Андрей Дышев

Как профукать миллион

Попытка отождествить себя с моими героями не приветствуется.

Совпадения с действительностью могут быть, но они случайны и умысла не содержат.

Посвящается мне, любимому.

Автор

Глава первая

– …а второй врач, который покрепче, говорит: зачем, мол, на него анестетик переводить, давай так резать. А я на животе лежу, руки и ноги связаны, в рот рулон бинта вставлен, только мычать могу. Чувствую, они мне всю нижнюю часть спины йодом смазывают.

– А йодом-то зачем?

– Для обеззараживания, наверное. Страшно – жуть! Первый берет скальпель, подносит его к свету и морщится. Маловат, говорит. И берет он другой – вот такой ножище, мой дядька в деревне таким кабанов одним взмахом заваливает. А тут еще из двери мужик в черных очках высовывается и спрашивает: скоро, мол? а то клиент уже заждался, надоел ему гемодиализ, и самолет на всех парах стоит. А врачи ему хором: дверь закрой! здесь стерильность! И друг с другом советуются, может, не одну, а обе почки вырезать, так сказать, на всякий случай, потому что донор уж больно удачный – и молодой, и непьющий, и никакой наследственной отягощенности не выявлено.

– А кто донор?

– Да я и есть донор! Представляете, каково мне это слышать? Но что я могу поделать? Только зубами скриплю. И тут чувствую, как лезвие к коже прикасается. Боль адская, терпеть ее никаких сил нету. А я даже по-человечески орать не могу, рот ведь забит. И начал как червь на крючке дергаться всем телом. А они – один надрез неверный, другой. По мне кровь льется, щекочет бока. Можно сказать, у меня агония началась, только жизнь на уме, каждая клеточка тела вопит о пощаде, жить хочет. Не знаю, как мне удалось вытолкнуть кляп языком, и я как взвою: «Садисты! Вы хоть одну почку мне оставьте!» А этот, который здоровый, бац меня кулаком по затылку и отвечает: заткнись, мол, гусь рождественский, пока мы тебе еще и сердце не вырезали; сам пожил, дай другим пожить, вон какая очередь за свежими человеческими потрохами выстроилась – кому почки нужны, кому селезенка, кому желудок, кому сердце, кому кожа…

– Ужас, – пробормотал водитель, невольно сбавляя скорость. Ему расхотелось лихачить. Он вдруг представил себя лежащим на операционном столе.

– Не то слово, – покачал головой Клим. – И таких случаев сотни и тысячи! Приходишь на обычную диспансеризацию, тебя отводят якобы на УЗИ, там делают якобы обезболивающий укол, после чего вырубаешься и спишь несколько часов крепким сном. А просыпаешься в реанимации и с одной почкой. Что? Как? Почему? А какая-нибудь смазливая медсестра, поправляя тебе подушечку, тихо мурлычет: «Ах, как вам повезло! Мы обнаружили у вас инсуломигематолический нефрит в последней, разлагающейся стадии, и только экстренное удаление почки спасло вам жизнь». И выходит, что ты еще им должен штуку баксов… Нет, я после того случая зарекся в больницы и поликлиники ходить. И квасить начал, как последний сапожник, чтобы никто не смотрел на меня как на потенциального донора, не отягощенного пороками.

– А чем кончилось-то всё? – нетерпеливо произнес водитель, прижимая КАМАЗ к обочине, чтобы желтая, как лимон, «Ока» смогла его обогнать.

– Чем-чем, – безрадостно ответил Клим. – А фиг его знает, чем. Очнулся я уже в палате. Под ребром шрам. Через два дня меня выписали.

– А почка на месте?

– А кто ее знает! Я ж посмотреть не могу. Плохо, что когда эти эскулапы меня резали, то задели какой-то блуждающий нерв, и теперь меня постоянно мучает энурез. Матрацев и простыней не напасешься. Пробовал памперсами пользоваться, так только за месяц у меня двести баксов на это удовольствие ушло. Теперь сплю над ванной в гамаке. А что еще делать? Вся жизнь наперекосяк…

– Вот и приехали, – сказал водитель, сбавляя скорость и сворачивая к голубой будке под треугольной крышей, на которой было написано «Автостанция». – За разговором время незаметно пролетело. Жаль, что мне в обратную сторону надо.

Подняв пыль, КАМАЗ затормозил посреди небольшой, вытянутой как яйцо площади. Темными пятнами угадывались недавно высохшие лужи. В жидкой тени чахлой акации лежала старая автомобильная покрышка, гладкая, как баранка. Два мужичка, используя ее в качестве дивана, расстелили на земле газету, выставили не нее бутылку, стаканчики и несколько вялых стрелок лука. На противоположной стороне площади, как бы подпирая ее, чтобы не растеклась подобно гороховому супу, тянулся ряд прилавков под железной крышей. На прилавках кроме мусора ничего не было, только с краю скучковались старушки, сонно выглядывая из-за ведер с яблоками. Клим вынул из кармана кошелек, хотя знал, что тот пустой. Водитель, увидев это, махнул рукой:

– Да ты об этом даже не думай! Не надо денег! Иди, парень, иди!

– Спасибо вам, – сказал Клим и приложил ладонь к груди. – Редко, когда встретишь такого бескорыстного человека.

Он открыл дверь и спрыгнул на землю.

– Эй, парень! – крикнул водитель и, свесившись, протянул ему несколько купюр. – Возьми! Пригодится…

КАМАЗ пшикнул, как огнедышащий дракон, и покатил на бензозаправку, сотрясая своей тяжестью землю. Молодой человек глянул на купюры. Два раза по полста. Ого, какая удача! А солнце-то как жарит! Вроде вечер, а облегчения никакого. Летний зной, о котором он так долго мечтал в прохладном Кирове, здесь был всё равно, что горячая картофелина в кармане. Зной должен идти только в сочетании с морем, как колбаса с хлебом, или пиво с таранкой. С высушенной степью зной не катит… Кстати, пиво! У девушки, которая наполняла пластиковые бокалы пеной, были какие-то странные глаза. Она смотрела только на руки покупателей.

– А как ваш город называется? – спросил Клим.

Этот вопрос был сродни тому, как если бы назвать пожилую женщину девушкой. Какой же это город, раз со всех сторон сквозь деревья просвечивается степь, и всех жителей вместе с собаками в одну школьную тетрадь переписать можно? Но вопрос прозвучал бы оскорбительно, если бы в интонации молодого человека была заметна насмешка. Но Клим задал его с правдоподобным заблуждением, в результате получился очень недурной комплимент. Продавщица долго не отвечала, раздумывая, признаться, что это не город, а ПГТ, или же пускай этот лопух так и пребывает в неведении.

– Десять копеек поищите! – сказала она, так и не придя ни к какому решению, но ее голос при этом был полон столичного достоинства.

– И всё же, как город-то называется?

На этот раз продавщица уловила иронию.

– Если не слепой, то читайте на автостанции, – ответила она в своей обычной манере.

Но Клим любил продавцов, которые хамят. По его мнению, они намного искреннее и честнее улыбающихся. Их забрало всегда поднято, и человека видно насквозь. А что творится в больших городах! Как-то Клим был проездом в Москве. От растянутых, как эспандер, улыбок его вскоре стало тошнить. «Здра-а-а-вствуйте! Чем могу вам помочь?» Шизуха! Он толкался в галантерейном отделе у прилавка с носками, а девушка спрашивала, чем может ему помочь. Носок на голову натянуть!.. Пиво холодное, зубы сводит. Вокруг пыль. Один за другим подкатывают автобусы. Горячие, как утюги. За мутными стеклами с трудом можно было разглядеть таблички с названиями конечных станций. Все однотипные, оканчиваются на «о»: «Акилово», «Гидаево», «Головино», «Шумайлово».

У кассового окошка автостанции ему пришлось так согнуться, что задница оказалась выше головы. Но все равно Клим не увидел ничего, кроме двух пухлых ладоней, лежащих друг на друге как спаривающиеся камбалы.

– А в сторону моря каким автобусом лучше поехать?

Долгая пауза. Кассиршу переклинило от такого вопроса, словно компьютер, клавиатуру которого использовали в качестве разделочной доски.

– Всё в расписании! – вышла она из клинча и нетерпеливо пошлепала камбалой по столу. – Следующий!

Пиво, превратившись в пот, принялось выбираться наружу через кожу на затылке. Удивительно неприятное чувство. Кажется, будто в волосах шевелятся вши. Знала бы кассирша, как Климу хотелось на море! Как перелетной птице осенью на юг. Он закрывал глаза и видел себя валяющимся на горячих камешках, словно забытое кем-то пляжное полотенце, где так вкусно пахнет прелыми водорослями, где тихо шепчут волны, и бродят задумчивые крабы. Клим проверил карманы джинсов в поисках платка. Какая духота! Расписание ему ни о чем не говорит. Одни «Акиловы» и «Гидаевы».

– Тебе в Ростов надо, – сказал мужчина неопределенного возраста с разреженным строем кривых зубов. – А там сядешь на любой поезд, идущий до Адлера.

Он оценивающе рассматривал Клима, как если бы собирался драться или просить денег. Климу не хотелось знакомиться с местным аборигеном, и он вставил в уши кнопочки-наушники от плеера, который висел у него на поясе. Включил воспроизведение, прибавил звука. Бумц-бумц-бумц! Эта музыка ему уже осточертела, но другой кассеты не было. «Сядешь на любой поезд…» На поезд Клим давно бы сел, будь у него достаточно денег. Весь фокус состоял в том, что он путешествовал по стране бесплатно. Опять придется торчать столбом на обочине шоссе с протянутой рукой, словно семафор? Кто бы знал, как ему надоели КАМАЗы! Они, словно шахматные кони, никогда не ходят прямо, но всё с какими-то вывертами. Говоришь водителю русским языком, что тебе надо на юг, к морю. Он кивает, но везет куда-то на запад или восток. Ему с попутчиком веселее. «Да ты не переживай, – говорит, высаживая у какой-нибудь бензоколонки. – Отсюда к морю все машины без исключения идут». Но Клим всякий раз почему-то нарывался только на исключения, которые везли его в противоположную сторону.

Он сел на лавочку, испещренную резными надписями, как раз на утверждение «Боря фуфел», и достал всю имеющуюся у него наличность. Каждую купюру он тщательно разровнял на колене, а затем сложил в студенческий билет, словно вырванные из него страницы. Как символично! Вся группа скинулась на взятку преподу по сопромату, а Клим отказался. Пошел на принцип. Денег, которых у него не было, он не жалел. Он искренне верил, что знает предмет в достаточной мере, чтобы сдать экзамен. В итоге получил два балла. Чтобы пересдать, надо было отстегнуть уже сто баксов. Климу ничего не оставалось, как твердолобо следовать прежним курсом, и он завалил экзамен во второй раз. Тут еще выяснилось, что он был организатором безобразных оргий в общежитии. Короче, турнули его из института. Что делать? Домой с такой новостью возвращаться нельзя.

Опять грустные мысли лезут в голову! Долой их! Клим выключил плеер и выдернул из ушей кнопочки. Пошел вдоль ржавого прилавка. Продавщицы яблоками не обращали на него внимания. У них никто, никогда и ничего не покупал, и они просто изображали деятельность. Белый налив, вопреки утверждению дебёлой тётки, оказался кислым. Клим откусывал от него по кусочку до тех пор, пока не добрался до семечек.

– Так будете брать или нет? – проворчала тетка, глядя на то, как у Клима во рту исчезает огрызок.

Ей было лет шестьдесят. Она упиралась в прилавок обеими руками, увесистыми в предплечьях, почти как у Арнольда Шварценеггера. Клим представил, как тетка бьет своего пьяного мужа этими могучими руками. Старый посылочный ящик, заполненный яблоками, со всех боков, как плевками, был усеян сколотыми сургучными печатями.

– Вы здешняя?

Тетка молча усмехнулась, мол, глупый вопрос, и стала обмахиваться рекламным журналом. Как покупатель Клим ее не интересовал. А просто трепаться с незнакомым молодым человеком ей было скучно.

– Я ищу людей, которые могли бы знать моего деда.

– А я здесь при чем? – Она пожала толстыми плечами, похожими на арбузы.

Клим потянулся к ящику, взял еще одно яблоко и потер его о футболку.

– Положь на место, если покупать не собираешься, – сердито добавила тетка, но только Клим вернул яблоко на место, как тотчас смилостивилась: – Ладно, ешь, раз уж взял.

Клим с хрустом надкусил.

– Его ранило где-то в этих местах, когда наши гнали немцев из Новороссийска, – сказал он, выискивая в белой яблочной мякоти червя. – Боевые порядки прошли, а он остался лежать на пшеничном поле. Утром его молодая женщина нашла. Подумала, что убит, сходила домой за лопатой, вырыла могилу, скинула его туда и стала закапывать. А он вдруг как заорет! У женщины обморок. Очнулась оттого, что боец нежно ее по щечке гладил. Она приволокла его к себе и до самой зимы выхаживала. Дед был жутко изранен, тем не менее женщина от него забеременела и родила тройню.

– Так уж сразу тройню? – усмехнулась продавщица.

– Нет, не сразу, – возразил он. – А одного ребенка за другим. Ну, а потом дед поправился и вернулся в строй. А та женщина вскорости умерла. Как никак, это моя бабушка получается. Вот я ее могилу и разыскиваю.

– Мало ли кто когда здесь умер, – снова пожала арбузами продавщица. – А как фамилия деда-то?

Клим вынул студенческий билет, не забыв оставить деньги в кармане, и раскрыл его на том месте, где была фамилия.

– Да я без очков ничего не вижу! – отмахнулась женщина.

Клим глянул в билет и почему-то прочитал свою фамилию «Вопилин» с конца. Получилось «Нилипов».

– Нелипов? – повторила продавщица и наморщила блестящий лоб. – Нет, никогда не слышала.

– Что ж, спасибо и на этом, – сказал Клим, не сводя глаз с яблок. – Отрицательный результат – тоже результат. Пойду опрошу других продавщиц. Людей в вашем городе много, на неделю работы.

– Давай, давай! – напутствовала женщина. – Удачи тебе!

Другие продавщицы яблок, подсмотрев, что общение молодого человека с теткой не закончилось актом купли-продажи, вовсе не стали на него смотреть. Куда же пойти? Переночевать на автостанции? Как скучно и грустно. Страшно подумать о том, что будет, когда папа узнает об исключении сына из института. Папа у Клима – человек резкий, всю жизнь проработал мясником в гастрономе. Чуть что не так – бьет наотмашь, как Виталий Кличко. Чтобы устроить своего непутевого сыночка в институт, ему пришлось продать свой мотоцикл «Иж». Теперь на мясокомбинат он пешком ходит.

Клим сделал круг по площади, остановился недалеко от автомобильного колеса и стал отряхивать джинсы от пыли. Может, мужички пригласят его, нальют глоток водки, и что-нибудь умное посоветуют. Например, где раздобыть деньжат на железнодорожный билет до Адлера. На море хочется. Там живет его друг, Ашот Вартанян. Работает шашлычником в открытом кафе. Несколько раз приглашал в гости, только с одной оговоркой: чтобы денег взял побольше. Это условие Климу было труднее всего выполнить.

Мужички его не пригласили. Наоборот, пересели так, чтобы быть к нему спиной. Клим заглянул внутрь автостанции. Там было сумрачно, душно и пахло мочой. Припылил еще один автобус: «Долиновка – Еременское». Из его дверей стали вываливаться мешки вперемешку с людьми. В этой потной мешанине пронзительно верещал поросенок. Клим судорожно сглотнул. Вот уже несколько дней он питался тем, чем угощали его дальнобойщики: хлеб, кефир.

– Эй, парень! – Дебёлая тетка с ящиком яблок под мышкой тормошила его за плечо. – А ты, вообще, сам откуда?

– Из Москвы, откуда ж еще… – почесывая шею, которую кусал какой-то клоп, ответил Клим. – Моя мама – депутат государственной думы Людмила Аристарховна Нелипова. Наверное, ее лицо в телевизоре вам уже глаза намозолили?

Тетке было стыдно признаться, что из всех депутатов она знает в лицо только Жириновского, но на всякий случай кивнула и стала с интересом рассматривать джинсы и кроссовки Клима.

– Надо же, – пробормотала она. – Депутат государственной думы!

Пребывая в некотором смятении, она посмотрела по сторонам, как сделала бы, если бы нашла валяющийся на земле кошелек, и заговорщицки пробормотала:

– Знаешь-ка что, парень. Пойдем ко мне. Нечего тебе тут болтаться, всякую пьянь к себе притягивать. Поможешь мне яблоки снять, а я тебя борщом накормлю.

Глава вторая

Она жила в самом центре поселка, в нескольких метрах от центральной площади, где стоял памятник Ленину. Пока шли, Клим рассказал о том, как еще в роддоме его мать отказалась от него, посчитав, что он дебильный; как долгие годы в детском доме он ждал встречи с ней, целыми днями сидел на подоконнике и смотрел в окно в надежде увидеть, как в воротах мелькнет до боли родное лицо. Но мама не приходила, лишь один раз прислала посылку с финиками. Злые дети посылку отобрали, финики сожрали, а ему остался один – раздавленный, похожий на какашку. Клим кушать его не стал, хотя очень хотел, завернул в фольгу от шоколадки, которую выпросил у своего друга, и стал хранить, как самую дорогую реликвию. Когда было трудно на душе и хотелось плакать, Клим прижимал сокровище к губам и тихо шептал: «Мамочка, родненькая, помоги! Забери меня отсюда, мне здесь так плохо!» Но мама не забирала, и вообще не давала о себе знать до тех пор, пока Климу не исполнилось двадцать лет. И вдруг в один прекрасный день к его дому подъехал эскорт из дорогих машин с правительственными номерами, и весь подъезд облепили охранники со страшными лицами, и через живой коридор на третий этаж поднялась Людмила Аристарховна. Она приблизилась к двери квартиры, где жил Клим, перекрестилась и позвонила. Клим открыл, увидел ее, узнал, но даже глазом не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. «Сыночек!» – пробормотала депутат государственной думы и потянула руки к сыну. «Я вас не знаю!» – ровным и холодным голосом ответил Клим и захлопнул дверь перед самым носом женщины…

Тётка вся обрыдалась, пока Клим рассказывал ей эту историю. До самых сумерек он помогал ей снимать яблоки. При ней он снимал их бережно, как она и велела, по одному, аккуратно укладывая на дно плетеной корзины. Как только она ушла в дом подогревать борщ, Клим слез с дерева, тряхнул ствол как следует, и подобрал с земли целый мешок белого налива, который отволок через сад в степь и присыпал его пожухлой травой.

Самогонки она ему не предложила, если не считать молока, а он постеснялся спросить, чтобы не испортить впечатления о себе. Спать совсем не хотелось. Освещенный тусклой лампочкой памятник Ленину, который был виден из окна, притягивал Клима неким таинственным и непознанным содержанием.

– А что, тетушка, – спросил он, тщательно выбирая изо рта горошины черного перца, – имеются ли в вашем городе какие-нибудь дворцы детского творчества или дома культуры?

Тетка весело ответила, что всё давно закрылось, обрушилось и истлело, за исключением разве что частного коммерческого кафе «Алик», где по вечерам собираются непотребная молодежь и развратные девки. Клим с осуждением вздохнул, встал из-за стола и сказал, что перед сном желает пройтись по соседям и поспрашивать про своего героического деда.

Оказавшись на ночной улице, Клим испытал прилив приятной и немного волнующей энергии. Он вспомнил про мешок с яблоками, и уже хотел было отправиться на его поиски, но благоразумно решил, что сейчас не самое подходящее время для бизнеса, и потому решительно двинул на центральную площадь, откуда доносились звуки задорной песенки, которая утверждала, что «все будет хорошо».

Тень от памятника падала как раз на вывеску, и прочитать название заведения не было никакой возможности, как, собственно, и необходимости. Климу и без вывески было ясно, что музыка доносится именно из кафе «Алик», в отличие от которого все остальные торговые точки на площади затаились в кромешном мраке и тишине. У распахнутой настежь двери, прислонившись лбом к стене, стояла коротконогая девушка в вульгарной короткой юбке и, глядя на свои забрызганные туфли, издавала такой звук, будто доктор сунул ей в рот палочку и попросил сказать «а-а-а». Клим осторожно приблизился к дверному проему, в готовности к неожиданным встречам, и зашел внутрь.

Помещение было темным, душным и небольшим, и окурки, которые веселые пацаны кидали с крайнего столика, запросто долетали до противоположной стены, разбиваясь в искры. Две девушки с пышными копнами волос танцевали посреди кафе, задевая бедрами столики. Барной стойки здесь не было, ее заменяло квадратное отверстие в стене, похожее на амбразуру. Время от времени к амбразуре подходил человек, протягивал деньги, и получал оттуда бутылку.

Клим нашел свободный столик, и даже свободный стул, у которого, правда, не было спинки. Прежде чем отправиться к амбразуре, он хотел понаблюдать за тем, что пьет и сколько за это платит местное население. Очень скоро он понял, что тоже стал объектом наблюдения. Как минимум дюжина пар глаз смотрела на него. Самыми любопытными оказались парни с соседнего столика. Они не просто поглядывали на Клима, они открыто пялились на него, при этом ухмылялись, кривили губы и дружно, как по команде, хохотали. Клим без удовольствия отметил, что они смотрят на него как заядлые футболисты на новенький, хрустящий, блестящий, кожаный мяч.

Парням явно не терпелось познакомиться ближе. Один из них, ускоряя развитие знакомства, встал прошелся по залу и с силой толкнул столик, за которым сидел Клим. Столик въехал Климу под ребро. Конфликтная ситуация зарождалась на ровном месте, уходить было поздно. Девушки, которые танцевали, сели за свой столик, причем так, чтобы им хорошо был виден самый интересный угол. Они курили и с нетерпением ждали драки, гадая, чем будут бить чужака: просто кулаками и ногами, или стульями тоже.

Клим вежливо, чтобы не оскорбить чувств местного населения, отодвинул стол от себя, поднялся и подошел к амбразуре.

– Две бутылки водки и десять стаканов, – попросил он темное бесплотное существо, сидящее в маленьком бронированном помещении, заставленном ящиками и коробками.

Денег хватило в обрез. Одну бутылку Клим намеревался выпить с местным населением, а другую использовать как оружие в случае, если первая бутылка не поможет пригасить конфликт. Он вернулся за свой столик, а когда сел на стул, то с опозданием почувствовал что-то мокрое. Взрыв хохота оглушил Клима. Клим с трудом улыбнулся, отряхнул мокрые штаны и принялся свинчивать пробку. Тотчас столик облепили со всех сторон аборигены. Они прискакали вместе со стульями, не отрывая их от своих седалищ.

– А позвольте полюбопытствовать, гражданин! – провокационным голосом произнес худой, как дистрофик, юноша с зеленым лицом. – А откуда вы тут взялись?

– И для какой цели? – вторил другой провокатор со сморщенным, как у старика, лбом.

Клим оглядел всех присутствующих, выбрал из них самых тупых и свирепых и, указывая в них пальцем, сказал:

– Ты! Ты! И ты! Завтра у памятника ровно в девять! Поведу вас к руководству на собеседование. Только прошу без опоздания!

И принялся разливать водку по пластиковым стаканчикам. За столом воцарилась тишина. Аборигены, привыкшие к давно отработанному сценарию, в котором жертва вела себя совсем иначе, призадумались. Стараясь не упустить инициативу, Клим продолжал:

– Работа предстоит непростая. Вы будете получать по пятьсот баксов. Потом больше. И еще премиальные по показателям добычи. Проживание в вагончиках с кондиционерами и душевыми. Питание четырехразовое в полевой столовой. Спецовки мы вам подберем. Хотя…

Клим оглядел сидящего напротив него детину с лицом печального кабана, у которого отобрали помойное корыто.

– Хотя с тобой могут быть проблемы. Рост слишком большой… Какой размер носишь?

Это был вожак стаи, и оттого, что он впал в глубокий ступор, вся стая притихла и недоуменно захлопала глазами.

– За черное золото! – провозгласил Клим и взял стаканчик.

Жест, который он произвел при помощи стаканчика, оказался для аборигенов единственным носителем информации, которую они были способны усвоить полностью. Парни торопливо, но культурно разобрали посуду, со сдержанной вежливостью чокнулись и при гробовом молчании выпили. Они уже начали понимать, что им выпало некое редкостное везение, и не исключена массовая выдача бесплатной водки, и потому справедливо решили не бить чужака и молчать, чтобы нечаянно не спугнуть приближающееся счастье.

А Клим стал рассказывать, что в пяти километрах южнее от этого замечательного города найдены большие залежи нефти, о которых вот уже месяц пишут газеты и взахлеб рассказывает телевидение, и уже получено разрешение правительства на создание здесь крупнейшей нефтедобывающей корпорации, и теперь во весь дух идет набор рабочих и персонала, и лично Климу поручено подобрать крепких ребят из числа жителей города, адаптированных к местным климатическим условиям… Аборигены трезвели прямо на глазах, и мучительно пытались разгладить лица, дабы избавить их от застарелых дебильных выражений. Уже добрая часть зала с удивлением пялилась на крайний столик, и девушки нервно постукивали каблуками о дощатые полы, выражая недовольство тем, что Кабан почему-то медлит, почему-то не разбивает стулья о голову незнакомого молодого человека.

Любопытство в зале достигло такой концентрации, что многие посетители забыли про амбразуру и, прижимая стулья к задницам, стали тихонько подкрадываться к столу, чтобы послушать, о чем идет речь. Кто-то рявкнул, чтобы Тонька сделала музыку потише, кого-то чрезмерно пьяного и шумного выставили на улицу. Клима окружили плотным кольцом. На столе появились бутылки с каким-то бурым пойлом и холодные пирожки с картошкой, которые местные почему-то называли пиццей. Климу уже не хотелось ни есть, ни пить. Более всего на свете он любил благодарных слушателей, и когда видел обращенные на себя влажные взоры, испытывал чувство, схожее с творческим экстазом. Он с упоением рассказывал про баррели, про нефтеперерабатывающие комбинаты на десятки тысяч рабочих мест, про божественную мудрость, благодаря которой маленький и трудолюбивый народ получил в свое владение залежи бесценных природных ископаемых.

Ближе к полуночи, когда желание трудиться в нефтедобывающей отрасли изъявили все до единого посетители кафе, включая бесплотную тень, торчащую в амбразуре, Клим велел потенциальным соискателям завтра утром написать на имя генерального директора АО «Трансконтинентальнефть» заявление о желании работать. Аборигены отхлынули от стола в поисках ручки и бумаги, чтобы записать трудные слова. Огрызок карандаша и несколько картонных тарелочек выдала из амбразуры бесплотная тень, и за этим добром сразу выстроилась очередь. Кто-то изловчился писать углем от полусгоревшей спички, кто-то царапал гвоздем на стене в надежде завтра утром переписать это на лист бумаги. Все очень торопились, потому как Клим предупредил, что число рабочих мест ограничено. В конце концов, карандашный огрызок был разломан на несколько частей, картонные тарелки разорваны на клочки, и в кафе воцарилась тишина школьного урока.

Если слова «генеральный директор» соискатели еще могли кое-как изобразить в письменном виде, то «Трансконтинентальнефть» у них решительно не получалось. Камнем преткновения стали буквы «н» и «т», количество которых у всех было разным. Кабан, как и предполагал Клим, оказался тупее всех. Он с утробным рычанием ходил по залу с карандашным огрызком и клочком картона и искал, у кого можно было бы списать трудное слово. Увидев, что большинство его соплеменников облепили стол, посреди которого лежал выданный Климом образец, Кабан принялся расшвыривать конкурентов во все стороны, пробиваясь к заветной бумажке.

Клим почувствовал, что хорошо отдохнул, расслабился, и водка уже прилично дала по мозгам. Теперь он думал о кровати, но еще не знал, как бы ему без излишней помпы выбраться на улицу и дойти до домика, уютно спрятавшегося в яблочном саду. Но тут вдруг едва различимое шуршание карандашей разорвал пронзительный вопль:

– Братва, опаринские пришли!!!

Тревога оказалась сильнее желания аборигенов стать нефтяными магнатами. Все побросали бумажки и карандаши и расхватали валяющиеся повсюду пустые бутылки. Кто-то ринулся к выходу, но оттуда в зал влетела собачья конура без крыши, а вслед за ней ворвались молодые люди, и их можно было бы принять за братьев-близнецов, если бы их не было так много. Кто-то размахивал обрывком собачьей цепи, кто-то крутил в руке черенок от лопаты, кто-то прицеливался увесистым кирпичом; началась массовая драка, и уже завопили первые жертвы, и со звоном разбились о стену первые бутылки, и пронзительно запищали девушки, и повалились на пол столы и стулья. На окно амбразуры тотчас опустилась тяжелая стальная створка. Кровавые плевки налипали на стены и потолок. Громкий мат стал основным языком общения. Присев за опрокинутым столом, Клим стал раздумывать, как ему выбраться наружу и при этом сохранить лицо в целости. Участие в междоусобной войне в его планы не входило. Остро проявивший себя инстинкт самосохранение придал его сознанию необыкновенную ясность. Клим додумался схватить за ножки стол. Прикрываясь им как щитом, он стал пробиваться к двери. Несколько раз вместе со столом его кидали на пол, но Клим чувствовал себя как в танке и не сильно беспокоился. Хуже оказалось в дверях, через которые пролезть со столом не было никакой возможности. Пришлось бросить стол в дерущихся и тараном пробиваться на улицу.

Получив несколько чувствительных оплеух и пинков, Клим благополучно выбрался из кафе, быстрыми шагами дошел до ближайшего угла, и там обернулся, чтобы напоследок полюбоваться баталией. Но это он сделал зря. Тотчас он почувствовал, как его крепко схватили за руки. Клим закричал от боли и согнулся в три погибели. Согнувшись, увидел ноги тех, кто на него напал: черные форменные ботинки и милицейские брюки.

– Я здесь не при чем, – попытался объясниться Клим, но его никто не слушал и, не позволяя выпрямиться, потащили за угол, где в темном переулке затаилась милицейская машина. Перед тем, как закинуть Клима в кузов, милиционеры врезали ему дубинкой по ребрам. Клим снова взвыл и упал на металлический пол. Дверь за ним захлопнулась, и машина тотчас тронулась с места.

Поглаживая ушибленный бок, Клим перебрался на скамеечку. Он волновался только за целостность своих ребер, и был уверен, что его скоро отпустят. Он-то здесь при чем? Местная молодежь выясняет отношения, а он случайно оказался в кафе. Паспорт у Клима с собой, студенческий билет тоже. Через час отпустят. Или даже раньше. Плохо, что уютная кровать отодвигается на некоторое время. А спать здорово хочется. Клим уже забыл, когда нормально спал. На лекциях разве что.

Преимущество маленьких поселков в том, что там все рядом: и кафе, и отделение милиции, и больница, и кладбище. Минут через пять машина остановилась, деверь распахнулась, и Клима пригласили на выход. Едва он спрыгнул на землю, как снова почувствовал дубинку на своей спине. Правда, удар был слабый, почти ласковый, какой-то трогательно-отеческий. Словно, ему заботливо шепнули: ну что, оторва, похулиганил? размял свою косую сажень? и когда ты только уму-разуму наберешься?

Его завели внутрь, в тесное помещение без окон, с тусклой лампочкой под потолком, и приказали вывернуть карманы. Клим смог вывернуть только два передних кармана на джинсах, потому как задние не выворачивались. Он так и сказал милиционерам, однако ему посоветовали не умничать, поставили лицом к стене и обыскали. Паспорт с Кировской пропиской и студенческий билет большого впечатления на милиционеров не произвели, и они даже намеком не обмолвились, что собираются в ближайшее время отпустить Клима на волю.

Его препроводили в какой-то класс, где вместо доски висела карта района, показали на ведро и тряпку и велели вымыть окна. Окон было три, к такой работе Клим привык, так как после каждой сессии он вместе с сокурсниками мыл окна в аудиториях и общежитии. Через час окна сверкали девственной чистотой, своей прозрачностью ничуть не уступая горному ручью. Милиционер, принимавший работу, сказал «зер гут!» и порекомендовал вымыть коридор на первом этаже столь же добросовестно.

Коридор дался Климу тяжелее, он был длинным и неимоверно грязным. Воду пришлось менять раз десять.

– Да ты же просто гений! – воскликнул милиционер и привел полюбоваться результатом работы всю бодрствующую часть отделения.

Клим осознал свою ошибку слишком поздно. До него здесь никогда не было так чисто. Ему поручили вымыть коридор на втором этаже, затем мужской туалет и в довершение, когда уже начало светать, комнату для задержанных. В ней же Климу разрешили немножко подремать.

Глава третья

Разбудил его нежный девичий голосок, но Клим еще долго не открывал глаза, полагая, что голос ему всего лишь снится. Всё тело ныло, особенно давали о себе знать ребра с левой стороны, к которым милиционер приложился дубинкой. В комнату проникал солнечный свет. Он разлился по потолку в виде золотой трапеции, поделенной на квадратики, напоминая чем-то ученическую тетрадь в клетку. Клетки были повсюду – на окне, на дверях, и дальше, за дверями. Клим подумал, что эта комната не самое плохое место для ночлега, вот только спал он мало. А так можно сказать, что у него был отдельный номер.

Он сел на нарах и стал протирать глаза. Через решетку, сваренную из кусков арматуры, он видел дежурку с мутным окошком. Над ним склонилась худенькая девушка с короткой мальчишеской стрижкой.

– Может, еще что-нибудь интересненькое вспомните, Игорь Михайлович? – говорила она, заглядывая в овальную прорезь, где покачивалась широкая, с тугими краями фуражка.

В ответ фуражка громко зевнула. Девушка улыбнулась.

– Намаялись? Устали? Я вас понимаю…

– Пиши! – сказала фуражка решительно. – В прошлый четверг… а какое число было в прошлый четверг? В общем, пиши так: нигде не работающий гражданин Митевахин с целью добыть деньги для совершения акта опохмеления…

– Ну, я напишу просто: «решил опохмелиться»…

– Ты пиши как я тебе говорю – правильным, нормальным русским языком, а не своевольничай! Ничего он не решал! Этого организм требовал!

– Хорошо, Игорь Михайлович, – кивнула девушка и склонилась над потрепанным блокнотом. – «для совершения акта опохмеления…»

– …совершил проникновение в недвижимое имущество, предназначенное для содержания в нём домашних животных, в частности свиней, где им было совершено преступление в виде хищения… в скобках – присвоения… чужого имущества в виде одной свиньи неоднократно…

– Не торопитесь, пожалуйста, я уже запуталась… Почему неоднократно? Он что, одну и ту же свинью несколько раз похищал?

– А я тебе о чем уже полчаса толкую? Это у него четвертая или пятая попытка. Но каждый раз бабка его догоняла и свинью отбирала. Так и в этот раз.

Девушка вздохнула и закрыла блокнот.

– С такой криминальной хроникой меня редактор на порог не пустит.

– А вам, корреспондентам, только убийства подавай? Вы от жизни оторваны! Вы в суть происходящих явлений не смотрите! А в этом похищении свиньи, может быть, краеугольный смысл всей нашей жизни таится!

– Да я понимаю…

– Ничего ты, Таня, не понимаешь… Ну хочешь, поговори с нашим задержанным. Он был задержан сегодня ночью в момент нанесения легких телесных повреждений. Прибыл к нам из города Киров без определенных на то мотивов.

Девушка обернулась и посмотрела через решетку на Клима, как смотрят посетители зверинца на обыкновенную дворнягу, зачем-то посаженную в клетку. В ее глазах можно было заметить уныние. Клим подморгнул ей, но лицо его оставалось покрытым сенью тихой печали.

– Я корреспондент газеты, – представилась она, подставляя табурет к решетке. – Здравствуйте!

– Я не люблю это приветствие, – поморщился Клим. – Лучше уж «привет» или «салют».

– Почему ж так?

Клим стиснул зубы, как от боли, и прикрыл глаза. Девушка подумала, что он мучается от похмелья. Когда она разговаривала с задержанными, они всегда мучились от похмелья.

– А можно у вас узнать, зачем вы приехали в наш поселок? – спросила она, после паузы, в течение которой раздумывала, уйти ей сразу, или попытаться разговорить этого неопрятного парня в пыльных джинсах и мятой футболке.

– С таким же успехом я мог бы приехать в любой другой, где меня не знают. Только среди чужих я могу спокойно работать, ходить не таясь, и не опасаться, что люди будут от меня шарахаться, и кричать в спину унизительные прозвища.

Девушке Тане кровь из носу нужно было набрать фактуру для подборки «Криминальная хроника». Газета, в которой она работала, называлась «Сельская новь» и выходила три раза в неделю. Материалы про заготовку сена, надои молока и сбор черешни давались ей легко, а вот «Криминальная хроника» забирала у нее уйму времени, заставляя разъезжать по всему району в поисках интересных фактов. Палитра правонарушений в районе состояла, в основном, из пьяных драк, но редактор требовал жареных фактов и сенсаций. Раздумывая о том, стоит ли тратить время на очередной рассказ о пьяной драке, корреспондентка Таня не совсем поняла, что ей сказал Клим.

– Простите, что вам кричат? – спросила она.

Клим горько усмехнулся.

– Вы хотите унизить меня с помощью вашей газеты? Хотите, чтобы и в этом тихом городке все узнали, что я болен СПИДом?

Таня вскинула голову, посмотрела на Клима с напряженным недоверием.

– Вы? – переспросила она. – Разве…

Она хотела сказать, что больные СПИДом, по ее мнению, выглядят как-то иначе, чем Клим, но осеклась. Клим хмыкнул и покачал головой.

– Видите, вы тоже невольно отодвинулись от меня подальше. Страшно ведь, да?

– Нет, что вы! – неуверенно возразила Таня, густо краснея. – Просто я… Я не думала…

– Вы не думали, что внешне пышущий здоровьем молодой человек может быть смертельно болен? Что ему осталось жить ровно один месяц? – подсказал Клим.

– Один месяц? – ахнула Таня.

– Увы, всего один месяц, – упавшим голосом ответил Клим и, не справляясь с нахлынувшими слезами, прижал ладони к лицу. – Процесс стал необратимым… Врачи рассчитали точно…

Она сидела на табурете, не смея пошевелиться и что-то спросить. Но Клим быстро взял себя в руки, вытер глаза, извинился за минутную слабость и даже попытался улыбнуться.

– В конце концов, – сказал он, – месяц – это не так уж и мало, если с пользой для дела использовать каждую минуту. А здесь мне хорошо работается. Здесь меня никто не знает.

Таня смотрела на него и грызла кончик карандаша.

– Скажите, сколько вам лет? – тихо и осторожно, чтобы ненароком не обидеть, спросила она.

– Двадцать пять. А когда я заразился, мне было девятнадцать… Я служил в морской пехоте на Тихом океане. У нас были маневры с высадкой десанта. Один парень – позже мы узнали, что он наркоман – упал с бронетранспортера в ледяную воду. Я нырнул за ним, спас его и вытащил на своих плечах на берег. Мы оба чуть не погибли. Санинструктор там же, на берегу, вколол нам противошоковое лекарство. Сначала тому парню, а потом мне. Той же иглой, потому как другой у него не оказалось…

Клим замолчал. У него перехватило в горле, он покрутил головой и оттянул ворот майки, чтобы было легче дышать.

– Какой ужас, – прошептала Таня. – Вы спасли человеку жизнь, а сами… а сами…

– Когда врачи объявили мне, что я обречен, – продолжал Клим, судорожно заламывая пальцы, – то я сначала хотел покончить собой. Меня отговорили. Лечащий врач сказал мне: «Ты еще можешь много прожить! Борись, Клим! Не сдавайся!» И я стал бороться… Эх, Танюша! Если бы вы знали, что самое страшное – вовсе не ожидание смерти. Самое страшное – это жестокость людей.

– Жестокость? – удивилась Таня. – О какой жестокости вы говорите, если заслуживаете только сострадания?

– Вы очень милая девушка. У вас чистая и непорочная душа. Может быть, вы правы. Но когда я вернулся в родной город, в родной дом, то о моем диагнозе знал уже весь район. Родители встретили меня в респираторах и резиновых перчатках. Я прожил дома три дня. Это были ужасные дни! Посуду, которой я пользовался, предметы, к которым я прикасался, мама каждое утро относила на мусорную свалку. На четвертый день, когда я вернулся с прогулки, дверь мне никто не открыл. Был поздний вечер, я промок под дождем, меня лихорадило. Я стучал в дверь, умолял впустить меня, но безрезультатно. Я слышал только, как скрипят половицы за дверью. И вдруг я увидел, как из замочной скважины вылезают скрученные трубочкой доллары. А потом и записка… До сих пор она стоит перед моими глазами…

Он замолчал, подогревая нетерпение и любопытство Тани.

– И что же в ней было написано? – шепотом произнесла девушка.

– «Сынок, тебе лучше снять отдельную квартиру».

– Я не могу в это поверить! – вконец расчувствовалась Таня и приложила ладони к пылающим щекам. – Родители выгнали больного сына из дома! Как бесчеловечно!

– Но это было только начало, – убийственным голосом продолжал Клим, сковыривая ногтем засохшую ссадину на локте. – А дальше…

– Погодите! – вдруг с волнением произнесла Таня и с мольбой заглянула в глаза Климу. – Вы позволите, я запишу ваш рассказ на диктофон? Можете мне поверить, что я не упомяну ни вашей фамилии, ни имени, я даже не обмолвлюсь, где…

– А почему не упомянете? – равнодушно пожал плечами Клим. – Можете упомянуть. Вы понимаете, что мне остался всего месяц жизни? И я уже прошел через всё. На свете нет более смелого человека, чем я, потому что мне уже нечего терять. Обязательно упомяните мою фамилию – Клим Нелипов.

– Если вы так хотите… – неуверенно произнесла Таня.

– Я настаиваю!

