Варя Медная, Алена Савченкова

Болото пепла

Посвящается всем, изменившим свою жизнь

Луна озаряет равнину окрест.

За прялками в полночь сидят семь невест.

Смочив своей кровью шерсть черных ягнят,

Поют заклинанья и нитку сучат[1].

© Варя Медная, Алена Савченкова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Нуждайся упыри в услугах хирургов, он бы тотчас нанялся к ним на службу – чтобы хоть днем получалось высыпаться. С такими мыслями Эшес Блэк, смуглый, как нечищеная труба, и с волосами, похожими на завитки сажи, устало плюхнулся в кресло и вытянул ноги к огню. Миска с овсянкой, которую Роза оставила для него в очаге, с шипением опрокинулась, и по комнате пополз запах горелой каши. Он чертыхнулся, но подниматься не стал. Денек выдался не из легких. Все тело ломило, а в голове крутились сумрачные мысли – под стать погоде за окном: ливень барабанил о ставни, а ветер с воем вгрызался в крышу коттеджа, словно в надежде сорвать ее и унести в грозовую ночь.

Крупная черная тень метнулась к Эшесу через всю комнату и улеглась возле ног, уставив в пламя глаза-бусины. Он привычно запустил пальцы в спутанную шерсть пса, а потом прислушался. Сверху не доносилось ни звука: Роза уже легла. Не без сожаления расставшись с креслом, он наведался в заднюю комнату и обратно вернулся уже с шелковой нитью и прямоугольной бутылью из толстого темно-зеленого стекла. Вынул зубами тугую пробку и опустил нить в сосуд.

Не успел Эшес ее вытащить, как дверь просела под градом настойчивых ударов, заглушающих раскаты грома. Он решил не откликаться, но непрошеные гости не уходили.

– Эй, хозяин дома?

– Проваливайте!

– Ты ведь хирург?

– Прием окончен, приходите утром.

– К утру сдохнет, на твоем пороге.

Выругавшись, Эшес спрятал бутыль, шагнул к двери и отодвинул засов.

На пороге стояли двое: низенький крепыш в потрепанном красном камзоле и с засаленными кружевными манжетами и его длинный, как жердь, спутник в желтом сюртуке, со впалыми щеками и вытянутым, как у маски чумного доктора, носом. Накидок на них не имелось, но волосы непостижимым образом оставались сухими. Незваные гости поддерживали какой-то куль, замотанный в плащ. Вот с него вода текла ручьями.

– Принимай поклажу, – хмыкнул толстяк в камзоле и встряхнул куль.

Тот застонал.

– Заносите, – бросил Эшес, пошире растворяя дверь, – приготовлю пока операционную. Там же находится и приемная.

Направляясь во внутреннюю комнату, он услышал наверху шебуршание и шлепанье босых пяток: Роза проснулась.

Он быстро поправил лежак, очистил рабочее пространство и крикнул в приоткрытую дверь:

– Все, давайте его сюда!

Никто ему не ответил, и Эшес, вздохнув, вернулся в гостиную.

– Так что там с вашим това… – Он замер, так и недоговорив.

Дверь была нараспашку – на порог уже успела натечь лужа, а давешних гостей и след простыл, зато брошенный товарищ лежал посреди гостиной, слабо шевелясь и постанывая. Эшес кинулся к двери и выглянул наружу, но за густой пеленой дождя не виднелось и намека на красный камзол и желтый сюртук. Ворота были по-прежнему закрыты – неизвестные растворились без следа. Услышав позади стон, Эшес с усилием захлопнул дверь – ветер сопротивлялся до последнего – и поспешил к больному. Склонившись над ним, он откинул капюшон и от удивления отступил на шаг. На полу лежала совсем молоденькая девушка: глаза с длинными слипшимися от дождя ресницами закрыты, лиловые губы обметаны, а мокрые черные волосы обмотались вокруг шеи на манер удавки. Она была босой и мелко дрожала. Эшес отвернул плащ: под ним обнаружился огромный живот – девушка была на сносях.

Кто-то наверху всплеснул руками.

– Батюшки мои!

На площадке второго этажа стояла Роза. Чепец поспешно натянут на папильотки, а из-под халата выглядывает сорочка.

– Ну, не стой столбом! Спускайся и помоги.

Служанка засеменила вниз, причитая и бормоча какую-то женскую чепуху, будто ни разу не видывала больного за те два года, что работала у Эшеса.

– Послать за повитухой?

– Нет времени.

Эшес подхватил девушку на руки – весила она совсем как ребенок, несмотря на положение. Роза придержала дверь, и он быстро занес ее в операционную. Хоть он и старался действовать аккуратно, незнакомка беспрестанно морщилась и стонала, будучи в бреду из-за родильной горячки и непрекращающихся схваток.

– Давно грела воду?

– Перед сном. Оставляла вам, в чайнике.

– Неси. И захвати таз и чистые тряпки.

Роза бросилась выполнять распоряжение, а Эшес повернулся к девушке. Та, кажется, пришла в себя. Из-под ресниц блеснули два изумрудных серпа и остановились на нем. С минуту она лежала, беззвучно уставившись на него, а потом сморщилась, и дом наполнился криком.

В следующие полчаса он взмок, как в парильне, а от Розы было больше суеты, чем проку. Еще час спустя все закончилось. Но плач, вызываемый первым вдохом, так и не огласил стены. Даже не узнав об этом, измученная мать снова впала в забытье.

Дождь неожиданно стих, будто в дань памяти, и лишь в отдалении еще слышались отголоски уходящего грома. Эшес завернул младенца в простыню и, не глядя, протянул Розе.

– Отнеси под паперть[2].

Бросив на него непонятный взгляд, та взяла сверток и послушно направилась к двери. У выхода сняла с гвоздя вязаную кофту и сунула босые ноги в башмаки.

– Возьми мой плащ, – крикнул он ей вдогонку.

Когда дверь за Розой захлопнулась, Эшес перевел взгляд на пациентку.

Та лежала неподвижно, только грудь тяжело, прерывисто вздымалась. Ключицы блестели от пота. Теперь, когда бледное личико не дергалось и не кривилось, стало очевидно, насколько она юна – лет шестнадцати. Кольца на пальце не имелось. Тело покрывали синяки и ссадины разной степени давности. Был ли то рукастый любовник или родители, узнавшие о положении дочери и выгнавшие непутевую из дома, – его это не касалось.

Кто были те двое, Эшес даже смутно не представлял. Не исключено, что просто нашли ее на дороге. Это вполне объясняло как их внезапное исчезновение, так и нежелание связываться с последствиями проявленного милосердия.

В общем, дело житейское. Завтра очухается и пойдет своей дорогой.

* * *

Роза торопливо огибала деревню, кутаясь в подбитый мехом плащ и то и дело озираясь по сторонам: мало ли кто из односельчан не спит. А ну как за ней сейчас наблюдают?

От этой мысли лопатки покрывались липкими мурашками, придавая ей резвости. Вот уже четыре года она жила в их Бузинной Пустоши и именно поэтому ни за что бы не хотела столкнуться с кем-то из соседей ненастной ночью на пустынной дороге.

Окончательно поддаться страху мешала злость: надо же, погнал, как собаку, хоронить греховное отродье! Впрочем, одернула она себя, малютка-то ни в чем не виноват. Роза опустила глаза на младенца, и сердце жалостливо съежилось. Разозлиться как следует не получалось, потому что она знала: хирург это не со зла и не от черствости. Просто порой в его чудную голову не приходят простейшие мысли. К примеру, то, что слабая девушка (умение втащить в чулан мешок угля не в счет) никак не в состоянии в одиночку схоронить младенца под церковной папертью, да еще в такую ночь. В отличие от него, Роза прекрасно это понимала, поэтому, даже не взглянув на блеснувший впереди шпиль, свернула к зарослям, за которыми раскинулось болото.

В общем-то это был скорее пруд, но прозвание у местных закрепилось прочно. Лишний раз сюда старались не соваться – болото пользовалось дурной славой. Не то чтобы здесь случалось что-то лихое, но у всякого в этом месте поджилки начинали трястись. А все потому, что болото казалось каким-то неживым. Густая стоячая вода заключалась в небольшой котловине, как в чаше. Ее и прилегающий берег накрывала колпаком звенящая ничем не нарушаемая тишина. Даже не тишина – отсутствие звуков, словно сам воздух проглатывал любое проявление жизни. Оцепенение нарушали лишь блуждающие огоньки, плывшие над водой огромными мерцающими светлячками. Этот завораживающий хоровод напоминал о празднике Начала года, вот только цеплялись сияющие шары за пустоту. Но была в их неприкаянном полете своя мрачная красота…

Роза приблизилась к воде. Лишенная зеленых крапинок ряски, суетливого мельтешения водомерок и даже пузырей, та смотрелась странно голой. От нее не проистекал смрад, в ней не было водорослей, над ней не стелились ядовитые испарения. От нее не исходило ровным счетом ничего. Выглянувшая из-за туч крупная желтая луна светила прямо над болотом, но, вот ведь чудо, не отражалась в нем. Оставаясь гладкой, вода тем не менее постоянно двигалась: вязкая жидкость мягко колыхалась и перекатывалась, подчиняясь одной ей ведомой логике.

Роза застыла, залюбовавшись ее успокаивающим маслянистым покачиванием. А потом спохватилась и осторожно, на вытянутых руках, опустила тельце в воду. Проплыв пару ярдов, оно на мгновение замерло и беззвучно ушло под воду, не оставив на поверхности даже кругов, словно болото приняло жертву.

Как только кончик простыни скрылся из виду, Роза что было мочи припустила обратно. Второпях она не заметила выбоину на дороге и вздрогнула, когда ледяная вода залилась в башмаки. Опустив глаза, она обнаружила, что стоит посреди лужи. Вода морщилась кругами, а вокруг щиколоток плавали звезды, будто она угодила башмаками в небо.

Глава 1. О странном особняке и его еще более странных обитателях

Роза вернулась на удивление быстро, уже с пустыми руками. Эшес как раз закончил все протирать и кидал использованные тряпки в корзину.

– Уже?

Служанка кивнула.

– Иди спать, я сам закончу уборку.

– Вот еще! На ногах ведь еле стоите. Поднимайтесь-ка к себе, я обо всем позабочусь.

Она решительно забрала у него корзину, и Эшес был ей за это благодарен. Но тут ее взгляд упал на бутыль, впопыхах задвинутую в углубление между стеной и очагом. Ее брови немедленно сошлись на переносице, и Роза стала похожа на утку.

– Даже не начинай, – холодно предупредил он.

– Даже не думала.

Она вздернула подбородок и прошествовала к спуску в кухню. А Эшес, и впрямь покачиваясь от усталости, направился к лестнице. Бесконечная ночь.

Он был на середине подъема, когда почувствовал их. От шеи вниз по спине пробежал озноб и перекинулся на грудину. Он оглянулся на окно: ставни ходили ходуном от ветра, из щелей дуло, но это был не тот холод. Этот шел изнутри. Вздохнув, он спустился вниз, вышел на крыльцо и плотно притворил за собой дверь, чтобы не выпускать тепло.

Крыши соседских домов влажно блестели, в окнах царила темнота, а залитая лунным светом дорога была совершенно пустынна. Через минуту на ней показалась светящаяся точка, а следом из-за поворота вынырнула похожая на гигантского кальмара карета. Ее тянула четверка лошадей – две белой и две вороной масти, – расположенных в шахматном порядке. Животные были на редкость уродливыми, а их глаза горели красными углями, отражая пламя бегущего впереди факельщика. На козлах сидел мальчик лет шести и понукал их недетским басом. По бокам кареты колыхались лиловые перья, а сзади в нее вцепились крысиными пальчиками два одинаковых лакея в травянисто-зеленых ливреях и напудренных париках с косицами. Экипаж ехал довольно быстро, но из-за утопавших в хлопьях ночи колес казалось, что он величественно плывет по воздуху.

Наконец он остановился прямо напротив крыльца. Близнецы-лакеи одновременно повернули головы, как механические куклы, и уставились на Эшеса пустыми голубыми глазами. Дверца кареты приглашающе распахнулась, как рот, подножка откинулась. Почти ощутимый мрак выплыл наружу и пропитал пространство вокруг.

Эшес невольно поежился.

– Передайте хозяйке: сегодня не могу.

В ответ на это из глубины кареты выплыло белое костлявое лицо.

– Баронесса ждет, – вкрадчиво сообщил управляющий, Кербер Грин.

Эшес вздохнул.

– Схожу за вещами.

Он быстро вернулся в дом за саквояжем и курткой, попутно предупредив Розу, чтобы не ждала его. Не забыл и про пациентку:

– Эту ночь пусть проведет здесь, а утром, как придет в себя, спровадь. И дай ей чего-нибудь съестного в дорогу.

Роза одарила его хмурым взглядом, явно не одобряя такое расточительство, но перечить не стала. Со страхом обернулась через плечо.

– Не ехали бы, а!

– Глупости. Все в порядке, ложись спать.

Эшес поудобнее перехватил саквояж и вышел к карете. Грин снова откинулся на мягкое сиденье, и он запрыгнул внутрь. Управляющий дважды стукнул тростью с медным набалдашником о крышу, и экипаж тронулся в путь.

– Давно началось?

– С полчаса назад, сразу послали за вами, – ответил всегда любезный Грин.

От его неизменной учтивости продирало больше, чем от площадной брани. Получив требуемую информацию, Эшес замолчал. Поддерживать с управляющим светскую беседу он не собирался. И тот, зная его привычки, не нарушал тишину, так что дорога проходила в обоюдно вежливом молчании.

Время тянулось томительно долго. К тому же в карете было темно, и Эшеса, не спавшего почти двое суток, отчаянно клонило в сон. Пару раз он даже слышал чье-то похрапывание, но всякий раз пробуждался, когда карету подбрасывало на ухабах. Костюм управляющего терялся в тени, зато бледное лицо безошибочно указывало на его местоположение. Полупрозрачная кожа почти светилась в темноте, отчего казалось, что голова парит в воздухе. Всякий раз, поворачиваясь в его сторону, Эшес обнаруживал на тонких губах Грина неизменную учтивую улыбку.

Но вот колеса заскрипели, и их откинуло назад: угрожающе раскачиваясь и кряхтя, карета принялась карабкаться вверх по склону. Снаружи доносились раскатистые «эге-гей!» несуразного возницы, пощелкивание хлыста и взбешенный конский рык. Наконец экипаж дернулся в последний раз, и они выехали на ровную площадку перед тяжелыми чугунными воротами. Ограждение изобиловало остроконечными элементами и щерилось в небо кольями-зубами. Прутья обвивали чугунные орхидеи с шипами, каждый из которых легко проткнул бы человека. При их приближении ажурные створки растворились – удивительно тихо для такой массивной конструкции, – и они очутились на подъездной аллее.

Особняк представлял собой внушительное зрелище: широкая парадная лестница с дорожкой из красного мрамора, стрельчатые окна со свинцовыми наличниками и водостоки, увенчанные горгульями, корчившими рожи редким гостям.

– Экипаж будет подан, как закончите, мастер Блэк, – сказал напоследок Грин, и карета скрылась из виду.

Сбоку от входа висел дверной молоток, но Эшес знал, что он не понадобится. И действительно: стоило ему преодолеть последнюю ступень, как дверь сама отворилась. За ней никого не оказалось, однако он и к этому привык, а потому, не мешкая, шагнул в полумрак холла.

Несмотря на обширность владений и неприличное богатство, баронесса обходилась минимальным штатом прислуги. Вот и сейчас никто не кинулся к нему, чтобы принять куртку и препроводить в хозяйские покои. Эшес сам снял и повесил ее в холле и направился к центральной лестнице.

Баронесса стояла на верхней площадке, одной рукой опираясь о перила из красного дерева, а во второй держа толстую покрытую резьбой свечу. Воск успел оплавиться, и паутина нагара оплела ее пальцы.

– Рада, что ты сразу откликнулся, Эшес.

Он поморщился: она всегда называла его по имени, игнорируя привычное среди пациентов «мастер Блэк». Поначалу он исправлял ее, чем вызывал священный ужас окружающих и легкое пожимание плечами самой баронессы. А в следующий раз все повторялось.

В ее тоне Эшесу почудилась насмешка, но откуда бы она узнала, что он не хотел ехать?

– Он наверху?

– Как обычно.

Пока он поднимался, баронесса все так же неподвижно ждала. Длинные пепельные волосы были распущены, как у уличной девки, но при взгляде на нее никому бы и в голову не пришло это сравнение. Подчеркнуто простое платье мерцало в полумраке лунным молоком. Единственным украшением служила нитка жемчуга и приколотый к корсажу пышный черный цветок с красной сердцевиной, похожий на вывернутый наизнанку мак. Эшес в который раз задался вопросом, сколько баронессе лет: у нее было тело девицы, голос женщины и глаза без возраста. Но несмотря на душераздирающую красоту, она никогда не вызывала у него желания.

Когда он с ней поравнялся, баронесса окинула его долгим взглядом своих странных фиолетовых глаз, чуть улыбнулась и сделала знак следовать за ней. От удушливо-сладкого аромата ее духов в сочетании с запахом горелого воска и пыльной тишины голову вело, а от недосыпа подташнивало. Эшес попытался сосредоточиться на ореоле свечи, которую держала тонкая белая рука. В какой-то момент ему даже почудилось, что пламя растет прямо из ладони. Он тряхнул головой и вскоре оказался перед высокими двустворчатыми дверями.

Если в коридорах царила прохлада, то в этой комнате было жарко, как в аду. Огромный, облицованный черным мрамором камин громко гудел, а вырывающиеся из него языки пламени с треском лопались, едва не облизывая лежащего на высокой постели больного.

– Почему окно закрыто? Ему нужен воздух.

– Разве? – безмятежно отозвалась баронесса. – Я слышала, что сквозняки в его состоянии вредны.

– Чепуха. Меньше слушайте узколобых столичных знатоков. Они считают, что опыт вреден для знаний.

Эшес шагнул к окну и дернул медную ручку, но рама не поддалась. Он нахмурился и обернулся к баронессе.

– Где ключ?

Та раскрыла ладонь и протянула латунный винтик, хотя он мог бы поклясться, что минуту назад там ничего не было. Эшес взял ключ, избегая касаться ее пальцев, и вставил его в скважину. Провернул в замке и снова дернул, но рама и на этот раз не поддалась.

– Кто заварил его смолой?

– Плотник, которого еще днем пригласил по моей просьбе Грин.

Эшес раздраженно вытер руки о штаны. Неужели нельзя было сказать об этом раньше? Порой ему казалось, что баронесса специально дразнит его. Скорее всего, так оно и было.

– Бога ради, позовите кого-нибудь из слуг, пусть приглушат огонь. Или вы мужа на ужин зажариваете?

– Я уже поужинала, – едва приметно улыбнулась баронесса и дернула за витой канат, свисавший в углу золотым питоном.

Где-то в глубине дома эхом отозвался глухой звук, похожий на удар колокола. Эшес отвернулся и подошел к кровати.

Больной лежал на пурпурных атласных подушках, напоминающих внутреннюю обивку гробов. Иссохшие узловатые руки вцепились в бархатное покрывало. Он хрипло дышал, изнывая от жарко натопленного камина. Его лоб, щеки и подбородок были покрыты темно-красными мазками, а одна большая алая капля зависла, дрожа, на кончике носа.

Супруг баронессы страдал гематидрозом – чрезвычайно редким и малоизученным заболеванием. По правде говоря, барон был единственным в практике Эшеса, и лечения для этого недуга пока не придумали. Приступы, как правило, длились от пары минут до нескольких часов, в течение которых несчастный в буквальном смысле слова исходил кровавым потом. Понаблюдав за ним какое-то время и тщательно зафиксировав симптомы и периоды обострений, Эшес пришел к выводу, что ухудшение наступало после сильного эмоционального потрясения. Все это пришлось собирать по крупицам, ввиду объективной неспособности самого барона поведать об ощущениях.

– Сегодня что-то произошло? Что-то взволновало или обеспокоило вашего супруга?

– Нет, – пожала плечами баронесса, – ничего такого не было.

– Но что-то же должно было послужить толчком? – настаивал Эшес. – Помните, что я вам говорил: его нельзя лишний раз волновать.

По правде сказать, задача была не из легких, ибо барон приходил в чрезвычайное возбуждение даже от сущих пустяков. Так, однажды его вывел из душевного равновесия вид грязного оборвыша, просящего милостыню на ярмарке. Супруг баронессы тогда вывернул карманы и высыпал малышу в кубышку всю наличность. А ее с лихвой хватило бы на оплату года службы поденного рабочего. Родители ребенка так перепугались, что потом самолично пришли к Эшесу, умоляя и заклиная его вернуть деньги его светлости.

– Ах, должно быть, все дело в той пьесе!

– Пьесе? – нахмурился Эшес.

– Да, сегодня прибыли ноты, которые я заказала специально для него в городе. С самого утра мой дражайший супруг, – она мягко провела пальчиком по бархатному покрывалу, – просидел за клавесином, не пожелав прерваться даже на обед. У него такая… чувствительная натура. Это моя вина, я не должна была позволять ему так переутомляться.

– Да, не нужно было.

– Но я просто не смогла проявить строгость… – она приподняла уголки губ, – одна композиция особенно поразила его, он исполнил ее не меньше десятка раз.

При этих словах барон дернулся, и Эшес снова глянул на скрюченные пальцы. Теперь ему показалось, что они стали такими от долгой игры.

– Больше не позволяйте ему этого, – сказал Эшес, удобнее подтыкая одеяло.

Все нужное было приготовлено заранее, поэтому он смочил губку в лавандовой воде, присел на стул возле кровати и потянулся к лицу больного. Мутный взгляд страдальца метнулся к нему. Он явно не узнал врача и в ужасе отшатнулся, отчего красная капля сорвалась с кончика носа и упала на нижнюю губу.

– Все в порядке, любовь моя, – баронесса присела на краешек кровати и медленно провела пальцем по рту мужа, стирая каплю (а на деле еще больше размазывая ее). Таким ровным невыразительным голосом люди обычно зачитывают список покупок бакалейщику. – Эшес пришел помочь тебе.

Ее светлость нащупала руку супруга и, несмотря на попытку барона вырвать ее, крепко стиснула своей узкой белой ладонью. Пальцы мужчины мелко подрагивали, но повторить попытку забрать ее он не решился. Только испуганно косился на баронессу, пока Эшес делал все необходимое для облегчения приступа.

Порой он задавался вопросом, что бы барон поведал, будь у него такая возможность. Но ему отрезали язык во время военной кампании. Так, по крайней мере, сказала баронесса в самую первую встречу. Правда ли это, Эшес вряд ли когда-нибудь узнает. Довольно того, что он своими глазами видел давно затянувшийся шрам, когда лечил барону воспаление легких. А склонности к письму барон не имел. Зато у его жены был превосходный почерк: уверенный, размашистый, со множеством завитушек и украшательств, неизменно заканчивающихся каким-нибудь особо смачным росчерком.

Пока он работал, баронесса нежно поглаживала щеку супруга. Успокаивающий жест явно ввергал того во все большее волнение. Заметив это, Эшес сдвинул брови:

– Ваша светлость, барону сейчас ни к чему лишние прикосновения.

Она усмехнулась, но послушалась и руку убрала. Потом встала и отошла к окну. В этот момент в дверь постучали, и в комнату вошла служанка в парике, напоминающем надетую на голову карликовую овцу. Эшес никогда не понимал этой моды. А модники упрямо не понимали его нежелания прикрывать голову куском мочала.

Если бы он не знал Ми, то подумал бы, что это один из лакеев, с которыми он сюда приехал, переоделся в служанку. То же работало и в обратную сторону: надень девушка ливрею и встань на запятки кареты, он бы принял ее за одного из братьев – До или Ре. Тройняшки были неотличимы. Иногда Эшесу хотелось пощупать их спины, чтобы убедиться, что там нет ключиков, – так они походили на огромных заводных кукол.

Баронесса велела ей притушить огонь в камине. Та опустилась на колени и принялась возиться с экраном, переставляя его нужным образом. Казалось, через белую фигурку просвечивает пляшущий огонь. Кожа девушки была как соляная корочка на запеченной картошке. Снятая, она повторяет форму плода, но ткни хрупкую оболочку – и палец провалится в пустоту.

Покончив с камином, служанка поднялась и отряхнула пышную юбку, под которой качнулись кружевные панталоны.

– Принеси нашему гостю выпить, – распорядилась баронесса. – Он как никто заслуживает это, облегчая муки страждущих.

– Не нужно. Я уже заканчиваю.

Эшес быстро снял последние компрессы и принялся отирать лицо и шею больного. Тот заметно успокоился и теперь лежал с закрытыми глазами, ровно дыша, хоть и не спал.

Хозяйка кивнула, и фарфоровая девушка исчезла за дверью.

Через минуту Эшес собрал саквояж и оправил покрывало. Прежде чем выйти из комнаты, баронесса медленно наклонилась и поцеловала супруга во влажный лоб:

– Спи, любовь моя.

При этом она блаженно потянула носом воздух вокруг него, будто только что окунулась в шлейф самых изысканных столичных ароматов. Эшес далеко не впервые наблюдал эту сцену, и всякий раз его почему-то передергивало от омерзения. От барона пахло вполне себе обычно: человеческим телом, дурными зубами, а сейчас еще и кровяной болезнью. Запахи больных трудно назвать приятными. От иных с непривычки и вывернуть может. Но Эшес давно приучился не замечать их и не морщил нос, даже посещая холерного или страдающего желудочным недугом. От барона, конечно, не смердело, как от последних, но и удовольствие было сомнительным.

Едва бледные губы коснулись его лба, мужчина распахнул глаза и, не мигая, уставился на супругу. Ее белое лицо отразилось в его зрачках хрустальными шарами. Когда она поднимала голову, нитка жемчуга зацепилась и опутала шею барона.

– Ваша светлость, прошу вас, ему нужен отдых! – Эшес быстро высвободил пленника, с досадой наблюдая, как его кожа снова начинает приобретать ярко-розовый оттенок от проступающих сквозь поры капель.

Ту ничуть не смутил этот мелкий эпизод. Она неторопливо направилась к выходу, и Эшес последовал за ней. Когда они уже были в дверях, позади раздалось мычание. Оглянувшись, он увидел, что барон приподнялся на локтях. Широко раскрытый рот кривился, в нем искореженным угрем извивался лиловый обрубок. Несчастный выкатывал глаза и силился что-то сказать.

Эшесу стало почти жаль его:

– Простите, ваша светлость, не разберу.

– Красноглазая дьяволица.

– Что?

Эшес с удивлением обернулся к баронессе. Та стояла, склонив голову к плечу, и чему-то улыбалась.

– Пьеса, что он играл весь день, – пояснила она. – Она называется «Красноглазая дьяволица».

– Вы поняли, что барон сказал?

– О, когда двоих связывают такие узы, как нас, понимаешь без слов.

Мужчина, судорожно всхлипнув, откинулся на подушки и закрыл глаза.

Пока они спускались вниз, Эшес думал о том, зачем было этой ослепительно красивой, влиятельной и богатой женщине выходить замуж за такого, как барон. Что мог дать немолодой, страдающий нервическими припадками, да к тому же еще и немой мужчина такой, как она? Это казалось непостижимым. Но еще более непостижимым было выражение ее лица, проявлявшееся порой при взгляде на супруга, – точно как сегодня. Смесь жадного голода и страсти, которую она и не пыталась скрыть.

– Я слышала, ты в последнее время работаешь не покладая рук, прямо-таки днем и ночью.

Эшес вздрогнул, когда безмятежный голос нарушил тишину, а в следующую секунду, когда до него дошел смысл ее слов, скривился.

– Приходится, – буркнул он.

И как она умудряется обо всем узнавать? Порой ему казалось, что все они живут в стеклянных домиках, и баронесса прекрасно видит, что творится в стенах каждого из них, какие думы и страсти одолевают его обитателей. Впрочем, Эшес не удивился бы, окажись это действительно так. После их первого разговора он уже мало чему удивлялся, особенно когда дело касалось ее.

– Ты так жаден? Тебе не хватает того, что имеешь, – поэтому берешь пациентов?

– Вы знаете причину.

– Значит, все же решил нас покинуть? Неужели тебе здесь плохо?

Эшес смотрел на плывущую в полутьме пепельную паутину волос, из-за свечи отливающих медью, и едва не кашлял от нестерпимо сладкого аромата, заползающего в ноздри.

– Был уговор, ваша светлость.

– Мараклея.

– Был уговор, ваша светлость, – с тем же упорством, с каким она продолжала называть его по имени, Эшес избегал обращаться по имени к ней. – И я честно коплю установленную сумму.

– А я и забыла, что срок нашего договора выходит в конце следующего месяца…

– Зато я не забыл.

– Хм, думала, ты за эти два года привык и решил навечно остаться в Бузинной Пустоши…

Он промолчал.

– …но время течет, жизнь не стоит на месте, все меняется. Включая цены…

– Вы собираетесь повысить стоимость? – Эшес скрипнул зубами, но сдержался.

Все эти ночи без сна, бесконечные обходы больных и сверхурочная работа – он принимался за любую, – были ради одной-единственной цели. Лишь мысль о том, что скоро он выплатит долг и сможет наконец уехать, поддерживала его.

Баронесса сделала паузу.

– Повысить стоимость? – переспросила она, будто бы в искреннем удивлении. – О нет, разумеется, нет. Ведь был уговор.

Эшес промолчал. Не ждет же она благодарностей за то, что не меняет ею же установленные правила?

Казалось, лестница удлинилась раза в три с тех пор, как они поднимались по ней в последний раз. Наконец впереди замаячил холл. От него их отделяло всего с полдюжины ступеней, когда по ноге что-то скользнуло. От неожиданности Эшес оступился и едва не полетел в темноту. Особняк баронессы был последним местом, где он хотел бы свернуть себе шею. В последний миг ему все-таки удалось удержать равновесие. Он выругался и глянул вниз на длинный шипящий силуэт. Проскользнувшая мимо него кошка была на удивление уродливой, как и все здешние животные. Вытянутое узкое тело, покрытое собранной в складки кожей, было практически лишено шерсти, а огромные, как у летучей собаки, уши беспрерывно двигались и поворачивались во все стороны, будто прислушиваясь к чужим разговорам. Но хуже всего были глаза. Вместо них сверкали драгоценные камешки – каждый раз баронесса ставила разные. Сегодня кошка злобно зыркнула на Эшеса сапфирами, а на ее тощей шейке сверкнул бриллиантовый ошейник. Похоже, слепота ничуть ей не мешала – животное и так прекрасно ориентировалось.

Пронзительно мяукая и урча, тварь запрыгнула на руки хозяйке, и та принялась ласкать любимицу ухоженными пальцами и даже поцеловала, зарывшись губами в бугристую макушку.

– Ты ей нравишься.

– Сомневаюсь.

Исторгнутое из глотки пронзительное шипение и заметавшийся розовым жалом язычок подтвердили его сомнения.

В холле их поджидала Ми с подносом в руках. На чеканной поверхности помещалось два кубка, обильно утыканных неправильной формы жемчугом. Отказов для баронессы не существовало.

– Всего один. Перед дорогой, – сказала она, перехватив взгляд Эшеса и бережно опуская кошку на пол.

Та, урча, унеслась в темноту, рассеивая синие искры из глаз.

Все, чего ему сейчас хотелось, – это покинуть тошнотворный особняк, вернуться к себе и проспать неделю (ну или до завтрашнего утра, когда снова придется делать обход). Чтобы побыстрее с этим покончить, Эшес схватил кубок, залпом осушил его, не дожидаясь, пока баронесса возьмет свой, и с громким стуком вернул на место.

– На этом все? Я могу идти?

Служанка даже не шевельнулась. Да что там шевельнулась – не моргнула. Так и продолжила стоять, держа медный лист на вытянутых руках и глядя перед собой кукольными голубыми глазами.

– Почти, – баронесса неторопливо пригубила свой напиток и тоже поставила на поднос. – Ми.

Девушка немедленно ожила: тоненькие ручки примостили поднос на стол и потянулись к поясу. Что-то звякнуло, и служанка с поклоном протянула хозяйке черный шелковый мешочек, расшитый лунным камнем и перетянутый кожаным шнурком.

– А теперь принеси мастеру куртку.

Девушка отправилась исполнять поручение, а баронесса тем временем перевернула содержимое кисета на ладонь. Линии на ней отчего-то были не под цвет кожи, как у всех остальных, а бледно-сиреневые, напоминающие карту. Причем, казалось, рисунок каждый раз менялся. Пять монет выскользнули на нее одна за другой.

– Твоя плата, Эшес. За барона.

– Не нужно. Пусть пойдет в счет долга.

Баронесса приподняла брови.

– Не думаешь же ты, что я воспользуюсь своим положением? Любая работа должна оплачиваться. К тому же, – она тихо усмехнулась, – вдруг ты еще передумаешь и не уедешь.

С неприятным чувством Эшес протянул руку, и тяжелые золотые кругляшки так же по очереди упали в его раскрытую ладонь, только в обратном порядке. Ми уже несла куртку, поэтому он быстро спрятал деньги и повернулся спиной, подставляя руки. Сунув их в рукава, потянулся, чтобы застегнуть крючки, но длинные тонкие пальцы опередили его. Проворно вдев загогулины в петельки, они задержались над последней. Неожиданно ладонь скользнула под куртку, и возле самого уха раздалось теплое дыхание. Изумленный, Эшес обернулся. Служанки в холле уже не оказалось, рядом была только баронесса. Она продолжала стоять, не отнимая теперь уже обеих рук от его груди. Опомнившись, он отвел их.

– Не надо.

И тут же осекся. Раньше ему удавалось избегать прикосновений к ней – он и сам не мог объяснить, почему ему так этого не хотелось, – а потому ощущение было полной неожиданностью. Глядя на бледную почти светящуюся баронессу, он всегда воображал, что на ощупь ее кожа холодная, как у лягушки. Но он ошибся. Руки будто обхватили горячий бархат; от запястий с пульсирующими жилками исходил такой жар, что при обычных обстоятельствах он бы диагностировал у нее лихорадку. Внезапно вниз от горла скользнула горячая змея, задержавшись в районе живота. Эшес так и не смог отнять руки.

А она глядела на него своими огромными фиолетовыми глазами, опушенными пепельными ресницами, слегка приоткрыв рот.

– Я не знаю, что делать, Эшес, – сказала она, и в уголках глаз показалась влага. – Мой супруг глубоко страдает, а я всего лишь слабая женщина… – Голос дрожал так, что захотелось немедленно ее утешить, унять блестевшие в глазах слезы. Впервые перед ним была всего лишь женщина. Женщина, от красоты которой делалось почти больно. – Иногда мне кажется, что он висит над пропастью, уцепившись одной рукой за край. – Эшес едва понимал, что она говорит, не отрывая зачарованного взгляда от полураскрытых губ. – Но конец неизбежен… Порой, лежа бессонными ночами в своей холодной постели и слушая его болезненные стенания, я думаю о том, с какой благодарностью и облегчением барон принял бы освобождение… – Эшес потянулся к ее губам, чувствуя одновременно желание и дурноту от плотного сладкого запаха. – И в такие минуты мне хочется, чтобы рядом оказался тот, кто милосердно избавит его от мук, наступит на бессмысленно цепляющиеся за жизнь пальцы…

Эшес резко пришел в себя и, отняв наконец руки, попятился. Жар схлынул, как волны при отливе, и разум вернулся.

– С этим вам не ко мне. Я вправляю пальцы, а не наступаю на них.

Остатки наваждения стряхивались с трудом, как застрявшие осколки полузабытого сна.

Баронесса с легкой досадой поморщилась, приняв прежний вид, а потом на ее тонких губах заиграла привычная милая улыбка.

– Почти, – сказала она и вдруг шумно вдохнула воздух вокруг него, сладко жмурясь, почти как недавно в комнате барона.

Эшес не стал дожидаться, пока подадут экипаж, и отправился в деревню пешком. Его мотало от усталости, дорога под ногами раскачивалась, как подвесной мост, то и дело встряхивая его. Даже мелькнула мысль заночевать прямо на обочине. Поэтому, услышав позади цокот копыт, он безо всякого сопротивления упал в приоткрывшуюся дверцу, едва ли не в объятия Грина.

Глава 2, в которой день заканчивается совсем не так, как рассчитывал Эшес

Проснулся Эшес далеко за полдень, оттого что Дымовенок Тоуп тряс его за плечо.

– Спасите, мастер Блэк! – орал он ему в ухо. – Папаша помирает!

– От пива не помирают… – отозвался Эшес, морщась и не разжимая век.

Язык еле ворочался, и ощущение во рту было такое, будто кто-то туда нагадил, а потом, решив, что недостаточно, вернулся и нагадил еще раз.

– Так маманя туда рвотного камня подмешала, чтоб неповадно было! Вот и крючит, так его разэдак! – Постреленок уже разве что не мутузил его.

Эшес попытался перевернуться на другой бок, но под ним вдруг образовалась пустота. Полет был кратким, а потом кто-то с размаху ударил его доской. С болезненным стоном разлепив наконец веки, он обнаружил, что лежит на полу возле своего кресла. Сверху на него смотрели два блестящих карих глаза на измазанном сажей лице. Эшес пошевелился и попытался встать. Он не помнил, как очутился дома. Видимо, отключился еще в карете. Мысль о том, что внутрь его занес Кербер Грин, была очень неприятна. А потом стало еще неприятнее, потому что Эшес сообразил: управляющий не стал бы мараться, а значит, поручил это До и Ре. Его передернуло, как представил, что лакеи касались его своими крысиными пальчиками.

– Идемте же, мастер Блэк, – юный трубочист тянул его за рукав, уже почти волоча по полу.

Эшес поднялся и отряхнулся. В этот момент в комнату влетела Роза с полотенцем в руках и кинулась к ним.

– Это что ж ты творишь-то, а? – воскликнула она и принялась охаживать мальчишку по ягодицам. – Ты почто мастера разбудил! Пусть бы его спал, уморился ведь, пахавши вот на таких!

– Все в порядке, Роза, – Эшес забрал у нее полотенце. – Я и так заспался.

– Не грех и выспаться хоть раз…

Она нахмурилась и, погрозив Дымовенку пальцем, собралась отправиться по своим делам, но, увидев, что мальчишка показывает ей язык, снова вскинулась:

– Ну, я тебе покажу!

Чтобы положить конец возне, Эшес схватил паренька за шиворот и понес к двери. По пути паскудник сучил в воздухе ножками и показывал Розе срамные жесты, за что заработал затрещину. Пронося его мимо саквояжа, Эшес кивнул:

– Захвати.

Дымовенок послушно подцепил саквояж и прижал к груди.

– Постойте, куда ж вы без завтрака-то, а? – спохватилась Роза.

– Потом, – отмахнулся Эшес.

Он все еще не отошел ото сна. Но та уже бросилась к лестнице, ведущей в кухню. Вернулась она считаные мгновения спустя и за три остававшихся до порога шага успела затолкать Эшесу в рот хлеба с ветчиной и влить разбавленного пива. Разве что челюсти руками не подвигала.

– Может, чего еще? – обеспокоенно спросила она.

Эшес покачал головой – «хпашиба», – и, сняв с гвоздя жилет, распахнул дверь ногой. Снаружи он поставил Дымовенка на землю и подтолкнул к дороге:

– Беги пока к себе.

– А папаше-то чего передать? Сказывал, чтоб без вас не вертался!

– Передай, чтоб без меня не помирал, скоро буду.

Мальчишка кивнул, сплюнул через щербину, в которую могла бы пролететь муха, и припустил по дороге к своему дому, помахивая саквояжем.

– И смотри мне, если недосчитаюсь какого инструмента, гланды удалю! – крикнул ему вдогонку Эшес, а потом обошел крыльцо, натягивая на ходу жилет, и направился к установленному сбоку дома чану.

Из-за прошедшего накануне дождя тот был под завязку, и содержимое перелилось через край – вокруг образовалось грязевое месиво. Периодически поскальзываясь, Эшес подошел к баку, ухватился руками за борта и опустил голову в воду. Холод тут же вцепился в лицо и затылок, прочищая мысли. Хорошо, что Роза сейчас его не видит, иначе загнала бы в дом, спеленала и сунула под ноги грелку.

Сосчитав до десяти, Эшес вытащил голову и помотал ею, отряхиваясь.

– Мастер…

От неожиданности ноги разъехались, и он едва не саданулся головой о чан, но в последний миг успел ухватиться за борта. Оглянувшись, увидел незнакомую девушку. Она сидела прямо на земле, прислонившись спиной к стене его дома. Эшесу понадобилось какое-то время, чтобы узнать в ней вчерашнюю пациентку. При свете дня она смотрелась совсем бледной, под зелеными глазами пролегли тени, делая ее похожей на кошку.

– Чего тебе?

Ему пришло в голову, что она хочет спросить о ребенке.

– Спасибо вам, – тихо сказала она.

Голос у нее был неожиданно низкий и совсем не как у юной девушки.

– Не сиди на земле, тем более сейчас, застудишься.

Она послушно встала, опираясь о стену и не поднимая головы.

– Почему ты еще тут? Роза дала тебе еды в дорогу?

Девушка развернула узел и показала ломоть хлеба, большую луковицу и кусок сыра.

– Она была очень добра.

– Ну, хорошо. – Эшес еще раз встряхнул головой и зашагал обратно к крыльцу.

– Мастер… – Он с удивлением почувствовал, как маленькие пальчики вцепились ему в жилет, и остановился. – Позвольте мне остаться, мастер, – сказала она, все так же глядя в землю.

– Где остаться? – не понял он.

– У вас. Я могла бы помогать в доме, по хозяйству.

– У меня уже есть Роза, а готовить приходит Охра. Да и нет у меня денег, чтоб платить тебе.

– Мне не нужны деньги, – она вскинула глаза. – Я буду за так, просто разрешите остаться.

– Нет, – покачал головой Эшес, отлепляя ее руки, – у меня нет лишнего угла. К тому же я сам скоро покину эти края. И тебе не стоит здесь оставаться, – добавил он, помолчав. – За последние полгода у нас тут трех молодых женщин недосчитались.

– Но куда же мне идти, мастер?

– Возвращайся, откуда пришла.

– Я не могу туда вернуться.

– Тогда ступай дальше, своей дорогой.

– У меня нет своей дороги…

– Ну, здесь ты тоже не можешь остаться.

Она стояла, по-прежнему разглядывая землю, и теребила узел. Тот развязался, и еда вывалилась в грязь. Она не бросилась ее поднимать, так и стояла с тряпкой в руке.

– Мне жаль, – сказал Эшес, отвернулся и зашагал к калитке.

* * *

Старина Тоуп дожидался его, валяясь перед домом: жена, Оса Тоуп, не пустила, чтобы не «изгадил все тама, скотина-хоть-бы-уже-упился-вусмерть». Тем не менее время от времени выглядывала наружу, с беспокойством проверяя, не помер ли. Имя удивительно шло этой женщине: массивный верх крепился к необъятному низу тонкой талией, такой короткой, что иногда казалось – ее нет вовсе, и две округлости просто поставлены одна на другую, как у снеговика. Толкни сильнее – и верхняя часть туловища слетит с крутых бедер.

Эшес велел занести больного в дом, но она решительно воспротивилась. Силы были неравны: однажды он видел, как Оса в одиночку тащила на спине тушу кабана. И сейчас она перегораживала вход грудями – каждая величиной с голову ее мужа. Глядя, как они грозно покачиваются, Эшес пошел на уступки и согласился прежде окатить Старину (а именно так Тоупа обычно называли, похлопывая по плечу за столом трактира) водой. Вскоре он понял, что решение оказалось весьма разумным. В противном случае в крошечной норе Тоупов стало бы просто нечем дышать. Вместе с Осой они ухватили страдальца, поливающего их бранью, и занесли внутрь.

Через полчаса с делом было покончено, и больной оживился настолько, что вкатил пинок крутящемуся рядом сыну, который «прохлаждался, вместо того чтобы копить родителям на старость», и подмигнул Эшесу, при этом любовно оглаживая набитую сеном рубаху, заменяющую ему подушку. Перед уходом Эшес забрал припрятанный там пузырь джина. Допил по дороге к следующему пациенту.

Последними, кого он в этот день навестил, стали Фуксия и Лаванда Крим. Сестры жили одни, и каждая поклялась выйти замуж лишь в том случае, если и для второй сыщется жених. Решение не удивляло: у девушек все было общим, в том числе один на двоих характер (вздорный, Лаванды) и ум (недалекий, Фуксии), поэтому и идти они могли только в комплекте.

К их аккуратному, похожему на сливочное пирожное в ажурной салфетке, домику Эшес пришел уже в сумерках. Их жилище выделялось на фоне других: беленый забор – такой низенький, будто сестры и ведать не ведали о ворах; ухоженный садик с вишневыми, яблоневыми и сливовыми деревьями – ствол каждого любовно укутан чем-то, напоминающим вязаный горшок, а ветви подперты крепкими рогатюлинами, дабы не треснули под весом неприлично больших плодов; но самыми примечательными были цветы: огромные белые рододендроны, махровые сиреневые клематисы и малиновые блюдца пионов обступали домик со всех сторон и даже как будто теснили его. Их словно никто не предупредил, что цветам не положено расти круглогодично, а еще вдвое, а то и втрое превышать размерами собратьев за соседними заборами.

Всякий раз, ступая на розовое лаковое крыльцо девушек, Эшес почему-то представлял, как проваливается сквозь хлипкие доски в миску с заварным кремом.

Лаванда Крим лежала на постели с закрытыми глазами и с видом уже умершей. Ее младшая сестра Фуксия сидела рядом, держа несчастную за руку и глядя на нее расширенными от ужаса (и купленных накануне капель «для придания загадочного блеска») глазами. При его появлении она лишь скорбно возвела очи к потолку и покачала головой, а ее сестра застонала. Глядя на широкое, как блин, лицо Лаванды, утыканное выпуклыми пурпурными пятнами размером с мелкую монету и с жирной точкой в центре каждой, Эшес сжал кулаки в бессильном раздражении.

– Это лечится, мастер Блэк? – осведомилась Фуксия Крим, трагическим шепотом и прикрыв рот с одного боку ладошкой, дабы уберечь сестру от удара в случае плохих вестей.

Впрочем, судя по тому, как дрогнули веки последней, она прекрасно все слышала.

– Нет, – отрезал Эшес.

– Как нет? – Больная аж подскочила на кровати и сдернула со лба компресс, который мокро шлепнулся о стену.

– Как нет? – повторила ее сестра.

– Дурость не лечится, – пояснил Эшес. – Где они?

Лаванда закатила глаза и тут же упала обратно в кровать, а ее сестра захлопала ресницами-щеточками:

– О чем вы, мастер Блэк?

– О пиявках, о чем же еще! – рявкнул Эшес, потом нагнулся и вытащил из-под кровати стеклянную банку, в которой резвилось с десяток черных блестящих ленточек. Они парили и извивались в воде, сокращая и снова вытягивая кольчатые тела.

Лаванда приоткрыла один глаз, но, увидев в его руках улику, снова поспешно прикрыла его. Фуксия покраснела под стать своему имени.

– На лицо-то зачем?

Ответом ему была тишина. Лаванда едва заметным движением пожала руку сестры, и Фуксия, потупившись, пробормотала:

– Для бледности. – И, подумав, добавила: – Аристократической, как у Эмеральды Бэж.

Предприятие не увенчалось успехом: сестры и обычно-то отличались завидным румянцем, а у Лаванды он теперь усугублялся краснотой от жара. Зато после пояснения все встало на свои места: cестры Крим отчаянно стремились слыть утонченными барышнями, для чего во всем копировали вышеозначенную Эмеральду, пользовавшуюся в Бузинной Пустоши репутацией законодательницы мод. Та на улицу и носа не казала без компаньонки и зонтика от солнца (что, учитывая их непреходяще пасмурную погоду, смотрелось и вовсе бестолково). Уже не в первый раз Эшесу приходилось лечить сестер от привитой ею глупости.

– И кто вас на такое средство, – он мотнул головой на леопардовое лицо Лаванды, – надоумил?

– Вот здесь, – Фуксия с благоговейным трепетом протянула ему томик в бархатной обложке, пестревший самыми невообразимыми картинками (и изображение сладострастно присосавшихся к лицу пиявок было еще самым безобидным из них), – подробно все описано. Мы ни на шаг не отступали, – заверила его она.

Эшес поглядел на первую страницу: «Самый полный справочник для научения барышень всяко-разным тонкостям и аристократическим замашкам».

– Зачем было так морочиться? – приподнял брови он. – Сразу бы мышьяку – оно вернее. Такая бледность Эмеральде Бэж и не снилась.

Фуксия мгновенно оживилась и подскочила к комоду за пером и надушенным листочком пергамента, дабы записать точные пропорции заветного эликсира, но, взглянув на его помрачневшее лицо, сообразила, что к чему, и опустилась на место.

– Так что нам делать, мастер? – кротко осведомилась она.

– Ну, в этой вашей книженции, – Эшес постучал по обложке и вернул ей распухший от глупости талмуд, – не сказано, что этот способ ведет к осложнению.

– Осложнению? – Фуксия прижала ладошку ко рту и на всякий случай поводила под носом у сестры флакончиком с ароматическим укусом. Та закашлялась.

– Да, – кивнул он, – весьма распространенной болезни stulte rdinaria[3].

Девушка с суеверным ужасом спихнула книгу с колен, будто могла подцепить заразу прямо от ее страниц.

– Так как же быть? Как мне помочь несчастной Лаванде? – вскричала она. – Я готова на все!

– Тогда ослабь хватку, – поморщилась та, выдергивая посиневшую конечность.

– Слушайте внимательно: для начала – сжечь источник заразы. – Эшес кивнул на томик, и Фуксия осторожно взяла его платочком, зажимая пальцами нос. – Ну а затем пару дней постельного режима и холодные примочки. Если жар не спадет, снова пошлите за мной.

– А что же парша… в смысле, крапинки, – виновато поправилась она, поймав возмущенный взгляд сестры, – скоро пройдут?

Эшес немного оттянул кожу на щеке Лаванды, а потом отпустил. Щека бодро вернулась на место. С упругостью эпидермиса все было в порядке.

– Через месяц, самое большее – несколько месяцев, – сообщил он, – если не будет расчесывать места укусов. До тех пор запаситесь вуалетками.

– Что значит «несколько месяцев»? – Больная возмущенно села в кровати, несмотря на все увещевания сестры поберечь себя. – Вы же хирург, сделайте же что-нибудь! Неужели нет способа как-то ускорить процесс?

– Отчего же нет.

Эшес поставил на стул саквояж и хищно звякнул замками. Не торопясь, извлек оттуда пилу для ампутаций. Повертел ее и так и сяк, чтобы девушки получше разглядели натертый до блеска инструмент. Потом покачал головой, будто бы сомневаясь, и убрал пилу на место, к вящему облегчению сестер. Не успели они вздохнуть, как он уже вытащил оттуда щипцы для удаления миндалин и звонко пощелкал концами, выполненными в виде заостренных когтистых лап.

– Не надо быстрее! – пискнула Лаванда и потеряла сознание, на этот раз по правде.

Последнее обстоятельство было весьма кстати: Эшес без помех смазал пятна средством, снимающим красноту (нарочно выбрал самое пахучее), и покинул домик, от души надеясь, что случившееся хоть чему-то научит сестер.

* * *

Когда дверь за ним закрылась, Фуксия повернулась к Лаванде.

– Не правда ли, у мастера Блэка самая замечательная улыбка? – мечтательно протянула она.

– Но он ведь даже ни разу не улыбнулся, – резонно заметила сестра, осторожно ощупывая кончиками пальцев свое лицо.

– Да, но если бы улыбнулся, она, без сомнения, была бы замечательной.

Лаванда недовольно уставилась на нее:

– С какой стати тебя вообще волнует его улыбка? Как можно быть такой ветреной, Фуксия! Хорошо, что наш бедный Лэммюэль тебя не слышит, это разбило бы ему сердце, если бы оно у него было!

– О нет, я вовсе не это имела в виду! – вскричала в отчаянии Фуксия и бросилась к установленному в углу дубовому трюмо. Эта старинная конструкция была припорошена пылью (никто из сестер не любил убираться), а каждый ящичек снабжен узорчатыми медными уголками и круглой малахитовой ручкой. Здесь сестры хранили самое дорогое.

Зеркало отразило ее взволнованно вздернутые брови и виновато кривящиеся губы. Фуксия выдвинула верхний ящик и достала покоившуюся в нем массивную, но при этом премилую шкатулку-ларь. В ней на синем бархате лежал округлый предмет, напоминавший шар для игры в кегли. Она бережно взяла его в руки и поставила на трюмо.

– Надеюсь, ты не сердишься, любовь моя, – сказала она, – твоя улыбка навсегда останется самой любезной моему сердцу!

С трюмо на нее уставилась невидящими глазами голова молодого мужчины. Его рот был растянут в неестественной улыбке, напоминающей гримасу, будто кто-то насильно раздвинул несчастному челюсти. Фуксия заправила каштановую прядку ему за ухо и поцеловала. А потом вынула из того же ящичка черный бархатный чехол с палочками для полировки и принялась натирать одной из них его зубы, и так напоминающие белоснежные кусочки сахара.

– Как думаешь, – обратилась она через плечо к Лаванде, – может, стоит купить ему головной убор? На прошлой неделе я видела на ярмарке прелестнейший берет с петушиным пером. Он оттенил бы его глаза.

– Что ж, может, и стоит. Но я непременно пойду с тобой – у тебя ужасный вкус. А теперь дай-ка я поцелую нашего Лэммюэля на ночь.

Фуксия послушно взяла голову в руки и поднесла к постели Лаванды. Та с нежностью чмокнула его в губы – от свеженатертых зубов приятно пахло шалфеем.

– Приятных снов, любимый, – сказала она, и Фуксия погасила прикроватную лампадку, а потом на цыпочках вернулась к трюмо, водрузила голову обратно в ларь и спрятала его в ящик.

Закрывая ставни, она бросила задумчивый взгляд на следы, оставленные на дорожке хирургом, и тихонько вздохнула, после чего юркнула под одеяло и, не успев перевернуться на другой бок, заснула самым мирным сном. В своих видениях она всю ночь беседовала с мастером Блэком и, наверное, говорила что-то до крайности умное, потому что он улыбался ей самым чарующим образом и посверкивал идеально отполированными зубами.

* * *

Когда Эшес вернулся к себе, Охра уже ушла, но Роза ждала его и, как могла, сохраняла ужин в теплом виде. Они устроились на кухне, и даже вонь дешевых свечей из свиного сала не могла задушить дивного пряного аромата. Он едва не застонал при виде сочащейся жиром бараньей лопатки, хрустящая кожица которой просто молила о том, чтобы ее поскорее содрали зубами и съели, сладко причмокивая. Молодая картошка и кружка тернового эля довершали картину.

Разом заглотив добрых полпорции, он привычно сунул мясистую косточку под стол, и только когда Роза положила перед ним кусок отличного пирога с ревенем, сообразил, что все еще держит ее в руках. Нагнувшись, пошарил взглядом под столом.

– А где Ланцет? – удивился он.

– Не знаю, – пожала плечами Роза. – Да вы не гоношитесь так, лучше пирога откушайте. Гуляет где-то, скоро сам вернется.

– И давно ты видела его в последний раз?

Роза призадумалась.

– Перед ужином вроде, – неуверенно сказала она, – вернее, после обеда. Да, точно, тогда и видела: все крутился рядом, пока крыльцо скоблила.

Эшес решительно отодвинул стул и поднялся из-за стола.

– Пойду покличу его.

И несмотря на протесты Розы, у которой «чай стыл» и «пирог сох», покинул кухню. Возле дома Ланцета не оказалось. Сперва Эшес позвал его с крыльца, ежесекундно ожидая, что длинная черная тень вот-вот вынырнет из-за угла дома, и пес, привстав на задние лапы, положит передние ему на плечи, виновато заглядывая в глаза. Но Ланцет не отзывался. Он и раньше убегал ввечеру, но всегда успевал вернуться до того, как запирали ворота на ночь, будто под шкурой у него был вшит хронометр.

Однако на этот раз у Эшеса шевельнулось неприятное предчувствие. Он вернулся в дом за фонарем и плащом и отправился на поиски. Сначала прошелся по главной дороге – большинство жителей Пустоши уже легли спать, но кое-где в окнах все еще горели огоньки. Снова начал накрапывать мелкий дождь. Эшес подтянул воротник и повыше поднял фонарь, но видимость стремительно ухудшалась. Все вокруг заволакивало влажной дымкой, словно кто-то распылял в воздухе похлебку. Продолжая кликать пса, он двинулся обратно, попутно заглядывая в соседские дворы. От этого пришлось отказаться, когда из-за очередного забора грянул ружейный выстрел, и голос трактирщика проорал ему проваливать, пока он не отстрелил неизвестному мерзавцу ходилки, а заодно и причиндалы. Ничего на это не ответив, Эшес свернул к проселочной дороге. Продолжать поиски в деревне было бессмысленно: находись пес здесь, он бы уже откликнулся.

Дождь не усиливался, но и не прекращался, и от этих влажных покалываний одежда противно липла к телу. Эшес двинулся в сторону церкви, однако так и не дошел до нее, свернув к лесу, – из зарослей донесся звук, похожий на приглушенное подвывание.

Деревья здесь росли очень тесно: кроны лип, каштанов, буков и вязов плотно переплелись, образовав естественный навес, а их змеевидные корни, казалось, вросли друг в друга, раскинувшись грибницей, в которой уже и не различить, какому дереву они принадлежат. Понизу стелились кусты дикой ежевики, боярышника и жасмина. Похоже, дождь и вовсе не сумел пробиться сквозь лиственную броню: земля здесь была совсем не влажная, но холодная и очень твердая, будто покрытая коркой.

Идти становилось все труднее, и Эшес пожалел, что не прихватил с собой нож, – было бы легче прорубать дорогу. Плащ то и дело цеплялся за колючки, да и фонарь не прибавлял ловкости. Когда он уже было решил, что топчется на одном месте, никуда не двигаясь, снова раздалось поскуливание, на этот раз совсем близко, а через пару шагов ветви внезапно ослабили хватку и расступились сами собой. Сперва он ничего не увидел, а потом различил под одним из кустов чернильный сгусток с двумя светящимися точками-глазами. Пес не выбежал ему навстречу и даже не залаял, а тихонько предупредительно рыкнул. Посветив в ту сторону фонарем, Эшес понял почему.

Ланцет был не один: на нем лежала босоногая фигура, бережно укрытая, как одеялом, хвостом пса. Одна рука обнимала его за шею, а вторая была сжата в кулачок возле самого рта, будто девушка до последнего дышала на озябшие пальцы. Колени были подтянуты к самому подбородку, но щеки розовели. Эшес нагнулся и пощупал ее лоб, однако жара не обнаружил. Заменявший печку Ланцет позаботился о том, чтобы она не подхватила лихорадку.

Почувствовав прикосновение, девушка что-то пробормотала на языке, понятном только во сне, и приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась от яркого света. Эшес отодвинул фонарь.

– Не бойся, – сказал он, – я ничего тебе не сделаю. Помнишь меня?

– Да, мастер.

– И давно ты здесь лежишь?

– Мне было негде переночевать.

– Постоялый двор стоит денег, – кивнул Эшес. – Зато его преданность ничего не стоит. – Он укоризненно мотнул головой в сторону пса, но тот лишь фыркнул, пропуская замечание мимо волосатых ушей.

– Не браните его. Если бы не он, я бы уже замерзла, – тихонько попросила она и теснее прижалась к своему спасителю.

При этих словах пес пошевелился, довольный, а потом бросил на хозяина выразительный взгляд.

– Ну, хорошо, – сдался Эшес и пристально взглянул на девушку. – Ты можешь поклясться, что ничего не натворила, никого не убила и не обокрала и что тебя не ищут?

– Я клянусь, что ничего не натворила, никого не убила и не обокрала, – немного подумав, ответила она.

Эшес поднял брови, но она ничего к этому не добавила.

– И на том хорошо, – вздохнул он. – И у тебя точно нет родственников, к которым ты могла бы обратиться за помощью?

– Нет, мастер.

– Тогда поднимайся. Нечего ему кости мять.

Девушка непонимающе захлопала глазами, но поднялась. Эшес тихонько свистнул Ланцету и шагнул к дыре в травяной стене, через которую только что пришел. Проход чернел, окаймленный трепещущими листиками.

Не услышав за спиной никакого движения, он обернулся и обнаружил, что девушка стоит на прежнем месте, недоверчиво глядя на него.

– Ну, ты идешь?

– Вы берете меня к себе? Правда?

– То сама просилась, то хочет, чтобы ее уговаривали, – проворчал он и с досадой глянул на Ланцета, который не отходил от нее ни на шаг. Предатель выглядел ни капли не смущенным.

– Я возьму тебя к себе, но не насовсем, – пояснил Эшес. – Только до конца следующего месяца, пока сам тут буду. За это время решишь, что делать дальше. Угол у меня найдется, да и голодной не останешься, но работу подыскать все же придется, я отнюдь не богат.

Говоря это, он окинул тонкую фигурку взглядом, и сам недоумевая, на какую работу она может сгодиться. Природа ошиблась, послав простолюдинам такое хлипкое дитя.

– Конечно! – воскликнула девушка, сияя глазами. Их цвет отчего-то не терялся даже в темноте, и сейчас они горели ярче, чем у Ланцета. – Я непременно найду, обязательно!

На этот раз повторного приглашения не понадобилось. Пропустив их с Ланцетом вперед, Эшес нырнул следом в разверстый проем. Вспомнив про оставленный на земле фонарь, повернул обратно, но наткнулся на сплошную лиственную стену там, где только что был проход. Ветки, веточки и прутики воспользовались секундной передышкой и прижались друг к дружке, не оставив даже крошечной щели.

Так и не сумев их раздвинуть, Эшес махнул рукой и присоединился к поджидавшим его спутникам. Они вместе выбрались на дорогу.

– Кто были те двое, что принесли тебя вчера?

– Принесли меня? – Изумление в ее широко распахнутых глазах казалось неподдельным. Похоже, эта новость ее напугала. – Я думала, что пришла сама…

– Нет, с тобой были спутники.

– Как они выглядели? – едва слышно спросила она.

Эшес описал вчерашних посетителей, и девушка, заметно успокоившись, покачала головой:

– Я их не знаю.

Эта реакция подтвердила версию про случайных прохожих и вместе с тем укрепила его подозрение, что она от кого-то прячется. Как бы то ни было, Эшес не жалел о принятом решении. Да и Ланцету она явно нравилась, а тот редко испытывал симпатию к незнакомцам. Пес шагал рядом с ней огромной тенью, макушка почти на уровне ее груди.

Заметив, что она ежится, Эшес снял плащ и накинул ей на плечи.

– Надо будет подыскать тебе обувь.

Девушка подняла на него благодарные глаза и стянула края плаща на груди:

– Это вовсе не обязательно… но спасибо, мастер.

– Можешь называть меня «мастер Блэк».

– Хорошо, мастер Блэк.

– Теперь самое время назвать мне свое имя, – подсказал Эшес, когда пауза затянулась.

Еще около минуты они шагали в молчании.

– Не хочешь – не говори. Но как-то же я должен тебя называть.

Когда впереди замаячил крайний дом, она внезапно остановилась и серьезно посмотрела ему в глаза:

– Твила. Меня зовут Твила.

Эшес слегка удивился такой торжественности.

– Ну что ж, будем знакомы, Твила.

Глава 3. О том, как нелегко бывает найти работу

Служанка явно не обрадовалась новой жилице, но сама Твила была слишком счастлива, чтобы придавать этому значение. Роза – так звали девушку, – еще изменит мнение, они подружатся.

Твилу накормили, хотя от усталости она почти не чувствовала голода. Сейчас она готова была заснуть прямо на полу, под дверью. Главное, что сухо и тепло. Она уже давно не ночевала под крышей. А еще здесь она ощущала себя в безопасности, хотя дом мастера Блэка никак нельзя было назвать крепостью. Отступило и тоскливое беспокойство, не позволившее ей этим утром уйти из Бузинной Пустоши.

Кухня располагалась в подвале, а почти весь первый этаж занимала гостиная, с креслом, низким столиком на крепких ножках и очагом – таким большим, что в нем уместился бы барашек. В задней комнате была устроена операционная. Твила содрогнулась, скорее почувствовав, чем узнав это помещение. Рядом была втиснута еще одна комнатушка – кабинет хозяина. Наверное, раньше обе эти комнаты были одним целым, но потом он поставил стену, решив отгородить рабочее пространство. Кабинет был совсем крошечным и включал только стол, стул и книжный стеллаж – все чрезвычайно узкое, иная мебель здесь просто не поместилась бы.

