гимна Аши.

246

Они знают, что я скучаю по узбекской еде.

247

Они не хотят тебя беспокоить. Кроме того, у них полно дел.

248

Но я буду ждать вас в Самарканде. Пожалуйста, пообещайте.

249

Пожалуйста, приезжайте в гости сейчас, потом это будет труднее.

250

Курпача — узбекский национальный матрац.

251

Ничего не надо привозить… На самом деле, можешь привезти гитару? Я хочу научиться играть.

252

Мой папа очень гордится, он всей деревне рассказал, что у нас гости из Америки.

253

Тафсир — толкование Корана.

254

Зиаратхан — главное помещение для молитвы в мечети; чилляхан — комната для уединения во время поста.

255

Куксарай — дворец Тамерлана в Самарканде, был разрушен в 1880‐е после завоевания Бухарского эмирата Российской империей.

256

Ханака — суфийская обитель.

257

Шахи-Зинда — комплекс мавзолеев рядом с городищем Афрасиаб, на севере современного Самарканда.

258

Сардоба — крытый бассейн, предназначен для хранения пресной воды.

259

Дубулга — разновидность шлема.

260

Знаешь, что случилось, прежний владелец машины не заплатил штраф. Он должен денег. Пять миллионов сомов. У тебя есть?

261

Ачичук — салат из помидоров и лука; сузьма — творог, приготовляемый из айрана или сметаны.

262

Перевод Семена Липкина.

263

Суфа — выступ или скамья, тянущиеся вдоль всей длины стены.

264

Лаган — большое керамическое блюдо для плова, расписанное традиционными узорами.

265

Дишдаша — долгополая рубаха, традиционная мужская одежда у арабов.

266

Таароф — сложная система правил этикета в Иране.

267

Каймак — густые сливки; чучук — разновидность конской колбасы.

268

Каттама — слоеная лепешка.

269

Тюндюк — то же, что шанырак, решетчатое отверстие в центре купола юрты; шырдак — кыргызский национальный ковер.

270

В баскетболе — бросок в корзину сверху, эффектный способ забивания мяча.

271

C хорошей едой в Бишкеке дело туго. Но в центре есть пара приличных пиццерий.

272

Мицва — в иудаизме — предписание, заповедь, благое дело.

273

Дай, дай, дай сейчас же, дай еще, мой друг — цадик, великий раввин, он тебя благословит, но надо спешить, надо спешить, дай сейчас же, дайдайдайдайдай…

274

Браха — благословение.

275

Глэмпинг — палаточный лагерь со всеми удобствами, сочетание слов «гламур» и «кемпинг».

Content

Александр Стесин
АЗИАТСКАЯ КНИГА

Часть 1. От Урала до Аляски

ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ

Легенды: Пелымское княжество

Предварительные данные

Прибытие

Ушма. Дядя Рома

Тресколье

Легенды: Куриковы, Холат-Сяхыл

У Альбины. Савонкан

Посошок

Хорпия

Легенды: Суеватпауль

Святилище

Краткая хронология

БАЙКАЛ

1

2

3

ПО СИБИРИ С ТЕХАССКИМ РЕЙНДЖЕРОМ ЭНРИКЕ ИГЛЕСИАСОМ

1

2

3

4

5

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО СЕВЕРНЫМ КУХНЯМ

1. Монгольская кухня

2. Якутская кухня

3. Финно-угорская кухня

ПЕСНИ ТАЙГИ И ТУНДРЫ

Новое «Олонхо» (из цикла «Песни тайги и тундры»)

Бубен

ДАЛЬНИЙ, ДИКИЙ, КРАЙНИЙ

1

2

3

4

Часть 2. Путем чая

ПЕКИНСКАЯ ОПЕРА

Из танской лирики (1)

Опера (1)

Хутун

Опера (2)

Из танской лирики (2)

КАССИРЕР VS ХАЙДЕГГЕР

ПУТЕМ ЧАЯ

Кабуки

Караоке

Семьдесят лет спустя

Путем чая

Цветы

Киото

Коя-сан

СЕУЛ НА ГУДЗОНЕ

Ким

Пак

Чжэ Хун

Джулия

День благодарения

Корейская опера

Ли

Часть 3. Тхеравада

БУДДОЛОГИЯ ДЛЯ БЭКПЕКЕРОВ И ВЕЛОСИПЕДИСТОВ

1

2

3

4

5

ТХЕРАВАДА

1

2

МАЛЕНЬКАЯ МАНИЛА

ВОЗВРАЩЕНИЕ В АТЛАНТИДУ

1

2

3

4

Часть 4. Анирвачания

I. ИНДИЙСКИЙ КВАРТАЛ

Шри Аппани

Прашант

Гуру-джи

Рахман

II. КАШМИРСКИЕ ВОРОТА

Ашватха

«Аполло»

Амиш

Одноклассники

Чару

III. В ДОРОГЕ

Аюрведа

Моди

Раджастан

Отбытие

IV. АНИРВАЧАНИЯ

Ашрам

ВОСХОЖДЕНИЕ

1. Катманду

2. Лукла — Пхакдинг

3. Пхакдинг — Намче-Базар

4. Намче-Базар

5. Кхумджунг

6. Монастырь Кхунде

7. Монг Ла

8. Пхорче — Пангбоче

9. Дингбоче

10. Дугла

11. Горакшеп — Калапатхар

12. Базовый лагерь Эвереста

Часть 5. От Средней Азии до Ближнего Востока

КАВКАЗСКИЙ ДНЕВНИК

1

2

В КАПСУЛЕ ТИШИНЫ

СТАМБУЛ

1

2

ЧИТАЯ НАФИСИ В ГРЕЙТ-НЕКЕ

Мехреган

Савушун

Шаб-е Ялда

Навруз

ОТЕЦ ЯБЛОК

МЭРИ ПОППИНС ИЗ САМАРКАНДА

1

2

3

ГОРЫ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

1

2

Выходные данные

Примечания