Таня не могла поверить в такую редкую журналистскую удачу. Таясь, будто делала что-то постыдное, она нажала на кнопку записи и протянула диктофон к решетке. Клим вошел в раж. Он вдохновенно рассказывал о том, как трусливые негодяи исписали весь его подъезд похабными фразами, среди которых самой безобидной была «Убирайся вон, гадкий спидоносец!»; как отвернулись от него все его друзья и знакомые; как продавщицы в магазине отказывались отпускать ему товар, чтобы не брать из его рук деньги; как о его болезни пронюхали в институте, и недобрые студенты очертили его стол кругом, да еще присыпали его хлоркой; как лечащий врач отказался делать ему уколы и сказал: «Всё равно скоро подохнешь, зачем зря дорогие лекарства переводить?» Таня сначала плакала тайком, потом перестала скрывать слезы, и они текли ручьями по ее загорелым щекам. Вот оно, вот оно, пронзительное острие жизни! Столько лет Таня проработала в газете, но только сейчас поняла, что писала она вовсе не о том, о чем надо было писать. Кому нужны были ее скучные рассказы об уборке сена? Зачем она переводила бумагу на очерки о доярках и комбайнерах? Героями ее прежних опусов были здоровые и, в общем-то, счастливые люди. Непозволительно счастливые, вызывающе счастливые, преступно счастливые, если сравнивать их с Климом Нелиповым. «Теперь моими героями станут другие люди! – глотая слезы, думала Таня. – И на сколько меня хватит, я буду пропускать чужую боль и страдания через свое сердце!»

– А сюда я приехал для того, чтобы закончить свой последний, итоговый, завершающий роман, – говорил Клим. – Ведь я писатель.

– Писатель? – изумилась Таня и посмотрела на Клима с благоговением. Ей даже в голову не могло прийти, что она разговаривает с такой яркой одаренной личностью. – И что… вы уже давно пишете?

– С прошлого года. А до этого у меня вообще не было никакой тяги к литературе. Но однажды я попал под сильную грозу и укрылся от дождя под деревом. И в это дерево неожиданно ударила молния. Я потерял сознание. Лежу я на траве и слышу какой-то странный голос, идущий как бы из самого меня: «Ты будешь писателем! Встань – и пиши!» Не помню, как я добрался до дома. Дня три я провалялся в постели, меня лихорадило. А потом всё как рукой сняло. И я почувствовал неудержимую тягу к писательскому труду. Купил в магазине дюжину карандашей (а пишу я только карандашом), пачку бумаги и засел за работу. За шесть месяцев я написал шесть романов. Да вы наверняка читали их!

– Наверняка, – стыдясь своей интеллектуальной ущербности, скомкано ответила Таня. – Но в нашем поселке с книгами трудно. А в библиотеке только старые издания.

– Я вам пришлю несколько своих романов, – пообещал Клим и с печалью добавил: – Если, конечно, успею…

– Скажите, а о чем ваш… – загорелась Таня, и чуть было не сказала «ваш последний роман». – О чем роман, над котором вы сейчас работаете?

– Я исследую параллели жизни, – ответил Клим и, чтобы Тане было понятней, поднял руки над головой, будто хотел схватиться за ветку дерева. – Изучаю паранормальные явления, происходящие в душе людей, когда человек стремится к одной цели, приходит к совершенно другой, а окружающие его люди считают, что он добился третьего.

– Как интересно! – прошептала Таня, хотя ничего не поняла.

– Это очень интересно! – подтвердил Клим. – Я задумал этот роман несколько месяцев назад. Сначала я хотел посвятить его милиции, но потом передумал. Сейчас роман в завершающей стадии. Мне осталось прописать несколько кульминационных сцен и плавно перейти к развязке…

Клим мог рассказывать о своем романе бесконечно долго, но в диктофоне закончилась кассета. И милиционер с ведром и тряпкой подошел к решетке. Пришлось закругляться. Таня спрятала диктофон в рюкзачок, вытерла слезы, высморкалась и про себя решила, что ее статья будет называться жестко и прямолинейно: «Творец и бесчеловечность».

– Я вас обязательно найду! И поговорю с начальником, чтобы вас поскорей отпустили! – пообещала она Климу и просунула через решетку руку.

– Так странно, – произнес Клим, глядя на тонкую ладонь девушки. – Разве вы не боитесь?

Он бережно пожал один пальчик. Таня ушла. Милиционер сказал, что приближается время завтрака, но дармоедов бесплатно никто кормить не будет, и со значением постучал по дну ведра, как в барабан. До завтрака Клим успел вымыть дежурное помещение и два окна в кабинете начальника. А когда ковырял прилипший к тарелке холодный комок перловой каши, похожий на заспиртованный мозг обезьяны из природоведческого музея, то думал, что ради такого завтрака не стоило стараться. Он надеялся, что, покормив, его тотчас отпустят, но Клима посадили в милицейскую машину и завезли в какой-то двор, обнесенный высоким глухим забором. Здесь было полно всякой живности, под ногами носились куры, захлебывался в гневном лае цепной пес, в клетках, до половины засыпанных травой, дрожали нежные кролики. Климу здесь понравилось, и он невольно сравнил этот двор с ноевым ковчегом. Опустившись на корточки, он принялся гладить худого и ласкового кота с крупной вытянутой головой, но милиционер, который его привез, похлопал Клима по спине, вручил вилы и отвел в сарай.

Там, в темноте и зловонии, Клим перекидывал навоз из свинского загона в маленькое окошко. Работа была тяжелая, кроссовки погрузились в коричневую жижу, Клима слегка подташнивало, и он сдержанно порадовался тому, что не обожрался перловкой за завтраком. Вонзая вилы в теплую субстанцию, которая прошла долгий путь по внутренностям свиней, Клим старался думать о чем-то приятном и возвышенном. Например, о Тане. Симпатичная девочка. Интересно, она замужем или нет? А какая ранимая душа! Ей нужен очень добрый и ласковый муж, чтобы любил и жалел ее. Вот только мальчишеская прическа ей совсем не идет. От короткой стрижки веет чем-то тифозным или уголовным, и шея кажется слишком тонкой. Ей бы косу до пояса…

Клим захотел пить, воткнул вилы в землю и вышел из сарая. Милицейская машина уехала, по двору с ведрами и тазиками ходила хозяйка. Она лихо давила резиновыми сапогами гусиные и собачьи колбаски, успевая почти одновременно стирать в оцинкованном тазу, подсыпать курам зерна, и подкидывать кроликам листья одуванчиков. А она ничего, подумал Клим, еще крепенькая. Он скрестил на груди руки, оперся спиной о разогретую на солнце бревенчатую стену сарая, и стал следить за женщиной. Она не сразу обратила на него внимание, вздрогнула, машинально поправила на голове косынку и проворчала:

– Вот еще… уставился…

– Водички принесите, хозяюшка! – ласково попросил Клим.

Женщина зашла в сени, вынесла оттуда черпак с водой.

– Что-то я тебя не припомню, – сказала она, глядя, как Клим пьет, и как качается вверх-вниз кадык на его шее.

– Это потому, что вы меня не за того принимаете, – рассмеялся он, вытирая губы и возвращая черпак. – Я не задержанный, а свой, милиционер. Из областного УВД. Мы с вашим мужем года два назад познакомились. На соревнованиях по стрельбе.

– А я думаю, почему мне лицо мне твое не знакомо… Наших я как облупленных знаю. Многие тут у нас по пять, и даже по десять раз бывают. А что ж мой-то меня не предупредил?

– Замотался на работе, – пояснил Клим. – Там опять аврал. Вчера вечером в «Алике» снова драка была.

– Там что ни вечер, то драка, – махнула хозяйка рукой. – Мы уже привыкли.

– А я в отпуске, – сказал Клим, стряхивая с майки солому. – Заехал к вашему мужу, предложил ему в баньке попариться. Он рад бы, да дел, говорит, невпроворот, да еще по дому работы полно, навоз выгружать надо. А мне что? Я в отпуске, у меня времени – вагон. Мне другу помочь всегда в радость.

– Вот он у меня всегда такой! – заволновалась женщина, думая о том, что не совсем красиво получилось. – Никогда не предупредит заранее! Я бы стол накрыла, если б знала, что у нас будут гости.

– А кто мешает это сделать сейчас? – риторически произнес Клим. – Где тут у вас руки помыть можно?

Она заторопилась в дом за полотенцем, а Клим пошел смотреть кроликов. «А ничего баба, – думал он про хозяйку. – Коня на скаку точно остановит. За такой глаз да глаз нужен».

Он помыл руки, вытер о траву кроссовки и зашел в дом. Хозяйка вскрыла банку с солеными огурцами, крупно порезала картошку, растопила в сковородке свиной жир. Над плитой заклубился удушливый дым. Сковородка шипела и стреляла.

– Я помогу, – сказал Клим и взялся отнести в комнату тарелки и банки. По пути он выудил два крепеньких, в пупырышках, огурчика и съел их. Потом стал рассматривать фотографии в рамках. Почти на всех присутствовал милиционер. Где-то он был худым, где-то уже толстым, но фуражка на всех снимках не менялась. Клим попытался представить, как выглядело бы лицо милиционера, если вместо фуражки приставить оленьи рога. Выходило неплохо, только пришлось бы подбирать другую, более вытянутую кверху рамку.

– Это Митя сфотографировался в Ростове, когда на сборы ездил, – пояснила хозяйка, заметив интерес Клима к портрету мужа.

– И часто он ездит в командировки?

– Да случается, что раз в месяц. Бывает, что реже.

– Это хорошо, – почему-то решил Клим. – Значит, я еще буду приходить к вам.

Хозяйка некоторое время раздумывала над словами гостя, старясь понять, что он имел в виду. На столе появились тарелка с жареной картошкой, залитая в смальце домашняя колбаса, глазунья, по цвету похожая на закатное солнце, соленые подберезовики с колечками лука, розовые пластинки сала с чесноком, пучок зеленого лука и бутылка водки.

– А мы что ж, Митю ждать не будем? – спросила хозяйка, когда Клим сел за стол и скрутил бутылке пробку.

– С Митей вы еще успеете.

Он налил водку в стаканы. Хозяйка смотрела на него и думала, что у Мити появился хороший друг, который, может быть, поможет перебраться в областное УВД, где и оклады повыше, и есть перспектива получить квартиру в городе. Клим думал о другом. Нанизывая на кончик вилки блестящую шляпку грибочка, он размышлял, правильно ли поймет его хозяйка, если он попросит ее закрыть дверь на крючок. Хозяйка поняла его правильно. Спустя некоторое время, пролетевшее для обоих исключительно быстро, хозяйка торопливо поправляла покрывало на кровати и взбивала, как сливки, примятые подушки. Клим посоветовал ей убрать всё со стола, и на этот раз хозяйка снова правильно его поняла.

Клим вернулся в свинарник и попытался выдернуть вилы, которые торчали в дерьме. С первого раза это не удалось, как, собственно, и со второго, и с третьего. Климу нестерпимо хотелось спать, глаза его закрывались сами собой, он покрутил головой, в поисках сеновала, но тут увидел в дверном проеме милиционера.

– Что-то ты плохо работаешь, – сказал он. – Ничего не сделал.

– Ну, это с какой стороны посмотреть, – пробормотал Клим и пожал плечами.

Через маленькое окошко в милицейском «уазике» Клим смотрел, как удаляется, тает в клубах пыли домик за высоким забором. От обеда, который предложили ему в отделении, он отказался, сославшись на религиозные мотивы, и до самого вечера подметал корявой метлой милицейский двор. Несколько раз он засыпал, опершись на метлу как на фонарный столб, но его будили грозными окриками из окна.

Оказавшись в камере, Клим немедленно лег на нары и тотчас заснул, несмотря на то, что у него появился сокамерник, который настойчиво знакомился и выпытывал у Клима, за что тот мотает срок.

Глава четвертая

Проснулся он оттого, что милиционер дергал его за ухо.

– Вставай, звезда районного масштаба, – ласково приговаривал он. – За тобой пришли.

Клим решил, что его снова собираются отправить на исправительные работы. Он тотчас со сладостным томлением в душе вспомнил о подушках и колбаске в смальце, и спросил, есть ли разнарядка в свинарник.

– Нет, только в морг, – ответил милиционер.

В дежурке Климу выдали паспорт, студенческий билет и плеер. Все двери перед ним распахнулись, и в глаза ударил солнечный свет.

– Смотри мне! – напутствовал его милиционер и на всякий случай погрозил пальцем.

Клим вышел за ограду и увидел Таню. Девушка с мальчишеской стрижкой стояла поодаль и, покусывая губы, смотрела на Клима. Казалось, она ждала, как он поведет себя, узнает ли ее и захочет ли с ней разговаривать.

– Привет! – сказал Клим и взмахнул рукой. Таня была в джинсах и розовой кофточке. На плече висел большой кожаный кофр.

– Здравствуйте, – ответила она, быстро подойдя к Климу. Глаза ее блестели и были подвижны. Она рассматривала его лицо с тем предельным вниманием, с каким решают ребус. – Как вы себя чувствуете?

– Как человек, которому отпущено двадцать восемь дней, – сказал Клим с завидным мужеством. – Давай перейдем на «ты»?

– Давай… А у вас… а у тебя найдется немного времени? – спросила она и тотчас смутилась, ибо вопрос был сродни вымогательству денег у нищего. Румянец залил ее щеки и спустился по шее на грудь. – Вы меня, конечно, простите…

Клим рассмеялся, обнял Таню одной рукой.

– Не волнуйся. В конце концов, для человечества это не будет слишком ощутимой утратой.

– Это ужасно, что вы… что ты говоришь, – выпалила она и чуть уши не закрыла ладонями.

– Ну, так что? – сменил тему Клим. – Я в твоем распоряжении.

Таня кивнула и стала торопливо расстегивать замок на кофре. Замок капризничал, девушка нервничала, покусывала губы.

– Да ты не торопись, – попытался успокоить ее Клим. – У меня же двадцать восемь дней, а не двадцать восемь минут.

Наконец, замок открылся. Таня вынула из кофра газету, развернула ее и показала Климу.

– Вот. Это про вас… Если хочешь, почитай.

Ей с трудом дался легкий и необязательный тон, каким говорят о чем-то малозначимом. Клим взял газету и вслух прочитал:

– «Творец и бесчеловечность. О драматической судьбе молодого писателя Клима Нелипова».

Он поднял глаза и с удивлением посмотрел на девушку.

– Это про меня, что ли?

– Про вас, – кивнула Таня. – Я очень старалась. Конечно, вам может не понравиться, и вы меня, пожалуйста, простите, если заметите какие-нибудь огрехи. Но я написала этот очерк на одном дыхании, и от всего сердца, и я сама так переживала, что даже… даже…

Она не смогла договорить, отвернулась и тихо всхлипнула. Клим почувствовал, что у него чешется лоб, и он принялся скрести его ногтями. Потом у него нестерпимо заныл затылок. Он еще раз глянул на заголовок, затем сложил газету в несколько раз и затолкал ее в карман.

– Обязательно прочитаю, – пробормотал он, машинально проверяя другой карман. – На досуге.

Денег у него не было. Ни копейки. А Танюшу следовало бы угостить мороженым. Клим посмотрел по сторонам, лихорадочно раздумывая о том, как бы сделать девушке приятное бесплатно.

– Читатели очень хорошо восприняли этот материал, – сказала Таня, прижимая платок к носу. – Просто фурор какой-то! Сегодня с самого утра в редакции разрывается телефон. Люди спрашивают, как вам можно помочь, где можно найти ваши романы… Весь тираж разошелся за один час. Редактор отправил в типографию заявку на допечатку.

– Хорошие у вас читатели, – пробормотал Клим.

– И я подумала, что, может быть, мне удастся организовать акцию по сбору средств вам на лекарства.

– Что-то очень жарко, – произнес Клим, похлопывая себя по груди. – А у вас тут есть какая-нибудь речка или озеро?

– Речка? – машинально переспросила Таня, удивляясь тому, какие приземленные желания могут возникнуть у этого необыкновенного человека. – Речка есть, но не очень глубокая. Совсем даже мелкая, там даже гуси лапами до дна достают. Но я вас хотела пригласить к нам в редакцию. Это не займет много времени.

– Нет, в редакцию не хочу, – категорически отказался Клим.

– Я вас очень прошу! – взмолилась Таня, прижимая руки к груди. – Редактор мне сказал: делай, что хочешь, но чтобы он был у нас. Весь редакционный коллектив собрался, все ждут вас.

– Давай на «ты» перейдем.

– Хорошо, давайте, только пообещайте мне, что поедете со мной! Всего десять минут езды!

И Таня показала на хорошо отмытый, но старый желтый «жигуль», на ветровом стекле которого стояла картонка со словом «Пресса».

– Уболтала, – согласился Клим, правда, без особого энтузиазма.

Они сели в машину. Таня посоветовала Климу чуть опустить спинку кресла, чтобы ему было удобнее, и чтобы дорога не показалась утомительной. Они проехали мимо автостанции, и Климу показалось, что он был здесь много-много лет назад. От запыленных автобусов веяло чем-то родным. Клим попытался разглядеть за торговыми прилавками продавщицу яблок, но «жигуль» мчался слишком быстро, и уже через минуту выехал на центральную площадь. Рядом с памятником шевелилась небольшая толпа. Клим сначала подумал, что это митинг, но вдруг узнал в толпе свирепое лицо Кабана. Клим понял, что его неминуемо убьют. Он вспомнил, как сам велел аборигенам во главе с Кабаном принести к памятнику заявления о приеме в нефтедобывающую компанию. «Прийти они должны были вчера, – подумал Клим. – Выходит, они ждут меня здесь уже вторые сутки!»

Он попросил Таню остановиться у памятника и вышел из машины. Аборигены узнали его и, не выказывая особой радости, обступили со всех сторон. Не дожидаясь, когда они начнут выяснять у него, почему он опоздал, Клим сразу перешел в наступление. Повернувшись к Кабану, от которого разило бойцовским потом, Клим с возмущением произнес:

– Хоть бы кто-нибудь заступился за меня, когда милиция отбивала мне почки, – произнес он с гордым презрением и тотчас перешел к делу: – Заявления принесли?

Не поспевая за ходом его мысли, аборигены стали дружно оправдываться, что им тоже пришлось не сладко, но Клим требовательно и жестко повторил:

– Заявления!

Толпа заткнулась. Кабан шмыгнул носом и, шевеля мохнатыми бровями, шагнул к Климу.

– Вот они, – буркнул он, протягивая Климу скрученные в одну трубку разнокалиберные бумажки. – Я тут уже предварительный отсев сделал… В общем, остались только конкретные пацаны…

Клим постучал трубкой по ладони, затем посмотрел в нее, как в телескоп, и сказал:

– Хорошо. Ждите моих дальнейших указаний. А я сейчас еду в редакцию на пресс-конференцию.

Он уже повернулся лицом к машине, как Кабан негромко окликнул его:

– Эй, погоди! Тут люди проверили, поспрашивали… Никто ничего про нефть не знает… И вагончиков никаких в степи нет…

– Это провокационные разговоры! – строго заметил Клим и вернулся в машину.

Глава пятая

Редактор районной газеты Иван Михалыч напоминал обнищавшего социал-демократа начала прошлого столетия. Он носил усы и клиновидную бородку, очки с толстыми линзами в пластмассовой, местами перевязанной изолентой оправе, а также потрепанный серый пиджачок, на котором не хватало двух пуговиц. Взгляд его был пронзительным, предельно пронизывающим, как у стоматолога, вооруженного бором. Наверное, этому способствовали линзы очков, которые размазывали глаза едва не по всему лицу.

Когда Клим в сопровождении Тани появился в дверях редакторского кабинета, Иван Михалыч встал из-за стола и, чуть подав сухие плечи вперед, пошел навстречу. Из-под усов выглядывала улыбка, больше похожая на усмешку, по которой можно было судить, что редактор юмор ценит, понимает и сам не прочь иногда пошутить. Остановившись напротив молодого человека, Иван Михалыч некоторое время рассматривал его лицо, как если бы это был подарок, врученный ему на юбилей, потом протянул руку.

– Очень рад, – сказал редактор на удивление высоким и молодым голосом, который никак не вязался с его сединой. – А я представлял тебя несколько другим… Впрочем, я как всегда оказался максималистом, а гениальность природы как раз в тонкой сбалансированности. Да ладно! Это всё в порядке бреда. Присаживайся!

Таня кинулась выдвигать стул для Клима. Обратив внимание на этот порыв, Иван Михалыч попросил ее:

– Э-э-э, Танюша, голубушка! Оставь нас, пожалуйста!

Таня кивнула, хоть и не без сожаления, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Как самочувствие? – спросил редактор. – Может, чаю?

Клим по своему опыту знал, что когда человек задает два вопроса сразу, это значит, что ответ на первый вопрос его мало интересует. В отместку Клим послал редактору ответный снаряд:

– А что в этом помещении было до революции? Кстати, а какой тираж вашей газеты?

Иван Михалыч, проявляя мудрость, тоже не стал отвечать и некоторое время с интересом рассматривал Клима. Было похоже, что на лице редактора ничего не осталось, кроме огромных насмешливых глаз.

– Танюша – очень талантливый журналист, хотя и чрезмерно впечатлительный, – заговорил он на неожиданную тему. – У нее очень ранимая, очень доверчивая душа, и чужую беду она всегда воспринимает, как личную трагедию. Тебе исключительно повезло, что судьба свела тебя с Таней…

Договорить ему помешал телефонный звонок. Иван Михалыч взял трубку быстрым и нервным движением, как если бы знал, что звонит некий малоприятный зануда или недоброжелатель.

– Слушаю!.. Нет, пока не знаю! Следите за рекламой в нашей газете… Хорошо, я постараюсь… Через час или два… Извините, у меня сейчас совещание…

Он опустил трубку и с отеческим укором взглянул на Клима.

– И вот так весь день, – сказал он, жуя усмешку. – Читателей до глубины души затронула твоя история.

– Если бы они знали, как она меня затронула! – вздохнул Клим.

– Народ спрашивает, где достать твои романы, – как бы не заметив реплики Клима, продолжал Иван Михалыч. Он встал из-за стола и, глядя на пол, словно обронил какую-то важную вещицу, подошел к подоконнику, где пылились заросли кактусов и алоэ. Там же стояли фарфоровый заварник с отбитым носиком и две чашки из разных сервизов. Редактор, придерживая крышку на заварнике, налил черной, как деготь, заварки и разбавил ее кипятком из чайника. Клим, глядя на него, раздумывал о том, где бы достать романы, которые хотят купить читатели. Думал он очень напряженно, и к тому моменту, когда Иван Михалыч поставил чашку с чаем перед ним, ответ был готов.

– Ну? Так где мы будем доставать твои романы для наших читателей? – повторил он вопрос, возвращаясь на свое место.

– В России мои романы вышли очень маленьким тиражом, – ответил Клим, кончиком мизинца вылавливая из чашки плавающую там мусоринку. – В основном они издавались за границей. В Бельгии, Панаме, Чили, Японии…

– Даже в Японии? – удивился Иван Михалыч.

– Сам диву даюсь, – признался Клим.

Телефон опять зазвенел. Редактор, прежде чем поднять трубку, выразительно посмотрел на Клима.

– Нет, – устало сказал он в трубку. – Пока не планируем… Кое-какие отрывки мы, возможно, дадим в газете… Покупайте каждый номер, а лучше оформите годовую подписку…

Опустив трубку, он снял очки и стал протирать носовым платком огромные линзы.

– Вот так. Отступать некуда.

– Да я понимаю, – согласился с утверждением редактора Клим и отхлебнул чая. – А у вас печенья нет?

– Вафли сойдут? – спросил Иван Михалыч и достал из стола начатую пачку.

Некоторое время редактор наблюдал за тем, как гость пьет чай и грызет вафли. Кажется, он готовился к серьезному разговору, так как на очередной звонок он не ответил, а лишь приподнял и снова опустил трубку.

– Клим Нелипов, – медленно, как бы смакуя слова и звуки, произнес он. – Неплохое сочетание. Не хуже, чем Клим Самгин… А какая у тебя настоящая фамилия?

– Вопилин.

– Тоже неплохо… Таня сказала, что сейчас ты много и плодотворно работаешь над новым романом?

– Очень плодотворно, – подтвердил Клим.

– Может быть, покажешь наработки?

Клим призадумался, но никакой причины, чтобы отказать редактору, не нашел.

– Охотно покажу, – кивнул он и нечаянно окунул нос в чашку, которую в этот момент подносил к губам.

– И что, уже есть заголовок? – скользким, как у следователя, голосом спросил редактор.

Клим не успел сказать «нет», и потому сказал «да»; назвать заголовок романа он не смог, так как в голове навязчиво крутились лишь «Творец и бесчеловечность».

– А зачем вы хотите посмотреть мой роман? – вместо ответа спросил Клим.

– Чтобы решить, можно ли его опубликовать в нашей газете.

– Опубликовать? Нет, это вряд ли. Мой роман специфический. В нем я изучаю параллели…

– Знаю, знаю, – остановил Клима редактор. – Я читал об этом в материале Тани. Параллели нас не пугают. Это не причина, чтобы отказаться от публикации романа столь знаменитого автора.

С этими словами он слегка склонил голову, но взгляд, как у самонаводящегося орудия, продолжал целиться в Клима.

Тут в дверь постучали, и в кабинет зашли две крепкие женщины, похожие на шпалоукладчиц. Каждая держала позади себя тележку на двух колесиках.

– Здравствуйте! – радостно объявили женщины. – Мы оптовики из Когортинского района. До нас дошли слухи, что вашу газету люди с руками отрывают. Может, продадите нам несколько пачек?

На лице редактора отразились двойственные чувства. Глаза его, безусловно, засветились радостным блеском, но губы судорожно надломились, будто едва сдерживали неприличное ругательство. Он шумно засопел, встал из-за стола и раскрыл створки шкафа, который был наполовину заполнен газетными пачками.

– Сколько вам? – спросил он.

– По паре, – ответила женщина и вынула из джинсовой куртки пухлый кошелек. – А лучше давайте по три.

– А мне четыре! – сказала другая женщина.

Клим уже допил чай и доел вафли, и ничто не мешало ему наблюдать, как продавщицы отсчитывают редактору деньги. Клим даже со счету сбился.

– Неплохо вы на моей беде заработали, – сказал он, когда женщины ушли, волоча за собой свои тяжелые тележки.

Иван Михалыч некоторое время размышлял над упреком, постукивая карандашом по столу, затем поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Приветствую, Василий Иванович! – сказал он, не спуская взгляда с Клима. – Спасибо за информацию, поставим «Криминальную хронику» в следующий номер. А у меня для тебя тоже есть ценная информация. Проводили мы тут журналистское расследование и наткнулись на уникальный случай мошенничества (редактор при этом подморгнул Климу). Да, в нашем районе… Я всё как следует проверю, а уж потом доложу тебе по полной форме… Договорились, жди звонка!

Иван Михалыч опустил трубку, надел очки и раскрыл органайзер.

– А почему вы назвали меня мошенником? – попробовал возмутиться Клим, но получилось не слишком сердито.

Редактор снял очки, посмотрел на него и пожал плечами.

– А кто назвал тебя мошенником? – удивился он. – Я назвал? Я не называл.

– И правильно сделали, – вздохнул Клим. – И когда вы хотите, чтобы я принес вам роман?

– Чем быстрее, тем лучше. В любую минуту меня могут вызвать на сборы в область. К тому же, читатель хорошо разогрет, и готов проглотить любую клюкву.

Клим чуть привстал со стула и вытянул из заднего кармана изрядно помятые заявления аборигенов.

– Бумага у меня есть, – сказал он, разглаживая листочки с чистой стороны. – Но ручки нет. И хорошо бы стол какой-нибудь.

Редактор кивнул и выдвинул ящик. Он вынул пачку денег, которые дали ему оптовики, отсчитал пятьсот рублей, подумал и добавил еще двести.

– Это тебе на ручку, на чай с вафлями и на гостиницу. Она за памятником, найдешь. Я позвоню, чтобы тебя поселили в отдельный номер. Когда принесешь отрывок из романа, получишь вдвое больше.

Клим не стал спрашивать, что будет, если он ничего не принесет, и уважительно пожал редакторскую руку.

Глава шестая

– Как долго! – воскликнула Таня, которая всё это время ждала Клима в пропахшем табаком редакционном коридоре. – Я уже волноваться начала, что вам стало плохо.

– Мы перешли на «ты» или мне это приснилось? – спросил Клим.

– Простите… То есть, прости, – порозовела Таня. – Сейчас мы поедем ко мне обедать.

– Обедать я не хочу, – искренне сказал Клим. Вафли стояли в желудке колом. Наверное, им было столько же лет, сколько и редактору. – Мне нужна ручка и гостиница. И всё в срочном порядке.

– Ручку я тебе презентую, – сказала Таня и полезла в кофр. – А гостиница совсем рядом. Наверное, ты хочешь поспать?

– Какой может быть сон! – строго заметил Клим. – Работать, работать и еще раз работать!

Сейчас он не мог думать ни о чем другом, кроме как об Иване Михалыче, который вцепился в него пиявкой. Даже мысли о домашней колбаске в смальце казались сейчас кощунственными. Таня открыла перед ним скрипучую дверь, и Клим, овеянный болезненной славой, вышел в мир. По пути в гостиницу Таня стала рассказывать Климу о достопримечательностях поселка, но он ее не слушал и думал о таинстве творческого процесса. Надо бы как-нибудь ненавязчиво выпытать у нее основные правила: где развязка, где завязка, куда вставить кульминацию… И вообще, с чего надо начинать?

– Я хотел у тебя спросить, – произнес Клим, остановившись у памятника, и тотчас понял, что не имеет права опуститься до того, чтобы брать уроки словесности у журналистки столь мелкого пошиба. – Я хотел узнать, где тут у вас шампанское продается? Надо же нам отметить статью.

– Шампанское? – испуганно произнесла Таня. – А разве вам… тебе можно шампанское?

– Нужно! – ответил Клим и поднял указательный палец. – В шампанском содержатся очень полезные для меня иммуностимуляторы.

Таня обернулась, посмотрела на маленькие, зарешеченные, как в тюрьме, окошки магазинов.

– Иди устраивайся, – сказала она, – а я сбегаю.

Клим сунул руку в карман, чтобы достать деньги, но Таня отрицательно покрутила головой.

– С меня причитается!

За перегородкой, похожей на барную стойку, сидела администратор гостиницы, читала «Творца и бесчеловечность» и беспрерывно вытирала глаза платком. Клим положил на стойку паспорт. Администратор, не отрываясь от чтения, взяла его, одним глазом посмотрела на фамилию и вернула его вместе с ключом. И ни слова больше. Клим медленно пошел к лестнице, продолжая любоваться плачущей женщиной. В женских слезах была какая-то магическая сила. Особенно приятно было осознавать, что женское сердце разрывалось от сострадания к нему. «Вот же как странно, – думал Клим. – Она даже не догадывается, что человек, которого ей так жалко – это я. Если б признался, то она, наверное, не поверила бы. А даже если бы поверила, то сразу перестала бы плакать. Заочно всегда легче жалеть, чем напрямую».

Он поднялся на третий этаж и зашел в номер. Тут был телевизор, холодильник и душ. А кровать какая! У Клима даже ноги ослабели. Он представил на ней Таню. Отдернул штору, посмотрел на площадь и памятник. Вернулся к кровати, сел и покачался на пружинах. Высший класс.

Он снял футболку, обнюхал ее и поморщился. Редкостная гамма: тут и навоз, и нары, и пот, и дешевые духи милиционерши. Надо стирать. Но это вечером, а сейчас – за работу. Столик у зеркала маленький, не очень удобный, предназначенный для того, чтобы причесываться, бриться и любоваться собой. Клим сел, разложил перед собой чистой стороной заявления аборигенов, взял ручку, которую ему подарила Таня, и крепко задумался. Заголовок будет такой: «Отрезанная почка»… Неплохо, но сразу искажается истина, ведь в его истории ничего не отрезали. Клим добавил к заголовку частицу «не» и получилось «Не отрезанная почка». Подумав еще немного, он приписал в конце «в сметане». Вылепилось что-то омерзительное, от чего Клима чуть не вырвало.

Он тщательно замарал чернилами заголовок и взял другой лист. Эта тема слишком тяжелая. Надо переживать, страдать, воображать злых хирургов. С «почкой» Клим будет до утра умирать над бумагой. А ему хочется шампанского. Впрочем, свободы и денег тоже хочется.

Некоторое время он мучился над выбором… Так дело не пойдет. В голове хаос, а в душе смятение чувств. В таком состоянии не то, что роман, а даже объяснительную записку для милиционеров не напишешь… Он откинулся на спинку стула, вставил в уши наушники от плеера и включил воспроизведение. Надо послушать музыку, расслабиться и представить ползущего по пашне раненого деда… Бррр! Что это?

В его ушах ковырялись странные и неприятные звуки, совсем не похожие на музыку. Какой-то скрежет, отдаленные крики, звон стаканов и на этом фоне чей-то хриплый голос: «Я щас вылезу из-за стола и врежу по уху!» А в ответ другой, монотонный и маловразумительный: «Буде тебе, Володян, у меня и без того спина болит, называется, в бане был… По секрету, мужики, скажу, что по случаю крестин Колян запасся мешком водки…» Потом раздался звук льющейся жидкости, который прорезал звонкий голос: «Кто б знал, что на таком богатстве сидим! Мой дед пас и под дождем, и в холод, до самой осени. И заработал сорок пудов хлеба. Но тут начался сбор хлеба для фронта, и все до килограмма пришлось отдать». Вмешался еще один голос: «У моей бабки на прошлой неделе свинка захворала. Лежит на земле и не ест. Бабка позвала ветенара. Он сунул свинье в зад градусник, но тот проскользнул внутрь. Тогда я эту свинью в город отвез и продал!» Хриплый голос, который обещал врезать по уху, мрачно заметил: «Ну и говно ж ты, Микола! Теперь этот градусник кто-то с мясом сожрет!»

Клим догадался, что на кассету каким-то образом записался пьяный разговор с аборигенами в кафе «Алик». Наверное, кнопка записи нажалась сама собой, когда Клима ударили столом. Он перемотал пленку до середины. В этом месте кто-то, едва справляясь с дурацким смешком, рассказывал о своих впечатлениях о полете на самолете: «А потом как глянешь вниз, так аж обосрёшься сразу. Надо готовить вторые штаны… Там бывают эти… воздушные ямы. Вот он летит, а потом вдруг как вниз падает. Тогда сразу надо летчика просить: «Дайте мне рвотный кулек…»

Клим перемотал пленку до конца, но там было всё то же. Обидно, пропала музыка! Некоторое время он сидел неподвижно, переживая утрату, и вдруг на него снизошло озарение. Он схватил ручку и размашисто написал сверху листа: «ГРАДУСНИК. Отрывок из нового романа».

Перемотав пленку в начало, Клим принялся слово в слово переписывать разговор. Действующих лиц он окрестил названиями животных. Агрессивный обладатель хриплого голоса стал Кабаном, у которого недавно удалили почки; звонкого голоса – Зайцем с завязанными узлом ушами, а тот, кто подсунул мясокомбинату свинью с ртутью – Подлым Шакалом. Всего набралось семь героев, если не считать двух совершенно пьяных участников беседы, которые время от времени выдавали нечто бессмысленное. В романе они стали фигурировать как братья Бутылка и Стакан.

В самый разгар работы в дверь тихо постучались. Клим выключил плеер, надел майку и позволил войти. Таня выглядела так, будто только что преодолела марафонскую дистанцию.

– Я весь поселок обежала, – сообщила она, и ее голос молил о прощении. – Нигде нет шампанского. Говорят, товар не ходовой. У нас только водку пьют… Я подумала, может, в Опарино или Когортино съездить? На это часа два уйдет. Потерпишь?

Клим настолько погрузился в работу, что расхотел пить шампанское.

– Не надо никуда ездить, – сказал он, подпирая рукой мощный лоб и глядя на строки. – Ты мне лучше бумаги принеси, а то моя уже кончается.

– Хорошо. Конечно. Сколько угодно!

Она медлила, глядя на Клима как на удивительное, замечательное природное явление.

– А можно я немножко посмотрю, как ты работаешь? – спросила она.

Клим отказал ей решительно.

– Творчество – это интимный процесс, – ответил он. – Я настолько вживаюсь в образы своих героев, что начинаю ходить по комнате, петь, танцевать, плакать. Могу даже начать крушить все вокруг. В общем, любоваться мною в эти минуты просто небезопасно.

Таня взглянула на исписанный лист бумаги, лежащий на столе, прочитала последнюю строчку, содержанием которой было желание Кабана давить опаринских как колорадских жуков, и прошептала:

– Как интересно! Много бы я отдала, чтобы почитать ваш роман!

– У меня кончается бумага! – напомнил Клим.

Едва за Таней закрылась дверь, Клим снова погрузился в пучину творчества. Сорок пять минут беспрерывной болтовни, оказывается, заняли довольно приличное место на бумаге, особенно если учесть, что главные герои часто говорили все сразу, причем о разном. У Клима уже стала ныть рука, сводило судорогой пальцы, он уже дописывал последний листок, а еще оставалось больше половины пленки.

Снова появилась Таня – возбужденная, сдержанно-взволнованная, с пачкой нераспечатанной бумаги под мышкой.

– Редактора срочно вызвали в область на сборы! – выпалила она. – Я осталась за него. Он поручил мне создать тебе уютную творческую атмосферу.

Она подошла к подоконнику и стала выкладывать продукты: колбасу, сваренные вкрутую яйца, хлеб и теплую картошку в мундире.

– Вот тебе мой домашний телефон, – сказала Таня, кладя визитку на телевизор. – Если что будет нужно, то звони хоть ночью. А я позвоню тебе завтра в обед. Не рано? Я знаю, что писатели поздно встают.

– Я встаю рано, – ответил Клим, заталкивая в рот колбасу. – У меня каждый час на счету.

Он и в самом деле бережно относился ко времени и не встал со стула до тех пор, пока не переписал кассету до конца. Правда, концовка ему не понравилась. Лента закончилась как раз на середине фразы, подразумевающей интригующее продолжение. Делая чудовищные паузы между словами и заполняя их долгим мычанием, Стакан говорил: «А я ее хвать за ногу, а она как завизжит…»

На этом запись обрывалась. Клим некоторое время чесал ручкой затылок, думая, как бы придать последней фразе логическую цельность, но так ничего и не придумал, и дописал ниже: «Продолжение следует».

Перечитывать шедевр он не стал, и без того Клима мутило, будто он объелся ядовитых грибов. Сложив листы по порядку, Клим вышел в душевую, где долго отмачивал непослушные пальцы в холодной воде. «Если за эту бредятину я получу тысяча четыреста рублей, – думал он, – то согласен каждый день от рассвета до заката пачкать бумагу».

Когда он раздвинул шторы, то с удивлением увидел, что уже наступила ночь. Под тусклым фонарем у входа в гостиницу разлилось желтое пятно. В середине этого пятна, окруженные тучей мошкары, лицом к лицу стояли местные парни. Казалось, что это команда из КВН шушукается и тихо спорит, придумывая остроумный ответ соперникам. Клим узнал Кабана по тяжелой челюсти и низкому лбу, Подлого Шакала, Бутылку и других героев своего романа, и испытал настоящий восторг. Произошло чудо материализации литературного вымысла! Материализованные герои, однако, вырвавшись из плена мятых листочков бумаги, вовсе не горели желанием отблагодарить своего Творца. Кто-то, заметив движение шторы в окне Клима, вскинул руку и закричал:

– Эй, нефтяник! Выйди на пару слов!

К окну повернулась вся команда. Клим едва успел спрятаться за штору и теперь наблюдал за своими героями через узкую щелочку. Герои курили, и в темноте светились красные огоньки, похожие на глаза кровожадных животных.

– Выходи, побазарим! – закричали все, кому было не лень. – Не бойсь, магнат, больно бить не будем! Расскажи нам еще что-нибудь про вагончики с душем!

Клим тихонько попятился к кровати, выключил свет и накрылся с головой одеялом. «В покое они меня не оставят», – подумал он, впрочем, без особой тревоги, и вскоре уснул.

Глава седьмая

Таня сидела за редакторским столом. Перед ней лежала стопка бумажек, исписанных Климом. Таня смотрела на Клима через стекла очков. Девушка выглядела очень торжественно и церемониально. Она напоминала работницу загса, которая объявляет людей мужем и женой.

– Клим, – произнесла она ровным голосом, с трудом сдерживая волнение. – Я всё прочитала. И мне очень нелегко высказать те чувства, которые ваше произведение вызвало во мне.

Пока Таня читала произведение, Клим успел сходить на автостанцию, где выпил несколько кружек пива, и теперь его немного клонило ко сну. Он опустил подбородок на кулак и попытался походить на крупного писателя, который выложился до конца, до капли, и теперь пребывает в состоянии возвышенного и умиротворенного удовлетворения.

– Вы… Ты был прав, это очень необычный роман, – продолжала Таня, поглядывая на листок из отрывного блокнота, на котором она сделала какие-то пометки. – Ничего подобного я никогда не читала.

– Значит, не понравилось? – поторопил Клим с выводом, так как ему не терпелось узнать, получит он деньги или нет.

– Что ты! – воскликнула Таня. – Быть может, этот роман многими не будет понят. Признаться, я сама еще не до конца его поняла. В каждой фразе – глубинная философия, не раскрытая до конца мысль, а лишь обозначенная в сути, ее квинтэссенция, намек на полновесную человеческую драму. Эту книгу надо перечитывать много раз, чтобы докопаться до сердцевины…

Клим тоже не до конца понимал Таню, но в этой взаимной непонятости была какая-то гармония. «Надо же, какая хренотень у меня получилась, – думал он. – Или Таня полная дура, или я, в самом деле, случайно забацал шедевр».

– И что будем делать? – спросил он.

Таня являла собой символ гражданской ответственности. Она мягко опустила ладонь на рукопись, вскинула подбородок и с полным осознанием значимости момента, произнесла:

– Так… Пользуясь правом, данным мне редактором, я принимаю решение опубликовать отрывок из вашего романа.