На второй этаж вела широкая деревянная лестница. Здесь располагались еще две комнаты – одна служила спальней мастеру, другая – Розе. А ей самой отвели чердачную каморку со скошенным потолком. В ней было холоднее, чем в других комнатах, но Твила чуть не расплакалась от радости и благодарности. Мастер Блэк перетащил сюда набитый гороховой шелухой тюфяк и один стул из кухни. А потом ей захотелось провалиться сквозь землю, потому что он спросил, не болит ли у нее грудь из-за молока. Твила нашла в себе силы лишь покачать головой: молока у нее не было. Удовлетворившись этим ответом, врач пожелал ей спокойной ночи и ушел.

Хорошо, что он не спросил про то, что у нее действительно очень болело. Лопатка в эти дни тоже зудела больше обычного. Как только мастер Блэк вышел, Твила рухнула на тюфяк, свернулась калачиком, прижимая руки к животу, и беззвучно расплакалась: она так и не решилась спросить про дитя – из робости, а еще потому, что не слышала прошлой ночью детского крика.

– Тебе там лучше, малыш, где бы ты ни был, – прошептала она, ненавидя себя за испытанное облегчение.

Эту мантру она продолжала твердить еще много ночей перед сном.

* * *

Если Охра и удивилась, когда на следующее утро Эшес сообщил ей новости про новую жилицу, то виду не подала. Недомогание Твилы он обрисовал лишь в общих чертах, опустив причину «болезни». Да кухарка и не задавала вопросов. Зато Роза, напротив, всячески выказывала недовольство, и даже миску перед ним не поставила, а шваркнула (правда, сама же и расстроилась, увидев, что от края откололся кусочек). Но Эшес сделал вид, что ничего не заметил. Привыкнет. Перед уходом не забыл предупредить ее, чтобы ни словом не обмолвилась о том, при каких обстоятельствах Твила попала в их дом. Судя по выпяченной губе, предупреждение оказалось нелишним.

Несколько дней девушка отлеживалась. Силы к ней быстро возвращались, и Эшес подозревал, что куриные бульоны Охры сыграли тут едва ли не бо́льшую роль, чем его визиты на чердак дважды в день. Твила ни на что не жаловалась и только благодарила.

Наконец в одно пасмурное (других в Пустоши не бывало) утро она спустилась вниз, бодро заверила, что прекрасно себя чувствует, и настояла на немедленном поиске работы.

Прикинув, с чего бы начать, вернее, где могла бы пригодиться помощница, Эшес понял, что нигде, а потому начать можно было с чего угодно. Все равно придется просто стучаться во все дома.

Охра сбегала к себе (она снимала угол в меблированных комнатах и сюда приходила только стряпать) и принесла Твиле пару башмаков, на вид – мужских. Худые ножки потерялись в них, как перо в чернильнице, и пришлось подвязать бечевкой, чтобы не слетали.

Поиски они начали со шляпной мастерской. Когда они вошли, хозяйка, Эприкот Хэт, прилаживала к одной особо монструозной шляпке индюшиное перо, а рядом на прилавке уже выстроилось с полдюжины готовых изделий, оснащенных элегантными павлиньими собратьями. При ближайшем рассмотрении они тоже оказались индюшиными, только подстриженными и подкрашенными. При виде их низенькая мастерица быстро спрятала коробочку с бронзовым и ядовито-сиреневым колером и поспешила навстречу. Или, вернее сказать, «подкатилась» – так она напоминала абрикос с одной из своих шляпок: такая же кругленькая, с пушком на щеках, крупными квадратными бусами цвета драконьей одышки и в пронзительно-желтом платье. Веки ее едва открывались под тяжестью толстого слоя золотисто-каштановых теней. Особенно жутким эффект получался, когда она прикрывала глаза.

Узнав о цели визита, шляпница долго охала, ахала и впилась в Твилу взглядом с той жадностью, с какой рассматривают уродцев в странствующих паноптикумах, несомненно, стараясь запомнить каждую мелочь, вплоть до веревочек на тощих лодыжках, чтобы после пересказать все соседкам. Она так увлеклась этим процессом, хватая девушку за руки, оттягивая веки, чтобы получше рассмотреть «чудный оттенок глаз», и приглаживая волосы, что Эшесу пришлось напомнить ей, зачем они пришли. Ее лицо тут же сморщилось, став похожим на печеный абрикос, а голос сделался жалобным и надтреснутым.

Она бы и рада помочь несчастной деточке, ибо врожденная сердечная доброта всегда побуждала ее к свершению добрых дел, нередко даже себе во вред. Да-да, не удивляйтесь, было и такое, ибо мягкосердечие, доведенное до абсурда и крайней степени самоотверженности, доставляет множество неприятностей, – тут Эприкот потерла грудь, будто огромное сердце, не помещавшееся внутри, доставляло ей неудобства прямо сейчас, – но, как бы ни было велико ее отчаяние, она, увы, не в силах ничего поделать. Ее прекрасные шляпки и парики, достойные украшать самую что ни на есть благородную голову, да что там благородную (в порыве красноречия Эприкот вскочила на трехногую табуретку, дабы посмотреть Эшесу прямо в глаза, а не в ремень на штанах), монаршью! Но в наши дни люди столь мало ценят прекрасное (осторожно пятясь, слезла с табуретки), что лучики света в этом скорбном мире сохраняются единственно и исключительно стараниями таких энтузиастов, как она. А вообще ситуация настолько критична, что ей самой приходится почти что голодать (незаметно задвинула кулек засахаренных апельсинов в бюро). Шляпки не пользуются заслуженной популярностью среди жителей Бузинной Пустоши.

Вот в последнем Эшес и не подумал усомниться. Вообще говоря, удивляться стоило скорее тому, что лавка до сих пор не закрылась, учитывая, что единственными, кто носил в их деревне шляпки и парики от Эприкот Хэт, были Эмеральда Бэж и сестры Крим вслед за ней. Поэтому мастерская представляла собой скорее жутковатый музей. На уходящих в темноту полках покоились десятки, если не сотни творений круглых пальчиков шляпницы – от самых простеньких, напоминающих обшитую сукном миску, и до самых невообразимых, несомненно, явившихся результатом ее необузданной фантазии (на одной Эшес успел заметить что-то высушенное).

А вдоль широкого подоконника теснились выскобленные кабачки, имитирующие головы, с насаженными на них париками.

– Люди попроще смогут выбрать эконом-варианты из водорослей или пеньки, почти ни в чем не уступающие самым изысканным образчикам из натуральных волос благочестивых монастырских дев, предназначенным для состоятельной публики, – соблазняла Эприкот, уже позабыв, что они вовсе не покупатели. – Но если вы действительно интересуетесь, то есть и куда более занимательные варианты, как, например, этот, изготовленный полностью из страусиных перьев, или вот тот, украшенный ракушками. Он замечательно подойдет к шляпке, подай-ка вот ту, милочка, да-да, ее…

Эшес решительно сдернул с головы Твилы шляпку, стонавшую под совокупной тяжестью фруктов, петушиных перьев, бумажных цветов и двойной вуалетки, и подтолкнул девушку к выходу. Эприкот Хэт сначала хотела обидеться, оттого что они уходили без покупки, но потом передумала, видимо, вспомнив, что причиной их появления послужило отсутствие денег. Когда они уже были в дверях, шляпница не удержалась и снова, с видимой теплотой, погладила Твилу по волосам. Наверное, при этом она дернула слишком сильно, потому что та тихонько вскрикнула.

* * *

Когда они ушли, Эприкот печально вздохнула, но тут же утешилась, взглянув на восхитительные темные волоски, оставшиеся в ладошке. Они были гладкими, как шелк, мягкими, как бархат, и мерцали, как обсидиановая пыль. Какой восторг, какая роскошь! Ничего подобного она еще не видела!

Эприкот посмотрела на только что закрывшуюся дверь: колокольчик, выполненный в форме вороненка, все еще покачивался, издавая металлическое карканье. Грудь мастерицы бурно вздымалась, пальцы тряслись, а глаза лихорадочно горели. Наконец она взяла себя в руки и убрала хитроумные ножницы-кусачки обратно в мешочек, который всегда носила на длинной ленте на поясе, рядом с подушечкой для иголок. А потом выдвинула ящик бюро и сделала пометочку в блокноте.

* * *

Опасения Эшеса подтверждались: везде повторялась та же картина, что и в шляпной мастерской, с небольшими вариациями: на Твилу смотрели как на отличное жаркое, жадно внимали объяснениям, а потом качали головами и сообщали, что ничем не могут помочь. Помощница не требовалась следующим лицам: бакалейщику, молочнику, пекарю, торговке пирогами («прошлая девчонка по-тихому заказы лопала, а как-то раз бывшему кавалеру муху в начинку сунула»), зеленщику, портному. А работавший у мясника мальчишка так крепко стиснул свой тесак, будто опасался, что соперница прямо сейчас вырвет его из рук. Обращаться к каменщику, плотнику или мельнику и вовсе не имело смысла.

Поняв, что это неизбежно, Эшес толкнул дверь заведения, которое оставил напоследок, надеясь, что им не придется туда соваться. Валет, по обыкновению стоявший у входа, подобно экспонату анатомического музея, поздоровался с ним, и отдельно – с Твилой, немало ее этим напугав. К виду сказителя[4] и правда нужно было привыкнуть. Но они пришли сюда не к нему, а к хозяину трактира.

Завидев их, Тучный Плюм сперва замер от удивления, а потом вытер жирные пальцы о грязный фартук и направился в их сторону, щурясь как кот, укравший сливки и сваливший все на пса.

Эшес не знал, почему хозяин «Зубастого угря» так его ненавидел. Но факт оставался фактом: тот его терпеть не мог, и чувство было взаимным. Загадкой оставалось и происхождение прозвища, которое Тучный Плюм совершенно не оправдывал. В отличие от большинства собратьев по ремеслу, он был тощ, как остриженный пудель, а сутулость делала его каким-то вогнутым, похожим на клюку, снабженную носом-клювом. И не сказать, что трактирщик был лишен аппетита, напротив, пару раз Эшес становился свидетелем его трапез, и зрелище, надо сказать, являлось преотвратным: Плюм жадно запихивал куски в рот, один за другим, давясь и едва прожевывая. При этом он чавкал и повизгивал, как дикий кабан, и во все стороны летели мясная подлива и брызги жира, сопровождаемые звучной отрыжкой. Покончив же с трапезой, он имел обыкновение задумчиво выковыривать застрявшие кусочки пищи мелкими костями, что, как он слышал, в столице почиталось признаком утонченности. «Лучше эдак, чем ходить с половиной коровьей туши в зубах», – так он рассуждал. Впрочем, завсегдатаев его заведения, не отличавшихся впечатлительностью, подобные манеры ничуть не смущали и не отвращали от посещения трактира. Причина крылась в неплохой стряпне жены Плюма, Сангрии (на странные предметы в тарелке жаловались всего пару раз), и в дешевизне выпивки.

Куда деваются невероятные объемы пищи, попадающие в Плюма, оставалось загадкой. Эшесу хотелось бы заполучить его к себе на прием, чтоб выяснить это. Но как бы тяжко ни хворал, Плюм еще ни разу не обращался к нему за помощью и отверг две попытки ее предложить. И больше Эшес не предлагал. А теперь вот сам явился с просьбой.

– Чем обязаны такой чести, мастер Блэк? – осведомился Тучный Плюм, широко разевая рот с кривыми зубами и потирая руки.

Несколько посетителей обернулись и тоже уставились на них.

Узнав о цели визита, Тучный Плюм не отказал сразу, что, как ни странно, не порадовало Эшеса. В противном случае он бы тотчас увел Твилу, не решив проблему, но с чувством выполненного долга.

– Так это вам нужна работа, юная леди? – повернулся Плюм к девушке, кривя рот в подобии любезной улыбки, и Эшесу совсем не понравилось, как тот на нее смотрит.

Твила бросила на Эшеса чуть испуганный взгляд и пролепетала:

– Да, если вы будете так добры взять меня…

– Ну что ж, – Плюм потер подбородок, изображая задумчивость, – для начала мне нужно посмотреть, годишься ли ты для этой работы. Рукаэль! – рявкнул он так, что подпрыгнули кружки на соседних столах.

Подавальщица появилась, как джинн из бутылки, еще до того, как эхо его крика успело отгреметь.

Она была на несколько лет старше Твилы, проворная и с крепкими икрами – с другими тут долго не продержишься. На ее поясе красовался передник, такой же заляпанный, что и на хозяине. Сейчас в руках у Рукаэль был поднос, заваленный плошками: полные объедков лежали вперемешку с новыми заказами. Впрочем, из-за того, что ей приходилось много бегать, содержимое первых и вторых нередко мешалось. В результате заказавший жареного осетра мог получить в качестве приятного бонуса свиной пятачок, тушенный в сидре. А возжелавший смородинового крамбля – обнаружить остов селедки, выглядывающий из облака сливок.

– Дай-ка поднос этой барышне, – кивнул Плюм на Твилу и хмыкнул.

– Что, прям со всем, что на нем есть?

Закатившиеся глаза Плюма грозили застрять в таком положении навечно.

– Делай, что велено!

Девушка поспешила сгрузить поднос Твиле. Со стороны казалось, что держать его легко, но та аж просела под тяжестью.

– А теперь пройдись-ка во-о-он до того стола, – велел Плюм, из тона которого улетучилась вся любезность вместе с преувеличенной вежливостью.

Эшес кивнул ей, и Твила двинулась в указанном направлении. Ее руки дрожали от напряжения, посуда угрожающе звенела, сталкиваясь глиняными боками. Кое-как, но она справилась с заданием. Дойдя до стола, девушка с видимым облегчением плюхнула на него поднос и обернулась, радостно улыбаясь.

– Куда?! – заорал Плюм. – Отдай клиенту размазню из пареной репы и отправляйся по другим заказам, пока все мухи в этом заведении не передохли!

С разных сторон раздался одобрительный гул, а Твила вздрогнула и поспешила дальше.

Зрелище собрало немало зрителей. Кое-кто даже посчитал забавным чинить испытуемой препятствия, но Эшес быстро положил этому конец, слегка надавив на затылок весельчака, отчего тот обмяк и обнялся с Морфеем на следующие полчаса.

– Все, хватит, теперь вытри столы, – велел Плюм, когда поднос наполовину опустел. – Рукаэль, дай ей утиралку.

Та послушно протянула Твиле тряпку, которую носила заткнутой за пояс. Работы у Рукаэль и без того хватало, так что самое большее, на что столы могли рассчитывать, – это мимолетное прикосновение тряпкой раз в день. Тем не менее Твила старалась как могла. Покончив с первым столом, она хотела взяться за следующий, но Эшес положил этому конец.

– Довольно, иди сюда. Ты и так уже показала господину Плюму, что можешь справиться с этой работой.

Опасливо покосившись на трактирщика, Твила вернула тряпку Рукаэль – та была разочарована, что остальную работу придется выполнять самой, – и подошла к нему.

– Ну что, берешь ее в подавальщицы? – осведомился Эшес.

Плюм, недовольно хмурившийся, оттого что кто-то посмел отдать распоряжение в его трактире, кинул на него злорадный взгляд и выдержал драматическую паузу.

– Нет, – загоготал он, и сидевшие за столами подхватили его смех, хватаясь за бока и хлопая себя по коленям.

Несколько аж подавились, пытаясь совместить два дела сразу – есть и хохотать. Впрочем, на Эшеса ответ не произвел должного эффекта. Он с самого начала подозревал, что Тучный Плюм не собирается нанимать Твилу.

– Почему?

– У меня на то есть Рукаэль. А девчонка-то небось хочет, чтоб ей платили! Или за так будешь работать, а? Коли за так, оставайся, мне не жалко.

Эшес повернулся к Твиле:

– Идем.

Валет, не смеявшийся вместе с остальными, сочувственно коснулся двумя пальцами своей широкополой шляпы с высокой тульей и посторонился, пропуская их. Эшес кивнул сказителю.

* * *

Спровадив этих двоих, Плюм отправился на задний двор, прихватив с собой лохань с объедками – кормить свиней. При виде его грязно-розовые туши взревели от радости, предчувствуя угощение. Он вывалил перед ними содержимое лохани и, привалившись к забору, стал с умилением наблюдать за их трапезой, сопровождающейся свирепым визгом и отпихиванием соперников.

– Ну-ну, тут всем хватит, – примирительно заметил Плюм и поймал на себе взгляд Хрякуса.

Это случалось уже не в первый раз, и не будь тот просто безмозглой прожорливой скотиной, Плюм назвал бы этот взгляд изучающим. Впрочем, в следующую секунду заросшие шерстью глазки снова сосредоточились на еде.

На три вещи в этой жизни трактирщик мог смотреть вечно: как считают деньги, как Эмеральда Бэж наклоняется за упавшим платком и как эти твари жрут. Последнее зрелище действовало на него особенно успокаивающе. Вот и сейчас подгаженное хирургом настроение выправлялось по мере того, как уменьшалась куча объедков. Плюм ненадолго отвлекся от созерцания, чтобы подпиннуть в загон кусочек, видимо, выпавший из лохани, когда он ее нес. За добавку тут же развернулась борьба аж между тремя претендентами.

– Ну, чего там застрял? – послышался из трактира голос Сангрии. – Или вместе с ними жрешь?

Плюм скрипнул зубами и сжал кулаки. Ну что за баба! Даже такой момент ей надо испортить!

– Уже иду! – проорал он в сторону двери и, повернувшись к свиньям, нежно добавил: – Кушайте, не торопитесь и хорошенько прожевывайте.

Через пару минут с делом было покончено, и Плюм вернулся в трактир с пустой лоханью.

* * *

– Я сделала что-то не так? – тихо спросила Твила, когда они вышли.

– Нет, это не из-за тебя. Ты все сделала правильно.

– Тогда почему он меня не нанял?

– Потому что есть люди, которые не любят, когда другие делают что-то правильно.

– А что с тем, другим? Ну, у дверей…

– А, ты про Валета. Как-нибудь на досуге сама у него и спросишь. В ответ услышишь с десяток историй его жизни и выберешь, какая больше нравится.

Эшес подозревал, что Валет уже и сам не помнит правду. Вернее, искренне верит в истинность каждой из них: столько небылиц ему пришлось рассказать за свою жизнь – хочешь не хочешь, а запутаешься.

– А он родился с таким носом?

– Ты когда-нибудь видела, чтобы люди рождались с золотым носом? Нет, это протез. Валет достаточно старомоден: он хочет, чтобы в положенное время его тело перенесли в древнюю усыпальницу.

– И что, так и сделают?

– Нет, конечно, – усмехнулся Эшес. – Закопают на погосте, как всех, и хорошо, если перед тем никто нос не прихватит. Голодна?

Уже давно перевалило за полдень, и желудок у него крутило.

Твила кивнула, и они направились через дорогу к Старой Пай. Та торговала на углу жареными каштанами. Эшес купил два кулька – один девушке, другой себе. Он уже собирался отойти, когда заметил, какими голодными глазами она смотрит на рисовую лепешку, и взял и ее. После этого в кармане осталась всего пара мелких монет, которые даже не бренчали.

Они с Твилой расположились прямо на улице: девушка уселась на перевернутую кверху дном бочку из-под сельди, а Эшес – на сложенные возле плотницкой доски (стараясь не обращать внимания на прилипшего к окну и изнывающего от любопытства владельца). От теплого кулька пряно пахло орехами, и он принялся разгрызать горячие плоды, размышляя о том, куда пойти дальше. Пару раз поймал на себе взгляд Твилы, но вслух она ничего не спросила и, застигнутая врасплох, отвела глаза. Когда он потянулся в очередной раз к кульку, один из темно-коричневых шариков полетел на землю и резво покатился прочь. За ним тут же бросилась нелепая фигура, ростом не выше Твилы. Заскорузлые пальцы схватили беглеца и закинули в рот.

– А ну выплюнь его, Лубберт! – велела Старая Пай внуку, но ответом ей был смачный хруст.

Мальчишка снова опустился на четвереньки и, вертясь как волчок, убежал за стену соседнего дома. Оттуда раздалось хихиканье с подвываниями.

– И когда же вы сподобитесь камень-то из его головы выковырнуть, а, мастер Блэк?[5] – всплеснула руками торговка.

– Я уже говорил, Пай, – мягко ответил Эшес, – нет у Лубберта никакого камня, просто он такой уродился и таким останется. Тут уж ничего не поделаешь.

– Не был он таким! – в сотый раз повторила та.

Старушка упорно продолжала верить россказням о камне слабоумия и объясняла нежелание Эшеса вскрывать голову ее внуку исключительно вредностью хирурга. При всяком удобном случае она подступалась с этой просьбой, видимо, надеясь его переупрямить.

– Кто это, мастер Блэк?

Эшес проследил, куда указывала Твила, и увидел на противоположной стороне улицы Эмеральду Бэж. Та усердно разглядывала их в позолоченную подзорную трубку. Сообразив, что ее заметили, она сделала то, что положено делать всем леди в компрометирующей ситуации: избавилась от улики, передав трубку компаньонке, поднесла к носу флакончик с нюхательной солью и поспешила прочь. Вскоре обе скрылись в шляпной мастерской.

– Очередная сгорающая от любопытства, – пояснил Эшес, – придется привыкнуть, первое время все так на тебя будут смотреть. Доела? Тогда идем.

Твила с готовностью поднялась. По правде говоря, он еще не придумал, куда идти дальше, но решение буквально само кинулось им под ноги: едва ступив на дорогу, Твила столкнулась с вынырнувшей из-за угла старухой. Годы и тяжелая работа согнули ее спину почти параллельно земле, но Эшес, да и все в деревне знали, что, несмотря на почтенный возраст, вдова Доркас Уош заткнет за пояс любого здоровяка.

Корзина, которую она тащила, выпала из подагрических рук, и белье вывалилось прямо в грязь. Брань огласила улицу, привлекая и без того неусыпное внимание жителей Пустоши.

– Посмотри, что ты наделала, негодная девчонка! – закричала старуха. – Чтоб в аду тебе гвозди в пятки вместо башмаков заколачивали, чтоб волосы твои на мельничные жернова наматывали, чтоб…

– И вам доброго дня, Доркас, – вежливо поздоровался Эшес.

Все уже давно свыклись с привычкой вдовы расцвечивать подобным образом свою речь, но Твила помертвела так, будто щедро сыпавшиеся из разинутого рта проклятия сбывались прямо на ходу, и бросилась подбирать упавшее.

– Не вижу в нем ничего доброго, но и тебя приветствую, хирург, – проворчала вдова, уже менее сварливым тоном. – И что это за разиня рядом с тобой? Прежде не видала ее в нашей деревне. Впрочем, крутится споро, – добавила она, принимая из рук Твилы корзину, в которую девушка уже успела затолкать тряпки.

Старуха сунула нос внутрь, проверяя, все ли на месте, и скривилась при виде вымазанных жирной грязью рубашек.

– Ее зовут Твила, – пояснил Эшес, – она теперь живет у меня.

– Ай да хирург, времени зря не теряешь! – перебила та и разразилась низким каркающим смехом. – И ходить далеко не надо, а?

Эшес пропустил это замечание мимо ушей.

– И сейчас она ищет работу.

Отсмеявшись, старуха пожевала губами и смерила Твилу прищуренным, как для стрельбы в мушкет, глазом:

– Ладно хоть на постирание несла, а не чистое. Покажи ладони! – велела она, и Твила неуверенно протянула ладошки.

Та схватила ее пальцы своими красными шершавыми, повертела так и сяк и брезгливо откинула.

– Как ты такими ложку-то держишь! У воробья и то годнее будут. Ну да мне не до выбору, одной уже тяжко. С завтраго и начнешь. И чтоб до свету была, лентяйки мне не нужны. Полмонеты в день, и ни песчинкой больше. – Старуха отвернулась и больше на Твилу уже не глядела. – Доброго окончания доброго дня, хирург, и постарайся никого сегодня не залечить до смерти.

Посмеиваясь, она зашагала к домишке, где снимала подвал для своих нужд. Эшес смотрел ей вслед, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Из задумчивости его вывел тихий голос:

– Что она имела в виду, мастер Блэк?

– Ты нанята, Твила, – пояснил он. – Вдова Уош – прачка, и с завтрашнего дня ты будешь ей помогать. А теперь идем, закажем тебе башмаки.

Твила даже взвизгнула от радости, а вот у Эшеса последние слова старухи звучали в ушах аж до самой лавки башмачника.

Глава 4, в которой бередятся раны

К обеду Твила уже начала было терять надежду, но в итоге все обернулось наилучшим образом. Старуха Уош ей не слишком понравилась, а особенно не понравилось то, как она разговаривала с мастером Блэком. Ну да ничего: главное, теперь она сможет остаться в его доме и не быть обузой. Все, что заработает, будет отдавать ему за стол и чердачную каморку.

В лавке оказался только башмачник. Мальчишка-подмастерье куда-то запропастился, и хозяину пришлось самому снять мерки. Кривился он при этом так, будто ступни Твилы были в чем-то вымазаны. Не особо-то ей и нужны были башмаки: она и раньше их редко носила, а те, что одолжила добрая Охра, уже порядочно натерли ноги. Но когда она попыталась робко сказать об этом мастеру Блэку, тот и слышать не захотел.

Домой они вернулись уже в сумерках. Во дворе их встретил Ланцет. В отличие от других собак, он не стал попусту заливаться лаем. Похожий на огромное чернильное пятно, он скользнул к мастеру – тот потрепал его по загривку, – а потом пристроился рядом с Твилой. Так они и дошагали до крыльца. Прежде чем зайти в дом, Твила сунула псу кусочек рисовой лепешки, которую приберегла на такой случай. Тот слизнул ее одним движением языка и кивнул. Твила со всевозможной серьезностью поклонилась в ответ.

Мастер Блэк только забрал саквояж и отправился на обход. Остаток дня был в ее полном распоряжении.

Роза обнаружилась в гостиной: она подметала золу, покрывшую тонким слоем пол перед очагом. Твила поздоровалась с ней, но та, не поворачиваясь, буркнула в ответ что-то неразборчивое. Рассудив, что девушка опять не в духе (принося ей наверх еду, Роза едва ли сказала больше десятка слов), Твила решила не досаждать ей и спустилась в кухню.

К ее радости, Охра еще не ушла. С ней Твила успела поговорить только однажды, этим утром, когда благодарила за башмаки, но кухарка ей сразу понравилась. Сейчас она сидела на стульчике, откинувшись на высокую спинку, и вязала, время от времени поглядывая на очаг, где готовился ужин. Пальцы скорее по памяти накидывали петли: в кухне было слишком темно для такого занятия – одна масляная лампа да потрескивающий под котелком огонь. К тому же гудевший в дымоходе ветер так и норовил задуть летевшую копоть обратно.

– Сладили дело? – спросила Охра, не поднимая глаз от вязания и таким тоном, будто и не сомневалась в успехе предприятия.

– Да.

Твила тихонько присела на сундук возле стены и завороженно уставилась на легко порхающие пальцы.

– И у кого теперь?

– Буду помогать вдове Доркас Уош со стиркой.

Охра на секунду подняла глаза от вязания, но ничего не сказала. Вместо этого поворошила кочергой угли и снова вернулась к своему занятию.

– Еще тридцать петель, и ужин будет готов, – сообщила она. – Значит, не передумала после сегодняшнего дня в Пустоши оставаться?

Твила покраснела и едва слышно выдавила:

– Нет.

А потом вспомнила хозяина трактира, тощего Валета в чудаковатом старинном костюме и с протезом вместо носа и крикливую вдову. Подумала и добавила увереннее:

– Не передумала.

– Ну, ты девушка славная, справишься.

Охра нравилась ей все больше. По виду, кухарка годилась бы ей в мамы или в бабушки. А еще от нее веяло уютом, и Твиле не хотелось, чтобы она уходила к себе.

– Мне заказали башмаки, – сообщила Твила и потянулась, чтобы снять те, что кухарка одолжила ей утром, но Охра предупредила ее движение:

– Оставь пока себе. Это… моего сына.

– А ему они разве не понадобятся?

Сначала Твила испугалась, что разозлила Охру этим вопросом.

– Конечно понадобятся! – воскликнула та, схватила кочергу и принялась так рьяно помешивать угли, что огненные мухи разлетелись по всей кухне, а одна даже укусила Твилу за лодыжку.

Присмотревшись внимательнее, Твила поняла, что кухарка скорее расстроена, чем рассержена, и сама огорчилась, оттого что обидела чем-то добрую женщину.

– Обязательно понадобятся, – яростно повторила Охра. – Просто… позже. Все, готово.

Она сняла котелок с огня и поставила на толстую дощечку. Потом протерла лицо передником – видать, налетела копоть, бодро оправила его и повернулась к Твиле.

– Мы ведь еще не справили твой приезд. Давай-ка порадуем мастера, устроим сегодня ужин, а то все смурной ходит. Какой пирог состряпать: изюмный или миндальный?

Твила немножко подумала и застенчиво сказала:

– Изюмный, наверное.

Мысль о том, что из-за нее – пусть и частично – будут готовить пирог, почему-то напугала, но вместе с тем и обрадовала.

– Мастер бы тоже его выбрал, – кивнула Охра.

– Мастер бы любой выбрал, – раздалось с лестницы, и в кухню спустилась Роза. – Сготовь ты ему подошву, он бы и ее проглотил, не заметив.

– Ну, тогда ему повезло с честной кухаркой, которая не потчует его подошвами. – Охра подмигнула Твиле и достала огромную плоскую доску – та даже не поместилась на столе, и край немного навис над полом. – А ты-то чего такая кислая, или чай с уксусом перепутала?

– А с чего мне веселиться? Разве ж есть для этого повод? А без него только дураки и веселятся.

– Тогда мне больше по нраву в дураках ходить. Хоть другим настроение портить не буду. Подай-ка скалку, Твила, – бросила Охра, не поворачиваясь, и припылила доску мукой.

Твила соскочила с сундука, подбежала к стене и окинула неуверенным взглядом полки, уставленные хитроумной кухонной утварью. Но тут Роза пришла на помощь.

– Вот эта, – шепнула она, кивая на лежащую особнячком скалку.

Та, на которую она указала, была очень красивой, из темно-синего стекла, а внутри пересыпался какой-то мерцающий порошок, похожий на толченый мел. Твила подивилась тому, какая она нарядная, но, наверное, для праздничного стола и скалка требовалась особая. Она подхватила ее, и по воздуху протянулась, медленно оседая, белая сияющая дуга: с одного боку имелась трещина, от которой паутинкой расходились более мелкие.

Протянув ее Охре, Твила собиралась снова примоститься на сундуке, но кухарка вдруг замерла, уставившись на скалку в своих руках.

– Вот дуреха-то, а! – раздался возмущенный возглас Розы, однако уголки ее губ чуть приподнялись. – Простой просьбы и то исполнить не может! Дай-ка я.

Она попыталась забрать у Охры скалку, но та прижала ее к груди, как самое дорогое.

– Нет, я сама, – тихо произнесла она.

Кухарка бережно вернула ее на место, напоследок погладив стекло, будто это было живое существо, а потом достала простую, деревянную и, не говоря ни слова, принялась раскатывать тесто. На Твилу она даже не посмотрела.

Ужин получился не таким праздничным и веселым, как ей мечталось: Охра грустила и почти все время молчала, вызывая у Твилы чувство вины, да и Роза не слишком охотно с ней говорила. Они так и не дождались мастера Блэка – он сильно задерживался.

– Опять, – вздохнула Охра, поглядев на черный пейзаж за окошком.

Потом они вместе прикрутили ставни на ночь, и кухарка ушла. Когда дверь за ней закрылась, Твиле стало совсем грустно. Роза оставила для мастера миску с ужином, прикрыв сверху другой, и завернула в полотенце кусок пирога. Остальное убрала в буфет.

Твила решила дождаться хозяина дома и, накинув на плечи одеяло, вышла наружу. На улице было холодно и зябко. Усевшись на крыльце, она огляделась по сторонам, а потом быстро сунула под порог полкуска пирога и прошептала в темноту:

– Здесь живут добрые люди, не обижайте их.

Ответом ей был шорох ветра, прогнавшего скрученные листья по двору.

Какое-то время Твила лишь молча смотрела на пустую дорогу и потому вздрогнула, почувствовав мокрое прикосновение, но тут же успокоилась, увидев, что это Ланцет. Сейчас распознать пса можно было только по светящимся глазам – тело растворилось в ночи.

– Ты тоже не спишь? Подождем вместе?

Пес кивнул и положил тяжелую голову ей на колени. Твила запустила пальцы в длинную шерсть, поглаживая его, и снова перевела взгляд на дорогу за воротами.

Проснулась она, оттого что Ланцет лизал ей руку.

– Мастер уже пришел? – сонно спросила она, но тут же поняла, что сидит, привалившись спиной к двери, а на дороге по-прежнему никого. Пес потянул зубами край ее платья. – Ты прав, – пробормотала Твила, – лучше подняться к себе.

От долгого сидения все тело затекло, к тому же она замерзла, несмотря на одеяло. Потягиваясь и зевая, она направилась в дом, оставив Ланцета сторожить возвращение хозяина.

* * *

Эшес плелся домой, едва переставляя ноги, но зато сумел отработать даже первую половину дня, которую провел с Твилой. Если так пойдет и дальше (вернее, если он выдержит), то успеет накопить оставшуюся сумму к середине следующего месяца, а то и раньше.

Заперев ворота, он повернулся и обнаружил, что на крыльце его кто-то поджидает. Сначала он решил, что это Роза или Твила, но, подойдя ближе, понял, что ошибся. Стоящий на земле фонарь освещал тонкую закутанную в изящный плащ фигурку. Неверный свет придавал ей налет сказочности, и Эшес подумал, что уснул, не дойдя до порога, и завтра очнется, лежа на земле и слюнявя ступени. Но тут неизвестная шевельнулась, и он ее узнал.

Зашуршали шелковые юбки с атласной оторочкой, а жемчужины на платье заискрились оранжевым в свете масляной лампы. Гостья откинула капюшон, высвобождая серебристый парик – такой могли бы свить лунные пауки.

– Добрый вечер, Ми, – вздохнул Эшес, приближаясь. – Зачем ты здесь?

Служанка баронессы отвела руку, как для пируэта. Сейчас она как никогда напоминала заводную Коломбину, танцующую по ночам тайком от хозяина-кукловода. О таких мечтают маленькие девочки, глядя в витрины столичных магазинов, а получают баронессы, живущие на холмах с калеками-мужьями.

– Мастер Блэк, – сказала посланница утвердительно и моргнула, совершенно как кукла. – От ее светлости.

Узкая ручка протянула ему крохотный свиток, запечатанный серебристым сургучом.

– В чем дело? – нахмурился он, беря его. – Барону опять худо?

Вместо ответа Ми снова моргнула, будто на сей счет инструкций не было, а собственного мнения у нее не имелось. Но Эшес уже и сам сообразил, что, будь это так, за ним прислали бы экипаж, а значит, дело не срочное, а еще вернее, личное. Последняя мысль ему совсем не понравилась.

– Баронесса велела ждать ответа? – спросил он, разламывая печать.

– Ее светлость сказала, что ответа, скорее всего, не будет.

Эшес помедлил.

– Тогда я прочту его в доме. Я не видел экипажа, ты пришла пешком? Сама доберешься обратно?

Ми снова моргнула.

– Доброй ночи, мастер Блэк.

– И тебе, Ми.

Но уже поднимаясь на крыльцо и проглядывая первые строчки, Эшес понял, что доброй эта ночь не будет. Прежде чем зайти в дом, он обернулся: во дворе снова было темно и пусто.

Из-за угла выскользнула тень. Ланцет, похоже, пережидавший визит гостьи за домом, виновато ткнулся носом в его ладонь. Эшес распахнул дверь и пропустил его вперед:

– Это ничего, дружок, порой и мне куклы кажутся жуткими.

* * *

Он сразу прошел в свой кабинет, зажег свечу и потянулся за щипцами, чтобы снять нагар, но обнаружил, что Роза уже сделала это до него. Эшес откинулся на стул, и глазам предстали знакомые витиеватые буквы, достойные руки придворного каллиграфа:

Добрый вечер, милый Эшес.

Или, вернее, ночь? Скорее второе, ибо жизнь столь несправедлива в распределении благ, что нередко предлагает все лучшее людям порочным и низким и вынуждает достойнейших трудиться в поте лица за объедки с их стола. Впрочем, рано или поздно каждый получает по заслугам. Именно поэтому, должно быть, столь отрадно засыпать еженощно с мыслью, что твоя совесть чиста (в этом месте с кончика пера сорвалась случайная клякса), не правда ли?

Но я слегка отвлеклась. Счастлива сообщить, что барону гораздо лучше, и я, от его имени, шлю скромному врачевателю самую горячую признательность. Не в этом ли величайшая услада и облегчение: знать, что твое призвание помогает избавлять мир от язв, пусть порой для этого приходится вымазать руки по самые локти?..

С наилучшими пожеланиями,

Мараклея

P.S.: Кстати, о достойных деяниях – слышала, под твоей крышей поселилась прелестнейшая пташка. Уверена, вы оба еще скрасите в самом недалеком будущем один из моих скромных ужинов.

Дочитав, Эшес скомкал письмо и кинул его в угол. Потом поднял и поднес к свече, мрачно наблюдая, как пламя, давясь и отплевываясь копотью, пожирает тонкую телячью кожу.

Когда на месте послания осталась только гарь, он достал из саквояжа шелковую нитку, иголку, подхватил свечу и, пошатываясь, вышел в гостиную. Даже не взглянув на оставленный на столе ужин, пошарил в углу возле очага и достал прямоугольную зеленую бутыль. Огонь уже почти потух, и подернутые белесым налетом угольки мерцали, как притаившиеся в темноте глаза. Эшес яростно затоптал их, плюхнулся в кресло и вынул пробку. Резкий запах пополз по комнате. Вдев нитку в ушко, он опустил ее в узкое горлышко. Когда шелк напитался, вынул нить, сделал прокол пониже локтя и протянул под кожей. Накатившее чувство было сродни тому, какое испытываешь в детстве, засыпая после маминой сказки: тебя уносит в счастливое царство спокойствия и безмятежности, и ты веришь, что наутро мир будет на месте: светлый, чистый и полный надежд.

Где-то далеко упала бутылка, пару раз пересчитала ребрами пол и затихла.

Глава 5, в которой Твилу облапошивают

Твила встала еще затемно и спустилась, стараясь не скрипеть половицами. Охра еще не пришла, а Роза не встала, про мастера она ничего не знала, хотя закрытые ворота указывали на то, что он вернулся. Она понятия не имела, до которого часа ей придется быть у вдовы, но, рассудив, что до позднего, наведалась в кухню и завернула остатки вчерашнего ужина с собой в узел.

Уже направляясь к двери, она услышала невнятное бормотание и едва не вскрикнула, обнаружив в кресле перед потухшим очагом мастера. Он спал глубоким сном, приоткрыв рот, и хмурился даже во сне, будто сморило его в самый разгар спора с кем-то. На нем была та же одежда, что и вчера, а рубаха совсем засалилась, и Твила догадалась, что он не поднимался наверх. По всему первому этажу был разлит какой-то резкий незнакомый запах, но выяснять, что это, времени не оставалось. Она подошла к креслу, поправила голову мастера, чтобы та не соскользнула со спинки, и поспешила к двери. Снаружи только что подал голос первый петух.

Уже у ворот Твила сообразила, что не знает, где прачечная вдовы, – забыла вчера спросить. Она в панике бросилась сначала в одну, потом в другую сторону, но остановилась, понимая, что от этого никакого толку, только упустит время. Что делать? Вернуться в дом и разбудить Розу? Пока она решала, прогорланил второй петух, который, казалось, кричал голосом старухи: «Кукареку, ух, распеку!» Твила представила лицо мастера, когда тот узнает, что ее уволили еще до начала работы. А потому возникшая в конце улицы серая фигура показалась ей дурным предзнаменованием (если предзнаменования бывают коренастыми и носят плащи). Но, приблизившись, она оказалась всего лишь Охрой, которая и подсказала ей дорогу.

Горячо поблагодарив кухарку, Твила бросилась в указанном направлении и вовремя отыскала нужный подвальчик. Оконца располагались на уровне земли и были такими крохотными, что вполне могли бы сойти за отверстия для воздуха. Еще на лестнице платье Твилы намокло и прилипло к телу. Внизу было жарко и влажно, как в бане. По стенам струилась испарина. Помещение оказалось тесным и скудно освещалось парой коптящих ламп. Здесь пахло плесенью и всеми мыслимыми субстанциями, которые человек может пролить на себя и из себя.

Когда она вошла, Доркас Уош стояла перед огромным чаном, под которым был разведен огонь, и размешивала белье. Укутанная клубами пара, с длинными седыми волосами, выбившимися из-под чепца, и носом, почти касавшимся воды, она походила на ведьму, готовящую адское варево.

Неотсортированное грязное белье было свалено возле стены. И весь следующий час Твила занималась тем, что разбирала эту кучу на кучки поменьше, в зависимости от вида пятен. И каких здесь только не было: жирные, травяные, винные, сопливые, потные, непонятные. Вскоре ей стало казаться, что жители деревни нарочно выдумывают загрязнения потруднее. Она представила, как несколько мужчин, из тех что вчера чинили ей препятствия в трактире, злобно хохоча и хватаясь за бока, сыплют, втирают, втаптывают и размазывают все, что только можно, по простыням. «А вот это ей каково, а? – приговаривали они в ее воображении. – Пусть-ка попробует это отстирать! Нас так просто не возьмешь!» – выкрикивали они, поливая простыни мясной подливой, смешанной с дегтем и речным илом.

Когда с сортировкой было покончено, самые грязные вещи вдова велела замочить в щелочи – их предстояло потом прокипятить, а для остальных подготовить средства: мел для сведения жира, керосин от засохшей крови, спирт от травы, а последним Твила выжала лимонный сок для отбеливания. Отдельной горсточкой отстояло белье Эмеральды Бэж. Оно благоухало ирисами и состояло сплошь из рюшечек, оборочек, воланчиков и кружавчиков, настолько воздушных, что страшно было касаться.

Когда в середине дня старуха отправила ее к насосу за водой, Твиле показалось, что прошли недели с тех пор, как она в последний раз видела солнце. Щурясь, как крот, и почесывая затекшую спину шелушащимися пальцами, она выбралась наружу.

Возле насоса собралась очередь. Ее появление вызвало шушуканье, переглядывания, удлинение шей и тайные перемигивания (видные всем). Некоторых из стоявших там Твила узнала и поздоровалась – это были те жители, у кого она побывала накануне с мастером. Примостившись в самом конце живой змейки, она принялась рассматривать стены домов, чтобы не встречаться взглядом со стоящими в очереди, но все равно постоянно встречалась, потому что все они глазели на нее. Правда, через какое-то время ажиотаж поутих, и Твила уже не чувствовала себя так неловко.

Ей хотелось, чтобы ожидание тянулось подольше, – лишь бы чуточку позже вернуться в подвал. Но возничий времени, как назло, щелкнул хлыстом, и очередь двигалась до обидного резво: вот Рукаэль наполнила жестяное ведро, и ее место тут же занял помощник мясника, которого потом сменил Лубберт – внук торговки пирогами, – смеющийся, как подавившийся филин, а следом воды попыталась набрать какая-то девушка примерно одного с Твилой возраста, но ее оттеснили.

Тут Твила заметила неподалеку паренька. Он стоял, привалившись к стене одной из лавок, и не отрываясь наблюдал за ней. Если описывать его одним словом, то он был бесцветным: бледные с желтоватым отливом волосы топорщились на голове, и такие же бледные ресницы густо обрамляли карие глаза. Бескровные губы потрескались, и он то и дело проводил по ним языком, быстро, как ящерица. Он даже не моргнул, встретившись с ней взглядом, и Твила поспешно отвернулась.

Она удивилась, снова увидев впереди ту же девушку, – та уже давно должна была набрать воды и уйти. Приглядевшись, Твила поняла, в чем дело: как только ее очередь подходила, следующий человек тут же бесцеремонно оттеснял незнакомку. Когда он, наполнив тару, отходил, посмеиваясь, девушка повторяла попытку, но с тем же результатом, и так каждый раз. Она сносила это безропотно, с какой-то кроткой полусонной улыбкой, будто надеясь смягчить ею очередного притеснителя. Шапка вьющихся льняных волос делала ее похожей на одуванчик. Мягкие прядки тихо мерцали, поэтому казалось, что и на ощупь они теплые, но, подойдя ближе, Твила заметила, что им не помешал бы кусок мыла.

Когда до нее дошла очередь, девушка одарила ее такой же мягкой улыбкой, без тени мольбы. Твила пропустила ее к насосу и услышала позади возмущенный гул – люди лишились развлечения. Набрав воды, девушка кивнула ей и отошла. Подставив ведро, Твила скосила глаза к соседнему дому и заметила, что бледный мальчишка по-прежнему на нее смотрит.

– Даффодил! – раздался чей-то окрик.

Он повторился дважды, с повышающимся градусом раздражения, прежде чем парень встрепенулся и поспешно скрылся за домами.

Ведро тем временем наполнилось, и Твила, покрепче ухватившись за ручку, потащила его в прачечную. Стоило спуститься в подвал, и время снова замедлило бег.

Она работала, не поднимая головы и не зная, сколько прошло времени. Дневной свет в крошечные отверстия под потолком не проникал, а потому было непонятно, темно ли на улице. Единственным ориентиром служила толстая, как пенек, свеча, в половину ее роста, стоявшая в углу. Она сильно оплавилась, что лишь прибавляло сходства со срубленным деревом. Этим утром старуха сделала на ней насечку и предупредила, что рабочий день Твилы закончится, когда она догорит до процарапанной отметки. Под конец Твила начала подозревать, что тут кроется какой-то секрет, или же старуха хитрит и меняет свечу, стоит ей отвернуться.

Вечность и еще немного спустя, стоя на престарелой трехногой табуретке над чаном, в котором варилась последняя порция белья, Твила поняла, что больше не выдержит: сейчас ее спина сломается, и она прямо с мешалкой в руках упадет в чан и умрет. Или заснет.

– Ничего, не помрешь, – раздался голос старухи. – Захочешь жить, захочешь есть – сдюжишь.

Твила перевела на нее мутный взгляд и не сразу поняла, что та имеет в виду под «окончанием рабочего дня».

– Хватит с тебя на сегодня. Дуй домой и остаток дня делай, что хошь, – милостиво разрешила вдова и выцепила мешалку из ее рук – сама Твила была не в состоянии ее выпустить: пальцы еле сгибались и отказывались слушаться.

* * *

Говоря, что на сегодня она свободна, вдова Уош имела в виду свободна, после того как отнесет все выстиранное белье заказчикам.

Подхватив корзину, Твила поплелась к выходу. Несколько раз по пути наверх пришлось останавливаться и пережидать, пока ступени перестанут кружиться и играть в «поменяемся местами». Оказавшись на улице, она несколько раз вдохнула воздух так глубоко, что заболела грудь. Придя наконец в себя, она заметила, что солнце почти село. А ей-то казалось, что это произошло давным-давно!

Заказы Твила отнесла быстро, а могла бы еще быстрее, если бы не ошиблась пару раз. Так, компаньонка Эмеральды Бэж едва не лишилась чувств, обнаружив вместо воротничка («из редчайшего брабантского кружева, которое ткут девушки с неогрубевшими пальцами в полусырых подвалах, дабы сохранять тонкость и эластичность нити») суровые мужские портки. Твила извинилась и сходила к мельнику за воротничком.

Последними в ее корзине значились скатерти для трактира «Зубастый угорь». Вчера, протирая столы, она не заметила, чтобы они были покрыты чем-то, кроме жира и пролившегося мимо глоток пива. Но вдова пояснила, что Тучный Плюм держит в дальнем углу парочку столов для высокородных и, соответственно, более взыскательных господ (в передаче вдовы: «дурней, готовых отвалить три золотых за тряпку на столе и занавеску, чтоб остальные не пялились, пока его благородство жрет»).

Твила так сосредоточилась на том, чтобы побыстрее отдать Тучному Плюму скатерти и, взяв плату, убежать, что едва не выронила корзину, когда над ухом раздался чуть хриплый, но не без мелодичности голос:

– Мадемуазель вернулась? И на сей раз одна?

Твила обернулась и с трудом подавила вскрик: за дверью стоял Валет, тот самый, с золотым протезом вместо носа. Он был высок, худ, а зубы, когда он улыбнулся, выглядели так, будто он только что поел грязи. Явно довольный произведенным эффектом, он сдернул с головы шляпу и отвесил ей поклон.

– Валет, – представился он, а потом вкрадчиво добавил: – Не имел намерения вас напугать.

И нарочно улыбнулся еще шире.

Лицо у него было костлявым и вытянутым, словно кто-то сплюснул его с боков кулаками, а черные сальные волосы тщательно разделялись на пробор и свисали до плеч. Если не обращать внимания на нос и зубы, то можно было заметить, что он еще довольно молод и, пожалуй, не лишен привлекательности. Но не обращать внимания было невозможно, поэтому никто этого не замечал. К тому же подобной внимательности мешал и его костюм, который был куда более занимательным. Он позвякивал, постукивал, бренькал и дребезжал при каждом движении. А все потому, что камзол был практически погребен под всевозможными аксессуарами. Изящная блохоловка, ложечка с черепаховой ручкой, амулет в виде засушенной лапки кролика, серебряный флакон из-под духов, ружейный курок, шпора и минимум три цепочки от хронометров, выбегавшие из карманов (наверняка самих хронометров там не было, и все ограничивалось цепочками) – вот лишь небольшая доля того, что успела разглядеть Твила. Все это богатство было пришито, приделано, вдето или крепилось еще десятком способов к его наряду.

– Твила, – пискнула она в ответ.

– Позвольте облегчить вашу ношу, мадемуазель Твила, – промурлыкал он, забирая у нее скатерти. – Я передам их хозяину сего заведения при первой же возможности и с наилучшими пожеланиями от вас.

– Спасибо, – пробормотала она, – но только он должен заплатить за стирку четыре монеты, чтобы я могла передать их вдове Уош.

– Ах, деньги! Вечно этот пустяк вылетает у меня из головы, – воскликнул Валет и сделал пренебрежительный жест.

Настолько пренебрежительный, что Твила сразу поняла: деньги за скатерти он собирался забрать себе.

– Вы не подскажете, где хозяин?

– Тут, там, всюду, – пожал плечами Валет. – А посему лучше подождите его здесь.

Твила не стала спорить: искать Тучного Плюма в задних комнатах или подниматься с этой же целью наверх ей вовсе не хотелось. Тем более что мутноглазые посетители уже начали коситься в ее сторону, а двое или трое даже пригласили за свой стол. От их взглядов Твила тотчас почувствовала себя вымазанной маслом.

– Тогда я постою тут и подожду, если вы не возражаете, – сказала она и забрала у Валета скатерти.

– Возражаю? Ничуть! – оживился тот. – Я, если позволите, с превеликим удовольствием составлю вам компанию. А пока мы ждем, что вы предпочитаете в качестве развлечения: старинную балладу, загадку, серенаду, частушку, поговорку или, может быть, – он заговорщически ей подмигнул, – скабрезный анекдот?

– Я… я не знаю, – растерялась Твила, – на ваш выбор.

– Ну, тогда баллада! – торжественно провозгласил он, удовлетворенно потер руки и приступил к декламации.

Твила слушала его краем четверти уха. Неуютный трактир заставлял ее нервничать, а не то она бы обязательно оценила его старания. Голос у Валета, в противоположность наружности, оказался очень приятным, можно даже сказать, бархатным и завлекающим, лишь с самой легкой ноткой гнусавости. В особо эмоциональных местах он подбавлял в него хрипотцы (гневной, умоляющей или презрительной – в зависимости от обстоятельств). К тому же сей господин ей не подмигивал, не манил пальцем, не облизывался на нее и не предлагал «раздавить чарочку терновой». Наоборот, он так погрузился в свою балладу, что даже прикрыл глаза и как раз с чувством выводил:

И только сошел он под своды, как вдруг

Все ветры небес загудели вокруг,

Все двери раскрылись, гремя и звеня,

И в вихре явился Владыка Огня![6]

когда откуда-то из кухни вынырнул, сопровождаемый грохотом кастрюль, Тучный Плюм и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Спасибо, – перебила рассказчика Твила. – Это было очень-очень красиво. Мне правда понравилось. А сейчас мне пора.

Она поправила скатерти и бросилась было догонять Плюма, но тут Валет крепко ухватил ее за локоть.

– Куда же вы, мадемуазель? – оскорбился он. – А как же три монеты?

– Какие три монеты? – не поняла Твила.

– Ну, как же: не думали же вы, что прославленный сказитель, менестрель, жонглер, певец, зубоскал и рифмоплет – в общем, я – будет тратить свой гений впустую? Бросать на ветер, так сказать? Нет, сразу видно, что вы не могли так подумать! Вы слишком хорошо воспитаны, мадемуазель, чтобы допустить подобную нелепость.

– Так вы хотите три монеты за балладу? – догадалась Твила и похолодела.

– Естественно, – кивнул он, – сам бы я, возможно, выбрал что-то попроще и, соответственно, подешевле. Но мадемуазель предпочла балладу, что, впрочем, лишь выдает ее хороший вкус.

– Но вы сами предложили балладу…

– Значит, это выдает мой хороший вкус, – начал раздражаться Валет. – Неважно. С вас две монеты. Или вы вздумали меня обобрать?

Последняя реплика подкрепилась сдвинувшимися бровями и угрожающим тоном.

– Что вы, и в мыслях не было! – пролепетала Твила. – Но у меня нет таких денег… Пока нет.

На глаза едва не навернулись слезы при мысли о том, как ловко он ее провел: придется отдать за балладу недельный заработок! И теперь Твила не знала, злиться ей на себя за то, что так глупо попалась, или за то, что не удосужилась выслушать самую дорогую в жизни балладу.

– Я принесу долг в конце недели, – поспешно заверила она.

– И не вздумайте меня надуть, – с нажимом предупредил ловкач.

В этот момент от крайнего стола кто-то противно прохрюкал:

– Эгей, новую подружку себе завел, а, Валет?

– Что, не удалось расшевелить леди Мадленку? – подхватил другой.

– Все так же холодна?

Стены трактира дрогнули от дружного гогота, аж пыль поднялась столбом. Валет тут же выпустил ее локоть. Его лицо потемнело от гнева.

– Да как ты смеешь, мерзавец! – взревел он и бросился на сидевшего ближе всех остряка, выставив вперед золотой нос, как клюв.

Тут же завязалась потасовка, и Твила, не оборачиваясь, поспешила к Тучному Плюму.

– Посуду не бить, столы не ломать! – рявкнул тот с площадки второго этажа.

Трактирщик был слишком занят тем, чтобы уберечь свое имущество, а потому не глядя (но все же внимательно) отсчитал ей четыре монеты. Обрадованная, что ему сейчас не до нее, Твила крепко зажала их в руке и поспешила к выходу, старательно огибая дерущихся.

Уже в дверях она напоследок обернулась. Валет лежал на полу и орал: «Получи, негодяй!», пока сидевший на нем коротышка дубасил его по лицу.

Искренне понадеявшись, что скулы сказителя крепче кулаков коротышки, Твила выскочила наружу.

Глава 6, в которой болото пахнет печеньем

На крыльце ей тут же преградил дорогу какой-то толстяк. Он двинулся на нее, широко расставив руки и бессмысленно почмокивая губами. Судя по виду, он уже не в первый и даже не во второй раз за вечер возвращался сюда за кружкой. Увернувшись от его объятий, Твила соскочила с крыльца и запетляла между домами. Она бежала наугад, не оглядываясь, чтобы проверить, не преследует ли ее кто-нибудь, и остановилась отдышаться, только когда заметила, что последний дом давно остался позади, со всех сторон ее окружают поля и заросли, а сама она стоит на проселочной дороге. Повертев головой, Твила сообразила, что окольными путями выбралась из деревни.

На пустынной дороге не было ни души, но впервые за день ей стало спокойно. Она знала, что если пойти дальше и свернуть направо, то она окажется в том самом лесу, где ее нашел мастер, а если идти, не сворачивая, то набредет на церковь – ее шпиль поблескивал впереди, как маяк. Как хорошо, что теперь у нее есть дом, куда она может вернуться!

Твила повернула в обратный путь, но не успела сделать и пары шагов, как что-то ее остановило. Этим чем-то был запах, вернее, аромат – такой никак не ожидаешь учуять на проселочной дороге. Пахло сдобным печеньем и молоком. Да так сладко, что она почти представила нежную сливочную пеночку на его поверхности! Дивное благоухание струилось из зарослей на обочине. Немного помедлив, Твила сошла с дороги и свернула к кустам. По мере того как она пробиралась, аромат становился все сильнее и слаще, и ей вдруг представилось, что она сейчас выйдет к молочному озеру, берега которого выложены печеньем…

На деле она вышла к прудику или даже болотцу. Аромат внезапно ускользнул, но его отголоски продолжали витать где-то поблизости. Источника не было видно, и Твила подумала, что ошиблась, спутав запах сдобы с каким-то другим, не менее приятным. Может, есть растения, которые так пахнут? Одно не вызывало сомнений: это обособленное местечко ей нравилось. Здесь было уютно и даже тепло. Если на дороге она ежилась, то здесь ветра не было.

Болотце располагалось в круглой низинке, в оправе из камышей и дрока. Его гладкую, как черное зеркало, поверхность не беспокоила даже малейшая рябь. На другой стороне что-то поблескивало.

Твила огляделась и, убедившись, что, кроме нее, здесь никого нет, спустилась к воде. Та красиво мерцала и была какого-то удивительного оттенка, своего собственного, ничуть не зависевшего от цвета неба. С горизонта еще не уползла жирная сиреневая полоска, отчеркивавшая конец дня, но болоту до этого не было дела: в его гагатовой глади угадывались фиолетовые и зеленые переливы, сквозь которые проступали серебристые нити изнанки… Но при всем при этом вода оставалась густо-черной. И Твиле вдруг ужасно захотелось пощупать ее, чтобы убедиться, что перед ней действительно влага, а не расстеленный на земле мокрый бархат, и не сшитая из рыбьей чешуи кольчуга, и не другой неведомый ей материал.

Она сделала шажок и остановилась у самой кромки. В этот момент мерцание на противоположном берегу усилилось, и что-то сверкнуло. По воздуху в ее сторону поплыли, медленно разбредаясь над водой, сияющие шары. То, что она прежде приняла за отблески, оказалось огоньками размером с крольчат и такими же пушистыми. Они слегка отличались друг от друга величиной и окрасом: каждый вобрал в себя оттенки болота, но с преобладанием того или иного цвета. Твиле и прежде приходилось видеть болотные огоньки, но такие крупные и красивые – никогда.

Тут один светлячок, поменьше других, отделился от собратьев и направился прямо к ней. За ним по воде золотистым хвостиком тянулось отражение. Твила безотчетно протянула руку ему навстречу. Аромат молока и печенья усилился. Из-за туч обеспокоенным глазом выглянула луна. Ни она сама, ни тучи, за которыми она пряталась, в воде не отражались, но Твила этого не заметила. Она стояла на самой кромке круглого и черного, как зрачок вороны, болота на лезвии сумерек и протягивала руку навстречу плывущему к ней зеленовато-золотистому свету. Внутри комочка мягко кружились и расправлялись, как шелк в воде, изумрудные и лимонные нити. Казалось, время и все вокруг остановилось. Даже другие огоньки неподвижно зависли над черной водой. Твила затаила дыхание в ожидании момента, когда пальцы коснутся мягкого света. Еще миг – и сияние лизнет их кончики. Но тут в кустах позади нее раздался шорох. Огонек дрогнул, замер, а потом отступил, покачиваясь. Твила вытянулась и даже встала на цыпочки, но шар завис над водой, в паре футов[7] от берега. Он был так близко, что она занесла ногу…

– Не стоит этого делать, – раздалось прямо за ее спиной.

При звуках чужого голоса светлячок качнулся, будто набирая разбег, и поплыл обратно. Мир возобновил свое движение. Твила разочарованно выдохнула и обернулась.

Перед ней стояла та самая девушка, которую она пропустила к насосу. Ее волосы колыхались серебристым одуванчиком, а на лице светилось прежнее кроткое и отрешенное выражение. В руках она держала корзину.

– Почему? – спросила Твила резче, чем хотела.

Девушка пожала плечами, подошла и села на берег возле нее. Корзину она поставила рядом.

– Говорят, тогда произойдет что-то плохое. Поэтому никто не дотрагивается до воды. И вообще деревенские считают это место жутким.

– А вот мне оно нравится, – возразила Твила.

– Мне тоже, – мягко согласилась незнакомка, – но все же лучше не касаться воды… и их.

Твила оглянулась на огоньки: они уже снова сбились в рой и двинулись в обратный путь. Она вздохнула и села рядом.

– Я в жизни не видела ничего красивее, – призналась она.

– Да, – девушка кинула рассеянный взгляд на другой берег, – я тоже люблю на них смотреть. Правда, обычно они так близко не подходят.

– Ты шла сюда за мной?

– Нет, я просто часто прихожу в это место, почти каждый день.

Взгляд Твилы скользнул по ее корзинке, и она удивилась, обнаружив, что та набита камнями.

– Зачем они нужны?

– Они не нужны, – пояснила девушка, – поэтому я их собираю.

– Где собираешь?

– В соседских дворах. Убираю из огородов жителей камни, палки, сор, гоняю оттуда птиц. А за это они меня кормят, а некоторые даже дают медную монету, а потом говорят: «Уходи, Дитя, пока мы тебя не поколотили».

– И что ты делаешь?

– Ухожу, пока они меня не поколотили.

– А сколько тебе лет?

– Наверное, пятнадцать или около того. А тебе?

Твила задумалась.

– Наверное, столько же или чуть больше. Тогда почему они называют тебя дитя?

– Потому что меня так зовут.

– Это настоящее имя? – удивилась Твила.

– Не совсем. Но ты можешь называть меня просто Дитя, как остальные.

– Впервые такое слышу…

– Я здесь такая одна, поэтому только меня так зовут.

– А я Твила, – сказала Твила, помолчав.

– Твой отец жив, Твила?

– Не знаю… может быть.

Они замолчали и какое-то время любовались танцующими огоньками, от которых их теперь отделяло целое болото. Отсюда они напоминали искорки, которые вспыхивают перед глазами, если крепко их зажмурить, а потом снова открыть. Дитя потянулась почесать ногу, и Твила заметила вокруг ее лодыжки полосы, напоминающие следы от браслета, только очень тяжелого и натирающего. Но вряд ли это был браслет, а спрашивать новую знакомую показалось неудобным.

– Хочешь быть моим другом, Твила? – нарушила тишину Дитя.

– Да, наверное… то есть, конечно, хочу! Прости… просто раньше меня никто об этом не спрашивал.

– У тебя раньше не было друзей?

– Может, и были, но они никогда не задавали этот вопрос так прямо.

– А у меня не было. Ты мой первый друг, Твила.

– Я рада, что я твой друг, и мне жаль, что первый. А почему тебя сегодня не пускали к насосу?

– Они всегда так делают. Наверное, считают это забавным…

– Я вовсе не нахожу это забавным.

– …или хотят, чтобы я набрала воду после наступления сумерек, чтобы проверить, правда ли это.

– Правда ли что?

Дитя посмотрела на нее, и на безмятежном лице отразилось почти удивление от такого невежества.

– Что после наступления темноты вода в насосе превращается в кровь.

– А она превращается?

– Возможно. Никто не знает: все боятся проверять.

Твила поежилась и сменила тему:

– Я теперь живу у мастера.

– Да, я слышала.

Твила рассказала ей про Охру и вчерашний случай со скалкой. Все это время Дитя безучастно смотрела перед собой, водя прутиком по земле, и, казалось, не слушала, но когда Твила закончила, сказала:

– Это из-за ее сына, он моряк. Когда они уходят в плавание, то оставляют ждущим на берегу скалки[8], их нужно беречь до их возвращения. А еще можно наполнить их чаем или солью.

– Скалка Охры треснула, – вспомнила Твила. – Из нее сыплется соль. Это плохо?

– Плохо, – подтвердила Дитя.

– А давно он ушел в плавание?

– Давно. Но не это самое плохое: перед самым его отплытием они поссорились, потому что Охра не хотела его отпускать. Сказала, что, если он уплывет, у нее больше нет сына. Но он все равно уплыл.

– Это ужасно.

– Да, ужасно.

Твила посмотрела на небо – оно было цвета опрокинутой чернильницы – и опомнилась.

– Мне пора, – сказала она, вскакивая и отряхивая платье.

– Подожди.

Дитя порылась в своей корзинке, перебирая камешки. Покрутила несколько штук, отбросила и наконец нашла нужный: плоский, со сколотым острым краем. Она оттянула одну из своих прядок и отрезала ее у самого корня.

– Это тебе, раз мы теперь друзья, – произнесла она, протягивая ее Твиле.

Твила быстро завернула ее в чистую тряпку и спрятала.

– Я вышью ею платок, – пообещала она, а потом проделала то же самое со своей прядкой и отдала ее новой подруге.

– Я не умею вышивать, поэтому просто буду носить как амулет, – кивнула Дитя.

– Ты идешь со мной?

– Ступай, а я еще немного посижу тут.

Твила подобрала подол и побежала наверх. Через минуту она уже летела по дороге в деревню. Она так спешила, что заляпала грязью весь подол, но это не такая большая беда, когда ты прачка.

Глава 7. О важности свечных огарков и розах с шипами

Мастер ждал ее на крыльце с фонарем в руках. Нахмуренное лицо немного разгладилось.

– Я уже собирался идти тебя искать, – сурово заметил он, и Ланцет гавкнул в подтверждение. – Вдова Уош еще пару часов назад прошла к себе и сказала, что отпустила тебя.

– Извините, мастер Блэк, я относила белье, а потом заблудилась.

– Заходи в дом, – смягчился он и распахнул перед ней дверь.

Твила замялась на пороге, вспомнив про Валета.

– Мастер, моя плата, полмонеты в день… – Она не знала, как сказать, что не сможет отдать ему заработок, потому что вместо еды и ночлега купила балладу.

– Оплатишь ею свою обувь, – нетерпеливо отмахнулся он. – Башмачник согласился поработать в долг. А теперь заходи, если не хочешь, чтобы ветер разметал золу по всему дому.

Твила радостно кивнула и поспешила внутрь. Снизу доносился шум и громыхание чего-то железного обо что-то глиняное, стоящее на чем-то деревянном. Она обернулась и подождала, пока мастер запрет ворота и тоже зайдет.

– Охра еще не ушла?

– Она хотела дождаться твоего возвращения. Разве я не говорил, что у нас тут уже несколько женщин пропало? Так что сходи и сообщи ей, что тебя не растерзали дикие звери, не зарезали бандиты с большой дороги и не сварила вдова Уош, спрятав тело в корзине с бельем.

Твила пристыженно кивнула и поспешила вниз. В первую секунду ей показалось, что она вернулась в подвал прачечной: в кухне была такая же парильня, как и там, и даже пахло так же – кипятящимся бельем. Юбка Охры мелькала так быстро, что можно было подумать, кухарка всюду одновременно, а из клубов пара то и дело высовывались ее руки, чтобы что-то достать, размешать или нарезать.

Охра, видимо, услышала ее шаги, потому что неожиданно вынырнула ей навстречу прямо из клубящегося марева, совершенно целая.

– Пришла!

– Да, – подтвердила Твила, – со мной все хорошо.

Она не стала передавать слова мастера, поскольку смысл был тот же.

– Это вряд ли, – заметила Охра и вернулась к своему занятию. В котелке, завернутый в салфетку, варился рисовый пудинг – он-то и был источником запаха. Под тонкой тканью просвечивали мясистые изюмины. – Уморилась небось?

– Устала, – призналась Твила, усаживаясь на сундук.

Ей нравилось наблюдать за тем, как работа спорилась в ловких руках кухарки.

– Ничего, перетерпишь немного, пообвыкнешься и станет легче, – успокоила та.

Твила от души понадеялась, что так и будет.

Они еще немного поболтали о том о сем, пока Охра заканчивала с ужином. Твила помогала, вовремя подавая приправы и нужные ингредиенты. Для этого ей приходилось вставать на табуретку и доставать их в буквальном смысле с потолка: над их головами протянулась паутина бечевок, с которых свисали пучки ароматных трав, сушеных ягод, красные языки перцев, нанизанные грибы и луковичные косы. В общем, там было все то, что Охра называла «жизненно важными ингредиентами, могущими понадобиться в любую секундочку».

Ужин вышел до неприличия обильным: ожидая ее возвращения, кухарка старалась отогнать беспокойные мысли, а ее излюбленным средством изгнания тревожного беса была стряпня. В итоге до горячих булочек со свиной грудинкой дело так и не дошло.

После ужина Твила потихоньку выскользнула наружу и оставила под крыльцом свою обычную дань.

– Надеюсь, вы пьете херес, – прошептала она в темноту, – молоко закончилось.

И быстро вернулась в дом.

Мастер сидел в кресле перед очагом и бегло просматривал письма, записки и заметки, наскоро нацарапанные на клочках. Одни бумаги он откладывал в стопку слева от себя, а другие, ненужные, отдавал сидевшей подле него Розе. Она свивала из них жгутики для зажигания свечей.

– Можно и я помогу?

– Вроде люди не без рук, – буркнула Роза, не поднимая головы. – Раньше как-то сами справлялись.

Мастер на секунду оторвался от своего занятия и рассеянно взглянул на Твилу.

– Спасибо, Твила, но уже поздно, – заметил он. – Тебе лучше подняться к себе.

– Хорошо, доброй ночи, мастер Блэк, и тебе доброй ночи, Роза.

– Да-да, – задумчиво отозвался мастер и снова уткнулся в бумаги.

Роза ничего не ответила, и Твила, постояв, ушла. Но прежде чем подняться к себе, юркнула в кабинет мастера. Там она пробыла меньше минуты, и когда уходила, по воздуху расплывался восхитительный пряный аромат от оставленного на столе апельсина: внутрь выскобленного плода она поместила зажженный свечной огарок, а шкурку утыкала гвоздикой. Самодельная лампа дивно благоухала.

Это должно хоть немного разгладить лоб хозяина дома и прогнать мрачные думы. Улыбаясь этой мысли, она поднялась к себе.

Вскоре внизу послышался шум, а потом раздались шаги на лестнице. Значит, мастер и Роза покончили с делами и теперь поднимаются к себе. Хлопнула дверь, а затем ступени снова просели под башмаками. Они прошествовали прямо к ее каморке. Не успела Твила подумать, кому и зачем она могла понадобиться, как дверь резко без стука распахнулась. На пороге стояла Роза, и по ее лицу стало ясно, что пришла она вовсе не благодарить. Твила приподнялась на локте, но встать с тюфяка так и не успела.

– Что это ты удумала, мерзавка! – прошипела Роза и, размахнувшись, кинула в нее чем-то горячим.

Висок тут же обожгло. Отскочив, предмет упал в темноту. Что это было, Твила догадалась по запаху.

– И не вздумай больше такого выкидывать, – выплюнула служанка. – Гляньте-ка: сыскалась богачка, свечи за так жжет! И дела ей нет, что люди каждый Божий день надрываются, всякий медяк считают. Видать, госпожой прежде жила.

– Прости, Роза, я не хотела…

– Ты и не должна хотеть, – перебила та. – Не имеешь права хотеть. Ты здесь никто, приблудная дворняга. А знаешь, что делают с дворняжками? Пинком отправляют туда, где им и место, – на улицу. – Сказав это, Роза вышла, оставив дверь нараспашку.

Дождавшись, пока она спустится к себе, Твила встала и тихонько притворила дверь. А потом вернулась к тюфяку и трясущимися пальцами нашарила в темноте злополучную апельсиновую корку.

– Я хотела как лучше, – сказала она комочку, запачканному свечным салом, – правда, просто хотела как лучше…

В глаза будто кто-то закапал кипящую ртуть, а потом дал хороший подзатыльник, и теперь она медленно стекала по щекам.

* * *

Розу всю просто трясло от негодования. Маленькая дрянь: не успела поселиться в их доме, а уже вовсю хозяйку из себя корчит, имуществом распоряжается. А как попала-то сюда, как попала, прости Господи! Кабы знал кто из соседей, не спешили бы перед девчонкой так расшаркиваться. А сейчас только и разговору в деревне, что о ней, эка невидаль! Не видели они, что в подоле-то принесла, маленькая бродяжка. И личико какое невинное строит. Мастера легко обмануть, да и Охра, видать, дуреет на старости лет, но Розу так просто не проведешь! Нет, будьте уверены: она видит, как та мышиными глазками-то по сторонам постреливает, и ничуть не удивится, если девчонка из какой-нибудь шайки окажется. Втирается в доверие к простакам, высматривает, где бы что стащить, а потом зовет подельников, и добрые люди с перерезанным горлом на том свете просыпаются.

И почему только она все видит как есть! Вот кабы и другие знали… но она дала слово мастеру. Тут Роза задумалась: а коли не от нее, а от кого другого узнают… так, скажем, совершенно случайно? С нее-то какой тогда спрос? Она за других не в ответе…

С этой мыслью Роза повернулась на другой бок и сладко проспала до самого утра. Проснулась она в той же позе, что и заснула.

* * *

А тем временем этажом выше Твила ворочалась, скидывала одеяло, снова им накрывалась, клала ногу поверх, убирала, натягивала его до самой макушки, а потом повторяла все заново.

Во сне она шла к насосу на площади, а по бокам струился туман. Вокруг была безлунная ночь, окна в домах не горели, но туман подсвечивал узенькую тропинку, поэтому она не сбивалась с пути. Мутная жемчужная дымка стелилась по низу, колыхалась в проулках между домами и плыла рядом, а позади, стоило пройти, с треском и стоном смыкались дремучие многовековые деревья, отрезая обратный путь. Хоть вокруг не было ни души, Твила постоянно с кем-то говорила и даже спорила. Собеседник – судя по голосу, мужчина – в чем-то ее убеждал.

Наконец она пришла на площадь и взялась за ручку насоса, но тут вдруг заметила, что вместо ведра принесла корзину. Она похолодела – ведь вернуться за ведром она уже не могла, за ней теперь простиралась дремучая чаща. В этот миг мужской голос снова заговорил, и Твила покрылась липким потом, сообразив, что доносится он из принесенной ею корзины. Там на простыне лежал какой-то темный округлый предмет.

Она испугалась, безумно, до судорог, и что было сил надавила на ручку насоса – ей хотелось, чтобы он замолчал. Из носика прямо в корзину брызнула темно-вишневая струя. Твила нажимала на ручку до тех пор, пока голос не затих. А поток меж тем начал прерываться и выбрасываться толчками, с чавканьем, как будто внутри что-то застряло. Она нажала в последний раз, посильнее, подставила руки… и все вокруг закрыла тьма.

Глава 8. Об утонченных манерах, купидончиках и пропавших женщинах

Плюм спешил через дорогу. Его разрывало от противоречивого желания: с одной стороны, ему хотелось, чтоб как можно больше народу увидели его костюм (так чертовски он был сегодня хорош!), с другой – было бы лучше, чтоб как можно меньше народа видели, куда он идет. Вернее, даже никто. Ибо в данный момент он торопился, с зажатой под мышкой банкой варенья из потрошков, к жилищу Эмеральды Бэж.

Тут мысли Плюма обратились к ней, и он блаженно зажмурился, из-за чего едва не вляпался в лошадиную кучу посреди улицы. Выругавшись так, как не снилось ни одному извозчику (по правде говоря, изобретение ругательств было его излюбленным досугом, и извозчики хорошо ему платили за то, чтобы выдумал для них тройку-другую новых – щегольнуть перед товарищами), он продолжил путь и снова мысленно вернулся к этой прелестнице. Ох, ну что за плутовка! Чертовка, так ее разэдак!

Сердце екало всякий раз при виде этой финтюльки, выходящей на улицу: такая вся беленькая, чистенькая, в панталончиках (Плюм как-то раз нарочно выплеснул перед ней ведро помоев, чтоб на них поглядеть, – она тогда подобрала юбку). И подол-то юбочки (с тех пор) пришпиленный, чтоб не извазюкать, не то что его Сангрия – эта баба и по свиной куче пройдет, не поморщившись. В общем, чего сравнивать: Эмеральда – настоящая леди.

Вообще-то Плюм уже давно хотел нанести ей визит, а тут и случай удобный подвернулся (у Сангрии руки какой-то бородавчатой дрянью покрылись, так что она носу из трактирной кухни не казала, только стряпала). Ну а если кто из этих мозгляков, что навстречу идут, вздумает проболтаться, уж он-то их! Плюм от злости даже схватил за грудки какого-то пробегавшего мимо мальчишку. Дал затрещину и отпустил.

Наконец, оказавшись перед дверью аккуратного двухэтажного домика Эмеральды, Плюм пригладил волосы (полчаса назад он натер их по моде салом, а потому рука осталась чуть липкой), поудобнее перехватил банку и постучал. Дверь ему открыла компаньонка, она же камеристка и служанка. Девчонка уже давно была им подкуплена. От нее-то он и узнал, что дуры-сестры Крим таскают Эмеральде варенье. Проведав про эту ее слабость, он чрезвычайно обрадовался: девицу-сладкоежку ничего не стоит соблазнить, и опыт у него уже имелся (правда, Сангрия когда-то пала в его объятия всего-то после двух апельсинов и одного лакричного бисквита, но один черт!). Плюм сунул девчонке монету и велел сообщить хозяйке о его прибытии.

Та гнула из себя высокородную девицу, раз прислуживала такой госпоже, и отправилась наверх с выводящей из терпения неспешностью. Века спустя на втором этаже хлопнула дверь. Плюм не вытерпел и, не дожидаясь приглашения, взлетел по лестнице. Из гостиной как раз послышался небесный голосок:

– Что?! Этот ужасный человек? Скажи ему, что меня нет. Нет, постой, что я переехала в другой город! Нет, лучше…

– Это я, сударыня, – громогласно возвестил он, врываясь в комнату. Служанку он при этом очень ловко отпихнул, одновременно заткнув ей рот. – Вот, вышел я, значит, из лавки портного, глядь, а у меня с собой банка варенья! Ну, думаю, раз уж так все одно к одному, чтоб и костюм, и варенье, надобно тогда нанести визит первой леди Бузинной Пустоши, уж она-то оценит.

Он покрутился, чтобы Эмеральда могла хорошенько рассмотреть его наряд: атласный жилет в сиренево-белую, как у карамельки, полосочку, фиолетовый пиджак, щегольские лиловые панталоны и огромные часы-луковица, выпирающие из нагрудного кармана (он нарочно поместил их в левый, над сердцем, чтоб намекнуть, так сказать). Его особой гордостью был шейный платок, заколотый гранатовой булавкой.

– Я оценила, господин Плюм, – быстро отозвалась та. – И у меня просто нет слов, чтобы выразить мое впечатление…

Плюм едва слушал – такая она сейчас была раскрасотка: глазища сверкают, платочек прижат к груди, а губы кривятся, как для поцелуя… Увидев последнее обстоятельство, Плюм аж замер… неужели?

– …но сейчас не самое удобное время для нанесения визитов. Время приемов не подошло. К тому же я сегодня и не собиралась никого принимать. Мне, видите ли, нездоровится.

И тут она ему подмигнула, ей-богу подмигнула! Когда до Плюма дошло, он мысленно дал себе оплеуху: вот ведь старый олух, она ж ему прозрачно намекает! Он подмигнул ей в ответ, мол, понял, щас все устрою в лучшем виде.

– Чего стоишь? – рявкнул он прилипшей к стене служанке. – Не слышала, что госпожу мутит? Да на ней же лица нет, бледнехонькая вся. Голодом ты ее моришь, что ли? Принеси-ка нам сюда чего-нибудь пож… вкусить то есть, да побыстрее!

Он повернулся к хозяйке и подмигнул ей, мол, ну, не ловко ли я вывернул, а? Та повернулась к девчонке и натянуто кивнула:

– Габриэлла, будь любезна, сходи на кухню и принеси нам с господином Плюмом легких закусок, таких, какие подают на званых ужинах, – с нажимом подчеркнула она.

Плюму это очень понравилось: не абы что велела подать, а как на званных ужинах, вон ведь оно как!

Когда девчонка вышла, Эмеральда указала на чайный столик:

– Не угодно ли вам будет присесть и извинить меня на пару минут? Ваш визит стал, гм…

– Приятной неожиданностью? – подсказал он.

– Полной неожиданностью. Поэтому мне необходимо привести себя в порядок.

Плюм, крайне довольный, прошествовал к означенному столику и плюхнулся на стул с высокой спинкой, обитой бархатом. Там он закинул ногу на ногу как можно непринужденнее и принялся ждать.

Эмеральда, у которой от произошедшего начался нервный тик, зашла за стоящую тут же ширму, размышляя над наиболее приличествующим для леди способом избавиться от такого отталкивающего, нет, омерзительного типа, как этот Плюм. Даже передник не снял! А вульгарная булавка на шейном платке напоминает напившегося кровью клеща.

Когда он так непрошено ворвался в ее жилище, презрев все правила хорошего тона, предписывающие наносить визиты сугубо в отведенные для этого часы – с двенадцати до трех пополудни, – они с Габриэллой как раз разыгрывали партию в криббедж[9] (на самом деле компаньонку звали Гадя, но леди не подобает пользоваться услугами девушек с подобными именами, поэтому первое, что Эмеральда сделала, наняв ее, – это переименовала). Все дальнейшее произошло так быстро, что она даже не успела сменить карточную скатерть. При мысли о том, что ей придется обедать на зеленом сукне с субъектом, от которого несет мокрой псиной и подгоревшим жиром, Эмеральда стиснула зубы. Но затем, как и подобает истинной леди, взяла себя в руки, сменила домашний воротничок и чепец на предназначенные для приема гостей, нацепила любезную улыбку (но холодную, как забытый на леднике угорь) и выпорхнула из-за ширмы.

Мысленно она поздравила себя с тем, что велела приберечь для собак остатки вчерашнего званого ужина.

– Надеюсь, я не заставила вас ждать, господин Плюм, – сказала она тоном, исключающим положительный ответ.

Плюм помотал головой: ширма Эмеральды стояла у окна, как раз против света, так что он отнюдь не скучал, глядя, как она охорашивается.

– Ничуть, сударыня, – честно признался он.

Последнее слово он произнес с ловкостью, особенно похвальной, учитывая, что он не знал, где в нем ставить ударение. Но само его звучание, казалось, возносило его на вершины аристократического Олимпа. Прежде чем прийти сюда, Плюм даже потренировался перед начищенной до блеска медной кастрюлей, то произнося «сударыня» с небрежной усмешкой светского льва и целуя воображаемую ручку прелестницы (во время репетиции ее заменила ручка кастрюли), то отчеканивая каждый слог и почтительно вытягиваясь, то равнодушно отводя взор долу.

Эмеральда проплыла к чайному столику и заняла место напротив. О чем говорить с таким, как этот Плюм? Вернее всего, его мозг и развивается как-то по-другому. Ломать голову не пришлось, потому что трактирщик первым завязал беседу.

– Отчего вы в последнее время не захаживаете в «Зубастого угря», сударыня? – осведомился он.

– Я никогда и не захаживала в «Зубастого угря», сударь.

– Так не настал ли момент это исправить?

– Куда же запропастилась Габриэлла? – забеспокоилась Эмеральда. – Не удивлюсь, если она провозится внизу еще с добрых полчаса. Ах, господин Плюм, в наше время так непросто найти служанку, которую прежде не пришлось бы отучивать от лени.

Плюм в который раз подивился поразительно тонкой способности леди делать намеки. Вот Сангрия в их вторую встречу так прямо и сказала, что ей помощь на сеновале требуется. Ей бы поучиться у Эмеральды – вон как ловко дала понять, что у него в запасе еще целых полчаса до возвращения служанки. Ободренный таким решительным поощрением с ее стороны, Плюм вскочил и бросился перед ней на колени:

– Любезная Эмеральда! – воскликнул он, пытаясь нащупать в бесконечных складках и рюшечках платья ее руку (из-за растреклятых кружавчиков ему это никак не удавалось, пришлось схватить ее за локоть). – Позвольте теперь называть вас так!

Эмеральда едва удержалась от крика, когда это чудовище оказалось в такой непосредственной близости от нее.

– Нет! – взвизгнула она. – Этого я решительно не могу вам позволить!

– Правильно: «милая» куда лучше, – с жаром согласился Плюм, – и язык так корежить не придется!

Каким-то чудом Эмеральда ухитрилась дотянуться до сонетки и резко дернула ее. В гостиную тут же ввалилась Габриэлла с подносом, накрытым колпаком. Ее брови взлетели вверх при виде ползающего на коленях Плюма.

Эмеральда пришла на выручку.

– Ах, сколько раз я тебе говорила, Габриэлла, чтобы ты следила за ковром: вечно на нем образуется эта складка! Господин Плюм, надеюсь, вы не ушиблись?

Раздосадованный, Плюм, кряхтя и отдуваясь, поднялся и вернулся на свое место. Он был совершенно сбит с толку. Все-таки у всех женщин, будь они бабы или леди, есть одна общая черта: хрен поймешь, что у них на уме. То Эмеральда его так откровенно, прямо скажем – даже настойчиво – поощряет, то столь внезапное охлаждение. Плюм крепко задумался, наблюдая, как девчонка расставляет перед ними все положенные ножички, ложечки, щипчики и вилочки разной степени зубастости. Внезапно ему в голову пришло единственное здравое объяснение. Это было прям как озарение: сегодня он повстречался с новым для себя явлением – женским кокетством. Эта мысль вернула ему хорошее расположение духа.

Что ж, сударыня, будем играть по вашим правилам!

Когда Габриэла, налив чаю, удалилась (Эмеральда громко и четко велела ей далеко не уходить), они принялись за трапезу. Вернее, Плюм принялся за трапезу, а Эмеральда только успела взять в руки крохотный бисквит – не со званого ужина, – и начала наносить на него элегантным тонюсеньким слоем масло, как к горлу подступила тошнота: трактирщик расправлялся с блюдом, которое она вчера не без гордости подала одному небезызвестному высокопоставленному лицу. При этом он чавкал, брызжа слюной и орошая все вокруг подливой. Глядя на то, как вымоченные в коньяке макарончики исчезают в зловонной пасти с жалобным шмяканьем, она содрогнулась.

– А ничего, можно куснуть, – одобрил Плюм, рыгая и тыча в тарелку пальцем. – Может, и в «Угре» такие заведу. Как называются?

– Купидончики, – процедила Эмеральда.

– Хороши, засранцы!

В этот момент Эмеральда пожалела, что макароны не снабжены крохотными арбалетами, которые могли бы застрять у него в глотке.

– Прошу меня извинить, – сказала она и, покачиваясь, вышла в коридор, где ее почти стошнило в платочек (к счастью, не из брабантского, а из обычного кружева). Она протянула его компаньонке, наказав отнести в прачечную, и вернулась в комнату, чтобы мужественно выдержать пытку до самого конца.

От Эмеральды Плюм вышел, порхая сущим мотыльком. Без сомнения, поход выдался удачным и продвинул его на мили вперед.

Когда он ушел, Эмеральда обернула салфеткой принесенную им банку варенья с потрошками и велела Габриэлле избавиться от нее. Как именно это произойдет, она не желала знать. Главное, чтобы этой гадости в ее доме не было. Эмеральде хватало сестер Крим, которые усердно снабжали ее аналогичными подношениями, не в силах уразуметь, что истинной леди подобает растягивать миниатюрную баночку на целый год. Но перед их врожденным пороком плебейства она была бессильна: сколько ни делай переливания чернил, как практиковали сестры, голубей от этого кровь не станет.

Когда Габриэлла вернулась, Эмеральда попросила ее почитать вслух газету. Разумеется, речь шла не о газете – просто так меж ними было принято обозначать, что хозяйка готова выслушать местные сплетни.

– Ох, ну что произошло, скажу я вам! – начала Габриэлла страшным шепотом.

– Ну, не тяни же! – воскликнула Эмеральда. – Неужели опять?

– Да! Еще одна девушка пропала!

Эмеральда подавила возбужденный возглас.

– Как это было? На сей раз ну хоть что-то нашли? – с жадным любопытством накинулась она.

Габриэлла сделала торжественную паузу и выпалила:

– Ничегошеньки! Как и прежде: ни единого клочка, ни пятнышка крови, ни мизинчика. – И с особым смаком добавила: – Как в воду канула!

Слушая компаньонку с самым горячим любопытством, Эмеральда даже не подозревала, что в этот самый момент безжалостная рука судьбы уже сомкнулась на горле первой леди Бузинной Пустоши.

Глава 9, в которой сестра оказывается права

Мастера Блэка Фуксия увидела в окошко кухни – она как раз обвязывала банки с вареньем из лепестков розы (варенье из шиповника, ирисов, наперстянки, первоцвета и самшита она уже успела отнести в погреб). Каждая из них, во избежание образования плесени, прежде накрывалась смоченной бренди бумагой, а посему, перейдя к третьему десятку, Фуксия почувствовала тяжесть в области головы и легкость в районе девичьей скромности. Пригласить мастера в дом внезапно показалось ей блестящей идеей. Она воровато обернулась, как если бы ее мысли мог кто-то подслушать, но нет, она знала, что Лаванда сейчас трудится в саду на заднем дворе.

Последнее обстоятельство было немаловажным ввиду некоторых щекотливых и сбивающих с толку обстоятельств. Дело в том, что Фуксия точно знала: сестра бы этого не одобрила. Такое с ними случилось впервые – прежде их вкусы всегда совпадали, и ей еще ни разу не приходилось действовать наперекор Лаванде. Тем не менее все это не заставило ее отказаться от первоначального намерения.

Счет шел на секунды (хирург всегда ходил очень быстро), а потому Фуксия без колебаний метнулась к двери. В этот момент, готовясь тайком протянуть ладошку к налитому плоду, она чувствовала себя немножко преступницей, немножко шалуньей, а еще (после стольких-то банок варенья) озорницей, дерзкой плутовкой, отчаянной сорвиголовой и вообще femme fatale[10].

Итак, отринув сомнения, она поспешно распахнула дверь.

– Мастер! – громко позвала она, но тут же, опомнившись, оглянулась на дом и понизила голос. – Мастер Блэк!

Тот остановился:

– Что такое?

– Идите сюда, – поманила она, распахивая дверь шире и улыбаясь зазывно и в то же время прелестно (легкое икание лишь добавляло ей шарма).

– Что-то случилось? Вам плохо?

– Нет…

– Тогда зачем я вам?

Фуксия растерялась: ей не приходило в голову, что для приглашения потребуется причина, и потому не успела ее придумать.

– Лаванда, мастер Блэк, – наконец нашлась она, – я так за нее волнуюсь!

– Ей хуже? – коротко осведомился тот.

– Не то чтобы…

Фуксия сделала неопределенный жест, который можно было трактовать как угодно, и приняла таинственный вид, предоставив хирургу самому выдумывать причину. В отличие от нее, ему это, видимо, удалось, потому что мастер Блэк огляделся по сторонам, коротко вздохнул и направился к дому.

– Итак, где…

Фуксия быстро приложила пальчик к губам и потянула его в кухню, следом протиснулась сама, ненароком задев грудью («Ах, у нас такой узкий проем, ик!»), плотно прикрыла дверь и усадила его за стол.

– Так что с вашей сестрой? Где она? – Он повертел головой, будто ожидал, что Лаванда сейчас выпрыгнет из-под стола.

Представив эту картину, Фуксия захихикала, но, заметив его недоуменный взгляд, тут же придала лицу серьезное и слегка озабоченное (но при этом игривое) выражение.

– Лаванда? Она в саду, а почему вы спрашиваете?

Его брови поползли вверх и на полпути сломались угольным домиком.

– Разве не о ней вы хотели поговорить?

– Да-да, разумеется, – кивнула Фуксия.

– Так, может, пригласите ее сюда или мне самому сходить?

Он поднялся было из-за стола, но Фуксия поспешно накрыла его руку своей, удерживая.

– Мне бы хотелось поговорить с вами с глазу на глаз, так сказать, наедине, тет-а-тет, сугубо между…

– Я уловил идею, переходите к сути.

Хирург сел обратно и кинул на нее вопросительный взгляд.

– Да-да, конечно. Просто я хотела, чтобы этот разговор остался только между нами двумя… Видите ли, Лаванда, она так… мм… чутко воспринимает свое нынешнее положение, переживает… ну, вы понимаете, последствия недавнего потрясения, усугубленного, как же это вы сказали, «стулья ординариа». А ведь моя сестра совсем не привыкла быть стулом, и тем более ординария! В общем, вообразите, каково девушке ее тонкого душевного склада… ну, вы понимаете, что я имею в виду…

– Пока нет.

– Я хочу сказать, все это переносилось бы ею куда легче, не будь она леди с приличествующей в таких случаях нервической впечатлительностью…

В этот самый момент на заднем дворе Лаванда обнаружила жирного, нет, даже не червяка – настоящего питона, кольчатого змия, прокравшегося в их с Фуксией райский сад и злобно ухмыляющегося ей из самой сердцевины нежнейшего пятилистного анемона. Аккуратно, чтобы не повредить лепестков, Лаванда вынула его и швырнула через забор, послав вслед смачное ругательство.

– …да, еще эта необходимость ношения вуалетки… кстати, благодаря вашей чудодейственной мази, – тут Фуксия как бы невзначай доверительно пожала мастеру руку, – она уже сменила тройную вуалетку на двойную…

– То есть, – оборвал ее мастер, – вы позвали меня, чтобы сообщить, что физически с вашей сестрой все в порядке?

– Да, но в плане душевных терзаний…

– С душевными терзаниями вам не ко мне.

Фуксия пропустила это мимо ушей.

– Я бы не стала вас беспокоить, но все эти ужасы навалились разом, просто комом… я чувствую себя такой потерянной и отчаянно нуждающейся в помощи человека знающего, крепкого плеча, так сказать. – Она постаралась принять вид как можно более трогательный и беззащитный. – Вот я и подумала, что вы могли бы меня консультировать. К примеру, каждый день, примерно в это же время. Кстати, какой чай вы предпочитаете? Ах, ну что же это я, разумеется, «пекоу»[11], и никаких «конгу», не говоря уже об этих ужасных зеленых сортах, вызывающих мигрени, несварения и даже, – тут она подалась вперед и понизила голос до интимного шепота, – помутнения.

Мастер вдруг повел носом. Догадавшись, что он уловил тончайшее благоухание фиалковой воды, которую они с Лавандой ежедневно распыляли в доме, Фуксия обрадовалась и вместе с тем поразилась: какая чуткость! Тем более ценная, что так редко встречается у мужчин.

– Протяните руку, – внезапно попросил он.

Не без кокетства, она подчинилась и бросила взгляд из-под полуопущенных ресниц на тонкую трубочку, которую он достал из саквояжа.

– Что это? – игриво поинтересовалась она, глядя на прозрачный желобок.

– Катетер, – пояснил мастер и поставил на стол какую-то склянку с мутной жидкостью, похожей на жидкий хлопок, и хитроумный приборчик. – Задержите дыхание.

– Вот так? – хихикнула Фуксия и набрала полную грудь воздуха, при этом прикрыв глаза и обратив лицо кверху…

В следующую секунду что-то укусило ее пониже локтя. Дернувшись от неожиданности, она распахнула глаза и уставилась на тот самый катетер, один конец которого теперь болтался в воздухе, а второй был воткнут в ее руку. Пузырек со слюнообразным содержимым стоял пустой.

Она раскрыла рот, чтобы взвизгнуть, но вместо этого, к собственному ужасу, издала бульканье. И в воздухе разлился отчетливый запах бренди.

– Это солевой раствор, – пояснил хирург, ловко выдергивая трубку и закрывая ранку. – Он все прочистит, скоро вам станет лучше.

Трубка и пузырек исчезли со стола, щелкнули замки саквояжа, и мерзавец поднялся.

– И на будущее: закрывайте варенье партиями – не больше дюжины банок за раз.

Он вышел, а Фуксия еще с четверть часа не в силах была подняться со стула, плача, сморкаясь и отплевываясь бренди.

Выплакав последние капли, она судорожно сжала платочек и в ярости уставилась на захлопнувшуюся за негодяем дверь. Лаванда была совершенно права! Как же она ошибалась, не слушая ее! Монстр, чудовище, гадкий, мерзкий человек, худший из мужчин, заслуживающий всяческих кар!

Глава 10, в которой Твиле предлагают исполнить любое желание

Твила надеялась, что на следующий день станет легче, – так ведь обычно происходит привыкание. Однако легче не стало. Наоборот, у нее, кажется, происходило отвыкание. Похоже, вчера вдова Уош еще щадила новую работницу, но сегодня продыху не было ни минутки. Твила чувствовала себя обмылком, размазываемым по слишком большой простыне: тело под платьем постоянно прело, глаза и ноздри разъедало испарениями, а кожа слезала с пальцев вместе с моющим средством. Во рту стояла горечь.

Решив забежать и к башмачнику, когда пойдет за водой, она, не без трепета, попросила у вдовы задаток за сегодняшний и еще за завтрашний день. Подвал Твила покинула с перекатывающимися в переднике монетами, но не раньше, чем зарубила себе на носу, что всеми уважаемой вдове Доркас Уош прекрасно известно, где она живет, и что за воровство полагается смертная казнь через повешение, невероятно мучительная и ужасная.

В лавке никого не оказалось. Твила пошаркала у порога, покашляла и несколько раз извинилась. Наконец, когда и это не помогло, робко приблизилась к прилавку и нажала латунную пипочку звонка. За стеной послышался вздох, бряцанье чего-то откладываемого, хрип отодвигаемого стула, шарканье шагов, и из задней комнаты высунулось недовольное лицо башмачника. Из-за ворота у него торчала салфетка.

– Здравствуйте, я пришла за…

Голова тут же исчезла, и громогласный призыв огласил стены:

– Даффодил!

Густой сочный бас прокатился по всему первому этажу, звонко подпрыгнул на ступеньках и, видимо, настиг кого-то наверху, потому что на лестнице тут же застучали деревянные башмаки. Вылетевший Твиле навстречу парнишка едва не сбил ее с ног. Они удивленно уставились друг на друга. Это был тот самый бесцветный и постоянно облизывающийся незнакомец, который таращился на нее вчера все то время, пока она стояла в очереди к колонке.

– Обслужи, – буркнули из-за стены, и невидимая рука захлопнула невидимую дверь, после чего раздались все те же самые звуки, что и вначале, только в обратном порядке.

Подмастерье спохватился первым:

– Ты за заказом?

– Да, за тем, что полторы монеты…

– Сейчас принесу. – И, видя, что она осталась стоять на месте, добавил: – Присядь пока.

Кивнув на лавку возле стены, он исчез в подсобке. Твила присела на самый краешек.

– Сегодня три пары забирают, – раздался глухой голос откуда-то снизу, как из норы. – Твои с пряжками?

– Нет, без ничего, – отозвалась Твила.

– Значит, эти.

Он вышел, помахивая тяжелыми и неудобными даже на вид башмаками. Твила протянула руки, но вместо того чтобы отдать их ей, парень внезапно опустился на колени и принялся ловко стягивать ее ботинки.

– Я могу сама…

– Ты что, никогда раньше обувь не покупала? Мне же надо проверить, как сидят.

– Хорошо.

Она поглядела на склоненный затылок. Привычка вытягивать шею делала парня похожим на черепаху или выглядывающего из норки хорька. Чувствовала Твила себя непривычно и неловко, но тот, похоже, знал свое дело: жилистые пальцы орудовали ловко. Снимая старую пару, подарок Охры, он как бы невзначай погладил ее лодыжку.

– Подметки сношены к середине, значит, будет тебе удача.

– Они не мои, – пояснила Твила, – и, кажется, тот, кому они принадлежали, не был удачлив.

– Ну, значит, зря их снял. А ты давно заходила? – спросил парень, облизнув губы. – Что-то я тебя у нас не видел.

– Два дня назад, но тогда твой хозяин был тут один.

– Мм, теперь понятно, почему вечером так орал. Готово, – объявил он и крепко стукнул по пятке. – Ну, как сидят?

– Как надетые на ноги лодки. Так и должно быть?

– За полторы монеты? Ага.

– Тогда все в порядке.

– Погоди, – порывшись в кармане, он достал оттуда и сунул себе в рот веер деревянных колышков из сирени, из тех, какими крепят подошвы. – Здесь жмет? – спросил он, не разжимая губ, одним углом рта.

– Да, немножко, – поспешно ответила Твила, испугавшись, что он сейчас проглотит колышки, но все обошлось.

Она не раз видела, как женщины проделывали подобное, занимаясь рукоделием. И всякий раз чувствовала озноб, наблюдая беззаботную беседу с булавками во рту.

Он что-то быстро вынул из подошвы, потом что-то вкрутил, постучал сбоку каблуком старого башмака, и стало много удобнее.

– А так?

– Гораздо лучше, спасибо.

– Отлично.

Он вскочил на ноги и помог ей подняться. Из-за его сутулости их лица оказались почти на одном уровне, а, разговаривая, он придвигался вплотную и немного нависал.

– А, да, – Твила порылась в переднике и протянула ему монеты, – держи.

– Ага.

Он сунул их куда-то за ухо, как фокусник, не отрывая от нее немигающего взгляда, от которого Твиле было немножко не по себе.

– Заберешь? – кивнул он на стоптанную пару.

– Да, думаю, их лучше отдать хозяйке.

– Тогда на. – Он нагнулся, подхватил башмаки Охры и протянул ей.

Твила прижала их к груди.

– Спасибо. Ну, мне пора.

Он и не подумал подвинуться, поэтому она сама протиснулась мимо него к выходу.

– Как зовут-то хоть? – крикнул он ей вслед.

– Твила, – ответила она, уже выбегая на улицу.

– А я Даффодил. Еще увидимся, Твила!

Бледный язык снова пробежал по губам.

* * *

Сегодня вдова отпустила ее гораздо позже – видимо, чтобы Твила не забыла про ее великодушие в виде задатка.

На пороге трактира она поколебалась – ей ужасно не хотелось попадаться Валету на глаза. Хоть она и обещала заплатить ему в конце недели, но что если он из тех, кто отводит за угол со словами «сейчас я скажу тебе кое-что важное» и чиркает ножиком по горлу, прежде чем ты успеваешь обернуться и спросить, что именно; или же вдруг любит, поглаживая по щеке, говорить «у тебя и без денег есть что мне предложить, милая».

Но не отнести заказ она не могла, поэтому, поудобнее перехватив скатерти, тихонько скользнула внутрь. Возможно, ей удастся прошмыгнуть незамеченной, или же сегодня его здесь не окажется. Но Валет сегодня здесь оказался и сразу ее заметил. Он стоял в своем обычном углу возле двери, правда, был непривычно сумрачен и молчалив и не спешил завязывать беседу ни с ней, ни с кем бы то ни было еще. Под глазом у него цвел необъятный синяк, а нос он все время прикрывал ладонью.

Мелочи у Плюма с собой не нашлось, и, дожидаясь его возвращения, Твила нет-нет да и поглядывала украдкой в страшный угол. Наконец Валет это заметил и мрачно вперил в нее не подбитый глаз.

– Хватит задавать глупые вопросы, – прогундосил он.

– Я молчала, – пискнула Твила.

– Чтобы задавать вопросы, необязательно говорить вслух.

В этот момент Плюм вернулся и молча сунул ей деньги. Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился, удивленный ее медлительностью.

– Ночевать, что ли, остаешься? – гаркнул он.

От неожиданности Твила выронила деньги, которые тут же закатились под дальний стол. Трактирщик бросил взгляд на Валета.

– Или влюбилась в него, а?

Довольно захохотав, он пошел прочь, а Твила проворно, пока никто из завсегдатаев не успел ее опередить, нырнула за монетами под стол и быстро подобрала все, кроме одной, – та закатилась в самый угол. Выуживая ее, она заметила в щели между половицами что-то блестящее. Она выковырнула находку, нащупала последнюю монету и вылезла наружу. С удивлением повертев найденный предмет, повернулась к двери.

– Валет, а это случайно не ваш нос?

Тот, по-прежнему прикрываясь, повернул к ней недовольное лицо, которое в следующий миг озарилось счастливой улыбкой.

– Он самый! Вы нашли его! – возопил он, широко распахнув объятие одной руки, подхватил ее и закружил в воздухе.

– Просите у меня все, что пожелаете! – пропел он.

– Тогда отпустите меня, пожалуйста.

– Вот глупышка! – хохотнул Валет, но послушался и поставил ее на ноги. – Таким, как вы, нельзя доверять лампу с джинном или хитрющих золотых рыбок.

Он погрозил ей пальцем, а потом быстро отвернулся и, прикрываясь ладонью, приладил нос на место. Когда он снова повернулся, беглец уже был водворен на законный пост между ртом и глазами и сверкал ярче прежнего.

– Я уж было решил, что навсегда лишился его в ходе вчерашней драки, когда так знатно отделал того наглеца-колесника. Вы ведь это видели, да?

Твила вспомнила коротышку с кулаками-гирьками, из-под которого Валет кричал, и задумалась, не он ли и есть колесник.

– Уже не застала, – пробормотала она.

– Оно и к лучшему – подобное зрелище не для взора юных барышень, – согласился Валет.

– Кого это ты там отделал? – послышался угрожающий рык из соседнего зала, и доски загремели под чьими-то шагами, как заколачиваемые сваи.

Казалось, прямо сейчас на них несется карликовый бык.

Валет кинул обеспокоенный взгляд через плечо, подхватил ее под локоток и препроводил наружу.

– Идемте, мадмуазель Твила. Сие заведение – не самое подходящее место для юных дев.

Они обошли трактир и примостились сбоку.

– Итак, – сказал Валет, подхватывая ее под мышки и усаживая на сложенную сотами поленницу, – как человек, наделенный отменным воображением и развитым чувством слова, не терплю повторений, и тем не менее повторюсь: вы сегодня, ни много ни мало, спасли меня! Вырвали из лап отчаяния, так сказать, вернули голос (его ужасная гнусавость действительно пропала с возвращением носа), вкус к жизни и прежнюю красоту! Я от своих обещаний не отказываюсь и, в отличие от вышеупомянутых чешуйчатых обманщиц и пройдох, предпочитающих прозябать в жестянке с узким горлышком, готов забыть высказанную вами ранее глупость и выполнить любую вашу просьбу …

Тут Твила вспомнила про деньги за балладу и открыла рот.

– …естественно, в пределах разумного. Наверняка самая очевидная уже пришла вам в голову. – Он бросил на нее строгий взгляд.

Твила разочарованно закрыла рот – похоже, он тоже про них вспомнил.

– А посему считаю своим долгом предупредить… – Валет сделал торжественную паузу: – Мое сердце отдано другой, и я не могу на вас жениться.

Твила встрепенулась.

– Да мне бы такое и в голову не пришло! – радостно воскликнула она, но, заметив возмущенный взгляд, поспешно добавила: – Ведь было бы просто нечестно просить вас о таком.

Валет церемонно кивнул и пригладил жирную черную прядь:

– Увы, тут я не властен. Но все остальные просьбы мира к вашим услугам…

– Тогда я хотела бы…

– …кроме, – он вскинул длинный шишковатый палец, – разумеется, денег. Их у меня попросту нет.

– О… – Твила расстроенно сникла.

– Неужели вы хотели попросить денег? – удивился Валет. – Я предлагал вам все желания мира, а вы выбрали это? Признаться, я разочарован, так буднично, так приземленно…

– Да, – печально подтвердила Твила, – я хотела попросить, чтобы вы простили мне долг за балладу.

– Балладу? – нахмурился он, а потом его лицо разгладилось, и он расхохотался. – Ах, балладу! Нет, я сделаю лучше, мадмуазель Твила, много лучше! Отныне все мои баллады, сказки, байки, песни, в общем, весь мой годами отточенный гений к вашим услугам, и, внимание, совершенно бесплатно! Еще никто не получал от меня столь щедрого предложения!

Он кинул на нее довольный взгляд, ожидая благодарностей, и Твила не преминула его ими осыпать, от чистого сердца. А переведя дух, накинула еще горсточку-другую.

– Да, – вспомнила она, – я хотела попросить еще об одном.

– Не кажется ли вам, что для одного вечера и так вполне достаточно? – недовольно осведомился Валет.

– Вы обещали все просьбы мира, – напомнила Твила.

– Ну, хорошо.

– Перестань называть меня мадемуазель. И «выкать».

Судя по всему, Валет был неприятно поражен.

– Постараюсь, но ничего не обещаю, – скупо сообщил он и сжал губы в полоску, будто решил навеки их запечатать, дабы избежать подобного осквернения.

После недолгих тренировок, в ходе которых его лицо страдальчески корежилось, а на лбу выступил пот, у него начало получаться.

Глава 11. О разного рода несправедливостях, откровенных разговорах и трудностях мышиного бытия

Усвоив вчерашний урок, Твила не стала задерживаться и лишь ненадолго забежала на болотце. Дитя она там не застала: то ли та уже ушла, то ли еще не приходила.

Твила и сама не могла объяснить, почему ее так неодолимо тянуло сюда. Однажды она видела очень дорогую игрушку. Это была не ее игрушка: в хрустальном, сияющем, как новорожденная луна, шаре царила ночь, и шел снег. Хлопья тихо падали искристыми миниатюрными облачками на сказочный домик и его необычных обитателей. Кому-то они могли бы показаться мрачными и даже жутковатыми: одни были покрыты шерстью, у других из лопаток росли костяные крылья, из носа у третьих торчали клыки. Но имело ли это значение для жителей отгороженного мирка? Так ли уж важно, что у соседа из спины растет костяное кружево, если время в твоей вселенной споткнулось на отметке «вечность»? Твиле тогда отчаянно захотелось забраться внутрь этого шара и поселиться в домике, укутанном тихим снегом, лунной ночью и тишиной.

Болотце будило в ней схожее ощущение. Оно казалось комнатой, в которую порой хочется спрятаться каждому из нас, зная, что она только твоя и никто тебя тут не потревожит. К тому же здесь так уютно пахло! Полюбовавшись издалека на огоньки (вчерашний знакомец подмигнул ей зеленым свечением), она повернула обратно.

Взбежав по ступенькам крыльца, Твила протянула руку, чтобы толкнуть дверь, но та распахнулась сама. На пороге стояла Роза, уперев руки в бока. Чепец, озаренный светом очага за ее спиной, казался пылающей короной, а глаза проваливались черными дырками с блестящими булавочными головками зрачков.

– Явилась наконец! Воровка! – провозгласила она, указывая на Твилу пальцем.

Твила непроизвольно опустила взгляд на грудь, будто палец Розы прожег там клеймо. Внутри все похолодело.

– Я не… я ничего не…

– Как же! Кто же тебе теперь поверит!

Твила внезапно поняла, что вовсе не обязательно что-то красть, чтобы стать воровкой. Для этого достаточно, чтобы Роза тебя не любила.

– Ну, хватит этих глупостей, – послышался из-за спины усталый голос мастера, а следом он сам появился на пороге, отодвинул Розу и махнул Твиле, – заходи.

Он шагнул в дом, и Твила, вжав голову в плечи, последовала за ним, протиснувшись мимо стоящей в дверях и сверлящей ее взглядом-гвоздем Розы. Наконец та тоже зашла и с треском захлопнула дверь.

Очутившись в гостиной, Твила первым делом увидела Охру. Это почему-то особенно ее напугало: кухарка так редко поднималась из своей вотчины, что сразу стало ясно – дело серьезное. К тому же добрая женщина то и дело прижимала к глазам краешек передника, но обвинения в ее лице не читалось.

– А я ведь говорила, – заметила Роза, встав прямо за спиной Твилы и дыша в затылок, – неспроста она сюда заявилась. Да еще если вспомнить, при каких…

– Хватит, – перебил мастер, – о том мы говорить не будем.

Он с мрачным видом уселся в кресло. Пламя очага сыграло злую шутку, зачернив его скулы и залив оранжевым светом глазницы, отчего казалось, что в них трепещет жидкий огонь.

– Я сам виноват, уже давно надо было навесить на дверь кабинета замок.

– Да кому бы еще понадобилось, – гнула свое Роза. – Столько времени живем и бед не знаем, а тут появляется эта маленькая мерзавка и…

Мастер сдвинул брови, и Роза поперхнулась.

– Да деточка ведь ни сном ни духом! – подала из своего уголка голос Охра. – Вы хоть объясните ей толком, что случилось.

– Чего объяснять, пусть сама и расскажет, как все провернула и куда добро спрятала. Нашлась тут, золоторунная овечка.

Мастер вздохнул и повернулся к Твиле. Вид у него был не злой, а измученный и печальный.

– Подойди, Твила, не бойся.

Она подошла и встала перед ним.

– Сегодня, пока меня не было, кто-то пробрался в дом…

– Ага, скорее «по дому».

– …в дом, – с нажимом повторил мастер, – и забрал сумму, приличную сумму, которую я откладывал на одно важное дело. Скажи прямо, ты ничего об этом не знаешь?

Твила сделала глубокий вдох и помотала головой. Она побоялась отвечать вслух, опасаясь, что голос ее подведет.

И уже тогда была уверена: он ей не поверит, он поверит Розе. И ее выгонят отсюда сегодня же, прямо сейчас. И у нее снова не будет своего угла. И потянутся бесконечные жилы дорог, и ей придется опять бежать, оглядываясь через плечо, и спать в лесу, и просыпаться от малейшего шороха, страшась услышать позади стук копыт и знакомый голос, от которого по спине бегут мурашки.

– Я тебе верю, – сказал мастер и откинулся на спинку.

– Что? – дернулась Роза. – Вот так просто?

– Если бы это сделала Твила, то не вернулась бы сегодня в дом. Наверняка воришка забрался, пока я был на обходе, а вы с Охрой занимались своими делами. По возвращении я слышал какой-то шум, но подумал, что показалось, а тот в это время небось и выбрался наружу. – Мастер горько покачал головой.

– Ну почему вы ей верите на слово?! – задохнулась Роза и обернулась к Охре: – А ты-то чего молчишь?

– Потому что согласна с мастером, – спокойно ответила та, – и тоже считаю, что Твила здесь ни при чем.

– Согласная она, и откуда только мнение собственное берется! И опять я выгляжу хуже всех, в то время как просто хочу уберечь этот дом от всяких…

– Твила теперь тоже часть этого дома, – заметил мастер, поднимаясь. – И все на этом, я устал, пойду к себе.

– А завтра что? Проснемся без сапог и крыши над головой?

– Ладно, – отрезал мастер и повернулся к Твиле. – Пойдем, покажешь свою комнату. Ты ведь ничего не прячешь, и опасаться тебе нечего?

– Нет, – прошептала Твила, а по сердцу пробежала липкая дрожь.

Сейчас мастер возьмет свечу и поднимется, скрипя ступенями, наверх, на самый чердак, и остальные последуют за ним. Он распахнет дверь в ее комнатушку со скошенным потолком, почти упирающимся в нос, когда она спит. Из обстановки там только стул и тюфяк. Роза направится прямиком к тюфяку и хорошенько его встряхнет, и там, конечно, что-то зазвенит – совсем не так, как положено звенеть гороховой шелухе.

«А я что говорила! – воскликнет Роза, и торжество зальет ее лицо, как синька белый фартук, а потом поднесет губы к самому ее уху и добавит тихо, так, чтобы никто, кроме Твилы, не слышал: – А я ведь предупреждала, что случается с приблудными дворняжками…»

Но самое страшное не это. Самым страшным будут неверие и разочарование в лице мастера, которые тут же сменятся презрением и гадливостью, когда он убедится, какой черной неблагодарностью она отплатила за его великодушие.

– Нет нужды, – раздался неохотный голос Розы, как из тумана, и Твила поняла, что все еще стоит в гостиной, правда, стены вокруг кажутся выпуклыми, как внутри тыквы, и расплываются. – Я уже проверила, там ничего.

Мастер, который действительно взял в руки свечу и направился к лестнице, замер на первой ступеньке.

– Но могла ведь и спрятать где-то! – поспешно добавила Роза. – Или отдала деньги подельникам, а сама пока осталась – чтоб глаза отвести.

– Больше об этом ни звука, – сказал мастер, зашел в свой кабинет и резко захлопнул дверь.

К ужину он тоже не вышел. Ели молча, каждый в своем уголке. Твила не решалась посмотреть на Розу. Если та не спрятала нарочно деньги у нее, значит, в дом действительно пробрался вор? Похоже, так оно и есть.

* * *

Из-за всех этих событий Охре было не до готовки, поэтому под крыльцо Твила положила полбанки мясного фарша, вдавив туда крепкие бусины отварного зеленого горошка и миндальную конфету.

Угощение привлекло любопытного в лице Ланцета, который нес добровольную вахту вокруг дома. Иногда он ночевал внутри, а иногда, как сегодня, предпочитал оставаться снаружи, по своему выбору, мастер никогда не принуждал его. Пес сунул морду в зазор между досками и землей, проверяя, что она спрятала.

– Это не для тебя, – тихонько рассмеялась Твила, оттаскивая его. – Свое ты уже получил у Охры.

– А для кого?

Твила растерянно вскинула глаза. Она и не слышала, как открылась дверь. Мастер подошел бесшумно, как просочившийся сквозь щели дым.

– Что там? – Он перегнулся и заглянул под порог. – Знаешь, в моих краях люди, если не голодны, убирают остатки еды в буфет, а на следующий день достают и доедают, – заметил он, разгибаясь.

– Я голодна… то есть уже нет, но… пожалуйста, пусть там останется. Я не брала лишнее, это от моего ужина.

– Я вижу.

Мастер сел рядышком на крыльцо и неожиданно спросил:

– Значит, это для них?

И кивнул куда-то в сторону чернеющего аспидной полоской леса, незримых обочин дорог, зарослей у водоемов, звезд и всего остального мироздания.

Твила пораженно уставилась на него.

– Откуда вы знаете?

Он улыбнулся и покачал головой, как будто стряхивал застрявшие в волосах листья:

– Мальчишкой я тоже оставлял им угощения.

– А потом перестали?

– Перестал.

– Но почему?

– Не знаю… вырос. А когда люди вырастают, им нужно перестать делать то, что они делали в детстве, и верить в то, во что они верили. Чтобы всем, и в первую очередь им самим стало ясно, что они теперь взрослые. Иначе как понять разницу?

– А я всегда с ними делилась и буду, даже когда состарюсь! – убежденно сказала Твила.

– Прежде чем состариться, надо вырасти, – заметил мастер.

– Совсем необязательно. Можно родиться старым.

Он с удивлением посмотрел на нее и внезапно спросил:

– А они твои гостинцы забирают?

– Всегда.

Он помолчал и произнес:

– Знаешь, тогда мы лучше ничего не скажем об этом Розе и особенно Охре. Она лелеет надежду округлить твои щеки и расстроится не на шутку, узнав, что кормит крыльцо. А кто тебя этому научил? Мама?

Твила опустила глаза, помотала головой и начала отдирать щепки от щелки, чтобы превратить ее в полноценную щель.

– Сестра, бабушка, няня?

Твила снова покачала головой.

– Была одна Ранняя женщина…

– Ранняя?

– Да, она говорила, что родилась не давно, а рано, до того, как появилось давно.

Едва это сказав, Твила снова ощутила тот самый запах – жженых трав и горького меда, и оказалась в тесной сухой пещере посреди леса. Снаружи тяжелыми хлопьями валил снег, но здесь было тепло. Укрытая пятнистой шкурой, она из своего уголка наблюдала за склонившейся над котелком женщиной. Та была высохшей как кость, с разметавшимися бурой пряжей волосами. Женщина покачивалась, что-то бормоча и растирая между шершавыми, как точильный камень, ладонями сухие травы, которые она собрала в молодую луну. Потом она бросала их в огонь, и ее грудь выгибалась от нарастающего внутри гула и дребезжания. Эти звуки наполняли ее тело, проходили сквозь него, выливались, и вскоре уже казалось, что вся она целиком состоит только из них, натянутый пучок первобытных голосов. Эта была песнь всех языков мира: зверей и птиц, камней и пустошей, ветра, живых людей, мертвых и тех, кто никогда не родится, тварей, бродящих по земле и под ней, проникающих в людские умы и населяющих их сны, отравляющих совесть. Все они слышали ее зов, и их кровь или то, что у них было вместо крови, откликалось на него.

А потом она поворачивалась и манила Твилу к себе. Завороженная, с колотящимся сердцем она приближалась к Ранней женщине, и та всыпала в ее раскрытую ладонь горсть мелких цветков, и крепко сжимала ее пальцы в кулак, один за одним.

– Нашепчи свои беды огню, и он заберет их с собой, – говорила Ранняя женщина всеми голосами разбуженных ею тварей, и из ее глаз на Твилу смотрели сонмы других очей, заглядывать в которые было все равно что смотреть в звездное небо: чем дольше глядишь, тем больше новых звезд видишь.

И Твила шептала, а потом резко вскидывала ладонь, и травы летели в оранжевые языки пламени, гудящие в унисон с ветром и снегом снаружи. И огонь выжигал воспоминания о бедах из ее сердца и уносил пепел в никуда…

– Это она тебя воспитала? – ворвался в воспоминания голос мастера.

– Нет, но я ее навещала… редко. Отец не разрешал, называл ее сбрендившей старухой. Но она такой не была.

– Уверен, что не была.

– Где он… или она? – неожиданно для себя самой спросила Твила.

– Где кто? – Мастер Блэк повернул к ней озадаченное лицо.

Губы Твилы сложились в слово, но произнести его вслух она не смогла. Однако он и так понял.

– Разве Роза тебе не сказала?

– Я… я боялась спросить. Младенец, той ночью… он ведь не кричал?

– Нет. Мне жаль. Он… она теперь спит под папертью, – мягко добавил он.

– Значит, это была она?

Слезы душили. Бывают слезы, которые, сколько ни плачь, остаются внутри.

– Да.

Мастер помедлил, подбирая слова:

– Твила… тот, кто это с тобой сделал… он… тебя обидели?

Твила отковырнула от крыльца прогнившее пятнышко и, не поднимая глаз, тихонько помотала головой:

– Нет.

– Тогда от кого ты прячешься?

– Ни от кого, – испуганно прошептала она.

– Как скажешь.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не спрашиваете. И… за то, что вы хороший.

Лицо мастера исказилось так, будто она только что сунула палец в его открытую рану.

– Люди не делятся на плохих и хороших, Твила, – вздохнул он. – Лишь на тех, кто совершил больше или меньше ошибок, только и всего.

– А вы совершили много?

– Одну главную. Остальные не важны.

– А нельзя о ней забыть? Перешагнуть и пойти дальше, не оглядываясь?

– Тебе когда-нибудь снилось, что ты идешь по хорошо знакомой улице и точно знаешь, что будет за поворотом, но вот огибаешь угол и снова оказываешься на той же улице и никак не можешь перейти на следующую?

– Да…

– Так вот с тех пор я на этой улице. Дурак, думал еще чуть-чуть и сойду с нее, – горько усмехнулся мастер.

– Это как-то связано с сегодняшней пропажей? Вы сильно из-за нее расстроились?

– Не из-за самих денег, – пояснил он. – А потому что теперь не успею в срок. Я должен был отдать одному человеку долг.

– А этот человек не может еще немножко подождать? Срок нельзя перенести?

– Думаю, тут все одно к одному.

Заметив ее вопросительный взгляд, он уточнил:

– Думаю, кто-то просто не хотел, чтобы я успел.

А потом мастер поднялся.

– Ну, идешь в дом? Холодно сидеть, да и ночь на дворе. К тому же вряд ли они покажутся, пока ты здесь. – Он чуть улыбнулся и кивнул на крыльцо.

– Да-да, иду.

Мастер уже взялся за ручку двери, когда Твила снова его окликнула:

– Они перестали их забирать?

– Что? – Он удивленно обернулся.

– Угощения – поэтому вы их больше не оставляете? Потому что они перестали к ним прикасаться…

Он помедлил и кивнул.

– Это потому что в них нужно верить. Зачем еда тому, кого нет?

– Ну, будем надеяться, твои все с благодарностью стрескают и вместо козней станут беречь тебя от бед.

– Дом. Я прошу, чтобы они берегли от бед этот дом.

– Ну, идем.

Мастер распахнул дверь и пропустил Твилу вперед.

* * *

Когда дверь за ними закрылась, и простучавшие по лестнице шаги указали на то, что два обитателя коттеджа, побольше и поменьше, поднялись к себе, в кустах слева от крыльца раздался шорох. Послышалась короткая возня, а следом оттуда вылетел взлохмаченный и крайне недовольный комок, отправленный чьим-то непочтительным пинком. Прочертив в воздухе дугу, он приземлился рядом с крыльцом на все четыре лапки и попытался юркнуть обратно в кусты, но намек в виде пинка повторился, и на этот раз еще более болезненный и обидный. Если бы мыши умели грозить кулаком, зверек непременно бы это сделал, а так все, что ему оставалось, – это пропищать в темноту ругательство и поспешить к крыльцу.

Взобравшись по ступеням (и лишь слегка дрогнув усами в сторону жестянки с фаршем), мышь протиснул крупный серый зад в щель под дверью и очутился во мраке первого этажа. Вытянутая мордочка с бледно-желтыми треугольниками глаз ощупала темноту, нос заходил из стороны в сторону и, уловив нужный запах, обратился к коридору. Зверек метнулся туда брошенным камнем. Нужно спешить: нахалы и не подумают отложить дележ до его возвращения. Вечно вся грязная работа ему!

Выщербленные половицы, мажущая зола, грязные следы, стена, пролитый чай, стена, еще один порог, рыхлые доски. Раздумывая по пути над несправедливостями жизни мышей, он едва не налетел на холщовую гору. Вовремя остановившись, обнюхал ее и от радости станцевал маленькую мышиную джигу. Он-то думал, придется попотеть, а дело-то оказалось плевое. Хорошенько примерившись, он впился крохотными, но чрезвычайно эффективными зубками в грубые волокна. Яростно потряс головой, расширяя дыру, а потом вырвал и выплюнул еще один кусок, по соседству. Он едва успел увернуться от сухого и жесткого, как галька, шарика, который выпал из проделанного им отверстия. Мышь торопливо (но без халтуры – он всегда добросовестно подходил к делу) прогрыз еще с дюжину дыр, и громада мешка наконец шевельнулась. Вскоре уже целый град пахучих бусин сыпался на пол, стуча о доски капелью и разбегаясь по всему коридору.

Мышь довольно хмыкнул, как всегда делал после хорошо выполненной работенки, и тем же путем поспешил наружу.

* * *

Эшес лежал без сна. Можно бы сказать «уставившись в потолок», но это не совсем так: в комнате было слишком темно, а потому лежал он, глядя в темноту над собой. В такие минуты он представлял, что лежит под открытым небом на краю мира, и поскольку это самый край, Творец просто не успел дойти туда и повесить звезды.

Раздался тихий стук в дверь, которого он ждал и вместе с тем не ждал.

Он сел на кровати и спустил ноги на пол.

Дверь отворилась, впустив фигуру в белой сорочке до пола. В руках она держала свечу.

– Можно?

И не дожидаясь ответа, она бесшумно прикрыла за собой дверь. Все петли в этом доме хорошо и регулярно смазывались. Босые ноги белыми островками прошлепали по полу, и матрас скрипнул, когда она присела рядом.

– Я, я не уверен, что нам стоит…

Он тут же умолк, почувствовав на языке ржавчину неискренности. Фальшивая попытка прикрыть глаза совести.

– Ш-ш. – Роза поставила свечу на пол. – Ты ведь не злишься из-за сегодняшнего, а? Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, только и всего.

– Нет, конечно, не злюсь. Но все-таки зря ты на девушку подумала, уверен, она здесь ни при чем.

Роза мягко прижала палец к его губам:

– Не будем о ней. Пусть все это останется для дня, а сейчас ночь, изнанка, она для другого.

От нее приятно пахло очагом, сливочным маслом и травяным мылом. А лицо было так близко, что мягкие кудряшки, с запутавшимися в них медными отблесками свечи, щекотали щеку. Под натянувшимся хлопком сорочки темнели соски.

– Чувствую себя… ты правда не считаешь, что мы, что я… ты правда не против?

– Глупенький… – Роза тихонько и беззаботно рассмеялась, так беззаботно, как только может смеяться женщина, уверяя любимого мужчину, что не хочет выйти за него замуж и когда-нибудь увидеть в своих детях его отражение. – Конечно не против. Мы ведь с самого начала все обговорили. И я сразу знала, что ты уедешь, меня это устраивает. Не собираюсь я ни к кому привязываться или привязывать к себе.

Он хотел сказать что-то еще.

– Т-ш-ш, это потом, а сейчас мне ничего от тебя не нужно, кроме тебя самого.

Нагнувшись, она поцеловала его в шею, и в животе налился горячий комок. Хрипло вздохнув, Эшес стянул с ее головы чепец и рывком перевернул на спину.

* * *

Тем временем в кустах возле забора чьи-то челюсти двигались энергичными поршнями. Кто-то смачно причмокивал, чавкал и вообще всячески показывал, как он доволен.