«Тысяча четыреста, – стал считать в уме Клим, – плюс… А сколько у меня осталось?»

Ему хотелось тотчас проверить содержимое своих карманов, но он подумал, что это будет выглядеть как проявление острого желания получить гонорар, и Тане придется отдать ему свои собственные деньги.

– В завтрашнем номере! – говорила кому-то Таня по телефону. – Да, отправьте заявку в бухгалтерию.

– Мы втрое увеличим тираж завтрашнего номера, – говорила Таня уже Климу. – Заявки идут не только из района, но и со всей области.

«А может, все дело в читателях? – думал Клим. – Это они такие дураки?»

Тут он вспомнил про жену милиционера и сказал Тане, что хотел бы до вечера поработать над романом. Таня загрустила, и сразу перестала быть похожей на работницу загса.

– А я хотела пригласить тебя к себе на обед, – сказала она.

– Сегодня не получится, – с сожалением ответил Клим.

Он уже открыл дверь, чтобы выйти из редакции, как увидел, что на лавочке вокруг клумбы сидят его любимые герои во главе с Кабаном. Клим тотчас дал задний ход.

– Что-нибудь забыл? – спросила Таня.

– Да. Где моя рукопись?

Татьяна не смогла скрыть беспокойство.

– А что случилось? Я уже отправила ее вы набор…

Она повела ее к компьютеру. Клим хмурился и крутил головой. Таня терялась в догадках. Неужели он передумал и хочет забрать роман?

– Ничего страшного, – говорил он, перебирая странички рукописи. – Только у меня к тебе одна очень важная просьба. Вот это… и еще это… и это…

Отдельной стопкой он сложил листочки, на обратной стороне которых были заявления от аборигенов, и объяснил, что в завтрашнем номере, кроме романа, надо обязательно опубликовать список лиц, принятых на испытательный срок в АО «Трансконтактнефть».

Вышел Клим из редакции через маленькое окошко в мужском туалете. Из телефона-автомата на автостанции он позвонил в милицию и сказал, что в зале ожидания заложена бомба. Потом сел в «запорожец» и поставил водителю задачу как можно быстрее найти дом с высоким глухим забором. Таких заборов в поселке было немного, и вскоре Клим предстал перед глазами милой хозяйки.

– Ты с ума сошел! – шепнула она ему, но во двор впустила и крепко закрыла за ним калитку. – Сейчас муж на обед приедет!

– В ближайшие два часа не приедет, – гарантировал Клим.

Поисковые работы на автостанции были закончены приблизительно через полтора часа, но Клим все же успел застать интересный момент, как овчарка, натасканная на поиске взрывчатки, помочилась на клетку с курами. Отхлебывая пиво, он смотрел, как садятся по своим машинам саперы и милиционеры, и потихоньку расходятся зеваки, горячо и весело обсуждая необыкновенное событие.

Клим остановил грузовик и на нем доехал до типографии, где из-под могучего пресса уже вовсю вылетали завтрашние номера «Сельской нови». Таня, сгорбившаяся под тяжестью свалившихся на нее забот, осунувшаяся, с синяками под глазами, вручила Климу еще тепленький номер, поцеловала его в щеку и пожелала спокойной ночи. На крыльце типографии Клим развернул пачкающуюся, дурно пахнущую газету. Под его роман был отдан весь вкладыш целиком, да еще разворот. Над текстом, словно кровля из металлочерепицы, нависал тяжеловесный заголовок: «ГРАДУСНИК» И ниже: «Главы из романа Клима Нелипова».

У Клима мурашки побежали по коже. Он сделал из газеты шапку-треуголку и в ней пошел в кафе «Алик». Как и вчера, у входа, подпирая лбом стену, стонала и истекала слюной девушка, похожая на гидропамятник в виде нескончаемо писающего мальчика. Клим толкнул ногой дверь, переступил порог, и некоторое время постоял в проеме, как в портретной раме.

– Сам Наполеон к нам пожаловал! – раздался чей-то недобрый голос. Кто-то шлепнул Клима в плечо. Кто-то подтолкнул к столу, за которым восседал Кабан с компанией.

– Ну что, нефтяник? – загудел Кабан, сминая в огромном кулаке пластиковый стаканчик. – Сейчас мы тебя колбасить будем.

Его челюсть, похожая на щетку для чистки автомобильных свечей, угрожающе задвигалась. Подлый Шакал, действуя в строгом соответствии со своей литературной ролью, тоненько и похабно захихикал и смахнул с головы Клима шапку. Превращаясь в полете в газету, она спланировала на стол.

Клим не помнил, когда еще испытывал столь острое и приятное ощущение власти и безнаказанности.

– Аккуратнее надо! – посоветовал он и щелкнул Подлого Шакала по носу. От такого фамильярного отношения к своей свите Кабан сразу пришел в ярость и уже начал подниматься из-за стола, как Клим поднял руку и сказал:

– Спокойно, господа! Всё в порядке. Я вас от души поздравляю.

С этими словами он развернул газету на той странице, где был опубликован список кандидатов в «Трансконтактнефть».

Во втором часу ночи Клима с песнями отнесли в гостиницу, бережно занесли в номер и уложили на кровать. Кабан самолично сбегал за пивом и заботливо сунул бутылку Климу под подушку.

Глава восьмая

Ночью Климу приснился дурной сон, он вскочил в постели, в испуге посмотрел в окно, туда, где на площади под тусклой лампочкой бодрствовал лишь памятник, и снова рухнул на подушку. Почувствовав под ней что-то твердое, Клим пошарил рукой и нашел бутылку пива. Полагая, что это он сам позаботился о себе, Клим сорвал крышку с бутылки о край кровати и прильнул к горлышку губами. Где-то он читал, что если пьяный человек выпьет глубокой ночью пива, то утром проснется трезвый, как стеклышко.

Второй раз Клим проснулся поздним утром, но в состоянии, далеким от стеклышка. Его так сильно шатало, что он не смог с первого раза попасть в душевую, и больно ударился ухом о косяк. Холодный душ несколько привел его в чувство, но окончательно Клим протрезвел лишь тогда, когда проверил содержимое своих карманов. От семисот рублей, которые вручил ему редактор, осталась одна мятая десятирублевка. Амнезия была столь глубока, что Клим провел в глубокой задумчивости у окна не меньше часа, пока, наконец, вспомнил некоторые детали вчерашнего вечера в «Алике». Кажется, Клим поил за свой счет не только будущих тружеников «Трансконтактнефти», но также членов местного колхоза и даже банду опаринских, которая традиционно вломилась в «Алик» с собачьими цепями.

Клим даже заскулил от досады и еще раз обыскал карманы, да на всякий случай заглянул под кровать. «Если я сейчас не выпью пива, то сойду с ума», – понял Клим и стал торопливо собираться. Жажда приглушила стыд и голос совести. Он твердо знал, что сейчас быстрыми шагами пересечет площадь, целеустремленно зайдет в редакцию, решительно откроет дверь редакторского кабинета и с порога скажет Тане: «Мне нужны деньги. Одолжи, пожалуйста, рублей сто». И при этом он не почувствует никакого дискомфорта, и будет смотреть прямо в очки Тане, покрытые туманными бликами, и лицо его будет расслабленным и спокойным.

Он сделал всё именно так, как и представлял, за исключением последнего этапа. У двери редакторского кабинета Клим словно на невидимую преграду налетел. Изнутри доносился высокий голос Иван Михалыча:

– Ты же взрослая девушка! Нельзя же быть такой безответственной! Что это такое, я тебя спрашиваю?! Почему ты не дождалась меня?! Молчи, не надо оправдываться! Как я теперь буду людям в глаза смотреть?! Мне стыдно, понимаешь?! Стыдно!! Иди с глаз моих долой!! Иди, пока я еще чего-нибудь тебе не наговорил!!

Клим едва успел отскочить от двери. Она широко распахнулась, и в коридор быстро вышла Таня. Лицо девушки полыхало огнем. Глаза были полны слез. Руки крепко прижаты к груди. Она мельком взглянула на Клима и почти со злостью сказала:

– Пойдем отсюда!

Клим поплелся за ней. Таня вышла из редакции, свернула за угол, пересекла сквер и вышла на берег речки. Села на траву и опустила голову на колени.

– Ты похожа на Аленушку с картины Васнецова, – сказал Клим, присаживаясь рядом. – А я не думал, что твой редактор так громко кричать может.

– Я тоже не думала, – ответила Таня, шмыгнула и полезла в сумочку за платком.

– Ему не понравился мой роман? – догадался Клим.

– Не то слово… У него волосы дыбом встали, когда он прочитал.

«Видно, умный человек Иван Михалыч», – подумал Клим и сказал:

– Если бы я писал для него, тогда была бы катастрофа. Но я пишу для себя…

– А мне нравится! – упрямо, даже с вызовом сказала Таня, прижимая платок к глазам. Голос ее был сильным и твердым, но слезы все еще выкатывались из глаз. – Нравится! Нравится!

Клим понял, что она убеждает саму себя. Он погладил девушку по голове.

– Да фиг с ним, с романом! – сказал он. – Обо всем все равно не напишешь, как ни старайся.

– Обидно, что у кого-то есть время, чтобы писать, но он не пишет. А у кого-то истекают последние дни, но ему еще и препоны ставят… Ты прости меня, пожалуйста. Наверное, я во всем виновата…

Она не выдержала и разрыдалась у Клима на груди.

«Вот какая хренотень получается», – подумал Клим, гладя Таню по голове.

– А давай лучше пива попьем, – предложил он, не уточнив, лучше чем что.

Таня кивнула, встала с травы. Лицо ее подпухло от слез и стало немного похожим на подпухшее лицо Клима. Они спустились к причалу, где стоял пивной ларек и всем желающим выдавали напрокат старые, тяжелые лодки с раздолбанными уключинами. Клим не стал притворяться, что собирается искать в карманах деньги.

– С тебя причитается, – напомнил он и улыбнулся. Таня кивнула и тоже улыбнулась. Ее глаза посветлели. Она купила пива и какой-то подозрительный фиолетовый ликер. Клим получил у прокатчика весла, помог Тане забраться в лодку, а сам чуть не свалился в воду. Его все еще шатало после вчерашнего. Он стал грести против течения, чтобы возвращаться было легче. В тихой заводи, где полоскали свои ветви прибрежные ивы, они встали на рейд. Клим залпом выдул пиво. Таня, так же, из горлышка, отхлебнула ликера. Потом протянула фиолетовую бутылку Климу. Они стали пить по очереди.

Пошел дождь, но они решили, что это ивы разом начали плакать. Таня пересела к Климу и взялась за левое весло. Он – за правое. Они гребли одновременно, но в разные стороны, и лодка кружилась на одном месте, словно стрелка компаса во время магнитной бури.

– Я такая пьяная, – призналась Таня. – У меня всё перед глазами плывет. И за… за… заикаться начинаю…

Она засмеялась, краснея. Клим направил лодку по течению вниз. Пустые бутылки перекатывались под ногами, стукались друг о друга. Клим представлял себя пивной бутылкой, а Таню – ликерной, и в его голове сама по себе стала складываться красивая сказка со счастливым концом, когда обе бутылки разбились друг о друга, упали на песчаное дно реки и со временем превратились в россыпь самоцветов…

Они вымокли до нитки и, обнявшись, пошли по мокрому и скользкому причалу.

– Так и знал, что вы здесь, – сказал Иван Михалыч, преградив им путь. – Утопиться решили? Ну-ка, марш в машину греться!

Они пристроились на заднем сидении. Редактор завел мотор и включил печку. Таню мелко трясло. У нее даже подбородок трясся.

– В общем так, молодежь, – сказал Иван Михалыч, глядя на Клима и Таню в запотевшее зеркало заднего вида. – Свершилось чудо. Я сам не понимаю, как это могло быть. Опять скупили на корню весь тираж плюс три допечатки по тысяче экземпляров. Оптовики встали у редакции в очередь. Мне звонили из соседних областей, спрашивали, когда будет продолжение романа. Заманчивые предложения сделали два издательства. Просто бум какой-то!

Он замолчал, ожидая, когда информация хорошенько уляжется в головах молодых людей. Впрочем, информацию усвоил только Клим, так как Таня, согревшись, немедленно уснула на его плече.

Иван Михалыч повернулся к Климу и стал ласкать свою бороденку.

– Первый раз в жизни сталкиваюсь с подобным, – искренне сказал он.

– А я уже устал от славы, – ответил Клим. – Хочется просто жить – долго и счастливо. Вы мне только гонорар дайте, а то я у Тани в долг взял. Приближаясь к финишу, надо успеть раздать все долги.

Иван Михалыч, не долго думая, сунул руку в пиджак, вынул оттуда потрепанное портмоне и стал отсчитывать деньги. Клим терпеливо ждал, признаваясь себе, что этот вид ожидания тем приятнее, чем дольше он длится.

– Здесь гонорар за первый отрывок, – сказал редактор, протягивая деньги. – И аванс за второй. Замечательная жизнь Кабана и Бутылки изучена тобой еще не до конца. Я прав, гений?

Глава девятая

Администратору гостиницы прежде никак не удавалось запомнить Клима в лицо, и она всякий раз останавливала его грозным и звонким окриком: «Молодой человек! Стойте! Стоять, я сказала! К кому идете? В какой номер?» А теперь вдруг она удивительным образом переменилась. При появлении Клима в фойе, она выбежала из-за своей стойки, и ее лицо от улыбки стало необыкновенно широким, а глаза превратились в узенькие щелочки.

– А я читаю ваш роман! – объявила она с таким гордым видом, будто хотела выпросить за этот подвиг медаль. – Вот не думала, что вы писатель! А трудно писать романы, да? Значит, вы у нас как бы в командировке… Хоть бы книжечку свою подарили! А можете написать мне на газете какое-нибудь пожелание?

Клим согласился. Снова упиваясь чувством власти и вседозволенности, он смело зашел в святая святых всякой гостиницы – за стойку администратора. Газета с его романом в развернутом виде лежала посреди стола, словно подготовленная для трапезы, только на ней вместо бутылки и стаканов лежали очки.

– Ручку дайте! – попросил Клим, садясь за стол.

– Да, да, пожалуйста, самую лучшую, которой я записываю в книгу постояльцев!

Он чувствовал себя очень хорошо, несмотря на то, что рука немного дрожала, а в голове шумело. Он вспомнил, как однажды увидел по телевизору президента России, который оставлял автограф в книге почетных гостей, и постарался произвести такой же царский наклон головы, и так же размашисто и властно водить ручкой по бумаге.

– Меня зовут Лариса Ивановна, – подсказала администратор, шумно дыша Климу над ухом. – Можно просто Лариса… И еще какое-нибудь пожелание добавьте…

Клим на мгновение задумался и вывел на полях: «Ларисе желаю неувядания!» Полюбовавшись на этот утонченный лаконизм, он размашисто расписался: «Клим Нелипов».

– Спасибо! – с чувством произнесла администратор, прижимая газету к груди. – Повешу в рамке на стену.

Клим хотел встать, но женщина положила перед ним небольшую стопку таких же газет.

– И еще, пожалуйста, – заискивающим голосом произнесла она. – Это подпишите Гоцаку Герману Петровичу. Это – Саньке… или Сашке. Это – подружке Вале…

Клим подписывал газеты с удовольствием, вот только с пожеланиями пришлось туго. Гоцаку он пожелал успехов в работе, Саньке – долголетия, а вот подружке Вальке, хоть убей, не знал чего пожелать.

– Напишите ей «счастливой старости», – мстительно щурясь, подсказала администратор.

Клим так и сделал.

– А что, она очень старая? – спросил он, передавая женщине газету.

– Не имеет значения, – отмахнулась она, не сводя глаз с Клима. – Я все наглядеться на вас не могу. Не каждый день к нам живые писатели приезжают. Вот чудно! И зарабатываете, наверное, прилично?

– Мне пора, – сказал Клим.

Ему было тяжело подниматься по лестнице. Наверное, давал о себе знать груз возросшего самомнения. Зайдя в номер, Клим надолго застрял у зеркала. Он рассматривал себя и гадал, похож он на настоящего писателя или не очень. Потом он выгреб из карманов деньги и пересчитал их. Столь внушительную сумму ему еще никогда не приходилось держать в руках. «А что, – подумал он, – не вернуться ли в институт, и не сунуть ли эти деньги преподу, пусть подавится!»

Но мысли об институте вдруг навеяли на Клима непроглядную тоску. Он вспомнил общагу, конспекты, учебники и хроническую пустоту в карманах. Здесь было куда интереснее, и будущее казалось заманчивым, ослепляющим и непредсказуемым. Клим еще раз посмотрел на себя в зеркало, напустил на лоб челку и сел за работу. На этот раз ему предстояло преобразовать в рукопись обе стороны кассеты, что составляло девяносто минут непрекращающейся, местами совершенно бессмысленной болтовни, напоминающей митинг больных в психушке. В сюжетную канву гармонично вплелись новые герои – Отвертка, Башмак и Окурок. Клим пребывал в творческом экстазе до четырех часов утра, отвлекшись от работы всего лишь дважды: когда позвонила Таня и пожелала ему спокойной ночи, и когда у памятника снова материализовались его литературные герои и стали хором звать Клима опохмелиться.

Утром ему позвонил сам Иван Михалыч.

– Подготовил очередной кусок? – спросил он даже не поздоровавшись.

Клима задело, что в интонации редактора угадывалось плохо скрытое пренебрежение, и особенно резануло слух слово «кусок».

– Куском называют прапорщика в армии, – ответил Клим, стараясь своим холодным тоном вызвать у редактора уважение к себе. – А я готовлю отрывки из романа.

Климу было интересно, как отреагирует на это Иван Михалыч, и с удовлетворением ответил, что после недолгой паузы редактор сменил тон.

– Ну, ладно, не обижайся, – примирительно сказал он. – Понимаешь, у нас тут запарка. Мы отпечатали еще одну тысячу, и надо срочно засылать в набор продолжение. Это первое. И второе: приехал человек из областного книжного издательства. Хочет с тобой поговорить насчет книги. Мой тебе совет: соглашайся на его любые условия, потому как такого шанса у тебя больше не будет.

«Ого! – подумал Клим. – Мою книгу хотят издать!» Он опустил трубку, подпрыгнул до потолка и, подбоченившись, застыл у зеркала.

– Значить, так! – сказал он своему отражению. – Книгой меня уже не удивишь. У меня их столько, что на книжной полке не умещаются. Но, так и быть. Я позволяю вам напечатать мое произведение. Но с одним условием: роман должен быть отпечатан на качественной туалетной бумаге, чтобы моим читателям было комфортно!

От этих слов ему самому вдруг стало неуютно, и Клим даже выглянул в гостиничный коридор, желая убедиться, что его никто не подслушивал.

В фойе Клим надолго увяз в пикете из обслуживающего персонала. Уборщицы, прачки, электрики и сантехники во главе с администраторшей преградили ему путь и стали наперебой задавать вопросы, касающиеся преимущественно личной жизни и сумм авторского вознаграждения. Клим с удовольствием принялся рассказывать о своих великих предках – писателях, художниках и графах, которые все как один померли на далекой чужбине, в эмиграции; с этой темы плавно перешел на себя и подробно остановился на теории человеческих параллелей. Общение с читателями затянулось, и когда пришло время раздавать автографы, в фойе неожиданно зашел Иван Михалыч.

– Господин Нелипов! – сказал он, как-то странно улыбаясь, будто съел что-то ужасно кислое. – Вас ждут!

– Увы, увы! – с сожалением сказал Клим своим поклонникам, отодвигая от себя пачку газет. – Как-нибудь в следующий раз.

По пути в редакцию Иван Михалыч отчитал гения, как мальчишку.

– Тебя уже второй час ждет человек, специально приехавший из области! Совесть иметь надо!

Человек из области оказался маленьким и подвижным коротышкой, на лысину которого Клим мог смотреть не вставая на стул. Гость расхаживал по кабинету, едва ли не по локти засунув руки в карманы широких брюк, и при этом поглядывал на Клима то правым глазом, то левым, но ни разу не взглянул обоими.

– Очень симпатичный молодой человек, – приговаривал коротышка таким тоном, будто слово «симпатичный» употреблялось им в крайне отрицательном значении. – Весьма симпатичный…

Обойдя Клима несколько раз по круговой орбите, коротышка, наконец, шагнул к нему и протянул короткую волосатую руку.

– Очень приятно, очень приятно, – скороговоркой произнес он и дальше стал шпарить без остановки, на одном дыхании: – Это очень выгодно для вас, надо подписать сейчас сразу все, смешно упускать такой шанс, мы всё обставим лучшим образом, можно сказать, я вам просто так подарю пять тысяч рублей, и от вас больше ничего не требуется, только подписать договор, одна подпись, и всё, это чистой воды формальность…

Клим не поспевал за ходом мысли гостя, но Иван Михалыч уже усадил его за стол и сунул ручку, отчаянно и часто подмаргивая. Коротышка придвинул Климу лист бумаги и, накрыв его большую часть растопыренной ладонью, ткнул коротким толстым пальцем в нижнюю строку.

– Вот здесь распишись, и я сразу, сразу даю пять тысяч рублей! Давай, давай, быстрее!

– Пописывай, не робей, – с другой стороны наседал Иван Михалыч.

Клим прицелился аккурат под толстый палец гостя и расписался.

– Умница, умница, – похвалил гость, немедленно смахивая договор со стола.

– А почитать его можно? – спросил Клим.

– Да что там читать! – отмахнулся коротышка. – Обыкновенный договор о том, что ты разрешаешь мне издать твой роман отдельной книгой за пять тысяч рублей. Ты ведь разрешаешь, правда? Ты же не дурак? Нет, не дурак, у тебя умное лицо. Вот, бери деньги и радуйся. Здесь четыре с половиной, пятьсот я тебе потом дам, у меня с собой почему-то не оказалось…

Клим взял деньги, повертел их в руке, будто не верил, что они настоящие.

– Прячь, прячь быстрее, пока я не отобрал! – захихикал коротышка.

Он и Иван Михалыч звонко ударили по рукам. Коротышка сгреб со стола рукопись Клима и сунул ее в целлулоидную папку.

– Эх, – вздохнул он. – Кота в мешке беру! Не читая беру! А отдаю конкретные деньги!

– А здесь всего три тысячи, – сказал Клим, пересчитав купюры.

– Правда? – вскинул брови коротышка. – Не может быть. Ты, наверное, ошибся.

– Нет, не ошибся, пересчитайте сами.

– Да ладно тебе! – махнул рукой Иван Михалыч. – Из-за какой-то мелочи…

– Да отдам я тебе твои две тысячи! – убедительно заговорил коротышка и часто заморгал своими честными глазами, обрамленными пушистыми ресницами. – Ты что, мне не веришь? Чуть попозже отдам!

Иван Михалыч покачал головой.

– Неблагодарная молодежь пошла! – сказал он. – Если бы я в твои годы смог издать книгу, то был бы самым счастливым человеком на свете. Для меня газетная публикация была пределом мечтаний. Радуйся, молодой человек, что вообще нашелся издатель для твоего г… – Редактор осекся, с его языка едва не сорвалось какое-то нехорошее слово, но он быстро поправил: – для твоего гениального произведения.

Клим встал со стула и стал запихивать пачку денег в задний карман джинсов. Но там уже почти не осталось свободного места. Джинсы натянулись на ягодицах, как паруса при сильном ветре.

В коридоре его ждала Таня.

– Здравствуйте, Клим! – воскликнула она, и в ее глазах заблестела неподдельная радость. – Как у вас дела? Как самочувствие?

Она опять обращалась к нему на «вы», но Клим почему-то не стал ее поправлять.

– Подписал договор на очередную книгу, – небрежно обронил он и направился к выходу.

– А я хотела пригласить вас к себе на обед, – торопливо предложила Таня.

Клим повернулся в дверях и с сожалением развел руками.

– Не могу. У меня сейчас важное мероприятие.

Блеск в глазах Тани стал затухать.

– А хотите, покатаемся на лодке? – тише добавила она.

– Эх, Танюша, – произнес Клим и вздохнул. – Если бы ты знала, как мне хочется всё бросить, забраться в какие-нибудь лесные дебри и просто наслаждаться природой!

– Ну так, – осторожно сказала Таня, – давайте так и сделаем…

– Нет! – покрутил головой Клим и стал серьезным. – Я уже давно не принадлежу себе. Я – достояние нации, и сколько мне отпущено богом, столько буду служить народу.

Он вернулся в фойе гостиницы, где продолжил прерванное общение с читателями. Общение сводилось, в основном, к тому, что Клим подписывал газеты работникам гостиницы и их многочисленным родственникам и друзьям. Когда количество подписанных газет перевалило за второй десяток, у Клима начисто иссякла фантазия, и тогда он стал циклично повторяться, желая всем без разбору «неувядания», «счастливой старости», «успехов в работе» и «кучу детишек». Ни работников гостиницы, ни, тем более, Клима вовсе не беспокоило, что пожелание иметь кучу детишек выпало девяностолетней бабушке электрика, а счастливой старости – невестке уборщицы, которой только что исполнилось девятнадцать. Все остались довольны, особенно Клим, который вволю полакомился упоительной славой.

Глава десятая

Внезапно фойе словно туча накрыла. Администратор, которая до этого без умолку щебетала о редкостном литературном даровании Клима, замолчала и скрылась за своей стойкой. Сантехник, прихватив подписанную кипу газет, быстро зашел в свою каморку, заставленную, словно минами, вантузами, и заперся в ней на ключ. Остальные притихли и расступились. К столу, за которым работал Клим, подошел Кабан. Надбровные дуги нависали над его лицом, как снежные карнизы на крышах. Тяжелый подбородок был щедро усеян щетиной, которая, казалась, растет прямо на глазах и с треском. Опущенный коромыслом рот презрительно скривился. Кабан опустил тяжелую крабовидную руку на стопку газет, смял верхнюю и швырнул ее Климу в лицо.

– И мне тоже подпиши. «Дорогому Грише…» Пиши-пиши!

Клим написал на мятой газете: «Дорогому Грише желаю творческих успехов!»

– Так ты у нас, оказывается, писатель, – сказал Кабан, наблюдая за тем, как Клим старательно выводит автограф. – А говорил, что нефтяник.

– Одно другому не мешает, – ответил Клим и покосился на окно. У входа в гостиницу разминала кулаки свита Кабана – милые, родные, до боли знакомые герои нашумевшего романа Клима. «Вот как бывает, – подумал Клим. – На бумаге они послушные, делают, что я захочу. А сейчас почувствовали свободу, машут руками, как мельницы».

– Достаточно, – сказал Кабан, вырвал из-под руки Клима газету и затолкал ее в карман широких спортивных брюк. – Пошли, сейчас мы тебя колбасить будем. Много раз откладывали, больше нельзя.

Клим глянул на почитателей своего таланта в надежде, что кто-нибудь заступится и не позволит загубить молодое дарование, но работники гостиницы очень хорошо знали крутой нрав и беспредельную тупость Кабана и справедливо посчитали, что Нелипов, если останется жив, уедет, а им здесь торчать до конца дней своих.

– Может, лучше поднимемся ко мне? – предложил Клим и пошевелил сухим языком во рту. Ему очень хотелось пить.

– А не боишься, что я тебя из окна выкину? – спросил Кабан.

Клим боялся, но выходить к своим героям боялся еще больше. Он рассчитывал на то, что если оторвет Кабана от его своры, то вожак уже не будет столь опасным и агрессивным.

– Чем угощать будешь? – спросил Кабан, падая на кровать Клима и сладко вытягивая ноги в пыльных резиновых в сапогах.

Клим лихорадочно думал, как бы откупиться от Кабана и в то же время не потерять с ним приятельских отношений. Позволяя Климу сидеть с ним за одним столом в «Алике», Кабан тем самым подпускал его к непрекращающемуся источнику словесного потока, который потом Клим превращал в свою славу и деньги. Если доступ к этому грязному гейзеру будет перекрыт, то звезда Клима закатится столь же быстро, как и взошла.

– Зачем врал про нефть? – спросил Кабан и качнулся на матраце. Кровать жалобно скрипнула.

– Кто врал? – удивился Клим. – Я врал? А разве кто-то знает точно, что там нет нефти? Разве кто-то пытался бурить?

– Вот ты первый и будешь бурить! – пообещал Кабан. – Но сначала мы тебя отколбасим как следует.

Мысль о предстоящем физическом насилии показалась Климу невыносимой, и в тот момент, когда он был готов отдать все деньги, лишь бы избежать побоев, к нему в голову зарулила спасительная идея.

– А тебе нефть нужна или бабки? – спросил он.

– Я что, пылесос, чтобы нефтью питаться? – зевнул Кабан.

– Тогда я предлагаю тебе стать моим телохранителем, – выдал Клим и сам испугался своей дерзости.

– Что-о-о?? Кем??

Кабан приподнялся и отодвинул шкаф, угол которого мешал ему смотреть на Клима.

– Пятьсот рублей в день! – отступая к окну, добавил Клим. – Выплата каждое утро. Ровно в десять. Минута в минуту.

Кабан уже принял вертикальное положение и задел головой люстру.

– Ты что мне предлагаешь? – утробно зарычал он и сломал стул.

– Защищать меня от твоих товарищей! Пятьсот рублей в день! Каждый день по пятьсот!

Смысл этих слов с большим трудом пробивал себе путь сквозь мощную черепную коробку Кабана вглубь неразвитого мозга. Климу уже некуда было отступать. За окном, завидев его спину, завыли и засвистели литературные герои. Кабан медленно приближался. Он напоминал товарный состав, который хоть и начал тормозить, но все еще двигался вперед по инерции.

– Повтори! – гаркнул он, когда до Клима остался последний шаг.

В этот драматический момент Клим не сплоховал и поступил правильно, множество раз произнеся как молитву фразу «пятьсот рублей». Кабан остановился, обдавая Клима горячим паром. Толпа за окном притихла в ожидании развязки. Кое-кто отошел подальше на тот случай, если Клим вылетит наружу.

Теперь можно было спокойно очертить Кабану круг его обязанностей. Клим делал это медленно, подавая каждое предложение в адаптированном виде, и повторяя его по несколько раз, нарочно меняя порядок слов. Кабан начал въезжать в суть дела. Что такое телохранители, он знал, несколько раз видел их в кино. Это были симпатичные парни в черных костюмах, которые крушили все на своем пути, ломали челюсти, отрывали головы, оберегая от неприятностей каких-то задохликов. Выходит, Клим предлагал ему стать таким же парнем? Предложение было не просто выгодным Кабану, оно казалось сказочным, нереальным. Пятьсот рублей в день только за то, что Кабан делал с большим удовольствием совершенно бесплатно? Платить деньги обжоре за то, что он будет каждый день усиленно и вкусно питаться? Выдавать алкашу приличную зарплату за то, что он без просыху квасит с утра до вечера?

Кабан даже рассмеялся от удовольствия. Клим, понимая, что скепсис Кабана еще слишком высок и потому затуманивает и без того его туманное сознание, немедленно отсчитал пятьсот рублей и протянул своему работнику. Кабан взял деньги, повертел их в руках, не в состоянии понять, в чем же здесь подвох.

– Замочить, что ли, кого-то надо? – уточнил он.

Клим аж застонал. За окном тоже усиливалось нервное возбуждение от того, что ситуация вдруг утратила былую динамичность. Литературные герои не могли понять, почему Кабан до сих пор не начал месить Клима, словно тесто?

Клим понял, что сдвинуть ситуацию с мертвой точки может только водка, и пригласил Кабана в «Алик», чтобы отметить контракт. У героев потекли слюнки, когда Клим и Кабан вышли из дверей гостиницы.

– Сейчас мы из тебя драники делать будем! – пообещал тонкий, хилый, едва держащийся на ногах Окурок.

– Хлопцы, пусть он нефть в моем туалете поищет, – предложил Подлый Шакал. – Опустим его туда вниз головой, чтоб ему лучше видно было.

– А мне кажется, надо ему в зад папиросу вставить, и выпустить в поле, чтобы метеорит изображал, – высказал идею Стакан.

Кабан всё еще не приступил к выполнению своих обязанностей, и Клим ущипнул его за руку.

– Ну что же ты!

Кабан громко икнул, и толпа притихла. Клим почувствовал, что пятьсот рублей, которые он заплатил Кабану, начали работать. Юный гений бесстрашно шел в окружении злых и бессердечных аборигенов.

Глава одиннадцатая

На утро Клим понял, что больше пить не может. Ему было так плохо, что он почти целый час ходил по комнате от окна к двери, держась за голову. За творческое вдохновение, которое он получал в «Алике», приходилось расплачиваться здоровьем, которого у Клима было не так много.

Он едва добежал до туалета и, обнимая унитаз, думал о том, что «Алик» рано или поздно сведет его в могилу. Если даже не проломят голову в пьяной драке, то отравление алкогольным суррогатом Климу было гарантировано.

Оказалось, что, ко всему прочему, кафе переставало быть источником информации. Клим ошибался, когда считал, что «Алик» с его завсегдатаями – бездонный колодец литературного материала, и что еженощно, вплоть до ритуального прихода опаринских, можно с успехом скачивать бесконечный трёп. Расшифровывая с плеера новую запись, Клим не мог не заметить, что его герои начинают повторяться, иногда слово в слово проговаривая старые истории. Хотя мозги Клима работали из рук вон плохо, он пришел к выводу, что пришла пора искать другой колодец.

Кабан, спавший в соседнем номере, выглядел намного более страшным, чем обычно. Он поднялся с кровати в одежде и сапогах и, не открывая глаз, издал глухой рев, словно разбуженный зимой медведь. На его багровом лице отпечаталось то, на чем Кабан спал: кулак, складки подушки и пробка от пивной бутылки. В туалете он долго пил воду из-под крана, потом ходил по комнате, с глухим урчанием почесывая затылок. Чтобы ускорить процесс оживления, Клим дал ему пятьсот рублей за предстоящий рабочий день. Как ни странно, Кабана это не удивило, он прекрасно помнил о своих новых обязанностях и, заталкивая деньги в карман, пробормотал:

– Сейчас кому-нибудь дам в морду. Пальцем покажи, кто не нравится…

Таня, словно прикормленная собачонка, ждала Клима у входа в гостиницу. Первый раз Клим видел ее в голубеньком сарафане и в туфельках и подумал, что с такой милой внешностью ей надо бежать из этого поселка со скоростью пассажирского экспресса.

– Познакомься, это мой телохранитель, – представил он Кабана.

Оказывается, они были знакомы, так как часто встречались в следственном изоляторе, куда Таня приходила за материалом для «Криминальной хроники». Когда они стояли рядом, то смотрелись как динозавр и цветочек.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Таня.

– Разве по моему лицу не видно? – печально ответил Клим. – Дело движется к финишу.

Таня едва справилась с судорогой боли, прошедшей по ее лицу. Она раскрыла пакет, который держала в руках и вынула из него бутылку с золотистой жидкостью, в которой плавала какая-то гадость, похожая на осьминога.

– Это настойка женьшеня, – сказала Таня. – Моя подруга из Китая привезла. Говорят, очень повышает иммунитет… Это вам. По чайной ложке три раза в день.

– Спасибо, – растроганно произнес Клим, прикладывая прохладную бутылку ко лбу. Он подумал, что надо будет обязательно как-то отблагодарить Таню. Покатать ее на лодке. Или угостить мороженым.

Клим оставил Кабана у входа в редакцию вместе с бутылкой целебной настойки. Иван Михалыч коротал время за компьютерной игрой. На рабочем столе стоял новенький, блестящий ноутбук, по экрану которого носились гоночные машины. Редактор был так увлечен гонками, что не сразу обратил внимание на вошедшего в кабинет Клима.

– А-а, юное дарование! Садись… А я сейчас, секундочку… Мне надо обязательно прийти к финишу в первой тройке, чтобы потом попасть на чемпионат…

Тут одна из гоночных машины с грохотом врезалась в дерево и развалилась на кусочки. Редактор чертыхнулся, выключил ноутбук, опустил никелированную крышку и с любовью погладил ее ладонью.

– Вот, полезную штучку приобрел, – сказал он, убирая ноутбук со стола. – Всю жизнь мечтал, а вот только теперь нашлись деньги.

– Дорого стоит? – спросил Клим. – Наверное, не меньше тысячи долларов?

– Да что ты! – стушевался редактор, и кончик его носа стал стремительно краснеть. – Копейки! Ну, ты очередной отрывок принес? Так давай быстрее! – и ужасно фальшиво пропел: – Наш паровоз вперед летит, и промедление смерти подобно…

Он взял мелко исписанные странички, в уголке первой написал «Срочно в набор!», надел очки и пробежал взглядом по тексту.

– Ага, ага, – бормотал он, одобрительно кивая, и скользил пальцем по странице сверху вниз. Перевернул вторую, потом третью, и вдруг его палец резко затормозил, будто налетел на какое-то непонятное слово. – Стоп! Так ведь про градусник ты уже писал!

«Заметил, моль нафталиновая!» – с ненавистью подумал Клим и стал путано объяснять, что умышленно сделал повтор, потому как этот прием позволит читателю глубже вникнуть в суть житейских параллелей… Но редактор его прервал:

– В общем, так! – строго сказал он, грозя пальцем. – Ты не халтурь! Я такие вещи не люблю. Дай бог, чтобы у читателя хватило терпения один раз прочитать твою ху… твое художественное произведение, но второй раз он уже точно не потянет. Мы рискуем потерять читательскую аудиторию. Усёк? Первый и последний раз!

Он вынул из стола пачку денег, отсчитал одну тысячу четыреста и небрежно кинул Климу, показывая этим жестом свое недовольство. Из кабинета Клим вышел в удрученном состоянии. Таня, которая по своему обыкновению дожидалась его в коридоре, стала о чем-то взволнованно щебетать, но Клим ее не слушал. «Мне бы ее заботы! – подумал он. – Примазалась к моей славе!»

– А почему ты не работаешь? – спросил он ее, не слишком заботясь о том, достаточно ли доброжелательно прозвучал вопрос.

Таня отступила на шаг, захлопала глазами, сразу и безусловно почувствовав себя виноватой, и стала оправдываться:

– Так… так на десять номеров вперед запланирован ваш роман, и Иван Михалыч отправил всех корреспондентов в отпуск.

– Значит, ты в отпуске? Тогда скажи, где в вашем поселке местное население любит собираться?

– Собираться? В каком смысле?

– Ты знаешь, что такое толпа? Шум, гомон, споры-разговоры? Где это можно увидеть?

Вопрос показался Тане забавным, она улыбнулась и весело ответила:

– Наверное, на рынке. С утра там полно народа… – Подумала и добавила: – На автостанции около билетной кассы случается толкотня… Где ж еще? У продмага, когда дешевую муку и макароны привозят.

– Тогда у меня будет к тебе маленькая просьба, – произнес Клим и уже начал было отстегивать от поясного ремня плеер, но вдруг передумал. Таня была слишком умна, чтобы доверить ей такое.

Но девушка уже загорелась желанием выполнить поручение писателя Нелипова, она едва не подпрыгивала от нетерпения.

– Какое? Какое поручение?

– М-м-м… Вот что! Попроси у редактора машину на пару часиков.

Заполучить в свое распоряжение желтый «жигуль» было намного проще, чем отшить Таню, которая слезно предлагала себя в качестве водителя. Но Клим был неумолим и сам сел за руль.

– А она в тебя втюрилась, – заметил Кабан, сидя за заднем сидении (на переднее он не вмещался). Телохранитель с удовольствием допивал живительную настойку женьшеня и оживал прямо на глазах.

– Тебе показалось, – ответил Клим, глядя в зеркало заднего вида, где в клубах пыли таял тоненький силуэт Тани, очень похожий на разбухший от спирта корень, который Кабан пытался вытряхнуть из опорожненной бутылки.

– А она баба упрямая. Сколько мужиков пыталось с ней шашни завести – всё без толку… Слушай, надо этот пузырь разбить и достать эту дрянь. Ведь если ее пожевать, то сколько еще бухла в горло попадет!

Клим свернул на грунтовую дорогу, а с нее вырулил прямо в степь и поехал по кочкам. У кучи прелых листьев он остановился. Кабана не интересовало, куда и зачем они приехали, он получал удовольствие от чудодейственной настойки.

– Ну-ка, закинь его в багажник! – сказал Клим, раскопав мешок с яблоками.

Таня оказалась права, на рынке было полно люду. Самая толкотня происходила на мясных рядах. Охранник в грязной телогрейке, к рукаву которой была пришита старая пионерская эмблема с символом костра, преградил машине путь, но как только увидел физиономию Кабана, живо отпрыгнул в сторону и радостно поклонился.

– Встанешь вот за этим прилавком, между тетками в фартуках, – сказал Клим, тыча пальцем в стекло, – и будешь продавать яблоки.

– Ты что, охренел? – зарычал Кабан. – Да чтобы я с бабами на рынке торговал…

– Всего полтора часа. За это я тебе еще двести рублей заплачу.

– Триста, – потребовал Кабан.

Клим согласился, хотя подумал, что личный телохранитель обходится ему слишком дорого. Он объяснил Кабану, чтобы тот не торговался с покупателями и отдавал яблоки почти задаром. Главное, это незаметно сунуть плеер под прилавок и нажать красную кнопочку. А когда кассета с одной стороны закончится, перевернуть ее и снова нажать кнопку. Это нужно для того, пояснил Клим, чтобы собрать этнографический материал – шутки, анекдоты, сочные ругательства и прочий народный фольклор. Кабан вспомнил свой любимый фильм «Кавказская пленница», где Шурик тоже собирал фольклор, и окончательно согласился.

Убедившись, что Кабан благополучно потеснил торговок мясом и вывалил между свинячьих голов и копыт полугнилые яблоки, Клим поехал на другой конец рынка, где торговали радиотоварами. Там он купил дешевый китайский диктофон, пару кассет и комплект батареек. Очередь у кассы автостанции была не слишком длинной, зато шумной и скандальной, потому как время от времени к окошку, расталкивая старух, протискивался какой-нибудь бессовестный гражданин. Клим включил диктофон и встал в конец очереди. Дойдя до окошка, Клим вышел из очереди и снова встал в ее конец. Так он сделал раз десять или даже пятнадцать, и за это время придумал новых героев – Чемодана, Сумку и Свинью В Мешке. Похождения новых героев настолько завладели фантазией Клима, что он не заметил, как странно смотрят на него люди, как они перешептываются, показывая на него, и крутят пальцем у виска.