– А не кажется ли тебе, что это несколько несправедливо: тебе фарш, а мне только облизывать банку? К стенкам, между прочим, всего пару кусочков присохло.

Чавканье прекратилось.

Последовала пауза, призванная показать собеседнику, что его слова восприняты всерьез, тщательно обдумываются и взвешиваются.

– Нет, не считаю.

Чавканье возобновилось.

Послышался вздох.

Через какое-то время первый голос, чей владелец явно был больше склонен к философствованию и размышлениям, снова спросил:

– Кстати, а мышу мы ничего не оставим?

– С чего бы? – Звук обсасываемых пальцев. – Мы же никогда ему не оставляли, а я не из тех, кто изменяет традициям.

– И то верно.

Довольная отрыжка, звук сминаемой банки.

Маленькая жестяная комета вылетела из кустов и приземлилась на обочину.

– И, между прочим, никогда не ждем.

– Ну, традиция есть традиция.

Треск раздвигаемых веток. Звук удаляющихся вперевалочку шагов.

* * *

Эшес снова лежал, заложив руки за голову и глядя в густую черноту потолка. Тишину нарушало лишь мерное дыхание спящей Розы. Внезапно где-то внизу раздался тихий щелчок. Следом еще один. Ну а потом сухие щелчки следовали уже без пауз. Эшес перекатился на край кровати, сел и быстро натянул штаны. Спускаясь вниз, он все еще не мог определить природу шума.

Шорох и частая дробь раздавались в коридоре, у лестницы, ведущей в кухню. Он зажег свечу, и ореол огонька осветил престранную картину: принесенный сегодня днем мешок гороха, который он пока не успел оттащить в кладовую, напоминал сейчас холщовое решето. Плотная бурая ткань, еще час назад вполне способная удержать внутри кое-что и поострее горошин, сплошь зияла прорехами, через которые бодро сыпалось содержимое. Эшес попытался поправить мешок, но потянул слишком сильно – несколько соседних дыр решили объединиться, и он окончательно развалился.

Нагнувшись, чтобы поднять осевшую пустой шкурой тряпку, хирург замер: среди сухих бесцветных шариков блеснуло что-то серебристое и плоское. Эшес поспешно опустился рядом и запустил обе руки внутрь.

Вытащив находку, он какое-то время растерянно вертел ее, а потом рассмеялся. Сначала тихо, а затем, не удержавшись, громче, с облегчением.

* * *

Мышь торопился. Очень торопился. Хотя бы крошку ухватить, малюсенькую! Он так и слышал облизывания и довольный хруст в кустах. И от этого начинал перебирать лапками с удвоенным рвением.

Если совсем ничегошеньки не оставят – это нечестно. Тогда он проявит характер. Да, так в следующий раз и скажет, мол, отказываюсь. Почему за жратву вечно ему расплачиваться? Пакости устраивать гораздо веселее, чем благие дела. Он вам не Мышь Кихотус, черт побери!

Мышь сбежал со ступенек, в отчаянии чувствуя, как восхитительный запах, совсем недавно сочившийся из-под крыльца, исчез. Он завертел головой – вокруг стояла тишина – и взвыл от досады, но, разумеется, его вой прозвучал как писк. Это одна из неприятнейших сторон мышиного бытия: все считают тебя тупым мелким зверьком, а все потому что бурлящая внутри богатейшая гамма чувств прорывается наружу в виде одной-единственной писклявой ноты. Какая жестокая насмешка природы!

Наконец, уловив крупицы аромата, мышь повернул к кустам, из которых его совсем недавно так бесцеремонно отправили на миссию. Когда от них его отделяло всего несколько десятков мышиных шагов, впереди вдруг выросла черная тень, заслонив полмира. Розовая дорожка языка свисала до самой земли, с нее скатывались плотные нити слюны. Вырвавшееся из клыкастой пасти дыхание смешалось с холодным воздухом и осело на усах мыша тяжелым инеем.

Мышь замер ни жив ни мертв. Тень, оглушительно дыша, качнулась, внимательные глаза-мячики блеснули перед самой его мордочкой, и похожий на валун нос втянул воздух… мышь зажмурился… прошло полминуты, минута, а потом тень отступила, освобождая дорогу. Несколькими прыжками мазнув двор, пес скрылся за домом.

Мышь рассмеялся от облегчения однообразным мышиным писком – точно таким, каким пять минут назад выражал отчаяние, – и побежал дальше. Он уже достиг крайнего куста, представляя, как расскажет тем двоим о своем приключении, когда впереди что-то сверкнуло. Мышь недоуменно замер. Два слепых изумруда уставились на него прямо из темноты. А потом гибкое уродливое тело, шипя и урча, выгнулось, лапа с выпущенными когтями взметнулась вверх, и страшный удар пригвоздил к земле его хвост.

* * *

Твила видела этой ночью странный сон. Как будто Ланцет вовсе не Ланцет. У него были огромные черные крылья и копыта, и он умел передвигаться не только по земле, но и под землей, под водой и по воздуху. А еще его звали не Ланцет. Но когда Твила спросила, как его настоящее имя, то услышала в ответ что-то вроде: «Ашшш», «Рр».

– Как-как?

– «Шррр», – настаивал Ланцет, который был не Ланцет.

– Прости, все равно не пойму, – расстроилась Твила и полезла на скалу за облаками.

* * *

Наутро она узнала, что мастер Блэк нашел пропавшие деньги: похоже, его возвращение накануне застало воришку врасплох, и тот не придумал ничего лучшего, как спрятать деньги в мешок с горохом, чтобы позже за ними вернуться.

А еще с того дня мастер непременно добавлял к ежевечернему подношению Твилы что-то и от себя (тайком от Охры, разумеется).

Глава 12. О мезальянсах и грубости в отношении дамы

Твила жила в Бузинной Пустоши уже около полутора месяцев, старательно вталкивая телегу своей жизни в привычную колею, но всякий раз, когда начинало казаться, что ей это почти удалось, у той то ось ломалась, то колесо застревало. Особенно трудно дела обстояли с работой в прачечной – к такой невозможно привыкнуть, только смириться.

Вот и сегодня не обошлось без неприятностей. Во-первых, она потеряла платок, который, как и обещала, вышила паутинкой волос Дитя – а всякому ведь известно, что бывает, если твои ногти или волосы попадают не в те руки (Твила только очень надеялась, что чьи-нибудь облепленные бородавками пальцы не кидают прямо сейчас льняные волоски в булькающий котел под мерзкое захлебывающееся хихиканье, или что их не облюбовали птицы, рыщущие в поисках материала для своих гнезд). Во-вторых, она обварила ногу кипятком из чана, а вдобавок старуха пересыпала в раствор для белья щелочи, и теперь Твиле казалось, что на ней рукавицы из муравьев – и не безобидных черных, а кусачих красных. Поэтому, покидая вечером прачечную, она старательно прятала гадостно-розовые руки за спиной, если кто-то шел навстречу.

После смены она обыкновенно забегала ненадолго на болото – проведать местечко и поболтать (или помолчать) с Дитя. Вот и сейчас она свернула на проселочную дорогу и направилась прямиком туда.

Приближались сумерки: закат кипящим золотом растекался по небу, раскаляя нитку горизонта докрасна. Над ним уже лежали стопкой холодные лилово-серые слои – чем выше, тем темнее. Еще немного, и солнце упадет за горизонт, задернув бархатную штору с россыпью звезд.

Идти оставалось совсем немного – впереди уже маячил камень, служивший ей опознавательным знаком. От него она обычно сворачивала к тропинке в зарослях, но тут от кустов, обступавших росший дальше по дороге каштан, раздался шорох. Возле самой земли мелькнула тень, и Твила поначалу приняла ее за полевого зверька, но, приглядевшись, поняла, что ошиблась: из орешника торчали каблуки. Она замерла от неожиданности, а потом осторожно попятилась, но неизвестный резко дернулся, видимо, услышав ее шаги, и вскочил. Тут-то и выяснилось, что каблуки крепятся к остроносым туфлям-лодочкам с тяжелыми серебряными пряжками, а те, в свою очередь, сидят на жилистых ногах пожилого мужчины. У него были кустистые седые брови, кривоватая, как от удара ребром ладони, шея и тревожные мечущиеся глаза. Руки с забившейся под ногтями грязью он то потирал, то судорожно прятал в карманы.

Опомнившись, Твила хотела развернуться и броситься обратно в деревню, но ее удержало выражение крайнего отчаяния и растерянности на лице незнакомца. Казалось, он испуган ничуть не меньше нее. Он замер, покачиваясь и не предпринимая попыток подойти ближе, и только изредка косился на что-то у себя за спиной.

Одет мужчина был в богатый темно-красный камзол, расшитый золотыми трилистниками, с выглядывающим из-под него слегка засаленным воротником-жабо из тонкого кружева, и шелковые чулки, некогда белые, но сейчас пребывающие в плачевном состоянии. Похоже, перед ней стоял важный господин, который к тому же был явно не в себе. При обычных обстоятельствах она ни за что не заговорила бы первой, но старик выглядел таким потерянным и несчастным, что Твила сделала робкий шажок вперед.

– Добрый вечер, господин, – неловко произнесла она, – вам нужна помощь?

Незнакомец нервно отпрянул, теребя и покусывая воротник и продолжая хранить молчание.

– Наверное, вы заблудились? Я живу в Бузинной Пустоши, это там, – она махнула на черную чешую крыш с вьющимися из труб сизыми нитками дыма, – но я здесь недавно и плохо знаю края. Если хотите, можем вместе пойти в деревню, и вы скажете, куда вас отвести, там вам помогут.

Пока она говорила, старик переминался с ноги на ногу с выражением опасливого недоверия на лице, которое внезапно сменилось надеждой. Он посмотрел на Твилу как на волшебницу, предложившую выполнить его самое заветное желание. Губы сложились для ответа, но прежде чем что-то произнести, он снова кинул невольный взгляд через плечо. Там, под каштаном, виднелся разворошенный участок земли, наспех прикрытый травой и листьями. Старик повернул к ней умоляющее лицо, которое от волнения приобрело ярко-красный оттенок, в тон камзолу. А может, всему виной были последние мазки заходящего солнца, под лучами которого золотые трилистники на его наряде трепетали, совсем как живые.

Он раскрыл рот, и Твила невольно подалась вперед. Но вместо просьбы последовал нечленораздельный животный звук: толстый бледно-лиловый обрубок бессмысленно заметался у него во рту, отталкиваясь от зубов и щек, в безнадежной попытке вытолкнуть нужные слова. Жуткое зрелище стало полной неожиданностью, и Твила невольно попятилась. Старик же сделал шаг к ней и попытался схватить за руку, снова и снова повторяя свои мучительные и бестолковые попытки. От напряжения он весь побагровел, и Твила с ужасом заметила проступившие на висках пурпурные капли, которые потянулись вниз к скулам. Старик, видимо, их тоже почувствовал, потому что вытащил из широкого отворота рукава грязный кружевной ком, одним взмахом расправил его и прижал к лицу. Когда он отнял платок, на нем отпечаталась розовая маска с провалами вместо рта и глаз.

– Простите, – пролепетала Твила, продолжая пятиться, – я… я правда хотела помочь, простите, что ничего не могу для вас сделать.

Больше всего на свете ей сейчас хотелось развернуться и удрать. Почему она не сделала этого сразу? Зачем заговорила с ним? Теперь от одного его вида живот скручивало в узел.

Отступая, она запнулась о камень и чуть не упала. И тут ее внимание привлек далекий звук – конское ржание и бряцанье экипажа. Твила подняла голову и увидела на дороге, ведущей на холм, карету. С такого расстояния она казалась не больше пудреницы. Экипаж спускался по крутому изгибистому склону, раскачиваясь на рессорах, и то скрывался за поворотами, то снова выныривал в пределы видимости.

Старик тоже это увидел и в ужасе заметался, не зная, куда девать свою нескладную фигуру. Наконец, не придумав ничего лучшего, спрятался за ее спиной нелепым золотисто-красным факелом. «Времени еще полно, мог бы укрыться и получше», – подумала Твила, а через секунду едва успела отскочить, потому что прямо над ней раздалось конское ржание, а на плечо приземлился шматок пены.

Она с изумлением подняла голову и увидела давешнюю карету. Та остановилась на дороге прямо рядом с ними. Это, без сомнения, был тот самый экипаж, который только что петлял по холмистому серпантину. Если не знать, что так не бывает, можно было подумать, что карета попросту пропустила скучный срединный участок пути, для приличия отметившись лишь в самом начале и теперь вот в конце.

Твила замерла, не шевелясь и лопатками чувствуя исходящие от старика за ее спиной вибрации липкого страха. Страх коконом обступил их, пропитав пространство и передавшись ей.

Кони не отличались грацией. А еще не отличались красотой и смирным нравом: они беспрестанно грызли удила, роняя хлопья пены, свирепо косились на Твилу и поводили уродливыми маленькими ушками. Да и вообще больше напоминали ящериц в сбруе, чем лошадей. Позади кареты колыхались две горки буклей – самих лакеев, остававшихся на запятках, видно не было.

Пару мгновений ничего не происходило, а потом дверца распахнулась, и на Твилу снизошло успокоение: внутри сидела дама, и не просто дама – настоящая красавица. При одном взгляде на таких у мужчин путаются мысли, а на губах появляется глупая улыбка. Великолепные пепельные волосы, ее собственные, а не парик, как можно было подумать вначале, были припудрены и убраны в похожий на морскую раковину вензель, на лбу третьим глазом поблескивала фероньерка[12], а на перламутровом корсаже, с левой стороны, была распята огромная черная бабочка из бархата с красными усиками.

Незнакомка подалась вперед: зашуршал шелк, запел атлас, зашептала парча.

– Ты, верно, из деревни, девочка? – Прозрачный голос можно было пить.

Губы Твилы, только что накрепко запечатанные, сами собой раскрылись для ответа:

– Да, госпожа, я из Бузинной Пустоши.

– Твое лицо мне незнакомо. Я здешняя баронесса.

– Я тут недавно.

Глаза в пепельной шубке ресниц вспыхнули в полутьме кареты. Наверное, стоило бы удивиться тому, что они фиолетовые, но на этом лице любые другие смотрелись бы неуместно.

– Так, значит, ты та крошка, что живет у Эшеса?

«И почему вопрос прозвучал совсем не как вопрос?» – мелькнуло в голове у Твилы. Но поражало другое: незнакомка назвала мастера по имени – так больше никто не делал.

– Да, госпожа, я Твила… Живу у мастера Блэка в чердачной коморке, – зачем-то добавила она.

– Твое появление в Пустоши… как интересно… и странно.

Два ободка снова блеснули фиолетовыми колечками. Мерцающие глаза зачарованно разглядывали ее.

Красавица внезапно выпростала вперед руку с длинными, как щупальца медуз, пальцами и поводила ею перед носом Твилы, будто проверяя, не призрак ли она.

– Значит, это правда, – прошептала она, – Скользящая здесь, в Бузинной Пустоши…

Твила не могла бы поручиться, что баронесса сказала именно «Скользящая». Возможно, это было какое-то другое слово, со множеством протяжных шипящих и отрывистых клокочущих звуков, но переспросить не успела, потому что незнакомка так же резко убрала руку и покачала головой, будто стряхивая оцепенение, а потом посмотрела поверх ее плеча:

– Так-так, значит, ты нашла моего супруга? Какое облегчение.

Улыбка тронула морозцем красивые губы.

– Это ваш супруг? – удивилась Твила. – Но он ведь такой…

– …трогательный, беспомощный и впечатлительный?

«Жалкий, помешанный и годящийся вам в дедушки», – хотела ответить Твила, но вовремя опомнилась и кивнула.

– О, мой дражайший барон! – На лице баронессы едва ли отразилась хоть тень вкладываемых в эти слова эмоций. – Сейчас в это, должно быть, трудно поверить, но когда-то от одного взмаха его руки зависели людские судьбы и замирали целые площади… – При взгляде на безумного старика в изорванных чулках в это действительно было трудно поверить, однако, чтобы не обидеть даму, кивать Твила не стала.

– И давно он здесь?

– Не знаю, госпожа, я только что пришла. И, кажется… кажется, ему нехорошо, госпожа.

– Да, болезнь одурманивает его разум, толкая прочь из дома, где его всегда так ждут… Но не волнуйся, любовь моя, – последнее вкупе с немигающим взором предназначалось супругу, – я всегда отыщу тебя. Настигну, откопаю, выковырну – где бы ты ни был, куда бы ни спрятался, в какую бы щель ни забился.

За спиной Твилы раздалось хныканье, сопровождавшееся всхлипами. Да и ее саму, признаться, потрясла такая сила любви. А еще от этих слов на дороге вдруг стало холодно.

– Грин, – баронесса обернулась к кому-то в глубине кареты, – помоги барону.

Из экипажа тут же выпрыгнул костлявый человек средних лет, в длинном парике и с унылым лицом, видимо, вытянувшимся под тяжестью квадратного подбородка. В руках он держал трость с медным набалдашником в виде трех оскаленных пастей, а камзол, добротный, но неброский, указывал на его подчиненное положение.

Он вежливо обошел Твилу и, подхватив барона под локоть, почтительно втолкнул его в экипаж.

– Что-нибудь еще, ваша светлость?

– Да, – баронесса снова обернула к ней белое лицо. – Твила, ты не заметила, барон что-нибудь прятал, когда ты его встретила? Где-то здесь, поблизости?

Твила вспомнила торчащие из кустов каблуки, а потом увидела в темном проеме кареты за спиной баронессы умоляющее лицо старика, с плещущимися в глубине глаз осколками безумия. Неожиданно для себя она покачала головой:

– Нет, ваша светлость, я не видела, чтобы барон что-то прятал.

Это почти не было неправдой: ведь она застала уже только холмик под каштаном…

Глаза-лепестки слегка насмешливо блеснули:

– Хм, значит, не здесь… что ж, придется поискать в другом месте…

В глубине кареты послышался вздох облегчения.

– …впрочем, – тут ее светлость повела носом и как ни в чем не бывало повернулась к помощнику, – Грин, будь так любезен, проверь-ка во-о-он под тем каштаном.

Тот поклонился и без слов направился к указанному месту. Проводив его взглядом, баронесса снова обратилась к Твиле, шутливо округлив глаза:

– Даже не знаю, зачем я велела ему это сделать! Наверное, женская интуиция. Сейчас вернется, кляня про себя на чем свет стоит взбалмошных капризуль с их причудами.

Голос ее звучал беззаботно, но Твила не поверила не единому слову. Впрочем, непохоже было, чтобы баронесса в чем-то ее подозревала или злилась. Казалось, ничто не могло нарушить ее безмятежного спокойствия. Все это ее скорее забавляло, как прохожего – возня воробьев за крошки на площади. Ее светлость перевела взгляд на небо, где догорала последняя малиновая полоска заката, и поморщилась:

– Какое никчемное время суток, ты не находишь? Солнце пирует в своей кровавой таверне… Не день и не ночь. Не окунь, не дичь.

– Не знаю, ваша светлость, – Твила тоже посмотрела наверх, – никогда об этом не думала.

Еще пару минут, пока они ждали, баронесса задавала ей разные вопросы. На некоторые Твила подбирала ответы очень тщательно, одновременно прислушиваясь к шороху и треску веток в кустах, – комья земли летели оттуда в разные стороны вспуганными сойками.

А солнце, будто струхнув от слов ее светлости, побыстрее закруглилось с закатом и шмыгнуло за горизонт, оставив после себя дымчато-синие сумерки.

– Так-то лучше, – усмехнулась баронесса, кинув на небо быстрый взгляд.

Впереди кареты тут же загорелись два закованных в латунные панцири фонаря.

Наконец на дорогу вышел господин Грин, невозмутимый, несмотря на чашечки глины, присохшие к коленям. В руках он держал какой-то грязный мешок. Спокойно, будто сервировал стол, он вытряхнул и разложил его содержимое на красной шелковой подушке и только после этого преподнес баронессе. Когда он проходил мимо, Твила успела разглядеть странное подношение, пачкавшее дорогую обивку. Предметов было несколько: свернутый змейкой обрывок бечевки, пузырек с какой-то мутно-желтой мазью, кажется, редька и… вот последняя вещь заставила ее вздрогнуть и испуганно отшатнуться.

Баронесса лениво протянула руку к подушке, пробежала кончиками пальцев по темневшим на ней предметам, словно проверяя, все ли на месте, а последний даже повертела.

Если сначала Твила еще надеялась, что ей померещилось, то теперь убедилась: ошибки быть не могло. Баронесса крутила холеными пальцами чью-то отрубленную руку, спокойно, как веточку, без тени брезгливости или ужаса. И, видимо, с конечностью владелец расстался уже давно.

– Ох, барон-барон. – Она укоризненно покачала головой, будто пеняя маленькому ребенку.

А потом небрежно кинула руку обратно на подушку, словно волшебной палочкой взмахнула.

– Впредь следи за ними внимательнее, – велела она господину Грину, – мне наскучило подбирать разбрасываемые бароном игрушки.

– Да, ваша светлость, – поклонился тот, – больше этого не повторится.

– Не сомневаюсь. А теперь, – баронесса снова повернулась к Твиле и приглашающе распахнула дверцу кареты, – не хочешь прокатиться со мной, Твила?

Господин Грин меж тем быстро обогнул экипаж и запрыгнул в него с другой стороны.

– С вами? – сглотнула Твила. – Хотите сказать, что приглашаете меня к себе?

– Ну, разумеется. Что еще это может означать? Тебе уже доводилось бывать в богатых особняках? Уверена, в таких, как мой, никогда. Он находится вон на том холме, совсем близко, – она указала на чернеющую гряду, откуда приехала. – Там много занимательных вещиц, тебе понравится.

– Благодарю, ваша светлость, – Твила заколебалась, – но мне нужно домой… я не предупредила мастера, он будет волноваться.

Ее, словно праздничную обертку, раздирало от двух противоречивых желаний: с одной стороны, ужасно хотелось посмотреть на дом, в котором живет эта необыкновенная дама. Загадочным красавицам положено жить в волшебных шкатулках. А с другой – так ли уж разумно принимать приглашение от женщины, живущей с сумасшедшим супругом и именующей «игрушками» разбрасываемые им руки? К тому же было во впечатлении от нее что-то двойственное. Тугой клубок смутной гадливости и восхищения, и непонятно, что сильнее…

– Ну брось, – отмахнулась красавица. – Эшес еще тот зануда. Я сама с ним поговорю, когда вернемся. Все объясню, скажу, что просто силой уволокла тебя, не оставив выбора…

Твила издала неуверенный смешок: такой нелепой казалась мысль, что эта тонкая женщина может уволочь силой хотя бы котенка.

– Ну, разве что совсем на немножко… – заколебалась она, однако тут же покачала головой: – Нет, простите, госпожа, вы очень добры, но не могу.

– Что ж, раз ты такая упрямая, не буду настаивать. Ты еще побываешь у меня в гостях… вы оба.

– Правда?

– А Эшес ничего не говорил?

Твила покачала головой.

– Он вообще о вас никогда не рассказывал.

– Хм, ну, думаю, ему просто стыдно, – баронесса заговорщически подмигнула.

– Стыдно?

– Скажем так, мне известен один его секрет. Так, пустяк, если честно, но каждый человек почему-то мнит свой секрет особенным…

– Ваша светлость, вы недавно назвали меня… по-другому. Почему?

Та внимательно посмотрела на нее:

– Ты правда не знаешь?

– Нет, – покраснела Твила.

Это очень неприятно – не знать о себе то, что знают другие. Баронесса словно прочитала ее мысли.

– Это даже забавно… не правда ли, есть что-то странное в том, чтобы спрашивать о себе у едва знакомого, хм, человека? Что ж, пожалуй, расскажу. Ты идешь в деревню?

– Не совсем, то есть… да. – Все равно уже не было времени навещать болото, поэтому Твила твердо кивнула: – Да, я иду в деревню.

– Тогда садись, подвезу. По дороге и расскажу.

Твила помедлила, а потом шагнула к карете. В конце концов, отказываться и на этот раз было бы совсем невежливо. Вдруг красавица рассердится и больше никогда ее не пригласит?

Подножка кареты откинулась с грохотом спускающейся лавины. Твила кинула взгляд на нетерпеливо фыркающих лошадей, покачивающийся фонарь, поблескивающие в темноте парики лакеев и занесла ногу…

Беззаботный свист вынырнул канарейкой из-за поворота, и на ее плечи легли две тяжелые ладони, буквально пригвоздив к месту. Знакомый голос задумчиво произнес:

В ночи не слышен стук колес,

Не ноет скрип ступиц,

Беззвучно экипаж плывет

Под мерный блеск зарниц.

Уж лучше топать сотню миль

Или бежать бегом,

Чем, встретив этот экипаж,

Увидеть леди в нем…[13]

Впервые на лице баронессы промелькнуло что-то похожее на раздражение. Она прожгла стоящего за спиной Твилы фиолетовыми огоньками:

– Валет… ох, и заполучу я тебя когда-нибудь в свою колоду.

Тот, легко насвистывая, обошел Твилу и отвесил баронессе поклон – с виду почтительный, а если присмотреться, то не очень.

– Только чур я поверх сучки червей, – осклабился он.

Твила удивилась: Валета всегда отличала предупредительность, особенно в отношении дам. Но этот его ответ никак нельзя было назвать ни изящным, ни хотя бы учтивым. К тому же, невзирая на небрежную позу, в нем чувствовалось напряжение.

Секунду висела тишина, а потом баронесса откинулась назад и весело рассмеялась, даже в ладоши хлопнула.

– Тогда как насчет того, чтобы прокатиться с нами? Я как раз предлагала Твиле…

– Я слышал, – перебил он. – Вот поэтому детей нужно пугать страшными сказками – чтобы не вырастали в таких невежественных девушек.

– О, – она картинно понюхала воздух, – чую нотки скуки и нотаций! Подцепил чуму занудства?

Валет промолчал.

– Ну хорошо, – баронесса вздохнула и одарила Твилу сочувственным взглядом. – Бедная девочка, столько скучных мужчин разом… – А потом подалась вперед, и черная бабочка на ее корсаже колыхнула огромными ворсистыми крылышками, совсем как живая. – Ну, мы с тобой еще повеселимся, – заговорщически шепнула она и резко захлопнула дверцу.

– Трогай!

Гибкое лезвие кнута со свистом рассекло воздух, и карета тронулась с места.

Но вместо того чтобы развернуться и направиться обратно к холму, экипаж покатил к зарослям, от которых спускалась тропинка к болоту. Небольшая заминка, и вот уже живая изгородь послушно расступилась: кусты жимолости отползли, корешки отпрянули, а ветви пригнулись к земле послушными дворнягами, будто пропуская хозяйку. И если Твиле обычно приходилось продираться сквозь заросли и потом еще выцеплять колючки из подола, то карета миновала этот участок без каких-либо затруднений, словно у нее имелся свой особый ключик. Стоило ей проехать – и лиственная стена тут же встала на место, приняв прежний суровый и неприступный облик.

Только тогда Твила опомнилась и рванулась следом:

– Там Дитя, Валет, она на болоте!

Длинные пальцы ухватили ее за подол.

– Ее там нет.

– Откуда ты знаешь?

– Я только что из деревни, видел ее там.

– Ну, хорошо…

Твила остановилась, чувствуя непонятное облегчение, оттого что баронесса не застанет Дитя одну.

– Почему ты был с ней так груб?

– Вовсе нет. Я просто не был вежлив.

– Тебе она не нравится?

– Да. Нет. Не знаю… Дело не в ней, а в ее сути.

– Ничего не поняла.

– Это к лучшему. Кстати, разве тебя не учили, что нельзя садиться в экипаж к незнакомцам?

– Нет…

– Ладно. – Валет завертел головой, воздел нос к небу, куда уже начали подтягиваться робкие стайки звезд, и нахмурился. – Уже поздно, – пробормотал он. – Нельзя тебе возвращаться одной.

– Это ничего, тут совсем близко, за меня не волнуйся. Скоро буду дома.

– Что, сядешь в следующий экипаж? Или, может, предпочитаешь вернуться в деревню по частям, в корзинке того негодяя, который расправляется с девушками в Бузинной Пустоши?

После того случая с носом они были на короткой ноге, и Валет подчас злоупотреблял ролью опекуна.

– Ты преувеличиваешь, я его не встречу.

– Да? А вдруг это я?

– Это не ты.

– Почему ты так уверена?

– У тебя нет корзинки.

– Думаешь, кто-то обратит на это внимание, если ты пропадешь? Никто и не вспомнит про корзинку! Зато всем на ум придет, что в последний раз тебя видели именно со мной, здесь, прямо на этой дороге.

– Тебя никто здесь не видел со мной, кроме баронессы, – заметила Твила. – К тому же если это все-таки ты, тем более не нужно меня провожать.

Валет бросил на нее возмущенный взгляд, извлек из кармана хронометр (все-таки один у него был), и на его лице отразилось отчаяние.

– Я бы непременно тебя проводил, – сказал он извиняющимся тоном. – Нет, я обязан тебя проводить! – Он выпятил грудь, но тут же сник. – И при этом должен быть в совершенно другом месте…

Только теперь Твила заметила, что он прифранчен: протез был начищен и блестел так, что, казалось, на кончике носа горит огонек; длинную шею прикрывал пышный воротник-жабо, правда, слегка засаленный (Твила ни разу не видела в прачечной вещей Валета). Но главное, в одном из карманов торчал пучок цветков померанца – это дерево росло только в саду сестер Крим.

– У тебя свидание, Валет? – удивилась Твила.

Тот поморщился.

– У меня встреча, встреча с дамой, – сказал он со значением, а потом с глубоким вздохом щелкнул крышкой хронометра и решительно повернулся в сторону деревни.

– Была встреча. Идем.

Лицо у него при этом стало самое несчастное.

– Валет, а твоя встреча, она, м-м, надолго?

Тот призадумался, потом покачал головой:

– Нет, не думаю.

– Ну тогда, возможно, я могла бы пойти с тобой? Я постою где-нибудь в сторонке и даже отвернусь, чтобы вам не мешать. А потом ты меня проводишь.

– А что, и правда можно так сделать, – тут же повеселел Валет. – Однако отворачиваться необязательно. Это не одно из тех пошлых современных свиданий, которые ты могла себе вообразить. Леди Мадлен не из таких, она девушка старомодная и порядочная. Но тогда нам надо спешить: не хочу заставлять даму ждать!

И они зашагали в сторону, противоположную деревне.

Глава 13. О странностях любви и тайных встречах под луной

Приноравливаясь к размашистому шагу своего спутника, Твила вспомнила, что прежде уже слышала упомянутое им имя, еще в самом начале, в «Зубастом угре». Валет яростно бросился на негодяев, посмевших трепать имя его дамы, и именно тогда потерял в схватке за ее честь нос. Вернее, протез.

– Так, значит, ее зовут Мадлен?

– Леди Мадлен. Леди Мадлен де Макабрэ, если так уж хочешь знать.

– Кажется, я не видела ее в деревне.

Валет на это только хмыкнул.

– Она не местная?

– Гм, напротив, в некотором смысле она самая местная из всех.

Твила не успела уточнить, что это значит, потому что они как раз дошли до церковной ограды, и Валет распахнул перед ней дверцу, делая приглашающий жест:

– Прошу.

Она послушно просеменила вперед, про себя удивляясь такому месту свидания. Но потом ей пришло в голову, что родители леди Мадлен де Макабрэ могут не одобрять выбора дочери, тем самым вынуждая влюбленных встречаться тайно. И их сложно осуждать: Валет хоть и славный малый, но все же редкие родители обрадуются, узнав, что дочь отдала сердце безносому пройдохе, зарабатывающему на жизнь продажей баллад и небылиц. Твила зашагала по дорожке к церкви, но тут Валет снова ее окликнул:

– Не сюда.

Он махнул рукой, и Твила с возрастающим удивлением последовала за ним. Они обогнули церквушку, приблизились к погосту, зашли на погост и принялись петлять среди могил, пока не оказались перед одним особо помпезным склепом. Тот белел в темноте, как череп, вылезший из земли.

Валет нервно пригладил волосы:

– Как я выгляжу?

– Взволнованным.

– Я не об этом, – досадливо поморщился он. – Ладно, неважно.

В последний раз оправив наряд, он потянул за тяжелое бронзовое кольцо. Дверь подалась, и они шагнули в пыльную и очень старую гробницу.

В стене напротив входа имелось красивое витражное окно, под которым стояла скамеечка. Бархат на ней так истерся, что было боязно садиться: существовал риск обратить обивку в прах. Центральное же место занимал огромный каменный саркофаг, сплошь покрытый резьбой с изображением сценок из жизни нимф и фавнов, обрамленный огромными мраморными лилиями.

Твила огляделась по сторонам, но, кроме них, здесь никого пока не было. Должно быть, леди Мадлен запаздывала.

К ее удивлению, Валет шагнул прямо к саркофагу и, покрепче уперевшись ногами в пол, сдвинул крышку.

– Что ты делаешь?

– Тш-ш. – Он кинул на нее недовольный взгляд и, приложив палец к губам, кивнул на каменный гроб.

Твила подошла и заглянула внутрь. На обивке, должно быть, некогда белой и атласной, лежала женщина в старинном платье. Волосы, убранные в высокую прическу, были похожи на парик. Левая половина ее лица застыла костяной маской, а на правой еще сохранилась хрупкая похожая на бумагу кожа. От времени она покрылась мелкими трещинками, и потому возраст было не определить: это в равной степени могла быть и молодая девушка, и матрона средних лет. Впрочем, даже в таком состоянии угадывались правильные черты, и Твила решила, что это все же молодая хорошенькая женщина. Ее руки были сложены на груди, а пальцы унизаны перстнями с драгоценными камнями.

Выражение лица Валета говорило само за себя, но все же Твила уточнила:

– Это и есть леди Мадлен?

Тот кивнул, глядя на лежащую так, будто она всего лишь решила отдохнуть.

– А тебе не кажется, что она… немножко мертва?

Едва сказав это, Твила поняла, что сморозила глупость. Брови Валета сошлись на переносице.

– А тебе не кажется, что это слегка нетактично – говорить человеку, что он умер? – громко зашептал он. – Кто мертв, тот и сам знает. С тем же успехом можно, стоя под ливнем, сообщить собеседнику, что идет дождь.

– Прости, я не хотела.

Но он уже снова склонился к леди Мадлен.

– Дай нам, пожалуйста, минутку, – попросил он, не оборачиваясь.

Твила послушно вышла и примостилась на одной из могильных плит неподалеку, так, чтобы видеть вход в склеп. Вскоре в дверях показался Валет, повертел головой и направился в ее сторону.

– Она сейчас выйдет, – весело сообщил он и принялся насвистывать какую-то песенку как можно непринужденнее, но Твила заметила, что он нервничает, и задалась вопросом, сколько еще им придется здесь пробыть, прежде чем ему надоест, и они смогут вернуться в деревню.

Они просидели минут пять, а потом раздался шорох, и в темном проеме меж колонн показалось белое пятно. Вслед за тем на залитую лунным светом площадку вышла леди Мадлен. Платье на ней свободно болталось, пустые глазницы остановились на них, и она замерла в нерешительности. Валет тут же вскочил, подбежал к ней и предложил руку.

– Миледи, счастлив видеть, – забормотал он. – Позвольте заметить, что вы сегодня очаровательны. Нет, просто ослепительны!

Та склонила голову набок и благосклонно приняла предложенную руку. И, хоть лицо дамы осталось неподвижным, Твиле показалось, что она что-то ему ответила, а может, это всего лишь ветер прошуршал листвой.

– Ах она, – Валет кинул на Твилу небрежный взгляд через плечо, – ну что вы, просто соседка! Не возражаете, если она здесь побудет? Бедняжка не могла… – Остаток речи она не расслышала, потому что парочка быстро углубилась в аллею.

Следующие полчаса Валет и его дама прогуливались по кладбищенским дорожкам так, будто это был общественный парк. До Твилы то и дело доносился его делано оживленный голос – он занимал даму беседой и за это время успел загадать ей две загадки и рассказать байку про мужа принцессы, которому ее отец-король приказал принести три хрустальных волоса с головы самого черта, дабы доказать, что тот достоин руки его дочери.

– Но когда юноша пришел в преисподнюю, дьявола на месте не оказалось, можете себе это представить? – хохотал Валет, утирая слезы и помогая даме огибать могилу дочери мельника.

Твила старательно отводила глаза, как и обещала, но один раз все-таки не удержалась и кинула взгляд в их сторону. И тут же пожалела, потому что как раз в этот момент Валет, сжимая обе руки дамы в своих, потянулся к ее лицу. Твила вспыхнула и хотела отвернуться, но тут лишенная плоти рука мягко легла на его губы, и леди Мадлен покачала головой. До Твилы донесся уже знакомый шорох, который свился в строки:

Мои уста – холодный яд,

Мой дом – могильный тлен.

Разделишь ложе из костей,

Поцеловав Мадлен.

Валет замер и печально вздохнул, а потом встряхнул головой и спросил прежним оживленным тоном:

– Ну от танца-то хоть леди не откажется?

Видимо, ему ответили согласием, потому что он тут же вытащил из кармана музыкальную шкатулку в виде недовольного сверчка и, несколько раз провернув ключик, примостил ее прямо на землю, после чего сдернул с головы шляпу и отвесил партнерше галантный поклон. Она ответила ему сдержанным книксеном, и пара закружила меж могил под звуки старинного вальса.

Валет выглядел счастливым и влюбленным, как мальчишка, и даже черты леди Мадлен в какой-то момент, казалось, оживились. На краткий миг Твила увидела девушку, которой та когда-то была: лучистые серые глаза были устремлены на Валета, на щеках играл румянец, а ямочки свидетельствовали о едва сдерживаемой улыбке. И ей вдруг пришло в голову: а что если это не Валет, а все они видят неправильно?

И даже один мелкий эпизод не испортил картины (при неудачном повороте что-то вылетело из ключицы партнерши, но Валет, как истинный джентльмен, отвел глаза, сделав вид, что ничего не заметил).

Увы, как и все танцы, этот тоже подошел к концу. Кавалер с видимым сожалением поцеловал на прощание пальчики дамы (камни не были вынуты из перстней, и Твила поняла, что любовь настоящая) и проводил ее обратно в склеп.

– Можем идти, – бодро сообщил он, возвращаясь к ней и стряхивая руки, как после тяжелой работенки.

– Что за девчонка! – воскликнул он, когда они вышли на дорогу, и покачал головой: – Однажды я сорву-таки ее поцелуй!

Однако за веселым тоном ей вдруг почудилась нотка грусти.

– Но не сейчас, нет, еще рано, – продолжил он после минутного молчания. – А знаешь почему? Потому что любой мужчина, прежде чем остепениться, должен совершить три вещи. Первое, – Валет загнул длинный и почти такой же тощий, как у леди Мадлен, палец, – хорошенько повеселиться и покуролесить. – При этом другой рукой он задумчиво коснулся кончика протеза. – Второе – спасти прекрасную деву из лап мерзавца…

– А не прекрасную спасать не нужно?

– Зачем мерзавцам уродливые девы? – искренне удивился он.

– Ну хорошо, а третье?

Тут Валет сконфуженно умолк, и Твила поняла, что третье он забыл.

– Не задавай глупых вопросов, – раздраженно бросил он.

– Так взрослые говорят детям, когда не знают, что им ответить.

– Хорошо, что ты уже не ребенок.

– А ты еще не взрослый.

– И то верно, – снова повеселел Валет.

– Так, значит, остался второй пункт?

– Да, без него никак.

– Ты говорил, что леди Мадлен местная…

– О да, – оживился он, – ведь она фактически первая жительница Бузинной Пустоши. Поселилась здесь, когда никого из нас еще на свете, кхм-кхм, – Валет закашлялся, видимо, сообразив, что едва не сболтнул лишнего. – В общем, она девушка благородная, из почтенной семьи. Но не подумай, что именно это меня в ней привлекло, – поспешил заверить он. – Нет, меня ничуть не интересует ее положение.

– Значит, она рассказывала тебе о своем… прошлом?

Твила не знала, как лучше задать вопрос. Она подозревала, что юность леди Мадлен пришлась эдак на пару веков раньше аналогичной поры у Валета, но боялась спросить об этом напрямик, чтобы снова его не обидеть.

– В общих чертах… – вильнул он. – Сам я, естественно, не осмелился докучать ей расспросами, ведь кто она, и кто я. Разумеется, некоторые из местных не упускают случая распустить грязные сплетни (часть из них могла осквернить и твои уши), что, мол, она родила троих внебрачных детей, а когда поняла, что возлюбленный на ней все равно не женится, удушила малюток во сне, за что и была четвертована. Сущая чушь! Да, именно чушь! – с нажимом и ноткой истеричности повторил Валет. – Я не верю ни единому слову! Леди Мадлен – девушка порядочная. Четвертование? Ха! Ты ведь видела, какая у нее подвижность в костях? Тут никаких других доказательств не требуется.

Твила неуверенно кивнула и помедлила, прежде чем задать следующий вопрос:

– Валет, а тебе не кажется все это странным, ну, что ты можешь с ней видеться и даже танцевать?

– Нет, – пожал плечами он, – с людьми всегда так: кто-то видит больше, кто-то меньше. И да, думаю, упоминать об этом излишне, но все-таки попрошу тебя не распространяться в деревне о сегодняшнем вечере. Сама понимаешь: честь дамы и прочее… Да и не люблю выставлять личную жизнь напоказ.

– Конечно.

Какое-то время они шагали молча. Впереди уже показалась деревня.

– Думаю, ты ей нравишься.

– Правда? То есть я хочу спросить: ты это серьезно?

Твила кивнула, на сей раз совершенно искренне.

– Да.

– А как именно нравлюсь: из серии «А парень ничего!» или «С таким я могла бы провести вечность»?

– Второе, – отозвалась Твила. – Ради мужчин, которые им безразличны, женщины не встают из могил.

Даже в лунном свете и даже краем глаза она увидела, как Валет густо покраснел.

Глава 14, в которой Твила сначала теряет, а потом снова находит работу

Как Твила ни старалась, но за ужином утратила бдительность, потянувшись за имбирной булочкой.

– Что это?

Проследив за взглядом мастера, она тут же убрала руки под стол, но было уже поздно – он заметил.

– А ну-ка покажи!

И, не дожидаясь, пока она сама их вытащит (а Твила сжала пальцы в кулаки, а те для верности еще и спрятала в передник), он схватил ее ладони и подтянул к свету, заставив поморщиться от боли. Потом поднял на нее глаза и потряс ее же руками:

– Я еще раз спрашиваю, что это?

– Руки, – тихо ответила Твила.

– Это не руки, а клешни. Идем.

Он решительно отодвинул стул и откинул заткнутую за ворот салфетку.

– Куда? – испугалась Твила.

– Будем ампутировать. Тут уже ничем не поможешь. – Увидев ее отчаянный взгляд, мастер рассердился: – Смазывать идем, куда же еще!

Она поднялась из-за стола и под яростным взором Розы проследовала за ним в кабинет.

– Сядь.

Твила послушно села и, пока он рылся сначала в сумке, потом в ящиках стола, а затем на полках в поисках нужного средства, с интересом оглядывала обстановку. Она видела эту комнату лишь однажды, в самом начале, и то мельком, а теперь получила возможность рассмотреть все получше.

На простом рабочем столе, за которым она разместилась, клубились тонкие следы от пера. Тут и там виднелись чернильные пятна: они бежали не только по рабочей поверхности, но и крались по ящикам, танцевали на дешевых бумажных обоях и даже поселились на корешках книг. Наверняка они обнаружились бы и под обложками, загляни Твила туда. Видимо, хозяин оставлял их по рассеянности, забывая вытирать пальцы, или, может, в крайнем возбуждении, осененный какой-то гениальной идеей, и в таком состоянии ему было не до пустяков.

Из угла на посетителей взирал страшный муляж из папье-маше. Это была голова женщины, весьма искусно выполненная. Одна ее половина ничем не отличалась от тысяч других женских голов (разве что материалом, из которого была сделана), а вторая бесстыже алела ничем не прикрытыми мышцами. Заметив уставленный на нее стеклянный круглый глаз, Твила вздрогнула и отвернулась.

Разглядывать полки с книгами было куда приятнее. Томиков было не так уж и много, но чувствовалось, что с каждым, если не считать чернильных пятен, обращались очень бережно. Все они были тщательно обернуты в обложки, хотя последние, как и сами книги, стоили весьма недешево. Здесь были самые разные переплеты: из мягкой телячьей кожи, из юфти[14], бархата и плотной цветной бумаги. На некоторых имелись металлические застежки и были выдавлены специальной печаткой красивые узоры.

Наконец мастер нашел нужное средство (оно отыскалось на самой нижней полке стеллажа) и уселся за стол напротив нее.

– Вытяни руки.

Твила положила их на стол.

Резко запахло мазью, а потом защипало пальцы, потому что он начал аккуратно смазывать их чем-то жирным и желтым. Твила представила, как завтра придет с такими вот руками в прачечную.

– Завтра никакой прачечной.

– Что?

– Вернее, не только завтра. Вообще туда больше не пойдешь.

– Но как же… Ведь никому больше не нужна работница.

– Ну и это тоже не выход. Что-нибудь придумаем.

– Но госпожа Уош…

– Я сам с ней поговорю.

С одной стороны, Твила испытала постыдное облегчение, в котором даже себе боялась признаться, а с другой – огорчилась и встревожилась. Полмонеты в день были, конечно, не ахти каким богатством, но и они на дороге не валялись. Мастер не брал с нее платы за жилье и стол, все время чем-то отговариваясь. Однако Твила тайком отдавала заработок Охре, чтобы та купила продуктов, и им не пришлось подавать на ужин разбавленное водой молоко и добавлять в хлеб картофель.

А теперь, получается, она даже такой малости не сможет. Тогда какой от нее прок? Об этом она и спросила у мастера.

– Прока не будет вовсе, если станешь калекой. Кстати, что это у тебя с ногой?

– Так, ничего, теплая вода брызнула.

– Страшно представить, что было бы от горячей. Ну-ка подними платье, еще чуть-чуть – мне же надо видеть поврежденный участок.

Мастер осмотрел обожженную немного повыше колена ногу и принялся смазывать ее лекарством, уже из другого пузырька, который сыскался гораздо быстрее первого. В этот момент в кабинет вошла Роза с подносом в руках и замерла при виде мастера, склонившегося над ее коленкой. В какой-то миг Твиле показалось, что та сейчас обрушит поднос прямо ей на голову. Она попыталась подтянуть платье вниз.

– Не трогай, – мастер стукнул ее по жирным желтым рукам, – я еще не закончил. И потом еще немного так посидишь, пусть мазь высохнет.

Тут он поднял голову:

– Ты что-то хотела, Роза?

Девушка наконец оторвала взгляд от ее ноги и взяла себя в руки.

– Вот, ужин вам принесла. Вы же, так и не доев, подхватились.

– О, спасибо. Да, Твила, ты ведь тоже не доела? Тут как раз на двоих хватит. И что бы я без тебя делал, Роза!

Девушка оставила поднос на столе, а на обратном пути случайно задела Твилу локтем, да так, что у нее чуть искры из глаз не посыпались.

Мастер как раз закончил и собирался встать, но, увидев ее перекошенное от звона в ушах лицо, смягчился:

– Ну-ну, чуть потерпи, сейчас перестанет щипать, – и подул на коленку.

Позади с грохотом захлопнулась дверь.

* * *

Дождь уныло барабанил о ставни и слюнявил окошко, а деревья гнулись под порывами ветра, шевеля мокрыми листьями, будто перешептываясь.

До самого обеда Твила просидела на чердаке, глядя на серую непогоду и представляя радостные разговоры жителей Пустоши, занятых каждый своим делом. Они в ее воображении говорили нечто вроде: «Ты видел, сколько я уже корзин сплел? А ведь день еще только начался!». – «Это что! – отвечал тому первому такой же невидимый товарищ, – глянь, сколько я дров наколол, ты же знаешь, для меня это сущее наслаждение!»

– Твила!

Крик мастера заставил ее встрепенуться и оторваться от унылого зрелища и еще более унылых мыслей. Гадая, зачем она могла ему понадобиться, Твила буквально скатилась со ступенек и замерла, не зная, что ее поразило больше: то, что Эмеральда Бэж стоит в их гостиной, или то, что над ней раскрыт кружевной зонтик от солнца (второй, от дождя, держала в руках ее компаньонка). Поверх туфелек из кремовой прюнели[15] были надеты изящные калоши в белый цветочек, а на руках красовались муслиновые митенки[16].

Все трое, включая мастера, подняли головы.

– Твила, подойди, госпожа Бэж была так любезна, что самолично занесла потерянную тобой вещицу, это ведь твоя?

Твила глянула на тканевый прямоугольник, поблескивающий серебристыми прожилками, и едва не захлопала в ладоши. Это был платок, который она обронила накануне.

– Да, госпожа! Не могу выразить, как я вам благодарна!

Эмеральда благосклонно улыбнулась и передала его компаньонке (держа самыми кончиками пальцев, так что казалось, она держит его и вовсе ноготочками), а компаньонка протянула ей.

– Ты сама его вышила, Твила? – Голос у Эмеральды Бэж оказался мягоньким, как подтаявшее масло, и трепетным, как колокольчик на ветру. Такого можно достичь лишь упорными тренировками.

– Да, госпожа.

– А что это за ниточки? Чудный, наиочаровательнейший материал! Не так ли, Габриэлла?

– Истинно так, госпожа.

– Это не ниточки, а волосы, – пояснила Твила, – моей подруги, Дитя.

Эмеральда бросила еще один любопытный взгляд на платок, но снова взять его в руки, чтобы рассмотреть получше, не пожелала. Вместо этого она повернулась к хозяину дома:

– Откровенно говоря, мастер Блэк, цель моего визита выходит за рамки вышеозначенной вами причины, однако истинное намерение я не хотела раскрывать до тех пор, пока не получу возможность лично убедиться в авторстве сего узора.

– А?

Эмеральда наморщила лобик и бросила страдальческий взгляд на свою компаньонку.

– Моя госпожа хочет сказать, что уж больно вышивка ей приглянулась, – пояснила Габриэлла, и пока она говорила, Эмеральда согласно кивала в такт словам, – а потому интересуется, смогла бы девушка и для нее такое делать?

– В смысле, вышивать для вас платки, госпожа? – вклинилась Твила, не веря своим ушам.

– Не только платки, – снизошла Эмеральда. – Каминные экраны, шали, перчатки, занавески и множество прочих вещей, отчаянно нуждающихся в подобного рода изюминке. Ответь (только сперва хорошенько подумай!), ты бы сумела справиться с такой, прямо скажем, ответственной и непростой работой?

Твила ответила далеко не сразу: сначала помешало радостное волнение, а потом – желание придумать в ответ какую-нибудь столь же красиво заверченную фразу. Ей это никак не удавалось, и наконец, видя, что пауза затягивается, а калоша так нетерпеливо постукивает о дощатый пол, что цветочки на ней грозят осыпаться, выдавила:

– Да.

– Чудно! Вот и договорились. Сможешь приступить сегодня? Габриэлла, обеспечь Твилу возможностью обзавестись расходным материалом.

Сказав это, Эмеральда отвела взгляд и принялась с глубочайшим интересом изучать потрепанную обивку кресла. И только когда компаньонка начала отсчитывать медяки, Твила поняла, что та имела в виду. Похоже, воспитанным барышням не полагалось затрагивать столь щекотливую тему, как деньги, а может, и вовсе знать об их существовании. Эмеральда даже отошла подальше, видимо, чтобы не слышать звона, и вернулась, лишь когда с постыдной частью было покончено.

– С чего бы вы хотели начать, госпожа? – спросила Твила.

* * *

Когда дверь за всеми тремя закрылась (Твила побежала в мелочную лавку, чтобы накупить ниток, лент, бусин и прочей чепухи для своего нового занятия, а Эмеральда с Габриэллой отправились восвояси), Эшес, не удержавшись, рассмеялся. Накануне он всю голову сломал над тем, как получше обернуть дело с работой, но до такой глупости не додумался. Поистине, жизнь никогда не перестает удивлять!

Не успел он отойти от двери, как раздался новый стук. Вздохнув, он снова отодвинул засов.

От оранжевой вспышки на фоне серого дождика захотелось зажмуриться. Не так уж часто Эприкот Хэт покидала свою мастерскую, поэтому первым делом он справился о ее самочувствии. Потирая ручки и постреливая глазками по сторонам, она сообщила, что прекрасно себя чувствует. А потом она говорила. Много. Про чудесную и лишь слегка дождливую погоду, про Твилу, про новое блюдо в трактире «Зубастый угорь», про Твилу, про преимущества конского волоса над козлиным при сооружении париков, про Твилу, а в заключение посетовала, что климат не позволяет выращивать здесь финиковые пальмы. Эшес так и не понял, зачем она приходила.

Еще через час, когда он был в своем кабинете, в дверь снова постучали. Может, сегодня вообще оставить ее нараспашку, в порядке исключения? Скрипнув зубами, он оторвался от медицинского справочника, из которого делал выписки, и несколько раз позвал Розу, но та осталась глуха к его призывам (уже не в первый раз за сегодня ее слух страдал подобным образом), пришлось идти открывать самому.

– Чего тебе, Даффодил?

Эшес и не пытался скрыть неприязнь в голосе. Парень ему не нравился.

– Твила дома?

И только что начал не нравиться еще больше.

– Нет.

– А скоро вернется?

– Не знаю.

Задавая вопросы, подмастерье описывал взглядом круги, избегая смотреть в глаза и постоянно облизывая губы. Отвратительная привычка. После разговора с ним всегда оставалось ощущение чего-то липкого.

– Зачем она тебе?

– А ваше-то какое дело? Я же к вам не лезу.

– Мне есть до этого дело, потому что она живет в моем доме.

– Зато я не живу.

– А знаешь что… у Твилы работы по горло. И не только сегодня: она занята все ближайшее время.

Глаза-жуки прекратили выписывать круги вокруг его лица и насмешливо уставились прямо на него.

– Не много ли на себя берете, а?

– Отнюдь.

– Чего папашу-то из себя строите?

– Слушай, ступай-ка отсюда, Даффодил, и впредь обходи этот дом стороной. И еще: я не хочу видеть тебя рядом с Твилой.

– А мне есть дело до того, чего вы там хотите или не хотите? – Бледно-желтый плевок приземлился на крыльцо, и парень, отвернувшись, поспешил к воротам, поглубже засунув кулаки в карманы и вытягивая шею, как черепаха.

Ланцет вышел на крыльцо, мягко шурша лапами, и потерся о ногу хирурга. Эшес, не глядя, погладил пса:

– Знаешь, если в следующий раз твои челюсти случайно сомкнутся на его штанах, я не буду возражать.

Когда костлявая спина скрылась из виду, он еще немного постоял в задумчивости, а потом медленно закрыл дверь.

* * *

Еще никогда Эприкот Хэт не испытывала такого унижения, как сегодня! Но самым горьким было то, что удар пришел с совершенно неожиданной стороны.

А дело было так: все утро она хлопотала, наводя порядок в мастерской и придирчиво оглядывая полки со своими «деточками» – именно так она всегда называла шляпки и парики (и пусть ее язык отсохнет прежде, чем она назовет их «товаром»!). С минуты на минуту ожидалось прибытие главной, а по сути единственной покупательницы и тонкой ценительницы, лишь вкусу которой и можно доверять. Проще говоря, в ее лавку должна была заглянуть Эмеральда Бэж. Этот порядок был заведен уже давно: та приходила дважды в месяц, с тем чтобы ознакомиться с новинками и приобрести пару-тройку шляпок и париков. Сегодня был день париков. Ввиду приближающегося ежегодного званого обеда у Эмеральды, всегда проходящего с особой пышностью, Эприкот рассчитывала на особо удачное сотрудничество. Признаться откровенно, Эмеральда, сама того не подозревая, была ее музой. Она как никто умела подметить в ее деточках какую-нибудь незначительную для непосвященного глаза деталь, над которой Эприкот прокорпела не одну ночь, тем самым наполняя ее сердце авторской гордостью.

– Чем вы порадуете мое чувство прекрасного сегодня? – обычно спрашивала Эмеральда после положенных приветствий.

Эприкот должна была почуять неладное с самого начала: с того самого мига, как Эмеральда, переступив порог ее лавки под карканье дверного вороненка, вместо этой фразы произнесла:

– Хм.

Эприкот, которая уже было раскрыла рот для стандартного ответа («О, сударыня, вы заглянули как нельзя кстати! Мой ассортимент буквально мгновения назад пополнился парочкой совершенно чудных вещиц. Ваше обоняние поистине исключительно, раз привело вас сюда, уловив тончайшее веяние моды!»), растерялась сверх меры. В действительности обе прекрасно знали день и час, когда явится Эмеральда, но этот маленький спектакль имел совершенно безобидную цель: отдать дань уважения чувству прекрасного одной и мастерству другой.

Итак, начало вышло смазанным, однако Эприкот тут же взяла себя в руки и поспешила перейти к следующему этапу. Сделав красивый жест в сторону прилавка с серебряным кофейником, из носика которого, как из жерла, струился пар, она смиренно поинтересовалась:

– Не желаете ли откушать кофе, прежде чем приступить к столь ответственному выбору?

– Нет, перейдемте сразу.

Вот тут-то у нее и засосало под ложечкой. А Эмеральда меж тем решительно направилась к стойкам с париками, к которым Эприкот намеревалась подвести ее с должным почтением, предуведомлениями и пояснениями. Вместо этого она неуклюже металась, всячески пытаясь обогнуть ее компаньонку и путаясь в собственном подоле. От всех этих неожиданностей она резко вспотела, а из-за подпрыгивающих на груди бус в глазах рябило.

Оставив наконец попытки подойти ближе, она заняла унизительную и стратегически не самую выгодную позицию чуть позади.

Вот Эмеральда, даже не остановившись, прошла мимо парика из натуральных волос с вплетенными в пряди волокнами финиковой пальмы, скользнула равнодушным взглядом по следующему – алонжевому[17], с корзиной фруктов – и скривила губы на смелый каштаново-рыжий эксперимент для дневных визитов.

Происходило явно что-то неправильное. Перед глазами Эприкот все поплыло, во рту пересохло.

– Вот этот, сударыня, – бросилась она вперед, стараясь унять дрожь в руках, – изготовлен из волос варварских невольниц…

– М-м…

– …а тот, обратите внимание, столь модный нынче парик с благородной проседью из шерсти яков! – По правде говоря, светлоокрашенные яки были исключительной редкостью, поэтому роль их шерсти в данном случае сыграл козлиный волос, густо обмазанный жиром и обсыпанный рисовой пудрой с помощью специальных миниатюрных мехов. Но едва ли такие мелочи стоили упоминания.

Компаньонка, видимо, сжалившись, решила ей помочь:

– Ой, госпожа, и правда ведь прелесть! – (Эприкот перекосило). – А мушки так и вовсе премилые!

Мушки? Эприкот перевела недоуменный взгляд на парик и только сейчас заметила несколько насекомых, намертво влипших в жир и, видимо, там же и издохших.

– Ты так считаешь? – протянула Эмеральда и задумчиво обернулась к спутнице. В этот момент одна из буклей пошевелилась, и в зазор просунулась острая мышиная мордочка. Грызун принялся обнюхивать прядку. Эприкот помертвела. – Нет, пожалуй, не в моем вкусе, – заключила клиентка и, даже не удостоив последний писк моды прощальным взглядом, проплыла дальше.

Эприкот выдохнула. Нет, все-таки надо заменить рисовую пудру на порошок дубового мха!

Придирчивая посетительница меж тем шествовала дальше, как командир перед взводом, и каждый раз, когда она проходила мимо, отвергнутый парик, казалось, увядал прямо на глазах. У Эприкот сердце кровью обливалось. Увы, та же печальная участь постигла даже ее гордость, ее шедевр, который должен был стать настоящим триумфом: парик, украшенный макетом средневекового замка (сидевший на одной из башенок дракон даже выпускал пламя-конфетти при нажатии). Она готова была заломить руки от отчаяния, но удержалась, потому что в этот самый момент Эмеральда остановилась напротив светло-сиреневого парика.

– О, «Перси Присциллы»! – вскричала Эприкот и кинулась к ней, чувствуя одновременно надежду и облегчение. – Столь изящный выбор делает честь вашему вкусу!

Тут она осеклась, потому что одно из украшавших парик белоснежных пирожных в форме женских грудей, с кокетливой вишенкой посередине, соскользнуло с букли и шлепнулось прямо Эмеральде на подол.

Эприкот поняла: это конец. Все остальное происходило как в тумане. Она едва помнила, как проводила гостий до дверей, как Эмеральда безуспешно пыталась оттереть след от вишни, как сама Эприкот лепетала какие-то вялые извинения. Уже на выходе Эмеральда обернулась.

– Дело не в вас, – сказала она, – просто парики – это вчерашний день, они отжили свое.

Эприкот пошатнулась и едва успела ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.

– И ты, Эмеральда, – прошептала она вслед быстро удаляющейся тонкой фигурке в калошах и с кружевным зонтиком.

* * *

А потом чувство времени и пространства куда-то подевалось. Внутри образовалась страшная пустота. Ее деточки – вчерашний день. Значит, и она сама – вчерашний день? Утиль? Старый башмак? Прошлогодняя каша? Про любого другого человека в подобном состоянии можно было бы сказать: «У нее земля ушла из-под ног», или «Ей просто в душу харкнули», или «Она готова была рвать на себе волосы». Эприкот же почувствовала себя обритой налысо.

Немного придя в себя, она попыталась отвлечься излюбленным способом: стала придумывать новые модели париков. Обычно все происходило само собой, как-то незаметно для нее – сногсшибательные идеи, фактуры, судьбоносные детали просто возникали в голове, как цыпленок в яйце. Но на этот раз она только выбилась из сил, изыскивая нетривиальные средства, комбинируя фасоны, сочетая самые неожиданные варианты. Она прикидывала, укорачивала, завивала, приглаживала. Трехчастный, каплевидный, с продольным пробором, с «лисьим хвостом», она мысленно и в действительности завивала пряди – искусственные и натуральные – в локоны, узелки, косички, подтыкала их для устойчивости пучками шерсти, перехватывала лентой… но все без толку! Ее не отпускало чувство, что за ней кто-то наблюдает. Что стоит ей обернуться, и какие-нибудь гадкие мальчишки со смехом и улюлюканьем примутся корчить рожи и указывать на нее пальцем. Она даже испуганно обернулась к окну, инстинктивно прикрыв своим телом жалкий результат полуторачасовой работы. Но там, разумеется, никого не было.

Эприкот вытерла пот со лба и устало откинулась на стуле. Все бесполезно. Слова Эмеральды надорвали что-то внутри, она потеряла свой божественный дар. Как иначе объяснить, что перед ней лежат все те же материалы: те же ножнички с гнутыми лезвиями, шпульки, нитки, ленты, восковые фрукты, баночки с высветлителями, но теперь они не более чем россыпь безделушек, к которым она даже не знает, как подступиться! Будто вообще впервые их видит!

Грузно поднявшись, она принялась в задумчивости расхаживать по мастерской. Разумеется, Эмеральда не имела в виду того, что сказала: парики не могут уйти в прошлое, это просто несусветная глупость и нонсенс! Все дело в том, что… – тут Эприкот запнулась, но, как бы ни было тяжко, докончила мысль, – в том, что именно здесь, в ее лавке, той не пришелся по вкусу ни один парик. Но что если бы она сделала что-то кардинально новое, нечто потрясающее, то, мимо чего просто невозможно пройти! Пусть-ка тогда Эмеральда попробует сказать, что это вчерашний день. Да она будет умолять продать ей этот парик!

Эприкот так увлеклась, представляя ползающую на коленях Эмеральду (у той уже в ее мыслях все кружево на коленях протерлось, а Эприкот специально еще и на табуретку встала), что осеклась, лишь вспомнив, что и так всегда делает нечто кардинально новое и потрясающее, мимо чего невозможно пройти… тут нужен какой-то иной подход, свежий взгляд.

Вот так она и ходила взад-вперед мимо окошка, заложив руки за спину и обдумывая выход из сложившегося положения, когда в конце улицы вновь показались фигурки недавних посетительниц. Они не свернули к себе, значит, направляются к кому-то с визитом, как раз и час подходящий. Перейдя на другую сторону, они свернули в ту часть деревни, где располагался домик хирурга. На дне сознания что-то шевельнулось, какая-то недооформившаяся мысль, которая пока не обрела плоть законченности…

Некоторое время Эприкот наблюдала за ними из окна, а потом, сама толком не зная почему, быстро вышла из лавки (придержав рукой вороненка, чтобы не каркал), закрыла дверь латунным ключиком и, подняв повыше ворот, проследовала за ними вплоть до дома хирурга, крадучись вдоль стен и воровато оглядываясь по сторонам на всем протяжении пути.

Глава 15. Про неприятные встречи

Твила шла из мелочной лавки в самом приподнятом настроении и помахивала корзинкой, в которой лежало все необходимое для начала работы. По правде сказать, то, что ей предстояло, и работой-то нельзя было назвать. Ведь работа – это что-то нелюбимое, то, что нужно делать через «не хочу-не могу», то, на что нужно жаловаться и сетовать. В противном случае это уже нечто другое и называться должно по-иному. А если работа вдруг начинает нравиться, ее нужно срочно поменять на нелюбимую, иначе, наверное, нарушится какой-то неписаный закон мироздания. Так что Твила не знала, как лучше назвать предстоящее дело: вышивать она всегда любила, ей это не составляло труда, давалось легко и с удовольствием. Да еще и деньги теперь принесет…

Завидев на другой стороне улицы знакомую сутулую фигуру, она заколебалась, окликнуть его или нет, но решать самой не пришлось – Даффодил ее увидел и поспешил перейти дорогу, проскочив перед самым носом у телеги. Сидевший на козлах мужик крепко обругал его, но дотянуться хлыстом не смог. Даффодил тоже в долгу не остался. Твила никогда не слышала, чтобы мастер так ругался. В заключение пожелав вознице кормить своими кишками чертей в аду, подмастерье повернулся к ней и, не мигая, улыбнулся:

– Привет.

– Привет.

– Что это у тебя? – Он заглянул к ней в корзинку, и Твила откинула льняную тряпочку, прикрывавшую содержимое.

– Это для вышивки.

– Эгей, штучки-дрючки, а это для чего? Это так носят? – И, прежде чем она успела ему помешать, схватил две яркие бусины и приложил к глазам, скорчив рожу.

– Отдай, – Твила попыталась их забрать, но он ловко увернулся, зажал стеклянные шарики в кулаке и поднял повыше. – Перестань, они денег стоят! – Твила потянулась за ними, привстав на цыпочки и упираясь одной рукой ему в плечо. Корзинку она поставила на землю. – Пожалуйста, только не урони их в грязь!

– Как? Вот так?

Даффодил разжал кулак, и две лазурные капли, выскользнув, полетели вниз. Твила тихонько вскрикнула, но у самой земли он быстро их подхватил и зажал. А потом принялся так проворно перекатывать бусины, что они показались круглыми синими жуками, бегавшими меж пальцев, огибавшими костяшки и нырявшими в ладонь.

– Прекрати, ну же, отдай! – Твила пыталась перехватить руку, но он то отводил ее, то поднимал, так что ей приходилось подпрыгивать, то перекидывал содержимое из одной ладони в другую.

А когда ей почти удалось дотянуться до бусин, Даффодил схватил ее поперек талии и закружил на месте.

Не удержавшись, Твила расхохоталась.

– Так-то лучше, а то как пришибленная! Подумал даже: ну все, пропала девка, от него хмурную заразу переняла.

– От кого от него? – смеясь, спросила Твила и наконец выковырнула бусины из его горсти, по одному разжав пальцы.

– Да от мастера своего.

Твила резко перестала смеяться.

– Не говори так.

Она бережно положила синие шарики обратно в корзину и прикрыла тканью.

– А че, не правда, что ль? Да от одного его вида, наверное, молоко киснет и младенцы орут.

– Перестань, слышишь? Иначе я уйду.

– Ну, все-все. – Даффодил примирительно вскинул ладони, подцепил носком башмака камушек и метко отправил его в жестяной таз, прислоненный к стене дома.

Твила вздрогнула от гулкого удара.

– Как ты можешь такое говорить? Ты совсем его не знаешь, – произнесла она, возобновляя путь.

Подмастерье мигом пристроился рядом. Он шел, поводя плечами и развязно выкидывая носки в стороны.

– Если ты о том, что не делю с ним крышу, то сам этому не нарадуюсь, так ему и сказал.

– Ты что, приходил к нам? – удивилась Твила. – Но зачем?

– Как зачем? – Его лоб сморщился, и она догадалась, что Даффодил вскинул бесцветные брови. – К тебе, конечно. Давненько не виделись, вот и подумал, может, он тебя на чердаке запер и каждый день приходит по куску отрезает, а я вроде как приду и спасу тебя. Если че-то осталось.

– По куску?

– Ну не слыхала, что ль: повстречавшие Нечистого всегда так делают.

– Нет, не слышала. И мастер не нечистый, а смуглый. Кажется, я уже сказала: прекрати.

– Ладно-ладно, не ворчи. Так чего тебя возле прачечной не видно? И к насосу сегодня не ходила.

– А ты специально проверял?

– А то.

– Я больше не работаю в прачечной.

– Тетка богатая окочурилась?

– Нет, я с сегодняшнего дня работаю на Эмеральду Бэж.

Даффодил присвистнул:

– Ей одной компаньонки мало? Или зонтик некому таскать и ночной горшок выносить?

– Не так работаю, – покраснела Твила и кивнула на корзинку, – это для нее, вернее, для меня. Ей понравилась моя вышивка, и она хочет такую же для себя. Только не смейся, – быстро добавила она.

Он хмыкнул.

– Если всякий раз над девками смеяться, живот надорвешь. Это тебе. – Он на ходу вырвал фиалки, росшие у кого-то на подоконнике, и сунул ей.

– Зачем! Не нужно! Они же чужие, – громко зашептала Твила, отталкивая цветы и тревожно озираясь по сторонам.

А потом представила огорчение неизвестной хозяйки, и настроение, недавно такое хорошее, вмиг упало.

– Как хочешь. – Даффодил пожал плечами и выкинул смятые цветы за соседний забор. – А ты и правда скучная.

– Ну так найди себе нескучную.

– Не хочу, хочу тебя развеселить.

– Наверное, мы по-разному веселимся, – тихонько отозвалась Твила.

Ей хотелось уже дойти до дома, и чтобы он отстал, но дорога под ногами будто двигалась в обратную сторону, и она не шла, а топталась на одном месте.

– Эгей, смотри, кто там! – Подмастерье вскинул голову, тыча пальцем вперед, в шедшую им навстречу фигуру, и вдруг запел писклявым голоском:

Зовусь я дурочкой, Дитем, все подают мне корки;

Хожу босой, чтобы росой не замочить опорки.

Том от меня был без ума, а я была упряма;

Зачем тебя отвергла я, мой Томми из Бедлама?[18]

Твила вгляделась в шедшего им навстречу и узнала Дитя.

– Не надо! – Она почти повисла на руке Даффодила, пытаясь отвести его палец вниз. Ей это никак не удавалось. – Она же услышит!

– Ну и что? – удивился он и, махнув на Дитя, сказал, не понижая голоса: – Она же убогая, все это знают, и сбежала из дурки.

– Не говори ерунды! Зачем ты так?

– Это правда: глянь, вишь, у нее на ногах следы? Это их там на цепь сажают, как собак, и бьют, чтобы вылечить, – по-другому с психами никак. Но, видать, мало били, раз сбежала. И чего ты так вскинулась? Какое тебе до нее дело?

– Она моя подруга, – твердо сказала Твила, – и если хочешь и дальше со мной общаться, больше так не делай.

– Да ладно тебе, – неуверенно протянул Даффодил. – Видел я, конечно, пару раз, что шушукаетесь и куда-то вместе бегаете, но ты же это не всерьез… кстати, куда бегаете-то?

– Да так, на болото, – рассеянно ответила Твила, глядя на быстро приближающуюся подругу. Та шла, помахивая, как обычно, корзинкой и отрешенно улыбаясь.

– На болото? Во даете! И… каждый день, что ль?

– Ну, почти.

– И всегда вдвоем?

– Да нет, бывает, и одна хожу. – Твила едва его слушала.

– А когда… – Но тут он осекся, потому что Дитя поравнялась с ними и поздоровалась.

Даффодил сквозь сжатые зубы процедил в ответ что-то, больше напоминавшее плевок, и, сунув руки в карманы, принялся оглядывать крыши соседних домов, видимо, чтобы никто из случайных прохожих не подумал, что он с ней разговаривает.

– Мне понравилась песня, Даффодил, споешь еще для меня? – произнесла Дитя, миролюбиво улыбаясь.

Зная подругу, Твила не сомневалась, что та говорит искренне. Но Даффодил повернул к ней обескураженное лицо и подозрительно сощурился:

– Я те че, Валет, серенады петь? Вон Лубберта попроси, самое то тебе в пару! – Потом повернулся к Твиле и кивнул: – Ну, бывай! – и поспешил дальше по улице.

На углу он едва не столкнулся с Дымовенком. Юный трубочист обычно носился по улицам так быстро, что почти оставлял за собой чумазый след, как угольный карандаш на бумаге. Оба повернулись к ним и хором завопили:

С тех пор сама свихнулась я, нет повести нелепей;

И плеткой стали бить меня, и заковали в цепи…[19]

И тут Дитя ее удивила: девушка запрокинула голову и, набрав в легкие побольше воздуха, завыла, совсем по-волчьи. Песня в конце улицы оборвалась, Даффодил и Дымовенок растерянно вытаращились на нее. Дитя же как ни в чем не бывало перевела дух и подмигнула Твиле. И вместо того чтобы стоять и пораженно молчать, или одернуть подругу, или сделать вид, что рассматривает крыши, она вдруг тоже задрала голову, и в следующую секунду уже два голоса взмыли над улицей. Где-то ставни распахнулись, где-то с треском закрылись, кто-то цыкнул, кто-то опрокинул прямо из окна ведро мыльной воды, но слишком далеко, чтобы до них достать.

Краем глаза Твила увидела, что те двое скрылись в проулке, и только тогда прекратила выть. Дитя тоже перестала. Они переглянулись и весело расхохотались.

– Я иду с работы. – Дитя кивнула на свою набитую камнями корзинку.

– А я на работу. – Твила махнула своей.

– Ты теперь не в прачечной?

Казалось, Дитя мало удивилась.

– Нет, у меня новая работа, вечером расскажу. Сегодня ведь как обычно, на закате?

– Ага.

– Ну, увидимся!

И каждая направилась к себе. По дороге Твила думала о том, что сумасшедшей быть гораздо веселее. По крайней мере, самое худшее, что могут сказать: да она сумасшедшая! И будут держаться подальше.

Прибежав домой, она хотела сразу броситься наверх, чтобы приступить к работе, но тут из кабинета вышел мастер и окликнул ее:

– Твила, к тебе приходили.

– Да, знаю, Даффодил…

– Знаешь? – удивился он, а потом нахмурился. – Я не хочу, чтобы ты его приглашала.

– А я и не приглашала, – поспешила заверить Твила. – Я не знала, что он придет.

– Хм, ясно. Мне этот парень не нравится, пообещай, что не будешь искать встреч с ним.

Твила сперва хотела запротестовать (не потому, что собиралась искать встреч с Даффодилом, – тут она отчего-то разделяла мнение мастера, – просто запреты сами по себе вещь неприятная), но передумала и с легким сердцем дала ему это обещание.

* * *

Тучный Плюм нес Эмеральде шикарный букет азалий – нарвал по дороге в саду сестер Крим: дурищи не озаботились даже забор мало-мальски нормальный поставить. Не то чтоб ему жалко было потратиться на Эмеральду (э, нет, такая девчонка дорогого стоит!), просто это дело принципа. Людей нужно наказывать за их беспечность, только так их можно чему-то научить! Да и бережливый мужик – оно в хозяйстве ценно. Плюм старательно обернул цветы газеткой, в которой раньше была треска, дабы уберечь их от непогоды и нескромных взглядов.

Не дойдя до ее улицы, он увидел знакомую фигурку и чрезвычайно обрадовался. Она как раз переходила дорогу, аккуратно приподняв подол и укрываясь под зонтиком, который несла над ней компаньонка. Сердце екнуло, ударившись о букет, который Плюм прижимал к груди. Даже с такого расстояния он, казалось, мог видеть ее длиннющие и мягкие, как метелочки, ресницы, фарфоровые щечки с нежными пятнышками румянца и сложенные вишенками губки…

Изыскивая способ обойти лужу, Эмеральда повернула хорошенькую головку в его сторону, кудряшки качнулись, глаза, и без того огромные, томно раскрылись, потом распахнулись, затем расширились… Плюм сделал шаг ей навстречу… и тут она внезапно подобрала юбки и, нимало не заботясь о лужах, сиганула в ближайший проулок, скрывшись за стеной дома. Плюм оторопел. Придя в себя, он первым делом рассердился, решив, что она таким вот обидным способом выказывает свое пренебрежение, но тут же успокоился, сообразив, что ей просто приспичило по малой нужде. Это его немного удивило и даже разочаровало: он-то думал, что у леди там, ну, по-другому как-то все устроено…

Пока Плюм мешкал посреди улицы, не зная, как лучше поступить, дожидаться ее или нет, на башне пробило полдень, и он решил вернуться в трактир – наступило время обеда. По дороге он опять начал сомневаться, правильно ли истолковал произошедшее. А что если это снова намек такой был, мол: «догони!» – а он и не скумекал… И она сейчас сидит там в проулке, разочарованная его недогадливостью. Плюм даже остановился, заколебавшись, и обернулся, но в итоге раздраженно выковырнул застрявший в зубах еще со вчерашнего дня кусочек мяса, доел его и продолжил путь: что он ей, мальчик какой в салки играть?! Э, нет, он человек солидный и уважаемый, любого спроси. Развела тут брачные танцы! Чувства его на прочность вздумала проверять, чертовка! Тут впору задуматься, стоит ли она вообще того…

Разумеется, в нем просто говорили досада и разочарование: Эмеральда Бэж определенно стоила того, чтобы сигать за ней в подворотню, и Плюм это прекрасно понимал.

* * *

– Он еще там? – спросила Эмеральда у Габриэллы, спрятавшись за стену дома и обмахиваясь платочком.

Ее грудь бурно вздымалась, и надушенный кружевной лоскут служил последней преградой меж нею и обмороком.

– Да откуда ж мне знать, госпожа? Я ж рядом с вами стою.

– Так пойди и посмотри, глупая гусыня! – прошипела Эмеральда, подталкивая ее к краю стены.

Габриэлла, всем своим видом выказывая крайнюю степень обиды, высунула голову.

– Ну что там? – в нетерпении воскликнула Эмеральда. – Скажи же, не томи! О, я чувствую, что этот ужасный человек меня не оставит! Он будет преследовать меня, как рок, как злая судьба… Я ощущаю себя такой беззащитной пред ним – трепетной голубкой, запутавшейся в силках грязного браконьера, и…

– Все, можете вылезать, он ушел.

– Как ушел? – резко спросила Эмеральда, недовольная тем, что ей помешали чувствовать себя трепетной голубкой, а еще уязвленная, что от нее так легко отступились. – Ты уверена?

– А, нет, погодите, остановился…

Эмеральда сжала платочек.

– О, Боже! Он сейчас двинется сюда, я это чувствую, я знаю! О, небеса, за что мне такие муки!

– Погодите: развернулся… шагнул в нашу сторону, нет, снова остановился… поковырял в зубах… Ага, все, вот теперь точно ушел.

Эмеральда, которая уже прицеливалась, как бы половчее лишиться чувств, чтобы не измять платье и не растрепать прическу, испытала одновременно облегчение и разочарование. Разумеется, этот Плюм – самый ужасный и грубый человек, с каким ей доводилось иметь дело, но неужели он думал, что ее крепость так легко падет?

– Идем, Габриэлла, – сказала она, подбирая юбки и направляясь в сторону дома. – Нам неинтересны те, кто не готов к длительной осаде.

– К чему, госпожа?

– Неважно, просто запомни: если господин Плюм еще хоть раз явится на мой порог, дверь для него навеки закрыта!

* * *

Плюм вернулся в трактир, все еще одолеваемый сомнениями. И, дабы окончательно их развеять, направился в подвал. На середине спуска свесился через перила и гаркнул в марево пахучего пара, перекрикивая грохот кастрюль:

– Сангрия!!

Жена вынырнула из желтоватого облака, распространяемого подливой из выдры, и вытерла руки о передник:

– Чего тебе?

– Что могло бы заставить тебя убежать от меня? Ну, прям вот тотчас?

– От тебя, мой Плюмчик? – Сангрия на минутку задумалась и уверенно сказала: – Малая нужда.

Плюм довольно крякнул. Значит, не ошибся.

– А что это у тебя в руках? – спросила вдруг Сангрия.

Только тогда он вспомнил, что все еще держит в руках букет. Он снял газетку и протянул его жене.

– На вот, держи, цветы тебе принес.

Сангрия аккуратно сложила газетку, решив, что в нее, пожалуй, еще можно будет завернуть устрицы на вынос, и взяла изрядно помятые азалии.

– Надеюсь, ты на них не потратился? – спросила она, сдвинув брови.

– Совсем сбрендила? – возмутился Плюм. – Когда это я за траву деньги платил?!

– Так, значит, из сада сестер Крим? – проницательно заметила Сангрия.

Умная она все-таки у него баба!

– Откуда ж еще, – хмыкнул Плюм. – Помог, можно сказать, у них этих сорняков пруд пруди.

– Вот это мой муженек! – одобрила Сангрия и блаженно зарылась лицом в букет.

Глава 16, в которой Твиле сначала ужасно страшно, а потом ужасно стыдно

Твила проснулась резко, как от толчка, не понимая, что ее разбудило, и села на тюфяке. Сперва она решила, что пробудилась от какого-то звука или потому, что в комнате кто-то был. Однако, оглядевшись, поняла, что она в каморке одна: серый утренний свет струился в окно, заливая чердак, скудная обстановка проступала холодными силуэтами. Уже начало светать, но теперь, когда ей больше не нужно было спозаранку мчаться в прачечную, Твила вставала намного позже, вместе с остальными.

Она едва успела задуматься, что же ее все-таки разбудило, как тело сжалось от полузабытого ощущения: низ живота свело судорогой, как бывает, когда стоишь в холодной воде, а в следующий миг из нее вылилось что-то горячее. Твила перевела взгляд вниз, на тюфяк, и тут же вскочила. На том месте, где она только что сидела, расплывалось огромное и влажно поблескивающее пятно цвета пролитой киновари. В приглушенном утреннем свете оно казалось неестественно ярким. А потом оно прямо на глазах начало впитываться в холщовую ткань.

Твила вскрикнула и, окончательно проснувшись, отбежала и вжалась в стену. Вслед за ней по полу протянулась дорожка алых капель, по ногам что-то текло, низ живота продолжало тянуть. Она попыталась задрать сорочку и заметила спереди на белом хлопке такое же огромное красное пятно. Нет-нет, этого не может быть, неужели снова! Мысли вмиг спутались, губы задрожали, на глазах выступили слезы. Как это могло случиться? Только не сейчас, не теперь, когда все только начало налаживаться!

Внизу послышался шум, кто-то распахнул дверь, и на лестнице застучали шаги:

– Твила!

Мастер. Похоже, его разбудил крик.

Твила в ужасе заметалась по чердаку, то порываясь перевернуть тюфяк, чтобы скрыть пятно, а заодно и следы на полу, то хватаясь за сорочку. Успеет натянуть платье или нет? Не успела. Топот замер прямо за дверью, мастер взялся за ручку…

– Твила, что там слу…

Твила метнулась к двери и навалилась на нее всем телом, как раз вовремя, чтобы помешать ему войти.

– Ничего, – пролепетала она, – в-вс-се в порядке, правда, все хорошо, очень хорошо. Мне просто приснился плохой сон, да, сон. Простите, что разбудила.

– Еще раз повторишь, что все хорошо, и я всерьез обеспокоюсь. От сна так не кричат. Уверена, что тебе не нужна помощь?

– Нет-нет, – Твила невольно всхлипнула. – Теперь правда все хорошо, – и, не удержавшись, всхлипнула еще раз.

Повисла пауза.

– Да открой ты эту чертову дверь!

Последовал резкий толчок, и не ожидавшая этого Твила попятилась. В проеме мелькнуло удивленное лицо мастера. Она тут же снова уперлась в деревяшку изо всех сил, но было уже поздно: он увидел.

– Что за… Твила, отпусти дверь, – сказал он серьезно.

– Это не то, что вы, я не…

Он резко навалился, и дверь распахнулась, Твила едва успела отскочить. Лицо стоявшего на пороге мастера было по-настоящему встревоженным. Волосы после сна сбились на одну сторону. Он смотрел на нее во все глаза.

Она попятилась и только сейчас заметила, как вымазалась, пока пыталась перевернуть тюфяк, а потом – отстоять дверь. Теперь красное было повсюду: отпечатки ног на полу, метки на двери и стене, в которую она упиралась… Как будто полк кобольдов[20] пробежал по чердаку, предварительно искупавшись в чане с краской. Но особенно выделялись алые пятна на белой ночной рубашке, притягивая его взгляд.

– Ты ранена? Как это произошло?

Тут мастер перевел взгляд ниже, где алело самое большое пятно, и неожиданно умолк. С его лица исчезло напряжение, и он приметно расслабился:

– Ах, вот оно что. Странно, что цикл так быстро восстановился, а я уж было подумал…

Этого Твила вынести уже не смогла и, закрыв лицо ладонями (которые пришлось отнять от низа живота), разрыдалась.

Может, смерть наступит прямо сейчас и избавит ее от позора?

– Я не специально, я не хотела, – повторяла она между всхлипами. – Я правда не знаю, как это вышло!

Лицо мастера расплывалось удивленным пятном, растворяясь в соли, обжигающей щеки. Сквозь рыдания она услышала, как на лестнице застучали шаги, а потом послышался недовольный голос, кажется, Розы. Мастер что-то ответил через полуоткрытую дверь, так что видеть Твилу служанка не могла, а потом плотно притворил ее и повернулся к ней.

– Почему ты плачешь? Если очень болит, могу дать средство. Или спроси у Розы и Охры, что они заваривают в таких случаях.

– В таких случаях? – От удивления Твила перестала плакать и отняла руки от лица, чувствуя, как из набухшего носа что-то течет.

– Ну, когда у них тоже начинается кровь.

– Хотите сказать… и у Розы такое было? Но она ведь… – Она умолкла, так и не договорив.

Вот теперь уже мастер смотрел на нее так, будто Твила объявила, что собирается замуж за Лубберта.

– Естественно… – В его голосе прозвучало замешательство. – Да и у всех остальных. Ну не думала же ты, что природа специально для тебя это придумала? И с чего весь шум-то? Не в первый же раз, иначе не зачала бы ребенка.

Эти слова заставили Твилу снова зарыться в ладони: во-первых, чтобы немного охладить горящие щеки, а во-вторых, смотреть на мастера через крошечную щелку меж пальцами было не так стыдно.

Она не смогла выдавить ответ вслух, поэтому просто покачала головой.

– Тогда в чем дело? – искренне удивился он.

Твила снова промолчала. Как о таком говорить с мастером? Тем более с мастером.

Он вздохнул, обнял ее за плечи и подвел к тюфяку:

– Садись. Больше, чем есть, все равно уже не испачкаешь.

Твила послушно села, избегая того места, где укоризненно темнело самое большое пятно. Он опустился рядом на корточки.

– А теперь объясни, чего ты так испугалась?

– Я… у меня… – Твила собралась с духом и подняла на него заплаканные глаза. – У меня снова будет малыш, мастер Блэк?

– Конечно будет, – подтвердил он, и ее сердце ухнуло, как гранитный камень в колодец.

– И вы теперь меня выгоните?

– Что? Почему я должен… – Тут мастер резко замолк и внимательно вгляделся в нее, будто о чем-то догадавшись. – Нет, я не имел в виду, что он будет прямо сейчас… Так ты решила, что это, – он кивнул на ее сорочку, и щеки Твилы снова опалило, – признак того, что ты ждешь ребенка?

– А разве нет? – быстро прошептала она, опуская глаза.

– Разумеется, нет.

– Один раз у меня такое уже было, а вскоре я узнала, что жду малыша.

– Ну, появился он явно после другого.

Его голос звучал так спокойно, что она снова подняла взгляд.

А потом он ей все объяснил, и Твила пожалела, что не умерла четверть часа назад.

Кажется, было бы легче, узнай она все это даже от Тучного Плюма. Да от кого угодно, только не от мастера! Хотя она и сама не понимала, почему, ведь вряд ли кто-то другой рассказал бы об этом так спокойно и обстоятельно, как о чем-то само собой разумеющемся. И тем удивительнее для нее было это жгучее смущение, если учесть обстоятельства их первой встречи.

Он будто прочитал ее мысли:

– Твила, я ведь еще и не так тебя видел. И не только тебя.

– Знаю.

– Я хирург.

– Знаю.

– Значит, до родов кровь шла лишь однажды?

– Да.

– Разве мать или кто-то еще из женщин не объяснил тебе, в чем дело?

Твила помотала головой.

– Я… я жила с отцом, ему не слишком-то было до всего этого дело, – «и до меня», мысленно добавила она. – А Ранняя женщина… когда это случилось, она была уже далеко.

Она замолчала.

– Твила, посмотри на меня.

– Не могу.

– Почему?

– Доски, да, в этом дело… нужна земля, – услышал Эшес.

– Что?

– Я не могу провалиться сквозь землю, – пояснила Твила, – для этого надо выйти во двор.

Мастер взял ее за плечи и развернул к себе:

– Послушай, в том, что с тобой происходит, нет ничего стыдного.

– Тогда почему мне так стыдно? – едва слышно прошептала она, комкая ткань сорочки.

– Ты привыкнешь, регулы будут случаться каждый месяц. Это нормально, так происходит у всех.

– И у вас тоже?

– Нет… – Кажется, впервые за все это время мастер действительно растерялся, но тут же взял себя в руки, и когда снова заговорил, голос звучал по-прежнему спокойно: – У мужчин такого не бывает, только у женщин. И если кто-то будет говорить тебе, что это гадко и что в такие периоды ты становишься хуже, не верь. От тебя это никак не зависит, так задумано природой. А ей виднее.

Теперь, когда от стыда уже не ломило зубы, в голове зароилось множество вопросов, и Твила осмелела настолько, что спросила:

– А почему так происходит?

– Хм, долгая история, связанная с воровством и поеданием чужих яблок.

– Я больше никогда не буду есть яблоки, – пообещала она.

– Боюсь, это уже не поможет.

– А это на всю жизнь?

– Нет, но пока об этом не задумывайся, пройдет не скоро.

– А у всех начинается в одно и то же время?

– Нет, у всех по-разному.

– А от чего это…

Мастер поднялся:

– Думаю, тут я не лучший рассказчик и советчик. Я слышал, как хлопнула входная дверь, – похоже, Охра уже пришла. Так что давай-ка умойся и спускайся вниз. Она тебе все расскажет, а заодно объяснит, что с этим делать.

Твила кивнула:

– Хорошо.

Она почти совсем успокоилась. И даже щеки были уже не горячие, а только немножко теплые.

– Тебе лучше?

– Да, спасибо.

– Ну ладно, тогда я пойду, чтобы ты смогла навести здесь порядок.

Когда он вышел, Твила окинула взглядом измазанную сорочку, обивку тюфяка, пол и стены, решая, с чего бы начать.

* * *

А Эшес вернулся в свою комнату, сел на кровать и неожиданно для себя покраснел.

* * *

Этим утром Эмеральда испытывала волнение, вполне объяснимое и извинительное, учитывая всю важность предстоящей миссии. Раз в месяц из города присылали модные новинки, и сегодняшнего дня она ждала предыдущие двадцать девять. На этот раз в мелочную лавку должны были доставить перчатки нескольких расцветок, шелковые чулки и газовые шарфики. Последние, по слухам, являлись левым заработком придворной модистки. Попадись она за этим делом – поплатилась бы головой, ибо по контракту обязана была обслуживать исключительно венценосную семью. Сама Эмеральда ни за что бы не согласилась подписать трудовой договор, за нарушение которого полагается смертная казнь, но сам антураж казался ей захватывающим. (Впрочем, вся эта история вполне могла являться ничем иным, как рекламным ходом, трюком недобросовестных производителей.)

Разумеется, Эмеральда намеревалась прийти в лавку первой, чтобы снять жирные сливки с новинок. Едва ли на это ее право кто-то посягнет, но бдительность никогда не бывает лишней. Она уже завязала банты шляпки, когда Габриэлла, прогуливавшаяся мимо окна, скользнула взглядом по двору и буднично обронила:

– Надо же, не припомню, чтоб госпожа Хэт заглядывала в наши края, да еще с такого ранья!

Эмеральда замерла, не донеся руку до перчатки.

– Что этой женщине здесь нужно? – нахмурилась она.

С тех пор как шляпница ее разочаровала, она именовала ее не иначе, как «эта женщина».

– Кажется, она вас дожидается.

– Думаешь? – Эмеральда откинула легкую тюлевую занавеску, но тут же поспешно отошла от окна, потому что Эприкот, будто почувствовав на себе ее взгляд, подняла голову.

– Пригласить ее подняться?

– Подняться? Сюда?! – Эмеральда решила, что ослышалась. – Разумеется, нет! Об этом не может быть и речи! Нам более нечего сказать друг другу. Нет, просто подождем, пока она уйдет.

– Тогда, думаю, вам можно снять пока шляпку.

– Это еще почему?

– Она только что развернула узелок с завтраком и устроилась на нашем крыльце.

– Как некстати! – скрипнула зубами Эмеральда. – Наверняка посылка из города уже пришла, и, если не отправимся сей же час, придется довольствоваться остатками, какими-нибудь жалкими прошлогодними моделями третьесортной модистки!

– Так, может, мне спуститься и спровадить ее?

– Нет, – немножко подумав, ответила Эмеральда. – Если у этой женщины не осталось и крупицы самоуважения, которая подсказала бы ей не искать встреч со мной, то мне тем более нечего стыдиться. Я выйду и даже поздороваюсь с ней. В конце концов, прирожденное мягкосердечие не позволит мне пройти мимо, даже не подав ей руки… С нашей последней встречи она так переменилась: сделалась такая подавленная, сломленная, опустошенная… Отвернуться от нее сейчас – все равно что пнуть щенка или отнять сухарик у птички.

– Кажется, она что-то с собой принесла.

– Да? И что же это может быть, тебе отсюда видно? Дай-ка я погляжу, у меня шея длиннее. – Она отодвинула Габриэллу и выглянула в окошко.

Эприкот листала каталог с модными образцами, который не постеснялась принести с собой. На что она рассчитывала, притащив его сюда?

Прежде один вид этой книги, обернутой в бархат и пестревшей эскизами будущих моделей (каждый из которых был выполнен в виде миниатюрной шляпки или парика, тем самым давая более полное представление о фасоне и материале), повергал Эмеральду в трепет. Открывая страничку с модными новинками, она чувствовала, что приобщается к некоему таинству, на нее снисходила благодать. Сейчас же, глядя на этот нелепый альбом с пожелтевшими страницами и пятном от пролитого кофе на обложке, она поражалась собственному простодушию. Всегда ли шляпница была такой пустышкой, какой казалась теперь, или же была золотоносной жилой, ныне себя исчерпавшей? Хорошенько задуматься над этим Эмеральда не успела, потому что в этот самый момент налетевший порыв ветра подхватил заложенные между страницами каталога листки и разметал их по всей улице. Эприкот бросилась их поднимать, для чего ей даже пришлось опуститься на колени и залезть под телегу с мусором, который еще не успел забрать специалист по поддержанию улиц в чистоте.

– Я не могу на это смотреть! – скривилась Эмеральда и отошла от окна, постаравшись скрыть презрение в голосе.

Расслабив ленты, она уселась в кресло и откинулась на высокую спинку, покрытую кружевной накидкой искусной работы Твилы (у девушки настоящий талант! И, разумеется, это она, Эмеральда, его разглядела и выпестовала).

Так прошло еще пять минут. Едва ли не самые долгие пять минут в жизни Эмеральды. Часы с кукушкой в углу отмеряли тягостные секунды. Она сидела в глубоком кресле и, вцепившись в подлокотники, наблюдала за грузным покачиванием маятника. Тяжелая болванка с низким свистом рассекала воздух. Часы тикали с каким-то особым значением, можно сказать, с ехидством. Эмеральда вся извелась. Габриэлла же преспокойно хрумкала яблоком, поглядывая в окно. Глядя на такую бесчувственность, Эмеральда почти ей завидовала: насколько все было бы проще, будь и у нее столь же приземленная и грубая натура. Для Габриэллы что бархат, что фланель – все одно. Вероятно, отсутствует какой-то орган, отвечающий за чувство прекрасного. Надо будет при случае поинтересоваться у мастера Блэка, где он находится.

Продолжая в безмолвном отчаянии следить за гипнотическим покачиванием маятника, Эмеральда вдруг представила, как Лаванда Крим нежно трется пятнистой щекой о мягчайший шарфик и как шелковые чулки обнимают упитанные ляжки Фуксии…

Кукушка с резким визгом вылетела из своего укрытия, подобно скорбному вестнику, и до предела натянутые нервы Эмеральды не выдержали.

Она вскочила, снова завязала банты под подбородком и решительно взялась за дверную ручку:

– Идем, Габриэлла. Господь свидетель, я пыталась оградить эту женщину от очередного унижения. Но ее упрямство и алчность этих девиц не оставили нам выбора!

* * *

Завидев Эмеральду, Эприкот помертвела, но к тому моменту, когда та подошла совсем близко, почти сумела справиться с собой:

– Доброе утро, госпожа Бэж, никак не ожидала вас здесь встретить…

– Вы неизменно будете встречать жильцов дома, если сидите на их крыльце. Если же вы хотели избежать столкновения со мной, вам следовало выбрать иное место для завтрака.

– Ох, ну что вы, я не хотела, чтобы мои слова показались… – далее последовало неразборчивое бормотание.

На шляпницу было больно смотреть. Пожалуй, она проявила излишнюю жестокость. Лишь осознание этого удержало Эмеральду от того, чтобы тотчас распрощаться с несчастным созданием. Напротив, она проявила чуткость и сострадание, делая вид, что внимательно слушает ее лепет. Мысленно она уже перебирала перчатки (ей непременно нужны те кофейные с перламутровыми пуговками, о которых она так наслышана) и примеряла чулки. Но вот, перейдя к шарфикам, замешкалась, выхватив из судорожного потока речи такие слова, как «венец творения», «вечность» и «защита от блох».

Эмеральда вслушалась и мысленно убрала шарфик, чулки и перчатки в шкаф.

Эприкот же понимала, что другого шанса ей не представится, поэтому включила все свое красноречие. Как могла убедительно она изложила план – тот, что поможет ей восстановить репутацию, спасет из пучины отчаяния, – и протянула эскизы.

Эмеральда скользнула по ним равнодушным взглядом. Потом посмотрела еще раз, уже внимательнее и наконец взяла их в руки (пальцы Эприкот тряслись так, что бусы на груди бренчали).

– Хм, – произнесла Эмеральда, а потом добавила, – хм-хм.

За одну секунду в голове Эприкот пронеслось столько мыслей, сколько хватило бы на весь остаток жизни: что означало это «хм-хм»? Было ли это то самое «хм-хм», что произносит палач, в последний раз примериваясь лезвием топора к шее осужденного, или «хм-хм», которое звучит из уст счастливой, но скромной девицы, готовящейся принять предложение руки и сердца? В общем, никому прежде еще не доводилось слышать столь судьбоносного междометия.

Эприкот затаила дыхание.

Эмеральда же испытывала замешательство, которое испытывал бы на ее месте любой человек, чья твердая, прямо-таки гранитная уверенность была только что поколеблена.

Признаться, эта женщина ее удивила… неужто Эмеральда слегка поторопилась с выводами? И неужели она только что заметила на ее челе проблеск прежнего гения?

Впрочем, еще рано о чем-то судить.

– Но вы уверены, что все получится? – уточнила она. – Признаться, ваше предложение, подкрепленное наглядными образцами, не лишено привлекательности… я бы даже сказала, вызывает интерес… – Эприкот порозовела от удовольствия и тут же побледнела от волнения. – Но я бы не хотела столкнуться с неприятными последствиями непродуманных действий.

– О, об этом можете не беспокоиться! Техническую часть я беру на себя. Все, что от вас требуется, – это ответить согласием. Скажите «да», и вы не пожалеете! Легкий кивок – вот все, что нужно, чтобы о вас и этом дне еще многие века говорили потомки!

Эмеральда, которая как раз собиралась сделать этот самый кивок, замерла.

– Потомки?

Насколько она знала, произведение потомства предполагало значительное расширение в талии, а она не для того с двенадцати лет носила металлический корсет с титановыми скобами, достигнув к восемнадцати годам вожделенных девятнадцати дюймов[21], чтобы отказаться от этого по прихоти какого-то мужчины!

– В смысле, человечество! – поспешила исправить недоразумение Эприкот. – Слава законодательницы мод окончательно закрепится за вами не только в Бузинной Пустоши, но и далеко за ее пределами.

Эмеральда снова задумчиво посмотрела на эскизы, погладила шероховатые страницы, провела пальцем по образцу… и внезапно почувствовала трепет – то особое дуновение, которое ощущала, прикасаясь к чему-то поистине выдающемуся. Она поняла, что держит в руках сто́ящую вещь.

Эприкот, наблюдавшая за ее реакцией, решила, что та склоняется к отказу, и поспешила добавить срывающимся голосом:

– Вас запишут в анналы истории.

– В анналы? Знаете, пока вы не сказали еще что-нибудь, что заставит меня передумать, я, пожалуй, отвечу согласием.

Эприкот пошатнулась.

– Вы… вы уверены?

Эмеральда милостиво улыбнулась:

– Не заставляйте меня жалеть о принятом решении.

– Я, я не подведу! Я… вы не пожалеете. – Эприкот готова была броситься на колени и в слезах целовать подол ее платья, но что-то ее удержало.

Эмеральда же вернула ей эскизы и, едва заметно кивнув на прощание, двинулась царственной походкой в сторону лавки, возле которой уже собралась очередь под предводительством сестер Крим. Никто из участников этой сценки даже не подозревал, что прямо сейчас пара прищуренных глаз внимательно наблюдает за каждым ее движением из-за стены соседнего дома. Отойдя на некоторое расстояние, Эмеральда замедлила шаг и чуть повернула голову:

– И помните: я на вас рассчитываю. Не разочаруйте меня, Эприкот Хэт.

И Эприкот каким-то шестым чувством поняла, что только что удостоилась особой милости, восстала из личного списка небытия Эмеральды Бэж.

* * *

Несколько дней спустя в дверь сестер Крим постучали. Фуксия в этот момент находилась в своей комнате и с крайней неохотой оторвалась от справочника «99 вернейших способов отомстить за поруганные надежды», но слезать с кушетки не пришлось – открывать пошла Лаванда. Поэтому она поудобнее подоткнула подушечку и продолжила свое занятие. Аккуратно обвела пункт № 7 («окатить негодяя ледяным презрением»), поставила вопросительный знак напротив «обрить его хомяка» (кота, пса, попугая – нужное подчеркнуть) и нарисовала сердечко рядом с «ограничить возможность передвижения до тех пор, пока объект не образумится».

Она задумчиво покусывала карандаш, сомневаясь в эффективности девятнадцатого пункта, когда в комнату без стука ворвалась Лаванда. От неожиданности Фуксия отгрызла и едва не проглотила кончик карандаша. Опомнившись, она тут же прикрыла справочник «Энциклопедией садовода», которую благоразумно держала на коленях, но Лаванда не обратила на это ни малейшего внимания.

Ее сестра, всегда такая рассудительная и благоразумная, была сама не своя. Лицо сияло от возбуждения, на щеках расцвели пятна сыпи, потеснив следы от укусов, а в руке она сжимала конверт.

– Есть! – воскликнула она, победно потрясая им. – Мы это сделали, Фуксия, наши труды были вознаграждены! Знаешь, что я сейчас держу в руках?

Фуксия вгляделась в бледно-лиловый конверт, скрепленный печатью в виде изящного ириса и помеченный «Лаванде и Фуксии Крим лично в руки», и ее сердце затрепетало от восторга:

– О, Лаванда, неужели это то, что я думаю?

– Откуда мне знать, что ты думаешь? – недовольно спросила Лаванда. – Но если ты все-таки думаешь правильно, то да, мы наконец протоптали дорожку в высший свет Бузинного общества!

Она подвинула Фуксию, села на кушетку и бережно вскрыла конверт. Внутри оказалось приглашение, написанное на превосходной веленевой бумаге[22] почерком самого модного наклона. Фиолетовые чернила, в целях скорейшего высыхания, были присыпаны золотистым песком, и, когда Лаванда извлекала листок, сверкающие пылинки сыпались с него, подобно пыльце фей.

Сестры, затаив дыхание, склонились над посланием.

Любезные сударыни,

Имею честь пригласить вас на ежегодный званый обед, который, по обыкновению, состоится последнего числа сего месяца в доме № 1 Делового переулка. Также довожу до вашего сведения, что в этом году вы были выбраны в качестве почетных гостей, кои будут допущены в означенный особняк накануне мероприятия, дабы присутствовать на закрытом показе наряда устроительницы (последний, по самым скромным оценкам, обещает быть поистине выдающимся). Что касается ваших собственных туалетов, льщу себя надеждой, что деликатные рекомендации вашего самого искреннего друга не останутся без внимания.

P.S.: Портшез будет выслан за вами накануне вечером. Однако прошу учесть, что количество мест в нем ограничено (одно), а посему настоятельно рекомендую заранее определиться с личностью той, кто пойдет на благородную уступку.

P.P.S.: Выражаю непоколебимую уверенность, что к означенному числу любезная Лаванда найдет способ извести досадные кожные изъяны, кои могут фраппировать особо впечатлительных гостей.

С наилучшими пожеланиями, Эмеральда Бэж, 1-я л. Б.П.[23]

Закончив читать, сестры обнялись и залились слезами счастья. Они еще долго предавались этому занятию, поливая друг друга свидетельствами восторга, пока наконец Лаванда не отстранилась, заявив, что теперь похожа на моряка, попавшего в шторм. Утерев последствия пережитого волнения, она поднялась, готовая немедля отправиться в аптеку за мазью. Внезапно ее взгляд упал на справочник, о котором Фуксия совершенно забыла.

– Что это? – нахмурилась она.

– Ах это… так, пособие по саморазвитию, – пролепетала Фуксия, пытаясь задвинуть «99 вернейших способов» под подушечку, но Лаванда ее опередила и, ловко выхватив справочник, принялась его листать.

– Это не то, что ты могла подумать, прочитав название, – засуетилась Фуксия, нервно покусывая губы.

– Разве названия придумывают не для того, чтобы человек понял, о чем книга?

– На этот счет есть разные версии, – уклончиво ответила Фуксия.

– Зачем это тебе?

– В сугубо теоретических целях.

Через минуту Лаванда захлопнула справочник и небрежно вернула его сестре.

– Какая несусветная глупость…

– Да нет же, – попыталась робко возразить Фуксия, – я слышала, некоторые из этих советов крайне действенны…

– Несусветная глупость выбирать, – пояснила Лаванда. – Я бы просто пошла по списку. Ну все, мне пора, нужно успеть до закрытия аптеки.

Она поднялась и недовольно оглядела влажные разводы на своем наряде, но ничего не сказала, ограничившись укоризненной гримасой.

– И да, – обернулась она уже в дверях. – Надеюсь, у нас не возникло разночтений касательно личности того, кто пойдет на благородную уступку?

– Разумеется, нет, – ответила Фуксия самым благородным тоном, попытавшись скрыть за ним разочарование.

Когда дверь за Лавандой закрылась, она позволила лицу приобрести чуть менее возвышенное выражение и вздохнула: как порой тяжко быть великодушной. Придется идти рядом с портшезом. С другой стороны, может, оно и к лучшему. Говорят, внутри них просто не продохнуть. Да и в случае нападения разбойников идущий рядом окажется в более выгодном положении, нежели пассажир. В конце концов, во всем есть свои преимущества.

Глава 17. О том, что иногда случается, когда целуешься с незнакомцами

На сегодня Твила закончила работу и теперь лежала возле болота, закинув руки за голову и разглядывая звезды. Искристые мерцающие точки, соединенные незримыми узами в самые немыслимые рисунки. Они перемигивались, исчезали, появлялись, сливались в танцующие дорожки и снова рассыпались сонмами лучистых крошек. Глядя на все это искрящееся великолепие, она пожалела, что ничего не смыслит в астрономии, а потому не может разгадать заложенного в этих небесных картах тайного смысла, так что остается просто любоваться. Впрочем, и этого было вполне достаточно.

Рядом о чем-то говорила Дитя. Сначала ее слова были понятными, а потом утратили смысл. Твила не сразу заметила, как вокруг что-то изменилось. В таких случаях принято говорить «все звуки исчезли, и время как будто остановилось». Но на сей раз все было с точностью до наоборот: она вдруг почувствовала на лице соленый ветер и услышала рокот накатывающих и разбивающихся о берег волн. Твила с удивлением приподнялась на локтях и обнаружила, что теперь лежит на берегу моря, в которое превратилось болото. Это открытие ее ничуть не удивило, напротив, привело в восторг – раньше она видела море только на картинках, а сейчас оно лежало прямо перед ней. Хотя слово «лежало» не совсем подходило, потому что вся эта громада колыхалась и гудела, растревоженная штормом. Ветер со свистом и низким ревом врезался в жидкие горы. Они то опадали, натыкаясь на невидимую преграду, то раскалывались надвое, то взбрыкивали черными барашками, с высеребренными луной гребешками, и разбивались о пороги на мириады брызг, с крошечными осколками луны внутри каждой.

– Дитя, ты это видишь? Ты знала, что в болоте есть море? – Твила заозиралась по сторонам, но подруги нигде не было.

Она осталась на берегу совершенно одна. Твила несколько раз позвала Дитя, но ветер лишь разнес эхо по плоской серой полоске суши, в которую теперь превратился склон. Берег простирался в обе стороны, и его окончание терялось в угольной дымке.

Слева начинался крутой подъем, переходящий в отвесную скалу. На ее вершине горел полночным глазом маяк. Тусклый оранжевый огонек перемигивался с луной и посылал кораблям луч, вспарывавший темноту, как леска – головку сыра. Рядом с маяком на фоне темно-фиолетового неба отчетливо проступала виселица. Обугленный остов шатался под порывами ветра, как уродливая птица, готовая вот-вот сорваться со скалы и взмыть в ночную высь.

Она была далеко, но скрип изъеденного ветрами и непогодой дерева разносился по всему пляжу, заполняя уши, заслоняя шум ветра и воды, отдаваясь в каждом уголке сознания. На непрочных балках покачивалась одинокая фигура в лохмотьях.

– Твила…

Она резко повернулась и увидела перед собой Дитя.

– Где ты была? Я тебя потеряла…

– Знаю, я тебя тоже.

– Обернулась, а тебя нигде нет.

– Тут, знаешь ли, легко заблудиться.

– Тогда я стала тебя звать…

– Да, я слышала. Поэтому и пришла.

– Дитя, – Твила помедлила, – почему у тебя на ногах кандалы?

– Ах это, не обращай внимания…

– Но у тебя же идет кровь. Тебе, наверное, больно и неудобно?

– Ничего, можно привыкнуть. Гляди!

Твила проследила за ее рукой и увидела, что море стихло. Но ровным оно оставалось недолго: очень скоро по поверхности побежали пузырьки, сперва мелкие, а потом все крупнее и крупнее. Они росли, лопались, и вскоре уже все море-болото бурлило, как похлебка из черных бобов.

– Что это?

– Не знаю, давай подойдем поближе.

– А что с ним? Так и будет там висеть? – Твила скосила глаза на висельника на скале.

– Ну да… если хочешь, позовем его с собой.

– А он что, не мертв?

– Конечно мертв, – удивилась Дитя. – Наверное, уже пару сотен лет. – А потом прищурилась и с видом знатока добавила: – Думаю, он был пиратом.

– А ты видела пиратов?

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

– Ну так что, зовем его или как?

– А он пойдет?

Дитя пожала плечами.

– Думаю, любому надоест так долго висеть на скале, так что, может, и пойдет. Но потом ему все равно придется туда вернуться.

– Давай попробуем. А как это делается?

– Да как обычно: просто зовешь по имени, как ты меня, и все… ой.

– Что такое?

– Я не знаю, как его зовут. Ну, попробуем наугад. – Дитя задрала голову к вершине скалы. – Эй, Парандр! – Тот не пошевелился. – Мирмиколеон? Киннамолг? Бонакон? Эал?

– Может, попробовать более распространенные имена?

– Вот сама и зови, – обиделась подруга.

Твила перебрала десятка полтора имен, которыми, по ее мнению, могли звать пирата, жившего пару веков назад, но тот так и не откликнулся.

– Похоже, не хочет с нами идти.

– Ну, может, он вообще иностранец, поэтому и не откликается, – успокоила ее Дитя. – Ой, сейчас самое интересное пропустим, побежали!

И они кинулись к кромке воды.

– Дитя, это ведь сон, да? – спросила Твила на бегу.

– Ну конечно.

– А чей?

– Общий, наверное.

Разговор пришлось прервать, потому что в этот момент самый высокий гребень взмыл ввысь, почти лизнув луну, опал, и вода с ревом и грохотом раздалась в стороны и вытолкнула на поверхность черное судно с массивной узорчатой кормой и высокими бортами. Три мачты, унизанные серыми облаками парусов, проткнули небо. Вода заблестела на вышлифованной долгой скачкой по волнам деревянной обшивке. Сбоку судна тянулись ложные порты, а два ряда окон пристроились на корме.

Танцующий в лунном свете корабль смотрелся поднявшимся из морских недр хтоническим чудищем с влажно поблескивающим хитиновым панцирем. Казалось, что и гальюнную фигуру[24] он подцепил носом по пути наверх. Это была свирепого вида дева с кривящимся ртом и щупальцами вместо рук и ног. Ими она обнимала борта, простирая их всюду: опутывала реи, впивалась в обшивку, обвивала палубу.

Когда очередной порыв ветра развернул корабль, словно монету, Твиле на миг почудилось, что вместо целых парусов хлопают рваные и измочаленные, а в корпусе зияют огромные пробоины, как у полусъеденной рыбешки. Но в следующий миг корабль снова стал целым, и она поняла, что обманулась игрой света.

– Мы должны ему помочь! – дернула ее за платье Дитя. – Его ведь сейчас потопит!

– Но что мы можем сделать? – прокричала в ответ Твила, силясь перекрыть ветер.

– Я знаю! – обрадовалась Дитя. – В моей родной деревне девушки во время шторма выворачивают платья наизнанку, чтобы отвести беду от тех, кто на море.

– И что, помогает?

– Не знаю, но можем попробовать!

– Давай!

Глупые вещи вовсе не кажутся глупыми во сне. Такими они становятся утром. Именно поэтому день и ночь несовместимы. И именно поэтому Твила вслед за Дитя сняла платье через голову и натянула его поверх нижней рубахи наизнанку. Проделывая это, она тщательно следила за тем, чтобы не поворачиваться к подруге спиной, – лопатка последнюю неделю зудела гораздо сильнее и доставляла массу неудобств. Вынырнув из горловины, Твила обнаружила, что море стихло: корабль, который больше не кидало из стороны в сторону, как ореховую скорлупку, замер на середине, покачиваясь и поблескивая реями. Установился полный штиль.

– Сработало! – Твила радостно повернулась к Дитя, но той больше не было рядом.

Она повертела головой, однако подруга пропала бесследно – наверное, проснулась.

Твила неожиданно огорчилась: та была бы рада узнать, что помогла кораблю и его команде. Хотя был ли на борту экипаж? Вдруг в сновидениях корабли обходятся без него? Она нетерпеливо обернулась к воде и тут же получила ответ на свой вопрос: от судна, которое теперь напоминало вырезанный из черной бумаги силуэт, отделилась небольшая плоскодонка с покачивающимся на носу фонарем. Огонек быстро приближался, и вскоре Твила уже смогла разглядеть незнакомца, который ею правил (хотя вообще-то он ничего такого не делал – просто сидел в ней).

Это был молодой парень, чуть старше нее, ладный и видный. Особо притягательным он казался в свете фонаря, загадочно смягчавшем черты. Искристые каштановые кудри и чуть вздернутый нос придавали ему озорной вид, но вот губы были плотно сжаты. Это даже хорошо, что он не улыбался, иначе Твила непременно влюбилась бы, а это обидно – влюбляться в сновидения.

Когда до берега оставалось с дюжину ярдов, лодка плавно остановилась, и парень, ловко перескочив через борт, направился к ней. Чем ближе он подходил, тем более знакомым казалось его лицо, хотя она была уверена, что прежде никогда его не видела.

– Это ты мне помогла? – крикнул он издалека, шлепая по воде.

– Не знаю… наверное. Я вывернула платье.

Когда он подошел вплотную, Твила смогла разглядеть его странные веснушки – они были бледнее кожи на щеках.

– Впервые про такое слышу.

– Я тоже раньше не знала, мне подруга подсказала, Дитя… у нее кандалы на ногах. Может, ты ее видел, она тоже стояла на берегу, но ушла… вернее, не ушла, а проснулась… а сама бы я ни за что не догадалась… я ведь и моря-то никогда не видела… хотя это вообще-то не море, а болото… знай я, что корабли плавают и по болотам, я бы непременно… – Твиле мучительно хотелось одного: исчезнуть из собственного сна. Ну почему даже наедине со своим сновидением она такая неловкая?

Но парень над ней не смеялся, просто стоял и слушал. А потом вдруг нагнулся, сказал «спасибо» и поцеловал.

На вкус поцелуй был как подтаявшее соленое мороженое. По затылку побежали мурашки, а коленки подкосились. Но его руки лианами обвили ее, не дав упасть, и тесно прижали к себе. От мокрой рубашки по всему телу начал расползаться холодок. Сердце стучало: было волнительно, немножко страшно и немножко стыдно целоваться с незнакомцем. А еще Твила внезапно порадовалась, что Дитя сейчас нет рядом.

– Вообще-то я ничего особенного не делала… – пробормотала она, отстраняясь, чтобы отдышаться, – я лишь…

– Ты сделала главное, – сказал он совершенно серьезно, – помогла мне причалить. Помогла нам обоим.

– Кому обоим? – хотела спросить Твила, но он уже снова накрыл ее рот своим и прижался всем телом так сильно, что стало почти больно.

А потом, не дав ей опомниться, повалил на спину и придавил к земле, буквально впечатывая в нее. Твила замычала и попыталась его оттолкнуть, но не тут-то было: он вдруг сделался неимоверно тяжелым, как гранитная скала. Она едва могла дышать, горло стиснуло, а скулы, которые он сжимал ледяными пальцами, целуя ее, свело судорогой. Мысли замелькали испуганной вереницей, а сердце в панике заколотилось о ребра, как рыбешка. В ушах шумело, и она перестала слышать что-либо, кроме этих ударов, набатом сотрясавших все тело.

Внезапно сквозь пелену паники и боли до нее дошло: бьется лишь одно сердце – ее собственное. От груди моряка исходил только холод. Едва эта мысль протиснулась в трещавшую от напряжения голову, готовую вот-вот лопнуть и разлететься на тысячу осколков, как накативший страх придал ей сил: она что было мочи вцепилась в его лицо и сумела наконец чуть отвернуть голову вбок, чтобы глотнуть воздуха. Вдох полоснул гортань ледяной пилой.

В этот момент лунный свет упал на его лицо, и Твила закричала не своим голосом. Парень изменился до неузнаваемости, от прежнего облика не осталось и следа. Теперь на нее смотрели глаза с белесыми дисками зрачков, в которых отражалось ее искаженное лицо; в волосах моряка блестела чешуя, а кожа посинела. Он снова потянулся к ней, и Твила, визжа, вцепилась ногтями в склоненное лицо, пытаясь оттолкнуть и скинуть с себя это неподъемное тело. Но пальцы провалились, оставив на его щеках и подбородке глубокие царапины-дыры.

Он снова накрыл ее губы поцелуем, и Твила уже не чувствовала ничего, кроме сводящего с ума отвращения и ледяной тяжести. Минуту ей казалось, что она сейчас задохнется, а потом горло засаднило так, будто по нему из желудка тащили погнутый якорь. Внутри что-то заклокотало, рот заполнился солью, и она начала захлебываться. А в следующий миг тело на ней обмякло, прижимавшие ее руки безвольно повисли, и оболочка, отделявшая человека на ней от бесплотной вселенной сна, прорвалась, окатив ее целым ушатом воды.

Проснулась она, продолжая захлебываться и отхаркивать воду. Стоявшая над ней Дитя трясла ее за плечи и тоже была совершенно мокрой. Твила перекатилась на бок, давясь и судорожно сплевывая остатки горькой морской воды. В горле что-то клокотало, мешая и царапая, как вставшая поперек рыбья кость. Твила надсадно закашлялась и почувствовала, как это что-то с трудом сдвинулось, потом болезненно колыхнулось и начало протискиваться вверх по горлу, а из него выскочило в рот, поранив щеку. Она подтолкнула это что-то языком и выплюнула на траву рядом с собой темный плоский кругляшок.

Дитя, опустившись рядом на колени, хлопала ее по спине, приговаривая: «Ну-ну, тише-тише».

– Почему ты мокрая, Дитя? – спросила Твила, когда наконец смогла дышать.

– Потому что идет дождь.

Твила подняла голову и поняла, что Дитя преуменьшила: шел ливень, и обе они уже вымокли до нитки. Неловко повернувшись, она сгребла выпавший из горла кругляшок вместе с травой и землей и села.

– Что случилось? – спросила Дитя.

Задавая этот вопрос, люди вряд ли ожидают услышать: на мне лопнул мертвый моряк, приплывший в мой сон на корабле-призраке и едва не удушивший меня. Поэтому детали она опустила.

– Корабль, мне приснилось, что…

– Да, знаю, я ведь тоже там была, – напомнила Дитя, – что было потом? Вывернутое платье сработало?

– Да, буря стихла…

– А экипаж? На корабле кто-то был, они спаслись?

– Да, наверное… если так можно сказать. Там был всего один человек.

– Ты его знаешь?

– Нет, никогда прежде не видела.

– Что ему было нужно, он сказал?

Твила разжала ладонь и посмотрела на лежавший на ней предмет. Это была старая, погнутая с одного боку монета с изображением воинственной девы с щупальцами вместо рук и ног. С краю была просверлена неровная дырочка – видимо, монету носили на шее в качестве талисмана.

– Нет… но, кажется, я знаю, кто он и зачем приплыл.

Дитя взяла у нее монету и повертела в руках, разглядывая.

– Думаю, я тоже знаю… так он просто отдал тебе монету и попросил передать ей?

– Не совсем… вообще-то было довольно больно, – призналась Твила.

Неудивительно, что ее горло едва не разорвалось: по нему сквозь сон протащили с того света монету. Сейчас было уже гораздо легче, хотя по-прежнему саднило. Кстати, мог бы и повежливее это сделать. Но она сама виновата: нечего целоваться с незнакомцами, пусть даже и в собственном сне.

– Мужчины! – вздохнула Дитя. – Вечно им нужно все усложнять! Неужели не мог просто попросить?

Твила скосила глаза на подругу. Она сомневалась, что та что-то знала о подобных сложностях, но промолчала, чтобы не обижать ее.

– Ты как, сможешь идти?

– Да, я в порядке, сейчас…

Дитя помогла ей подняться, и Твила выпрямилась, шатаясь. Голова кружилась, перед глазами плясали мушки, но ей было определенно лучше, чем пять минут назад.

Она оглядела Дитя:

– Ты совсем из-за меня промокла, пойдем.

– Ты тоже. Кстати, у тебя на губах кровь.

– Хм, наверное, прикусила.

Дитя не стала задавать лишних вопросов про поцелуй, и Твила мысленно поблагодарила подругу за деликатность. Они поспешили наверх. Уже готовясь раздвинуть мокрые ветви, Твила в последний раз оглянулась через плечо и замерла. Вокруг пузырились лужи, но поверхность болота оставалась гладкой, как забытое великаном зеркало.

– Гляди!

– Да, я вижу, побежали!

Они нырнули в заросли и принялись продираться сквозь кусты к дороге.

– Кстати, во сне ты сказала, что пришла, потому что услышала, как я тебя зову.

– Да, хорошо, что меня и тут и там зовут Дитя.

– А иначе бы не услышала?

– Неа…

– А что, во сне человека могут звать как-то по-другому?

– Конечно! Во сне человек и вовсе может быть не человеком. Вообще кем угодно!

– Знаешь, мне уже которую ночь снится Ланцет. Он все пытается сказать, как его зовут, но я никак не разберу.

– Уже несколько раз пытался? – переспросила Дитя.

– Да…

– Тогда обязательно узнай. Похоже, для него это важно. К тому же тогда ты сама сможешь звать Ланцета.

Наконец они выскочили на проселочную дорогу. Небо нависло тяжелым свинцом, грозовые снопы пара плыли низко над землей, почти упираясь в затылок, а росшая вдоль обочины бурая трава танцевала от барабанящих по ней капель.

Казалось, вода была повсюду: мокрые волосы липли к спине и рукам, платье набрякло тяжелым мешком, в башмаках хлюпало. Твила несколько раз поскользнулась, а потом скинула неудобную обувь, то же сделала и Дитя. Подхватив башмаки и взявшись за руки, они припустили к деревне, задыхаясь от быстрого бега и хохоча от переполнявшего их чувства.

Небесную обшивку то и дело вспарывали молнии и сотрясал, подобно гигантскому сердцу, гром. Свежий, до рези в носу, воздух забивался в ноздри, а струи дождя хлестали лицо и трепали волосы, и тем не менее было совсем не страшно. Внутри все трепетало от какого-то дикого первобытного восторга: Твиле казалось, что она и сама растворяется в дожде, сливается с окружающим миром, пропускает грозу через себя и становится ее частью.

На бегу она широко раскинула руки, хватая ртом пресные капли. В эту минуту ей казалось, что она может воспарить в небо.

* * *

У входа в деревню они расстались, и каждая побежала к себе. Твила влетела в ворота и, прежде чем зайти в дом, подставила ноги под льющийся с крыши поток дождя. Немного смыв грязь, она поспешила внутрь. Тяжелые башмаки кинула в угол возле двери.

На шум из кабинета выглянул мастер.

– Где ты была? Такая непогода…

– Мы гуляли с Дитя, а потом… попали под дождь.

– Губы все синие, ну-ка к огню, живей!

Он подтолкнул ее к жарко натопленному очагу, и Твила с благодарностью прильнула к теплой стенке, грея руки над потрескивающим пламенем и потирая покрытую мурашками ногу другой.

Ее бил озноб. С волос, платья, ресниц текло.

– Снимай одежду, чтоб не застудиться. Сейчас принесу одеяло.

Когда он вышел, Твила принялась стягивать платье и только тогда заметила, что она надето наизнанку. Тяжелая ткань липла к телу холодной влажной коркой, не желая расставаться с кожей. Наконец ей удалось его скинуть, и Твила осталась в одной нижней рубашке.

* * *

Эшес вернулся в комнату и замер. Твила стояла напротив очага, наклонив голову, и сушила волосы. Маленькие пальчики быстро перебирали длинные темные пряди, вороша и стряхивая их. Расцвеченные огнем искристые капли летели во все стороны и, шипя, гасли об угли.

Услышав его шаги, она резко разогнулась, откинув назад тяжелый черный каскад. Волосы прочертили в воздухе дугу и рассыпались по плечам и спине влажной угольной дымкой, окутав ее до самого пояса.

Скомканное платье валялось рядом на полу, а сама она стояла в одной лишь исподней рубахе почти до пола. Огонь, горевший за спиной, очертил ее контур кованым золотом, а кожа светилась, как матовое стекло. От мокрой ткани и волос поднимался пар.

У Эшеса перехватило дыхание. Это была Твила, и в то же время не она. В ней что-то поменялось, из-за чего он ее не узнавал.

Она протянула руку за одеялом, но, видя, что он не трогается с места, сама направилась к нему, похожая на тонкую белую свечу с черным пламенем волос. Маленькие ножки переступали, казалось, вовсе не касаясь пола, а за ними свечным воском тянулись капли дождя. Смотревшие на него глаза светились в полутьме болотными огоньками. Твила подошла совсем близко, и стали видны расходившиеся от зрачков тонкие зеленые ниточки, с запутавшимися в них янтарными крапинками. От нее пахло влажным небом, землей и печеньем с молоком.

– Можно?

Она протянула руку, и Эшес, наконец спохватившись, накинул ей на плечи одеяло и принялся нарочито грубо растирать спину и руки. Потом отстранился, но черная паутина волос не хотела его отпускать, цепляясь за лицо и одежду.

– Почему здесь так тихо? – шепотом спросила Твила.