Глава двенадцатая

Чтобы переписать на бумагу две кассеты, Климу пришлось просидеть за столом до позднего вечера. Испачкав словами кучу бумаги, он почувствовал себя так, словно разгружал вагон с углем. Правая рука отсыхала. Пальцы не слушались. Зато были готовы два отрывка с целой галереей новых героев. Помимо Чемодана и Свиньи В Мешке, в романе стали фигурировать Гнилое Яблоко, Грудинка и Окорок.

К Климу зашел Кабан и напомнил, что пора собираться в «Алик», но Клим отказался и отпустил телохранителя до утра. Сам устроился в кровати и стал смотреть телевизор. Прыгая с канала на канал, он случайно наткнулся на какую-то женскую программу, темой которой было «Как охмурить мужчину», и главным консультантом была известная писательница Элеонора Фу. Раньше Клим ни за какие деньги не стал бы смотреть подобное, но сейчас он вдруг почувствовал, как зарождается и трепещет в его душе неизведанное еще чувство ревности и зависти. Он сделал звук погромче и до конца передачи не отрывал взгляда от тучной фигуры именитой писательницы.

Элеонора Фу сидела на двух стульях сразу, накрывая их собой, словно наседка яйца, и всё время, как белочка, поедала орешки, которые лежали перед ней в хрустальной розетке. У нее был необыкновенно тоненький для ее габаритов голосок; трещала она без умолку, не давая ведущей слова вставить, и всем подряд раздавала советы, как раз и навсегда приручить к себе мужчину. Литераторша объясняла наивным зрителям, что мужчины – это однотипные, примитивные существа, поступками которых руководят лишь элементарные животные инстинкты. Держалась Элеонора Фу очень уверенно, и если в зале подавал голос какой-нибудь оппонент, она сходу затыкала ему рот своим авторитетным мнением.

Эта могучая женщина очень впечатлила Клима. Во-первых, она слегка напоминала ему милиционерскую жену, что вызывало у него томительные воспоминания. А во-вторых, она была писательницей, знаменитой писательницей, основательно и тяжело восседавшей на вершине той профессиональной иерархии, по которой Клим только-только начал взбираться. «Вот это да! – с завистью думал Клим. – Какая силища! Какая масса! Все ее слушают, все ее почитают! Какие, должно быть, строгие и умные фразы в ее книгах! Сколько философии и жизненного опыта аккумулировано в них! Как долго, должно быть, она училась этому великому искусству – писать романы!»

Клим изо всех сил принялся изгонять робость из своей души, отчаянно убеждая себя в том, что он тоже писатель, и взрастает на том же поле, где когда-то выросла и поднялась над народами замечательная Элеонора Фу. Уснул он в тот момент, когда это убеждение начало прочно обосновываться в его голове, и приснилось ему, как звездная писательница ведет его за руку на высокую гору по узкому живому коридору, и им рукоплещут Толстой, Чехов, Бунин, Гоголь, Тургенев, Достоевский и другие бородатые и бритые мужи, ни лиц, ни фамилий которых Клим не знал.

Проснулся Клим с гордым осознанием своей причастности к некому могущественному обществу избранных. Сон не выходил из его головы. Ему казалось, что он до сих пор чувствует теплую и мягкую ладонь Элеоноры Фу, которая вела его по склону вверх. Именно этот склон более всего запал в душу Климу. «Это была моя жизнь, – думал он, сосредоточенно полируя щеткой зубы. – И я должен выбрать, куда идти. Вверх или вниз…» Клим настолько погрузился в размышления о направлении движения, что невольно стал двигать щетку вверх-вниз. Конечно вверх, к сияющей вершине славы! Туда, где восседает маститая писательница, знающая ответ на любой, самый животрепещущий вопрос жизни.

Кабана в своем номере не было, дежурная по этажу сообщила, что он вообще не ночевал. «Буду штрафовать!» – решил Клим и, едва переступив порог гостиницы, налетел на поцелуй Тани.

– В областном издательстве вышла ваша книжка! – радостно сообщила она. – В редакцию привезли несколько экземпляров! Как я мечтаю, чтобы вы мне ее подписали! Михалыч говорит, что успех необыкновенный. Весь тираж уже разошелся!

Она едва поспевала за Климом, в необыкновенном возбуждении пересказывая ему в мельчайших деталях хронологию сегодняшнего замечательного утра. Клим тоже был взволнован, первая книга на шаг, на подвижку приближала его к сияющей вершине. Она стала пропуском на гору славы, мандатом писательской квалификации. Но он старался не выказывать своего восторга, ибо маститому писателю претит ликовать от такого рутинного пустяка, как выход в свет очередного литературного шедевра.

– Привет живому классику! – поздоровался Иван Михалыч, когда Клим в сопровождении Тани вошел в кабинет.

Редактор не стал по своему обыкновению выходить из-за стола с протянутой рукой. Вместо этого Иван Михалыч поднес к своему лицу маленький, изящный, никелированный фотоаппарат и предупредил:

– Замрите! Сейчас будет фокус-покус.

Беззвучно сработала фотовспышка. Ослепленные, Клим и Таня еще некоторое время неподвижно стояли в дверях.

– А теперь делаем вот что, – с таинственным видом произнес редактор, соединяя фотоаппарат с ноутбуком тоненьким проводочком и щелкая по клавиатуре. – Раз, два, три… Клим на экране замри!

Он развернул ноутбук, и Клим увидел на мониторе цветную фотографию: в дверном проеме стоит он с раскрытым ртом и необыкновенно глупым лицом, а из-за его спины выглядывает Таня.

– Здорово, правда? – Редактор потребовал оценить фокус. – Две секунды – и готово. Не надо ни пленки, ни фотобумаги. – Он бережно взял в руки фотоаппарат и стал любоваться им. – Цифровой! Последнее слово науки и техники. Давно мечтал купить себе такой.

– Дорого стоит? – поинтересовался Клим, но редактор вроде как вопроса не услышал.

– А теперь с фотографией можно делать разные смешные штучки, – продолжал он и стал крутить шарик на панели ноутбука. – Можно, например, сделать тебя негром… Или вот так изменить фэйс…

Иван Михалыч несколько раз ткнул пальцем в клавиатуру, и вдруг с лицом Клима на фотографии стало происходить что-то ужасное: оно начало медленно вытягиваться вперед, будто нос и губы оказались захваченными могучим пылесосом, затем стал деформироваться череп, будто он был вылеплен из теста и, в конце концов, Клим превратился в какого-то омерзительного монстра, напоминающего гибрида человека и слона.

– Правда, смешно? – весело спросил редактор.

– А можно книжку свою посмотреть? – спросил Клим.

– А разве я тебе ее еще не показывал? – удивился редактор, с заметным сожалением отрываясь от ноутбука. – Сейчас, сейчас…

Он выдвинул ящик стола и стал копаться в бумагах.

– Всё раздал, – бормотал он. – Прямо с руками отрывали… Ага, вот! Последний экземпляр!

Он отряхнул от сахарных крошек брошюру в темно-синем картонном переплете и кинул на стол. Клим взял ее, изо всех сдерживая проявление эмоций. На лицевой стороне обложки крупно было написано «Клим Нелипов. Градусник. Роман». На тыльной была помещена краткая биография: «Необыкновенно талантливый писатель Клим Нелипов обладает поистине божественным даром. Однажды он гулял по лесу, и в него попала молния. Трое суток пролежал молодой гений без сознания, а когда очнулся, то почувствовал неудержимые позывы к литературному труду…»

«Неудержимые позывы к мочеиспусканию», – по-своему переиначил строку из биографии Клим и еще подумал, что следующий роман надо будет назвать по-другому, чтобы сразу чувствовалась крепкая рука мастера. Ему остро захотелось узнать, какие заголовки придумывает для своих романов Элеонора Фу.

– И как ты это делаешь? – произнес Иван Михалыч, любовно сдувая с фотоаппарата невидимую пыль и пряча его в футляр. – Может, и мне начать такие романы писать? Кстати, очередной отрывок принес?

– Не один, а сразу два, – похвастал Клим.

Пока редактор просматривал рукопись, Клим взял ручку и в задумчивости склонился над своей книжкой. Ему хотелось написать Тане какие-то особые слова, потому что пожелания счастливой старости и кучи детишек как-то не очень ей подходили. Он написал «Таня» и поставил три восклицательных знака. Девушка затаила дыхание в напряженном ожидании.

– Нормально, – сказал редактор, подписывая рукопись в набор. – Мне думается, эта часть особенно понравится женщинам. Они любят разговоры о тряпках, подлых мужьях и косметике. Да, Танюша?

– Не обязательно, – ответила девушка.

– А раз не обязательно, тогда все по рабочим местам! – скомандовал Иван Михалыч, придвигая к себе ноутбук с фотографией слоночеловека.

– А вы не хотите заплатить мне за новые отрывки? – напомнил Клим.

– Рад бы, – с чувством произнес редактор. – Но пока денег нет. Вот когда отпечатаем, тогда и заплачу.

Клим так и не придумал пожелания Тане и вручил ей книжку с лаконично-кричащей надписью: «Тане!!! От автора!!!»

– По случаю выхода вашей книги, – сказала девушка, когда они вышли на улицу, – приглашаю вас к себе на обед.

Она уже столько раз приглашала его на обед, что отказываться было уже неприлично, хотя это мероприятие по-прежнему навевало на Клима тоску. Его значительно больше привлекал обед у милицейской жены, к сожалению, туда его никто не приглашал. Клим был не прочь также оказаться в окружении своих поклонников и там подписывать свои книжки, но у него не осталось ни одного экземпляра. Тут он увидел пристроившегося на лавочке в тени акации Кабана и очень обрадовался.

– Я сбился с ног, разыскивая тебя! – строго объявил ему Клим.

– Виноват, – проворчал Кабан, посасывая из бутылки пиво. – Мы вчера опаринских колбасили.

Не пытаясь найти следственно-причинную связь между долгим отсутствием Кабана и вчерашним колбасением опаринских, Клим сказал:

– Нас пригласили на обед. По случаю выхода в свет моего нового романа.

Кабан равнодушно пожал плечами и поставил пустую бутылку между ног. Его мало интересовало, куда его пригласили и по случаю чего.

– Деньги давай, – потребовал он.

Вряд ли Таня была очень рада видеть у себя Кабана, но виду она не подавала и активно рассаживала гостей за круглым дубовым столом. Жила она в старом, но еще крепком доме вдвоем с сестрой, которую по случаю мероприятия выпроводила гулять. Книжку Клима она положила посреди стола, в окружении тарелок с колбасной нарезкой, красной икрой, карбонатом и прочими деликатесами.

– У меня сегодня получка, – объяснила Таня, накрывая колени Клима крахмальной салфеткой. – Решила устроить настоящий пир. Один раз живем.

Кабан согласился с этим утверждением и потянулся за водкой. Таня не садилась, кружилась как метеор вокруг стола, кидая влюбленные взгляды на Клима, и бесцельно переставляла бокалы и тарелки.

– Это холодец. Это рыбное заливное, – рекламировала она Климу закуски. – Это язык с хреном…

Кабан принимал рекламу в свой адрес, кивал и ни в чем себе не отказывал.

– По такому случаю я выпью водки, – решилась Таня. – И скажу тост! Я хочу сказать, что всю прелесть жизни, ее пронзительное богатство можно почувствовать, наверное, только тогда, когда не думаешь и не беспокоишься о завтрашнем дне…

Клим смотрел на то, как она старается ради него, как дерзко блестят ее глаза, как она украдкой поглядывает на часы и на Кабана, и подумал, что в сценарии торжества, который девушка загодя подготовила, наверняка заложено нечто неожиданное, трогательно шокирующее, какая-то изюминка, вокруг которой крутятся и стол, и закуски, и отчаянная возбужденность Тани. Впрочем, узнать, что это за изюминка, Климу так и не представилась возможность. В комнату неожиданно вошел Иван Михалыч.

– Вот они где! – сказал он, вовсе не стараясь скрыть обиду на то, что его не пригласили, и с трудом отвел взгляд от закусок. – А я по всему поселку галопом…

Огонь в глазах Тани неудержимо затухал, будто его заливали водой. Должно быть, сценарий рассыпался со всех сторон.

– Присаживайтесь, – не слишком настойчиво предложила она редактору, но тот замахал руками, а потом всё же взял со стола и затолкал в рот несколько кружочков копченой колбасы.

– Клима срочно ждет глава администрации района! – торжественно объявил Иван Михалыч, активно работая челюстями, и прицелился на бутерброд с красной икрой. – Будет вручать ценный подарок.

Клим нерешительно поднялся из-за стола, еще не совсем представляя, что от него требуется, но почему-то испугавшись слов «глава администрации». Кабан, допив очередной стакан водки, вложил в рот печеное куриное крылышко и кивнул:

– Иди! – великодушно разрешил он. – А я буду тут за тебя отдуваться.

Таня даже выпить за свой тост не успела. Она поставила рюмку за стол, немного пролив на скатерть.

– А вы… вы еще вернетесь? – спросила она.

Клим пожал плечами. Иван Михалыч выстрелил рукой в сторону стола, словно хамелеон языком, и схватил несколько ломтиков буженины.

– На дорожку, – объяснил он, заворачивая буженину в салфетку и заталкивая в карман пиджака.

– Обязательно возвращайтесь, – сказала Таня Климу, проводив его до калитки. – Я буду ждать…

У нее глаза были как у обиженного ребенка.

Глава тринадцатая

Невысокий, подвижный человечек в сером, как сельская дорога, костюме, на котором отутюженных складок было вдвое больше, чем полагалось, представился Климу главой администрации района, долго и с чувством пожимал и тряс ему руку, заглядывал в глаза и хихикал.

– Взращенный в нашем поселке, – торжественно приговаривал он. – Плоть от плоти нашего народа…

Клим хотел возразить и сказать, что родился вовсе не здесь, а во Франции, в старинном родовом поместье графа Нелипова, но в последний момент подумал, что скромность непременно украсит его как маститого писателя. Редактор топтался за спиной Клима, завидуя молодому человеку и подыскивая удобный момент, чтобы попасть в лучезарное сияние его славы и популярности.

– Наша редакция, Порфирий Федорович, провела колоссальную работу по созданию собственных литературных кадров, – бормотал он, но глава его не слушал, тряс Климу руку и повторял:

– Плоть от плоти… На нашей благодатной почве… Какая молодость! Какой задор! А!

– А вот этот авторский экземпляр, Порфирий Федорович, Клим презентует вам, – сказал редактор и, подойдя к столу (почему-то на цыпочках), воровато, словно взятку, положил книжку.

– Орлиный взгляд! Волевой подбородок! – продолжал любоваться Климом глава администрации. – Наша юная поросль…

– Орлиный взгляд у меня от деда по материнской линии, – пояснил Клим. – Он у меня был чеченцем. Одним ударом сабли двух быков, как колбасу, перерубал. Идет, бывало, по деревне. Чуть не понравится кто-то – сразу быка или корову пополам. За месяц всю живность в районе извел, зато вышли на первое место по заготовке мяса. Правда, односельчане потом догадались затаскивать своих буренок на крыши домов.

Похлопывая Клима по плечу, глава обернулся и назидательно посмотрел на редактора, мол, учись, Михалыч, как жить надо. Он подтянул повыше мешковатые штаны, которые и без того были короткими и не закрывали щиколоток, взял книжку, раскрыл титульный лист и, держа авторский экземпляр в вытянутой руке, подальше от глаз, вслух прочитал:

– «Многоуважаемому главе администрации Порфирию Федоровичу Венькину от Клима Нелипова с чувством глубокой благодарности за ту колоссальную помощь в создании моей книги, которую оказала редакция газеты «Сельская новь» и лично Иван Михалыч Криворучко со своей неутомимой энергией, направленной на всемерное развитие поселка». Замечательно! Замечательно! «Градусник». «Роман». «Клим Нелипов». Про врачей роман? Ух, за душу берет! – Он скрутил книжку в бараний рог и сделал пальцем по страницам тррррык! – Значит, теперь у нас в поселке будет свой писатель. Очень хорошо. Превосходно. Только надо подниматься выше. Охватывать глубинные, понимаешь, пласты нашей работы. Например, написать роман о жизни и деятельности главы администрации.

– Эта тема уже стоит в нашем плане, – немедленно отозвался из-за спины Клима редактор. – Первым пунктом.

– Молодец! Стараешься, Михалыч! – похвалил глава и вручил Климу коробочку. Клим открыл ее. Там был набор матрешек от мала до велика, с широко расставленными и узкими, как у монголов, глазами.

Глава прокомментировал ценный подарок:

– Расставишь их всех на своем столе по рангу, снимешь верхние части, а нижние заполнишь водочкой. И начнешь с самой маленькой… Культура должна быть во всем, так ведь?

– Безусловно, – поторопился с ответом редактор, хотя вопрос был адресован Климу. – Наша редакция в этом плане ведет активную работу…

– Неплохой кабинетик, – похвалил Клим, прогуливаясь вдоль полированного стола. – Но лично я предпочитаю работать в маленькой комнатушке и обязательно перед зеркалом. Зеркало помогает мне точно обрисовать выражение на лицах моих героев… А молодая секретарша у вас есть? А личные апартаменты? У руководителей обязательно должны быть потайные комнатки, в которых они уединяются в обеденный перерыв.

Редактор стыдливо захихикал от таких нескромных речей и стал пунцовым. Но главе администрации, кажется, понравился ход мыслей молодого дарования. Он виновато улыбнулся, развел руками, отчего из-под обшлагов рукавов выглянули несвежие, покрытые скатышами манжеты рубашки.

– Увы, пока нет ни личных апартаментов, ни молодой секретарши. Но этот вопрос находится в состоянии проработки.

Редактор, в одночасье уразумев, что здорово отстал от жизни и насущных потребностей своего прямого начальника, тут же попытался исправиться.

– Я предлагаю оборудовать, так сказать, ваши личные апартаменты в помещении нашей редакции, – пошлым шепотом произнес он, озираясь на входную дверь. – А в качестве секретарши вполне сгодится моя журналистка Таня Степанова. – И, задыхаясь от волнения, дрожащим голосом добавил: – Очень, очень милая девушка.

Лицо главы стало серьезным. Он задумался, но не надолго, вскинул указательный палец и многозначительно произнес:

– Да. Да. Мы еще обязательно вернемся к этому вопросу.

Клим понял, что старое поколение надо учить и учить жизни, и с полным на то основанием сел в кресло главы.

– И еще вам не хватает бара, – назидательно сказал он, кружась на шарнирах из стороны в сторону.

– Ты записывай, записывай, Михалыч, нечего на память надеяться! – упрекнул редактора глава.

Клим обвел кабинет взглядом, и увидел его таким, каким он уже осточертел главе администрации. На него вдруг снизошло озарение. Он взглянул на стоящих перед ним изрядно застиранных жизнью мужчин совсем другими глазами. Кто они такие? Что из себя представляют? Два ноля! Михалыч, тот вообще полный ноль, и даже стоит перед главой, как ноль, ссутулившись, склонив голову, напоминая наполовину скрученный коврик для аэробики. А Порфирий Федорович? Подумаешь, глава администрации! Обыкновенный дядька, которому подфартило занять отдельный кабинет. А ведь ничего о жизни не знает! Даже про личные апартаменты не знает! А он, Клим, писатель! Писатель! Штучный, редкий объект. Инженер человеческих душ! Продукт особых усилий матушки-природы. Да после него она, наверное, столетие отдыхать будет, пачками производя вот таких иван михалычей и порфириев федоровичей.

Клим со скучающим видом посмотрел на два телефонных аппарата, на одном из которых была бирка с грозным предупреждением «Прямой!! Не трогать!!» и тотчас снял трубку, послушал шорох, чье-то тяжелое дыхание и низкий баритон: «Да-а-а!» Глава с опозданием кинулся к Климу, но тот уже положил трубку на место и стал листать странички перекидного календаря.

– Не стоило этого делать! – со сдержанным беспокойством произнес глава, на всякий случай придавливая трубку ладонью. – Это прямая связь с полпредом президента.

– Ерунда, – успокоил его Клим. – Если будет ругать, то скажете, что это писатель Нелипов входил в образ главы администрации… А хотите, я сам ему это скажу?

– Нет-нет! – крикнул Порфирий Федорович. – Лучше я как-нибудь сам.

Редактор в это время делал вид, что ничего не видит и рассматривает лепные конструкции над карнизом. Глава администрации встал рядом с Климом и стал дышать ему на темечко, да еще топтаться, и за подлокотник кресла схватился, как за борт спасательной шлюпки. Вне кресла он стал чувствовать себя неуютно, будто его уволили. Клим хоть и понимал, что нехорошо так долго занимать чужое место, но ему слишком понравилось представлять себя руководителем такого масштаба, и он никак не мог заставить себя проявить воспитанность и такт. С этого кресла всё виделось иначе, и кабинет вместе со столом, стульями и большим желтым пятном на потолке, и расплывчатые контуры поселка за грязными окнами, и людишки, двигающиеся куда попало, представлялись Климу деталями компьютерной игры. И ему стоило всего лишь взять джойстик, чтобы начать крутить и переставлять весь этот виртуальный мир по своему усмотрению.

– А почему бы вам не организовать встречу читателей со мной? – вдруг сказал Клим и удивился, что такая гениальная идея не взбрела ему в голову раньше.

Глава администрации был перегружен неконтролируемым желанием вернуть себе кресло, и потому априори принимал любое предложение молодого дарования.

– Организуем! – с готовностью воскликнул он, нетерпеливо дергая за подлокотник. – Михалыч! Ты почему до сих пор не провел читательскую конференцию по романам нашего литературного самородка?

Редактор, не ожидавший от Клима такого подлого удара, стал оправдываться:

– Этот вопрос, Порфирий Федорович, у нас в плане стоит…

Глава замахал руками:

– Что у тебя там стоит? Ничего у тебя не стоит, причем уже давно! Берись за телефон и собирай читателей в актовом зале. Звони в роддом, в пожарную охрану, в больницу… Чтобы полный зал был! Чтобы аншлаг! Чтобы проходы были забиты, как канализационные трубы!

– И милицию тоже пригласите! – напомнил Клим.

– Правильно говоришь, сынок! И милицию тоже. Не всё же им на пьяные хари смотреть! Пусть хоть раз увидят представителя нашего интеллектуального и культурного фонда.

Редактор так расстарался, собирая читателей, что когда Клим из-за кулис вышел на сцену актового зала, то от внезапного страха у него ослабели ноги и стали сами собой складываться в суставах. Действительно, был полный аншлаг, и благодарные читатели стояли даже в проходах. Самое интересное было то, что первые ряды плотно заполняли беременные женщины. Клим и представить не мог, чтобы небольшой поселок вносил столь весомый вклад в процесс воспроизводства населения страны. За мамочками, похожими на воздушные шарики в сарафанах, можно было разглядеть несколько шеренг милиционеров. Между погонами проглядывались оранжевые спецовки рабочих, возможно, шпалоукладчиков, да белые халаты медиков. Всё остальное пространство было заполнено маргинальными элементами, по-видимому, прихваченными милиционерами по пути.

Представил Клима публике сам глава администрации. Зал взорвался овациями, и Клим немедленно принялся душить свою робость. Он решительно шагнул на край сцены, сунул руки в карманы, обвел присутствующих долгим взглядом, после чего изрек нечто глубокомысленное:

– Как вас мало! Но как много мне дано понять и осмыслить…

Зал снова разразился аплодисментами. Особенно старались беременные. Дождавшись тишины, Клим сразу перешел к подробному объяснению концепции параллелизма в своем новом романе, постепенно затрагивая тему своей жизни во французской эмиграции. И это гармоничное единение с залом продолжалось бы неизвестно сколько времени, как если бы вдруг Клим не увидел в третьем ряду репчатое лицо того самого милиционера, в сарае которого было так много навоза. «Значит, сам бог велел», – подумал Клим и резко оборвал рассказ о своих графских корнях. Минута прошла в гнетущей тишине, которую заполнял лишь глава администрации, нервно и с натяжкой покашливая в кулак. Клим, наконец, прервал молчание и объяснил почитателям своего таланта, что уникальность профессии писателя в том, что творческий процесс продолжается беспрерывно, нескончаемой рекой образов и фразеологизмов. И даже сейчас он испытывает неудержимую потребность записать пришедшие на ум нечаянные мысли, и сделать это надо обязательно, как вовремя уколоться диабетику. И Клим извинился, попросил благодарную публику отпустить его за кулисы на несколько минут, а за это время подготовить вопросы в письменном виде.

Он выбрался из здания администрации с такой ретивостью, будто там была заложена бомба, немедленно остановил первую попавшуюся машину, заплатил водителю за рейс в оба конца, и поехал к домику с высоким забором.

Хозяйка высказала традиционное предположение, что сейчас придет муж, но Клим не стал ничего ей объяснять, сократив время свидания до нескольких горячих минут. Эти минуты были настолько плотно заполнены действиями, что футболку Клим заправил в джинсы лишь на пороге здания администрации. Но забежать внутрь он не успел. Его кто-то окликнул.

Глава четырнадцатая

Обернувшись, Клим увидел пристроившуюся в тени памятника серебристую машину, широкую, с низкой, как у черепахи, посадкой. Рядом с ней стоял крепкий молодой мужчина в белой рубашке с короткими рукавами, черных брюках, отливающих на солнце шелковым блеском, и аспидных остроносых туфлях, чистых, как у манекена с витрины обувного магазина. Мужчина выглядел настолько презентабельно и штучно, что можно было с уверенностью сказать: он никаким краем не относиться к местным аборигенам, не состоит с ними в родственных отношениях и даже вряд ли имеет здесь знакомых.

– Вы Клим Нелипов? – уточнил мужчина, и Клим, несмело приближаясь к нему, заметил, что незнакомец смотрит на него с недоумением и разочарованием. Этот взгляд показался Климу оскорбительным, и он подтвердил, добавив в голос льдинки высокомерия:

– Да, я Клим Нелипов.

– Писатель?

– Писатель, писатель, – заверил Клим. – Вы, пожалуйста, побыстрее говорите, а то меня полный зал ждет вместе с главой администрации.

– Подождет, – нахально ответил мужчина. – У меня к вам выгодное предложение. Не хотите сесть в машину?

Климу было страшновато, но он считал, что писателю его уровня нельзя проявлять трусость, и он согласился. В машине было сумрачно и прохладно, как в подводной лодке. За рулем сидел водитель в темной рубашке. Он напоминал робота, которого пока еще не загрузили программой, и он был неподвижен и безучастен.

– Я Анджей Артаусов, ведущий специалист по работе с авторами издательства «Престо», – представился незнакомец и сверкнул светлыми, как теннисные мячики, глазами. – Надеюсь, вы слышали о таком?

Клим не сразу нашелся, что ответить. О таком издательстве, как и обо всех других, он ничего не слышал, но не мог признаться в этом, чтобы не посрамить свою писательскую осведомленность. В то же время, не решился сказать «да», чтобы тем самым не дать мужчине повода слишком задирать нос. Потому Клим ответил уклончиво:

– Видите ли, связями с издательствами занимается мой личный литературный агент. Я стараюсь не отвлекаться от творчества.

– Правильно, – согласился мужчина. – Кесарю – кесарево. И всё-таки нелишним будет сообщить вам, что «Престо» – это самое могучее издательство в России. В год мы выпускаем тысячи наименований книг общим тиражом в десятки миллионов экземпляров. Наши книги распространяются по всему миру…

У Клима перехватило дыхание. «Ого, какие колоссы заинтересовались мной!» – подумал он, не без усилия сохраняя на лице выражение скуки. Мужчина выдержал паузу, целясь на Клима игольчатыми зрачками, и продолжил:

– Нас заинтересовало ваше творчество и, в частности, роман «Градусник». Директор издательства предлагает вам сотрудничать с нами.

– Сотрудничать? – зачем-то повторил Клим, торопливо думая о том, что он, возможно, сорвет с этого холеного специалиста не меньше пяти тысяч рублей.

– Да. Мы предлагаем вам переехать в Москву и заключить с нами долгосрочное соглашение.

– В Москву! – произнес Клим, причем первый слог он выдал с чувством щенячьего восторга, а второй – с деланным разочарованием. – А я думал, что…

– Нет, в Москву, – с сожалением подтвердил мужчина. – Мы снимем и оплатим для вас квартиру, обеспечим подъемными, предоставим в ваше распоряжение автомобиль.

Климу стоило нечеловеческих усилий сдержать рвущийся наружу радостный вопль. Мужчина не сводил взгляда с Клима. В его глазах было что-то змеиное. Клим делал вид, что размышляет. Специалист по работе с авторами улыбался краешком губ и делал руками такие движения, словно намыливал их. Сейчас Клим очень сожалел, что рядом с ним не было Кабана. Запах перегара и несвежего пота, который источал самый агрессивный абориген поселка, действовал на Клима успокаивающе и внушал уверенность в себе.

– И когда мне лучше приехать в Москву? – спросил Клим, цепко удерживая в памяти те деньги, которые ему должен был Иван Михалыч за два последних отрывка.

– Немедленно, – ответил мужчина. – Через два часа я посажу вас на московский поезд.

– Нет, так сразу я не могу, – покрутил головой Клим. – Мне тут задолжали деньги…

– Сколько?

– Две тысячи восемьсот, – честно ответил Клим.

– Долларов или евро?

– Рублей, – ляпнул Клим и с опозданием прикусил язык.

Мужчина чуть помедлили, будто сомневался, правильно ли понял молодого человека, вынул из нагрудного кармана бумажник и, вопросительно глядя на Клима, протянул стодолларовую купюру. Климу почему-то стало неуютно, будто начался дождь, причем какой-то странный дождь… Он взял деньги, и только тогда понял, что на него надвигается целая туча, состоящая из таких бумажек, но дойдет ли она до него, или прольется над чужой головой, теперь зависело только от него самого.

По дороге к Тане Клим раздумывал над тем, надо ли ему прощаться с главой администрации и редактором, или же исчезнуть без предупреждения, по-английски. Как отреагирует Иван Михалыч на исчезновение Клима, можно было легко представить. Печаль редактора будет безгранична, потому что продолжения великого романа читатели не увидят, значит, газета опять вернется к прежним скудным тиражам, и творческий коллектив в глубоком унынии снова станет писать о заболоченных дорогах, ржавой технике и спившихся агрономах. «Не всё коту масленица! – мстительно подумал Клим. – Устроились, понимаешь ли, на моей шее!»

У него голова кружилась от осознания великого перелома, который произошел в его жизни. Приближался его звездный час, и Клим явственно ощущал сближение с ним, и впускал в душу предваряющие встречу радостные флюиды. Он зашел в комнату, где еще вкусно пахло закусками, и увидел спящего на диване Кабана. Хозяйка заботливо подложила под его голову подушку, да прикрыла ноги плотным пледом, хотя последнее вряд ли было сделано с тем умыслом, чтобы Кабану было теплее; думается, что по другой причине. Стол был сервирован заново, и на нем снова сверкали чистые тарелки да надраенные пастой мельхиоровые вилки. На скрип двери выбежала Таня, всё так же наполненная светлой радостью, и всё так же на ее лице маячили вездесущие глаза.

– Наконец-то! – прошептала она, уже ничуть не сомневаясь в том, что ее праздник всё-таки состоится, но у Клима что-то кольнуло под сердцем, и он пожалел, что с порога не объявил о своем скоропостижном отъезде по неотложным делам в столицу.

– Мне надо срочно ехать в Москву, – произнес он озабоченно, нахмурив отягощенный высокими делами лоб. – Издательство «Престо» замучило своими просьбами. Уже третий год клянчит у меня что-нибудь для издания. Я, наконец, согласился.

– «Престо»?! – ахнула Таня, прикусила кончик пальчика, тотчас обернулась к книжному шкафу. – Где-то я видела «Престо»… Постойте! Вот эта книга издана в «Престо»… И вот эта… И вот…

Она вынимала из шкафа книги, открывала титульный лист и, словно слепая, гладила пальцем название издательства.

– Ненавижу Москву, – вздохнул Клим, поглядывая на стол и раздумывая, не взять ли с собой чего-нибудь на дорожку. – Как она мне надоела со своими шумными улицами, напыщенной роскошью и огромными магазинами!

– А я никогда не была в Москве, – прошептала Таня, ошеломленная новостью. – Значит, в этом издательстве выйдет ваша книга?

– Увы, увы, – произнес Клим, подошел к дивану и похлопал Кабана по спине. – Машину за мной прислали. У калитки стоит, даже мотор не глушит.

Таня кинулась к окошку, сдвинула пышные ветви фикуса в сторону и прильнула к стеклу. Кабан, наконец, открыл красные, похожие на мокнущие раны глаза, и икнул с тяжелым запахом.

– Не могу вспомнить, – пробормотал он, – ты мне за сегодняшний день заплатил?

– Заплатил, – ответил Клим. – Может быть, тебе еще премию за усердие выдать?

Таня отошла от окна с таким видом, словно ей задали очень трудную задачку, такую трудную, что она не только не может ее решить, но даже условие понять не в силах. Стала было собирать в стопку тарелки, да замерла с ними.

– Что ж, – произнесла она, не поднимая глаз, – вы насовсем?

– Как получится, – пожал плечами Клим.

– Правильно, – непонятно с чем согласилась Таня, наверное, со своими мыслями. – Большому кораблю – большое плавание. Нечего вам в этой дыре делать… Оставить вам свой телефон?

– Конечно! – спохватился Клим. – Я только собирался попросить, а ты меня опередила.

Таня написала на листочке из блокнота несколько цифр, потом задумалась, добавить ли ниже свое имя, но не сделала этого, сложила листок несколько раз и протянула Климу.

– Если будет время, – сказала она, как бы принижая значение своего поступка. – А лучше не забивайте себе голову этой ерундой.

И ушла во вторую комнату, откуда, не выглянув даже, и попрощалась.

Глава пятнадцатая

Анджей Артаусов, ведущий специалист по работе с авторами, едва не огрел Кабана бейсбольной битой, когда тот пытался забраться в машину вслед за Климом. Клим вовремя заметил приближение беды и закричал, что это его литературный агент, которого он берет с собой в Москву. Артаусов хоть и приостановил движение биты, но не сразу снял ее со своего плеча, потому как не исключал, что ослышался. Ему нелегко было усвоить тот факт, что малоприятная и дурнопахнущая личность с отталкивающей внешностью витает в тонких и хрупких литературных сферах.

– Насчет литературного агента никаких указаний не поступало, – сказал он, но Клим проявил настойчивость, и Кабану позволили забраться в салон машины. Водитель тотчас выключил кондиционер и опустил все стекла, какие только можно было опустить. Тугой сквозняк ввязался в нелегкую схватку с крепким запахом лесного зверя, который источал из себя Кабан. Необычная обстановка подействовала на Кабана как кольцо в ноздрях быка, и он долгое время ничего не говорил и не шевелился, лишь водил из стороны в сторону зрачками, надолго прикипая взглядом то к многочисленным кнопкам на подлокотниках, то к светильникам на потолке.

Контактировать с внешним миром Кабан начал лишь в купе поезда, которое он занял вдвоем с Климом. Клим вовсю наслаждался поездкой и радужными перспективами, пил шампанское из горла и открыто проявлял интерес к проводнице, которая передвигалась по вагону словно корабельный боцман во время шторма.

– А куда мы едем? – спросил Кабан, глядя, как в окне проносятся поля и реки.

– Опохмеляться в Москву, – ответил Клим, вытирая полотенцем липкий от шампанского подбородок. – Ты когда-нибудь опохмелялся в Москве?

Кабана всё вокруг удивляло и забавляло. Ему никогда не приходилось ездить в купейных вагонах, и он едва не выломал дверь, полагая, что она, как всякая нормальная дверь, открывается нараспашку. Особые эмоции вызвал у него санузел. Кабан, не видевший в своей жизни ничего иного, кроме дырки в дощатом полу, пришел в восторг от унитаза. Он долго ломал голову, раздумывая, как лучше над ним пристроиться, но окончательно ему скрутило мозги, когда он узнал, куда потом всё из унитаза девается. Клим немного побаивался Москвы, но, глядя на дремучего Кабана, получал некоторое утешение и отвлекался от волнительного ожидания тем, что приобщал своего телохранителя к цивилизованному миру.

Проводница, щадя пассажиров, которые подсаживались на последующих станциях, отводила им места в других купе, где можно было нормально дышать, и Клима с Кабаном до самой Москвы никто не потревожил. Они закусывали ананасом, который Клим купил на какой-то крупной станции, чистили воблу, грызли семечки, лазали по верхним полкам и урывками спали.

Рано утром поезд прибыл на Казанский вокзал, где прямо на платформе их встретил Артаусов. Климу было странно видеть ведущего специалиста здесь, если еще вчера он был в далеком пыльном поселке, где остались Таня с закусками, редактор с редакцией, глава администрации в коротких штанишках и безотказная, как космическая техника, милицейская жена. Можно было подумать, что встречает вовсе не Артаусов, а его двойник, коих по всей стране расставлено множество, всюду, где они нужны.

На литературного агента Артаусов не смотрел принципиально и обращался исключительно к Климу, лишь иной раз морщился, будто кто-то рядом с ним подпортил воздух. Он повел Клима на привокзальную площадь, к припаркованной машине, широко и уверенно вышагивая по мягкому заплеванному асфальту, и видно было, что этот город принадлежит ему. Клим, следуя за ним, не успевал любоваться открывшимся ему громадным, шумным и тяжелым нутром столицы; только он начинал смотреть по сторонам, как неминуемо врезался в какого-нибудь встречного и, как гром за молнией, тотчас следовала бесстыдная и ловко составленная матерная тирада. Вскоре Клим понял, что в Москве невозможно одновременно идти и любоваться зодчеством – можно расквасить лицо обо что-нибудь твердое или попасть под машину, которые разъезжали в самых неожиданных местах.

Едва Кабан, бредущий вслед за Климом, вышел на площадь, как его немедленно задержала милиция. Артаусов, вынужденный остановиться, прямо-таки заболел лицом и вымученным голосом сказал Климу, что ну его на хер, этого сального дебила, пусть остается под опекой милиции. Клим не то чтобы прислушивался к голосу совести и страдал чувством ответственности за Кабана, скорее, он действительно нуждался в защитнике, потому как от рождения был физически слаб и более всего на свете боялся побоев. К тому же он с детства мечтал о телохранителе и, заполучив его, дорожил приобретением с отчаянной силой. Поэтому твердо сказал Артаусову, что без литагента шагу не сделает. Но и у милиции неожиданно появились серьезные планы в отношении Кабана, и его уже повели к бронированному, с решетками, автомобилю, но вмешался Артаусов, и Кабана отпустили.

– Это я запишу на твой счет, – сказал Артаусов Климу, пряча бумажник в карман. – Если не хочешь разориться, то советую тебе прятать своего агента от посторонних глаз. И еще: найти средства, чтобы купить для него приличную одежду. Да и тебе не мешало бы приодеться. Москва все-таки!

Еще час Артаусов возил их по бесконечным улицам, останавливался на светофорах, пересекал перекрестки, сворачивал то в одну сторону, то в другую, и от этого броуновского движения даже у Кабана голова стала заваливаться на бок, и ему, как и Климу, нестерпимо захотелось встать на четвереньки. Наконец, машина остановилась во дворе, заполненном густой тенью. Артаусов завел гостей в подъезд дома, поднял на лифте на двадцатый этаж и открыл черную стальную дверь.

– Всё необходимое для жизни есть, – сказал он Климу, заходя в квартиру. – Ванная, плита, холодильник, продукты. Приводи себя в порядок, и через два часа я жду тебя на собеседование. Вот адрес.

Он кинул на полочку в прихожей визитную карточку и на пороге повторил, что ждет только Клима и никого больше.

– Ты понял, какая житуха начинается! – воскликнул Клим, когда Артаусов ушел. – Двухкомнатная квартира со всеми удобствами в Москве! Диваны, кресла, столы! А как тут чисто, правда? В этой комнате я буду работать и спать. А ты будешь во второй…

Кабан изучал содержимое холодильника. Он нашел в нем водку, выставил ее на стол и приставил к ней с двух боков две чашки.

– Хотел бы я знать, – произнес он, глядя в окно, откуда с головокружительной высоты можно было охватить взглядом пол-Москвы. – Чем ты будешь за всё это расплачиваться?

– Своим талантом. Видишь, как в Москве ценятся талантливые люди! Меня заметили, оценили и привезли сюда, где я смогу полностью раскрыть свои замечательные способности. Само издательство «Престо» заинтересовалось мной! А это тебе не какая-нибудь там «Сельская новь». Ты благодари судьбу, что встретился со мной. Я помогу тебе выбраться наверх. Человеком станешь!

На лице Кабана не отразилось счастье по поводу такой перспективы. Он наполнил чашки, выпил, а когда Клим отказался, выпил за него.

Вымытый и гладко выбритый, Клим оставил Кабана сторожить квартиру, а сам вышел на улицу, отыскал ближайший магазин одежды, купил черные брюки и белую, как у Артаусова, рубашку. Обновку он надел в примерочной и, любуясь своим отражением в витринах, вышел из магазина. «Сколько раз я смотрел на себя в зеркало, – думал Клим. – Почему никогда не видел, сколько всего замечательного во мне скрыто?»

В кабинет Артаусова он зашел, наполненный тщеславием, как бурдюк водой.

– Ну вот, уже похож на человека, – сказал Артаусов, даже не поднявшись из-за стола, и опустил взгляд, чтобы дочитать какую-то бумагу. Размеры и убранство кабинета поразили Клима, но он виду не подал, сел на стул, закинул ногу за ногу и стал шлепать по столу ладонью.