– Охра уже ушла, а Роза сегодня ночует у подруги, – почему-то тоже шепотом ответил он.

– Значит, в доме больше никого… только мы?

В наступившей тишине было слышно, как прошуршал выпавший из очага уголек и как дождь барабанит о ставни.

– Больше никого…

Это его отрезвило. Эшес прочистил горло и отступил назад. А она осталась на прежнем месте, глядя на него и будто чего-то ожидая. Этот взгляд его разозлил.

– Ну, ты грейся, а я пойду проверю ворота.

– Я их закрыла…

Ничего не ответив, Эшес подхватил куртку, свистнул Ланцету и вышел наружу. До самой ночи он, как последний дурак, бесцельно бродил по безлюдным улицам Пустоши, окутанным плотной пеленой тумана, под яростными струями дождя.

* * *

Когда он вернулся, Твилы внизу уже не было, а очаг почти погас. Наверное, пошла спать. В кресле лежало забытое одеяло. Эшес подхватил его и прямо в мокрой одежде прошел к себе наверх. Закрыв дверь комнаты, он повернулся к кровати и замер. Из складок постели на него, не мигая, смотрели два мерцающих зеленых глаза. Секунду он не мог пошевелиться. А потом силуэт сверкнул слепыми изумрудами, раздалось шипение, и гибкое уродливое тело изогнулось.

Он взмахнул рукой:

– Кыш!

Кошка маленькой пантерой прыгнула с кровати на окно, а оттуда – наружу. Послышался скрежет коготков, удаляющееся мяуканье, а потом все стихло.

Эшес раздраженно высек огонь и зажег свечу. На смятой постели лежал крохотный сверток, запечатанный серебристым сургучом. Он сломал печать.

Доброй ночи, милый Эшес,

Думаю, настала пора поближе познакомиться с нашей маленькой обитательницей Пустоши. Не так давно случай свел нас вместе, и, признаться, я была заинтригована. А еще страшно разочарована и огорчена, узнав, что ты ничего ей обо мне не рассказывал. Не могу передать всей глубины охватившего меня отчаяния! Я-то полагала, что занимаю в твоей жизни чуточку больше места и заслуживаю хотя бы мимолетного упоминания… Но я прощаю тебе эту бестактность и в доказательство того, что все обиды забыты, приглашаю вас обоих в эту пятницу к себе на ужин. Считай это крошечным искуплением за причиненное расстройство. Грин за вами заедет.

Тихих и безмятежных снов,

Мараклея

Эшес, не торопясь, порвал письмо на тонкие ленты и стряхнул их на пол. А потом резко задул свечу и, не раздеваясь, упал на постель. Рука нащупала что-то мягкое и теплое – одеяло с запахом сдобы и болотных огней. Он зарылся в него лицом и вдохнул аромат.

* * *

Этой ночью Твиле больше не снились мертвые моряки, призрачные корабли и погнутые монеты. Ей приснился мастер. Будто он пришел в комнату, сел на тюфяк и протянул ей черный тюльпан с трепещущими, как крылышки бабочки, лепестками.

Наутро она совершенно не помнила свой сон. Осталось лишь смутное ощущение чего-то волнительного.

Междуглавие

Пелена мглы и дождя стерла привычный мир, изгнала из него цвета и превратила в одно мутное пятно, с мечущимися по краям тенями. Косые струи падали на дорогу, размывая ее и пожирая окружающий пейзаж.

Возникший на кромке видимости силуэт сперва можно было принять за очередную брешь во влажной завесе. Но вот контур очертился, послышалось приглушенное звяканье сбруи, и прямо из черноты выехал всадник.

Завидев впереди скопления крыш, он повернул туда. Остановившись возле постоялого двора на краю деревни, быстро привязал коня, шагнул к крыльцу и трижды требовательно стукнул в плотно закрытые ставни.

Внутри послышалось неровное шарканье, кто-то пробормотал: «Расстучался тут!», а потом взвизгнул отодвигаемый засов, и в проем высунулась недовольная физиономия старика. Из носа и ушей у него торчали седые пучки, а голову прикрывал мятый фланелевый колпак с нитками на месте оторванной кисточки. Повыше подняв свечу, старик смерил запоздалого путника недовольным взглядом.

– Мест нет, – буркнул он и собрался захлопнуть дверь, но мужчина ловко подставил ногу в дорожном сапоге.

– Я ищу хирурга.

– Нет здесь хирургов, поищи в другом месте.

Хозяин повторил попытку захлопнуть дверь, для чего хорошенько приложил ею того по ноге, но в зазор просунулась рука в перчатке. Войти мешала лишь дверная цепь. Незнакомец наклонился к самой щели, с полей его шляпы капала вода, но лица не было видно – только зубы и глаза поблескивали в темноте.

– Его зовут Эшес Блэк.

– Сказал же, нет в нашей деревне таких, поищи в соседней.

– Он из Бузинной Пустоши…

Услышав название, старик испуганно вскинул глаза, и даже нитки на его колпаке затряслись. Он глянул на коня за спиной незнакомца и сглотнул. К седлу был приторочен большой темный баул с серебряными пряжками.

– Не знаю я про это, господин, ничегошеньки не знаю! Господом Богом заклинаю, пустите дверь!

– Кто там, Онагр?

В проеме мелькнули папильотки и две круглых щеки.

– А ну вернись в постель! Вот ведь неуемная баба!

– Может быть, вы мне поможете, сударыня? – Голос бархатом скользнул из-под шляпы.

– Она об этом месте ни сном ни духом, господин! Мы всего лишь простые…

Тут старик снова что-то увидел за его плечом, и на этот раз поседели его глаза, а сношенные, как старые стельки, губы беззвучно зашевелились.

Незнакомец тоже обернулся: там из нитей дождя и мрака сплелся силуэт огромного черного пса. Мягко переступая лапами, он шел по дороге прямо в их сторону, и разрезавшие небо молнии отражались в его глазах огоньками.

Старик тут же воспользовался секундной заминкой и захлопнул дверь. Скрипнул задвигаемый засов, и кто-то, всхлипнув, привалился к косяку с другой стороны.

Мужчина сделал шаг навстречу псу. Зверь замер в дюжине ярдов от него, а потом повернулся туда, откуда пришел, и кинул на него выжидающий взгляд.

– Так ты явился за мной? Чтобы отвести в Пустошь?

Глухой отрывистый лай.

Мужчина улыбнулся.

– Хороший песик.

Глава 18, в которой Охра плачет, а мастер кричит на Твилу

Запах гари Твила почуяла еще на лестнице. Она вбежала в кухню и тут же закашлялась: все помещение было заполнено густым черным дымом, который валил из котелка. Продолжая кашлять и прикрывая глаза и нос рукавом, она бросилась к нему и, подхватив на ходу полотенце, сняла с огня. Еще немного помахав тряпкой, чтобы разогнать дым, она заглянула внутрь и увидела лишь черные ошметки.

– Твила…

Едва не подпрыгнув от неожиданности, она обернулась и увидела Охру. Та сидела на полу под полками с кухонной утварью, прислонившись к стене и подтянув коленки к груди, совсем как девочка. Вокруг синими льдинками рассыпались осколки стекла. Соль мерцала алмазной крошкой на грязном полу.

Твила приблизилась к ней и опустилась рядом. Охра подняла на нее невидящие глаза.

– Охра, – она тронула кухарку за рукав, – у тебя кровь.

Та опустила взгляд и будто впервые увидела свои руки. Они были сплошь в порезах, а в правой руке она все еще сжимала острый синий осколок. Твила мягко вынула его, и Охра с удивлением посмотрела на свою ладонь, а потом подняла на нее глаза.

– Я не специально, – пролепетала она, – правда, я не знаю, как это вышло… Я пришла утром на кухню, как обычно, и поставила вариться кашу. А потом думаю: дай-ка спеку пирог со свиным паштетом, еще четверть круга осталось… но тут же вспомнила, что замочила накануне изюм, и решила сделать с изюмом. Потянулась к полке за деревянной скалкой, ну, ты ее знаешь, такая длинная и узкая… ею удобнее всего тесто раскатывать… гляжу, а там… это, – Охра кивнула на осколки и, рыдая, уткнулась ей в плечо. – Я не специально, – твердила она, – не знаю, как это вышло… я ведь ее и пальцем не тронула, она уже была такая, рассыпавшаяся, когда… я… пришла… и… открыла шкаф… правда, – всхлипы контрапунктом прошивали каждое следующее слово, – ты… же… знаешь, как я ее… берегла, ну, подтверди! – Она с надеждой заглянула Твиле в глаза и заторопилась, будто оправдываясь: – Пылиночки с нее сдувала, уж так охраняла… я бы… ни за что… ее… не разбила…

– Знаю, Охра, я все это знаю, – Твила погладила ее по голове и промокнула блестящие от слез мягкие щеки. – Ты здесь ни при чем.

– А кто… тогда… при… чем? Ведь это из-за меня…

– Это не ты разбила скалку, никто бы лучше тебя ее не уберег. Так произошло, потому что… – Твила мягко отстранилась и порылась в кармане, – вот, это просили передать тебе.

Охра, резко прекратив всхлипывать, уставилась на жестяной кружок на ее ладони. Потом бережно, будто боясь, что и он рассыплется в стеклянную труху, стоит только коснуться, взяла его.

– Значит, ты видела моего Вилли? – спросила она безо всякого удивления.

– Да. Вчера вечером.

– Но… почему он пришел к тебе, почему не пришел… попрощаться со мной?

– Наверное, не мог. Уверена, ему и так нелегко было это сделать, но он бы очень хотел…

– Нет, – перебила ее Охра глухим голосом, – ты не понимаешь. Все это случилось из-за меня.

– Охра, не ты топишь корабли, такое случается.

Кухарка подняла на нее воспаленные глаза, в которых стеклом застыли слезы. Это страшно – видеть человека, который больше не может плакать.

– А ты знаешь, с чем он уплыл? С материнским проклятьем, вот с чем! – Лицо Охры исказилось, а потом разгладилось, и голос, когда она заговорила, был совсем другим, звучал откуда-то из глубин памяти. – Вилли всегда мечтал о море, с самого детства. Говорил: «Вот возьмут на корабль, и сразу уплыву». А я, когда это слышала, всегда очень ругалась… потому что боялась, так страшно боялась, ты себе представить не можешь, Твила! Что вот возьмет мой мальчик и взаправду уплывет. И что мне тогда делать? Да где ж это видано, чтобы дети сами решали свою судьбу! – Охра горько усмехнулась и покачала головой. – Родителям-то оно всегда виднее, они-то знают, что для них лучше. Вот и мой Вилли должен был стать плотником, как и его отец… так что ругала его за глупые бредни, а в душе-то, в душе всякий раз мертвела от страха, что настанет-таки этот день, и уплывет от меня мой мальчик… Он был чуть постарше тебя, когда его взяли на корабль.

Твила постаралась восстановить в памяти самый первый образ явившегося ей моряка, но перед глазами упорно маячило синее лицо…

– Наверное, лет восемнадцать?

– Семнадцать, ему было семнадцать. Ты ведь его видела? Правда, красавец?

Твила поспешно кивнула:

– Да, Охра, мне сразу его лицо показалось знакомым. Он очень на тебя похож.

На губах кухарки промелькнуло подобие улыбки. Она повертела монету.

– Она была с ним с самого детства, это я ему подарила, когда было годков пять. Он всегда носил ее на шее, как амулет… перед отплытием пришел прощаться, а я, помню, так и не вышла. Велела отцу сказать, что ушла к соседке. Он оставил на столе эту скалку и ушел… а я, представь, Твила, я ведь пришла на пристань, пряталась за доками до самого того момента, пока его корабль не сделался во-о-от такой малюсенькой точкой на горизонте, не больше этой монетки… и тогда еще продолжала смотреть. Кто же знал, что это была наша последняя встреча? Мой Вилли уплыл, так и не узнав, как сильно я его любила, и унося с собой только вот эти мои последние растреклятые слова, за которые казнила себя каждую минуточку последующей жизни…

Стекло дрогнуло, и беззвучные слезы снова заструились по резко постаревшим щекам.

– Охра, он знал, он все это знал! – Твила порывисто обняла кухарку и прижала ее голову к груди. – Поэтому и пришел вчера, и отдал эту монету. Он уже давным-давно тебя простил и хочет, чтобы и ты себя простила!

В минуты такого горя можно слышать, как воет душа. Вот и Охра сотрясалась так, будто слезы лились из каждой точки тела.

– Не должны родители проклинать детей, Твила, и не должны дети умирать раньше родителей, это… это неправильно! Так неправильно! – беспомощно повторяла она, пока Твила ее укачивала. – Когда у тебя будут свои дети, почаще говори им, что ты их любишь, обязательно говори! А иначе как они узнают?

– Они знают, Вилли знал…

– И никогда, слышишь, никогда не ссорьтесь, если кому-то из вас предстоит дорога…

– Ш-ш-ш…

Они сидели на полу, среди синих осколков, дыма и рассыпанной соли, пока наконец рыдания Охры не начали стихать.

Потом она шевельнулась, отстранилась и с кряхтением поднялась. Твила поддержала ее.

– Может, вернешься сегодня к себе? Отдохнешь немного? – предложила она. – Мы сами справимся. Я даже попробую приготовить кашу, я ведь не раз видела, как ты это делаешь.

Охра слабо улыбнулась и покачала головой:

– Лучший способ прибраться в душе – это, для начала, навести порядок в помещении.

Она провела рукой по глазам, а потом деловито и почти по-прежнему отряхнула фартук и огляделась, прицеливаясь наметанным глазом, с чего бы начать.

В этот момент где-то наверху кто-то закричал, потом что-то упало и рассыпалось с металлическим звоном. Раздались гулкие шаги – казалось, ходят прямо по голове.

– Не дергайся так! – прогремел голос мастера. – Я тебе зуб, а не спинной хребет удаляю!

Минуту стояла тишина, а потом крик повторился, кто-то застучал пятками по полу, вырываясь, последовала короткая возня, и мастер сердито рыкнул:

– Или не мешай работать или вали отсюда ко всем чертям! В следующий раз трижды подумаешь, прежде чем всякую дрянь жрать!

Судя по торопливому топоту, пациент решил воспользоваться вторым предложением. Хлопнула входная дверь. Снова раздался металлический звон, как будто кто-то в досаде кинул использованный инструмент в железную ванночку.

– Он все утро такой, – прошептала Охра, – не знаешь, что стряслось?

– Нет, – растерялась Твила, – кажется, вчера вечером все было хорошо.

– Ну, пойди погляди, что там с ним.

– Давай я лучше тебе на кухне помогу. – Твила попыталась забрать у Охры швабру, но кухарка не дала.

– Лучше-ка ты к мастеру поднимайся, пока он там всех пациентов не распугал. Когда ты рядом, он всегда как-то спокойнее становится…

– Да? Не замечала.

Твила отправилась наверх, оставив кухню заботам Охры и недоумевая над ее последними словами: спокойнее становится? А она не ошиблась?

* * *

Охра ошиблась, потому что весь этот день, стоило Твиле показаться в пределах видимости, мастер просто закипал. Даже его лицо, обычно бледное, несмотря на смуглость, приобретало зловещий бронзовый оттенок. Но при всем при этом далеко он ее не отпускал, будто находя удовольствие в том, чтобы лишний раз помучить и ее, и себя – созерцанием ее неловкости.

Кажется, никто из пришедших сегодня пациентов (раз в неделю мастер принимал в операционной) не ушли с тем, зачем пришли.

А началось все с того, что, поднимаясь от Охры, она услышала его крик:

– Твила! Это ты? Живее сюда, помоги!

Когда она заглянула в операционную, он как раз вправлял вывих плеча колеснику, которого задело упавшей телегой. Бедняга был весь желтый, на лбу блестела испарина. Он с видимым мучением скосил на нее мутные глаза и промычал что-то нечленораздельное сквозь зажатый в зубах деревянный кляп, видимо, умоляя спасти его.

Мастер раздраженно вскинул глаза:

– Почему так долго? – И с хрустом вправил тому сустав.

Твиле хотелось зажать уши: кляп не заглушил вопль несчастного.

– Я и так на тебя весь джин извел! – прикрикнул на страдальца мастер, отходя и вытирая руки о фартук. – Что я могу поделать, если белладонна закончилась? У тебя тут еще щепки застряли. Твила, подай-ка пинцет. Я что, нож для обрезания просил?! Прикажешь ему обрезание сделать? – Колесник испуганно замотал головой и судорожно задергался, пытаясь освободиться из кресла.

– Сейчас… простите… – Твила торопливо перебирала блестящие железки.

– Расширитель шейки матки? Отлично! Самое то в его случае!

– Простите, простите, мастер, – бормотала Твила, – вот!

– Ну, наконец-то! И где, черт побери, Розу носит? Она бы знала, что делать… никакого от тебя проку, только мешаешься! И Ланцет как в воду канул… Куда это ты пошла? А ну стой, подержи вот тут.

И так каждый раз. Все повторялось, как в ужасном сне, из которого не вырваться: пациент приходил, мастер на нее кричал, Твила все путала, он кричал еще громче, и от этого она совсем терялась.

В промежутке между пациентами он выгнал ее из операционной, вышел во двор, вернулся с каким-то кулем и, пошуршав внутри, снова ее позвал. Твила вошла и похолодела. На кушетке лежал кто-то, накрытый простыней, – только ботинки наружу торчали. Так обычно накрывают покойников. Она сглотнула, вдруг представив, как мастер заставляет ее анатомировать труп. Подумать, откуда последний мог взяться в их доме, она не успела, потому что он сдернул простыню. Под ней оказалось самое обычное соломенное чучело, какие ставят в огородах от птиц. Только ноги были отделены от туловища. Заявив, что ей пора научиться помогать ему с пациентами, мастер велел их пришить. Сам встал сзади и все время дышал в затылок. Из-за этого Твила так разнервничалась, что пришила правую ногу на место левой. Следующие десять минут глотала слезы, пока мастер орал.

К обеду весть о том, что хирург не в духе, видимо, разнеслась по деревне, потому что во второй половине дня к ним больше никто не совался. Пациенты решили страдать молча, дожидаясь, когда он остынет.

Последним пришел плотник с торчавшим из руки железным штырем. Но даже в таком состоянии нашел в себе силы встать на ее защиту:

– Ты бы это, полегче с девушкой-то, а, мастер. Кто ж поймет во всех этих твоих блестяшках да иголочках. Она ж не ученая.

– А ты чего вмешиваешься? – Мастер сердито шваркнул инструмент о ванночку. – Нашелся защитник!

Тот флегматично пожал плечами и мужественно дотерпел экзекуцию. В конце Твила опять чем-то вывела мастера из себя, и когда плотник уходил, он все еще кричал на нее.

Она хотела выбежать из операционной, но не успела и расплакалась прямо там. Мастер резко замолчал и удивленно воззрился на нее:

– Почему ты плачешь?

– Потому что вы меня ненави-и-идите, – всхлипывала Твила. – А я не знаю почему. Скажите, что я такого сделала, и я все исправлю…

– С чего ты взяла? – еще больше удивился он.

– Вы весь день на меня кричите…

– Да? А я и не заметил…

– …а еще называете безрукой и ни на что не годной…

– Ну все, ладно, будет тебе.

Мастер попытался похлопать ее по плечу, но, заметив, что вымазал ей платье кровью плотника, тут же убрал руки.

– Только не ненавидьте меня, пожалуйста. – Твила подалась вперед, обвила его руками и уткнулась лицом в грудь, – я не выдержу, если вы будете меня ненавидеть. Скажите, что мне сделать, и я все сделаю!

– Да как бы я мог тебя ненавидеть, даже если бы хотел, – вздохнул мастер и на этот раз погладил ее по голове. – А исправить ты уже ничего не можешь.

Твила подняла голову и заглянула ему в глаза:

– Но вы правда не сердитесь?

– Нет… по крайней мере, не на тебя.

Она стиснула его руками изо всех сил и зарылась лицом во взмокшую рубашку, слушая, как бьется сердце.

– Я так рада, – залепетала она, – потому что не знаю, что бы я тогда стала делать. Я так вам благодарна, так благодарна! Если бы не вы, я бы обязательно умерла. А вы спасли мне жизнь… а потом приютили… и всегда были так добры! И я вам так благодарна, без вас я бы умерла…

– Ну, будет тебе, – забормотал мастер, неловко поглаживая ее волосы. – Без тебя я бы, конечно, не умер: сердечная мышца еще крепкая, и хронических заболеваний нет, но и я к тебе привязался. И рад, что ты пришла в мой дом, Твила.

– Правда?

– Правда. А теперь иди и умойся, чтобы я мог отругать тебя еще раз.

– За что?

– За то, что не рассказала про встречу с баронессой.

Твила отстранилась.

– Откуда вы знаете?

– Получил от нее письмо. Так почему ты мне ничего не сказала?

– Боялась, что вы будете сердиться.

– Я и сержусь.

– Вот видите!

– Но сердился бы немного меньше, узнай я об этом раньше, и не от нее, а от тебя.

– А еще не хотела вас расстраивать…

– Что ты имеешь в виду?

Твила замялась:

– Мне показалось, вам это будет неприятно, потому что баронесса сказала, что знает один ваш секрет.

Мастер слегка побледнел, но, когда заговорил, голос звучал спокойно:

– Да? И она сообщила, какой?

– Нет. Просто сказала, что вам из-за него стыдно. Вот я и не хотела лишний раз напоминать.

– Что ж, на то они и секреты, чтобы за них было стыдно.

– А зачем она вам написала?

– Ее светлость приглашает нас к себе на ужин.

– Нас?

– Да, тебя и меня, в эту пятницу.

Твила опустила голову, чтобы скрыть радостный блеск в глазах. За него ей бы еще сильнее досталось.

– Но мы ведь не пойдем?

– Пойдем.

Ответ прозвучал так мрачно, что она невольно подняла голову.

– Зачем, если вы не хотите?

– Потому что меня никто не спрашивает. Тут нельзя не идти.

– Но…

– Никаких «но», и хватит об этом. Просто готовься, что в пятницу мы едем к ней. А теперь иди, мне нужно навести здесь порядок.

В дверях Твила вспомнила еще об одной вещи и обернулась:

– Мастер…

– Да?

– У меня нет платья, чтобы ехать к баронессе.

– Это ужин, а не чертов бал! То, что на тебе сейчас, вполне сойдет.

Твила выскользнула из операционной, пока он снова не вышел из себя. На крылечке она оглядела свой наряд: дешевая ткань истрепалась на рукавах, свисая бахромой, а спереди платье было сплошь усеяно маленькими дырочками, которые, сколько ни штопай, снова появлялись.

Твила вздохнула. Ну, раз мастер сказал, что сойдет…

Глава 19, в которой мастеру угрожает смертельная опасность

Возвращаясь в тот вечер с болота, Твила по дороге наткнулась на Валета. Его удивление от их случайной встречи было настолько велико, что натолкнуло на мысль о неслучайности встречи. По правде сказать, в последнее время эти столкновения происходили чуть ли не каждый день, но Валет всякий раз поражался так, будто они жили в противоположных концах Вселенной, а не в одной деревне. А началось все после ее знакомства с баронессой. В общем, Твила серьезно подозревала, что сказитель решил таким ловким способом провожать ее домой, дабы охранять в пути от множества чудовищных опасностей, неизменно подстерегающих жительницу глухой деревушки в десяти минутах ходьбы от дома.

– Ты меня здесь ждал, Валет?

– Что? Ждал тебя? Ну что за глупость! Как будто у меня других дел нет! Да как тебе такое вообще в голову пришло?

– Просто мы вот уже третий день подряд случайно встречаемся на этом повороте, потому что ты всего минутку назад присел вон на тот валун, под кустом волчьей ягоды.

– Да? Хм.

– Я лишь хотела сказать, что в любом случае с удовольствием прогуляюсь с тобой до деревни.

– Тогда перестань морочить мне голову и пошли уже.

Сегодня он был явно не в духе, поэтому Твила просто кивнула, и дальше они отправились вместе. Из кармашка у него торчал мятый цветок жасмина, но, перехватив ее взгляд, Валет нахмурился и молча затолкал его поглубже.

– Как поживает леди Мадлен? – робко осведомилась Твила и тут же спохватилась: – То есть почивает. – Валет приподнял бровь. – Существует? – с надеждой спросила она.

Вышло все равно ужасно.

Сказитель метнул в нее сердитый взгляд и снова уставился вперед, меря дорогу аршинными шагами.

– Отлично, – буркнул он.

И стал грустным.

Твила услышала, как он пробормотал: «Не готов я еще, видите ли». Она решила сменить тему:

– А про какие дела ты говорил?

– Дела?

– Ну, куча дел, которые ждут тебя в деревне, – подсказала она.

– Ах, это! – Валет заметно оживился. – Надо бы почистить один старый сборник баллад (совершенно восхитительных, смею тебя заверить! Очень скоро ты сможешь убедиться в этом собственными ушами!) и замаскировать пару-тройку дворняг под болонок, они нынче в моде у высшего света. Одну уже заказала Эмеральда Бэж.

Продолжая разглагольствовать о своих планах, Валет пришел в благодушное настроение и под конец даже покровительственно обронил:

– А как твои успехи на новом поприще?

– Замечательно, по правде говоря. Я уже вышила на дверном коврике госпожи Бэж мчащегося во весь опор конного почтальона, обклеила стеклярусом ее шкатулку для рукоделия, связала чехол под карточки для игры в разговоры и расписала чайный ящик, а еще выложила купальню сестер Крим мозаикой, на которой обманутый муж закалывает жену в объятиях любовника прямо в опочивальне.

Последнее Твиле не очень-то понравилось. («Больше-больше крови!» – шептала Фуксия Крим, пока ее сестра была чем-то занята в соседней комнате. Твила исчерпала весь запас красного бутылочного стекла, стремясь исполнить желание клиентки, но вернувшаяся Лаванда осталась неприятно поражена кровожадностью мастерицы, и пришлось все заново отколупывать.)

– Значит, ряды заказчиков ширятся?

На всем протяжении рассказа с лица Валета не сходила снисходительная улыбка, поэтому Твила поспешила добавить списку солидности:

– Да, еще вот Дымовенок попросил связать шапочку – чтобы поменьше сажи застревало в волосах…

О том, что последнее не подразумевало платы, упоминать не стала.

Продолжая болтать, они вошли в деревню.

– Вот мы и на месте. Нет-нет, позвольте мне самому это сделать, мадемуазель! – Валет эффектно распахнул перед ней ворота коттеджа.

– Благодарю за оказанную честь! – Твила присела в поклоне, как он ее учил, стараясь изо всех сил.

– Да не так! Вот сюда ногу, и скромно глаза опустить, да, уже лучше… – И снова бархатистым баритоном: – А теперь мне остается лишь пожелать вам доброй… лошади? – Валет нахмурился, рассматривая что-то у нее за спиной.

Твила обернулась. В их дворе и правда была привязана чья-то лошадь, но так сразу и не заметишь: на фоне быстро сгущающихся сумерек иссиня-черная масть почти превратила ее в невидимку – если б не узкие желтые глаза. Животное мазнуло в их сторону янтарными щелками и бесшумно переступило с ноги на ногу – копыта были обернуты фетром, чтобы не стучали.

– Мастер Блэк купил лошадь?

– Еще днем ее не было… – растерялась Твила.

Они с Валетом молча уставились на дом. Ставни еще не успели прикрутить на ночь, и за окном метался неясный свет. Внутри раздавался шум: кажется, там спорили. Тональность то резко набирала обороты, как приближающийся экипаж, то шла на убыль. А потом вдруг раздался грохот, кто-то, кажется, Роза, взвизгнул, и все стихло. Через секунду непонятные звуки возобновились.

– Позволь-ка, – Валет протиснулся мимо нее в ворота и задвинул Твилу за спину, косясь на дом.

Его напряжение передалось и ей. Кто это может быть? Они вроде бы никого не ждали… Внезапно на затылок легла ледяная ладонь ужаса, а в горле пересохло от догадки. Она впилась взглядом в стену дома, почти прожигая ее насквозь. Неужели, это… Твила задохнулась, представив мастера, лежащим на полу, в темной быстро растекающейся луже, сапоги, грохочущие в пустых комнатах и оставляющие красные следы… и голос, обманчиво-вкрадчивый, зовущий ее по имени…

И лопатка зачесалась еще больше.

– Валет, а что если… а вдруг там… – Она вцепилась в его руку холодными липкими пальцами и потянула к крыльцу. Зубы стучали. – Скорее, вдруг им нужна помощь!

– Да погоди, глупая! – Валет удержал ее и снова спрятал за спину. Потом огляделся, запустил руки под полы камзола и извлек оттуда два старинных дуэльных пистолета с гранеными стволами и раструбом на конце дула. Взвесил один в руке и передал ей:

– Держи-ка. Я уж думал, случай так и не представится. – В его голосе звучал неприкрытый азарт.

Твила схватила пистолет дрожащими пальцами и тут же чуть не выронила – такой он был тяжеленный.

– Аккуратнее, – чертыхнулся Валет, – он антикварный! Возьми лучше обеими руками.

Твила сделала, как он велел, и нелепо выставила дуло перед собой.

– А как из него стрелять?

– Никак, – отмахнулся тот, – он не заряжен. Поэтому держи так, чтобы удобнее было в случае чего кинуть. Так и вернее будет, – добавил он, подумав. – Вечно у них прицелы сбиты. Но это только в случае крайней, слышишь, самой крайней необходимости. Таких вещиц больше не делают.

Твила сжала оружие изо всех сил, дыша часто-часто. Украшавшие рукоятку неровные светлые камешки больно впились в ладони.

В доме снова стало тихо, и они осторожно двинулись к крыльцу. Она старалась идти точно за Валетом, как можно тише, и даже наступала в его следы. Башмаки вдруг сделались жутко неудобными, будто обросли изнутри колючками, а по спине медленно поползла противная холодная струйка, замирая на каждом позвонке. Из-за налетевшего ветра подол платья шумно хлопал о ноги.

Остановившись один раз, чтобы вытереть пальцы о платье, Твила опустила глаза и невольно вздрогнула: с бронзовой рукоятки на нее скалилась тварь с двумя лицами и жалами вместо волос. Лепное изображение было настолько искусно сделано, что, казалось, вот-вот зашипит и вопьется крошечными зубками-иглами. Твила подвинула пальцы, чтобы не касаться жуткой нашлепки, и продолжила путь.

Когда они проходили мимо, лошадь громко фыркнула. Из ноздрей вырвались клубы пара и окутали черный силуэт с горящими глазами.

Валет поставил ногу на первую ступеньку, и хлипкое дерево предательски взвизгнуло. Они замерли и вслушались. Твиле показалось, что она узнает интонации Охры, перемежавшиеся каким-то сочным незнакомым голосом. А потом Роза – теперь Твила была уверена в том, что это она, – снова взвизгнула.

– Пора! – шепнул Валет. – Помни: хорошенько размахнись и кидай! Но только в самом крайнем случае.

Твила сцепила зубы и закивала, тут же почувствовав, как руки налились свинцом и стали неподъемно тяжелыми.

Одним резким движением Валет распахнул дверь и нырнул внутрь. Твила попыталась последовать за ним, но ноги запутались, отказываясь слушаться. Время изменило привычный ход, и теперь она двигалась невыносимо медленно, как комар, вязнущий в смоле. Перед глазами все расплывалось, уши накрыло тонким дребезжащим звоном. Это длилось несколько мучительных секунд, а потом оцепенение схлынуло, и реальность вернулась. Твила ринулась в проем и едва не налетела на Валета. Сказитель обо что-то споткнулся и с шумом полетел на пол, выронив пистолет. Тот откатился в дальний угол, по пути потеряв какую-то деталь.

– …что кровь шла из печени в правый желудочек, где насыщалась пневмой, и уже в таком виде поступала в артерии для кровоснабжения «благородных органов»[25], – услышала Твила сквозь душераздирающий лязг оружия, волочащегося по полу, стук собственного сердца и взрыв смеха, сопровождаемый уже знакомым повизгиванием. Только теперь стало ясно, что Роза не кричит от боли или ужаса, как ей воображалось, а хихикает.

– Ну вы и шутник! – замахала Охра на сидящего спиной ко входу мастера, утирая слезы смеха. – И чего только не выдумаете!

– Это я вам еще про малый круг кровообращения не рассказал, – довольно заявил тот.

Наверное, она спит. Или умерла, едва войдя внутрь. В это легче было поверить, чем в представшую глазам картину: мастер шутит у камелька, Роза весело хохочет и трясет кудряшками – сейчас она прехорошенькая, – а Охра сняла фартук и потягивает мятный джин через тростинку.

Все трое обернулись на шум, и Твила успокоилась, окончательно уверившись, что спит: мастер оказался вовсе не мастер. То есть мужчина, вставший с кресла, был чем-то на него похож: такой же смуглый и темноволосый. Но выше, чем мастер Блэк, шире в плечах и уже в талии. Ну а еще у него было другое лицо.

– Твила? Валет? – раздалось из угла, и она едва не взвизгнула, обнаружив там на табуретке мастера Блэка.

Он подошел и встал рядом с первым, и она вконец смешалась.

– Так, значит, ты и есть Твила? – Незнакомец повернулся к хозяину дома. – Эшес, теперь я понимаю, почему ты не хочешь отсюда уезжать. Прекрасные девы готовы защищать тебя с оружием в руках.

Твила растерянно взглянула на Валета, который как раз поднимался, чертыхаясь и отряхивая порванные (в новых местах) чулки. Оказывается, он споткнулся о стоящие возле порога дорожные сапоги.

– Твила, может, ты уже опустишь мушкетон? – заметил мастер. – Мой кузен, конечно, еще та заноза, и я понимаю твое желание пристрелить его за отвратительное чувство юмора, но все же…

Он протянул руку, и Твила, спохватившись, с облегчением отдала ему грозное оружие.

– Так он ваш кузен? – глупо переспросила она.

Роза фыркнула.

– Гектор Хэлси, к вашим услугам, – мужчина сгреб ее руку и быстро чмокнул пахнущими бузинным вином губами в костяшки.

– Гектор был в наших краях и завернул проведать меня, – пояснил мастер.

– Завернул? – оскорбился тот. Сочный голос взлетел к потолку и стукнулся о балки. – Да я почти двое суток кружил на одном месте в поисках Бузинной Пустоши, начал уже думать, что все это чертов мираж! Если бы не Ланцет, я бы и сейчас расшаркивался на каком-нибудь постоялом дворе.

Пес, млеющий у очага бархатной тенью, подал голос в подтверждение.

В этот момент к ним присоединился Валет. Он расстроенно вертел в руках какой-то бронзовый крючок, отвалившийся от оружия.

– Не могу поверить! – пробормотал он. – Сделаны на заказ… других таких нет… я ведь даже ни разу ими не воспользовался! Теперь только выкинуть…

– Позвольте.

Не дожидаясь разрешения, гость забрал у него пистолет, повертел, ощупал, посмотрел на свет, по-особенному встряхнул, прижал ладонью, и деталь со звонким щелчком встала на место.

– Держите.

– Не может быть! – возопил совершенно счастливый Валет. – Вы его починили! Будь вы хорошенькой женщиной, я бы вас расцеловал, а, может, даже…

– Хорошо, что я не хорошенькая женщина, – прервал его благодетель.

– Нет, вы даже не представляете, какую реликвию спасли! Этих красавцев, – Валет забрал второй пистолет у мастера и эффектно крутанул сразу оба, – изготовили полтора века назад, по специальному заказу одного графа. Сорвиголова, надо сказать, был его сиятельство, отчаянный дуэлянт и отменный стрелок. Промахнулся всего однажды! Видите эту рукоятку? Она выложена зубами его неудачливых соперников, по зубу с каждого убитого. – Твила вгляделась в то, что прежде приняла за светлые камешки, и вытерла ладони о подол. – Он даже заключил пари, что их будет ровно сто.

– И как, выиграл?

– Разумеется! Правда, сотым оказался его собственный… видите, вот этот. Чудесно сохранился, несмотря на истекшие годы и пристрастие его сиятельства к марципану. Подводя итог, скажу, что моя признательность не знает границ! Но как вам это удалось?

– Гектор служил полевым хирургом, – пояснил мастер Блэк. – Там он всякого оружия навидался.

– Так говоришь, будто сам не служил, – заметил его кузен.

Мастер поморщился:

– И как после этого ты еще можешь пить бузинное вино?

– Я, знаешь ли, как и ты, не в ответе за мясников-коллег с их варварскими методами и с самого начала высказывался против обработки ран горячим бузинным маслом.

– Да-да, розовое масло в сочетании с яичным желтком и скипидаром куда как более действенное средство, – скептично заметил мастер.

– Вообще-то…

– Мастер Хэлси, мастер Блэк! – раздался мягкий укоризненный голос.

– Ох, прошу меня извинить, госпожа Охра, – спохватился гость и элегантным жестом пододвинул Твиле щербатый изъеденный жучками стул. – Я совсем забыл о манерах, а ты не напомнил, Эшес. Дамы ведь скучают.

Роза, на протяжении разговора изучавшая траекторию полета искр в очаге, снова оживилась:

– А расскажите еще про столичных дам, мастер Хэлси! Правду говорят, что они удаляют нижние ребра для тонкости талии? Вы-то сами им удаляли?

– Да что там ребра! – с готовностью отозвался тот. – Этот трюк еще с адамовых времен никого не удивляет. А как вам белладонна в глазные яблоки?

– Тс-с, Гектор, ты еще не знаешь, какой острый слух у сестер Крим, – округлил глаза мастер Блэк, и все рассмеялись. А потом снова расселись возле очага, и вечер продолжился.

Кузен мастера оказался прекрасным рассказчиком и умел виртуозно подогревать интерес слушателей. За годы хирургической практики у него скопился целый саквояж историй: смешных, жутких, нелепых, странных. Все это он рассказывал в лицах, используя для наглядности все, что попадалось под руку, и производя при этом немалый шум. Твила ахала и хихикала вместе с остальными, порой упуская саму историю, что было неудивительно: чем меньше вина оставалось в кружке рассказчика, тем больше незнакомых слов появлялось в его речи. Так что вскоре из-за всех этих аневризм, лигирований и атером ей начало казаться, что мастер Хэлси говорит на другом языке, понятном лишь мастеру Блэку (правда, Валет, в лице которого гость приобрел преданнейшего сторонника благодаря починке мушкетона, смеялся над каждой шуткой, похлопывая его по плечу). Но это было и неважно, дело ведь не в самих историях, а в атмосфере. Рассказы казались уже потому замечательными, что заставляли мастера Блэка шутить и смеяться. Он даже присовокупил пару-тройку своих историй. Твила радовалась, глядя на то, сколько удовольствия приносит ему встреча с кузеном.

Они так увлеклись, что угорь, забытый на рашпере[26], едва сам не выскочил из очага. Услышав шипение, Охра спохватилась, но мастер Блэк усадил ее на место и сам занялся закуской. Полуобуглившееся блюдо было извлечено и торжественно водружено на низенький столик, потеснив кружки с вином, ромом и лимонадом. Ножа поблизости не оказалось, зато скальпелей лежало сразу два. Ловкий взмах – и хорошо прожаренная корочка лопнула под напором ароматного сока. Хвост угря достался Ланцету.

Щеки Твилы горели от лимонада (вернее, от капельки рома, которую туда, хитро подмигнув, добавил Валет), ноздри щекотал запах жареной рыбы, а на душе впервые за долгое время было спокойно и радостно. Ей вдруг подумалось, как вышло бы здорово, если б мастер Хэлси остался в их доме, и таких вечеров, как сегодняшний, случалось побольше, чтобы глаза мастера Блэка всегда так горели.

Третий раз подряд не сумев выговорить слово, которым можно было обернуть всю Бузинную Пустошь, мастер Хэлси вскочил, хлопнул в ладоши и провозгласил «Танцы!», после чего подхватил кокетливо взвизгнувшую Розу и выволок ее на середину комнаты. Затея пришлась всем по вкусу. Валет извлек миниатюрную скрипку, покрытую черным лаком и позолоченными узорами. С виду она была похожа на игрушечную, но по громкости ничуть не уступала обычного размера собратьям. Правда, после первых же звуков стало ясно, что по назначению он держит ее впервые, поэтому вскоре он отказался от попыток что-то на ней сыграть, вынул из кармана маленький серебряный ключик, вставил в отверстие сбоку и пару раз провернул. Без участия Валета дела у скрипки пошли лучше: зазвучала лихая танцевальная мелодия. Твила вспомнила про музыкальную шкатулку-сверчка и задумалась, все ли инструменты у него заводные.

Роза танцевала с мастером Хэлси, Твилу подхватил Валет, а мастер Блэк предложил руку Охре. Та сперва отнекивалась, а потом решительно отставила мятный джин, оправила платье и удивила всех замысловатой фигурой, которую никому не удалось повторить. Скрипка неустанно выводила одну мелодию за другой, и они менялись парами: после Валета Твила танцевала с мастером Хэлси, потом с мастером Блэком, потом снова с Валетом. А затем Охра объявила, что сейчас упадет, и действительно упала – в кресло. После танцев они снова смеялись и болтали, и Валет учил всех делать флип[27]: сначала все перемазались, взбивая ром с сахаром и яйцами – брызги летели во все стороны, потом смесь разлили по кружкам и кидали туда шипевшие нагретые на углях железки. Пару раз яйцо у Твилы свернулось, а с третьей попытки начало получаться – Валет остался доволен дегустацией. Когда ром и вино закончились, Твила вызвалась сбегать за новой порцией в трактир.

Подхватив шаль, она выскочила наружу. На улице приятная расслабленность быстро пошла на убыль: вокруг было темно, холодно и пустынно. Звезды не светили, и ветер гонял по двору сырые листья, будто земля шептала ей вслед. Когда она подходила к воротам, совсем рядом вспыхнули два желтых огонька. Твила попятилась от лошади мастера Хэлси и, выскользнув за ворота, запетляла по пустынным улицам.

Несмотря на поздний час, в трактире не было недостатка в посетителях. Твила подошла к стойке и завертела головой. Какая-то женщина направилась в ее сторону, на ходу протирая грязным передником кружку. У нее были круглые близко посаженные глаза и загнутый книзу нос.

– Уж не господина ли Плюма ты высматриваешь, дорогая? – спросила она.

– Нет, – ответила Твила. – Вернее, не совсем: я пришла за бутылкой бузинного вина и ромом. – Женщина плюнула в кружку и хорошенько протерла. – В кувшине, пожалуйста, – уточнила Твила.

– Пожалуйста? – вскинула брови та и, полюбовавшись на результат своей работы, водрузила кружку на полку рядом с остальными. – Какая славная девушка. Ты, наверное, Твила?

– Да, а вы, наверное, госпожа Плюм?

– Она самая, милая. Но можешь звать меня Сангрия. Так уверена, что не хочешь дождаться моего мужа? Он запирает загон и вернется с минуты на минуту.

– Нет-нет! По правде сказать, было бы замечательно, если б мне продали их вы.

Трактирщица внимательно посмотрела на нее и кивнула:

– Конечно, дорогая.

Она достала с полки и протянула Твиле грушевидную бутыль в оплетке из гладких темно-вишневых веточек, а потом направилась к огромным зеленым бочкам, выстроившимся вдоль стены и отделенным от основного зала легкими медными перилами.

– Тебе какого рому: «Огнеглотка», «Бархатное утро» или «Ногинабекрень»?

– Э-э, на ваш выбор.

– Тогда огнеглотка! Еще за добавкой придешь – как только оправишься.

– Я не для себя, – пробормотала Твила.

Сангрия хмыкнула и отвернула вентиль. Густая тягучая масса, похожая на темно-золотой желток, торжественно выползла из носика и потянулась в недра сосуда.

– Готово, – сказала Сангрия, когда кувшин наполнился.

Расплатившись, Твила повернулась, чтобы уйти.

– Погоди! – Трактирщица вернулась к стойке и приподняла плетеную крышку с одной из корзинок. Вынув оттуда печенье, протянула ей. – На-ка вот, держи, цыпленок.

– Спасибо, госпо… Сангрия.

– На здоровье, дорогая.

Печенье было твердым как на вид, так и на ощупь. Возле самых дверей Твилу остановила какая-то воспитанная старушка, в выцветшем платье и шляпке с поникшими перышками, и самым вежливым образом поинтересовалась, не ром ли у нее в кувшине. После нескольких общих фраз и тонких замечаний о дивном янтарном колере, терпком букете ароматов с преобладанием карамельной нотки и трещинах, образующихся в сухом стакане, Твила догадалась поделиться с ней напитком. В дверях она напоследок обернулась и увидела, что Сангрия все еще смотрит ей вслед. Поймав ее взгляд, трактирщица радушно улыбнулась.

На подходе к дому Твила различила сердитые голоса. В сердце закралось нехорошее предчувствие, и она прибавила шагу. Когда она вошла, догадка подтвердилась. Мастер Блэк и мастер Хэлси стояли друг напротив друга в позе бойцов, нетвердо покачиваясь. Лица обоих были одинаково темными от гнева.

– …большего оскорбления! – громко сказал мастер Блэк.

– Где ты усмотрел тут оскорбление? – так же громко ответил ему мастер Хэлси. – Господи, Эшес, да оглянись вокруг: ты будто в прошлом веке застрял! Может, теперь ты считаешь и удар дубиной лучшей анестезией, а профессиональную болезнь горняков – проклятием подземных духов? Просто уму непостижимо!

– Так я еще и слабоумный?!

Похоже, перепалка вспыхнула совсем недавно – Роза и Охра растерянно взирали на спорщиков, не предпринимая попыток вмешаться.

– Что случилось? Из-за чего они? – шепотом спросила Твила у Валета, который стоял, привалившись к косяку, и философски взирал на происходящее.

– Я не совсем уловил суть – что-то связанное со сгибанием локтевого сустава, воскрешением тела из ребра на Страшном суде и скоростью регенерации тканей… Но аргументация мастера Хэлси показалась мне более взвешенной и убедительной.

Спор меж тем набирал обороты.

– Ах, неверны расчеты! – кипятился мастер Блэк. Его язык слегка заплетался. – Значит, в прошлом веке застрял, да? А ты знаешь, что в прежние времена за такое вызывали на дуэль!

– Серьезно? Вызываешь меня из-за паховой грыжи?!

– Вообще-то последней каплей стал митральный клапан.

Повисла пауза, и Охра поспешила встать между разгоряченными хирургами.

– Побойтесь Бога, мастер Хэлси, мастер Блэк! Да где ж это видано, чтоб из-за такой ерунды брат шел на брата!

Оба пораженно воззрились на нее.

– Ерунды?

– Ерунды?!

– Охра, извини, но тебе лучше не вмешиваться.

– Госпожа Охра, боюсь, тут вы некомпетентны.

Кухарку отодвинули в четыре руки.

– Раз так, я принимаю вызов! Будем драться! – заявил мастер Хэлси, качнувшись назад, и едва не упал, споткнувшись о Ланцета. – А… на чем?

Вопрос застал обоих врасплох. Взгляд мастера Блэка метнулся к каминным вилкам, мастера Хэлси – остановился на скальпеле, вымазанном жиром угря.

– Господа, я знаю решение проблемы! – оживился Валет и радостно вытащил из-за пояса дуэльные пистолеты.

– Валет! – возмутилась Твила.

– О, прости, не подумал, – повинился он, впрочем, не слишком убедительно. – Но ведь другого случая может не представиться!

– Отлично, – сказал мастер Хэлси, забирая один пистолет.

– Замечательно, – подтвердил мастер Блэк, конфискуя второй.

– Вот ведь упрямые мальчишки! – сердито всплеснула руками Охра.

– Лучше пройдем во двор, – предложил мастер Блэк.

– Разумеется. Мы ведь не хотим прибавить Розе уборки.

Оба немедля зашагали к выходу.

– Да что же это творится-то, а! – Роза кинулась вдогонку и попыталась загородить выход, но ее отодвинули так же вежливо, но твердо, как минуту назад – Охру.

Дуэлянты вышли наружу, а следом высыпали и остальные.

– Валет, хотя бы не радуйся так явно! – прошипела Твила.

Увидев, как предвкушение сбежало с его лица, она решила, что сказитель устыдился, но тут он выбежал на середину двора и отчаянно взмахнул руками.

– Господа они… не заряжены… – трагическим шепотом провозгласил он.

У Твилы отлегло от сердца.

– Ничего, у меня в кабинете есть немного пороха, – заявил мастер Блэк. – Сейчас принесу.

– Стойте тут. Сама схожу, заодно и заряжу, – подала голос Охра, к изумлению Твилы. Не дав хирургам опомниться, она выцепила у них пистолеты и зашагала к крыльцу. – Идем, Твила, поможешь мне.

– И не надейтесь провести меня! Я знаю, сколько весят заряженные пистолеты! – крикнул вдогонку Валет.

Твила поспешила за кухаркой.

– Охра, и ты туда же! – воскликнула она, когда дверь за ними закрылась.

– Не говори глупостей, – строго сказала Охра, и Твила смутилась.

– Так мы не будем их заряжать? – догадалась она.

– Конечно будем. Ты же слышала Валета. Ну, идем.

Охра махнула рукой, и они спустились в кладовую. По дороге кухарка все ей объяснила. Во двор Твила вернулась немного успокоенная, но все же волнуясь. Мало ли как оно обернется! Мысль о том, чтобы мастер Хэлси поселился под их крышей, внезапно перестала казаться такой уж замечательной. Одного упрямого хирурга на деревню вполне достаточно.

Ночной холод не остудил пыла спорщиков, и уладить дело миром они отказались (правда, уже не столь категорично). Твила подозревала, что без Валета тут не обошлось. Он буквально вырвал у Охры пистолеты, окинул их ревнивым взглядом, подышал на рукоятки и бережно отер рукавом. А потом развел соперников в разные концы двора, отсчитав положенное количество шагов.

– Вам несказанно повезло, господа, что среди вас нашелся человек, знающий толк в подобных делах! – заявил он. – Нет ничего досаднее неправильно проведенной дуэли. Только вообразите: без секунданта, оглашения правил и точно выверенного расстояния. Если б не я…

– …то никакой дуэли и не было бы! – сердито заметила Роза. – Все из-за тебя, безносый!

– Ничуть не бывало, Роза, – встал на его защиту мастер Хэлси. – Этот спор уже давно назревал. Пора раз и навсегда выяснить, чья теория абсолютно верна, а кто всего лишь цепляется за ничем не подкрепленные умозрительные догадки.

– Да, пора выяснить эту теорию… – икнул мастер Блэк. – То есть догадку… кстати, а из-за чего уж мы стреляемся?

– Гм…

– Ну как же! – заволновался Валет, видя, что участники дуэли теряют к ней интерес. – Вы, мастер Блэк, сказали, что при лигировании необходимо перетягивать сосуды на дюйм выше раны, а вы, мастер Хэлси, возразили, что на полтора… или, наоборот, вы сказали, что на полтора, а вы – что на дюйм… Неважно! Помните, еще имел место каламбур на тему митрального клапана и митры священника, уж этого-то вы не могли забыть!

– Верно, все так и было! – взревел мастер Хэлси. – И когда я побежу… победю… тьфу, одержу победу, ты поймешь, что я был прав.

– Когда ты меня пристрелишь? – уточнил мастер Блэк.

– Именно, – подтвердил мастер Хэлси и начал раздеваться.

Твила уставилась на хирурга во все глаза, совершенно забыв, что в таких случаях положено стыдливо отворачиваться. Рядом точно так же таращились Роза и Охра. Взгляд Розы стал оценивающим.

– Что ты делаешь? – опешил из своего угла мастер Блэк.

– Как что, – его кузен невозмутимо передал аккуратно сложенную рубашку Валету и принялся расшнуровывать штаны. – Будто я не знаю, что в большинстве случаев смерть наступает не от ранения, а от занесенной вместе с кусочком ткани инфекции. И если допустить на крохотную долю секунды, что ты все-таки попадешь…

– Прекрати это немедленно!

– Объявляю дуэль открытой! – в панике крикнул Валет, прижимая к груди ворох одежды.

Но на него уже никто не обращал внимания.

– И не подумаю.

– Как я буду в тебя стрелять?

– Видишь вот тот бронзовый крючок? Он называется «курок».

– Я не хочу войти в историю как хирург, убивший на дуэли кузена из-за паховой грыжи…

– Из-за митрального клапана. И ты не войдешь: ты не умеешь стрелять.

– …но еще меньше я хочу запомниться как хирург, убивший на дуэли голого кузена. И лучшего друга, к тому же.

Мастер Хэлси замер.

– Кхм, знаешь, кажется, мы и впрямь погорячились… – смущенно заметил он.

– Не то слово, – покаянно покачал головой мастер Блэк.

– Я ведь ехал к тебе, потому что до чертиков соскучился.

– А уж я-то как…

– Ну наконец-то! – Охра воздела руки к небу, а Роза, на секунду забывшись, улыбнулась Твиле. Но тут же спохватилась, стерла улыбку и отвернулась.

– Дай пожму твою руку, брат!

– Сперва штаны надень.

– Ах да.

Мастер Блэк опустил пистолет и неловко перехватил его. Лунный свет сверкнул на морде двулицего чудища на рукоятке, и Твиле померещилось, что волосы-жала вокруг уродливой морды угрожающе зашевелились.

– Извини, видать, прошло его время, – сказал мастер Блэк, протягивая пистолет Валету.

В этот момент прямо за его спиной вспыхнули два желтых огонька: лошадь, привлеченная блеском узоров, ткнулась ему в плечо. Мастер Блэк вздрогнул и сжал рукоятку. Что-то сверкнуло, грянул выстрел, и сизый дым вырвался из дула роем неупокоенных душ. Сквозь завесу послышался запоздалый визг Розы. Когда ветер развеял дымку, Твила увидела, что мастер Блэк стоит на прежнем месте, остолбенело уставившись перед собой.

– О Боже! – прошептал он и бросился туда, где лежал мастер Хэлси.

Следующей опомнилась Охра и, подобрав юбки, побежала к ним. Твила и Роза последовали ее примеру. Последним присоединился Валет. Вид у него был ужасно виноватый и несчастный. Он теребил завязки на рубашке мастера Хэлси, которую все еще держал.

Сам мастер Хэлси лежал на спине с закрытыми глазами, а на его груди расплывался кровоподтек размером с куриное яйцо. Мастер Блэк был смертельно бледен и, кажется, не видел ничего вокруг.

– Гектор, ты меня слышишь? Господи, что я натворил, никогда себе не прощу! Гектор!

Он осекся, наконец заметив, что кузен не умирает и даже не истекает кровью.

– Что за…

Пострадавший поморщился и с трудом приоткрыл глаза.

– Я же говорил, что ты не умеешь стрелять, – просипел он, закашлялся и потерял сознание.

– Что все это значит? – Мастер Блэк растерянно повернулся к Охре.

– Мы зарядили их паклей, – нетерпеливо пояснила она, кивнув на валяющийся в стороне комок, и осторожно приподняла голову потерпевшего. – Неужто вы и впрямь поверили, что мы позволим вам калечить друг друга? Глупые мальчишки! А ну-ка посторонитесь, ему нужен воздух! И помогите: подержите тут, да, вот так, аккуратнее, ему будет легче дышаться. Твила, раствори-ка дверь, а ты, Валет, а ну марш в операционную за носилками. – И, видя, что он не трогается с места, рявкнула: – Живее!!

Совместными усилиями они перетащили мастера Хэлси в дом. В процессе возни он снова очнулся и пришел в себя настолько, что начал отдавать указания относительно направления. Под конец мастер Блэк даже прикрикнул на него, пригрозив, что тот сейчас пойдет пешком.

Через полчаса раненый уже сидел в кресле с чашкой крепкого чая в руках и грудью, вымазанной зеленой вонючей гадостью (осмотр показал, что у него всего лишь ушиб, но мастер Блэк решил перестраховаться). Все уже отошли от произошедшего и даже посмеивались. Только Валет мялся неподалеку, переминаясь с ноги на ногу. Наконец, заметив это, мастер Хэлси махнул ему:

– Ты не виноват, дружище. Скорее наоборот – спас мне жизнь. Кто знает, чем бы все закончилось, останови мы выбор на скальпелях или каминных вилках…

Валет одарил его полным обожания взглядом и пристроился рядом. Вскоре он уже травил какой-то анекдот, а потом, по просьбе Охры, завел одну из своих бесчисленных баллад, приятным напевным голосом. Мастер Хэлси подхватил ее, а следом затянул какую-то свою песню. Пел он действительно хорошо: густой бархатный голос заползал в самую душу, легонько щипал потаенные струны, так что на глаза наворачивались слезы, и оседал на коже мурашками. К тому же исполнял он что-то донельзя романтичное – то, чего совсем не ожидаешь услышать от хирурга: про запретную любовь, побег из дома и гибель юных любовников от тоски друг по другу. Во время припева он начал всячески склонять мастера Блэка присоединиться к нему. Тот все отнекивался, и чем больше он отказывался, тем сильнее Твиле хотелось услышать, как он поет. Наконец он сдался и запел. И желание тут же угасло. Музыкальный слух не уместился в число талантов хозяина дома, и если рулады мастера Хэлси оставляли внутри ощущение как после кружки горячего масляного эля, то голос мастера Блэка раздирал уши ящиком гвоздей.

Изыскивая вежливый предлог убежать на край света, Твила вспомнила про рубашку мастера Хэлси, которую бросили в суматохе на улице, и выскользнула наружу. Во дворе она огляделась. После недолгих поисков та обнаружилась под яблоней. Ткань промокла, напитавшись влагой от земли. Твила встряхнула ее, но возвращаться сразу не стала. Еще немного постояла на крыльце, пережидая, пока песня внутри затихнет, и любуясь звездами.

Небо прояснилось и теперь было сплошь утыкано ими: крупные необычайно яркие блестки перемигивались и танцевали на небесном полотне. Время от времени некоторые из них срывались и неслись к земле, рассыпая позади сияющий хвост, а потом окончательно терялись где-то за черной щеткой леса на горизонте. Тогда Твила представляла, как огромные сверкающие шары разлетаются вдребезги от удара о землю, и мерцающая пыльца, взвившись в воздух, оседает на многие мили вокруг: в кронах деревьев, на влажных от ночной росы листьях, на панцирях копошащихся в траве насекомых… И всякий раз при виде падающей звезды она загадывала одно-единственное желание: чтобы ее не нашли, чтобы она смогла навечно остаться в доме мастера Блэка, слушать его ворчание, помогать ухаживать за больными, гладить Ланцета и мастерить глупые шкатулки для Эмеральды Бэж.

Когда в доме стало тихо, она вздохнула и юркнула внутрь. Охра мирно дремала в уголке, а Валет и Роза, судя по доносящимся из кухни пререканиям, готовили чай для гостя. Мастер Блэк и мастер Хэлси негромко переговаривались.

– Мы ведь это много раз обсуждали, разве нет? – донесся до Твилы голос мастера Хэлси.

– Да, – ответил мастер Блэк, помолчав, – но ситуация переменилась. Пока не могу.

– Хоть просвети меня, в чем дело, черт побери! Только не говори, что привязался к этой дыре. Два года от тебя ни слуху ни духу, а теперь отказываешься без объяснения причин. Мы ведь давно об этом мечтали: совместная практика, я уже снял помещение. Это, конечно, не королевский госпиталь, но вполне себе славное местечко. А, главное, будет полностью нашим. Соглашайся! Только подумай, ты бы смог начать уже через пару дней. Я даже вывеску заказал…

Глаза мастера Блэка загорелись, но тут же погасли. Он покачал головой:

– Меня держит… одно обстоятельство.

– И какое же, позволь узнать? – раздраженно спросил гость.

Мастер Блэк открыл рот, чтобы ответить, но тут заметил, что она вернулась, и споткнулся на полуслове.

– Гм, Гектор, помнится, ты говорил, что ни одно приличное медицинское учреждение не обходится без сестры милосердия?

– Ну да… – отозвался тот, слегка удивленный резкой сменой темы, – главное, хорошенькую подобрать – чтоб пациентов во время операции отвлекала.

– Ты уже подобрал?

– Пока нет. Займусь этим по возвращении.

– Кажется, у меня есть кое-кто на примете…

Мастер Блэк указал подбородком на Твилу, и его кузен обернулся.

– А что, не имею ничего против, – пожал плечами он.

– Но ты ведь понимаешь: у нее там никого. Сперва надо будет подыскать жилье…

– В столице за этим дело не встанет, – заверил его мастер Хэлси. – Там любой угол сдается, хоть в картонной коробке живи. – Мастер Блэк поднял брови, и мастер Хэлси поспешно добавил: – Конечно, я не имел в виду, что Твила будет жить в коробке. В квартале от кабинета как раз сдаются меблированные комнаты, хозяйка – почтенная вдова, так что за это можешь быть спокоен.

– Идея просто превосходная, – продолжил мастер Блэк, все больше вдохновляясь. – Поможешь ей освоиться на первых порах. Если работа у тебя ей не подойдет, всегда сможет устроиться швеей или…

– Мастер Блэк, – тихонько перебила Твила, – я никуда не поеду.

Тот запнулся:

– Что? Как? Не говори глупостей! Разумеется, поедешь. Это идеальный вариант: Гектор позаботится о тебе, подскажет, что и как. Да и я буду уверен, что…

– Не поеду, и все, – упрямо повторила Твила, глядя в пол. Подбородок задрожал, а глаза стали горячими. Выщербленные доски поплыли, как будто она смотрела на них сквозь мокрые крылышки стрекозы, и начали мешаться со стенами, всполохами огня в очаге и самим мастером Блэком. Он теперь был одним черным пятном.

– Я еще не слышал большей глупости! – возмутилось пятно и подскочило к ней. – Ей предлагают жилье в столице, хорошую работу и перспективы, а она нос воротит!

– Я не ворочу, просто…

– Что просто? – Хирург взмахнул руками. – Разве ты не понимаешь, что тут у тебя нет будущего? Хочешь до конца жизни прозябать в Бузинной Пустоши? Я здесь застрял, и с этим, похоже, ничего уже не поделаешь, и поделом мне! Но тебе представился прекрасный шанс уехать, устроить свою жизнь. Как вовремя Гектор решил меня навестить, будто знал! И тебе не придется идти на этот пятничный ужин к баронессе. Ты не понимаешь, как…

– Это вы не понимаете! – крикнула Твила, не выдержав, и подняла на него воспаленные глаза.

Мастер Блэк удивленно умолк, но тут же продолжил наступление:

– Что за детские капризы! Хоть скажи, в чем дело, что не так!

Мастер Хэлси молчал, с любопытством переводя взгляд с него на Твилу и обратно. Потом хмыкнул.

– Эшес, кажется, тебе надо проверить зрение, – заметил он. – А заодно слух. Хотя я бы на твоем месте начал с мозгов.

Но тот только отмахнулся, не сводя с Твилы темных глаз.

– Я с самого начала говорил, что жизнь в Пустоши не для тебя!

– Если подходит вам, то подходит и мне, – возразила она.

– Да будь моя воля, ноги бы моей здесь не было! Сейчас тебе не хочется даже помышлять об отъезде, потому что ты привязалась к дому, Охре, Розе, но, поверь, так будет лучше. Вот увидишь, приехав в столицу, ты и думать забудешь о Пустоши, сама станешь удивляться своему нынешнему упрямству. И не нужно смотреть на меня волком. Я не пытаюсь от тебя избавиться. Я лишь хочу сделать как лучше для тебя – чтобы ты двигалась вперед, но этому не бывать, если останешься. – Он в запале схватил ее за локоть и больно сжал. – Это место пьет соки, душит все хорошее в людях, назвать это жизнью язык не поворачивается. А я хочу, чтобы впереди тебя ждало что-то большее, чтобы на этом личике светилась улыбка и чтобы…

Твила вырвала руку и отпрянула. Из глаз хлынули слезы, которые она не пыталась сдерживать:

– Тогда выньте мне сердце и вырежьте на лице улыбку! Лишь тогда я буду улыбаться вдали от вас!

Мастер растерянно замер, а она развернулась и бросилась прочь из дома. Вылетев за ворота, помчалась вперед, в темноту. Ветер сорвал с плеч и унес шаль, холодный воздух хлестал щеки, а все камни сговорились кидаться ей под ноги. Раз или два она упала, ободрав колени, но тут же вскочила и побежала дальше, размазывая по лицу слезы вперемешку с грязью. Боль в кровоточащих коленях была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Она душу готова отдать, лишь бы быть рядом, просто рядом с ним, готова жить на чердаке и терпеть вечные придирки Розы! Да что там придирки, она бы до конца дней согласилась работать в прачечной, если б потребовалось! А он так легко готов отказаться от нее, отдать мастеру Хэлси, как какую-нибудь вещь, как отдал бы скальпель… нет, скальпель ему и то дороже! А говорил, что тоже к ней привязался… Лжец! Господи, почему же так больно, так невыносимо больно!