Это, однако, не привлекло внимание Артаусова. Он продолжал читать, попутно делая какие-то пометки на полях.

– У меня, вообще-то, мало времени, – заявил Клим, меняя положение ног. – Может, мне прийти позже?

Артаусов поднял голову и с некоторым удивлением посмотрел на Клима. «Может, он забыл, кто я такой?» – подумал Клим и сказал, с усилием выдавливая из себя обиду:

– Вообще-то я рассчитывал, что к моему приходу вы организуете встречу с читателями. Или, на крайний случай, пресс-конференцию. Людям ведь хочется узнать обо мне как можно больше.

Удивление на лице Артаусова никуда не делось. Ведущий специалист отодвинул бумагу, которую читал, поднялся из-за стола и приблизился к Климу.

– Наверное, ты прав, – произнес он. – Московские читатели ничего не знают о тебе… Встань, пожалуйста!

Не ожидая никакого подвоха со стороны Артаусова, Клим поднялся со стула, и тотчас получил кулаком в живот. Удар был подлым и неожиданным, и Клима так скрутило, словно у него начался приступ неудержимого поноса. Держась за живот, который, как ему казалось, заполнился горящими углями, Клим стал кружиться между Артаусовым и стулом, дожидаясь, когда боль утихнет, и снова можно будет дышать.

– Ой-ой-ой, – сдавленно приговаривал он, пытаясь вызвать у Артаусова чувство жалости. Но на лице у ведущего специалиста не было места для сострадания. Артаусов ухмылялся, как крокодил после удачной атаки, и высматривал, куда лучше еще разочек врезать: в солнечное сплетение или по почкам.

– Запомни, ты был дерьмом, дерьмом и останешься! – радостно сообщил он Климу, брызгая слюной. – Ты полный ноль в литературе. Ты дебил от прозы. И ты должен знать, что я об этом знаю. Но вот все остальные пусть думают, что ты гений. А потому забудь про пресс-конференции и встречи с читателями. Храни свое скудоумие в глубокой… В чем «в глубокой»?

– Заднице, – едва отдышавшись, произнес Клим.

– Неправильно. В глубокой тайне, – поправил Артаусов.

Клим опустился на стул и, почувствовав под собой опору, не удержался от того, чтобы возразить:

– Но у меня сотни тысяч читателей. И огромные тиражи, между прочим…

Артаусов, скрипя ботинками, ходил вокруг него, как фашист на допросе партизана.

– Пойми, скотина, просто на редкость удачно для тебя сошлись звезды, – сказал он, поглаживая Клима по голове. – Народ, уставший от сложных и умных книг, возжелал жиденьких и слизких, как манная кашка, текстов. Народ больше не хочет получать умственных запоров, страдая и постигая сложные истины Толстого и Достоевского. Ему нужна слабительная литература: вечером прочитал – хьюись – и утром все вышло. И чем меньше останется в памяти и в душе, тем лучше, ибо можно снова поглощать литературное дерьмо в неограниченном количестве. И тут на поверхности сточных вод всплыл ты – гений Клим Нелипов! И народ, вкусив твоего чтива, возопил: хотим только его, и никого больше! Потому что он простой, доступный, он плоть от плоти народа, он понятен любому кретину, и всякий кретин, читая Нелипова, чувствует себя интеллигентом.

Артаусов перестал брызгать слюной. Кажется, у него во рту пересохло. Он подошел к подоконнику, просунул руку сквозь шторку жалюзи и, словно фокусник, выудил синий пакет с козьим молоком. Наполнил стакан и залпом выпил. На его верхней губе остался белый след, словно тонкая ниточка седых усов. Артаусов потряс пакет, на слух определяя, много ли осталось молока, и со знанием дела заметил:

– Улучшает секреционную деятельность желудка. На шестьдесят четыре процента лучше водки. Не пробовал?

Клим временно не мог думать ни о чем другом, кроме как о пережитом им ударе в живот, и теперь переопределил все ресурсы своего организма на то, чтобы не схлопотать новый удар. Мозг тщательно контролировал каждое его слово и жест, как беспощадный цензор. На вопрос о козьем молоке Клим на всякий случай неопределенно пожал плечами. Он толком не понимал, за что получил в живот, как не мог уяснить, есть ли его вина в том, что читатель неудержимо тупеет. Артаусов продолжал скрипеть ботинками и гонять по кабинету слабый ветерок, пахнущий вкусным одеколоном.

– Итак, – подытожил он, – твоя главная задача – писать так, чтобы читатель к утру забывал, о чем он читал. А сверхзадача – способствовать дальнейшему отупению читателей. И потому в твоих фекальных текстах не должно быть никаких страданий, никаких душевных движений. Ориентируйся только на то, чтобы читатель бессмысленно пожирал твои экскрементные произведения, тупые и простые, как детские рифмованные считалочки. «Я сидел, читал газету. Кто-то выпустил ракету. Раз, два, три! Это, верно, будешь ты!» – вот образец стиля и информационной насыщенности твоих текстов! Ты должен выучить это четверостишие наизусть. И к следующей нашей встрече чтобы от зубов отскакивало! К работе приступить сегодня же! Чрез три дня ты должен показать мне начало нового романа.

– А зачем способствовать отупению читателей? – спросил Клим.

Артаусов резко склонился над его лицом, сузил змеиные глазки и помахал длинным, с распухшими суставами пальцем, похожим на грузинский чурчхел.

– А вот об этом тебе знать пока рано! Не то скоро состаришься и умрешь. Думай о работе. Думай о том, как больше выкакать текстов.

Клим чувствовал себя как на разгрузке арбузов. Задачи летели в него с нарастающей скоростью, и он не успевал их осмысливать. Клим невольно вспомнил Ивана Михалыча и милицейскую жену, и тотчас в его душе отозвалась ностальгия. В маленьком поселке было так уютно и вольготно! И не надо было никуда спешить… Клим подумал, а не вернуться ли обратно, но Артаусов не дал ему поразмышлять на эту тему, положил перед Климом отпечатанный на принтере договор и велел его подписать без раздумий.

– Я покупаю у тебя всё, что ты напишешь в ближайшие полгода, – сказал Артаусов, нацелив перьевую ручку прямо Климу в глаз. – Подписывай скорее, и я сразу дам тебе аванс.

Опасаясь, что может остаться без глаза, Клим взял ручку и склонился над договором. Документ был изложен таким сложным языком, что даже трижды прочитав его, Клим ни черта не понял. Речь в нем шла о каких-то процентах, роялти, штрафных санкциях и всевозможных правах издательства. Чтобы не показаться Артаусову полным дураком, Клим поинтересовался:

– А какой аванс вы мне дадите?

– Две тысячи, – тотчас ответил Артаусов и небрежно кинул Климу кредитную карточку. – Разумеется, долларов.

У Клима так учащенно забилось сердце, что он испугался, как бы не начала подпрыгивать правая рука. Он немедленно подписал договор, чувствуя, как в голове начинает шуметь. «Вот это да!» – подумал он и склонился над кроссовками, делая вид, что завязывает шнурки. На самом деле он прятал от Артаусова неудержимо растягивающееся от счастья лицо.

– Этой кредитной карточкой ты сможешь расплачиваться в магазинах за продукты, одежду, технику, в общем, за всё, что пожелаешь иметь. Я буду регулярно переводить на твой счет деньги. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Главное, работай!

Клим взял кредитку липкой ладонью. Артаусов подвел его к двери и легонько подтолкнул в спину.

– Удачи!

«Я сидел, чинил ракету… – мысленно повторял Клим. – Кто-то навалил в газету… Как же дальше?» Он не помнил, как очутился на улице. В ноздри ворвался удушливый запах автомобильных выхлопов. В глаза нахально заглядывали рекламные щиты. Вокруг было шумно и суетно. На глаза Климу навернулись слезы. Он смотрел на мутные дома, машины и рекламные вывески и думал, что этот город покорился ему и начал платить ему дань за его талант. «Разве я мог мечтать об этом? – думал Клим. – Жизнь так круто изменилась, что меня чуть на части не разорвало!»

Ему неудержимо захотелось опробовать в деле кредитную карточку, и ноги сами собой занесли его в продуктовый супермаркет. Там было такое многообразие продуктов, что Клим ничего не смог выбрать, кроме бутылки водки для Кабана, заточенного в квартире.

– Еще что-нибудь будете брать? – спросила кассирша с добрыми и лукавыми глазками.

– А можно? – спросил Клим.

– Нужно! – рассмеялся благообразный, как Робин Гуд, охранник и подтолкнул к Климу тележку на колесиках.

Клим вернулся в торговый зал и принялся хватать с полок самые яркие упаковки и банки с неизвестным содержимым. Увлекшись, он набрал полную корзину. Какое чудо! С него никто не требовал денег, не надо было судорожно копаться в карманах. Кассирша лишь поиграла его кредитной карточкой и вернула ее – целую и невредимую.

Климу пришлось взять такси. Десять тугих пакетов заполнили заднее сидение. Клим сел рядом с водителем. Он чувствовал себя необыкновенно хорошо. «Вся моя жизнь до сегодняшнего дня была прожита зря», – подумал он, поглаживая полированную поверхность кредитки.

В магазине электроники он купил себе маленький цифровой диктофон. Потом подумал и купил еще один. По пути ему попался «Макдоналдс», и Клим набрал целый пакет жареной картошки и гамбургеров. Сонный и подпухший Кабан долго перебирал покупки, тупо глядя на пестрые этикетки, и лишь когда добрался до водки, немного пришел в чувство.

– Вот она, настоящая жизнь! – взволнованно говорил Клим, ходя кругами вокруг стола. – Открывай, что нравится, ешь, пей! Ты когда-нибудь видел такое богатство?

– Говно, – сказал Кабан, попробовав средиземноморские каперсы по безумной цене, и сплюнул в окно. Потом он попробовал маринованные мидии в винном соусе, и его чуть не стошнило.

– Ты просто ничего не понимаешь в настоящей еде, – пытался убедить его Клим, гоняя во рту скользкий кусочек вареной виноградной улитки. Он пытался его проглотить, но мылкая субстанция всякий раз выбегала из горла и пряталась где-то под языком. В конце концов, спазм так сжал его желудок, что Клим выскочил из-за стола и заперся в туалете. Вскоре туда же стал ломиться Кабан, уговаривая Клима выйти как можно быстрее.

Поужинали они водкой с черным бородинским хлебом.

– Пора за работу, – сказал Клим, когда почувствовал, что его начинает развозить, как снеговика на весеннем солнышке.

Продавцы одежного магазина узнали Клима, который купил у них сегодня утром обновку, но улыбаться ему не стали, ибо их сильно смутил Кабан. Перешептываясь и стараясь не выходить без острой надобности из-за прилавка, они пристально наблюдали за тем, как Клим подбирает для своего товарища одежду, прикладывает к его засаленной груди рубашки разных фасонов и цветов и любуется прищуренным глазом, как если бы выбирал обои для туалетной комнаты. Испугавшись, что этот процесс может безнадежно испортить товар, в торговый зал рискнул выйти самый плечистый и отважный менеджер. Заслонив собой вешалки с рубашками, аки свое дитя, он поинтересовался, какую рубашку господа подбирают, и какой суммой располагают. Клим через плечо сунул ему кредитную карточку, и менеджер удалился на непродолжительное время. Вернулся он другим человеком, хотя было видно, каких титанических усилий ему стоило улыбаться и вести себя дружелюбно. Он принес с собой белую шелковую рубашку, черные брюки с едва заметной серебристой полоской и туфли.

– Вашему товарищу я бы порекомендовал эти модели, – сказал он, незаметно обрывая ценники.

Переодеваться в тесной кабинке со шторкой Кабан отказался наотрез, и пришлось возвращаться домой, чтобы примерить обновку. Менеджер был прав, с Кабаном произошли разительные перемены. Можно было сказать, что это уже другой человек, одетый с иголочки, во все новенькое и блестящее, как конфетный фантик. Вот только лицо здорово портило общее впечатление; можно было подумать, что молодой богатый человек в Хэллоуин нахлобучил маску вампира или какого-то серийного убийцы. Но Клим не сказал Кабану об этом, лишь посоветовал сходить в салон красоты «Чародей», потому как исправить лицо Кабану можно было только чарами.

После недолгих поисков Клим завел своего телохранителя в какую-то роскошную студию красоты, где битый час над его лицом трудилась целая бригада парикмахеров, визажистов и косметологов, пытаясь вылепить из физиономии Кабана нечто более-менее благообразное. Когда Кабан вышел на улицу, у Клима мурашки поползли по спине. На него надвигалось странное существо, полуробот – получеловек с выщипанными бровями. Под толстым слоем тонального крема теперь лишь угадывался узкий лоб, свирепые надбровные дуги, глубокие садистские складки на щеках. Широкую челюсть да изогнутые коромыслом губы замаскировать не удалось. Кабан по виду Клима понял, что фокус не удался, и немедленно смыл грим в фонтане, оставив на поверхности воды жирные розовые пятна.

Наверное, сделал он это зря, потому как на входе в казино, которое Клим выбрал в качестве источника информации для новых романов, Кабана остановили накачанные парни с пластиковыми карточками на груди.

– К сожалению, вас мы не можем пропустить, – сказали они Кабану, профессионально оттеснив его от Клима, который шел первым.

Клим не знал, что такое «фэйс-контроль» и начал возмущаться.

– По какому праву? – подбоченившись, закричал он. – Чем он вам не понравился?

– Вас мы не задерживаем, молодой человек, – с каким-то скрытым смыслом сказал Климу один из парней.

– Да вы знаете, кто я такой? – кипятился Клим. – Да я сам Клим Нелипов!

– А нам хоть Клим Ворошилов. Вас мы пропускаем, а этого – нет…

Кабан сопел и поглядывал на Клима как служебная собака в ожидании команды «фас».

– Да это мой личный телохранитель!

– Примите наши соболезнования…

Кабан начал было ломать входную дверь, тяжелую и очень красивую, но парни быстро и без особых усилий вывернули Кабану руки и связали их за спиной бантиком.

– Теперь всё понятно, – примирительно сказал Клим, инстинктивно догадавшись, что следующим будет он.

Он попросил Кабана поскучать немного в сквере напротив и в качестве компенсации выдал ему всю оставшуюся у него наличность. В казино Клим был первый раз в жизни и, зайдя в огромный зеркальный зал, удивился тому, насколько различались его представления о казино и реальность. Вокруг великого множества игровых столов кучковались потные и нездоровые с виду люди. Особенно много было узкоглазых девушек – китаянок или вьетнамок. Они сверкали глазками во все стороны, торопливо расставляли на игровом поле фишки, украдкой пересчитывали купюры и что-то записывали в блокноты. Понаблюдав за игрой, Клим понял, что для начала должен приобрести фишки.

– Привет, я Клим Нелипов! – представился он миловидной девушке, сидящей за бронированным стеклом, и кинул в выдвижной ящик кредитку.

– Очень приятно, – ответила девушка через встроенный над стеклом динамик. – Сколько вам?

– Штук десять, – ответил Клим.

Он подошел к ближайшей рулетке, рассыпал фишки по зеленому сукну и принялся ждать выигрыша. Впрочем, выигрыш мало его интересовал. Клим искоса поглядывал на охваченных азартом китаянок и на крупье с индифферентными, как у манекенов лицами, и ждал, когда его начнут узнавать. За этим занятием он даже не заметил, как крупье слизал его фишки с игрового поля и начал новую игру.

– Я Клим Нелипов! – сказал он ему и приветственно взмахнул рукой.

– Удачи вам! – пожелал крупье и кинул шарик в рулетку.

«Что за люди! – раздосадовано думал Клим, снова направляясь к бронированному стеклу. – Совсем литературой не интересуются!»

Он взял еще десять фишек и поставил их башенкой на игровом поле у другой рулетки. Там тоже никто его не узнал, и фишки так же смели подчистую. Очаровательная брюнетка поднесла ему поднос с напитками. Клим выбрал себе коньяк и джин с тоником, выпил всё это залпом и опять направился к бронированному стеклу.

– Давайте сразу двадцать! – попросил он, внимательно всматриваясь в лицо девушки. «Чует мое сердце, что мое имя ей знакомо!»

На этот раз он расставил фишки сразу на трех полях, перебегая от одного к другому. Девушка с бесплатными напитками преследовала его по пятам, и Клим с удовольствием выпил еще два коньяка и два джина с тоником.

– Вам сегодня везет? – поинтересовалась она, глядя на его прыгающий кадык.

– Климу Нелипову всегда везет! – хвастливо ответил Клим, опуская пустой бокал на поднос, да промахнулся, и бокал разбился об пол. – А вы меня знаете?

– Конечно! – ответила девушка, подбирая осколки. – Кто ж вас не знает!

– Еще тридцать! – потребовал Клим, добравшись до бронированного окошка.

Девушка виновато взглянула на Клима, пожала плечиками и вернула кредитку.

– К сожалению, – сказала она, – на вашей кредитке больше нет денег.

– Как нет? – не понял Клим. – Почему нет?

– Закончились.

– Правда? Так быстро?

Он вернулся в игровой зал, разыскал девушку с подносом, попросил ее постоять рядом с ним несколько минут и принялся пробовать все напитки подряд. На третьем или четвертом бокале он начал терять ориентацию, и с большим трудом нашел туалет. Облегчившись, Клим стал прохаживаться по залу, выясняя у всех подряд крупье, не забыли ли они выдать ему его выигрыш. Он смутно помнил, как крепкие парни в белых рубашках вежливо порекомендовали ему выйти на воздух и просвежиться, и вовсе не запомнил, как Кабан волочил его на себе домой.

Глава шестнадцатая

Ему приснилась Таня в образе милицейской жены. Сон был сладостным, но испортило его то, что Клим несколько раз обрывал его, просыпаясь, чтобы попить воды.

Утром позвонил Артаусов. Клим едва добрел до телефонного аппарата, но когда взял трубку, с ужасом понял, что не может членораздельно говорить. На вопрос, как идет работа, Клим смог выдать лишь несколько слов: «Я сидел читал газету, кто-то вылепил котлету…»

– Ублюдок, – с уверенностью произнес Артаусов. – Ты где так нажрался? Я для чего тебя, дегенерат, из дерьма в Москву вытащил? Чтобы ты жрал водку, как скотина?

– Не водку, – поправил Клим. – Коньяк.

– В общем так, урод, – подытожил Артаусов. – Даю тебе два дня, и чтобы первые пять глав романа лежали у меня на столе! Иначе…

И Артаусов произнес такую страшную угрозу, что Клим немедленно выкинул ее из головы, дабы не сойти с ума, и тотчас сел за работу. Кабан за свой счет купил пива. Клим едва смог выпить бутылку, его тотчас стошнило, но сразу стало легче и немного просветлели мозги. Сначала Клим записал свой сон, немного изменив персонажей. Таня стала Дверной Ручкой из хозяйственного магазина, в которую долгое время и безуспешно был влюблен Молоток. Они лежали на витрине рядом до тех пор, пока Молоток не купили и не увезли за тысячи километров в сибирскую деревню. А потом и Ручку купили. Ее привинтили на дверь туалета, и сотни рук лапали ее, как продажную девку. А Молоток бился головой от горя, но ничего не мог поделать, и однажды нечаянно попал по Пальцу. Его обматерили и закинули на чердак, где он заржавел…

Дописав эту историю, Клим выпил вторую бутылку пива, и на этот раз смог удержать его в себе. Пока Кабан варил картошку в мундире и резал на дольки луковицу, Клим излагал на бумаге запись с диктофона, которую сделал вчера в казино. В этой истории героями стали живые люди – Крупье, Охранник, Кассирша и многочисленные посетители. Одна из них – китаянка по имени Ху Не Хо – была преступницей, которая умертвила своего богатого французского мужа, завладела всем его состоянием и начала проматывать деньги вместе с подружками в московском казино. Кульминация наступила тогда, когда преступницу выследил и разоблачил таинственный и неприметный частный детектив по кличке «Фэйсконтроль». В диктофоне уместилось такое огромное количество болтовни, что Клим, не разгибаясь, пахал до глубокой ночи, но успел обработать только половину. Правда, когда он взглянул на приличную пачку исписанной бумаги, то с облегчением понял, что Артаусов не приведет к исполнению свою страшную угрозу.

– Что-то у меня голова разболелась, – сказал Артаусов, выборочно просмотрев рукопись, с которой Клим заявился к нему два дня спустя. – Сделай милость, скажи мне, что это за хренотень? Вот, цитирую: «Она была офигенно красива, и ее лупоглазки сияли непередаваемой любовью к каждому, кто за эту любовь был в состоянии забашлять, причем, чем больше готовы были выложить за нее бабок, тем более прибивным был любовный поток…» Что это за бред? Что за галиматья?

– Почему галиматья? – пожал плечами Клим. – Это метафора.

– Что?! – взвыл Артаусов. – Ты где таких слов понахватался, дебил?!

– А вы не обзывайтесь!

– Хорошо, я не буду обзываться, но никаких метафор ты мне больше не приноси. Запомни: в нашем деле никакие словесные красивости и сплетения не нужны. Достаточно знать несколько слов: «убил», «пошел», «отрезал голову», «изнасиловал», «крутой чувак», «куча баксов» и так далее… Вот из них и стряпай свое поносное чтиво.

– Но так стряпать могут многие, – справедливо возразил Клим.

– Правильно, – согласился Артаусов и сверкнул змеиными глазами. – Так стряпать могут тысячи и даже миллионы. Но читать должны только тебя. Вот над этим-то мы и будем работать.

– А как? – поинтересовался Клим.

– Много будешь знать, – ответил Артаусов, – скоро подохнешь. Ты о текстах думай. Того, что ты принес, для книги мало. Даже включая твой шизоидный «Градусник». И сюжет закручивай!

– А как это?

– Как, как! – передразнил Артаусов. – Кто из нас писатель – ты или я? – Он встал из-за стола и стал гонять по кабинету воздух. – Так и быть, продаю тебе самый великий сюжет всех времен и народов…

– Сейчас я запишу! – сказал Клим и потянулся за бумажкой и ручкой.

– Не надо записывать! – властным жестом остановил его Артаусов. – Запоминай. Главная героиня – женщина. Относительно молодая. Относительно умная. Относительно одинокая. В относительно чистых колготках. И вот она прыг – нашла миллион, скок – потеряла, прыг – снова нашла, скок – снова потеряла. В промежутках между прыжками она выходит замуж и разводится. И так до бесконечности. Всякий уважающий себя дебил никогда не оторвется от чтения такой книги. И потому надо ширить ряды дебилов.

– Прыг – нашла миллион, прыг – потеряла, – повторил Клим.

– Прыг – нашла, скок – потеряла! – сердито поправил его Артаусов, недовольный тем, что Клим так вольно и небрежно относиться к сюжету всех времен и народов.

– Запомнил, запомнил…

– И работай, работай день и ночь, даже не отвлекаясь на туалет! – назидал Артаусов. – Ко мне приезжать теперь не обязательно. Купи себе какой-нибудь говеный компьютер и перекачивай мне тексты по «мылу».

Клим не стал уточнять, как можно перекачать текст по мылу, и спросил о другом, что его сильно беспокоило:

– А деньги?

– Что – деньги? – насторожился Артаусов и, остановившись посреди кабинета, скосил в сторону Клима глаза.

– Кончились деньги, – осторожно пояснил Клим, изо всех сил напрягая мышцы живота.

– Ты что ж, кальмар копченый, все деньги профукал?! – взвыл Артаусов.

– Почему все? – пожал плечами Клим. – Вовсе не все, а только те, что были на кредитке.

– Ты живешь на широкую ногу и не по средствам! – рявкнул Артаусов. – За два дня – две тыщи баксов! – Но он вдруг быстро успокоился, взял со своего стола лист с текстом и положил его перед Климом. – Подпиши, и я тебе еще тысячу отвалю.

– А что это? – спросил Клим, прочитав лишь одно слово «Договор».

– Я хочу зарегистрировать твой псевдоним как товарный знак, – пояснил Артаусов, наливая в стакан козьего молока. – Это в твоих интересах. Будем выкачивать из «Клима Нелипова» бабки. Большие бабки…

Сходить в баню Кабан согласился, но только для того, чтобы попариться и попить пива. Когда же Клим попросил его спрятать «где-нибудь в складках тела» диктофон, Кабан насупился и пробормотал:

– Ты не наглей слишком… Я для чего к тебе нанимался?

Клим понял, что пришла пора повышать Кабану жалованье. После тяжелых и трудных переговоров они сошлись на тысяче рублей в день, но при том условии, что Кабан будет не только носиться по многолюдным столичным заведениям, но и переписывать на бумагу всё, что попадет в его диктофон.

Отправив Кабана в Сандуны, Клим устремился в полюбившееся ему казино. Там его сразу узнали, персонал был очень приветлив, каждый крупье заманивал его к себе, обещая необыкновенное везение и крупный выигрыш, а девушка с подносом долго ходила за ним по пятам с бокалами, наполненными напитком цвета коньяка, но с запахом портвейна. Но Клим на сей раз был осторожен. Он приобрел всего три фишки и подолгу торчал у разных столов, делая вид, что мучительно выбирает число. На самом деле он выбирал самые говорливые кампании и обдумывал продолжение приключений Дверной Ручки, этой относительно молодой, относительно умной особы в относительно чистых колготках. Климу представлялось, как неожиданно Ручка устроится работать ручкой у Чемодана, в котором французский миллионер будет хранить всё свое состояние, и как Ручка вместе с Чемоданом задумает похитить миллион. И как им это удастся, но потом вдруг – скок! – и они разом лишатся капитала. Правда, ненадолго. Они женятся, у них родится Банковский Сейф, который однажды выдаст им новый миллион… Как сплести воедино тонкие сюжетные линии и тяжеловесно-тупую словесную массу записанных в казино и бане разговоров, Клим не знал, но этот литературный нюанс его не беспокоил. О логических переходах Артаусов ничего не говорил, значит, Клим всё делал правильно. Главное, соблюдать центральную канву сюжета всех времен и народов: прыг – нашла миллион, скок – потеряла…

Вечером Клим и Кабан расселись по разным комнатам и принялись за работу. Это была умильная картина! Кабан напоминал старательного школьника, который пишет сочинение. Выводить своей безобразной рукой, похожей на надутую хирургическую перчатку, буквы и слова было для Кабана тяжким трудом, но он проявлял завидное терпение и добросовестность, отрабатывая деньги. Он трудился всю ночь напролет, и за это время ни разу не предложил Климу выпить пива или водки, не выходил из своей комнаты и даже не ответил на вопрос, где он спрятал диктофон, когда парился, лишь густо покраснел.

Глава семнадцатая

Когда водка уже не лезла в горло Кабану, и выливалась из его рта, как сок перебродившей капусты из кадушки, когда килограммы исписанной бумаги намного превзошли количество пустых бутылок, и когда на клешнеподобной руке Кабана появился крупный, размером с горошину, мозоль от шариковой ручки, в квартиру, открыв дверь своим ключом, неожиданно нагрянул Артаусов.

Чтобы избежать побоев, возможность которых никогда не исключал, Клим зарылся в постель с головой и притворился мертвым. Кабан, как назло, в это время пребывал в туалете, и Клим по опыту знал, что он проведет там не меньше сорока минут. Печалью наполнилось сердце Клима, когда он услышал рядом с кроватью скрип ботинок Артаусова.

– Климушка, солнышко наше! – нежным голосом произнес ведущий специалист по работе с авторами, отчего Клим напряг мышцы живота и подтянул к нему колени. Но удара почему-то не последовало. Артаусов поскреб ногтем по подушке, вызывая Клима наружу, затем бережно подсел на край кровати, словно это было ложе умирающего, и приподнял край одеяла.

Клим увидел лицо Артаусова совсем близко от себя, и испугался еще больше. Артаусов не то чтобы улыбался, не то чтобы умилялся, не то чтобы сопереживал. Его лицо выражало приторно-гнилостное чувство, какое обычно возникает у родственников богатой старушки, наконец соизволившей пригласить священника и написать завещание.

– Ягодка наша, – со слезами на глазах произнес Артаусов. – Как ты себя чувствуешь? Головушка не болит? Может, сбегать за пивом? Или за рассолом?

Клим всё еще не исключал коварного удара в живот, а потому предпочел ничего не просить. Он свесил ноги с кровати, незаметно прикрывая живот подушкой, и сказал, что работал несколько ночей напролет, и только сейчас прилег отдохнуть.

– Знаю, знаю, котик ты наш! – закивал Артаусов, страстно хватая руку Клима и прижимая ее к своей груди. – Знаю, как тебе трудно! Знаю, как ты выбиваешься из сил! Но сейчас время такое, надо ковать железо, пока горячо. А оно горячо, ух как горячо…

Он посмотрел по сторонам змеиными глазами, будто хотел укусить того, кто посмеет приблизиться к Климу.

– А что случилось? – спросил Клим, осторожно высвобождая свою руку.

– Случилось! – протянул Артаусов и покачал головой. – Не случилось. А свершилось! Стряслось!! Разве ты еще не знаешь?.. Нет, ты не можешь знать. Откуда тебе об этом знать? Ты в работе. Ты творишь, как истинный творец, который не думает о признании… Вот, посмотри. Еще тепленькая…

С этими словами Артаусов открыл чемоданчик с золотыми замочками и достал оттуда блестящую книгу в пестрой обложке, выполненной в сине-коричневом с пропоносинкой цвете. Вдоль корешка одна над другой висели веселые буквы, изображающие имя автора: «Клим Нелипов». А посредине обложки монументально, как коровья лепешка, восседало название: «Глисты в желе».

– Что это? – спросил Клим, рассматривая книгу со всех сторон. Он мысленно отметил, что книга, в самом деле, была тепленькая, как отягченный детский подгузник.

– Не узнаешь? – сдержанно удивился Артаусов, хитро поглядывая на Клима широко раскрытыми глазами. – Это твой новый роман.

Только теперь Клим узнал себя на фотографии, размещенной на тыльной обложке. Сходство было приблизительным, даже очень приблизительным, потому как нетвердая рука ретушера неровно подвела Климу глаза черной краской, да зачем-то перекрасила волосы с пепельного на рыжий, да подрезала уши, и вдобавок сплющила голову сверху и снизу, отчего она стала круглой, как у монгола. Под фотографией были напечатаны скудные сведения об авторе: «Клим Нелипов – единственный из пассажиров разбившегося в Нигерии самолета, который остался жив. Сто сорок дней и ночей пролежал он в глубокой коме, и на сто сорок первый день к нему в сознание снизошел голос: открой глаза и пиши! Клим открыл глаза и стал писать. Его гениальные произведения затмили собой всё то, что было написано человечеством раннее!»

Климу понравился этот текст, хотя он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь бывал в Нигерии. Артаусов, застывший в напряженном ожидании, пристально смотрел ему в рот.

– Такой странный заголовок, – произнес Клим только для того, чтобы Артаусов перестал смотреть ему в рот. – «Глисты в желе»… Не лучше ли было назвать «Клубника в желе»? Или «Вишня в желе»?

– Заголовок что надо! – воскликнул Артаусов, в порыве чувств выхватывая книгу из рук Клима. – Следующий роман мы назовем «Каблуки в ушах». Директор уже утвердил. А третий – «Штопор в заднице»… – И, задыхаясь от волнения, Артаусов выдал: – Полмиллиона экземпляров разошлись за два дня. На складе выстроилась очередь фургонов. Даже морозильные рефрижераторы подъехали. Все хотят купить эту книгу. Мы уже заказали допечатки в пяти крупнейших типографиях мира…

У него дрожали руки, губы и даже нос.

– Ты понимаешь, – продолжал он, нервно поглаживая книгу, словно опасного и непредсказуемого зверька, – что вот так лежать сейчас, как ты, это даже не преступление. Это… это величайшая, вселенская глупость… У тебя есть что-нибудь? Ты что-нибудь еще написал? Скорее! Дорога каждая минута!

Не выдержав, Артаусов вскочил с кровати и принялся ходить по квартире, заглядывая под столы и диваны. Он хватался за каждую бумажку, которую находил, аккуратно разглаживал ее и прятал в чемоданчик. Даже смятые конфетные фантики, обнаруженные Артаусовым на подоконнике, попали туда же. Наконец, он нашел две рукописи, одна из которых была вымучена Климом, а другая – Кабаном, схватил листы в охапку и прижал их к груди.

– Ты никому это не показывал? – почему-то шепотом спросил Артаусов и оглянулся.

– Никому.

– Молодец… Не вздумай это сделать. Выкинь из головы такую мысль. Ты работаешь на меня, понял? Только на меня. Я заплачу тебе огромные деньги. Пять тысяч баксов я уже перевел на твою кредитку. И вот тебе еще…

Он стал выгребать из своих карманов мятые купюры и кидать их на стол. Туда же мягко шлепнулось портмоне.

– Всё забирай, – бормотал Артаусов. – Ты видишь, что мне ничего для тебя не жалко…

Клим не мог произнести ни слова. Рот его был раскрыт, и в нем ничего, кроме зубов и языка, не было, но Климу казалось, что Артаусов кормит его из ложки всякими деликатесами, и делает это так быстро и старательно, что Клим не успевает ни прожевать, ни проглотить, ни выплюнуть, а потому только молча сопит.

– Телефон тебе больше не нужен, – говорил Артаусов, вырывая вилку вместе с розеткой из стены. – Вот тебе мой мобильник. Дарю насовсем! Держи его все время при себе, чтобы в любую минуту я мог связаться с тобой. И поменьше выходи на улицу. Закажи доставку продуктов на квартиру. Какие хочешь. Черной икрой можешь обожраться. И девок, если приспичит, приглашай…

– Девок?

– Ну да. Я дам тебе телефон самых красивых. С такими длинными ногами, что в дверной проем не пройдут, гармошкой складывать придется… И персональную машину буду тебе высылать, когда захочешь. «Мерседес» последней модели… Что ты еще хочешь? Скажи мне, что для тебя сделать?

Клим не знал, чего еще можно хотеть при таком изобилии благ, и он пожал плечами.

– Вот видишь, – отступая к двери, подытожил Артаусов. – Я всё для тебя делаю. Всё! От тебя требуется только работа. Работа и еще раз работа…

Он защелкнул замочки на чемодане и, продолжая пятиться, вышел из квартиры, после чего захлопнул ногой дверь. В это же время в туалете зашумела вода. Кабан вышел оттуда пунцовым, с отечным лицом, будто с лесоповала. Он нехорошо взглянул на Клима и подошел к столу, на котором были рассыпаны купюры.

– Вот, деньжат подкинули, – объяснил Клим, раскрывая портмоне Артаусова и заглядывая внутрь. – Я тебе за сегодняшний день заплатил?

– Я больше не могу пить, – низким голосом произнес Кабан и протер ладонью красные слезящиеся глаза. – Посидел бы ты со мной рядом в туалете…

Клим понял, что просто обязан объявить Кабану выходной. Телохранитель приставил стул к окну и до позднего вечера сидел там неподвижно, глядя на трухлявые избушки, каким-то чудом сохранившиеся между новыми жилыми кварталами и железной дорогой. Цивилизация пронеслась над ними, не тронув, сомкнула свои ряды, и темные покосившиеся домики теперь напоминали уцелевший в глубоких вражеских тылах отряд бойцов, побитых, израненных, а потому безвредных и никому не нужных.

Глава восемнадцатая

– Баня – это уже не наш уровень, – сказал Клим. – Поедем в ресторан.

Он и Кабан мчались в «Мерседесе» по ночной Москве и курили сигары. Водитель ловко объезжал заторы и пробки, часто принимая красный сигнал светофора за зеленый, а тротуар за проезжую часть.

– Скажи, братишка, – обратился к нему Клим. – В Москве есть ресторан, в котором собираются умные люди?

– Умные? – переспросил водитель.

– Чтобы говорили красиво, – смягчил условие Клим. – И на интересные животрепещущие темы.

Водитель остановил машину и задумался. Слово «животрепещущие» сбило его с толку.

– В общем, чтобы говорили много и непонятно, – совсем упростил задачу Клим и переложил диктофон в нагрудный карман рубашки.

– Тогда вам надо в ресторан «Прямой эфир», – посоветовал водитель. – Там собираются журналисты.

Охранникам, стоящим на входе «Прямого эфира», не понравилось лицо Кабана, о чем красноречиво высказались их собственные лица, но они видели, из какой роскошной машины он вышел, и не стали преграждать ему путь. Зал был сложным, с закоулками, тупиками и аппендицитами, повсюду, как стволы деревьев, торчали колонны. Словом, пересечь зал от начала до конца по прямой было невозможно, и от этой его особенности начал страдать Кабан. Он еще не добрался до середины, где барабаном возвышалась круглая стойка, а уже дважды ударился лбом о колонну. Но Клим решительно пробирался в самую сердцевину журналистского логова, не замечая жирных отпечатков на колоннах и не слыша ностальгического бормотания Кабана о том, что «в «Алике» эти столбы ночь бы не простояли». Клим жадно смотрел по сторонам, пытаясь поймать восторженные взгляды и прочувствовать на себе ту ошеломляющую славу, о которой ему говорил Артаусов. Но посетители ресторана были заняты исключительно собой, они визжали, перекрикивали друг друга, вульгарно танцевали, размахивали бутылками и били посуду. В укромном уголке под низким потолком с лепниной пристроился длинный и изогнутый подковой стол, по которому, подобно коню барона Мюнхгаузена, ловко ступала женщина. Она была совершенно голой, если не принимать во внимание ее золотые трусики, сшитые как бы из ёлочной мишуры, да туфли с длиннющими каблуками. Сидящие за столом пьяные люди ритмично хлопали в ладоши, кто-то из мужчин пытался схватить ее за ногу, но женщина продолжала свое лошадиное шествие во главу стола, где восседал толстый, старый и краснолицый юбиляр.

Кабан, став свидетелем этого безобразного зрелища, ударился о колонну в третий раз, и только благодаря этому на них обратил внимание юркий как ящерица официант. Клим поинтересовался у него, где столик, который был заказан специально для писателя Клима Нелипова. Не моргнув глазом, чем еще больше напомнил ящерицу, официант приятно солгал, что такой знаменитый и высокий гость как Клим Нелипов может садиться за любой свободный столик и считать его своим. Клим догадался, что молодой человек первый раз в жизни услышал его фамилию, и что он вообще никогда ничего не читал, кроме меню и чисел на денежных купюрах, но всё равно ему стало приятно от столь льстивой лжи. Усадив за ближайший столик Кабана, который всё еще пребывал в прострации, Клим презрительно откинул в сторону меню, похожее на разделочную доску для мяса, и велел официанту принести только те блюда и напитки, которые достойны попасть в желудок писателя Клима Нелипова. Несказанно обрадовавшись такому заказу, официант уже собрался было кинуться в посудомоечный блок, как Клим остановил его и попросил, чтобы о присутствии в ресторане писателя Клима Нелипова было объявлено всем посетителям через звуковые колонки оркестра.

– Эта услуга платная, – стыдливо шепнул официант, но Клим, простив ему дерзость, пообещал вознаградить по-царски.

В считанные минуты на столе появились многочисленные блюда, похожие на мусорные урны, забитые увядшими кладбищенским цветами и венками, а также бутылки с невиданными напитками, к чему Кабан даже не притронулся, зато сожрал весь хлеб с солью. Клим тоже особо не усердствовал над достойными его блюдами и с трудом осилил бокал напитка, по вкусу напоминающий смесь водки, сухого вина, шампанского, минеральной воды и губной помады. Скрестив на груди руки, он ждал, когда посетителям ресторана откроется замечательная истина. Наконец, это событие свершилось. Бородатый певец в расшитой безрукавке и широкополой шляпе обхватил губами микрофон, словно чупа-чупс, и, водя зрачками из стороны в сторону, хрипло объявил, что следующая песня посвящается писателю Климу Нелипову, удостоившему «Прямой эфир» великой честью. Шквала аплодисментов не последовало, что сильно расстроило Клима, и он даже не понял, о чем была посвященная ему песня, и кто – мужчина, женщина или собака – ее провыл. Но всё-таки поклонники Клима и обожатели книги «Глисты в желе» не заставили себя долго ждать. Не прошло и минуты, как заглох последний аккорд, и к столику подлетела кучка девушек. Они одновременно щебетали, размахивали руками и голыми коленками, крутили головушками, рассекая воздух косичками и закрученными прядями, отчего очень напоминали сброшенные с самолета в партизанский лес листовки с требованием прекратить сопротивление и сдаться.

Клим несказанно обрадовался своим почитателям, немедленно усадил всех за стол, а кому не хватило стульев, позволил взгромоздиться себе на колени. Девушки, перебивая друг друга, принялись расхваливать шедевры Клима Нелипова, при этом успевая набивать рты кладбищенским салатом и запивать его коктейлем из бутылок. Они напоминали веселых и голодных козочек, которым удалось забраться в бабушкин цветник. Кабан, на которого взгромоздились сразу две девицы, выглядел беспокойным и кидал по сторонам тревожные взгляды. Можно было подумать, что на его ляжках стоят утюги, и они медленно нагреваются, но дотянуться до розетки, чтобы отключить их, нет возможности.

– Ты гениально, гениально пишешь! – восклицала самая одухотворенная читательница, коверкая голос искусственным акцентом, чтобы походить на иностранку. – Я зачитываюсь тобой до дыр!

– И я до дыр! – поддержала вторая обожательница, которой очень понравилось эта меткая метафора.

– И я! И я! И я! – запищали все книголюбки разом.

Кабан стал пунцовым. Одна половина его рта улыбалась, а другая нет. Он не знал, куда деть свои большие угловатые руки. Клим попытался провести социологическое исследование и выяснить, что более всего понравилось поклонницам его таланта в «Глистах», но девица с акцентом ответила коротко и исчерпывающе:

– Всё подряд!

Кабан медленно сползал под стол. Одна из девушек, сидящих на его коленях, стала изображать наездницу и, весело размахивая руками, закричала: «Но-о-о, лошадка! Скачи, скачи!» А другая принялась расстегивать верхние пуговицы на его рубашке и отрывисто шептать:

– Как мне нравятся… вот такие, как ты, писатели… настоящие писатели… сильные, плечистые… с таким интеллектуальным лицом… и такие… ммм… пахучие…

Библиофилка, которая косила под иностранку, крепко обвила руками шею Клима, подобно шарфику, стала трогать пальчиками его лицо и хихикать. У Клима сформировалось подозрение, что девушки подсели к нему не столько для того, чтобы высказать свое восхищение его талантом. Подозрение усилилось после того, как поклонница шумно и влажно зашептала ему прямо в ухо:

– Ведь ты научишь меня писать романы, милый? Скажи, научишь? Я так страстно хочу научиться писать романы! Я просто горю от желания! Меня одолевает бурная фантазия. Ну, где же твое орудие труда? Покажи же мне его, черт тебя подери…

Она вливала в него стакан за стаканом. Кабан съехал под стол и потянул за собой скатерть. Девушки завизжали от восторга. Официант, окончательно превратившись в ящерицу, юркал среди колонн, сверкал глазками-бусинками и, как себе в норку, таскал Климу все новые и новые блюда. Клим хоть и догадывался, что эти блюда он ворует с соседнего стола, но возмущаться у него не было сил. И Кабан ничем не мог помочь, потому как лежал под столом, стучал о пол головой и слабым голосом возвещал:

– Братва… Опаринские… Братва…

Клим плохо помнил, как они выбрались на улицу и как добрались до дома. Пришел он в сознание в своей постели. Было утро. Веселое солнце писало во все стороны золотыми лучами. В дверь кто-то настойчиво звонил и стучал. Клим добрался до нее на четвереньках, но чтобы дотянуться до замка, ему пришлось подняться на ноги, и от этого незамысловатого телодвижения он едва не умер. Климу казалось, что он превратился в сообщающийся сосуд, по которому туда-сюда перекатывался тошнотворный коктейль с запахом губной помады. Клим открыл дверь, с мертвенным безразличием предполагая, что это может быть Артаусов. Но на пороге оказались две хмурые тётки с чемоданчиками, похожие на санитарок из эпидемиологической службы, которые пришли, чтобы сделать прививки от бешенства.

– Мы из издательства «Престо», – объявили они, заходя в квартиру. – Нас прислал Артаусов. Где мы будем работать?

Клим ничего не понимал, беззвучно раскрывал и закрывал рот и пожимал плечами. Ко всему прочему ему мешали сосредоточиться звуки, которые доносились из туалета: буга-га… буга-га… оуууу… «А ведь он, в самом деле, уже не может пить», – подумал Клим. Не дождавшись ответа, женщины застучали каблуками, зашли в комнату Кабана, но сморщили носы и переместились в комнату Клима. Там тоже было не бог весть как свежо, но у женщин не осталось выбора. Они сели за стол, положили на него чемоданчики и выставили из них ноутбуки.

– Где рукопись? – спросили они.

Клим догадался, что Артаусов прислал ему в помощь компьютерных наборщиц, дабы ускорить технологический процесс. Рукописи не было, да ее и не могло быть, потому как гигантские аппетиты Артаусова не увязывались с ограниченными физическими возможностями Клима и Кабана. Наборщицы равнодушно захлопнули ноутбуки и собрались уходить, но тут Клима осенило. Он вручил каждой женщине по диктофону и предложил набирать текст на слух. Женщины поворчали, но согласились – с тем условием, что Клим заплатит им по сто баксов за день работы.

Тут открылось маленькое недоразумение: не считая кредитной карточки, в своих карманах Клим не обнаружил более ничего. То же загадочное обстоятельство вскрылось и у Кабана. Он долго тряс свои брюки, потом тщательно прощупал карманы и со смиренной обреченностью вымолвил:

– Бог дал, бог взял…

– Не бог, – возразил Клим. – Скорее всего, это мои поклонницы почистили наши карманы в поисках сувениров на память. А сколько у тебя денег было?

Кабан не знал, сколько у него было денег. Он их ни разу не считал, и каждый день заталкивал в карманы новые пачки купюр, которые выпирали оттуда, словно буфера у вагона, отчего Кабану даже ходить было трудно. Клим успокоил Кабана, пообещав возместить убытки, и поспешил к банкомату. Банкомат оказался то ли неисправным, то ли пустотелым, и в разряде «Остаток» вывел на дисплей «10 рублей». Клим снова повторил операцию, строго следуя инструкции, старательно ввел пин-код, но результат был тот же. Глупая машина упрямо утверждала, что на кредитной карточке осталось всего десять рублей. «Ни хрена себе погуляли!» – подумал Клим. Он посмотрел по сторонам, увидел очередь фиолетовых людей, окружившую штабеля ящиков для стеклотары, и стал прикидывать, сумеет ли он рассчитаться с наборщицами, если сдаст все бутылки, которые скопились дома. Тут в его кармане запиликал мобильный телефон, и у Клима даже чуть сердце не разорвалось с непривычки.

– Климушка, птичка, солнышко, ягодка! – скороговоркой произнесла трубка голосом Артаусова. – Ты где? Около дома? Стой там, голубчик, я выслал за тобой машину. У тебя съемки на телевидении в три часа… Да, да, тебя покажут на голубом экране. На голубом и на нормальном… Да, по всей стране… Конечно, крупным планом… Что говорить? Я тебе всё объясню…

От страха Климу захотелось по малой и большой нужде, но он сдержался и не пошел домой, потому как там надо было что-то объяснять Кабану и наборщицам, жаждущим денег. Артаусов дожидался его у входа в издательство, и как только «Мерседес» остановился у подъезда, кинулся открывать дверь.

– Опять работал всю ночь? – спросил он, бережно поддерживая Клима под локоть. – Вижу, золотце! Ты сам на себя не похож. У тебя вид, как у пылесборочного мешка от пылесоса. Вот что творчество с людьми делает! Снимаю шляпу перед твоим талантом! Преклоняюсь! Может, пивка выпьешь? Опирайся на меня сильнее! Можешь вообще мне на спину взобраться. Двигай, звездочка, ножками, двигай! Нас директор ждет, не дождется.

В кабине лифта Артаусов предложил Климу жвачку с тройным супермятным вкусом и стал помахивать у своего носа ладонью.

– Шеф занят, у него посетитель, – сказала высокая и тонкая секретарша в облегающем серебристом платье, которое делало ее похожей на селедочку. Она поливала цветы из золотого восточного кувшина и, покачивая бедрами, двигалась вдоль окна.

– Какой еще посетитель! – в гневе воскликнул Артаусов. – Доложи, что сам Нелипов пришел!

«Ого, как он меня представил!» – подумал Клим, искоса поглядывая на ноги секретарши, когда она встала на цыпочки, чтобы полить цветок на шкафу.

Секретарша закатила глазки, пошевелила губками, отчего сразу заиграла ямочка на ее щеке, и нажала кнопку на селекторе:

– Левон Армаисович, пришел… эээ…

– Нелипов, – напомнил Артаусов.

– Нелипов, – сказала секретарша.

– Пусть зайдет! Немедленно! – ответил селектор.

Артаусов победно взглянул на секретаршу и провел Клима в следующую комнату, где из мебели были только стулья, расставленные по периметру, на которых скучали крепкие парни с презрительно-злобными лицами, вооруженные автоматами, пистолетами и наручниками. В это же мгновение широко распахнулась дверь напротив, замаскированная под книжный стеллаж, и на пороге появился круглоголовый, похожий на сперматозоид, коротышка с плохо выбритым двойным подбородком. Он подталкивал под локоть рослую, обширную женщину в сером балахоне, нижний край которого волочился по полу. Женщина явно не хотела выходить, она пыталась схватиться то за дверной косяк, то за ручку, но хозяин кабинета, оставаясь предупредительно-вежливым, неудержимо выталкивал женщину через порог, словно борец сумо своего соперника.

– Лёвик! – жалобно говорила женщина, отчаянно хватаясь за воздух. – Подумай хорошенько! У меня армия поклонников… Люди спят и видят меня во сне…

– Голубушка, ну ничем я не могу тебе помочь! – ослепительно улыбаясь, отвечал коротышка, подсекая руку женщины, чтобы она не смогла схватиться за косяк. – Это мне не выгодно. Как я могу делать то, что мне не выгодно?

Женщина колыхнула своим телом, похожем на грозовую тучу, с усилием перешагнула порог и сразу ослабела, осознав всю тщетность дальнейших усилий. В этот момент Клим ее узнал и чуть не упал ей под ноги. Это была сама Элеонора Фу! Одна из самых знаменитых писательниц! Великий творец любовных романов, чье широкое, смазанное в стороны лицо не сходило с экранов телевизоров и обложек журналов.

При виде литературного божества в столь неожиданной обстановке, Клим на некоторое время одеревенел. На его лице застыла глупая улыбка, и неизвестно сколь долго он таращился бы на именитую писательницу, если бы Артаусов не затолкал его в кабинет директора.

– Очень приятно, очень приятно! – мурлыкающим голосом говорил директор, пожимая ошарашенному Климу руку. – Нам, конечно, давно надо было познакомиться. Садись, пожалуйста! Чай или кофе? – Директор на мгновение перенес внимание на Артаусова и злобно произнес: – Вот же присосалась, как пиявка! Ее теперь так просто не оторвешь!

– Скотина, – Артаусов высказал солидарность с позицией директора, бесцеремонно заглядывая в директорский бар, заставленный бутылками.

– Падла, – еще жестче высказался директор, массируя запястье. – Хорошо, что я в детстве айкидо занимался! – Он снова повернул круглую голову в сторону Клима: – Хочешь молока?

– Козьего? – спросил Клим.

– Нет, лошадиного. Кумыс. Если из холодильничка, то за уши не оттянешь. Лучше водки.

– А это была Элеонора Фу? – спросил Клим, но вовсе не для того, чтобы развеять свои сомнения, а блеснуть эрудицией.

– Ага, – мрачно ответил директор.

– Первый раз ее живой вижу, – поделился радостью Клим.

– Было бы на что смотреть, – отозвался из-за барной дверки Артаусов. Он выудил какую-то бутылку и стал рассматривать этикетку.

– Знаменитая писательница все-таки.

– Сегодня знаменитая, – пробормотал Артаусов, пробуя напиток прямо из горлышка. – А завтра…

– У нее тиражи стремительно падают, – пояснил директор. – Все ее читатели перекинулись на твой роман. Через неделю ее забудут. А ты будешь на пике славы.

– Потому что она умничает слишком, – сказал Артаусов. – И читатели начали потихоньку шевелить мозгами.

– А это очень опасно, – озабоченно произнес директор. – Читатель не должен думать. Он должен тупеть из года в год, из месяца в месяц, и этот процесс должен быть необратимым. Твоя «Глиста», слава богу, потихоньку возвращает всё на круги своя. По степени отупения масс она превзошла даже шедевры Эректа Семиструнного и Маши Сосцовой.

Клима почему-то задело, что его произведение не лучшим образом сказывается на умственных способностях населения.

– А зачем надо, чтобы читатель тупел? – спросил он.

Директор переглянулся с Артаусовым. Клим предположил, что в этот момент они обменялись некой тайной информацией, не предназначенной для него, и его любопытство взыграло еще сильнее, но директор неожиданно сменил тему разговора. Он положил перед Климом несколько толстых журналов с яркими глянцевыми обложками и сказал:

– Почитай по дороге на телестудию.

– Я очень волнуюсь, – признался Клим, перелистывая лощеные страницы с фотографиями элегантных мужчин, красивых часов и дорогих одеколонов. – Меня еще никогда не показывали по телевизору.

– Ничего особенного, – махнул рукой директор. – Главное, не давай никому рта раскрыть. Всех поучай, всем давай советы, которые вычитаешь в этих журналах, и подавай их как свои собственные. Веди себя так, будто тебя пригласили выступить перед детишками в детский сад. Обращайся ко всем в снисходительно-доброжелательном тоне, называй ведущего голубчиком, лапочкой, солнышком.

– Говори всё, что придет тебе на ум, – вытирая губы салфеткой, добавил Артаусов. – Можешь вообще нести полную чушь, но обязательно уверенно, с твердым убеждением в своей правоте, и тогда любая глупость прозвучит как умная и свежая мысль.

– Неужели так просто? – удивился Клим.

– Проще простого, – подтвердил директор. – Так все делают. И ученые, и депутаты, и писатели.

Он подошел к стоящему в углу стеклянному коробу, похожему на аквариум без воды, сдернул с него полотенце, и Клим увидел сидящего внутри, на песчаной подложке, небольшого крокодильчика с неподвижными желтыми глазками. Директор пощелкал над коробом пальцами, но крокодильчик никак не отреагировал.

– Надо дать ему мышь, – посоветовал Артаусов.

– Я давал, – махнул рукой директор и сокрушенно покачал головой. – Не жрет. Надо к ветеринару нести.

– Может, он уже вообще умер? – предположил Артаусов.

– А кто его знает, – пробормотал директор и, скрестив руки, задумчиво уставился на рептилию. Потом резко повернулся к Климу: – А у вас никогда не было крокодильчика?

Клим не успел ответить, так как в кабинет, постучавшись, вошел бородатый, косматый, похожий на лешего, мужчина, молча приблизился к столу и положил на него сине-коричневую книгу.

– Ага! Сигнальный экземпляр! – ожил директор и схватил книгу. Глаза его восторженно горели. Он держал томик высоко, в вытянутых руках, как пылающий факел. Наглядевшись вдоволь, он бережно положил книгу на стол и кивнул Климу: – Полюбуйся на свое очередное детище!

Клим склонился над книгой. Она была значительно толще, чем первая, а имя автора «Клим Нелипов» теперь занимало больше половины обложки. Название, словно бедный родственник, приютилось где-то сбоку: «Каблуки в ушах».

– Такая толстая, – удивился Клим, взвешивая книгу на ладони. – И когда это я успел написать?

Артаусов и директор сдержанно захихикали.

– Твой опус занимает всего пятьдесят страниц, – пояснил Артаусов. – А остальные пятьсот – расписание электричек и справочник для поступающих в вузы.

Клим не поверил, полистал книгу и убедился: да, книга начинается «Каблуками в ушах», а потом как-то незаметно, с нового абзаца, без всяких заголовков, тем же шрифтом идет расписание движения электричек между станциями «Таранки» – «Дворище», словно это было продолжением романа, несущее в себе некий глубинный замысел автора.

– А разве… – протянул Клим и осекся. Он хотел сказать, разве это честно? разве можно так обманывать читателей, которые платят деньги за литературный шедевр Нелипова, а вовсе не за расписание? Директор понял, что он хотел сказать, и с глубоким убеждением в своей правоте выдал:

– А где тут написано, что роман Нелипова занимает всю книгу целиком?

– Нигде не написано, – за Клима ответил Артаусов. – И потому нет никакого обмана. Хочешь почитать Нелипова? Пожалуйста, открывай и читай. Вот его гениальное произведение шелестит на пятидесяти страницах. А остальное – это своеобразная упаковка.

– Упаковка всегда должна быть больше самого товара, – умозаключил директор. – Например, коробочка для бриллианта. Несмотря на то, что в коробочке запросто штук двадцать брюликов поместиться, никто не жалуется, что там оказывается всего один.

– Ну да… конечно… – со смешанным чувством произнес Клим. – А почему вы не захотели издать только мои пятьдесят страниц без всяких электричек?

Артаусов фыркнул, а директор терпеливо разъяснил:

– Читатель любит толстые книги. А ты пока еще мало написал.

– И вообще, читатель пошел жадный, – добавил Артаусов, поглядывая на неподвижного и безучастного ко всему крокодильчика. – Ему чем больше, чем лучше. Ему что колбаса, что книга… Может, Климу взять крокодила с собой в телестудию?

– Зачем? – отрывисто спросил директор.

– Фишка, – так же отрывисто ответил Артаусов.

Тут директор вспомнил, что Клим опаздывает на съемки телепередачи, и принялся выставлять его из кабинета. Однако Клим, сопротивляясь со стоицизмом Элеоноры Фу, всё-таки успел пожаловаться, что на его кредитке осталось всего десять рублей. Уже из-за двери директор пообещал приложить все силы к тому, чтобы Клим не знал материальных затруднений.

Глава девятнадцатая

По пути в телестудию Клим успел просмотреть журналы и глубоко вникнуть в суть тех советов, которые дали ему директор и Артаусов. Он настолько добросовестно подготовился к прямому эфиру, что пульс его не превышал семидесяти ударов, а на лице крепко засело презрительно-высокомерное выражение.

Оказавшись в дебрях телезвезд, софитов, грима и электроники, он все-таки немного оробел, особенно после того, как мелкая и подвижная, как хомячок, девушка с папкой под мышкой накричала на него:

– Нелипов! А где тексты зрительских звонков?

Клим не понял вопроса, уточнить постеснялся и повернулся к девушке спиной, прикидываясь ненормальным или глухим, но девушка обежала вокруг него и даже замахнулась на него папкой.

– Тексты где? Или вы думаете, что я за вас их писать буду?

– Какие тексты? – беззаботно улыбаясь, спросил Клим.

– Вас что, не предупредили? – возмутилась девушка. – «Престо» как всегда в своем амплуа! У вас там думают, что нам тут больше делать нечего, как тексты сочинять! У вас еще есть пятнадцать минут, садитесь в гостевой и пишите. На три звонка, больше не надо.

Наверное, вид у Клима был настолько растерянным, что сердитая девушка сжалилась над ним. Она посадила его за стол, дала бумагу и объяснила, что Клим должен написать тексты, которые якобы будут произносить благодарные читатели, позвонившие в студию во время прямого эфира. На самом же деле эти тексты зачитают специально для этого нанятые студенты театрального училища, которые сидят у микрофона в соседней комнате.

– А я думал, что звонят настоящие телезрители, – разочарованно произнес Клим.

Девушка фыркнула.

– Зрителям больше делать нечего, как названивать нам, а нам больше делать нечего как слушать их долгое и бессмысленное мычание. Вы знаете, сколько стоит минута эфирного времени?

Пока Клим сочинял пафосные речи от благодарных читателей, к нему подошла гримерша и, брезгливо толкая его голову из стороны в сторону, словно гнилой арбуз по овощному прилавку, стала что-то рисовать на его лице мягкой кисточкой. Почему-то эту процедуру Клим сравнил с намыливанием шеи висельнику. Потом ему привесили на брючной ремень какую-то железную штуковину, похожую на взрывчатку шахида, обмотали проводом и вытолкнули под софиты. Клим вспомнил все советы и, не дожидаясь, когда ведущий представит его зрителям, сразу начал рассказывать, как он падал в самолете, летящем над нигерийской пустыней, как врачи отрезали и продали его почку, и как его ударило молнией среди чистого поля в ясную погоду. Ведущий порывался что-то спросить у него, но Клим презрительно смеялся над ним, называл его «голубчиком», «кроликом» и, загибая пальцы, начинал учить главным правилам обольщения женщин. Неимоверными усилиями ведущему удалось воткнуть в эфир звонок от благодарного читателя. Студию заполнил захлебывающийся от восторга голос девушки. Она с выражением читала то, что Клим написал несколько минут назад:

– Мы вас так любим! Мы вас так обожаем! Ваши книжки такие чудесные, такие интересные, оторваться просто невозможно! Спасибо, что вы есть, что вы такой хороший, такой талантливый («Вот же кукла говорящая! – подумал Клим. – Отредактировала! У меня было «гениальный», а не «талантливый»). Вы изменили всю мою жизнь, я теперь не могу дня прожить, чтобы не почитать ваши нетленные произведения, и я чувствую, как умнею прямо на глазах, как разрастается мой интеллект, как мой недюжинный разум крепнет с каждым прочитанным абзацем ваших шедевров…

На другие звонки не хватило эфирного времени, потому как Клим с ожесточением стал учить ведущего правильно завязывать галстук и пользоваться виагрой. Какие-то люди, стоящие за софитами и камерами, делали страшные лица, скрещивали над головой руки, и ведущий с гипсовой улыбкой уже встал с дивана, показывая, что пришла пора прощаться, но Клим не мог остановиться, потому что очень хотел рассказать, как нужно выпивать и при этом не превращаться в свинью, и как извести тещу с белого света без криминала. Его все-таки вытолкнули со съемочной площадки, воспользовавшись рекламной паузой, горячо поблагодарили, а девушка с папкой под мышкой даже попросила подписать ей книгу «Глисты в желе».

С этого дня Клима стали узнавать. Первый раз это случилось у банкомата, где стоящая за ним в очереди женщина нагло заглянула ему в лицо и тоном, будто оказывала величайшую услугу, заявила:

– Я, между прочим, видела вас по телевизору. В самом деле писатель? Надо же, какой молодой…

Первым порывом Клима было извиниться перед женщиной за то, что его изображение появилось на экране телевизора без ее на то согласия, но подошла его очередь получать деньги, и он занялся банкоматом. Сумма, которая оказалась на кредитке, ошеломила его. Сто двадцать тысяч рублей! Наверное, Артаусов рассчитался с ним за новую книгу. Желая сразить высокомерие женщины одним ударом, Клим затребовал всю сумму, и с удовольствием наблюдал, какой эффект производит на людей банкомат, лязгая металлическим языком и выбрасывая из своих недр сотни купюр.

Днем позже Клим вдвое увеличил жалованье Кабану, вменив ему новые обязанности. Теперь Кабан должен был самостоятельно ходить по кафе и барам с двумя диктофонами, подсаживаться то к одной, то к другой шумной компании, и записывать все звуки, которые будут роиться вокруг него. Весь этот бесконечный, путанный, тоскливый и вульгарный словесный мусор Клим отдавал наборщицам. Материала было так много, что женщины, не разгибаясь, работали с утра до позднего вечера, ежедневно отсылая в издательство тяжеловесные текстовые файлы, подобные беременным свинкам. Но Артаусов оставался недовольным, он почти каждый час звонил Климу и, щедро приправляя свою речь ласкательными эпитетами, орал, что мало, мало, мало, и нужно еще, еще и еще.

Догадавшись, что всё издательство «Престо» теперь крепко завязано на нем, Клим решил не терять времени даром и выжать из ситуации максимальное количество удовольствий. В приемной директора ожидали своей очереди на аудиенцию люди, большинство из которых, судя по гордо-потрепанному виду, были непризнанными литературными гениями. Клим пожалел, что не взял с собой диктофон, чтобы с пользой для дела коротать время в очереди. Но секретарша, узнав Клима, немедленно сообщила об этом директору, а директор тотчас попросил его зайти. В кабинете Клим стал свидетелем того, как директор выпроваживает длинного, худого, высохшего, как старое удилище, гражданина в сером плаще и широкополой шляпе. Гражданин, сжимая в кулаке курительную трубку, похожую на пистолет, мучительно подыскивал повод, чтобы задержаться, а директор настойчиво подталкивал его к двери, очень приветливо при этом улыбаясь. Решающая схватка произошла на пороге кабинета, и Клим едва успел отскочить в сторону, чтобы невольно не оказать помощь посетителю.

– Уф! – с облегчением произнес директор, когда, наконец, закрыл за гражданином дверь, и промокнул платком лоб. – Присаживайся, дорогой мой! Я тебя случайно не задел локтем? Нет? Какой счастье! Кофе, чай, кумыс?

– А кто это? – спросил Клим, развалившись в кресле.

– Эрект Семиструнный, – скорчил пренебрежительную гримасу директор. – Одно время читатель неплохо подсел на его бредятину, и мы выдавали приличные тиражи. Но теперь его никто не читает, все перекинулись на тебя… Какие проблемы, друг мой? Что мешает великому творческому процессу?

Клим начал жаловаться на стесненные жилищные условия, которые ухудшают своим присутствием наборщицы, и директор, слушая его вполуха, вызвал Артаусова.

– Безобразие! – строго сказал он подчиненному, когда тот появился в кабинете. – У нашего главного писателя нет нормальных условий для труда и отдыха! Почему он до сих пор ютится в двухкомнатной квартире? Почему должен стоять в очереди в туалет и жарить себе яичницу?

Артаусов, согнав все складки лица на лоб и переносицу, смотрел на директора виновато и подобострастно, и при этом безостановочно кивал, как китайский болванчик. Клим понимал, что издатели разыгрывают перед ним спектакль, и директор рассержен на Артаусова не больше, чем на полудохлого крокодильчика, но всё равно получал удовлетворение.

– Во-первых, подыскать Климу другую квартиру, – ставил задачу директор. – Трехкомнатную… Нет, четырехкомнатную. Желательно поближе к нам. Во-вторых, нанять для него уборщицу и повара. В-третьих, в лучшем фитнес-центре приобрести для нашего друга клубную карту с ежедневным массажем, сауной, солярием и парикмахерской…

– И бассейном! – вставил Клим. – Я плавать очень люблю.

– И бассейном, – взмахнул указательным пальцем директор.

– А телохранитель? – напомнил Артаусов.

– А у меня уже есть, – сказал Клим, вовремя сообразив, что содержать двух телохранителей ему будет накладно даже с таким огромным заработком.

Директор задумался, перебирая в уме весь перечень заморочек, которыми обычно пользуются VIP-персоны. Сам он был человеком скромным, несмотря на свое стремительно разбухающее состояние, и позволял себе лишь коллекционирование вилл на южном берегу Франции и Испании.

– Что мы еще можем для тебя сделать? – спросил он.

Клим обещал подумать, но новые условия труда и отдыха оказались настолько насыщенными и увлекательными, что он сразу забыл о своем обещании. Особенно ему понравился массаж, который в четыре руки делали симпатичные, относительно одетые девушки. После такого массажа Клим некоторое время чувствовал легкий стыд и слабые угрызения совести, которые, впрочем, всякий раз бесследно проходили. Из фитнес-центра Клим возвращался в новые апартаменты, где его ждал повар, молодой узбечонок, нагло утверждавший, что он китаец по имени Дзинь-Дзяминь. Клим сытно обедал, съедая китайский плов или китайский лагман, после чего спал на широкой двуспальной кровати с тюлевыми занавесочками. Кабану, который приходил поздно вечером, Клим говорил, что весь день собирал материал на мусорных свалках, вокзалах и в грязных пивнухах. Кабан верил, жалел Клима и с плохо скрытой завистью предлагал поменяться. Две тысячи рублей, которые Клим платил ему каждый день, были для Кабана настолько большой, не умещающейся в сознании суммой, что перестали стимулировать его рвение, и в поведении Кабана стала просматриваться ностальгия по дегенерации и абстинухе. Клим заметил, что Кабан стремительно теряет интерес к чистым кафе, белым скатертям, сверкающим бокалам и вышколенным официантам, в среде которых проводил каждый вечер. И его снова неудержимо тянет на социальное дно, как камбалу на глубину. И он непременно ходил бы в мятой и грязной одежде, если бы не уборщица, которая прониклась к Кабану материнской любовью, и каждое утро, пока он спал, стирала и гладила его брюки и рубашку. Клим со своей стороны, заставлял Кабана бриться, и не реже одного раза в три дня водил его в парикмахерскую.

Но однажды Кабан взбунтовался. Это случилось в тот день, когда в свет вышли сразу две очередных книги Клима «Штопор в заднице» и «Мажьте солидол на хлеб!» с общим тиражом один миллион двести тысяч экземпляров, мгновенно ставшие общенациональными бестселлерами. По этому случаю Клим велел Дзинь-Дзяминю приготовить запеченную в ананасах осетрину, фаршированную мясом омаров, да пригласил цыганский ансамбль. Но Кабан не оценил широту души своего подопечного. Он ввалился в квартиру около полуночи, обильно поливая лакированный паркет кровью. Клим испугался, хотел вызвать «скорую», но Кабан, стоя на четвереньках, попросил водки. Клим поднес ему рюмку. Кабан по-звериному зарычал, боднул головой дверь на кухню и там долго искал подходящую посудину, по виду напоминающую граненый стакан. Ничего похожего среди шедевров чешских стеклодувов он не нашел и отправился в ванную, где на полке, над джакузи, стоял стакан для зубных щеток. Выкинув щетки на пол, Кабан наполнил стакан водкой, выпил, жадно чавкая и проливая мимо рта, и немедленно залился горькими слезами. Клим удивился так, как если бы увидел говорящую лошадь. На все вопросы Кабан отвечал медвежьим ревом и бился головой о пол.

После долгих и упорных попыток найти единую систему общения, Климу удалось выяснить, что у Кабана выбиты два зуба, разбиты губы, нос, очень болит в паху и саднит в области почек. Оказалось, что в каком-то баре группа подростков заметила в его руке диктофон. Кто-то из молодых людей принял его за кукиш, кто-то – за пистолет, а кому-то увиделась на диктофоне символика ненавистного ему футбольного клуба. Что было дальше, Кабан помнил смутно. Его вытащили на улицу, повалили на асфальт и стали прилюдно избивать ногами.

– У нас даже опаринские так не бьют, – всхлипывая, жаловался Кабан и всё полоскал и полоскал рот водкой, каждый раз забывая ее выплюнуть. – У нас кулаками машут больше ради понта, чтобы побольше шуму, побольше поломанной мебели. А эти точно метили по почкам да по зубам.

Он два раза ковырнул осетрину вилкой, но есть не стал, а в цыганский хор кинул стул и завыл дурным голосом: «Домой хочуууу!» Словом, праздник не удался. На следующий день Клима поднял с массажного стола телефонный звонок. Беспокоили из популярного женского журнала.

– Уважаемый Клим Нелипов! – заманчивым голосом сказала редактор Отдела Брошенных Женщин. – Не могли бы вы стать постоянным комментатором в нашей рубрике «Аспекты одиночества»? Ваше мнение по самым злободневным вопросам жизни, бесспорно, заинтересует целые полчища наших читательниц.

Клим хотел сказать, что сейчас он занят работой над новым романом, но редактор будто предвидела его ответ и добавила:

– Вам ничего не надо будет писать! Все комментарии за вас уже написаны. Нам нужно только ваше согласие. Поверьте мне, читательницы будут в восторге только от одного вашего имени!

Клим согласился, тем более что редактор пообещала расплатиться за эту услугу романтическим вечером в обществе одиноких женщин, вести который будет она сама. Клим вернулся домой и, увидев, что его телохранитель всё еще пребывает в бедственном положении, решил подарить ему выходной. Но, как назло, позвонил Артаусов и запальчиво сказал, что нужно еще, еще и еще. Тогда Клим отправил Кабана в дом престарелых, посоветовав ему прихватить в качестве гостинцев апельсины и печенье. «Там тебя никто не обидит!» – поддержал моральный дух товарища Клим и подумал, что соскучившиеся по общению старушки перескажут Кабану всю свою жизнь, из чего потом можно будет состряпать книгу о новых похождениях Дверной Ручки.

Но творческие планы круто поменял директор «Престо» Левон Армаисович. Как уже не раз было, за Климом срочно выслали «Мерседес», но повезли не в издательство, а на набережную Москвы-реки. Машина остановилась у причала, рядом с которым покачивался на волнах и терся бортом об амортизаторы маленький кораблик. Директор шел навстречу с распростертыми руками.

– Дорогой мой друг! – сказал он, обнимая Клима. – Прости, что я оторвал тебя от великого творческого процесса. Но я думаю, что тебе будет приятен наш коллектив, общество скромных тружеников издательского дела.

С этими словами директор провел Клима по трапу на борт кораблика. На палубе, прикрытой от солнца лохматым тентом, было полно народа, хрипела музыка, ломился от яств длинный стол. Кораблик тотчас отчалил и начал полоскать свой нос в грязно-желтой речной воде.

– Господа! – по-прежнему обнимая Клима одной рукой, объявил директор, и публика сразу притихла. – Представляю вам нашего лучшего автора Клима Нелипова.

Раздались аплодисменты, похожие на то, как хлопают крыльями жирные, никогда не летавшие домашние гуси. Официант в тельняшке поднес шампанское. Сердце Клима наполнилось слезной истомой и бесконечной благодарностью. Он смотрел на незнакомые лица (знакомы были только секретарша и Артаусов), и видел в них столько неподдельной благодарности, что даже устыдился своих новых условий труда и отдыха, в особенности ему стало стыдно за свое поведение во время сеанса массажа. Словно фотовспышки повсюду сверкали взгляды. Редакторы, корректоры, верстальщики, художники аплодировали ему, хотя Клим сам готов был аплодировать им, этим людям, которые материализовали его мысли, придали им товарный вид и распространили среди народа. Не удержавшись, Клим захлопал в ладоши, нечаянно задел локоть директора, и тот плеснул шампанское себе на пиджак.

– Ерунда, – сказал директор, снимая подмоченный пиджак и выкидывая его за борт. – Всё это теперь ерунда в сравнении с колоссальной величиной, именуемой Клим Нелипов.

– А по случаю чего праздник? – поинтересовался Клим, поглядывая на официантку в тельняшке, которая несла два ананаса, прижимая их к груди, и оттого казалось, что она держит в охапке четыре ананаса.

– По случаю того, что всё у нас хорошо, – мягко улыбнулся директор. – И наш корабль идет верным курсом.

Молодой человек с узкими глазами и косичкой, кренясь из стороны в сторону, как во время шторма, наполнил свой бокал до краев, вышагнул на середину палубы, отчего женская часть коллектива озорно завизжала, и выговорил тост:

– За Клима Нелипова! За этого классного парня, которому мы обязаны всем этим…

Он резко вскинул голову, будто к его косичке прицепили якорь, и вылакал до дна. По лицу директора пробежала едва уловимая тень.

– Всем этим, конечно, вы обязаны мне, – корректно поправил он. – А Климу Нелипову по гроб обязаны читатели. За то удовольствие, которое он доставляет своими произведениями.

За столом прогремело троекратное «ура», молодого человека с косичкой куда-то незаметно и бесшумно отволокли, и директор снова обнял Клима за плечо.

– С тобой хочет встретиться один человек, – сказал он и повел Клима по крутой лестнице вниз.

– Какой человек?

– Очень важный человек, – осторожно уточнил директор. – От которого очень многое зависит. Например, какие книги можно издавать, какие надо издавать, а какие нельзя ни под каким соусом.

– Министр культуры, что ли? Или главный цензор?

– Вроде того, – произнес директор и почему-то побледнел. – Его зовут Роман. Просто Роман. Запомнил?

Они прошли через салон, на диванах которого сидели люди в военной форме с гранатометами и безоткатными орудиями в руках, перетянутые пулеметными лентами, обвешанные взрывчаткой и минами. Один из них заставил Клима поднять руки вверх и погладил его под мышками. Вторая лестница, еще более крутая и опасная, чем первая, вела на носовую палубу. В отличие от кормовой палубы, здесь было пусто, лишь якорная лебедка торчала посреди, словно гильотина на эшафоте. На самом носу в раскладном шезлонге сидел пожилой мужчина, облагороженный сединой, и держал леску, которая уходила через бортовое отверстие в воду. Увидев его, директор втянул голову в плечи и слегка ссутулился. Клим понял, что это и есть Роман.

– Ни хрена не клюет, – произнес Роман, мельком глянув на директора.

– Воскресенье, – оправдывающимся голосом сказал директор. – Люди отдыхают, кидают в воду хлеб, вот рыба и обожралась.

– Вот-вот, обожралась, – согласился Роман, но леску не отпустил.

– А это Клим Нелипов, – сказал директор и похлопал Клима по плечу. Роман мельком взглянул на гостя.

– Уши великоваты, – сказал он, вытягивая леску, на которой вместо крючка болтался кусочек сосиски.

– Подретушируем, – тотчас ответил директор.

– Но статистика улучшается, – продолжал вполголоса бубнить Роман, будто он разговаривал с сосиской. Подтянув узелки, он снова отправил леску с наживкой за борт. – За этот месяц читатели отупели еще на семнадцать процентов, и общее число пришедших в норму теперь составляет сорок три процента. Так держать, хлопцы!

– Мы изо всех сил стараемся, Роман, – оживился директор и снова похлопал Клима по плечу. – Отпустили Эректа Семиструнного и Элеонору Фу.

– Давно пора было. Но до поэтов вам еще далеко. Те только на песнях семьдесят шесть процентов тупости набрали. А слова-то какие удачные подбирают! Классика! «Я тебя люблю, оттого что бу-бу-бу, – пропел он, – а ты меня ревнуешь, оттого что в ус не дуешь».

– Поэтам легче, потому что молодежь больше песни любит, – стал оправдываться директор, – а читать книги совсем не хочет.

– Вот и думай, как привить у молодежи любовь к чтению, – сказал Роман. Он вытащил наживку, поплевал на нее и опять отправил за борт. – Присаживайтесь! Что стоите, как пни!

Клим и директор огляделись, но на палубе не было решительно ничего, на что можно было бы сесть, если не считать лебедки, жирно смазанной солидолом. Директор строго взглянул на Клима, как бы отвечая на его недоумение, кивнул головой и сел прямо на палубу, по-турецки скрестив ноги. Клим последовал его примеру.

– Как называется твоя последняя книга, сынок? – спросил у Клима Роман.

Клим, не ожидавший такого вопроса, задумался. Название начисто вылетело у него из головы, но на помощь пришел директор.

– «Мажьте солидол на хлеб!» – доложил он.

– Тираж?

– Шестьсот тысяч.

Роман поморщился и покачал головой.

– Я тебя о настоящем тираже спрашиваю, а не о том, с какого ты налоги платишь.

– Один миллион пятьсот тысяч, – сконфузившись, ответил директор.

– Неплохо. Но с солидолом пока сделаем перерыв и возьмемся за настоящую литературу. Я думаю, этот мальчик справится.

Директор незаметно ткнул Клима в бок и восторженно сверкнул глазами, мол, гордись, парень, оказанным тебе высоким доверием.

– Какую книгу сегодня читает весь мир? – спросил Роман риторически, готовясь сам же и ответить, но директор успел встрянуть:

– «Гарри Поттера», конечно.

– Через месяц ты должен выпустить новый роман Клима Нелипова «Харри Фоттер». Или «Марри Идиотер». И чтоб заголовок был выполнен таким же готическим шрифтом, и оформление как две капли воды было похоже.

– Заманчиво, – оценил директор и даже порозовел от азарта. – Но англичане могут в суд подать.

– Могут, – согласился Роман. – И наверняка подадут. Но пока они это сделают, ты успеешь десять книг нашлепать и продать миллионными экземплярами.

Масштабность аферы, в которую его втягивали, поразила Клима, и он почувствовал острую нехватку воздуха. Пришлось ему раскрыть рот и часто дышать, как собака на жаре.

– Так это ведь… – произнес он, но заткнулся. Хотел сказать: «Это нечестно», но постеснялся категоричности и однозначности выражения и исправился: – Так это же нехорошо!

Роман очень приятно рассмеялся, и директор поддержал его нервным смешком.

– И откуда такой святой мальчик взялся? – спросил он. – «Это нехорошо…» Ошибаешься, дружочек. Это как раз очень хорошо. Весь бизнес на этом построен: есть акула, и есть рыбки-прилипалы, которым тоже кушать хочется, а с акулы, большой и сильной, не убудет.

– Например, – включился в разъяснительную работу директор, – есть известная немецкая фирма «Siemens», а есть ее тень, фирма «Simens». Разница – в отсутствии одной буковки «е», которую покупатель обычно не замечает и радостно покупает дерьмовый ширпотреб за большие деньги.

– Запомни, сынок, нет слова «нехорошо» в бизнесе, – с удовольствием поучал Роман. – Всё хорошо, что приносить прибыль. В армии же существует понятие «военная хитрость»? И никто не считает, что это обман или нечестность. Так и в бизнесе. Здесь много своих хитростей. Например, СПП, Система Прикормки Покупателей. Допустим, производитель сначала выпускает очень вкусный полноценный йогурт. Когда покупатель клюнул, под прежней этикеткой выпускается уже йогурт с крахмалом. Следующий этап – сплошной крахмал с запахом йогурта. И, наконец, последний этап – та же по размерам упаковка, но крахмала в ней в два раза меньше. Через год производитель становится миллионером.

– Так просто? – искренне удивился Клим, боковым умом раздумывая, не наладить ли ему производство йогурта.

– Чрезвычайно просто, – подтвердил Роман. – Главное, побольше воруй, обманывай и наступай.

– А мне очень нравится Система Обрезания, – вставил директор, очень сожалея, что не догадался раньше поговорить с Климом на эту интереснейшую тему. – Глупый бизнесмен напишет на упаковке: «Вкусный, 100 % СОК». А умный как напишет?

– «Очень вкусный 100 % сок», – предположил Клим.

– Нет, он напишет иначе: «Вкусный, 100 %, апельсиновый». А где-нибудь на дне упаковки малюсенькими буквами добавит: «Напиток».

– И сока там, конечно, не будет? – догадался Клим.

– Конечно. Там будет водичка с запахом апельсина. Но какие претензии к производителю? Он обо всем предупредил покупателя.

– Даже мой внучек как-то попался на этой уловке, – сказал Роман и тепло улыбнулся, словно это было очень приятное воспоминание. – Купил в супермаркете нечто в роскошной упаковке с надписью: «Для шашлыка парной, свиной». Он думал, что это окорок, а оказался ливер.

Директор рассмеялся и раскрыл рот, чтобы рассказать еще одну веселую историю, но Роман хлопнул ладонью по горячей палубе и вернул разговор в прежнее русло.

– Следующее: Нелипову нужна слава, – сказал он, в очередной раз вытягивая леску с огрызком сосиски. – Объясню нашему юному другу, как ее можно достичь. Славу приносят две вещи: честь и бесчестье. Первый путь трудный, он может занять всю жизнь. Надо стать учителем, пахать на грошовую зарплату, поднять и воспитать целое поколение хороших людей. Или пойти работать сельским врачом, который не берет взяток, потому что не дают, и лечить старух просто за совесть, из жалости. Или военным – торчать в гнилом простуженном гарнизоне где-нибудь в Беринговом проливе, стеречь, чтобы иностранцы не разворовали нашу рыбу, а то ее наши миллиардеры разворовать не смогут; дослужиться до седины в сорок лет, до остеохондроза, гипертонии, вечно снимать чужие углы, любить верную жену и своих стойких детишек.

– Это долго, – поморщился директор. – Нам это не подходит.