Говорят, что отчаяние накрывает с головой. Так говорят те, кто никогда в жизни не испытывал подлинного глубокого отчаяния: оно сбивает с ног, вышибает дух и раз за разом швыряет об острые камни горечи, раздирая нутро. Твила пыталась вздохнуть и не могла: грудь стиснуло, все внутри горело от слез.

Она добежала до кладбища, распахнула ворота и запетляла между могилами, путаясь в бурьяне и обжигаясь крапивой. Ноги сами вывели ее к склепу леди Мадлен. Она заскочила внутрь и невольно остановилась. Стук собственного сердца вдруг показался слишком громким, слишком суетным для этого места. Здесь все дышало холодом и покоем. Воздух был вязок и пуст, как кусок вечности. Разительный контраст подействовал и на нее: успокаивающий холодок начал пробираться внутрь.

Твила подошла к саркофагу, с которого на нее укоряюще взирали фавны с отбитыми носами и нимфы, плетущие венки из водяных роз, и, уперевшись изо всех сил, сдвинула крышку. Хозяйка гробницы лежала внутри, как и в прошлый раз.

– Простите, что побеспокоила, леди Мадлен… – Твила подождала, но ответа так и не последовало. – Вы не возражаете, если я немножко тут побуду? Вернуться домой я пока не могу… да и нет у меня дома. Ничего у меня нет… ничего и никого.

Тишина обступала со всех сторон, а от стен и пола исходил пронизывающий холод. Она чувствовала его даже через башмаки. Изо рта вырывались легкие облачка пара. Твила поежилась, обхватила себя руками и еще раз окинула взглядом лежащую.

– Надеюсь, вы не против, если я заночую здесь?

Не дожидаясь ответа, она залезла внутрь. Примостившись рядышком с леди Мадлен, как могла, задвинула крышку – получилось только наполовину. Тут было гораздо теплее – то ли от пыли, устилавшей внутренность саркофага вторым слоем обивки, то ли от пышного платья леди Мадлен, служившего покрывалом (но едва ли от нее самой). Правда, лежать на атласе было немножко скользко и непривычно.

Слезы уже высохли и теперь лишь слегка пощипывали щеки. Решив, что все равно не заснет, Твила начала перебирать в памяти события сегодняшнего вечера. Однако очень скоро мысли стали путаться, а эпизоды отказывались выстраиваться в правильном порядке. Уже засыпая, она почувствовала, как позади кто-то шевельнулся, а потом костлявая рука мягко приобняла ее за плечи, утешая.

Глава 20. О хлопотах, приятных и не очень

Охра притворила ворота и двинулась вверх по проселочной дороге. За плечами у нее покачивалась одна лишь веревочная котомка – та самая, с которой она пришла сюда долгих тринадцать лет назад. Рассветная дымка поднималась над горизонтом, и все вокруг заливал мягкий матово-лиловый свет, размывающий очертания. По небу бежала мелкая рябь сиренево-розовых облаков.

Она шагала уверенно: сколько раз она уже порывалась отсюда уйти и всякий раз останавливалась у развилки и возвращалась обратно. Но сегодня что-то подсказывало: все получится. Вот мелькнули и остались позади заросли, за которыми спит недремлющее око болота, впереди сонно блеснул церковный шпиль, справа колыхнулась темная гряда леса. Острые верхушки покачивались мирными копьями, окутанные утренним туманом. Над ними кружили скворцы, разрезая небо на мозаику.

Вот и развилка. Охра миновала ее, невольно задержав дыхание… ничего не случилось. Она просто прошла дальше. Вот так легко: подняла ногу, пронесла ее по воздуху и снова опустила на покрытую подмерзшими морщинами землю. Так свободно, будто и прежде могла это сделать.

Карета ждала ее на повороте, поблескивая золотыми узорами. Увидев ее, Охра не удивилась и спокойно подошла к распахнутой дверце.

– И ни строчки на прощание, Охра? – раздалось из глубины. Бледная рука мягко поглаживала урчащую кошку, чьи рубиновые глаза казались выпавшими из ее перстней камешками.

Охра вздернула подбородок:

– Не в твоей власти удерживать меня. Не перед тобой была моя вина. А он простил.

– Никто и не собирается тебя удерживать. Все-то вы люди перекладываете с больной головы на здоровую и верите, что мне есть дело до ваших страстишек. Не я зову вас в Бузинную Пустошь – вы сами приходите, а однажды придя, остаетесь, вам здесь нравится. И множите свой долг, так что потом уже не выпутаться… да вы и не хотите. Так что ступай, девушка, и до встречи.

– Не будет никакой встречи. Я никогда сюда не вернусь.

– Все вы так говорите… и все возвращаетесь. Иди и помни: сколько бы миль ни прошла, какую бы сеть дорог ни преодолела, Пустошь всегда рядом, за любым поворотом, в любую минуту, от нее не убежишь, до нее лишь шаг…

Немного постояв, Охра поправила котомку и, кинув последний взгляд на даму в карете, продолжила путь вверх по дороге. Выбравшись из долины, она остановилась на вершине склона и оглянулась. Карета стояла на прежнем месте, похожая отсюда на размытую золотую монету.

Охра вздохнула полной грудью и двинулась вперед, не оборачиваясь. Та может говорить что угодно, но она сюда не вернется!

* * *

Проснувшись на следующее утро, Твила обнаружила, что она по-прежнему единственное живое существо в склепе. Поблагодарив напоследок леди Мадлен за гостеприимство, она уже хотела уйти, когда заметила оставшуюся лежать на атласе косточку. Наверное, случайно задела соседку во сне. Понадеявшись, что леди Мадлен (а, главное, Валет) ничего не заметит, Твила приладила ее туда, откуда та, на ее взгляд, выпала, и покинула гостеприимный мавзолей. У входа ее поджидал Ланцет. Когда она вышла, пес поднял голову с лап.

– Ты что, охранял меня тут всю ночь?

Отрывистый лай.

– Это он тебя послал?

Кивок.

Твила присела и почесала его за ушком:

– Ну что ж, тогда идем.

И они отправились в обратный путь.

Утро выдалось для этих мест необычное – ясное и какое-то мягко-безмятежное. Такой воздух хочется вдыхать полной грудью.

Охра встретилась ей по дороге. Твила огорчилась, но отнюдь не удивилась, узнав, что та уходит. Чего-то подобного она и ожидала с того самого момента, как рассказала ей про Вилли и отдала монету. Они крепко обнялись, и, кажется, Твила могла бы стоять так до самого вечера…

Когда она вернулась, мастер Хэлси уже уехал. Роза заперлась у себя – тоже переживала из-за отъезда Охры. Дверь ей открыл мастер. Он был очень бледен, и Твила решила, что он до сих пор сердится. Но он просто молча впустил ее внутрь и вернулся в свой кабинет. За весь день он выглянул оттуда всего пару раз, при этом морщась от любого громкого (и не очень) звука и старательно избегая светлых участков. К голове он прижимал бутыль с колотым льдом. Разговора, которого она опасалась, так и не последовало.

Вышел мастер только под вечер. Несколько раз она ловила на себе его задумчивый взгляд, но в последний момент он отворачивался и шел заниматься делами. Из-за этого Твила нервничала. Шитье получалось из рук вон плохо, ткань рвалась. Наконец перед самым ужином, когда она сидела с рукоделием на крыльце, ловя последние лучи заходящего солнца, рядом легла тень. Задрав голову, она увидела мастера и от неожиданности уколола палец. Брызнувшая капля поставила жирный крест на попытке достойно закончить вышивку.

– Гм, симпатично, – сказал мастер, кинув рассеянный взгляд на серебристую иву, на которой вдруг выросло кровавое яблоко. – Я, собственно, вот о чем хотел спросить…

Твила затаила дыхание, сама не зная почему. Сердце гулко стучало.

– Вчера я… м-м… скажи честно, я вчера пел?

– Э-э, да.

– О Господи.

Он развернулся и ушел в дом. А Твила разочарованно принялась распускать то, что успела вышить, вернее, испортить.

На следующий день все начало понемногу входить в привычную колею. Мастер Блэк больше не заговаривал о ее отъезде и вообще ни словом не обмолвился о том вечере, кроме вышеупомянутого эпизода. В доме было невыносимо тихо. Твила скучала по Охре, по ее стряпне, но больше всего – по тому теплу, которое та распространяла вокруг. Когда она ушла, во всех комнатах сразу стало как-то пусто и тоскливо. Оказывается, человек может наполнять собой весь дом, даже оставаясь целый день в подвале. Твила спустилась вниз и немножко посидела на сундуке, на котором обычно ждала ужин, болтая с кухаркой о том о сем. Потом тщательно протерла все полки и любимые скалки Охры – та ничего не взяла с собой. Над головой печально покачивались перцы, похожие на увядшие цветки. Их вид почему-то расстроил Твилу больше всего, и она поднялась к себе.

Поначалу они думали и вовсе обойтись без кухарки – так неприятна была мысль о том, что Охру кто-то может заменить. У Розы и без того дел было по горло («ни минутки продыху, в отличие от белоручек-бездельниц!»), поэтому стряпню Твила решила взять на себя, благо столько раз наблюдала за этим процессом. Но, попробовав за ужином курицу с карри, которую она постаралась приготовить так, как это делала Охра, мастер поспешно вышел во двор, откуда раздались странные звуки. Вернувшись, он похвалил ее старания, а на следующее утро привел новую стряпуху. Твила быстро успокоилась – речи о замене даже не шло: новая кухарка, Длиннорукая Нэл, смахивала на вынужденного поститься стервятника и открыла рот лишь однажды – когда велела ей выйти из кухни и больше не путаться под ногами.

* * *

Пятница, на которую был назначен ужин с баронессой, подкралась незаметно. Засыпая накануне, Твила против воли почувствовала смутное предвкушение и порадовалась предстоящим хлопотам, которые должны были отвлечь от грустных мыслей. Надежды оправдались: хлопоты начались с самого утра. Так, спустившись с чердака, она обнаружила на платье, которое накануне выстирала и оставила внизу сушиться, жирный след сажи и пару новых дырочек – от выпавших из очага угольков, как пояснила Роза. Видимо, их угольки по ночам умели самовоспламеняться и бегали по дому с самыми пакостными целями. Твила поспешила нагреть воды и едва не стерла костяшки о стиральную доску, но так и не смогла полностью вытравить пятно.

– Ничего, гляди, вот так почти незаметно, – сказала пришедшая чуть погодя Дитя и приколола на это место огромную молочно-желтую кувшинку. – Ты будешь совсем как знатная дама – они тоже носят на корсаже цветы.

Но после того как Твила снова примерила платье, даже она признала, что пахнущий тиной цветок размером с блюдце, покачивающийся прямо между грудей, не самое лучшее решение.

– Спасибо, Дитя, – сказала Твила, отцепив кувшинку и возвращая ее подруге, – но, думаю, ничего страшного, если я пойду так. В конце концов, одно лишнее пятно – это не так уж и ужасно.

«Учитывая, что платье и без того напоминает шкуру старого больного гоблина», – мысленно добавила она.

– Может, попробуем блошиный тимьян или вьюнки?

– Нет, думаю, лучше вообще не привлекать к нему внимания.

– Если бы у меня была брошка, можно было бы приколоть ее. Жаль, что у меня нет брошки, – расстроилась Дитя, но тут же обрадованно вскочила: – Зато знаю, у кого она есть! Надо спросить у Валета, у него точно найдется, и не одна!

– Не надо, – Твила удержала подругу, уже готовую броситься к двери. – Все равно брошка к нему не пойдет. Я ведь не знатная дама, вот и не должно у меня быть того, что есть у них.

– Зато у тебя есть кое-что получше, – лукаво подмигнула Дитя и погладила ее волосы, перебирая прядки. – Мы сделаем их такими, что никому и в голову не придет смотреть ни на что другое!

– Вымоем?

– Лучше! Уложим. Но сперва да, вымоем.

Именно это они и сделали, а потом Дитя смочила ее еще влажные пряди сладкой водой (стянуть головку сахара у Длиннорукой Нэл оказалось проще, чем они думали), накрутила их на щепки и пригладила горячим утюгом. На всем протяжении процедуры Твила ерзала и вертелась – от нетерпения, а еще потому, что Дитя пару раз случайно задела ее горячей железкой. Зеркала на чердаке не было, поэтому замечания подруги лишь раззадоривали. А та вошла во вкус: отступала, окидывала довольным взглядом творение рук своих, прищуривалась, поправляла, приглаживала, довольно хмыкала и снова прижимала утюжок к волосам. При этом раздавалось шипение, а нос щекотал запах горелого сахара.

– Ну как? – не выдержала Твила.

– Еще чуть-чуть, вот только тут… да, капельку, ну еще с этого боку… все, готово!

Едва получив разрешение, Твила нетерпеливо потрогала еще горячую прическу. С затылка на спину теперь спускался пышный каскад локонов. На ощупь они были жесткие и словно покрытые карамельной корочкой.

– Как, нравится? – заволновалась Дитя. – Перестанут липнуть, как только окончательно высохнут.

– Да, очень, спасибо! Думаю, теперь я могу даже со скалы прыгать. Главное, вниз головой.

– Кстати, тебя искала госпожа Хэт.

– Знаю, мы с ней уже несколько раз разминулись. Заскочу к ней на днях. Не знаешь, зачем я ей понадобилась?

– Неа.

Твила встала со стула и принялась крутиться, выворачивая шею и силясь разглядеть прическу. При одном таком особенно заковыристом повороте платье немного сползло с плеча. Забывшись, она повернулась к Дитя спиной и вдруг услышала:

– Что это?

Подруга показывала на то самое местечко на лопатке. Твила поспешно поправила наряд.

– Ничего, так, ерунда…

Она тут же попыталась переменить тему, но, как это часто случается в подобных ситуациях, в голову лезло что-то натужно-нелепое.

– Думаю, тебе стоит показать это мастеру Блэку, – сказала Дитя так, будто и не слышала ее лепета про чудесные шелковые нитки, цвет которых как нельзя лучше подходит имени Эмеральды Бэж.

– Нет, не нужно, – испуганно возразила Твила. – Не стоит беспокоить его по таким пустякам. Обещай, что и ты ничего ему не скажешь.

– Обещаю, – пожала плечами Дитя. – И все же тебе лучше ему рассказать. Выглядит ужасно.

– Да-да, именно так я и сделаю, просто чуть позже, – заверила ее Твила, прекрасно зная, что ни за что на свете этого не сделает.

Убедившись, что помогла со сборами, насколько могла, Дитя засобиралась по своим делам. Перед уходом она посоветовала Твиле в гостях ничего не есть, не пить, не давать обещаний и не называть баронессе своего имени.

– Но она и так знает, как меня зовут.

– Да? Хм. Ладно.

– А почему не есть и не пить?

– Ну, на всякий случай, – пояснила Дитя. – Во всех историях, где герой попадает на ночной пир в подобный особняк, ему нельзя притрагиваться к еде и питью, а оказывать услугу можно только в обмен на встречную.

– Буду иметь в виду.

Как только Дитя ушла, заглянул Валет. Под мышкой у него был зажат какой-то сверток. Он поискал стол, не нашел его и развернул содержимое кулька прямо на тюфяке. Внутри оказалась чеканная серебряная тарелка, целый отряд вилок, ложек и ножей.

– Спасибо, Валет, но, думаю, у баронессы найдется пара лишних приборов для нас с мастером.

– Это не подарок, – проворчал он.

– Нет?

– Нет. Это средство от позора.

– А я опозорилась?

– Пока нет, но это непременно случится сегодня вечером. Вот я и решил предпринять превентивные меры.

Труднопроизносимые меры заключались в том, чтобы научить ее пользоваться всеми этими приборами. Учитель из Валета был не самый терпеливый. За каждый промах он тыкал в нее острым концом вилки. А потом и вовсе начал тыкать по любому поводу и без: в качестве замечания, поощрения, намека, подстегивания, так что вскоре Твиле начало казаться, что он получает от этого настоящее удовольствие.

– Мне кажется, тебе это нравится, – заметила она, потирая исколотую кисть. И тут же получила еще один тычок.

– Леди не должна выказывать недовольство. Леди полагается быть скромной, добродетельной, самоотверженной и терпеливой, отвечать, лишь когда ее спрашивают, и поддерживать учтивую беседу об изящных искусствах, благотворительности и модных в нынешнем сезоне фасонах.

– Но я ничего не смыслю ни в одной из этих тем, – заметила Твила, накалывая воображаемую горошину настоящей вилкой.

Последовавший тычок был самым болезненным из всех.

– Когда, я сказал, следует отвечать?!

– Когда меня спрашивают.

– Это был риторический вопрос.

Больше комментировать Твила не рискнула и вообще решила до конца урока не раскрывать рот, чтобы не пришлось идти на ужин с забинтованными руками.

Первым не выдержал Валет:

– Так и будешь просто молчать?

– Я не просто молчу.

– Неужели?

– Я молчу скромно, добродетельно, самоотверженно и терпеливо, – пояснила она.

Еще полчаса спустя, заявив, что сделал все, что было в его силах, Валет сложил приборы обратно в сверток, затянул тесемки и сунул его под мышку. Перед уходом он посоветовал ей за ужином ничего не есть, не пить и, по возможности, не говорить.

– Это потому что так делают все герои историй, попадая в подобный особняк?

– Нет. Чтобы не опозориться, – скупо обронил Валет и ушел.

* * *

До ужина оставалось еще несколько часов, и Твила, которой не сиделось на месте, решила сбегать на болото – проведать огонек, а заодно поглядеть на себя в отражении во всей красе. У Розы в комнате был кусок зеркала, но, подумав, она решила к ней не обращаться. Аккуратно повязав платок, чтобы прическа не растрепалась в дороге, она выскользнула наружу.

Платье не успело до конца просохнуть после стирки и холодило, как кусок сырого теста. Ветер пронизывал до костей. На болоте, как обычно, было теплее, чем на дороге. Остановившись на берегу, Твила аккуратно сняла платок, подошла к самой кромке воды и, затаив дыхание, заглянула в отражение. Оттуда на нее посмотрела девушка в стареньком платье с расплывшимся на груди пятном и кудряшками, похожими на слипшийся муравейник (часть из них были треугольными).

Твила разочарованно выдохнула. Хотя чего она ожидала? Что в одночасье преобразится в таинственную и блистательную особу лишь потому, что идет на ужин к баронессе? Наряд вдруг показался ей безнадежно убогим, а потуги выглядеть хорошо – жалкими. И болото тут ни при чем, оно лишь показало все как есть: замарашку в поношенном платье и со смешной прической, в вымученной попытке хоть капельку походить на утонченных барышень.

Более не заботясь о сохранности наряда, Твила опустилась на землю, возле самой воды, подтянула коленки к подбородку, обхватила их руками и уставилась перед собой. Золотисто-зеленый огонек на той стороне, будто почувствовав ее настроение, отделился от лучистого хоровода и направился в ее сторону. Он подплыл совсем близко – так, как никогда еще не подплывал. Немного помявшись, переступил кромку воды и завис рядом, будто присел в воздухе, – вытяни руку и достанешь. Твила повернулась к нему:

– Я и тебе кажусь жалкой?

Последовавшая изумрудная вспышка почти ослепила. Если бы огонек был живым существом, она бы подумала, что он улыбнулся.

– Правда-правда? То есть все не так уж плохо? В конце концов… кому какая разница! Мастер Блэк не заметит, даже если я приду в мешке из-под картофеля. Ему до меня нет дела: совсем скоро он уедет и думать обо мне забудет, если вообще когда-то думал. Может, однажды, на склоне лет, окруженный детьми и внуками, он вспомнит бродяжку, которую спас и приютил у себя. Или даже расскажет им обо мне, и они все вместе посмеются. К тому времени он уже давно забудет, как я выглядела… – В груди от этой мысли кольнуло. – Это произойдет не сразу: сначала он позабудет мой голос, потом цвет глаз и волос, а в один прекрасный день (а там, куда он отправится, все дни непременно будут прекрасными) проснется и… – тут Твила всхлипнула, – поймет, что не помнит моего имени. А может, и этого всего не будет. Наверняка он нарочно постарается поскорее выкинуть из головы Пустошь и все, что с ней связано. Он так ненавидит это место, что ему будет противно вспоминать тех, кто здесь жил, а значит, и… Ай!

Она дернулась и изумленно воззрилась на огонек.

– Ты меня ужалил?!

Ответом ей послужил еще один щипок, похожий на укус мурены или дружеский подзатыльник.

– Ты прав, хватит себя жалеть! – Твила склонила голову набок и внимательно посмотрела на искристого соседа. – Знаешь, ты ведь гораздо разумней меня, хоть и намного меньше.

Она кинула взгляд на небо, где стремительно темнели облака, и поднялась.

– Мне уже пора. Спасибо, что выслушал.

Огонек тоже качнулся – встал – и отступил к воде. Твиле вдруг ужасно захотелось его погладить, но она удержалась: боялась вспугнуть или ненароком сделать что-то неправильное. Лучше не разрушать хрупкий мостик, установившийся между ними. При взгляде на это золотистое пятнышко ее всякий раз охватывало странное чувство: все внутри теплело и сжималось от нежности. Она порылась в кармане и, нашарив остатки печенья, высыпала его на плоский камень рядом.

– Я не знаю, что едят болотные огоньки, и едят ли они вообще, но оно вкусное, правда. Меня Дитя угостила.

Огонек хохотнул троекратным подмигиванием и помчался обратно, к остальным. Твила проводила его задумчивым взглядом и двинулась наверх. На обратном пути она то и дело поглядывала на набухающее влагой небо и размышляла, что она, наверное, единственная, кого когда-либо кусали болотные огоньки.

Дойти до коттеджа она так и не успела: дождь застал в дороге. Сперва она хотела броситься в укрытие, но потом передумала и даже не прибавила шаг. Над головой грохотало, и капли падали на волосы, дрожали прозрачными пузырьками на руках, впитывались в платье. Прическа совершенно размокла, и за шиворот текли сладкие струйки. Прежде чем зайти в дом, Твила прополоскала волосы в баке. Хорошенько отжав, скрутила их в узел и закрепила на затылке. Внутри она снова их распустила и подсушила у огня. Пряди опять сделались мягкими, и от этого настроение улучшилось. Она причесала их руками, пропуская меж пальцев и глядясь в начищенный до блеска чайник, потом разделила на пробор и поднялась наверх.

Окинув привычным взглядом полутемную каморку, она уже хотела повернуться, чтобы закрыть дверь, и замерла: на тюфяке лежала большая прямоугольная коробка, обвязанная черным бархатным бантом. Она красиво мерцала в полутьме. Постояв в нерешительности, Твила приблизилась к ней, так осторожно, будто та могла в любой момент вскочить и убежать. Вблизи оказалось, что она обтянута серебристым шелком, очень мягким и ароматным. Твила затаила дыхание и потянула за ленту, совсем легонько, но бант тут же развязался и с тихим вздохом соскользнул на пол. При этом крышка сама собой немного сдвинулась. Взявшись за края обеими руками, она приподняла ее и оторопела.

* * *

Эшес мерил шагами кабинет. Потом ему это надоело, он вышел в гостиную и начал мерить шагами ее. Возня Розы только раздражала: под предлогом уборки она весь день крутилась рядом, то и дело дергая его – то приглаживала вставшие торчком волосы, то оправляла наряд (Эшес не поддался на уговоры и облачился в обычную рабочую одежду). В конце концов он не выдержал и сказал что-то резкое. По ее вытянувшемуся лицу понял: обиделась.

– Прости, Роза, меньше всего хотел тебя обидеть. – И добавил сквозь стиснутые зубы: – Ужин еще не начался, а неприятности уже посыпались. Твила!!

– Сейчас! – раздалось сверху.

– Может, сходишь, посмотришь, чего она там возится?

Роза передернула плечами:

– Вот еще. Может, еще и прислужить ей, как какой-нибудь госпоже…

– Не говори глупостей. И перестань уже дуться. Знаешь ведь, что не хочу идти.

– Так и не шли бы.

– Я ведь уже говорил… – Эшес прервался, потому что наверху послышались легкие шаги, и на площадку вышла Твила. Она замерла, держась за перила.

– Ну, ты спускаешься? – раздраженно бросил он, едва взглянув на нее.

– Батюшки, срамота-то какая! – всплеснула руками Роза. – И вы позволите ей в таком виде идти?!

Эшес посмотрел на Твилу уже внимательнее и обратил внимание, что она раскраснелась и прячет глаза. Он перевел взгляд ниже, на тонкую шею с часто бьющейся жилкой, худенькие плечи, на наряд вплоть до хорошеньких лайковых туфелек, и почувствовал, как приглаженные Розой волосы снова встали торчком. На Твиле было черное бархатное платье в перламутровых прожилках узоров. По шее и плечам полупрозрачной дымкой струился шарфик, а к корсажу была приколота серебряная роза. Верхняя часть наряда заостренным клином смыкалась с пышной юбкой. В месте соединения юбка расходилась, и из-под нее проглядывала вторая – темно-гранатовая. Рукава-фонарики довершали картину, делая ее похожей на перевернутую рюмочку.

– Что это? – спросил он внезапно осипшим голосом, едва сдерживая ярость.

– Это подарок, от баронессы.

– Откуда ты знаешь, что от нее?

Вместо ответа Твила вытянула сложенные лодочкой ладошки и раскрыла их. Оттуда выпорхнула огромная черная бабочка с красными усиками – нечто среднее между птицей и летучей мышью. Лениво взмахнув переливающимися крыльями-веерами, она описала круг над их головами – они завороженно наблюдали за ее полетом, – и вылетела в окно.

Минуту стояла гробовая тишина, а потом Твила робко спросила:

– Можем идти?

Эшес молча вернулся в свой кабинет, выдвинул ящик бюро, вынул пузырь джина и сделал пару глотков. Потом снова вышел в гостиную.

– Можем идти.

Глава 21. Дом, из которого хочется бежать

Далеко отойти они не успели – на дороге показалась карета. Она ехала им навстречу, покачивая фонарями-глазами. Твила услышала, как мастер тихо выругался (это были первые его слова с тех пор, как они вышли из дома). Поравнявшись с ними, экипаж остановился, и за приоткрывшейся дверцей показался господин Грин. Он поприветствовал их, спрыгнул на землю и любезно помог ей подняться. Подавая ему руку, Твила не смогла унять дрожи в пальцах – настолько все казалось волнующим. Когда они устроились внутри, экипаж тронулся, и их откинуло на мягкие сиденья.

Господин Грин тут же принялся занимать ее беседой (он попытался вовлечь в это дело и мастера, но тот лишь молча уткнулся в пейзаж за окном). Твила отвечала невпопад, по большей части потому, что не знала, как отвечать на любезности, которыми он щедро ее осыпал. Будь она светской дамой, непременно сказала бы в ответ что-нибудь столь же учтивое и возвышенное. Возможно, даже уронила бы платок. Но платка у нее не было, да и не стоило заставлять немолодого мистера Грина ползать на карачках в потемках. В общем, вместо удовольствия от осознания своих многочисленных (если верить собеседнику) достоинств и совершенств она чувствовала себя речной галькой, по ошибке помещенной в блистательный футляр для ювелирных украшений. Платье непривычно давило, стесняя дыхание, но то было приятное неудобство. Не то чтобы ей прежде не доводилось надевать подобные вещи… но тогда обстоятельства были совсем иными.

Когда управляющий сделал комплимент ее наряду, мастер на секунду отвлекся от разглядывания живописной черноты за окном и зыркнул в их сторону, но тут же снова отвернулся. Твила чувствовала себя немножко виноватой, оттого что так предвкушает этот вечер, но ничего не могла с собой поделать. Впрочем, ожидание нередко оказывается намного приятнее самого события. А потому ей сейчас хотелось, чтобы господин Грин просто помолчал и позволил насладиться поездкой: полюбоваться на бельмо луны в ворохе облаков, послушать далекое кваканье лягушек и перекличку ночных птиц.

На место они прибыли до обидного быстро. А еще неожиданно. Только что карета карабкалась вверх по склону под натужное ржание лошадей, а в следующую секунду прямо из темноты им навстречу вынырнул особняк, сверкая сонмом горящих глаз-окон. Твила почувствовала, как пальцы резко вспотели, а в районе сердца стало больно (оказалось, что это колется роза на корсаже).

Дом баронессы походил на чудище из легенд, прилегшего отдохнуть кракена. Его изрезанное башенками и балюстрадами тело вытянулось на самой вершине холма. Кирпичная чешуя кладки серебрилась в свете луны, а гулявший в водостоках ветер походил на сонное дыхание. Казалось, особняк может в любую минуту выдернуть из земли ноги-корни и с рычанием подняться им навстречу. В общем, при взгляде на такие дома сразу чудятся глухие стоны из подземелий и закопченные комнаты, набитые пыточными орудиями.

По обеим сторонам подъездной аллеи выстроились фонари. Пока они ехали, Твила заметила одну странность: ей никак не удавалось окинуть особняк взглядом целиком – всякий раз какой-то кусочек ускользал, будто строению не было конца и края, и оно протянулось из ниоткуда в такое же никуда.

Возле крыльца их уже поджидали. Три светлые фигуры застыли с факелами в вытянутых руках. Две из них были молодыми мужчинами, а третья – девушкой. Нельзя было понять, красивы они или нет, потому что их одинаковые лица ровным счетом ничего не выражали. Господин Грин помог ей выбраться из кареты и проводил их с мастером в дом. Три фигуры кружили неподалеку огненными светлячками, освещая путь.

Внутреннее убранство слегка разочаровало Твилу, но не потому, что обстановка не была роскошной – напротив, во всем чувствовалось величие старины, не нуждающейся в броских украшениях. Просто оно ничем не отличалось от других богатых домов. Правда, очень скоро Твила поняла, что первое впечатление оказалось ошибочным: Нечистый кроется в деталях. Едва ли всякий особняк может похвастаться подобными. Так, в просторном холле их встретила жутковатая голова трехголового оленя. Она висела на стене прямо напротив входа, свирепо взирая на каждого входящего. К раскидистым рогам крепились зажженные свечи, расставленные в костяных излучинах.

Повсюду висели старинные гобелены и картины от пола до потолка. Одни бросались в глаза свежестью красок, другие потемнели от времени. Их содержание производило двоякое впечатление: трогательное и прекрасное соседствовало с уродливым и отвратительным. Так, на одной из них невообразимо красивая девушка в богатом уборе стояла у алтаря, положив одну руку на молитвенник, а вторую в это время держал ее престарелый безобразный жених.

Коридор закончился, и они вошли в просторную залу с крестообразными сводами. Ее обстановка резко контрастировала с холодными полутемными коридорами. Здесь почти можно было услышать звон кубков, бряцание рыцарских доспехов и дружный смех под аккомпанемент средневековых музыкальных инструментов. Четыре мраморных камина – по одному с каждой стороны – окончательно развеивали уныние от предыдущих комнат.

В самом центре стоял длинный стол. Твила представляла, как будет серебряными вилочками брать с подносов слуг изысканно и тоненько нарезанные яства, а потому уставилась на него во все глаза. Яства были уже выставлены, причем все сразу – без деления на первое, второе и десерты. Может, на ужин, помимо них, приглашен расквартированный неподалеку полк?

Посередине стола возвышался ледник, на котором переливались горы цветного мороженого. Вокруг ледяных дворцов водили хороводы фрукты, большей части которых она никогда в жизни не видела. Там были всякие: невзрачные серые, похожие на сморщенных волосатых ежей, маленькие красные, напоминавшие рубины и полупрозрачные от дрожавшего под кожицей сока, и огромные желтые, источавшие запах сыра с луком и чего-то пряного (увидев знакомое яблоко, Твила порадовалась).

Мясных блюд тоже было в избытке: стол осадили целые караваны фаршированных каштанами уток, гроздья перепелов, нарезанная тонкими ломтиками говядина в мраморных прожилках, сочащийся жиром барашек, вяленая оленина и гигантский омар под устричным соусом, почки, зобьи железы, котлеты, горшочки жаркого, вазочки с паштетами, пироги со свиными ушами и просто рубленое мясо под всевозможными соусами. Были даже зажаренные целиком лебеди, а венчал весь этот мясной разврат павлин, украшенный ягодами и травами. И это не считая разложенных по миниатюрным супницам бульонов, пугливых кусков желе, румяных кексов и покрытых глазурью пирожных.

Повару удалось невозможное: все эти блюда не производили впечатления лежащих вповалку – каждое было искусно сервировано и идеально вписывалось в отведенную ему посуду. Такие и есть жалко – их бы на ярмарках за плату показывать.

Мастер и тот позабыл, что ему полагается хмуриться, и взирал на все это, раскрыв рот.

– Надеюсь, вы голодны?

Они одновременно обернулись. В дверях стояла баронесса под руку со своим нелепым супругом.

– Не настолько, – сдержанно ответил мастер.

Хозяйка вечера безмятежно улыбнулась и направилась к столу. При виде ее наряда Твилу охватило смутное чувство: он странным образом гармонировал с ее собственным, хоть и был совершенно иного фасона. Серебристое платье точно так же расходилось спереди, открывая взору юбку из черной парчи, к груди была приколота красная роза, а позади ртутным озером стелился шлейф, начинающийся от пышного турнюра. Величественная посадка головы и неторопливость человека, знающего, что у него впереди целая вечность, заставили бы обзавидоваться даже королеву.

Когда она проходила мимо, на Твилу повеяло уже знакомым душаще-сладким ароматом.

Костюм барона не слишком отличался от того, в котором она видела его в прошлый раз. Разве что чулки были целыми, а воротник – постиранным и накрахмаленным, причем так усердно, что натер шею до красноты. О похожие на гигантские снежинки кружева почти можно было порезаться. Он то и дело оттягивал ворот, будто в попытке отвоевать у него лишний глоток воздуха, а еще старался отодвинуться подальше от супруги. Глядя на его несчастный вид, можно было подумать, что он держит под руку не ослепительно красивую женщину, а гигантскую мокрицу: смотреть противно, а стряхнуть страшно.

Позади торжественно шествовал господин Грин, неся на вытянутых руках уже знакомую Твиле шелковую подушку с тем же содержимым, что и в предыдущий раз. Отрубленная рука была накрыта колпаком. Барон то и дело косился на подушку и жался как можно дальше от нее. Твила посмотрела на мастера, но он не сводил глаз с баронессы. Несчастных глаз.

Вслед за хозяевами вошли слуги, встречавшие их у крыльца. Лакеи принялись хлопотать, усаживая баронессу и расставляя перед ней приборы, а их сестра помогла устроиться им с мастером. Твила разгладила салфетку на коленях, мастер заправил свою за воротник.

Ее светлость излучала жизнелюбие человека, предвкушавшего приятный вечер.

– Не правда ли, Твила сегодня блистательна, Эшес? – заметила она, подцепляя тоненький ломтик говядины с розовой сердцевиной.

– Она сама на себя непохожа, – резко ответил мастер, накалывая подосиновик.

– А ты не думал, что она такая и есть и просто непохожа на ту Твилу, которую ты себе воображаешь? Или собирался обрядить ее в детский чепчик и вручить погремушку?

– Вы пригласили нас, чтобы обсуждать ее наряд?

На протяжении этого обмена любезностями Твила чувствовала себя до крайности неуютно. А уж мастер буравил ее взглядом так, словно она нарочно стащила платье у баронессы.

– Ох уж эти хирурги, никаких манер, – вздохнула баронесса. – Как там у вас говорится: «Хирург должен обладать глазами сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем грифона»[28]. И ни слова о хорошем воспитании! Впрочем, есть и приятные исключения. Тебе бы у своего кузена поучиться обращению с дамами.

Мастер резко побледнел:

– Не трогайте Гектора, он тут ни при чем. Он не имеет отношения к моему делу.

– А еще в большинстве своем крайне эгоцентричны. Неужели ты думаешь, что все в этом мире сводится к тебе? Разве у нас с Гектором не может быть своих дел?

Неизвестно, к чему привел бы этот спор (впрочем, горячилась в нем только одна сторона – баронесса была, как всегда, лениво-спокойна), но тут раздалось оглушительное туше. Мастер, а вместе с ним и Твила, вздрогнули и повернулись к клавесину, за которым стоял барон. Бедняга весь дрожал, но с вызовом смотрел на баронессу, как человек, приготовившийся к самым ужасным последствиям.

Ее светлость возвела очи к потолку, будто прикидывая, не повесить ли супруга прямо на свечной люстре, а потом снова их опустила и улыбнулась ему – от такой улыбки замерзают напитки в бокалах.

– Барон прав, мы слегка увлеклись. Давайте уже приступим к ужину – хорошая еда залог благодушного настроения и приятного вечера. К тому же, боюсь, мой повар повторит подвиг Фателя[29], узнав, что гости так и не притронулись к изыскам, над которыми он трудился днем и ночью. А лишние трупы и раскиданные по кухне пальцы нам ни к чему, правда, Грин? – Барон все мялся у клавесина с видом человека, поддавшегося вспышке храбрости и теперь горько сожалеющего об этом. Так псы, цапнувшие хозяина, опасливо ползут к нему на брюхе, готовые к самым жестоким пинкам. Баронесса кивнула, и управляющий пододвинул ему стул. – Ну, иди же ко мне, любовь моя, присядь ближе, еще ближе. Когда в следующий раз нам представится случай принимать гостей, как обычным радушным хозяевам?

Барон послушно присел рядом, на самый краешек, и, сгорбившись, уставился в пустую тарелку. Он лишь вздрогнул, когда господин Грин пристроил рядом шелковую подушку, но глаз не поднял.

– Зачем вы так с ним?

– А вот это, боюсь, вас не касается, мастер Блэк, – шутливо отчитала его баронесса. – Отношения супругов – дело сугубо личное, освященное таинством уз и не терпящее постороннего вмешательства.

– Я спрашиваю это не как любопытный, а как хирург.

– Сегодня ты не хирург, а просто мой гость. Вы оба мои гости. Грин.

Управляющий, не нуждающийся в пояснениях хозяйки, заправил за ворот барону салфетку и быстро навалил ему в тарелку всего понемножку. Последним штрихом шмякнул персиковое мороженое поверх жаркого из баранины. Барон послушно взял вилку и с видимым мучением принялся заталкивать еду в рот.

Мастер кинул на баронессу хмурый взгляд, но промолчал.

– А ты почему ничего не ешь, Твила? – внезапно спросила баронесса, прожигая ее своими фиолетовыми огоньками.

– Я ем, ваша светлость, – поспешно ответила Твила, схватив одну из вилок (кажется, для креветок) и опуская глаза.

– Готова поклясться, Эшес вконец затиранил тебя, велев держать рот на замке весь вечер.

– Можно подумать, я все зло этого мира, – проворчал мастер.

– Это вовсе не так, ваша светлость, – поспешила разуверить ее Твила.

– Тогда в чем дело?

Твила вспомнила предостережение Валета, напутствие Дитя… Им легко говорить: не они сейчас ерзают под взглядом баронессы. В конце концов, от одного малюсенького кусочка ведь ничего не случится, правда? Твила подцепила крохотное куриное крылышко.

Видимо, у повара баронессы был доступ к небесному курятнику: земные куры просто не могли быть такими на вкус! Вскоре она, уже нимало не смущаясь, угощалась плодами его таланта – всеми, до каких могла дотянуться (а те, до каких не могла, любезно подкладывал господин Грин – из слуг остался только он. Лакеи и девушка-служанка покинули залу). Она даже перестала следить за ходом беседы. Из состояния блаженного чревоугодия ее вырвал голос мастера.

– Продолжишь в том же духе, и мне придется вкатывать тебя в дом, а Ми – пришивать обратно все отлетевшие крючки, перед тем как вернуть платье ее светлости.

– А Охра говорила, что моими коленками можно дырки в бубликах делать! – возразила Твила, слизывая ягодный сок с пальцев. – Да и господин повар может обидеться, решив, что нам не понравились его угощения. А я в жизни ничего вкуснее не ела!

Едва выпалив это, Твила спохватилась. Не стоило ей пререкаться с мастером на глазах у баронессы. Та же мысль прочиталась и в его лице – на нем отразился немой упрек. Зато ее светлость прямо-таки расцвела от этой маленькой перепалки.

– О платье можете не беспокоиться. Это подарок, – улыбнулась она, пригубив розовое вино из высокого бокала.

– Правда?! – не поверила своим ушам Твила. Ей хотелось подбежать и расцеловать баронессу.

– Мы не принимаем подарков, которые не можем себе позволить, – отрезал мастер, к ее горчайшему разочарованию.

– Прости, Эшес, но оно для Твилы. На тебе бы оно все равно не смотрелось так же хорошо, – пропела баронесса, и Твила, не удержавшись, прыснула. Мастер с грустью посмотрел на нее, и ей стало стыдно. Ну почему рядом с баронессой все выглядит совсем иначе? Трудности кажутся легко преодолимыми, огорчения – не стоящими внимания, а жизнь – таящей слишком много соблазнов, чтобы тратить ее на неприятные вещи. Ей вдруг отчаянно захотелось хоть немного походить на сидящую напротив женщину: быть столь же спокойной, слегка насмешливой и уверенной в себе.

– Кстати, насчет ее внешности тоже можешь не беспокоиться. Ей не в кого быть дурнушкой, – беззаботно обронила баронесса и подложила на тарелку супругу рыбу, похожую на утыканный иголками шарик.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился мастер.

– Разве я не упоминала, что уже встречала подобных ей?

– Хотите сказать, что знаете ее родственников?

Мастер повернул к Твиле удивленное лицо, и она почувствовала, как холодеет. Быстро опустив глаза, она крепко сжала вилку, чтобы та перестала стучать о край тарелки.

Скатерть слегка шевельнулась, и маленькая вытянутая тень вспрыгнула на стол. Кошка баронессы повела черными гагатовыми глазами и принялась вышагивать между тарелками, лениво огибая их и мягко переступая лапами. Жилы и тонкие мускулы перекатывались под собранной в складки кожей. Время от времени она останавливалась возле какого-нибудь блюда и принюхивалась. Когда на пути оказалась перепелка, она отшвырнула ее одним движением лапы.

– Можно и так сказать, – согласилась баронесса, улыбаясь уголком рта и наблюдая за своей любимицей.

Та подошла к хозяевам и, презрительно прошествовав мимо барона, нежно потерлась щекой о руку баронессы. Хозяйка погладила ее макушку тыльной стороной ладони и, отщипнув угощение, протянула ей. Кошка слизнула его, после чего направилась к шелковой подушке и описала вокруг нее несколько кругов под неотрывным взглядом барона. Повернув к нему слепую мордочку, демонстративно медленно занесла лапу, подцепила моток бечевки и принялась играть с ним.

– Правда, это было так давно, что я почти успела об этом забыть… да и обстоятельства, признаться, не располагали к завязыванию дружбы.

Камин отбрасывал на лицо баронессы трепещущие блики, а пепельные волосы отливали медью. Сейчас она была красива как никогда. Кожа, обычно матово-бледная, приобрела теплый оттенок, а глаза стали почти такими же черными, как у ее кошки.

Внезапно рядом раздалось какое-то бульканье, а за ним последовал грохот: барон поперхнулся и упал вместе со стулом. Он тут же перекатился на бок и, встав на четвереньки, продолжил надсадно кашлять.

Баронесса слегка отодвинулась, чтобы он не запачкал ей подол. Мастер откинул салфетку и бросился к нему.

– Что с вами, ваша светлость?

Вместо ответа тот мучительно скривился и выплюнул две рыбьи иголки.

Брови его супруги сошлись домиком.

– Ну надо же, повар клялся, что они будут мягонькими, как хрящики младенца, – сокрушенно покачала головой она и отправила в рот виноградину.

Твила наконец опомнилась и тоже поспешила на помощь.

– У него опять начинается приступ, – бросил мастер, салфеткой утирая тому лоб.

– Я могу что-то сделать? – поинтересовалась баронесса, пощекотав шейку кошки.

Мастер быстро окинул взглядом стол, схватил щипцы для моллюсков и кивнул Твиле:

– Держи его.

Выполнить это оказалось не так-то просто – барон судорожно сопротивлялся. Мастер с усилием разжал несчастному челюсти и извлек иголки одну за другой. Когда барон снова смог нормально дышать, хирург протянул ему кубок с вином. Барон жадно накинулся на него. Бордовый напиток потек по подбородку и забрызгал кружевной воротник. Осушив кубок, он тяжело привалился к ножке стола и прикрыл глаза. Чуть переждав, мастер помог ему подняться, Твила поддерживала барона с другой стороны.

– Время десерта, ваша светлость? – спросил господин Грин, невозмутимо наблюдавший всю сцену со своего места.

Мастер поднял на него хмурый взгляд:

– Хинина[30], и быстро. Сегодняшний ужин для барона окончен, ему нужен отдых.

Господин Грин вопросительно посмотрел на хозяйку, и та чуть приметно кивнула:

– Помоги Эшесу отвести его светлость в покои и принеси все что нужно.

Глава 22. О заманчивых предложениях и страшных сказках перед сном

Когда они вышли, баронесса повернулась к Твиле и улыбнулась:

– Не стоит так волноваться, это не первый его приступ. Поверь, со стороны это выглядит куда хуже, чем есть на самом деле.

– Он очень страдает?

– Да, – кивнула баронесса, – но физическая боль играет здесь наименьшую роль.

– А помочь ему никак нельзя?

– Зачем? – удивилась та. – Это происходит, потому что так положено. Это не зависит ни от тебя, ни от меня, ни от кого другого. Каждому назначен его собственный путь, который он должен пройти до конца. Никто не в силах пройти его за тебя.

«В чем же тогда смысл быть бароном, если ты точно так же подвержен болезням, несчастьям и страданиям, которые не в силах облегчить?» – подумала Твила.

Баронесса сверкнула на нее глазами и расположилась рядом с камином в огромном кресле, обтянутом золотым бархатом. Она склонила голову сначала к одному плечу, потом к другому, раздумывая над чем-то, и внезапно спросила:

– Скажи, а ты бы хотела жить в этом доме?

Твила растерялась:

– В таком же особняке, как ваш? Я… я не знаю.

Когда человек голоден, он не представляет себе изысканных яств и деликатесов. Все его помыслы сосредоточены на куске хлеба, а единственное желание – чтобы хлеба было побольше. Точно так и для Твилы преумножение богатства выражалось скорее в расширении коттеджа мастера, может, пристройке к нему пары новых этажей, но никак не в переезде в роскошный особняк. Осознать такое сразу было сложно.

– Разве я сказала «в таком же»? Я спросила, хочешь ли ты жить в этом доме? Только представь: каждый день просыпаться на гладких, как лепесток маргаритки, простынях, есть с золотых тарелок и поступать, как тебе вздумается, ни о чем не заботясь… ну, почти ни о чем. И тебе больше не придется истирать пальцы о нитки, а под боком всегда будут слуги, готовые исполнить любое твое желание, еще прежде чем оно сорвется с твоих губ… А Грин… такие, как он, дорогого стоят! Ты знаешь, что ради меня он готов на все? По одному моему слову он, не задумываясь, сунет руку в огонь – свою или чужую, это уже неважно. Он будет предан тебе так, как ни одна мать не лелеет свое дитя… Почему ты еще сомневаешься? Может, дело в Эшесе, ты не хочешь оставлять его? Так он будет жить здесь вместе с тобой…

Твила завороженно слушала.

– Но… это невозможно, – прошептала она, а сама вдруг представила, как спускается по парадной лестнице к поджидающей ее внизу Эмеральде Бэж.

Чинно поздоровавшись, передает готовую вышивку господину Грину, тот в свою очередь протягивает ее Габриэлле, а она – своей хозяйке. Эмеральда восторженно охает, ахает, гладит мягкую, как перышко новорожденного ангела, ткань и любуется золотистыми переливами ниток. А мастер в этот момент принимает пациентов прямо в трапезной, ворчливо швыряя замызганный инструмент в серебряное блюдо и веля одному из лакеев покрепче держать больного, чтоб не вырывался…

– Невозможно? Кто тебе это сказал?

Твила растерялась.

– Не знаю… люди…

– Запомни, Твила, «невозможно» – это любимая отговорка тех, кто боится, что у тебя получится то, на что у них не хватает духа. Разве есть на свете человек, который решает, чему быть, а чему нет? Кому ведомо, на что ты способна и какая судьба тебе уготована? Даже я этого не знаю…

Голова у Твилы пошла кругом, в горле пересохло.

– Жить здесь с мастером? – недоверчиво переспросила она.

– Да, – вкрадчиво прошептала баронесса и подалась вперед. – Вообрази: точно так, как мы с бароном. Сперва я хотела пригласить сюда только Эшеса. Он упрямый, но рано или поздно мне бы это удалось, дело оставалось за малым. А потом в Пустоши появилась ты… Я не могла поверить своим глазам! Ты просто пришла сюда… просто пришла, – задумчиво повторила она, будто удивляясь собственным словам. – И можешь уйти в любой момент, когда захочешь. С твоей помощью задача существенно облегчится, теперь я это вижу…

– А как же барон?

– А что барон?

– Разве он не будет возражать? И как же вы сами?

Баронесса снова откинулась в кресле и хмыкнула.

– Знаешь, даже такие, как я, иногда устают от всего этого, – она обвела рукой богато убранную залу. – И от всех благ мира нужна передышка.

– Хотите сказать, что устали быть богатой?

– А что есть богатство? – пожала плечами баронесса. – Так люди называют то, чего у них нет. Именно поэтому нет истинно богатых людей: добившись желаемого, они теряют к этому интерес и начинают вожделеть чего-то другого – того, чего у них нет, и готовы поступиться очень многим ради никчемной призрачной цели. Это одна из самых подлых шуток Великого Шутника. – Она возвела очи к потолку, недобро усмехнулась и снова перевела взгляд на Твилу. – Вечная неудовлетворенность. Нередко вся жизнь проходит в бесплодных попытках догнать этот фантом. Поверь, никто не видел больше последствий сей тщетной погони, чем я.

Несмотря на расслабленную позу собеседницы, Твила почувствовала, как напряженно та ожидает ответа, и ей стало неуютно.

– Я, я не знаю… я должна спросить у мастера. Вы ведь знаете, что он ценит совсем другие вещи. Его не интересует достаток.

Баронесса усмехнулась.

– Как не знать! Эшес, такой правильный и совестливый… А ты ведь его боготворишь, правда? Почитаешь за образец? Интересно, каков же был тот, другой, что разница так велика? Видимо, Эшес на его фоне просто сияющий праведник… мне уже любопытно с ним познакомиться! – Ноздри баронессы затрепетали, а Твила так крепко вцепилась в подол, что едва не порвала его. Заметив это, баронесса улыбнулась. – Ну-ну, не стоит так волноваться. Это будет нашим маленьким секретом. Спроси любого: я прекрасно умею их хранить.

Она неожиданно поднялась со своего места и подошла к камину. Там на массивной мраморной полке лежала шкатулка. Она взяла ее в руки, вернулась в кресло и поманила девушку к себе.

– Ты любишь сказки, Твила?

Сердце Твилы все еще стучало где-то в горле, а в ушах шумела кровь, но ноги послушно подвели ее к баронессе. Та глядела на нее, улыбаясь и мягко поглаживая деревянное кружево на крышке шкатулки. Перстни на пальцах ее светлости поблескивали, как хитиновые спинки жуков солнечным майским утром.

Вблизи баронесса смотрелась куда старше. Намного старше старушек, потому что их возраст можно определить по морщинам и обескровленным молитвами губам. Ее же лицо покрывала едва заметная клинопись даже не морщинок – трещинок, как у тщательно оберегаемого, но очень древнего фарфора. Она задумчиво обвела пальцем узор на крышке, откинула ее и извлекла стопочку светлых костяных пластин размером с ладонь, слегка пожелтевших от времени. Твила узнала карты. Баронесса протянула ей всю колоду, чтобы она могла получше их разглядеть. Карты были чуть теплыми на ощупь и такими тонкими, что просвечивали, если смотреть через них на огонь.

Изображения тоже были необычными – видимо, художник следовал пожеланиям заказчицы: казалось, настоящие миниатюрные человечки поселились в карточных домиках. Здесь обретались и златокудрые красавицы, и необычные существа, похожие на обитателей волшебного леса, и рыцари в средневековых доспехах, и задумчивые юноши в беретах с соколиным пером. Они были выписаны с необыкновенной тщательностью. Одна карта посверкивала, и Твила заметила на ней молодого человека, к носу которого пристала крупная блестка. Но он как будто все время отворачивался, мешая хорошенько себя рассмотреть. Твила хотела поднести его к свету, однако не успела, потому что баронесса забрала у нее колоду, вытянула тонкий костяной ломтик из самой сердцевины и положила его на стол.

– Это случилось в тот час, когда людям давно пора греться дома, у камелька…

Твила взглянула на карту. На ней был изображен смуглый юноша: лицо приятное, а темные бусинки глаз были добрые, только очень грустные. Его согревали теплый плащ с пелеринкой и сдвинутая на затылок шапочка с пером, в черных волосах блестели снежинки.

* * *

Устроив барона, Эшес еще какое-то время посидел рядом, пока тот не заснул. Cлучилось это лишь после дозы лауданума, достаточной, чтоб усыпить даже не лошадь – целую конюшню. Вниз он спустился с твердым намерением немедля забрать Твилу и вернуться домой. Пусть баронесса сама играет в свои игры, в их взаиморасчеты они не входят.

Войдя в трапезную, он замер в дверях. Баронесса вольготно расположилась в огромном кресле возле камина, а Твила пристроилась рядом на полу, глядя на нее снизу вверх. Сейчас они были до странного похожи – нежно-черный и хищный серебристый цветок – и словно бы являлись продолжением друг друга. Пепельные волосы баронессы, ловя отблески камина, стекали по подлокотникам кресла и почти смешивались с темными волосами Твилы. Девушка сидела возле ее ног, придвинувшись совсем близко, чтобы не упустить ни слова. Голос хозяйки дома, мягкий и шелестящий, как соскальзывающий с плеч красавицы шарфик, обволакивал залу, наполняя ее ароматом истории, вдыхая жизнь в образы. Белые пальцы задумчиво перебирали колоду карт. Одна тонкая пластинка лежала на столике справа от них, но со своего места Эшес не мог видеть, что на ней изображено. Твила была так поглощена рассказом, что даже не заметила его возвращения. Впрочем, как и сама баронесса, – та тоже не взглянула в его сторону. Слетавшие с ее губ фразы обвили его незримым шлейфом, унося в мир, построенный из слов и звуков, от которых по коже побежали мурашки…

– …и тишину зимнего леса нарушал лишь скрип снега под шагами молодого лесничего. Он устало пробирался сквозь чащу, но на сердце у него было радостно и покойно, как бывает только после хорошо проделанной работы. Юноша чувствовал себя эдаким санитаром леса, его хранителем. Он мог по праву гордиться собой. В тот день он выпутал из браконьерских силков двух куропаток, спас зайца и помог оленю выбраться из-под упавшего дерева. И вот он возвращался в свою хижину на опушке леса, уже воображая, как стряхнет с тяжелого плаща наледь, стянет мокрые натирающие сапоги и устроится возле весело потрескивающего очага с дымящейся тарелкой похлебки в одной руке и кружкой пива с пряностями – в другой. Он был так поглощен предвкушением всего этого, а вечерний лес казался таким тихим для человеческого уха, что звук сломавшегося сучка прозвучал как выстрел. Лесничий замер и снял с плеча ружье, совершенно позабыв, что оно не заряжено, – он носил его лишь для устрашения. Но вот от ближайшего куста отделилась тень, и на залитую лунным светом тропинку вышла девушка, почти девушка, немногим старше тебя…

На столик легла следующая карта.

– Тонкая и невообразимо хрупкая в своем громоздком полушубке из собачьего меха, она казалась лунным мотыльком. А когда подошла ближе, стало видно, что ее лицо и руки покрыты синяками и ссадинами. Зато в чистых синих глазах – такие бывают только у людей, ни разу в жизни не лгавших, – танцевали искристые снежинки.

– Что ты делаешь так поздно ночью в лесу одна, дитя? – спросил лесничий.

– В мой домик забрался волк. Он искусал и ранил меня, я насилу вырвалась.

– Где он сейчас?

– Он съел мой ужин, забрался в мою постель и уснул, и теперь мне некуда идти.

– Покажи, где ты живешь, дитя, – сказал лесничий, и она повела его к своему дому, по пути ни разу не сбившись.

И он шел, по-прежнему не слыша ничего вокруг и не подозревая, что ночной лес трепещет от звуков, напоен ими: травы, произрастающие под снегом, лисица, разрывающая окровавленного сурка в тени кустов, в двух шагах от него, снег, срывающийся с верхушек… Для него существовала лишь фигурка в потрепанном полушубке и шерстяной юбке цвета раздавленной вишни, цвета первой крови. Она уводила его все дальше от тропы, и его сердце сжималось от жалости и гнева при мысли о страданиях этого нежного существа. У лесничего было неправильное сердце – оно еще не успело обрасти корочкой, полагавшейся людям его профессии, ежечасно сталкивающимся с болью и смертью.

Хижина, к которой она вывела его, совсем потемнела от времени и непогоды, крыльцо покосилось, а рамы не открывались из-за запечатавшего их снега.

Волк действительно оказался внутри и даже не думал бежать. Он спал на смятой постели беспокойным сном, а рядом лежала тарелка с остатками ужина. Зверь прерывисто дышал, свалявшаяся шерсть облепила бока. Если бы лесничий был чуть повнимательнее, то заметил бы домашние волчьи тапочки у порога, как раз впору спящему, и серебристые волоски, покрывавшие запястья девушки с внутренней стороны… хотя заметить это было непросто – она все время прятала их за спину. Поскольку его ружье для дела не годилось, они придумали вот что: вспороли волку брюхо и набили камнями, чтобы столкнуть его в воду, – поблизости тек никогда не замерзающий ручей. С таким грузом он тотчас пошел бы ко дну. Видать, зверь был тяжко болен, потому что даже не проснулся, когда они это делали… впрочем, знаешь, я так давно слышала эту сказку, что могла и напутать: может, они не клали, а вынимали из его брюха камни… что скажешь, Эшес?

Рассказчица вдруг вскинула на него свои густо-фиолетовые глаза, и Эшеса ожгло изнутри. Он не мог вымолвить ни слова и только держался дрожащими пальцами за дверной косяк, чтобы не упасть. Мысленно он все еще стоял в полутемной избушке, созданной воображением баронессы. На деревенской кровати в углу стонал раненый волк, по полу были размазаны остатки ячневой каши, а в ноги впивались черепки разбившейся тарелки. Они втроем там стояли: он, Твила и баронесса. А потом все это исчезло, и он снова оказался в трапезной.

Твила тоже повернулась к нему. Ее взгляд полусонно блуждал, как у человека, еще не решившего, проснуться ему или снова отдаться во власть сновидений. Эшес по-прежнему молчал, поэтому баронесса чуть насмешливо спросила:

– Как, не припомнил конец истории?

– Нам пора. Идем, Твила, – едва слышно прошептал он, не сводя глаз с рассказчицы.

– Разве ты не видишь? Девушка устала. Сегодня останетесь у меня, а завтра вернетесь к себе. Я даже не обижусь, если не спуститесь к завтраку.

– Нет, мы уходим сейчас же.

– Я хочу остаться, – внезапно подала голос Твила и широко зевнула, сонно растирая глаза.

Эшес молча подошел к ней, подхватил на руки и направился к выходу. Она что-то пролепетала, уже в полудреме, и, обняв его за шею, уткнулась в плечо. Ее глаза закрылись, а дыхание стало ровным.

Он вышел в холл, толкнул в грудь Грина, оказавшегося на пути, и распахнул дверь ногой. Створка открылась, и внутрь ворвалась стена дождя вместе с воем ветра. Небо и земля смешались в грозовой пляске, не видно было ни зги. Эшес попытался сделать шаг вперед, но ветер уперся изо всех сил, заталкивая его обратно в дом.

– Какая жалость! Погода в этих краях просто сущее наказание, ты не находишь?

Эшес медленно повернулся к стоящей позади баронессе, крепче прижимая Твилу к себе.

– Где нам спать?

– О, ты же знаешь, я женщина старомодная: мальчики и девочки отдельно.

* * *

Когда Твила проснулась, наверное, была ночь: за окном царила темнота и грохотал гром. Молнии, пробегавшие по небу электрическими змейками, выхватывали из темноты комнату, в которой она лежала. Вспышка за вспышкой перед ней, подобно мозаике, сложилась вся обстановка. Она лежала на высокой старинной кровати под балдахином, к которой с четырех сторон примыкали резные столбики. На ней было то же платье, что и за ужином, и проспала она, видать, немало: бока ныли от жесткого лифа. Сперва ей показалось, что в комнате тихо, если не считать шума грозы за окном, но тут послышалось едва различимое шуршание, и в пологе над головой мелькнула какая-то тень. Твила буквально скатилась с кровати.

На этом негромкая возня наверху не прекратилась, и Твила, представив полчища насекомых и бабочек, копошащихся в пыльных складках балдахина, сочла за лучшее отойти подальше.

В комнате царил мягкий полумрак: на крюке возле двери висел кованый светильник, отбрасывающий на стены ажурную тень, а на каминной полке горели свечи. Твила огляделась, и ей стало душно: бархатные шторы с тяжелыми кисточками, бархатная обивка стульев, бархатная скатерть, бархатные обои, и даже на ней самой было бархатное платье. Как будто она очутилась внутри чехла.

Видимо, комната некогда служила будуаром знатной дамы, а то и самой баронессы, ибо была полностью оборудована под женский вкус. На трюмо помещалось массивное зеркало с зажженными по обеим сторонам свечами, там же лежал раскрытый несессер со множеством выдвижных ящиков и полочек. На них выстроились баночки с белилами, румянами, помадой для волос, ароматические смеси, пузырек с нюхательной солью, бумага для папильоток, хрупкая, как высушенный на солнце табачный лист, несколько черепаховых гребней, кокетливые мушки в форме сердечек, мыло, резко пахнущее чем-то сладким, и расческа, в которой запутался рыжий волос – слишком толстый, чтобы быть человеческим. И лишь тончайший слой пыли, покрывавший все это, подсказывал, что хозяйка не просто отлучилась в соседнюю комнату. Твила провела пальцем по пуховке. Белесая пудра, завихрившись в воздухе, начала медленно оседать на пушистый ковер и ее подол.

Обстановка странным образом давила: воздух начал резко наполняться запахами, будто все они, сдерживаемые много лет, прорвались разом, бархатные стены словно бы придвинулись, а копошащийся звук стал громче. Твила почти представила цепляющиеся за бархатную ткань лапки.

Почувствовав, что сейчас задохнется, она вынула из светильника одну свечу и направилась к двери. Комната мастера наверняка где-то поблизости. А ей вовсе не хотелось проводить здесь остаток ночи одной.

В коридоре оказалось гораздо холоднее, чем в комнате, и кожу тут же накрыло плащом мурашек. Твила двинулась вперед, выставив свечу перед собой, но от нее было мало проку: безмолвный коридор напоминал прорытый в земле ход, а трепещущий огонек с трудом отвоевывал право гореть. Все двери, что попадались на пути, оказывались заперты. Повсюду стояла звенящая тишина, и даже звук ее шагов странным образом поглощался, хотя на полу не было ковров. Дом выглядел знакомым и в то же время неуловимо изменившимся: все заволокло зыбкой слегка дрожащей дымкой. Наверное, потому что в темноте все кажется немного другим.

Коридор вывел ее к парадной лестнице. По дороге ей не встретилось ни единой живой души, а позвать кого-то она не решилась. Спуск показался бесконечно долгим. На всем протяжении пути Твила старалась не смотреть по сторонам: в картинах и гобеленах, выраставших из темноты, не осталось и толики прекрасного. Даже прежде казавшиеся приятными улыбки сменились ухмылками, а все лица без исключения выглядели премерзкими. К тому же ее не оставляло ощущение, что тканые глаза пристально за ней наблюдают. Глупо, конечно.

Очутившись внизу, она заметила яркий свет, струившийся из холла, и направилась туда. В холле никого не оказалось, а свет исходил откуда-то сверху и сбоку. Повертев головой, она наконец подняла ее и чуть не вскрикнула. Трехголовая голова оленя висела на прежнем месте, только раскидистые рога у него были сделаны из воска в виде пылающих свечей, а сам он тяжело прерывисто дышал, совсем как живой. Средняя голова вдруг дернула носом, почуяв ее присутствие, и все три начали мучительно медленно поворачиваться в ее сторону. А Твила стояла, не в силах пошевелиться, примерзшая к месту от ужаса. И лишь когда три пары горящих глаз уставились на нее, а губы зверя, которого она считала ненастоящим, дернулись, обнажив желтые клыки, она опомнилась и бросилась прочь, уронив свечу. Все вокруг было по-прежнему до жути безмолвным и зыбко-дрожащим, словно дом превратился в свою собственную тень. Предметы приобрели пугающие черты, тишина сводила с ума, а ноги двигались медленно, будто она бежала сквозь воду.

Увидев знакомые двери трапезной, она с облегчением метнулась к ним. Изменения не обошли стороной и их: позолота на створках облупилась, краска потемнела. Внутри слышалась непонятная возня: шорох, шелест, шипение и тихое подвывание сплелись в единую песнь ночи. Твила чуть надавила на створку и шагнула внутрь.

В трапезной пахло, как на бойне. Спертый воздух колыхался куском желе, а по углам метались тени, не нуждавшиеся в предметах, чтобы их отбрасывать. Все было серым. Стулья, камины, стены и прочая обстановка не стояли на месте и казались какими-то текучими, как рисунок на воде: они слегка покачивались и неуловимо меняли очертания. Зажженные свечи горели не оранжевым, а ярко-серым, словно и они были собственными тенями.

Запах исходил от накрытого стола. На скатерти были расставлены красивые сервировочные тарелки, в которых громоздилось мясо. Много-много мяса. Крупно порубленные куски дымились, рыбьи остовы сверкали ребрами, а залежалый омар покачивался в серебряном блюде, доверху наполненном жижей.

В центре стола лежал черный барашек. Кровь стекала из-под него в блюдо, а оттуда – капала на пол. Под столом уже образовалась лужа, и там ползала какая-то тень. Она казалась более выпуклой и живой, чем все остальные, и то разделялась на три части, то снова соединялась. Когда она в очередной раз распалась, Твила увидела уродливые почти человеческие очертания.

– Дейно, – шипела первая тварь, сотрясаясь и дергаясь, как марионетка в театре теней.

– Пемфредо, – выла вторая.

– Энио[31], – рычала третья.

Они собирали теплую капающую кровь в пригоршни, умывались ею, слизывали с призрачных пальцев, урча и постанывая от наслаждения.

Твила не сразу заметила, что в зале находится кто-то еще. Мастер стоял у ближнего конца стола, спиной к ней. Она хотела позвать его, но язык не слушался, в горле пересохло. Пару мгновений ничего не происходило, а потом из темноты вытянулась стройная нога в светлом чулке и обняла его за талию. За ней последовала вторая. И вот уже две руки и две ноги крепко обвились вокруг него, сжимая кольцом объятий. Только теперь Твила увидела баронессу. Она сидела на самом краю стола, тесно прильнув к нему всем телом. Ее ноги были широко разведены, а глаза полуприкрыты. Она поглаживала его волосы, а потом резко дернула, дразня. В кулаке осталось несколько черных волосков, и она сдула их с пальцев. С хриплым рыком он опрокинул ее на спину, прижал к полированной поверхности. Пепельные волосы разметались по столу, угодив в густую подливу.

Твила хотела убежать, но не могла двинуться с места, не могла даже закрыть глаза, чтобы не видеть, как белые руки по-паучьи шарят по его спине, как обнимающие его ноги сжимаются и разжимаются и как он зарывается лицом в ямку у нее на шее. Они двигались как единое целое, а внизу у их ног ползала тройная тень.

А потом баронесса выгнулась, потянулась всем телом, как кошка, и легонько толкнула его в грудь, заставляя выпрямиться. Запахнув платье на груди, она села на краю стола, спустила ноги на пол, снова привлекла его к себе и внезапно посмотрела на Твилу поверх его плеча. Чуть улыбнулась и откинулась назад, подставляя шею под поцелуи…

Твила попятилась и оступилась, угодив пяткой в зажженную на полу свечу. Мастер замер и обернулся. Твила похолодела.

Глаза у него были черные и совершенно пустые, а рот полон мелких острых зубов. Он не спеша убрал ноги баронессы со своей спины и двинулся к ней. Подошел так близко, что она почувствовала оставшийся на нем приторно сладкий запах духов. Наклонив голову сначала к одному плечу, потом к другому, он улыбнулся ей – совсем как те люди с портретов – и протянул когтистую руку. Грудь пронзила тупая ноющая боль.

Твила услышала, как трещит ткань, звенят падающие на пол крючки лифа и ломаются ее кости – легко, как птичьи. Мастер нахмурился, закатал рукав и надавил сильнее. Протолкнув руку поглубже, крепко ухватил и дернул. Потом вынул ее, и в пальцах остался пульсирующий комок. Повертев трофей в руках, он лизнул его, а потом вцепился острыми зубами. По подбородку потекла теплая красная кровь, кровь ее сердца. Пустые глаза удовлетворенно сверкнули. Твила опустила взгляд на свою грудь и обнаружила там огромную зияющую дыру. По краям трепыхались обрывки платья и покачивались на нитках оторванные крючки. Наконец она закричала – пустотой, потому что легких у нее больше не было, но вместо крика из ее рта вырвалась стая огромных черных бабочек.

Глава 23. О том, откуда на луне пятна

Твила проснулась, продолжая кричать. Сообразив, что это был сон и она находится в комнате, поспешно зажала рот ладонью. Пальцы были липкими от пота, а на ладошках остались красные ранки от ногтей – она крепко сжимала кулаки во сне. Вспомнив, из-за чего кричала, она тут же ощупала себе грудь: никакой дыры не было, и в платье тоже. Твила облегченно выдохнула и села в кровати. Вчерашний ужин колом стоял в желудке.

Все увиденное казалось настолько живым, настолько ярким – даже еще более реальным, чем тот сон на берегу, в котором она была вместе с Дитя. Не верилось, что это всего лишь кошмар.

Немного придя в себя, Твила огляделась по сторонам и обнаружила, что комната, в которой она находится, мало чем отличается от той, что была во сне. За окном по-прежнему царила темень и выла буря, а ее со всех сторон душил бархат. Кажется, она до конца дней будет ненавидеть этот материал. Раскрытый несессер лежал на трюмо, только слой пыли не был потревожен прикосновением ее пальцев. Вспомнив про копошение наверху, в балдахине, Твила поспешно встала с постели.

Ее все еще трясло, и неизвестно, от чего больше: от воспоминаний об ожившем трехголовом олене, о теневых тварях, макающих бесплотные пальцы в кровь, или стонах баронессы, по-прежнему стоявших в ушах…

На этот раз воздух был не серым, а обычным, а звуки звучали так, как им и положено. Именно поэтому ее напряженный до предела слух уловил скрип колес и бряцанье сбруи даже сквозь шум дождя и ветра. Твила отодвинула тяжелую штору и выглянула наружу. Сквозь рисунок капель виднелась запряженная карета. Ее подали к самому крыльцу. Дождь начал резко стихать, и через каких-то пару минут ночь оглашал лишь вой ветра. Баронесса куда-то едет?

Твила с трудом могла припомнить вчерашний вечер. По сути, все воспоминания сводились к ощущениям: волнение перед поездкой, тошнотворные картины, вкусный ужин, восхищение баронессой, головокружение от ее немыслимого предложения и трепет от ощущения сопричастности к чему-то таинственному и важному… Кажется, ее светлость рассказывала сказку… почему рядом не было мастера? Ах да, барон… перед мысленным взором встали беззвучно шевелящиеся губы, тонкие и мягкие, ласкающие каждую букву своим прикосновением, рассказывающие историю, от которой веяло холодом и захватывало дух. Вот только о чем была та история?

А потом вернулся мастер, и стало тепло, уютно и спокойно… пока Твила не проснулась в собственном кошмаре.

Из всего этого она точно знала одно: восхищение баронессой как рукой сняло – умерло в ее сне, на том самом столе, рядом с черным барашком. Нехорошо, конечно, менять к человеку отношение из-за того, как он вел себя в твоем сновидении, но Твила ничего не могла с собой поделать. К тому же что-то подсказывало, что любой сон – сон лишь наполовину. В голове возникли вопросы, почему-то не тревожившие ее прежде. Зачем баронесса их пригласила? Чтобы предложить поселиться у нее? Так ли уж часто богатые дамы приглашают бедных замарашек озарить своим присутствием их дом? К чему тратить на них время, и что ей в конце концов нужно от мастера? Да и от самой Твилы ей явно было что-то нужно…

В общем, колебалась она недолго. Еще раз бросив взгляд за окно, поспешила к двери. Немного помедлила возле канделябра, но решила-таки не брать свечу – отчасти, чтобы не привлекать к себе внимание в коридоре, отчасти из-за едва осознаваемого желания провести как можно больше различий между недавним сном и реальностью.

В коридоре она едва не споткнулась о мастера. Он спал, привалившись к стене возле ее двери. Измятый костюм указывал на то, что он так и не ложился. Твила невольно задержала взгляд на его рубашке – другая, не та, что во сне… Она перевела глаза выше: прядка, которую вырвала баронесса, была на месте и смешно топорщилась. Твила тихонько выдохнула и почувствовала, как в груди теплеет. Она осторожно опустилась рядом с мастером на колени и пригладила ее. Как же это подло со стороны сновидений прокрадываться в чужие головы и искажать реальность, чернить близких людей и представлять их в совершенно ином гадком свете! У того мастера и ее мастера не было совершенно ничего общего! Мастер Блэк никогда бы не поступил так, как тот, другой: он бы перевязал барашка и не стал ломать ей ребра.

Но следовало торопиться: баронесса не станет ждать. Твила поднялась и на цыпочках поспешила дальше, отгоняя мысль, что идет той же дорогой, которой шла совсем недавно. Она старалась ступать как можно тише (здесь ведь со звуками все было в порядке) и время от времени останавливалась, прислушиваясь, но никому до нее не было дела. Минуя холл, она невольно задержала дыхание и, собравшись с духом, взглянула на стену. Увидев, что олень по-прежнему не шевелится, а свечи потухли, она с облегчением выдохнула. Проходя мимо мерзких гобеленов, не удержалась: распустила рисунок на одном и ткнула пальцем в глаз старому жениху.

Как вскоре выяснилось, заминка пришлась очень кстати – в противном случае она столкнулась бы с баронессой. Та прошествовала к выходу, не глядя по сторонам и даже не замедлив шаг, – господин Грин вовремя распахнул перед ней дверь. Вспомнив, что решила презирать ее, Твила постаралась подогреть в себе неприязнь, но едва наметившееся чувство испарилось при виде озабоченного лица ее светлости. Она казалась уставшей и печальной и даже двигалась не так, как обычно. Уныние человека, представлявшегося тебе неуязвимым, сбивает с толку. Почувствовав, что с ненавистью пока не клеится, Твила решила отложить ее до своего возвращения. Все-таки сильные чувства нуждаются в тренировке. Она успела выскользнуть, прежде чем дверь захлопнулась, и тут же спряталась сбоку, в тени колонны.

Небо окончательно успокоилось и перестало насылать дождь. Баронесса и господин Грин быстро спустились к карете. Ни кучера, ни других слуг поблизости не было. Управляющий помог хозяйке сесть в экипаж (при этом баронесса чуть горбилась и, как показалось Твиле, опиралась на его руку сильнее, чем того требовал этикет), а сам забрался на козлы. Сообразив, что они не собираются больше никого ждать, и это ее шанс, Твила дала им чуть отъехать и выскочила из своего укрытия. Догнав медленно выезжающую со двора карету, она вскочила на запятки и тут же сжалась в комок, тесно прильнув щекой к шершавой обшивке и стараясь сделаться как можно незаметнее.

Вскоре начался спуск. В последний раз ее так трясло… никогда.

Когда они ехали по серпантину, Твила только один раз глянула вниз, на стелющиеся по долине облака, и вцепилась в предназначенные для лакеев петли, крепко зажмурившись. Разлепила веки, только когда карета окончательно остановилась. Увидев, куда они приехали, она почти не удивилась – подсказкой послужили ветви, отхлеставшие ее по щекам, а также внутренний компас, безошибочно указывающий на это место.

Внизу раскинулось болото. Сдерживая тошноту из-за дорожной тряски, Твила скатилась на землю, переползла под карету и затаилась. Подол зацепился за какой-то гвоздь, и она рванула его, не без удовольствия услышав, как затрещала ткань. Почему-то теперь она точно знала, что никогда больше не наденет это платье. По возвращении домой сразу сожжет его и развеет пепел над крышами Бузинной Пустоши.

Над ее головой с грохотом опустилась подножка, и из кареты вышла баронесса. Она ступала осторожно, пробуя каждую ступеньку ногой так, будто сомневалась, выдержит ли та ее вес. Господин Грин слез с кучерского сиденья и подставил ей руку. Баронесса тяжело оперлась на нее и направилась к воде. Твила наблюдала за ней с возрастающим удивлением. Ее светлость двигалась как человек, удерживающий на плечах непосильный груз. Походка стала неуверенной, ноги шаркали, как у старушки. Кто знает, сумела ли бы она дойти до воды, если б не помощь господина Грина.

Дождавшись, пока они отойдут подальше, Твила выбралась из-под кареты и прокралась к краю склона. Спуститься вниз она не могла – на голой полоске суши попросту негде было спрятаться, – зато раскидистый куст, под которым она затаилась, предлагал замечательное укрытие и прекрасный обзор. Отсюда вся котловина представала как на ладони.

Когда до воды оставалось несколько шагов, баронесса отстранилась от своего провожатого, явно давая понять, что дальше пойдет одна. Тот почтительно поклонился, снял с ее плеч плащ и остался стоять на месте, глядя ей вслед так неотрывно, будто мог взглядом помочь ей преодолеть последний отрезок пути.

Ее светлость шагнула вперед, и тонкая газовая ткань облепила ее тело, не оставив простора для фантазии. Вместо платья под плащом оказался пеньюар, до того прозрачный, что открывал взору каждый дюйм ее тела, начиная от высоких холмиков грудей и до места соединения стройных ног. Остановившись у кромки воды, баронесса подняла голову кверху – на темное небо, лишенное ночных светил, и зло усмехнулась:

– Знаю, ты здесь, подглядываешь.

На небе мелькнула луна и тут же снова спряталась за тучу.

Баронесса медленно подняла руки и приспустила легкий наряд с плеч. Газовая ткань заструилась вниз, расставаясь с кожей, и осталась лежать на земле ведьминым кругом. Ее светлость переступила через нее и вошла в воду, беззвучно, без малейшего плеска.

Длинные волосы плыли рядом серебристым неводом. Она шла до тех пор, пока макушка не скрылась под водой. Последними исчезли из виду светлые пряди, и на болото вновь опустилось безмолвие.

Так прошла минута. Твила взглянула на господина Грина – он стоял на прежнем месте, с плащом баронессы, перекинутым через руку, и взглядом, прикованным к болоту. Твила нахмурилась, снова посмотрела на воду, а в следующую секунду чуть не выпала из куста от ужалившей мысли: что если ее светлость пришла сюда топиться? Она бросила панический взгляд на управляющего, но тот сохранял на лице невозмутимое спокойствие – точно так он смотрел за ужином на барона, отплевывающегося иголками. Ну, или почти так.

Твила заерзала и почувствовала, как сердце гулко бьется, с каждым ударом отмеряя утекающие мгновения жизни баронессы. И в тот самый момент, когда она окончательно решила покинуть свое укрытие, в толще болота показалось светлое пятно. Оно быстро приближалось к поверхности. И вот вода расступилась, выпуская на поверхность баронессу. Сердце Твилы пропустило удар.

Если б люди могли рождаться уже взрослыми, то выглядели бы именно так. Молочно-розовая кожа баронессы сияла, словно припорошенная влажной мерцающей пудрой, белые волосы струились по обнаженному телу пенистым каскадом, а мягко падающие тени подчеркивали идеальные изгибы. Капельки стекали по шее, груди, устремлялись к плоскому животу и, погладив завитки на лоне, скользили по стройным икрам, вновь соединяясь с болотом. Наверное, такой могла быть первая женщина, до того как людской род осквернил себя преступлением.

Баронесса двинулась к берегу, но со стороны казалось, что сама вода несет ее. Ступив на сушу, она направилась к поджидающему ее господину Грину. Тот не сводил с нее глаз, но смотрел не с вожделением, с каким мужчина взирает на красивую женщину, не стесняющуюся своей наготы, и не со стыдливым любопытством слуги, случайно заставшего госпожу без одежды. Он глядел так, будто на его глазах свершилось что-то правильное и неизбежное, а еще… с сочувствием?

Когда она приблизилась – шаг ее снова сделался легким и каким-то плавно-скользящим, а подбородок уверенно поднялся кверху, – Грин протянул руки и накинул ей на плечи плащ. Баронесса ленивым движением высвободила из-под него мокрые волосы, откинула их на спину и подняла взор к небу.

– Неужели это никогда не прекратится, Грин? – задумчиво спросила она.

– Нет, ваша светлость.

Она вздохнула, повернулась к нему и положила руку ему на щеку. Управляющий даже не шелохнулся.

– Сколько мы уже знакомы?

– Я всегда вас знал.

– Да, конечно, мой верный-верный Грин… – Пальцы медленно сжали щеку. – Нет, ты верен не мне, а моей сущности. Для тебя ничего бы не изменилось, будь на моем месте любая другая.

Она оттолкнула его лицо, снова отвернулась к безлунному небу и усмехнулась:

– Гляди, боится даже показаться, думает, я испачкаю ее одним прикосновением…

Будто в ответ на этот вызов из-за тучи выплыла призрачным галеоном луна и зависла прямо над болотом. Баронесса подняла руку, мягко водя пальцем по воздуху, словно дирижируя невидимым оркестром, а потом большой и указательный палец со щелчком сомкнулись, и между ними что-то сверкнуло. Баронесса хохотнула и, покрепче уперевшись носками в берег, потянула на себя. Небо сделалось заметно светлее, а луна вдруг перестала быть круглой, перекосившись на один бок. Из него протянулась сверкающая струна, другой конец которой удерживала баронесса. Она поудобнее перехватила ее и принялась ловко перебирать руками, как рыбаки, тянущие невод.

– Ваша светлость…

Но она даже не обернулась к слуге, как дитя, упрямо не желающее отпускать игрушку.

Луна отчаянно сопротивлялась, но с каждой секундой придвигалась все ближе. А потом сияние сделалось невыносимым, и яркий кончик на миг коснулся гладкой поверхности болота. Раздалось шипение, и от воды поднялся жемчужный пар. В то же мгновение что-то ослепительно сверкнуло, и вновь покруглевшая луна отпрянула и немедленно шмыгнула за тучу (но Твила успела заметить, что на ней прибавилось еще одно пятнышко).

Когда глаза перестали слезиться, она увидела, что ее светлость в досаде дует на пальцы. Пару секунд баронесса разглядывала их, словно не веря, что они упустили добычу, а потом резко развернулась и зашагала к карете:

– Идем, Грин.

За ее спиной осталось лежать болото, чьи воды стали словно бы гуще и чернее, чем прежде.

Твила едва успела вскочить на запятки и свернуться клубочком на прежнем месте, как экипаж тронулся в путь.

В особняк она вернулась с еще большим количеством вопросов, чем уезжала. Когда они были на подъездной аллее, в воздухе уже дрожала предрассветная дымка, а долину оглашали звонкие крики птиц.

Так же незаметно она проскользнула мимо мастера в свою комнату и прикрыла дверь.

* * *

Эшес проснулся утром совершенно продрогшим и не сразу вспомнил, что он делает на полу в коридоре. Все кости, даже те, о существовании которых он раньше не подозревал, ныли от долгого лежания на досках.

Вчера он отнес Твилу в указанную баронессой опочивальню, а потом проследовал за ней в свои покои, зная, что спорить все равно бесполезно. Отговорившись тем, что остальные гостевые находятся в нежилом виде, она отвела его в самую дальнюю каморку в западной башне. Как только она ушла, Эшес двинулся в обратный путь. Нужный этаж и коридор сыскались далеко не сразу, хоть он и старался запоминать дорогу. Пару раз свернул не туда и, мрачно усмехнувшись, пожалел, что не бросал хлебные крошки, пока шел за баронессой. Не особняк, а чертов лабиринт, в недрах которого притаился пепельноволосый минотавр.

Наконец Эшес нашел нужные двери и заглянул внутрь. Твила спала глубоким сном там, где он ее и оставил, даже позы не сменила. Он тихонько прикрыл створку и покряхтел, устраиваясь снаружи.

– Рыцарь хренов…

* * *

Вспомнив, где он, Эшес похлопал себя по щекам, сбрасывая остатки сна, поднялся и постучал в дверь:

– Проснулась? Отлично, собирайся, мы уезжаем.

– Мастер, вчера вечером…

– Жду тебя внизу.

Спускаясь в холл, Эшес чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он очень надеялся, что за сердитым тоном удалось скрыть страх.

Уехали они тотчас, еще до завтрака. Баронесса, как и обещала, не стала их удерживать. Все то время, пока ждали карету, Твила была странно задумчивой и молчала. Наверное, выражение его лица не располагало к разговорам, да и пару попыток с ее стороны он сам пресек. И все же Эшесу чудился в этом молчании укор. Казалось, она теперь совсем по-другому на него смотрит и будто бы даже стала выше ростом, а он гораздо ниже.

На улице было свежо, и дул ветер. Влажный воздух разбух от запахов. Тяжелые ароматы поднимались от земли, сочились от кустов и мокро блестевших трав, словно ливень счистил все, что их до этого удерживало. Небо застилали сияющие жемчужно-серые облака.

Обратная дорога проходила в молчании. В карете царил полумрак: шторки были опущены, и ни он, ни Твила их не поправили. Сейчас Эшесу отчего-то не хотелось, чтобы она видела его лицо. Сам он тоже толком не мог ее видеть – только сложенные на коленях руки белели в темноте да изредка вспыхивала серебряным роза на корсаже, покачиваясь в такт движению. Он вслушивался в ее тихое дыхание и шорох платья.

Ему вдруг пришло в голову, что она молчит, потому что ей противно. Когда карету качнуло на повороте, их колени соприкоснулись, и Твила тут же отодвинулась, даже подол оправила, будто не желала и мельком дотрагиваться до него. И Эшес ее не осуждал, с горечью осознавая, что заслужил это. Какой еще реакции можно ждать после того, что она вчера услышала? Она, конечно, обо всем догадалась по рассказу баронессы, не могла не догадаться. И теперь ей мерзко даже сидеть с ним рядом и дышать одним воздухом. Эшес сам себе был отвратителен, и, если б можно было выйти из собственной шкуры, так бы и сделал.

Тут Твила глубоко вздохнула, собираясь с духом, чтобы о чем-то спросить, но никак не могла решиться.

– Ну?

Он ждал, чувствуя, как учащается пульс, и страшась того, что услышит.

– Мастер Блэк… а из людей могут расти цветы?

– Что? Э-э… ну, теоретически да. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто…

Еще один вздох.

– Кто тебе об этом сказал?

– Валет.

– Не знал, что он увлекается ботаникой.

– Нет, это была баллада.

– Баллада?

– Да.

Правильно истолковав его молчание, Твила откашлялась и тихо с чувством прочитала под цокот копыт и скрип экипажа:

У церкви Марии беглянка лежит,

А рядом – погибший любовник.

Над ней белоснежная роза цветет,

Над ним – темно-красный шиповник.

Кусты разрослись и ветвями сплелись,

И в мае цветут они оба,

И шепчут они, что лежат в их тени

Два друга, любивших до гроба[32].

Когда она закончила, снова воцарилась тишина, только слышно было, как шуршат камешки под колесами. Наконец Эшес разомкнул губы:

– Смерть – это просто смерть, Твила. В ней нет красоты и нет поэзии. Лишь грязь и сожаления тех, кто остался.

Но в груди почему-то стало тесно от напевных слов, эхо которых еще не отзвучало в душном полумраке кареты.

– Я не думаю, что в ней только это, – возразила Твила. – Как может быть грязным то, из чего получается новая жизнь?

– Я поговорю с Валетом, чтобы впредь не забивал тебе голову бреднями.

– А я бы хотела, чтобы после смерти из меня выросли цветы, – едва слышно прошептала она и отвернулась к зашторенному окну.

На подъезде в деревню Твила вдруг перебралась на его сиденье.

– Мастер…

– Да?

– Помните, что вы сказали тем вечером, когда приезжал мастер Хэлси?

Эшес помолчал.

– Да.

– Пообещайте, что больше никогда так не скажете. Пообещайте, что никому меня не отдадите.

Она сидела совсем близко, и Эшес чувствовал ее теплое дыхание на своем лице. Тонкие руки робко обвились вокруг него. Поддавшись порыву, он привлек Твилу и крепко обнял, прижавшись щекой к макушке:

– Обещаю. Я тебя никому не отдам.

И тут же пожалел о минутной слабости. Экипаж остановился. Эшес первым вышел из него и, не оглядываясь, направился в дом.

Глава 24. Ода волосам

Днем Твила забежала к госпоже Бэж, чтобы уточнить детали заказа. Оказалось, что та не может уделить ей сейчас время, поскольку принимает некую высокопоставленную гостью. Но Габриэлла согласилась исполнить роль посредника, уточнив их за нее. Когда дверь наверху открылась, до Твилы донесся мелодичный голосок нанимательницы:

– Вы слышали? Рукаэль, эта девушка из трактира господина Плюма, пропала, ее нигде не могут найти вот уже вторые сутки. Это просто ужасно! Уверена, с ней произошло нечто чудовищное. Наверняка до нее добрался тот убийца. Боже, это не выходит у меня из головы, я не способна думать ни о чем другом! Как я могу спокойно спать по ночам, зная, что этот монстр рыщет где-то поблизости в поисках новой жертвы? Кстати, вы уже пробовали те восхитительные клубничные трюфели, которые завезли в кондитерскую на прошлой неделе? Мы с Габриэллой сделали повторный заказ…

Вскоре девушка спустилась вниз и передала пожелания хозяйки. Покинув дом госпожи Бэж, Твила отправилась дальше по своим делам, но не успела отойти и на десяток шагов, как столкнулась с Эприкот Хэт. Хотя слово «столкнулась» не совсем подходило: та подкралась совершенно бесшумно и с проворством, какого едва ли можно было от нее ожидать. Обыкновенно грохот бус бывал слышен аж на другом конце улицы. Выдала ее лишь одышка, и то в самый последний момент.

– Ах, деточка, какая неожиданная и оттого особенно приятная встреча! Нечасто ты заглядываешь в мои края.

– Но до вашей лавки еще три улицы.

– Вот и я о том же: что такое три улицы для девушек, которым о стольком нужно поговорить! – Пухлая ручка подхватила ее под локоток и потянула в сторону шляпной мастерской. – Ну скажи, чего еще желать от прогулки: приятное утро, уютно накрапывающий дождик, милые дружелюбные лица! Разуй глаза, маленький мерзавец!! – заорала она на выскочившего из-за угла и едва не сбившего ее с ног Дымовенка. А потом выкрутила ему ухо и пинком придала ускорение.

Тот скорчил рожу и помчался дальше, потирая уязвленную часть тела.

– О чем бишь это я? Ах да, дружба. – Маленькие пальчики снова вцепились в ее локоть. – Я ведь фактически первая, с кем ты свела знакомство в Бузинной Пустоши, ближайшая подруга, можно сказать. Уверена, тебе тоже не терпится посекретничать. Со мной ты можешь быть абсолютно откровенна…

И в доказательство своего дружеского расположения шляпница погладила ее по голове. Она проделала это еще пару раз на протяжении пути, а под конец и вовсе не снимала руку с волос. Твиле показалось это не слишком удобным, но просить оставить их в покое было бы, наверное, невежливо (так, думая, что она этого не видит, Эприкот лизнула одну прядку, проверила ее на прочность, потом спрыснула каким-то препаратом, посмотрела на свет и удовлетворенно хмыкнула).

Твила не знала, как должны проходить подобного рода дружеские прогулки, но вздохнула с облегчением, когда впереди показалась цель их променада. Если все они проходят так же странно, то она, пожалуй, воздержится от них в будущем, будет гулять только с Дитя. Та, по крайней мере, ничего подобного не делает.

На крылечке мастерица остановилась и, в последний раз погладив ее волосы, потянулась было за ключом, но вдруг замерла.

– Что это? – спросила она резко севшим голосом и подтащила прядку (а заодно и Твилу) к своему лицу. Даже очки приспустила, разглядывая.

– Ах, это, наверное, кусочек жженого сахара пристал. Вчера я ходила на ужин к баронессе, и Дитя…

Шляпница побледнела, как прокисшее молоко, и, схватившись за сердце, привалилась к стене.

– Что с вами? Вам плохо?

– Сахарная вода и утюжок… – прошептала она побелевшими губами.

– Да ничего страшного, еще отмоется…

Мастерица посмотрела на нее так, будто Твила только что призналась в пожирании младенцев.

– Негодная девчонка, что ты натворила! – закричала она, но тут же взяла себя в руки и добавила приторным тоненьким голоском: – Разве так можно, ты ведь могла обжечься, – дрожащие пальцы погладили прядку, – сокровище мое. – И пробормотала себе под нос: – И это лишний раз доказывает, что они тебе ни к чему.

– Может, мне лучше уйти? Вам, наверное, хочется побыть одной?

– Нет-нет, что ты, я просто обожаю принимать гостей! Жить без этого не могу!

Шляпница поспешно извлекла из кармана ключик, ущипнула Твилу за щечку и повернулась к двери. С замком она возилась долго – руки все еще тряслись от только что пережитого потрясения. Твила и не подозревала о существовании столь чувствительных натур – надо же, так переживать из-за чужого пучка волос!

«Утюжок! Варвары!» – бормотала Эприкот, чуть не плача.

* * *

Несмотря на всю любовь мастерицы к гостям, посещали они ее, видимо, нечасто: протоптанные в пыли дорожки явно принадлежали одной и той же паре ног. Наверное, именно поэтому госпожа Хэт так обрадовалась Твиле и так радушно принимала. Усадив ее возле окна («там им… в смысле, тебе будет светлее»), она принялась хлопотать над угощением. Твиле и в первый-то раз мастерская показалась не слишком уютной, а без мастера здесь и вовсе было жутко, но обижать шляпницу не хотелось.

Через считаные мгновения та водрузила перед ней поднос с горячим кофейником и пододвинула сервиз.

Тонкая струя кипятка вырвалась из серебряного носика и прожгла крохотную фарфоровую чашку. Твила подняла ее с особым тщанием, на случай, если отвалится донышко.

Завязалась самая непринужденная беседа. Эприкот практически полностью взяла ее на себя, легко жонглируя темами (которые не слишком удалялись от обсуждения волосяного покрова), сглаживая острые углы (которые сама же и создавала) и посвящая ее в самые свежие сплетни. Твиле же приходилось открывать рот лишь для того, чтобы сделать очередной глоток крепкого и невообразимо сладкого напитка, который та усердно ей подливала. Откровенно говоря, она была очень этим довольна, ибо едва ли могла добавить что-то толковое к сведениям о структуре волоса, качестве рыбьего клея и способах закрепить на шляпе зяблика. («Однажды один такой начал рваться на свободу со шляпки некой высокопоставленной особы во время одного особо пышного торжества, не буду уточнять, какого именно, но с тех пор свадьбу младшего сына ее величества именует не иначе как «Свадьба зябликов». Только вообрази, милочка, какой был конфуз, хи-хи! Разумеется, ту шляпницу тотчас выгнали с величайшим позором, как она того и заслуживала. – В голосе рассказчицы прорезались мстительные нотки, губы растянулись в злорадной улыбке, приоткрыв неровные зубы. – И эта высокомерная выскочка когда-то посмела сделать мне замечание! Якобы один волос выбился из сделанного мною парика! Именно после этого моя карьера и… Впрочем, стоит ли вспоминать дела давно минувших дней. Я уже и думать забыла, что случилось это восемнадцать лет, пять месяцев и три дня назад».)

Вот в таком дружеско-непринужденном ключе и проходила беседа, на протяжении которой мастерица вспоминала забавные случаи из жизни, подливала Твиле кофе, смеялась своим шуткам, а в заключение самым будничным тоном предложила ей продать свои волосы.

Твила прикусила чашку, решив, что ослышалась. Убедившись, что все правильно поняла, она решительно отставила ее в сторону.

– Боюсь, мне пора, госпожа Хэт, – сказала она, поднимаясь. – Спасибо за кофе и… снова кофе, но мне действительно нужно идти.

Лицо собеседницы исказилось, напускная веселость испарилась, как упавшая на печку снежинка.

– Нет-нет, ты, верно, ослышалась, деточка: продать, а не отдать!

– Я прекрасно вас расслышала, но…

Две ручки легли на ее плечи с твердостью, которую едва ли можно было ожидать от столь мягких конечностей, усаживая обратно.

– Тщательно все взвесь, такие предложения делают не каждый день. Сама посуди: зачем тебе волосы? Нелепая растительность, только обременяющая своей тяжестью хорошенькую головку!

Твила невольно подняла глаза на ярко-рыжую шевелюру мастерицы, застывшую идеально скрученным коконом, и та, проследив ее взгляд, немедленно сорвала его с головы.

Твила вскрикнула. Идеально уложенные волосы оказались идеально уложенным париком.

– Вот видишь, ничего страшного! Кому нужны настоящие волосы, когда есть парики?

Оправившись, Твила бочком соскользнула со стула и начала медленно пятиться к выходу. Мастерица же, напротив, наступала на нее, неумолимо перебирая своими округлыми ножками.

– Сама подумай, сколько еще они будут такими? Думаешь, всегда? Ха-ха и еще раз ха! Как бы не так! За таким сокровищем необходим особый тщательный уход, который ты не сможешь обеспечить, тут нужен специалист. Оставив волосы на своей голове, ты обречешь их на скорую и бесславную кончину. День за днем ты будешь с горечью наблюдать за их падением, не в силах что-либо изменить. Но произойдет это не сразу, о, нет! Сначала исчезнет блеск, затем появится ломкость, потом они начнут оставаться на руках тех, кто вздумает погладить тебя по голове. Они будут выпадать один за другим, и ты ничего не сможешь с этим поделать. И вот в один ужасный день останется всего один, тонкий и беззащитный… – шляпница вынула из кармана шелковую нитку и поместила ее на ладонь, – а потом не станет и его. – Она подула, и Твила, сглотнув, наблюдала, как шелковый волосок медленно планирует на пол. – И тогда ты падешь на колени, возденешь руки к небу и возопишь: «Почему, о, почему я не доверилась мудрости и опыту Эприкот Хэт?! Почему не сделала правильный выбор?»

Твила и не заметила, как та оказалась совсем рядом. Пальцы с коротко остриженными ногтями крепко вцепились в ее локоть, а густо обмазанные сиреневой помадой губы придвинулись к самому уху:

– А я могу это изменить. Могу повернуть время вспять, остановить мгновение, увековечу их, создам оду твоим волосам, которая переживет тебя самое! Только представь: малышки по имени Твила уже не будет на свете, а люди будут по-прежнему восхищаться ее шевелюрой. Не в этом ли есть бессмертие?!

Глаза ораторши фанатично вспыхнули. Твила попыталась вырваться, но та лишь крепче сжала ее руку:

– А на те денежки, что я заплачу, ты сможешь купить конфетки, много-много конфеток. Девушки ведь любят сладкое, правда?

– Денежки? – рассеянно переспросила Твила.

– Ну, конечно! – облегченно воскликнула мастерица. – Я ведь с самого начала об этом сказала!

Она бросилась к прилавку и принялась выворачивать содержимое ящиков. Кулек с мандаринами вывалился, и оранжевые плоды рассыпались по полу упругими мячиками. Мастерица случайно наступила на один, размазав сочный плод по полу, но даже не заметила этого. Ее руки тряслись, когда она протягивала Твиле какую-то фамильную брошку, граненые монетки и бесценное перо орлана.

– Нет, простите, вы неправильно поняли. Я… я их не продам, простите.

Твила взялась за ручку двери. На глазах Эприкот выступили слезы.

– Тщеславная эгоистичная девчонка! – выкрикнула она. – Ты не понимаешь, что поставлено на карту. Они тебе не нужны, ты даже не умеешь с ними обращаться! Да ты их просто недостойна! А мастер Блэк, о нем хоть на миг подумала?

Твила уже занесла ногу за порог, но при этих словах дрогнула.

– Что вы имеете в виду?

Эприкот тут же сообразила, что нащупала слабое место. Она постаралась взять себя в руки и напустить в голос убедительности:

– А то – только представь, что на эти деньги можно будет купить уголь для очага, новые лекарства и… и, – Эприкот судорожно изыскивала убедительные аргументы, – накормить его славного милого песика…

Целую минуту Твила раздумывала, а Эприкот стояла, боясь пошевелиться и даже вздохнуть.

Наконец Твила покачала головой.

– Простите, но нет, – сказала она тихо, однако твердо и выскользнула за дверь.

Когда она ушла, Эприкот бросилась на пол и принялась молотить по нему кулачками в бессильном отчаянии, заливаясь слезами. Потом вскочила и взялась за свои бесполезные сокровища: по одному выковырнула камешки из фамильной брошки, сломала перо и зашвырнула подальше монеты. Окинув воспаленным взглядом полку с вечерними париками, разрезала их все (правда, потом опомнилась и долго ползала, сгребая прядки и собирая обрывки лент). Ее грудь разрывали рыдания, по сравнению с которыми плач Андромахи показался бы нервным хихиканьем.

Проходившие в этот час мимо лавки могли слышать грохот, животный вой (Эмеральда даже решила, что шляпница завела собачку) и призывы всадников Апокалипсиса.

* * *

Эшес покончил с вечерним обходом и возвращался домой. Уже сгустились сумерки, но он выбрал кружной путь через проселочную дорогу, чтобы немного проветриться.

Заслышав позади стук копыт, свернул к обочине, решив переждать, пока всадник проедет. Судя по скорости, с которой тот мчался, ждать пришлось бы недолго. Мужчина пронесся мимо, обдав его целым фонтаном брызг из ближайшей лужи, и Эшес, отряхнувшись, собрался было продолжить путь, но тут впереди послышалось конское ржание, короткий крик, и незнакомец вместе с конем очутился на земле. Видимо, копыто зацепилось за колдобину, прикрытую черной пленкой лужи. Ногу всадника придавило, и теперь он пытался выбраться из-под коня, чертыхаясь и ожесточенно стегая его плетью – бесполезная затея, целью которой было скорее выместить злость, чем заставить его сдвинуться с места. К тому моменту, когда Эшес подоспел, животное уже жалобно ржало.

– Скорее же, черт подери! – крикнул мужчина, завидев его. – Не особо-то вы торопились!

– Погодите, – перебил Эшес. – Не шевелитесь, не то повредите лодыжку.

– Прикажете мне всю ночь тут лежать? – прокряхтел тот, продолжая дергаться.

– Нет, просто нужно поискать рычаг. Похоже, ваш конь ранен и так просто не встанет.

Эшес заозирался по сторонам, но вдоль этого участка дороги, как назло, рос лишь низкий кустарник и трава.

– Так чего же вы ждете? Ищите! Это из-за вас мой конь налетел на рытвину. Это вам следовало свернуть себе шею!

Эшес взглянул на пыхтевшего незнакомца, на жалобно скулящего коня, поднялся и, не оглядываясь, двинулся в сторону деревни. Через секунду позади раздался крик:

– Эй, куда вы?

– Домой. Вечерами холодает, знаете ли, а меня ждет теплый ужин и компания куда приятнее вашей.

– Погодите…

Эшес не сбавил шага.

– Стойте, вы же не оставите меня здесь!

– Именно это я сейчас и делаю.

– У вас в руках саквояж… да вы врач!

– Я всего лишь хирург[33], но завтра непременно напишу в город, обрисую вашу ситуацию и вызову врача.

– Постойте… – и сквозь стиснутые зубы, – помогите… прошу вас.

Эшес остановился и обернулся:

– И вы воздержитесь от оскорблений и будете слушаться?

Мужчина яростно сверкнул глазами, лицо перекосила судорога боли.

– Да… – выдохнул он, кривясь.

– Тогда первым делом перестаньте ерзать. – Эшес быстро вернулся к нему, забрал плеть и закатал рукава. – Достаточно и того, что ваш конь дергается, затрудняя задачу.

– Подайте сумку…

– Что?

– Дорожную, вон ту, приторочена к седлу.

Эшес открепил и протянул ему коричневую кожаную торбу с тиснением. Мужчина пошарил внутри, вытащил что-то, сверкнувшее резной рукояткой, и, прежде чем Эшес успел что-либо сообразить, приставил дуло коню меж глаз. Грянул выстрел, конь резко дернулся, всхрапнул и затих.

– Теперь не помешает, – сообщил незнакомец, стирая кровь с лица, и устало отбросил сумку.

* * *

Открывшая им Роза секунду молчала, а потом принялась визжать. И ее можно понять: Эшес чувствовал, как испачканные кровью волосы застыли влажной коркой, а лицо стянуло от подсохших брызг. Внешний вид пострадавшего тоже давал некое представление о том, как сам он сейчас выглядел. У того все лицо и одежда были вымазаны грязью и кровью так, что не различить было черт. Только глаза продолжали гореть, как то бывает у натур несдержанных и яростных.

– Прекрати, Роза! – просипел Эшес, покачиваясь. Рука мужчины покоилась на его шее, заодно со всем его весом. Он практически тащил его на себе до самого коттеджа. – Я не ранен, кровь не моя. Лучше помоги, он тяжелее, чем кажется.

Роза поспешно зажала себе рот, а потом с опаской бочком приблизилась к мужчине, не зная, как лучше ухватиться.

– А он? – неуверенно спросила она. – А ну как поломаю?

– Просто вывих. По-хорошему, он бы и сам дошел…

Тот зыркнул на него и бесцеремонно закинул вторую руку девушке на плечо, Роза аж просела.

– Твоя жена?

– Помощница.

Вместе они дотащили его до операционной, и пациент обессиленно рухнул на кушетку.

Эшес принялся отвязывать от его ноги шпагу, которую примотал его же шейным платком, чтобы обездвижить конечность.

– Принеси воды, бинтов и льда, – велел он, не оборачиваясь. – И сходи в чулан, поищи какую-нибудь плоскую деревяшку.

Когда позади не раздалось ни звука, Эшес удивленно обернулся и увидел, что Роза по-прежнему стоит на месте, разглядывая свои перепачканные руки и платье так, будто впервые их видит. Ее лицо посерело, губы тряслись.

– Господи ты боже мой! Мне вывихнуть ему вторую лодыжку, чтобы ты сдвинулась с места?!

– Простите! – всхлипнула она и бросилась вон.

– Надо же, какая нежная! – ухмыльнулся пострадавший, морщась. – А она во всем такая? Может, у тебя и другие служанки найдутся?

Эшес убрал шпагу и кинул мужчине его шейный платок.

– У тебя не будет шанса это узнать. Приподнимись, а ногу вот сюда.

– Не слишком-то ты церемонишься с пациентами, хирург. Тебе бы поучиться у нежной Розы.

– Похоже, твоей лодыжке гораздо лучше, чем я думал. Через час-другой сможешь продолжить путь, приплясывая.

– Все-все, молчу. Просто подумал, что кто-то должен поддерживать светскую беседу.

Эшес окинул его хмурым взглядом. При свете ламп представилась возможность его разглядеть.

Молод, пожалуй, на пару лет младше него. Приталенный камзол из тяжелого дорогого шелка с вышивкой и двумя рядами рубиновых пуговиц, в половине из которых отсутствуют камешки. Видимо, дела пошли туго, и он расплачивался ими на постоялых дворах за ночлег и еду, а может, и за прочие услуги. Шейный платок, ныне похожий на грязную тряпку, ранее, скорее всего, именовался «тончайшим батистом» или «старинным кружевом». Каштановые локоны, слипшиеся кровавыми сосульками, перехвачены сзади черной бархатной лентой.

Одежда слишком хорошо сидит, чтобы быть с чужого плеча. Похоже, перед ним поистратившийся сынок важного папаши. По внешности и повадкам незнакомец вполне соответствовал званию молодого повесы.

По всему чувствовалось, что на месте он сидеть не привык, и обездвиженность ему в тягость: тонкие ноздри раздуваются, пальцы то и дело нервно перебирают все попадающиеся под руку предметы.

Внимательный осмотр не ускользнул от гостя. Пока Эшес разглядывал пострадавшего, тот присматривался к нему. Беспокойные темно-желтые глаза с медовыми ободками метались от одной детали к другой. Лицо молодого мужчины нельзя было назвать красивым, но от него исходила такая энергия и воля, которая подчиняла человека прежде, чем он успевал это заметить.

– Ну что показал осмотр, господин хирург? – насмешливо спросил он, намекая вовсе не на ногу.

– Для тебя я «мастер Блэк».

Тот раскрыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверях послышался шум, и в операционную вошла Твила. В руках она несла таз с водой, из передника торчали бинты.

– Роза сказала, что…

Тут ее взгляд упал на пациента, она запнулась и побледнела, как фиалка в свете молнии.

– Только этого еще не хватало, – рассердился Эшес. – Мало мне было впечатлительности Розы…

Окончание фразы потонуло в грохоте, потому что Твила выронила таз с водой и кинулась прочь из комнаты.

– С этим нужно что-то делать, – пробормотал Эшес. – Буду каждый день заказывать ведро свиной крови у мясника и приучать их.

Он повернулся к пациенту и увидел, что тот смотрит ей вслед с окаменевшим лицом. Наконец мужчина с трудом оторвался от двери, посмотрел ему прямо в глаза и обнажил зубы в широкой улыбке:

– Мое имя Левкротта. Левкротта Данфер.

Глава 25, в которой Твила полагается на безумца и проклинает все сказки мира

Всю ночь Твила не сомкнула глаз. Из операционной она кинулась прямиком в свою каморку и принялась нелепо метаться по ней, не зная, за что схватиться. Мысли разбегались, сердце стучало, ее подхватило вихрем ужаса и отчаяния. Из горла вырвался всхлип, и она, поспешно прикусив кулак, остановилась, вслушиваясь. Снизу доносились негромкие голоса. Вскоре она различила интонации Розы. Похоже, та пришла помогать.

«Что же делать? Что же теперь делать?» – Твила твердила этот вопрос снова и снова, бессмысленно, как заклинание, не в силах осознать масштабов обрушившегося на нее несчастья. По щекам катились слезы. Может, это тоже сон? Загоревшись надеждой, она глубоко вдохнула и изо всех сил ущипнула себя. На коже тут же набух след, но реальность от этого не стала менее реальной. Секунду она смотрела на него, а потом продолжила бесцельное кружение по комнате. Внизу, он внизу! Это, конечно, лучше, чем прямо тут, на чердаке, но что такое хлипкая деревянная перегородка для него – для него, который нашел ее за столько миль, здесь, в Бузинной Пустоши!

Ей вдруг стало душно, как будто сам воздух нагрелся от его присутствия. Твила внезапно почувствовала себя как человек, ступающий израненными ногами по крыше клетки, в которой затаился янтарноглазый хищник. Она так явственно представила, как он, подняв голову, внимательно наблюдает за струйками пыли, сыплющимися сквозь щели в досках от ее беготни, что тут же замерла и привстала на цыпочки, стараясь удалиться от него хотя бы на один лишний дюйм. Но в следующую секунду распласталась на полу, припала к доскам и прижала ухо к щели, пытаясь различить, о чем они говорят. Слов не разобрать. Твила задрожала и перевела взгляд на дверь. Вот мастер Блэк распахивает ее и замирает в проеме, скрестив руки на груди и сверля ее полным осуждения взглядом, а потом подходит, хватает за шкирку и тащит вниз, к нему…

Твила похолодела и, стряхнув наваждение, бросилась к окну. Схватив с подоконника плоскую круглую жестянку, откинула крышку и сгребла лежавшие внутри монеты. Всего пара медяков, но даже они пригодятся. Она сунула их в карман, а потом сняла с тюфяка тонкое шерстяное покрывало, расстелила его на полу и кинула в него кое-что из швейных принадлежностей, огниво, свечной огарок и пустой пузырек из-под мази – той самой, которой мастер когда-то смазал ей обожженную коленку. Когда лекарство закончилось, он выкинул склянку, а Твила подобрала ее и оставила у себя. Сбив поплотнее свои пожитки, она собрала концы и стянула покрывало в узел. Теперь только ждать.

Она уселась на тюфяк, прижала узел к груди и расплакалась. Голоса стихли не скоро. Мастер так к ней и не поднялся, а значит, тот ему ничего не рассказал. Пока не рассказал. Те пару мгновений, что Твила провела в операционной, она была так ошеломлена, что толком не рассмотрела, что с ним, но, кажется, ранен, повреждена нога… Насколько серьезно? Сумеет подняться сюда или нет? Она вскочила, подбежала к окошку и выглянула наружу, даже потянулась открыть раму, однако потом убрала руку. До земли слишком далеко, да и крыша может не выдержать. Остается надеяться, что мастер даст ему отвар маковых головок – он иногда добавляет его в питье пациентов, чтобы лучше спали. Хоть бы и на этот раз добавил!

Когда на лестнице послышались шаги, она поспешно спряталась возле двери, прижавшись к стене. За один скрип досок ее сердце успевало трепыхнуться не меньше полудюжины раз. Но вот шаги остановились этажом ниже, хлопнула дверь… мастер зашел к себе.

Следом зазвучала легкая поступь Розы, все ближе и ближе. Твила одним прыжком очутилась на тюфяке и накрылась сверху шалью. Вспомнив про узел, подтащила его к себе и отвернулась к окну. В ту же секунду Роза без стука распахнула дверь:

– Мастер спрашивал…

Твила задышала ровно и глубоко. Если Роза сейчас подойдет ближе, то увидит прижатый к животу узел.

– Эй, слышишь?

Доски заскрипели под ее башмаками. Твила почувствовала, как та остановилась совсем рядом, за спиной, так что в воздухе запахло выстиранной одеждой, жареной картошкой и лекарствами, потом нагнулась, шурша юбкой, наверное, потянулась к ней – плечо щекотнуло… а затем раздались удаляющиеся шаги.

– Маленькая лентяйка! – пробормотала служанка, закрывая дверь.

А потом все стихло. Еще минут десять Твила лежала, уставившись в темноту широко раскрытыми глазами и боясь пошевелиться. Ножницы для рукоделия больно впились в ладонь через ткань узла.

Подождав еще немного, она тихонько поднялась и на цыпочках вышла из каморки. Спускаясь по лестнице, останавливалась на каждой ступеньке, вслушиваясь, готовая в любой миг броситься обратно. А потом молила половицы не скрипеть и делала следующий шажок. Возле двери мастера ненадолго остановилась и прижала ладонь к стене. Ей почудилось, что она слышит его сонное дыхание.

Однако самым тяжким был первый этаж. Достигнув подножия лестницы, Твила заметила на полу узкое лезвие света. Оно протягивалось из полуоткрытой двери операционной и рассекало первый этаж на две половины. В глазах потемнело. Ему оставили свечу на ночь. Но из комнаты не доносилось ни звука. Похоже, мастер все-таки дал ему снотворное. Поборов подкатившую к горлу тошноту, Твила двинулась вперед. Перед полоской света замешкалась. Казалось, стоит попытаться ее переступить – и луч расщепит ее надвое. Этого не произошло. Она осторожно отодвинула засов, выскользнула наружу и тихонько прикрыла дверь. Во дворе за ней увязался Ланцет, но Твила отослала его обратно.

Через минуту она уже шагала по пустынной улице к домику на краю деревни. Пропел первый петух, в воздухе колыхнулось предрассветное марево.

* * *

Когда она остановилась возле домика Дитя, небо начало пропитываться багровой зарей. В деревне уже стали просыпаться, слышались первые утренние звуки. Твила торопливо обошла ветхое строение, похожее на древесный гриб, и укрылась в тени яблони. Денег на стекла у Дитя, разумеется, не было, поэтому окошко она завешивала газетами и тряпьем. Твила постучала прямо в стену дома.

– Дитя, это я! – прошептала она в щель между досками.

Подруга рассказывала, что этот домишко долгое время пустовал, и, когда она пришла в Бузинную Пустошь, никто не стал возражать против того, чтобы она здесь поселилась. По правде сказать, его и домом-то можно назвать лишь с натяжкой: жилым был только первый этаж, второй же располагался практически на улице – сквозь провалившуюся крышу виднелось небо. Но подруга говорила, что ей нравится глядеть перед сном на звезды. Иногда Твила тоже туда поднималась, и они смотрели вместе. Поначалу она пыталась выяснить, откуда Дитя и есть ли у нее родня, но та всякий раз либо меняла тему, либо делала вид, что не слышит ее.

Ответа так и не последовало – в домике было совершенно тихо, и Твила позвала чуть громче, однако, похоже, Дитя крепко спала. Окликнуть подругу еще громче она не могла без риска привлечь внимание соседей. Да и оставаться здесь дольше тоже нельзя. Твила раздумывала, не попробовать ли все-таки обойти дом со стороны крыльца, когда позади раздался шорох и хихиканье. Помертвев, она обернулась и увидела низенький кособокий силуэт, выглядывающий из-за ближайшего куста. Встретившись с ней взглядом, он тотчас снова спрятался.

– Лубберт, это ты?

– Лу-у-у-уберт, – послышалось в ответ.

Твила подошла к кусту и отвела ветку.

– Что ты здесь делаешь в этот час? Как выбрался из дома?

Тот встал на цыпочки и таким образом обошел вокруг нее, показывая, как именно. Рот он при этом зажимал обеими руками, чтоб не было слышно хихиканья.

– Твоя бабушка будет волноваться, когда проснется и обнаружит, что тебя нет… – Она подтолкнула его к дороге. – Беги домой и… Лубберт, – Твила строго на него посмотрела, – ты меня здесь не видел, хорошо?

– Лу-у-у-убберт не видел!

– Я серьезно: никому не говори, что я приходила к Дитя.

– Лу-у-убберт! Лу-у-убберт не скажет Дитя.

– Нет-нет: что я была у Дитя.

– Ди-и-и-и-итя! – Он вытер кулаком сопли и махнул куда-то в сторону домов.

– Что ты хочешь сказать? Ты видел ее? – Твила проследила за его грязным пальцем, словно надеясь увидеть подругу, стоящую среди домов. Но улицы были пустынны. – Где она?

Лубберт активно закивал, а потом сорвал пыльный лопух с обтрепанными краями, свернул его кульком и принялся заталкивать туда камни, насвистывая какую-то песенку и время от времени вытирая нос.

– Дитя собирает камни?

Лубберт тут же бросил кулек и подбежал к ней, радуясь, что его пантомима удалась. Он бы и хвостом повилял, если б тот имелся.

– Лубберт, послушай. – Твила опустилась рядом на колени и погладила его по голове. – Очень внимательно слушай. Беги сейчас к Дитя и приведи ее сюда… нет, не сюда, к болоту. Скажи, что я буду ждать ее там. Твила будет ждать Дитя на болоте. Мне нужно сказать ей что-то очень-очень важное, справишься? Просто приведи ее.

– Лу-у-у-уберт привести.

– Да, Лу-у-у-уберт привести Дитя на болото. Запомнил?

Тот снова закивал, потерся о нее щекой, а потом помчался вверх по улице и вскоре скрылся между домами.

– Я надеюсь на тебя, Лубберт, – прошептала Твила ему вслед, а потом подхватила узелок и поспешила к болоту, держась обочин и кустов.

* * *

Роза ловко орудовала иглой, чиня рубашку, но время от времени нет-нет да и поглядывала на спящего. До чего же хорошенький: кожа белая, гладкая, даже дорогой не огрубленная (она нарочно спозаранку в лавку сбегала и кусок душистого лавандового мыла купила – ну не дегтярным же такое личико шкрябать!). Каштановые кудри, которые она вчера помогала промывать, разметались по подушке, и Роза даже на минутку забылась, залюбовавшись их блеском. Высокие скулы, нос тонкий, с небольшой горбинкой – так и хочется пальчиком провести… Ресницы, черные и длинные, как у девицы, сейчас отбрасывали мягкие полукружия теней на щеки. И тем разительнее был контраст, когда янтарные глаза распахивались, – всю мягкость как рукой снимало.

Роза погладила рубашку, которую держала на коленях, – тоже гладкая, шелковистая, и как только он из нее не выскальзывает? Тонкое шитье лозой вилось по воротничку, расцветало на груди. Вздохнув, она продолжила работу. За окном накрапывал дождик, разбивая двор на серую мозаику, где-то далеко скулил пес, а под половицей скреблась мышь. Роза аккуратно затягивала стежки, стараясь, чтобы шовчик вышел как можно неприметнее.

– Как красиво у вас получается…

От неожиданности она укола палец и хотела сунуть его в рот, но большая ладонь накрыла ее руку.

Роза подняла голову и тут же оказалась зачарована темно-желтыми глазами, на дне которых вспыхивали искорки. До чего же чуднóй цвет, и ободочки светлее радужки…

– Простите, кажется, из-за меня вы поранились.

– Нет-нет, ничуть! Ну, разве что самую малость…

Да отхвати она сейчас пару пальцев – и тогда бы не отняла руки! Лежащая сверху ладонь была теплая и мягкая, с редкими островками шершавых мозолей. Просить убрать ее почему-то совсем не хотелось, и двигаться тоже.

«Интересно, сколько прилично вот так не забирать руку? – подумала Роза. – Ну, я девушка не ученая, джентльмену оно виднее».

Он же тем временем потянулся, неторопливо, с видимым наслаждением человека, которому в жизни не изменяли здоровье, сон и аппетит, и словно позабыв о неудобном положении. Теперь, когда хозяин проснулся, все части его тела и даже костюма пришли в движение, будто доказывая, что соответствуют беспокойному темпераменту владельца. Складки на рубахе зашевелились, ломаясь треугольниками, каштановая прядка упала на лоб, но не остановилась и заскользила к виску, выше локтей проступил и заиграл рисунок вен. В комнате сразу стало как-то полнее, светлее и будто многолюднее. Даже былинки больше не парили в воздухе мутной взвесью, а торопливо суетились, не решаясь коснуться пола и других поверхностей, где им бы пришлось неподвижно осесть.

Покончив с потягиванием, он взял со стула батистовый платок, который Роза сложила аккуратным конвертиком, и перевернул ее руку ладонью кверху.

Ей тут же стало неловко за свою ладонь: красная, огрубевшая от нескончаемой стирки, глажки и уборки. Кожа обветренная, сбоку маленький ожог, и ногти криво острижены, не то что у него – ровные молочно-белые полумесяцы (накануне он попросил подать из камзола чехольчик с заостренными деревянными палочками. Зачем нужны эти миниатюрные копья, Роза поняла, только когда он принялся чистить ногти, тщательно, скрупулезно, вертя руки так и эдак).

Он обернул платок вокруг уколотого пальца и повязал, так что сверху оказался золотой вензель с буквами «Л» и «Д», сплетенными в пышную лилию.

– Не стоило так хлопотать, господин, – забормотала Роза, теребя узел. – Я к таким делам привыкшая.

– Ну что вы, Роза. Это самое малое, чем я мог вас отблагодарить. – Он кивнул на сложенную чистой стопкой одежду.

– У вас тут воротничок с краю порвался, – заторопилась она, словно оправдываясь, что взяла рубашку без спроса, – вот я и приняла на себя смелость поштопать.

Теперь Роза уже и сама сомневалась, в этом ли была главная причина, или ей просто хотелось к ней прикоснуться…

Он наклонил голову и погладил дорогую ткань, при этом легонько (и, конечно, совершенно случайно) задев ее пальцы.

– Какая искусная работа. Право же, моя рубашка не выглядела лучше, даже когда ее только принесли от портного.

– Скажете тоже! – вспыхнула Роза. – Вы преувеличиваете.

– Ничуть. Более того, я начинаю думать, что вы настоящая фея этого дома, Роза, скромная и трудолюбивая. Вся работа на вас…

– Ну, стряпуха-то у нас приходящая…

– Мастер вечно в делах, в пациентах. Ему и невдомек, сколько всего вы для него делаете…

«А ведь и правда! – задумалась Роза. – Как приятно, что нашелся человек, который наконец-то это оценил».

– Помнится, была тут еще одна девушка – та, что разлила воду, а вам потом затирать пришлось. Какая неловкая для служанки.

– Так это Твила! Она и не служанка, – пояснила Роза и тут же спохватилась. – Ой, что же это я. Надо бы мастера позвать, чтоб ногу вашу осмотрел.

Она нехотя поднялась, но ладонь опять легла на ее руку, удерживая.

– Чуть позже, милая Роза, не лишайте меня так сразу удовольствия от вашего общества.

Роза глянула вниз, на переплетенные пальцы, и не нашла ни единой причины настоять на своем. Кинув для порядка обеспокоенный взгляд на дверь, она опустилась на стул и снова взялась за шитье. С перевязью куда медленнее и не так ловко получалось, но господин дело говорит: всей работы вовек не переделать, а ему, сердечному, небось тоскливо тут одному-одинешеньке быть. Вон как весь извертелся, ни минутки ведь покойно побыть не может: то складку на простыне разгладит, то облезающую краску ногтем подденет, то подушку под бок подоткнет.

– Вы начали говорить про ту девушку, как бишь ее… Тве… Тва…

– Твила, – охотно повторила Роза. – Но она, как я сказала, не служанка, так, к порогу прибилась.

– Прибилась, значит? – В его бархатном голосе прорезались низкие нотки. – Вот и мне почудилось, что она… м-м-м… не принадлежит этому месту.

– Тут вы точнехонько угадали, господин, нездешняя она. Да и проку от нее чуть и фиговый листочек. Больше объедает мастера, чем пользы приносит.

– Так зачем же он ее держит?

– А он и не держит: сама как привязалась, так и не отстает.

– И давно она здесь?

Роза подняла глаза к потолку, прикидывая. В углу билась какая-то мошка, силясь вырваться из невесомого плена.

«Надо будет пройтись здесь веником», – подумала Роза и вернулась к шитью.

– Да вот уже почти два месяца.

– Два месяца, значит… и все здесь. Чтоб задержаться на такой срок, нужна причина.

Желтые глаза прищурились, и в глубине вспыхнул огонек, не сулящий ничего доброго.

Но Роза, поглощенная своим занятием, этого не заметила.

– С причиной тут все просто, – отозвалась она, откусывая нитку. – Глаз она на мастера положила, едва только порог переступив.

– Неужели?

Больной дернул ногой и, ударившись о край кровати, скривился.

– Что такое, господин? – Роза наклонилась к нему. – Вам хуже? Ногу прихватило?

– Отстань, – отмахнулся он, но тут же сделал глубокий вдох и добавил прежним тоном: – Прошу простить мою неучтивость, милая Роза. То говорит боль, не я. Пожалуйста, продолжайте. Ваш голос действует лучше любого анальгетика.

– Да чего уж там, – отозвалась она, впрочем, все равно немножко обиженная.

Однако, рассудив, что глупо обижаться на человека, страдающего от боли, уселась обратно.

– Может, я вам о чем другом расскажу? У нас тут в Пустоши скоро обед званый будет, госпожа Бэж каждый год устраивает. Съезжаются самые…

– В пекло гребаный обед! Что там с девушкой? – И снова, уже мягче: – Мне куда интереснее все, что связано с этим домом, ведь в нем живете вы…

Роза зарделась и пожала плечами:

– Ну, коли так… знаете, я ведь сплетничать не люблю… – И тут ее словно прорвало. Она затараторила так, будто приготовила эту речь заранее, захлебываясь и себя же перебивая. Сама и то поразилась. – Пришла эта девчонка в ненастную ночь – в такие ничего хорошего не жди. Я, как ее увидела, сразу поняла: беду накличет – не сама, так от нее все пойдет. И, хоть всю из себя бедненькую строила, но по всему видать: девица ловкая, свое дело туго знает…

– А что же мастер? – резко перебил больной.

– А он-то что? Он ни сном ни духом. Пожалел он ее просто, а она и пользуется, веревки из него вьет. А там, где из человека жалость можно выдавить, и до остального недалеко, попомните мое слово. Чуяло мое сердце, не к добру она тут.

– Не к добру, – согласился гость, но Роза уже не слышала, продолжая на одном дыхании:

– Я тут давеча сказала, что к порогу она прибилась, так это не для красного словца, господин. Она ведь и на ногах-то стоять не могла – куда ей, в таком-то положении. Приволокли ее, как какую-нибудь побродяжку. Да небось она самая и есть, девица-то из таких.

– Каких?

Роза обернулась по сторонам и придвинулась вплотную.

– Гулящих, вот каких! – выпалила она и тут же закрыла губы ладошкой, но не потому, что пожалела о сказанном, просто прежде не доводилось рот такими вот грязными словами марать. Аж на языке гадко стало!

Лицо слушателя совсем потемнело, длинные пальцы смяли простыню, а на дне глаз заплескалось кипящей смолой бешенство. На скулах проступили вены.

– И