– Да, намного легче и быстрее сделать славу на бесчестье, – продолжал Роман. – Вот блестящий образец – Моника Левински! Гениально сработала девушка!

– Но она теперь замуж не выйдет! – высказал сомнительную мысль Клим.

Роман вскинул верх седые брови.

– Что ты, малыш! Да ее женихи разрывают на части! Кому не хочется прикоснуться к ее славе, приподняться на ее грязной волне? Ее муж будет гордиться, что жена имела связь с самим президентом США, он будет счастлив только от того, что его жена делает ему то же самое, что делала аж самому президенту! К тому же он легко сможет зарабатывать большие деньги. Например, раздавать интервью. Чего стоит ответ только на один вопрос: «Скажите, чувствовали ли вы себя президентом Соединенных Штатов, когда ваша жена делала вам…» Так что, мы выбираем этот путь.

Директор встрепенулся и вытянул шею, готовясь получить очередное указание.

– Надо запустить в прессу информацию, что Клим Нелипов педофил, – сказал Роман.

Клим взвился, словно палуба превратилась в гигантскую сковородку, но директор успел схватить его за руку и не без усилия вернул на место.

– Роман, но это криминал, – аккуратно возразил он.

– Хорошо, – на удивление легко согласился Роман. – Тогда сделаем его обычным педиком и зоофилом. Дадим фото в газете, где он развлекается с ослицей.

– Нет, я не могу! – в ужасе воскликнул Клим, и его прошиб горячий и липкий пот. – Я не хочу… я… я против этого… это выше моих сил…

Он так завелся, что Роман начал хмурить брови, и директор, испугавшись последствий, принялся постукивать и поглаживать Клима между лопаток, словно успокаивал: не горячись, потом во всём разберемся.

– «Не могу, это выше моих сил», – недовольно проворчал Роман и сплюнул. – Глупый сопляк! Знаешь почему русские бедные, а американцы богатые? Да потому что американцы за доллары готовы на всё. Абсолютно на всё! У них есть популярное телешоу «Давай на спор!» Ведущий предлагает кому-то из толпы за деньги сожрать дерьмо, или окунуть голову в помои, или вылизать чужую задницу. Желающих отбоя нет. Все улюлюкают, хлопают, радостные такие! А у нас, где с Запада переняли почти всё, это шоу не идет. Из-за таких как ты. Он, видите ли, даже ради собственной славы ослицу отодрать не может!

Роман замолчал, сосредоточенно перебирая в пальцах леску. Директор застыл в тревожном ожидании резюме, напоминая скульптуру Будды. Клим шумно сопел и слизывал с верхней губы капельки соленого пота. Но вывода так и не последовало, и не наступило ясности: настаивает ли Роман на своем или же простил Климу его дерзость. Отправив леску за борт, Роман откинулся на спинку шезлонга и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Едем дальше. Надо подготовить Нелипову две премии. «За выдающийся вклад в отечественную культуру» и «За особые заслуги в области лингвистики и национального фольклора». (Директор вынул из кармана блокнот, ручку и стал записывать). Открыть личный сайт Клима Нелипова в интернете. Дать серию мощных и скандальных публикаций в ведущих газетах и журналах… Ты успеваешь записывать?

– Успеваю, Роман.

– Следующее: договориться с ликероводочным заводом о выпуске водки «Климовка» и «Нелиповка». А также наладить производство коньяка «Литературного» с портретами Пушкина и Нелипова. И, наконец, чтобы он не слезал с экранов телевизоров! Чтобы прописался на них! В каждой передаче, в каждом шоу должна маячить физиономия Нелипова!

Сказав это, Роман вдруг замолчал, надел на голову белую тряпичную кепку, сложил на груди руки и задремал. Директор ущипнул Клима за щеку, приложил палец к губам и повел за собой на лестницу. У Клима кружилась голова и шумело в ушах – настолько сильно, что он даже не услышал музыку, которая гремела на кормовой палубе.

– Разве я смогу написать книгу про волшебников? – растерянно спросил он директора, которому уже поднесли бокал шампанского.

– Конечно, сможешь, дружище! Конечно, сможешь! – воскликнул директор, отхлебнув из бокала. Он очень был доволен встречей с Романом, отличное настроение хлестало через край. – Пиши всякую лабуду. Бред сивой кобылы. Чем бредовей, тем лучше. У тебя была героиня Дверная Ручка? Теперь пусть будут Волшебник, Фея, Гномик, Домовой, тротолли… или как их? брокколи…

Схватив за руку раскрасневшуюся корректоршу, директор пустился с нею в пляс. Глядя на него, Клим подумал, что надо срочно отправлять Кабана с диктофоном в психиатрическую больницу, записывать бредни шизоидов для новой книги «Харри Фоттер».

Глава двадцатая

Напрасно Клим надеялся, что директор забудет про славу. Про ту самую дурную славу, которую велел навесить на Клима всемогущий Роман. Не прошло и трех дней после прогулки по Москве-реке, как директор срочно пригласил Клима к себе и выслал за ним машину.

Вместо «Мерседеса» приехал микроавтобус с затененными стеклами, но Клим не придал этому значения, как и тому, что в машине сидели трое здоровых парней с подозрительными физиономиями. Пока Клим раздумывал о том, не выпросить ли у директора путевку на Канарские острова, машина подъехала к Красной площади и остановилась перед Васильевским спуском.

– А где Левон Армаисович? – спросил Клим, глядя то в одно, то в другое окошко.

– Он ждет тебя около Мавзолея, – криво усмехаясь, сказал один из парней, и тотчас все остальные накинулись на Клима, повалили на сидение, скрутили руки и стали стаскивать с него одежду. Клим приготовился к самому худшему, но все же продолжал яростно сопротивляться, а потом начал звать на помощь, но ему заткнули рот рукой. Весело переговариваясь, парни сняли с него всё, кроме носков, раскрыли дверь микроавтобуса и бережно выставили Клима наружу. Следом за ним из машины вылетела фанерная табличка с надписью: «Я, писатель Клим Нелипов, требую освободить рассадник высокой отечественной культуры издательство «Престо» от налогового бремени!» Дверь тотчас закрылась, парни помахали Климу из окон и посоветовали ему поторопиться к Мавзолею, где его ждет директор с одеждой. После чего машина тронулась с места и скрылась.

Клим, ожидавший ужасных безобразий, вздохнул с облегчением и на короткое время почувствовал себя счастливым. Но уже через мгновение в полной мере осознал кошмар своего положения. Клим стоял совершенно голым в самом центре российской столицы городе-герое Москве! Был полдень, вокруг слонялись толпы любопытных людей, и Клим уже через несколько секунд стал объектом их пристального внимания. Прикрыв причинное место фанерой, Клим на полусогнутых засеменил к Мавзолею, извиваясь от стыда, как червь на рыболовном крючке. Очень скоро голый человек привлек внимание многочисленных туристов, которые хотели полюбоваться шедеврами древнего зодчества, а также стремительной стайки подростков на роликовых коньках. Вскоре вокруг Клима образовалась приличная толпа, которая бесстыдно разглядывала его, аплодировала и, морально поддерживая, что-то скандировала. Пожилая иностранка с прической, похожей на гербарий из одуванчиков, схватила Клима под руку и оголила свои фарфоровые зубы, позируя фотографам, при этом она громко восклицала:

– Дас ист натюрлих! Их либе Русланд!

Длинный и робкий юноша, чья вытянутая сливой голова возвышалась над толпой, послал Климу воздушный поцелуй. Какая-то наглая девчонка с пивом привязалась к Климу, требуя подарить ей фанеру. Два подростка на роликах пытались поставить фломастерами на ягодицах Клима свои автографы. У Клима помутнело в глазах от всего происходящего, накатили горькие слезы, но никто этого не замечал, народ оставался жестоким и бессердечным и продолжал веселиться. Не пришлось долго ждать журналистов, которые набежали как татаро-монголы, слегка рассеяв эскорт, и принялись сверкать фотовспышками. Словно орудия тяжелой артиллерии в толпу врезались операторы с видеокамерами на плечах. Один из них пошел рядом с Климом вприсядку, крупным планом снимая все, что находилось за фанерой.

Дойти до Мавзолея Клим так и не смог. Милиционеры со свистками в зубах оттеснили от него толпу, отобрали у него фанеру и тотчас сломали ее об его голову. Скрутив руки, они отвели его в милицейскую машину. В машине Клим расплакался от счастья. Железный фургон с решетками стал для него вожделенной одеждой. Пока его везли в отделение, слезы высохли, и Клим почувствовал громадное облегчение, словно он защитил дипломную работу в своем институте и его с почестями вывели в большую жизнь. «Больше директор не будет надо мной издеваться, – убеждал он себя. – Этого скандала достаточно».

Зато какой фурор произвел он в отделении, когда назвал себя! Милиционеры, чтобы исключить факт самозванства, раздобыли где-то книгу «Штопор в заднице» и сличили фотографию автора с лицом хулигана. Убедившись, что задержанный не врет и действительно является знаменитым писателем Нелиповым, они в клочья изорвали протокол, принесли приличную одежду, забытую в метро пьяным бизнесменом, накатили стакан водки и попросили подписать книги для всех сотрудников отделения. Клим лично вскрыл пачку с новенькими, пахнущими краской книгами, и больше часа старательно выводил расслабленной рукой искренние пожелания Толяну, Коляну, Вовану, Юрку, Саньку, Игорьку и другим достойным защитникам законности и правопорядка. Домой его отвезли на черной служебной «Волге» с мигалками, маячками, светлячками и страшным ревуном.

Сюжет о голом писателе Нелипове, разгуливающем по Красной площади, показали в вечерних новостях все телевизионные каналы. А на следующий день Климу посыпались телефонные звонки от всевозможных коммерческих, политических и правозащитных организаций с предложениями проделать то же самое еще раз, только с другим воззванием на фанере.

Глава двадцать первая

Повалили пригласительные. Каждое утро Клим вынимал из почтового ящика стопку конвертов, за чашкой кофе вскрывал их и с удовольствием читал умилительные тексты о себе, исполненные в самых торжественных, с завитушками и хвостиками, шрифтах: «Многоуважаемый Клим Нелипов! Коллектив ткацко-прядильной фабрики № 6 зачитывается Вашими очаровательными книгами, по достоинству считая их ярчайшим образчиком душевной и проникновенной литературы…» Или так: «Господин Писатель Клим Нелипов! Позвольте величать Вас только так, ибо из современных писателей личный состав нашей гвардейской, дважды орденоносной танковой роты знает и признает только Вас! Ваши книги бойцы прославленной, гвардейской, дважды орденоносной танковой роты читают по ночам запоем и вслух, что даже негативно сказывается на уровне боеготовности (шутка)…» А самое трогательное письмо пришло из роддома: «Дорогой наш, единственный, горячо любимый, обожаемый Клим Нелипов! Ваши книги так полюбились нашим роженицам, что только на прошлой неделе из семерых родившихся мальчиков пятерых назвали Климами, а одну девочку – Климентиной. От чтения Ваших замечательных произведений у молодых мамочек увеличивается количество молока, а младенцы лучше сосут и крепче спят…» Все подобные письма заканчивались приглашениями на посиделки или литературные вечера.

С Кабаном Клим встречался всё реже, потому как Кабан до обеда обычно спал, а ближе к вечеру уходил в психиатрическую лечебницу записывать бредни для «Харри Фоттера», а Клим до вечера был занят либо в фитнес-центре, либо на посиделках в женских коллективах. Тем не менее, Клим аккуратно и своевременно выплачивал Кабану жалованье, оставляя деньги на столе гостиной. Кабан не успевал тратить столь огромные по его понятиям суммы, и пачка купюр на его подоконнике росла изо дня в день. Чем больше становилась пачка, тем более опасливо и недоверчиво поглядывал на нее Кабан. Клим не мог понять, что именно пугает телохранителя, потому как никаких претензий или комментариев не было, лишь однажды Кабан мрачным голосом произнес:

– За три дня я получаю столько, сколько моей тетке три месяца на фабрике горбатиться надо.

В его голосе было столько злобного упрека, что Клим подумал, а не урезать ли Кабану зарплату. В прежней двухкомнатной квартире Клим почти не появлялся, в отличие от Кабана, который каждый вечер относил туда набитые параноидальным бредом диктофоны. Штат наборщиц увеличился до четырех человек, а позже туда же въехали верстальщик и художник с громоздкими компьютерами, и квартира стала называться не иначе, чем «Центральный офис Нелипова».

Вечерами, когда Клим оставался один, и ему становилось скучно, он развлекался тем, что влезал в интернет, открывал свой новенький сайт, изобилующий его фотопортретами, и отвечал на многочисленные письма читателей. Всё, что он писал, оставалось на сайте, и напоминало бесконечную пресс-конференцию. Полет его фантазии был неудержимым и бесконтрольным, а потому Клим нередко противоречил сам себе. Описывая свою незаурядную жизнь, он указал, что в восемнадцатилетнем возрасте он принимал участие в ликвидации аварии на химическом заводе, где по колени вляпался в жидкий азот, после чего перенес ампутацию обеих ног. А в другом ответе он поведал о том, как в двадцать лет, во время службы в миротворческом подразделении воздушно-десантных войск, с отрядом спецназа был заброшен к талибам, где в одиночку разгромил базу террористов. Особенно пространным, на дюжину страниц, получился рассказ о том, как банда врачей-оборотней вырезала ему почку и отправила ее в холодильном контейнере нидерландскому миллионеру, и как Клим, истекая кровью, гонялся за этим контейнером по всей Европе, да так и не догнал, потому что впал в кому и услышал божественное повеление взять гусиное перо и начать творить. Затем Клим подробно расписал, как он трудится, как черпает сюжеты из сновидений, которые приходят к нему еженощно, как пишет исключительно рукой, исключительно гусиным пером и исключительно на туалетной бумаге, разматывая ее подобно рулону папируса. Не забыл Клим упомянуть, что является потомственным дворянином, что на его генеалогическом древе, подобно яблокам, висят французские вельможи, видные государственные деятели, графы и князья, и по преданиям, его прапрапрапрадедушкой был сам король Франции Людовик Четырнадцатый.

Все вопросы были очень хорошие, предполагающие самовосхваляющий ответ. Вот только один вопрос несколько подпортил Климу настроение и заставил задуматься. Некая девушка Катя из Тулы писала, что в какой-то газете прошла информация, что писатель Клим Нелипов – гомосексуалист и зоофил, и в связи с этим Катя выражала сожаление, что такой симпатичный молодой человек пропадает почем зря, и миллионы поклонниц теперь вынуждены выкинуть его из своих пылких сердец. Клим едва смог побороть в себе желание немедленно написать, что всё это гнусные враки. «Как бы не навредить своей славе, – грызя ногти, думал Клим. – Пиарщики из «Престо» знают свое дело. Но что же ответить?» Он долго мучился, тупо глядя на экран монитора, а потом очень обтекаемо написал, что в какой-то степени это правда, ибо дыма без огня не бывает, но правда тоже бывает разной, и всё намного сложнее, и есть тысяча нюансов, и вообще он не хотел бы говорить на эту тему.

Отработав очередную партию вопросов, Клим под конец работы просматривал диаграмму интерактивного опроса населения. На вопрос: «Каково Ваше отношение к писателю Климу Нелипову?» было дано три варианта ответа: 1. «Он самый лучший писатель эпохи». 2. «Я не могу жить без его книг». 3. «Никто и никогда не писал лучше его». Никаких иных вариантов ответа этот опрос не предусматривал, и потому читательские голоса распределялись почти равномерно.

Когда Клим накачивался флюидами всеобщего обожания под завязку, до одури, то отползал от компьютера, заходил в ванную и подолгу любовался своим отражением в зеркале. Он придумал для себя интересную и приятную игру: представлял, что смотрит не на собственное отражение, а на портрет великого писателя, и старался вызвать у себя чувство зависти к нему. «Какой у него высокий, благородный лоб, – думал он. – И очень интересный излом губ. А уши… Да, они несколько великоваты, но это уши незаурядного человека, а значит, что их форма и размер – это признак избранности, штучности. А какие у него глаза! Ах, какие глубокие, проницательные глаза! В облике этого человека есть что-то божественное, угадывается тонкая, ювелирная рука Творца, потратившего на создание этой личности много времени и выдумки». И в тот момент, когда самовнушение достигало своей цели, и Клим начинал едва ли нет робеть перед зеркалом, он со взрывной радостью восклицал:

– А это я!! А это я!!

И начинал щипать себя за лицо, фамильярно шлепать себя по щекам и дергать за нос. За этим занятием его как-то застал Кабан.

– Что это ты делаешь? – спросил он, заглянув в ванную.

– Да вот, – смутился Клим, – прыщик выдавливаю…

Кабан постоял немного на пороге ванной, а затем сказал:

– Я гулял по центру и увидел кафе, которое называется «Клим Нелипов».

– Да ты что! – удивился Клим. – Правда? Не может быть! А какое оно? Народа много?

– Да так… – пожал плечами Кабан. – Красивое. Столы стоят, люди что-то пьют. На стенах твои книги в рамочках висят.

Климу показалось, что Кабан ему позавидовал, хлопнул его по плечу и приободрил:

– Я прикажу, чтобы туда повесили твои фотографии. Чтобы все знали в лицо моего личного телохранителя…

– А все уже и так знают, – каким-то странным голосом ответил Кабан и протянул Климу скрученную трубочкой газету. – Это мне врачи в психушке подарили.

Клим раскрыл газету. Весь центральный разворот был занят большой статьей под названием «Личный телохранитель писателя», а в середине текста была врезана фотография Кабана, сделанная в ресторане «Прямой эфир».

– Поздравляю, – не без усилия выдавил Клим, впервые испытывая обиду на Кабана за то, что тот примазался к его славе.

– Только здесь всё неправда, – сказал Кабан. – Написано, что я воевал в Афгане, в Ираке и в Чечне, что у меня двенадцать пулевых ранений. Что нет одного глаза, а половину черепа заменяет титановая пластина.

– Ну и ладно, – махнул рукой Клим, возвращая Кабану газету. – Какая разница, половину и весь череп заменяет титановая пластина? Тебе-то от этого что?

– Так надо мной весь поселок смеяться будет! Там же меня все как облупленного знают!

– А разве ты собираешься когда-нибудь вернуться туда? – усмехнулся Клим.

Кабан то ли не захотел отвечать на этот вопрос, то ли не успел, так как в этот момент в дверь позвонили. Кабан пошел открывать. Клим привык к вечерним визитам незнакомых людей. Обычно это были корреспонденты из журналов и газет. Они платили по сто, а иногда по двести долларов за интервью или за возможность снять Клима на фотокамеру. Клим никому не отказывал, и потому нередко на лестничной площадке перед квартирой выстраивалась очередь из журналистов. Но на этот визит Кабан отреагировал необычно.

– О-о-о! – раздался его удивленный голос из прихожей. – Это ты? Откуда? Ого! Вот это да! Глазам не верю!

Клим вышел в прихожую и увидел Таню. Он не сразу ее узнал, и сначала принял за телеведущую, чье лицо примелькалось настолько, что перестало вызывать эмоции. И лишь когда девушка, глядя на Клима почти с ужасом, произнесла: «Вы… вы… ходите?», он вспомнил, что это излишне доверчивая и впечатлительная корреспондентка из газеты «Сельская новь».

– Привет, – без особой радости сказал Клим.

Ее глаза были полны слез. Она смотрела на него и судорожно сглатывала. «Принесло же сюда эту поливную клумбу! – подумал Клим, изо всех сил улыбаясь. – Теперь она будет мурыжить меня расспросами, чтобы накалякать статейку в свою жалкую газетенку. И уж, конечно, ни копейки не заплатит».

– Да ты рассказывай, как там наши? – радостно гудел Кабан. – «Алик» еще не прикрыли? А пацаны как? Митевахин, наверное, опять пытался поросенка спереть? А менты без меня не скучают?

Таня Кабана не замечала. Не сводя глаз с Клима, она опустила тяжелую сумку на пол и сделала слабый шажок к нему.

– Клим, я столько думала про вас… я так боялась, что всё уже напрасно… я… я…

Она не нашла в себе сил сказать что-либо еще и кинулась ему на шею, покрывая мокрыми поцелуями его лицо. «Во, как ее прихватило, – сконфуженно подумал Клим. – И что я теперь должен делать?»

– Как ты нас нашла? – спросил он, чтобы как-то перекрыть этот поток нежности и слез, осторожно взял ее за руки и отстранился.

– Я бегала по всем больницам, – прошептала она и неловко пожала плечами. – Думала, что…

– А почему по больницам? – не понял Клим.

– Так вы… – не без труда произнесла она. – Ну как же… Двадцать восемь дней… И вот как раз…

– А-а! – вспомнил Клим и хлопнул себя по лбу. Он не знал, куда деть глаза. Но еще больше ему хотелось куда-то деть Таню. «Вцепилась в меня, как клещ!» Кабан, которому очень хотелось узнать последние новости из родных мест, обнял Таню за плечо и повел в гостиную. Таня едва успела подхватить свою тяжелую сумку. Вытирая платком глаза, она торопливо говорила Климу, что привезла ему еще одну бутылку настойки женьшеня, масло лимонника, эликсир из сока алоэ и другие мощные иммуностимуляторы, а также свеженьких мясных деликатесов и грибочков собственной засолки.

Кабан продолжал засыпать Таню вопросами, она отвечала вяло и порой невпопад, и выставляла на стол бутылки и банки, а Клим в это время ходил из угла в угол своей комнаты и думал, куда ему теперь деть эту провинциалку вместе с ее обостренной чувствительностью и любовью. Как назло, в дверь снова позвонили, и на сей раз приперлась целая бригада с телевидения.

– Мы хотим снять фильм о вашем отрочестве, – сообщил маленький энергичный человечек в кепи с большим козырьком и принялся нагло осматривать прихожую. – Так, отлично, отлично, здесь мы отснимем первые кадры, как будто вы входите в эту дверь из далекого прошлого в настоящее…

«Ох, некстати Танька приперлась! – подумал Клим. – Сейчас она расскажет им, как потомственный дворянин и родственник Людовика Четырнадцатого мыл полы в отделении милиции поселка Таракановка и печатал свои нетленные произведения во вшивой районной газетенке. А если она ляпнет, что я болен СПИДом, и дни мои сочтены, то будет вообще катастрофа. Артаусов меня убьет. Такой мощный пиар зарыть в землю!»

Он попросил телевизионщиков подождать на лестничной площадке, зашел в гостиную и сел на край стола перед Таней.

– Не плачь, – сказал он, жуя губы. – Я еще не умер. Тебе повезло. Редкая журналистская удача!

Таня подняла голову, с недоумением глядя на Клима. А Клим, разогревая сам себя, стал говорить громче и жестче:

– Ты рассчитала всё точно. Ты не только возьмешь у меня последнее интервью, но и побываешь на моих похоронах. Замечательный материал получится!..

– Клим, что вы такое говорите… – прошептала Таня, но Клим не дал ей договорить.

– Весь поселок зальется горькими слезами, а областная газета обязательно даст перепечатку. Как ты назовешь свой материал? «Творец и Смерть»? Шикарный заголовок, не так ли? И тираж вашей газеты разойдется в считанные часы, и придется отпечатать дополнительные экземпляры. И ты получишь большой гонорар, и станешь самой знаменитой журналисткой, и ваша тухлая газетенка снова всплывет с помойного дна и на некоторое время станет популярной.

– Клим, это неправда…

– Я готов! Доставай диктофон! Я отдаю свои последние часы жизни тебе! Давай, делай на мне свою карьеру!

– Я вас… умоляю…

Клим прижал ладони к лицу, делая вид, что плачет. Таня вышла так быстро и тихо, что он даже не услышал. И когда отнял ладони, то увидел перед собой бугристое лицо Кабана.

– Ты гад, – сказал Кабан. – Пойду, провожу ее.

Он вышел. Клим нашел расческу и привел голову в порядок. «Нет, – думал он, глядя на себя в зеркало. – Я не гад. Я великий писатель Клим Нелипов».

Он вышел в прихожую и пригласил в квартиру телевизионщиков.

Глава двадцать вторая

Эта проклятая тема – о СПИДе – снова всплыла на читательской конференции в академии наук. И случилось это неожиданно, отчего Климу пришлось сымпровизировать уж слишком смело. Знал бы он, что кто-то из академиков готовит ему каверзный вопрос, ответил бы мягче, и обман, может быть, не получился бы столь масштабным. Но когда Клим входил в аудиторию, заполненную мировыми научными светилами, он думал только о том, как бы не потерять дара речи от страха. Все его студенческие фобии вдруг пробудились от спячки и принялись играть на его нервах. И чтобы поскорее справиться с ними и не упасть в глазах ученой элиты страны, Клим, взойдя на кафедру, сходу принялся учить академиков жизни. Минут тридцать он держал всю аудиторию в состоянии глубочайшего оцепенения, рассказывая убеленным сединами мужам о том, как избавиться от юношеских прыщей, как правильно пользоваться контрацептивами и как вести себя с девушкой на первом свидании.

Когда он прервался на то, чтобы перевести дух и глотнуть водички, зал вяло зааплодировал, а сухенький старичок из второго ряда, по внешнему виду очень дотошный и вредный, спросил, какое у Клима образование. Клим ответил, что писателю образование не обязательно, лишь бы имелся дар божий. Старичок снова потянул вверх сухую руку и настоял на своем вопросе: «И всё-таки?» Клим снова отпил из стакана водички, и стал обстоятельно рассказывать, как хотел после школы поступить в инженерно-строительный институт, да вдруг впал в летаргический сон и проспал ровно четыре года, три месяца и шесть дней. Сон его прервался после того, как он свалился с кровати и ударился головой об утюг. И как ударился, так сразу и проснулся, и тотчас услышал голос, идущий из недр его сознания. И голос этот призывал его взяться за перо и творить во благо людям…

Половина аудитории заснула, другая половина принялась читать научные книжки, но только вредный старикан никак не хотел угомониться. Он поднялся, громко кашлянул, отчего проснулась первая половина аудитории, а вторая оторвалась от чтения, и принялся размахивать обрывком газеты, как флагом.

– Это районная газета «Сельская новь», – объявил он, ядовито сверкая глазами, прикрытые кустистыми бровями. – И здесь написано, что писатель Клим Нелипов болен СПИДом, и дни его сочтены.

«Эх, Таня, Таня», – с укором подумал Клим и сделал сенсационное заявление, от которого сразу встрепенулись журналисты, сидящие на задних рядах:

– А я вылечился.

– Вылечились? Как вам это удалось? Где? – посыпались со всех сторон вопросы.

Клим ляпнул первое, что пришло ему на ум:

– У бурятских буддистов.

Наверное, у аудитории была скверная акустика, и несколько дней спустя в газетах прошло сообщение, что известный писатель Клим Нелипов вылечился от СПИДа у бурятских нудистов. Что тут началось! На адрес Клима посыпалась такая лавина писем, что они не вмещались в почтовом ящике. Его спрашивали, его умоляли рассказать, как найти этих нудистов, обещая за информацию огромные деньги. Телефон тоже звонил, не умолкая. Начали проявлять интерес и заграничные медики. У подъезда Клима сутками напролет дежурили машины «скорой помощи», и врачи не давали Климу прохода, уговаривая его поехать в больницу, чтобы пройти комплексное обследование и подтвердить сенсационное заявление.

– Климушка, птичка, синичка! – сказал ему по телефону Артаусов. – Ты что там ляпнул в академии наук про СПИД, чудила? Издательство атакуют наркоманы и проститутки со всей страны! Все просят рассказать, как можно вылечиться. А мы-то ничего не знаем! Дуй к нам!

Через час Клим в сопровождении Артаусова зашел в кабинет директора. Он ожидал серьезную головомойку и, как минимум, штрафные санкции за порчу дорогостоящего пиара. Но директор вовсе не выглядел злым. Он, скорее, напоминал муху, нацелившуюся на свежую кучу дерьма, и алчно потирал руки.

– Ну-ка, солнышко, – обратился он к Климу, – выкладывай, где эти твои нудисты обитают?

Клим признался, что неудачно ответил на неудачный вопрос, и никогда ни у кого не лечился от СПИДа по той причине, что бог уберег его от этой скверной напасти.

– Это хуже, – произнес Артаусов, зубами открывая пробку из ополовиненной бутылки чилийского вина.

– Это лучше, – возразил директор. – Раз нудистов нет, значит, надо сделать так, чтобы они были. Спрос есть, должно быть и предложение.

– Грешно дурить больных людей, – запивая слова большими глотками, произнес Артаусов.

– А кто сказал, что мы будем их дурить? – взвился директор. – Я сказал? Я разве говорил, что мы будем их дурить? Мы будем их лечить!

– А вот это уже святое дело! – согласился Артаусов, часто моргая, словно ему в глаз попала какая-то дрянь. – Правильно! Где бы нам только нудистов с медицинским образованием найти?

– А чего их искать? – вопросил директор, метнулся к книжному стеллажу и снял с него пухлый томик, исполненный в загадочных багрово-черных тонах. – Вот… вот… только издали. Методики лечения всех болезней от народных целительниц госпожи Мариэтты, госпожи Маргариты и мадам Абрау-Дюрсо. Читаю: «Мы излечиваем геморрой, слабоумие, СПИД, алкоголизм, ожирение…» Слышали: СПИД излечивают! Замечательные женщины! Вот их фотографии… А лица, лица какие одухотворенные! В рамках не умещаются… Сразу видно, что честные и бескорыстные гражданки. Надо немедленно позвонить им, пусть собираются срочно выехать в Бурятию. Будем открывать медико-магический центр имени Клима Нелипова «Бурятский Нудист».

– Гениально, шеф! – не сдержал восторга Артаусов и чувственно обнял Клима.

– Дай-ка и я его обниму, – с завистью произнес директор и, отпихнув Артаусова, тоже прижался к груди Клима.

– Климушка, ты настоящий друг! – выпалил Артаусов, прижимая ладонь к сердцу. Он хотел еще что-то добавить, но от избытка чувств не нашел подходящих слов.

– Он просто… просто… – сказал директор, тоже с большим трудом подыскивая определение, – он просто классный парень! Сейчас… сейчас…

В порыве чувств он заметался по кабинету, выбирая, чтобы подарить Климу, заглянул под стол, пробежал глазами по книжным стеллажам, потом сунул руку в карман и вынул горсть мятых купюр.

– Вот… вот… – приговаривал он, разглаживая стодолларовые бумажки. – Вот даю тебе триста баксов просто так! Просто так, от чистого сердца!

– И я бы дал, да у меня с собой просто денег нет, – поклялся Артаусов, хлопая себя по карманам.

Климу стало совестно. Получилось так, будто он вымогал у Артаусова деньги. Это чувство вины он нес в себе до самого дома, придумывая, как бы отблагодарить своих дорогих издателей, но так и не придумал, потому что около подъезда его стали атаковать поклонники, врачи, больные и представители правозащитных организаций. Спасибо консьержке, которая ринулась на толпу с лопатой для чистки снега и закрыла Клима своим телом.

Было время обеда, и китайский повар уже накрыл в столовой. Кабан то ли дремал над тарелкой, то ли внимательно рассматривал фиолетовые шарики, усыпанные пупырышками из теста, и никак не отреагировал на появление своего работодателя. Клим кашлянул, сел за стол, пожелал Кабану приятного аппетита, и только тогда Кабан поднял голову. Можно было подумать, что он не узнает Клима; его водянистые глаза были пусты, и казалось, что сквозь них внутрь черепа свободно проникает дневной свет.

– Ах, да! – по-своему понял странное поведение Кабана Клим, хлопнул себя по лбу и полез в карман. Вынул подаренные ему доллары и протянул Кабану. – Это тебе на четыре дня вперед.

Но Кабан при виде денег вовсе не оживился. Он отодвинул от себя тарелку, так и не прикоснувшись к еде, налил в пустую соусницу женьшеневой настойки, которую привезла Таня, и, не поднимая глаз, пробурчал:

– Не надо денег… Я уезжаю.

– Куда?

– Домой.

– Вот те на! – удивился Клим. – С какой стати? Я тебе мало плачу? Хорошо, с сегодняшнего дня я буду платить тебе по три тысячи.

– Куда мне столько денег? – пожал плечами Кабан и стал вытаскивать из кармана толстые пачки. – Я столько не пропью. Забери их обратно. А я уеду.

Клим подсел ближе к Кабану.

– Ты понимаешь, что тебе никто и никогда больше не заплатит таких денег? – спросил он.

Кабан не ответил и выпил. Соусница мало подходила для этого, и настойка проливалась мимо рта на скатерть.

– Хреново мне тут, – попытался он объяснить свое настроение. – Кто я такой в этой Москве? Только людей пугаю. У там меня все знают, и в «Алике» я чувствую себя хозяином.

– Я буду платить тебе по четыре тысячи, – предложил Клим, уверенный в том, что Кабан хитрит и пытается выжать из него побольше денег.

– Да на что мне твои тысячи? – скривился Кабан. – Здесь они как бумага для сортира. Я цены их не чувствую. А вот когда в «Алике» сидишь и последнюю мелочь из карманов выгребаешь, то даже копейка своей тяжестью руку оттягивает. Знаешь, как приятно, когда на последний стакан наскрести удается! Водка сладкой кажется.

– Да что ты со своим «Аликом»! – возмутился Клим. – Свет клином на нем сошелся, что ли? Ты в Москве, понимаешь? И с приличными деньгами. Здесь всё можно! Хочешь пей, хочешь ешь, хочешь в казино играй!

– Да на фиг мне твое казино сдалось! – крикнул Кабан и вдруг завыл дурным голосом: – Я домой хочу! Я по «Алику» соскучился!

«Ну и пусть катится! – подумал Клим. – У меня и без него дел невпроворот!»

Все ближайшие дни у Клима, в самом деле, были расписаны едва ли не по минутам. Сегодня его ждали на телевидении, где Клим должен был принять участие в записи популярной шоу-программы, на радио, где он обещал дать интервью, в клубе Изящной Словесности в качестве почетного гостя, в крупнейшем книжном магазине, где он должен был открыть новый отдел, полностью посвященный его творчеству и, наконец, на банкете в ресторане «Метрополь», куда его пригласил малоизвестный провинциальный миллионер, чтобы выпить с Климом на брудершафт и тем утереть нос своим друзьям. Клим даже не простился с Кабаном, поменял рубашку, на ходу сунул в рот королевскую креветку, сдобренную ткемалевым соусом, и спустился к ожидающей у подъезда машине.

Он настолько уже привык к тому, что его книги выходят как бы сами по себе, без его участия и каких-либо умственных затрат, что ни разу за весь насыщенный вечер не задал себе вопроса, а кто же теперь вместо Кабана будет добывать тексты. Задуматься над этим его вынудил Артаусов, позвонившись вечером следующего дня.

– Климушка, ягодка ты наша! Что там у тебя случилось? Наборщицы второй день сидят без работы!

Клим мысленно выругался и стал ковыряться антенной мобильника в ухе. Он сидел в президиуме Четвертого Всемирного Симпозиума Работников Культуры и готовился к получению почетного диплома. Про Кабана, как и про диктофоны, в которых телохранитель-дезертир приносил воспаленный бред пациентов психиатрической больницы, Клим уже успел забыть, и звонок Артаусова отравил ему настроение.

– У меня нет времени, – зашептал Клим в мобильник. – Я сейчас на симпозиуме, а потом еду на телевидение.

– Ты что, кормилец ты наш! – заволновался Артаусов. – А книги кто писать будет? У меня в плане на эту неделю стоит очередной «Харри Фоттер». Уже название одобрено: «Унитазный флюид». Но от тебя пока не пришло ни строчки!

– Да погодите вы со своими флюидами! – шепнул Клим и отключил телефон, потому как началось вручение почетных дипломов, и Клима вызвали первым.

Утром следующего дня, когда Клим собрался идти на массаж, на пороге квартиры появилось четверо мужчин почтенного возраста.

– Нас прислал Артаусов, – сказали они.

На корреспондентов, которые протоптали широкую тропу в дом Клима, они совсем не были похожи, но Клим всё-таки впустил их в прихожую и позвонил Артаусову.

– Да, я их прислал, – сказал специалист по авторам. – Это литературные рабы… Нет, ты не ослышался, именно рабы. Они умеют писать на любую тему. Расскажи им, что, сколько и в какие сроки надо написать, и они все сделают.

Рабы маячили в сумеречной прихожей белыми бородами, ожидая каких-либо команд от Клима. «Во те раз! – подумал Клим, обуреваемый противоречивыми чувством жалости и желанием покомандовать рабами. – Не сотрудники, даже не наемники, а рабы! Выходит, я теперь рабовладелец!»

Он пригласил их зайти в гостиную, и мужчины дружно зашуршали свертками и пакетами, доставая домашние тапочки. Они сели на диван, плотно прижимая колени и нервно покашливая. Все были вооружены ручками и блокнотами, только самый бедный, с одной линзой в сломанной оправе, теребил в пальцах огрызок карандаша, а записывать собирался на разрезанных салфетках, наверняка украденных из какой-нибудь столовой. Позже Клим узнал, что это писатель Алексей Федоров, повести которого о молодых рабочих когда-то входили в школьную программу. Самому молодому рабу еще не было шестидесяти, в далеком прошлом он был главным редактором комсомольско-молодежного журнала. Еще один когда-то был крупным политическим обозревателем какой-то крупной политической газеты. Последний раб был поэтом, он писал стихи для военных газет, и одно из его стихотворений даже как-то перевели на вьетнамский язык, положили на музыку, и эту песню исполняли вьетнамские первопроходцы джунглей.

Теперь же для всех этих рабов литературное рабство было единственным источником к существованию, и они были бедны, больны и несчастны. Клим подавил в себе чувство жалости к старикам и погасил необъяснимый порыв подарить каждому по сто долларов. Он заставил себя вспомнить о том, что он крупный, известный и гениальный писатель, и в лучах его славы все былые заслуги сидящих перед ним экс-литераторов просто ничтожны. И он стал учить их создавать литературные шедевры – с той менторской агрессивностью и безусловностью, с какой уже привык общаться с многомиллионной читательской аудиторией посредством телевизионного эфира. Рабы внимательно слушали, часто кивали, тезисами записывали основные этапы сюжетной канвы приключений волшебника Харри Фоттера, и взгляды их были полны собачьей унизительной преданности и благоговения. Только самый бедный писатель Алексей Федоров смотрел на Клима сквозь единственное стекло очков дерзко и вызывающе, ничего не записывал и нервно жевал губы.

– Здорово! Сильно! Блестящая абракадабра! – похвалил Клима Артаусов, когда записанная рабами книга ушла в производство. – Даже самый дотошный читатель не подкопается, что эту книгу писали четыре совершенно разных человека. Единый стиль, единый ритм!

«Конечно, единый, – подумал Клим. – Они ведь в одной и той же психушке работали, в отделении параноидального бреда».

– А если кто-нибудь все-таки догадается? – предположил Клим.

– Ну и хрен с ним! – качнул ногой Артаусов и принялся вращаться вместе с креслом, словно стрелка компаса. – А нам-то что! Чем больше скандала, тем больше тираж. Никто стариков за руку не поймает, а если поймают, то они вовек не сознаются, что написали эту книгу. Потому что я плачу им хорошие деньги.

– И долго мы еще будем издавать этого Харри Фоттера? – спросил Клим.

– До тех пор, пока читатели его покупают.

Климу стало как-то не по себе, словно он постепенно выпадал из творческого процесса, вываливался из поезда, в котором ехала его слава. Он с теплой грустью вспомнил то время, когда сидел в районной гостинице и писал свой «Градусник». «Надо будет найти время, – подумал он, – и самому написать какую-нибудь вещицу».

– Ты сейчас куда? – спросил Артаусов, этим с виду безобидным вопросом вежливо и аккуратно выпроваживая Клима из кабинета.

– В два часа я читаю лекцию в университете Дружбы народов.

– Не забывай всё время убеждать читателей в том, что ты работаешь бескорыстно, ради них, – напутствовал Артаусов, подводя Клима к двери. – Ради их хорошего настроения и самочувствия. Но при этом не забывай травить конкурентов, а то они начнут головы поднимать.

– А как их травить? – спросил Клим.

– Очень просто. Например, упомяни в лекции, что в твоем туалете на гвоздике висит литературный шедевр Маши Сосцовой, от которого очень удобно отрывать листочки, потому что размер книжки подходящий. А под сковородку ты подкладываешь томик Эректа Семиструнного. А твой дед в деревне для самокруток использует замечательную тоненькую бумагу из книги Элеоноры Фу.

Тревожное состояние, в котором пребывал Клим, нарастало по мере того, как Артаусов все больше контактировал с рабами, минуя Клима. Климу не терпелось вернуться в творческий процесс, которому он сам дал старт, а теперь вынужден был лишь любоваться им, словно несущимся по степи табуном лошадей, выпущенных из конюшен. Желая создать нечто монументальное, что бы переплюнуло Харри Фоттера, он скачал из интернета первые два тома «Войны и мира» Льва Толстого и принялся заменять в нем нормальные, литературные слова на современный сленг. Клим занимался этим с упоением несколько ночей кряду, адаптируя текст в соответствии с требованиями эпохи. Так, слово «присутствие» он поменял на «офис», «кучер» – «личный водила», «камердинер» – «помощник по бизнесу», «громко позвонил в колокольчик» – «звякнул по мобиле» и так далее. Сцена, в которой Наташа Ростова готовится к первому в своей жизни балу, после редактуры Клима стала выглядеть так:

<MI>«Дело стояло за Наташкиными джинсами, которые были слишком длинны; их подшивали две герлушки, обкусывая торопливо нитки.

– Скоро ли, наконец? – гнобил папаша по мобиле. – Перонская уж заждалась. Просквозим стрелку!

– Готово, Наташка! – хлюпала подруга. Наташка стала напяливать джинсы.

– Скинься в тюбик, череп, я вся в заморочках! – динамила она отцу, отворившему дверь.

– Не дергайся, Натусик! – мазала повидлом спинку герлушка, обдергивая ей джинсы.

Наташка отчуварила подальше, чтоб осмотреться в зеркало. Джины были ей велики.

– Не трави мозг, – сказала Мавруша, ползавшая по полу, как удав по пачке с дустом.

– Хватит пылесосить тайгу! – сказала решительная Дуняша.

В это время причуварила мамаша в кожаном костюме.

– Мама, лопухнулись мы с джинсами. Левые они! – беспонтово выдала Наташка.

– Красавица, краля-то моя! – прогнала телегу из-за двери вошедшая уборщица.

В четверть одиннадцатого, наконец, сели в «мерсы» и поехали. Наташка в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее в бесте, где замутили тусовку, – музыка записей Кинг-Попа, булкортряс, расколбас, встреча с Паханом и всей золотой молодежью Питера. То, что ее ожидало, подсадило ее на измену, и жестоко рвало крышу. Но она немного покумарила в машине, жизнь на место встала, и все пошло пучком. Она въехала во все то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, зачуварила в вестибюль. Там ее неслабо заморочило, и она припала на очко. Ее глаза разбегались, она тащилась, ее колбасило, пульс ее забил сто раз в минуту. Потому Натаха шла, замирая от мандража. Зеркала по лестнице отражали чувих в модных прикидах. Наташка смотрела в зеркала, ее продолжало глючить, и в отражении она не могла отличить себя от других чуваков и децильных чувих. Она крепко питонила. При входе в первый зал равномерный гул базара, стук педалей, приветствий оглушил ее, но она недолго пробыла в отключке.

Две инкубаторные в белых мини, с одинаковыми заколками в черных волосах, одинаково подморгнули, но чуваки, которые кумарили на лестнице, остановили дольше свой взгляд на тоненькой Наташе.

– Физкультпривет! – заломил один из них нехилый гон.

В зале стояли пиплы, теснясь перед входной дверью, ожидая Пахана. Наташа опять ловила глюки, ее плющило, но она слышала и чувствовала, как несколько вставленных гнали про нее и, она временно кинула на них обидульки, хоть и выдала мазу, что понравилась чувакам.

Перонская называла графине самых значительных кадров.

– Вот таджикский варщик, видите, удолбанный, – говорила Перонская, указывая на старичка, окруженного чувихами.

– А вот самая продвинутая телка Питера, банкирша Безухова, – съезжая с базара, она указала на входившую Элен. – А вот эти две и не кайфовые, и безмазовые.

Она указала на проходивших через залу тетку с лапостой дочерью с внушительной эмалью.

– Это нашего олигарха невеста, – продолжала грузить Перонская. – А вот и ботва бухариков.

– Это брат Безуховой – фуфел Курагин, – базарила она, широко открывая нанало и указывая на красавца с высоты поднятой бестолковкой.

– А этот, толстый, в очках, фармазон бескрышный, – окончательно оструела Перонская, указывая на Безухова. – Всё по абитухе аскает. А с женой его рядом поставьте – бимбо поцоканный!

Пьер шел, прикольно переваливаясь своим толстым телом, раздвигая пиплов с полным угаром. Наташа пёрлась, глядя на знакомый фэйс Пьера, на то, как он оттопыривается, и думала, что он чистый пацик. Ибо она знала, что Пьер отыскивал ее, потому как обещал вставить с ней по кубику. Но, не дойдя до нее, Безухов остановился подле невысокого лапсука с гитарой и стал кондорить его что-нибудь забацать…»

После столь серьезной правки Клим справедливо стал считать этот роман своим детищем и твердой рукой влепил на первой странице название: «Волна и пир».

Артаусов воспринял этот шедевр на ура, только поставил другой заголовок «Вой на пир» и немедленно отправил роман в производство. Результат превзошел все ожидания. Случилось то, о чем назидал директору издательства Роман: к литературе потянулась молодежь. Особой популярностью роман «Вой на пир» стал пользоваться у наркоманов, и многочисленные журналисты, милиция и врачи первыми в мире зафиксировали наркоманов, читающих литературу во время кайфа. Права на этот роман немедленно купили зарубежные издательства и перевели его на свои языки, используя местные диалекты и сленг. Позже пошли слухи, что многие московские школы вместо «Войны и мира» Толстого стали преподавать ученикам «Вой на пир» Клима Нелипова, и была отмечена небывало высокая тяга юношей и девушек к адаптированной классике, а также глубокое понимание устремлений и помыслов персонажей.

О том, что этот слух имел серьезные основания, говорил тот факт, что к Климу стали обращаться директора школ, частных лицеев и колледжей с просьбой адаптировать под современность и другие произведения русских классиков, в частности Гоголя, Достоевского и Чехова. Клим набивал себе цену, требуя запредельные гонорары и, главное, личного обращения к нему представителя министерства культуры. Директора обещали и гонорары, и обращение из министерства, но потом вдруг заказы из школ как-то сразу прекратились, и очень скоро Клим понял, что стало этому причиной.

Как-то прогуливаясь в сопровождении старшего менеджера по залам книжного супермаркета, Клим увидел стенд под вывеской «Новая классика». Подойдя к полкам, он с ужасом увидел книги некоего Антона Чекова «Стаканка», «Дом с вазелином» и «Дядя Саня».

– Негодяй! – заходясь в ярости, прошептал Клим, хватая с полки книгу. – Он украл у меня идею! Это моя идея! Моя!

Климу стало так обидно, что он принялся лупить менеджера книжкой по голове. Тот вяло сопротивлялся и несвязно бормотал:

– Совсем новые поступления… мы еще не успели разобраться… продаются очень хорошо… школьники пачками закупают…

– Я так этого не оставлю! – грозился Клим. – Я этому Чекову чеку от гранаты в задницу вставлю! Он будет знать, как самого Клима Нелипова вокруг пальца обводить!

Он уже хотел немедленно поехать к Левону Армаисовичу, как взгляд его споткнулся о соседнюю полку, где в одном ряду стояли книги Николая Хохоля «Маразм Вульва» и «Мертвые туши», а также Т. Львова «Жанна Варенина».

Клим завыл и за голову схватился. Его гениальная идея была похищена и использована с размахом эпидемии. Клим почувствовал, как его покидают силы, и если бы менеджер вовремя не подставил под него стул, то обязательно грохнулся бы на пол.

– А что мы можем сделать? – ответил на его звонок Левон Армаисович.

– Но ведь я первый придумал адаптировать классиков! – захлебывался от гнева Клим. – Это моя идея!

– А ты докажи, что твоя, – подозрительно равнодушно ответил директор и зевнул.

– Это плагиат! – всё больше распалялся Клим, не находя поддержки и сочувствия у директора.

– Какой же это плагиат? – возразил директор. – Николай Хохоль – это вовсе не Николай Гоголь, как тебе показалось. А «Мертвые туши» – вовсе не «Мертвые души». Ты внимательно читай на обложках имя автора и название.

Знал бы Клим, что человек, написавший все эти гнусные подделки, сейчас сидит в кабинете у Левона Армаисовича, пьет чай и обсуждает с директором грандиозный проект по созданию четырехтомника «Дикий том», который выйдет за подписью Михаила Жолокова.

Как начался этот день для Клима, так и продолжился. Из супермаркета он поехал на пресс-конференцию в филологический университет, где ему сначала присвоили звание почетного профессора и водрузили на голову четырехуголку с кисточкой, а потом отвели на встречу с журналистами. Сначала все шло гладко, и Клим, как всегда, сначала раздавал во все стороны советы на все случаи жизни, а потом плавно перешел на рассказ о своих незаурядных способностях, спущенных на него в виде божьего дара. Тут в первом ряду поднял руку розовощекий юноша с подлыми ядовитыми глазками и, с трудом подавляя поганую улыбочку, спросил, как Клим создает свои бессмертные шедевры.

Клим, не ожидая подвоха, уже в который раз подробно обрисовал сложную динамику творческого процесса, в ярких красках живописуя, как он пишет гусиным пером на туалетной бумаге.

– У вас выходит как минимум четыре книги в месяц, – продолжал ехидничать мерзкий журналюга. – И я подсчитал, что каждый день из-под вашего гусиного пера должно выходить почти восемьдесят тысяч букв или около семнадцати тысяч слов, для чего потребуется почти два рулона туалетной бумаги по пятьдесят метров каждый. Интересно бы узнать, как вы умудряетесь так быстро двигать пером и при этом еще ходить на многочисленные презентации и встречи?

Клим, насупив брови, ответил, что считает этот вопрос не только не корректным, но даже оскорбительным, плеснул в подлого журналиста водой из стакана и вышел из зала, попутно уронив стул на пол.

Вечером ему окончательно изгадил настроение один из рабов, самый бедный и потому, наверное, самый завистливый. Он пришел к Климу, чтобы уточнить направление развития главной сюжетной линии, в частности, определиться, будет ли Волшебник превращаться в мясорубку, чтобы пропустить через себя главного Злодея, и какова дальнейшая судьба у получившегося в результате этого фарша: материализуется ли он опять в Злодея, или же его изжарят и поглотят в виде котлет друзья Волшебника.

Климу не хотелось думать о судьбе фарша, мысли его были отягощены неприятными событиями минувшего дня. Он пообещал рабу покумекать над этим завтра утром, но выпроводить нищего старика оказалось не так-то просто. Раб, сверкая одним стеклом в сломанной оправе, начал вести какие-то заумные разговоры о кризисе отечественной литературы, о том, что приличная, настоящая проза сейчас никому не нужна, и читатель стремительно деградирует, поглощая в огромных количествах бесстыдный, бессмысленный и убогий словесный понос. Клим понял, что раб намекает на его произведения, и попытался немедленно поставить дерзкого старика на место.

– А вы что писали в свое время? – крикнул он, сжимая кулаки. – Кому нужны ваши тоскливые романы о рабочих и крестьянах? Да никто не станет читать ваши книги даже под дулом пулемета! Это же будет пытка, а не чтение! Потому-то ваше литературное нытье и затолкали в школьную программу, ибо добровольно никто вас читать не стал бы.

Но столь убийственная критика нищего раба не сломила. Он оказался тертым калачом и, грозя Климу скривленным пальцем, заговорил:

– А чего обо мне говорить? Я свое прожил. А ты хоть знаешь, зачем ты здесь? Для чего нужен? Для того чтобы переопределить, что есть хорошо, а что плохо. Как во всякой революции. Стоит немножко заиграть с быдлом, с дегенератами, и они посадят тебя на трон. Вот и ты так. Поиграл, подсластил, поговорил с ними на их языке, и они возопили: «Вот она, литература! А всё остальное, начиная с Гомера – скучное дерьмо!» Чтоб ни у кого не возникло желания даже одним глазом увидеть, как эта литература выглядит, как читается, услышать, как она звучит, как играют слова, а то уж слишком сильный контраст будет, слишком заметно, что ты – пустышка, блеклая, изуродованная тень великих творцов, лицедей, обезьяна…

– А ты, старый, – сжимая от ненависти зубы, процедил Клим, – посмотри на мои тиражи. И этим все будет сказано. И ты поймешь, кто из нас обезьяна, а кто писатель. А теперь пошел вон! Ты уволен!

И в подавленном настроении Клим уехал на IX съезд интеллектуально-сексуальных меньшинств, куда его пригласили в качестве почетного гостя.

Глава двадцать третья

Клим уже разрывался на части. Вставая по утрам, он немедленно хватал со стола органайзер и просматривал все дела и встречи, которые были запланированы на сегодняшний день. Больше половины из них он вычеркивал, потому что физически не мог поспеть всюду. Тут еще ему на голову свалилась инициативная группа, которая начала сбор подписей в поддержку Клима Нелипова кандидатом в государственную думу. Клим согласился, хотя догадывался, что это новое занятие будет отнимать у него львиную долю времени. Хорошо, что в последние дни ни Артаусов, ни директор не беспокоили его своими звонками.

«Мерседес», который исправно стоял у подъезда каждое утро, куда-то запропастился, и Клим, мысленно обещая уволить водителя к чертовой матери, поехал в свой офис на такси. Там его должны были дожидаться рабы, которых Клим намеревался перенацелить на городской вытрезвитель, где пациенты часто впадали в белую горячку, и этот бесценный материал никак нельзя было оставить без внимания. Рабов Клим застал вовсе не за литературной работой, а как раз наоборот. Они выносили из офиса мебель и коробки с техникой и загружали всё это добро в «газели». Самое интересное было то, что среди них старательно пыхтел под тяжестью коробок уволенный Климом дерзила.

– А что вы делаете? – спросил Клим у бывшего поэта, который нес на голове сканер.

– Переезжаем в другой офис, – ответил бывший поэт. – Приказ Артаусова.

Желая немедленно добиться своего и уволить нахального раба, Клим тотчас позвонил Артаусову, но тот почему-то трубку не взял. Тогда Клим позвонил директору. Тот же результат! Раздосадованный, Клим поторопился в книжный магазин на встречу с читателями. Там, окруженный восторженными поклонниками, он забылся, настроение его круто пошло в гору, и почти целый час Клим самозабвенно подписывал тома «Харри Фоттера» огромной очереди. Потом администрация магазина пригласила его на мондорро с черной икрой. Когда Клим отправил в рот полную ложку икры, похожую на лопату машиниста, нырнувшую в топку паровоза, к нему подластилась директор магазина и положила перед ним четыре буро-малиновые книжки.

– А это подпишите лично мне. Лично. Перламутровой Елизавете…

– А чьи это книги? – спросил Клим, проглатывая икру.

– Как чьи? – удивилась Перламутрова Елизавета. – Ваши, конечно.

Клим воткнул ложку в розочку с икрой и схватил самую верхнюю книжку. Это было что-то новенькое. «1001 поза от Клима Нелипова». Клим крутил книжку в руках и хлопал глазами. Потом полистал ее. Бесстыдные картинки с комментариями. Взглянул на последнюю обложку. Вместо его портрета там была размещена большая фотография пегого коня, и лишь с большим трудом можно было различить вцепившегося в его круп, подобно клещу, ездока. Но лицо ездока было так смазано, что невозможно было сказать с уверенностью, Клим ли это, или же Мартин Лютер Кинг.

– О-о-о… – протянул Клим, не в силах сказать что-нибудь более вразумительное и потянулся за следующей книгой. Это было «Толкование снов от Клима Нелипова». Клим схватил третью книгу: «Атлетическая гимнастика от Клима Нелипова». От четвертой книги он едва не упал со стула. Битком набитый портретами незнакомых девушек и юношей, том назывался «Полный каталог невест Клима Нелипова».

– Что же вы растерялись? – томно произнесла Перламутрова Елизавета, подсовывая для автографа «1001 позу».

– А вы можете мне их подарить? – с жаром воскликнул Клим, сгребая книги со стола. – Мне еще не выдали авторские… Я их сам первый раз вижу…

С этими словами он вскочил со стола и попятился к дверям.

– Клим! – капризно и обиженно произнесла Перламутрова Елизавета. – А как же ваш автограф?

Но Клим уже бегом спускался по лестнице, крепко прижимая книги к груди. «Это уже слишком! – лихорадочно думал он. – Какой-то негодяй шлепает книги под моим именем… Подлец! Он крадет мою славу, мой талант! Надо немедленно сообщить об этом Артаусову! Привлечь телевидение, прессу, устроить грандиозный показательный суд! Какой обман! Какая чудовищная ложь!»

Но дозвониться Артаусову ему снова не удалось, и директор не отвечал на его вызов. Только тогда Клим обратил внимание, что уже вечер, и рабочий день в издательстве давно закончился. Ему ничего не оставалось, как поехать домой.

Как обычно, на лестничной площадке его дожидались корреспонденты.

– Как долго нам пришлось вас ждать! – посетовали они, и Клим подумал, что в последнее время журналисты начали наглеть, и придется взять с них больше денег за интервью. Но журналисты оказались не только наглыми, но и какими-то странными. Молодая женщина в брючном костюме, едва зайдя в квартиру, принялась ходить по комнатам и рисовать пальцем на стенах какие-то замысловатые узоры.

– Здесь мы пробьем арку, – говорила она, – а вот этот вход закроем кирпичной кладкой, в результате получился большой зал, где вы сможете поставить свой рояль.

– А зачем мне рояль? – не понял Клим.

– Да я не к вам обращаюсь! – махнула на него женщина и посмотрела на пожилую пару, которая, держась за руки, ходила за ней молча и бесшумно. – Так вас устроит?

– Устроит, – ответил седой, чуть сгорбившийся мужчина. – Но еще мне надо поставить здесь пальму и фикус.

– Здесь поместятся три фикуса! – убежденно произнесла женщина и покосилась на Клима: – А у вас, молодой человек, осталось полчаса… Что это вы так странно на меня смотрите?

– До чего осталось полчаса? – переспросил Клим, чувствуя, как от странного предощущения у него немеет язык.

– До вашего выселения. Вас разве не предупредили?

– О чем?

– Срок аренды этой квартиры истек. Договор вы не пролонгировали, и квартиру продали. Вот они, новые хозяева.

– Это безобразие! – сказал Клим. – Вы знаете, кто я такой?

Оказывается, женщина не знала писателя Клима Нелипова, потому как уже давно ничего другого не читала, кроме законодательных актов по недвижимости и риэлторской деятельности. Но, тем не менее, она согласилась оставить эту квартиру за Климом до утра, если тот заплатит неустойку в размере пятидесяти долларов. Клим похлопал себя по карманам, но нащупал только кредитную карточку. Опасаясь, как бы банкомат не закрылся на ночь, он поспешил на улицу. «Завтра я устрою выволочку Артаусову! – мстительно думал он. – Я ему такой нагоняй сделаю! Я заставлю его публично извиниться передо мной! И директора заставлю извиниться. Они будут хором извиняться! Присосались ко мне и думают, что можно безнаказанно пить мою кровушку!»

Банкомат, который прежде безотказно выдавал Климу деньги, на сей раз начал упрямиться и утверждать, что требуемая сумма не соответствует остатку. Клим проверил остаток. На нем оказалось всего десять рублей. Что-то подобное уже как-то было, и потому Клим не очень испугался. «Наверное, банкомат испорчен. Я хорошо помню, что еще вчера у меня было на счету то ли двести, то ли триста тысяч рублей».

Он решил поехать к другому банкомату и выгреб из карманов все деньги, которые у него остались. На такси не хватало, и Климу пришлось довольствоваться метро. В душном вагоне на него вдруг напал какой-то необъяснимый страх. Клим покрылся холодным потом, и за неимением платка он вытирал лицо рукавом. Предчувствие какого-то жуткого катаклизма давило ему на сердце. Он не пытался распознать признаков этой беды, он гнал прочь дурные мысли, но самочувствие становилось с каждой минутой всё хуже и хуже.

У другого банкомата история повторилась. «Может, мошенники сняли деньги с моей кредитки? – попытался успокоить себя Клим, нервно шлепая кредиткой по ладони. – И за это я тоже устрою выволочку Артаусову!»

Он стоял посреди шумного города и не знал, что ему делать дальше. Вернуться домой и уговорить риэлторшу впустить его переночевать бесплатно? А если она ему откажет? А ведь наверняка откажет. По ее виду можно сказать, что стерва. Бесплатно пальцем не пошевелит… Клим хотел для верности еще раз позвонить Артаусову и директору, но едва он набрал номер, как голос электронного диспетчера сообщил ему, что его телефон заблокирован.

Климу стало совсем нехорошо. Он машинально сунул мобильник в карман и побрел по многолюдной улице навстречу людскому потоку. Его толкали, ругали вдогон, наступали на ноги, но никто его не узнал, не воскликнул с восторгом: «Да это же сам великий Клим Нелипов!» «Ну, я им завтра… ну, я им завтра…» – повторял в уме Клим, но уже без злости, а с какой-то вялой обреченностью. Он не заметил, как стемнело, и улицы города наполнились переливчатым светом реклам, витрин и вывесок.

И вдруг его осенило. Он вспомнил место, где его наверняка примут, обласкают и накормят черной икрой. Конечно же, в книжном магазине, где сегодня днем он показывал себя читателям! Там, где он должен подписать очаровательной Перламутровой Елизавете «1001 позу»… Клим так обрадовался, что сошел на проезжую часть и до станции метро бежал наравне с автомобилями.

Когда он подошел к магазину, то свет внутри уже не горел, а дверь была заперта изнутри металлической скобой. Клим принялся неистово дергать за дверь и стучать по ней кулаком. Это продолжалось до тех пор, пока за стеклянной дверью не выросла могучая фигура охранника.

– Открой! – приказал ему Клим. – Меня Перламутрова ждет!

– Проваливай, – односложно ответил охранник, поправил скобу и повернулся, чтобы уйти вглубь торгового зала.

Клим ударил по двери еще раз.

– Ты что, ополоумел?! – закричал он. – Не видишь, что я Клим Нелипов!

– Пошел в зад, ублюдок, – посоветовал охранник. – Не то милицию вызову.

«Обнаглел! – подумал Клим, обливаясь потом и отступая от двери. – Весь мир обнаглел! А я, дурак, старался, торопился на встречи, придумывал самые хорошие слова… Ну, теперь они у меня попляшут! Ух, как они у меня попляшут!»

Он и сам не знал, кто именно попляшет, и потому мысли о мести быстро вытеснило чувство голода. И еще Климу было холодно. Клим стал вспоминать адрес кафе, названного его именем. «Вот там меня точно примут по-царски, – мечтательно думал он. – Там меня накормят, напоят, и в мою честь весь вечер тосты произносить будут!»

Кафе он нашел, когда у него уже отваливались ноги от усталости. Полюбовавшись ярким неоновыми завитушками, коими была исполнена его великий псевдоним, Клим зашел внутрь и сел за свободный столик у самой сцены. Скрипач, терзая скрипку, был слишком увлечен нотами, чтобы узнать дорогого гостя, а посетители жадно управлялись с блюдами и тоже не замечали его.

– Официант! – громко крикнул Клим и щелкнул пальцами. – Ко мне! Живо!

«А здесь славно», – думал он, откинувшись на спинку антикварного стула и любуясь книжками, которые висели на стенах в золоченых рамках подобно музейным реликвиям. Тут и «Глиста в желе», и «Шило в заднице», и все семь томов «Харри Фоттера»…

На стол перед Климом легло меню. Официант хотел было уйти, чтобы не мешать клиенту дуреть от цен, но Клим схватил его за руку. Улыбаясь, спросил:

– Ну, скажи-ка мне, браток, как это кафе называется?

– «Клим Нелипов», – с достоинством ответил официант, не делая попытки высвободить руку.

– Замечательно, – произнес на выдохе Клим и даже зажмурился от удовольствия. Он выждал паузу, предоставляя официанту возможность узнать его, но официант, наверное, был новеньким, и первоисточник не признал.

– Так что будете заказывать? – напомнил официант.

«Вот же дурень попался!» – подумал Клим и сказал:

– Ну-ка, пригласи ко мне директора.

– А в связи с чем? – уточнил официант бесстрастно.

– В связи с тем, что к вам прибыл сам Клим Нелипов! Настоящий! Живой!

Официант кивнул и исчез. Появился он очень быстро в сопровождении круглолицего господина в темном костюме.

– Привет! – сказал ему Клим, взмахнул рукой, и нечаянно столкнул на пол фарфоровую салфетницу. – Я Клим Нелипов. Решил, так сказать, нанести вам визит вежливости…

– Простите, – перебил его мужчина. – А паспорт у вас есть?

– Какой паспорт? – скривился Клим. – Какой, к черту, паспорт? Конечно, по паспорту я Вопилин, а Нелипов – это мой творческий псевдоним. Почему вы не узнаете в лицо своего героя? Вы по запаху должны меня определять! По цвету мочи!

– Ага, – с пониманием ответил мужчина. – Минуточку.

Клим слабо помнил, как очутился на улице. Всё произошло стремительно, и перед его глазами лишь на мгновение мелькнули два крепких кулака, летящих ему в лицо, а потом он на какое-то время отключился. Пришел он в себя, когда увидел, что из его носа на рубашку капает кровь. «Не признали», – подумал Клим с безответственным равнодушием. Он огляделся. Рядом с ним, на лавочке, пристроились два бухарика. Один из них вскрывал бутылку водки, а второй недружелюбно поглядывал на Клима.

– На! – сказал он, протягивая Климу носовой платок в подозрительных пятнах. – Заткни дырки, а то брызгаешь слишком.

Клим прижал платок к носу и побрел по улице. Со всех сторон, заглушая друг друга, как не поделившие прилавок базарные бабы, неслась громкая музыка. В глазах рябило от переливчатого света. По дороге плыл поток машин, на стеклах которых отражался перекошенный и растянутый, как жвачка, город. Какие-то девушки нараспев попросили у Клима закурить. От них разило сладкими старушечьими духами и вспотевшими подмышками. Клим испытывал странное ощущение, что он – робот, которого забыли запрограммировать, но включили пуск. И вот он прет куда-то, ни о чем не думая, ни к чему не стремясь – просто телега без коня, спущенная со склона. Но эта пустота в мыслях и желаниях его вовсе не пугала, ибо была удивительно комфортна, словно младенческий сон. А чего пугаться, когда всё происходящее вокруг кажется нереальным и непонятным, как теория относительности. И обязательно найдется какой-нибудь Эйнштейн, который всё расставит по своим местам, по полочкам. И нечего голову ломать, лучше набраться терпения и просто получать удовольствие от жизни…

Клим замедлил шаг, потому как праздная толпа мешала ему идти прямо. Люди стояли на тротуаре и сквозь стекло витрины смотрели на телевизоры, поставленные друг на друга и оттого похожие на пчелиные соты. Все экраны, словно отражаясь в зеркальном калейдоскопе, показывали одно и то же, и именно это одно и то же заворожило прохожих, притянуло их к себе. И Клим, поддавшись любопытству, тоже подошел к стеклу и стал смотреть на экран. Сначала показывали какой-то зал, похожий на театральный, заполненный людьми под завязку, и кое-кто даже сидел на полу в проходах. Затем камера развернулась и показала ярко освещенную сцену. Там стоял длинный стол, из которого, подобно уснувшим лютикам, торчали головастые микрофоны. За ними, как разведчики в засаде, сидели Левон Армаисович и Артаусов. Директор, ткнувшись в головку микрофона губами, громко объявил:

– А сейчас мы представляем нашего всеобщего любимца, литературного генералиссимуса, автора всенародно признанных бестселлеров Клима Нелипова!

Клим сначала не понял, кого представил директор, так как к столу под бурные аплодисменты быстрой пружинистой походкой подошел какой-то рыжий парень с ручной крысой на плече. Он сел в центр стола, откуда рос целый куст микрофонов, поправил кресло, погладил одним пальцем крыску и приветственно вскинул обе руки вверх. Зал взорвался ликующими овациями.

– Кто это? – уточнил Клим у молодого человека, который стоял рядом и звонко хлопал в ладоши. Молодой человек лишь на секунду оторвал взгляд от экрана, чтобы посмотреть на такую редкостную дремучую деревенщину, дернул головой, поражаясь тому, как можно не знать литературного генералиссимуса, и сквозь зубы процедил:

– Клим Нелипов, естественно…

Это сочетание имени и фамилии Климу показалось ужасно знакомым, и уже через мгновение из его груди вырвался сдавленный крик.

– Что значит, Нелипов?!! Как это?!! Этого… этого не может быть!!!

Его никто не слушал, потому что на телеэкранах началось самое интересное – всеобщий любимец стал рассказывать о том, как после ампутации обеих ног он учился ходить на протезах. Крыса в это время смешно нюхала своим усатым носиком его ухо.

– Эй, народ!!! – пуще прежнего завопил Клим. – Это обман!!! Это подстава!!! Клим Нелипов – это я!!!

На сей раз на него обратил внимание тот самый молодой человек, который громко хлопал. Презрительно скривив губы, молодой человек отошел в сторону – на всякий случай, потому как делать такие заявления мог либо пьяный, либо псих ненормальный. А Клим, судорожно глотая воздух, принялся расталкивать всех подряд и пробиваться к стеклу. Загородив его собой, он расставил в стороны руки и закричал:

– Люди, вас обманывают!! Этот человек вовсе не Клим Нелипов!! Это самозванец!! Клим Нелипов – это я!! Это я написал «Штопор в заднице» и «Глисту в желе»!! И еще много другого… Я!! Я!!

Он изо всех сил бил себя кулаками в грудь и выискивал в глазах людей сочувствие и понимание. Но люди почему-то смотрели на него враждебно, и из задних рядов раздались злобные выкрики:

– Да уберите вы этого придурка!

– Эй, что за козел загородил стекло?

– Мужики, дайте этому идиоту по рогам!

Первым в Клима вцепился тот самый молодой человек, который громко хлопал. Затем схватились десятки рук. Клима оттащили от стекла и посадили на мусорную урну. Всё произошло в считанные секунды, потому как телепередача была очень интересной, и никому не хотелось отвлекаться на какого-то ненормального, страдающего манией величия.

У Клима помутился рассудок от такой вопиющей несправедливости. Он выбрался из урны, пошарил в ней и выудил две пустые бутылки – одну из-под мартини, а другую из-под водки. Взяв их за горлышко, как гранаты, он двинулся к народу, ради которого так плодотворно и самоотверженно творил. Бутылка мартини вдребезги разбила стекло витрины, а водочная влетела прямо в экран телевизора. Раздался взрыв, во все стороны полетели искры. Толпа отшатнулась, но тотчас, словно приливная волна, хлынула на Клима. Его били, мяли, рвали, словно он был куском теста, из которого лепили большой и пышный пирог.

Глава двадцать четвертая

– Ну что, Клим Вопилин? – сказал ему милиционер, листая его паспорт. – Тебе светит статья за хулиганство. Двести тринадцатая. До двух лет.

Узкая, без окон, комната была выкрашена в стальной цвет. Под потолком умирала тусклая лампочка. Милиционер не вынимал окурка изо рта, и дым выедал ему глаза. Тем не менее, сквозь слезы можно было различить умный взгляд, который уперся в кредитную карточку.

– Можно я напишу заявление государственной важности? – спросил Клим.

Милиционер вздохнул. Диагноз, поставленный свидетелями хулиганского поступка, подтверждался. Последние сомнения милиционера развеялись, когда он прочитал «Обращение к Президенту России и всему читающему народу от автора всенародно признанных бестселлеров Клима Нелипова».

– Клим Нелипов – это мой псевдоним, – пояснил Клим, когда милиционер еще раз полистал его паспорт.

– А кто это может доказать?

– Директор издательство «Престо»!

Милиционер пообещал разыскать директора и отвел Клима в камеру для временно задержанных. Камера была удобна тем, что представляла собой обыкновенную клетку, сквозь которую можно было наблюдать за жизнью отделения. На эту клетку Клим кинулся, словно обезьяна, требующая бананов, когда увидел Левона Армаисовича и Артаусова. Руководство издательства недолго и очень тихо общалось с милиционерами, затем раздался дружный смех, и к клетке, гремя ключами, направился веселый милиционер.

– Выходи, Клим Нелипов! – сказал он.

Клим даже расплакался от нахлынувших на него чувств. Артаусов взял его под руку, вывел на улицу и посадил в микроавтобус. Машина хлопнула дверями и тронулась с места. Клим вытер слезы и, всхлипывая, начал жаловаться директору, что он несчастный, оскорбленный, избитый, и на его кредитке почему-то нет денег.

– А их там больше и не будет, – равнодушно ответил Левон Армаисович и велел водителю ехать за город, на сто первый километр.

– Но почему? – удивился Клим.

– А почему они должны там быть? – спросил Артаусов, который сидел рядом с Климом.

– Но как же гонорар за мои книги?

– За твои книги мы тебе всё заплатили, – не оборачиваясь, отозвался с первого сидения директор. – А сейчас мы издаем книги, которые написаны другими людьми.

– Ага, – усмехнулся Клим. – Но на них стоит моя фамилия.

– Твоя фамилия Вопилин, – напомнил Артаусов. – А «Клим Нелипов» – это наш товарный знак. Помнишь, ты подписал договор? Теперь ты нам не нужен. Ступай своей дорогой.

– Э-э-э, ребята, – покачал головой Клим. – Так не пойдет. Что ж получается? Вы теперь будете шлепать книги под моим псевдонимом, который я придумал, и грести лопатой деньги? Да еще показывать по телевизору каких-то козлов, которые представляются Нелиповым?

– Будем, дружок, будем, – подтвердил Артаусов. – Эти козлы выступают интереснее, чем ты. Они профессиональные актеры, и хорошо умеют дурить публику. А ты свое уже отыграл.

– Фигушки! – сказал Клим и попытался встать с сидения, но больно ударился темечком о крышу. – Выпустите меня! Я соберу журналистов и объявлю, что вы мошенники. Я расскажу им, как вы обманываете народ! Я выведу вас на чистую воду! Остановите же!

– Останови! – разрешил директор водителю.

Автобус прижался к обочине. Клим взялся за ручку, но дверь оказалась заблокирована. Директор обернулся и взглянул на Клима.

– Ты хочешь денег?

– Не только! Я хочу вернуть себе свое имя!

– То есть, ты хочешь снова стать Климом Нелиповым? – вкрадчивым голосом спросил директор.

– Да! Да! Да!

Директор перекинулся взглядом с Артаусовым. Специалист по работе с авторами развел руками и пожал плечами.

– Ну, раз хочет, так пусть становится, – сказал он.

– Добро, – согласился директор и набрал на мобильнике номер. – Алло! Семен Григорьевич? Добрый вечер. Вы уже дома?.. Еще в больнице? Очень хорошо!.. Нет-нет, я здоров. Но одному моему другу надо срочно сделать операцию. Я бы сказал немедленно… Во-первых, ампутировать обе ноги. А во-вторых, вырезать одну почку… Нет проблем? Спасибо, тогда мы едем!

Автобус рванул с места. Клим забеспокоился и схватился за спинку соседнего сидения.

– Эй, эй! Какие еще ноги? Какая почка? Вы с ума сошли?

– А у Клима Нелипова, коль ты собираешься им стать, – щурясь, сладко произнес Артаусов, – нет двух ног и одной почки. Ты же сам писал об этом в интернете! Надо привести тебя в соответствие с имиджем.

– Я не согласен! – заорал Клим и принялся колотить кулаками в дверь. – Остановите немедленно!

– Семен Григорьевич сделает всё под общим наркозом! – попытался успокоить Клима директор. – Ты даже ничего не почувствуешь. Утром проснешься как огурчик.

– Не-е-ет! – завопил Клим и уже собрался выбить стекло ногой, как на него навалился Артаусов.

– Не волнуйся! Тебе нельзя волноваться перед операцией!

– Отпустите меня, изверги!! – верещал Клим, пытаясь укусить Артаусова за плечо. – Я передумал!! Я не хочу!!

– Вот же дурак! – усмехнулся директор. – Неужели твои кривые ноги дороже тебе безумной славы и огромных денег?

– Да!! Да!! Дороже!!

Клим заплакал навзрыд, и Артаусов, посчитав, что клиент уже морально готов к операции, несколько ослабил хватку, но Клим тотчас ударил его коленом в пах и в безумном порыве кинулся к двери. Ударом кулака он вышиб стекло, и в тот момент, когда автобус круто свернул к больничным воротам, рыбкой выпрыгнул наружу.

Глава двадцать пятая

Спустя двое суток Клим вяло переставлял свои кривые ноги по пыльной, усеянной камнями площади автостанции. Догорал закат. За ржавым прилавком торговала яблоками полная женщина. Никому ее товар не был нужен, женщина об этом знала и потому не обращала внимания на то, что ее яблоки облепили мухи. Два мужика, сидя на автомобильной покрышке, с аппетитом ужинали зеленым луком, запивая его водкой из пластиковых стаканчиков. Клим посмотрел на них с завистью, сглотнул слюну, но подойти к застолью не решился.

– Я ищу могилу своего деда, – сказал он продавщице яблок. – Моя мать депутат государственной думы…

Женщина лузгала семечки и искоса смотрела на Клима. Черная семечковая шелуха налипла ей на передний зуб, и казалось, что его нет вовсе, и зияет черная дыра.

– Иди отсюда! – вдруг звонко и ненавистно произнесла женщина, громко сплевывая под ноги. – Видали мы таких! Жулик!

Клим пошел по узкой дорожке между покосившихся заборов, за которыми яростно, до хрипоты, лаяли собаки, и их слюна разлеталась во все стороны горячими брызгами. Центральную площадь Клим пересек торопливыми частыми шажками, поминутно оглядываясь и с усилием заставляя себя не сгибать в коленях ноги. К редакции он приближался затаив дыхание, и ему казалось, что стук его сердца подобно колокольному звону разносится по всему поселку. Клим подергал ручку, но дверь была заперта. Окна почему-то были заколочены досками крест-накрест. Как ни пытался Клим увидеть что-нибудь сквозь стекло, так ничего и не увидел.

Стемнело совсем. Откуда-то доносилась музыка. Клим пошел на ее звуки, как заблудший в тайге путник идет на свет одинокого костра. Приблизившись к дверям «Алика», на которых туда-сюда каталась девушка, Клим остановился, раздумывая над тем, чем он рискует, если зайдет внутрь. Выяснилось, что ничем. Дождавшись, когда девушка на двери качнется в фазу «открыто», Клим зашел внутрь и остановился, чтобы глаза привыкли к сумраку, а легкие – к табачному дыму.

– А это еще кто? – раздался откуда-то из угла голос.

Клим повернул голову, и в его душе начало что-то ностальгически размякать. За столом, навалившись на него локтями, сидели Подлый Шакал, Заяц, Стакан, Бутылка и, конечно же, Кабан. Ноги сами понесли его к столу. Кто-то пошел к амбразуре за бутылкой, и рядом с Кабаном оказался свободный стул. Клим сел. Кабан, не глядя, придвинул Климу стаканчик с чем-то пахучим и спросил:

– Вернулся?

Клим выпил. Ему налили еще, и он выпил еще. По мере того, как он краснел, и глаза его начинали шевелиться независимо друг от друга, его узнавали всё больше и больше. Наконец, Подлый Шакал огласил:

– Братва, да это ж нефтяник!

Бутылка немедленно схватил Клима за ворот рубашки, но Кабан негромко рыкнул:

– Не трогайте его! Он не виноват. Нашу нефть опаринские перекупили.

Клим глупо заулыбался и закивал головой.

– Смерть опаринским, – предложил кто-то.

Откуда-то сверху на стол спустилась очередная бутылка. Клима качало из стороны в сторону, и ему казалось, что стол оживает, будто выходящий из наркоза злой хищник.

– А где… – спросил Клим у Кабана, но забыл фамилию редактора и, обмакнув указательный палец в стакан с пойлом, начал выводить на столе каракули. Кабан догадался.

– Редактор? Его в психушку увезли.

– За что?

– А он всех своих уволил и начал в газете давать какой-то бред. Мы читали – ни слова не поняли. Быр-мыр-кыр… Так иногда Васёк говорит, когда слишком много выпьет. Да, Васёк? – и Кабан весело потрепал по затылку Подлого Шакала.

Стол ожил и начал, как муха, чистить свои ножки. Лампочка под потолком закачалась. Прямоугольная амбразура приняла форму сердца. «Вот бы о чем в книжках писать!» – с жалостью подумал Клим и выпил из стакана Кабана.

– Смерть опаринским! – снова выкрикнул кто-то, но на этот раз громче. Его тотчас поддержали:

– Смерть! Смерть!

Все посетители кафе в мгновение превратились в ополченцев. Кабан воинственно взревел и опрокинул стол. Стакан вместе с Бутылкой принялись выдирать из него ножки. Амбразура закрылась толстой броней. В стену полетела посуда.

– Смерть опаринским!!!

Клим даже не почувствовал, как с потоком добровольцев оказался на улице. На его глазах формировались роты, батальоны и полки. Замелькали над бритыми головами ножки столов и стульев, палки, цепи и доски.

– Держись, братишка! – сказал ему кто-то на ухо, но Клим не внял совету и рухнул на землю. Какое-то время он пытался догонять уходящее войско на четвереньках, как служебная собака, но скоро выдохся и упал под кустом.

Сколько он там пролежал – не знает никто. Но когда он открыл глаза и посмотрел наверх, то увидел звезды, большие-пребольшие, как капли пота на лбу у банщика. Клим поднялся на ноги, постоял немного, удерживая равновесие, и поплелся по темной улочке. Несколько раз он сбивался с пути, возвращался обратно, но не сдавался и снова шел к своей цели.

Калитка была закрыта со стороны двора на крючок, но Клим снял его кредиткой, просунув ее в щель. Он поднялся на крыльцо, постоял там немного, погладил себя по голове, откашлялся и постучал в дверь. В окне вспыхнул свет, по белой занавеске скользнула тень. Клим услышал шлепки босых ног. Дверь чуть приоткрылась, и со двора в образовавшуюся щель беззвучно и ловко шмыгнул мокрый, нагулявшийся по росе кот. Дверь распахнулась шире, и Клим увидел перед собой Таню. Она стояла перед ним босая, в белой ночной рубашке на тонких бретельках. Девушка показалась Климу невероятно красивой.

– Привет, – веселым голосом произнес он. – А я уже вылечился.

Таня смотрела на него так, будто не узнавала. Потом подняла руку, как если бы хотела поправить скошенную подушкой прическу, и влепила Климу пощечину. Ее ладонь была в соприкосновении с его щекой всего мгновение, но звон и жар долго не проходили.

– Пошел вон, подонок, – тихо шепнула Таня и закрыла перед носом Клима дверь.

Клим так и сделал. Он выбрался на улицу и побрел под уклон, но не потому, что это направление его чем-то привлекало. Просто вниз было идти легче, и Клим уподобился старой автомобильной покрышке, спущенной с горки. Так он брел долго почти в кромешной тьме, спотыкаясь о заструги из высохшей глины, пока не вышел в степь.

И пошел мелкий противный дождь, и черное, зареванное, вдовье небо накрыло всё собой, и мокрые вороны, хлопая крыльями, вяло и безысходно закаркали на тяжелый больной рассвет, и закрыли они собой редкие огни печального поселка.

Скучно на этом свете, чуваки!

Content

Андрей Дышев
Как профукать миллион

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая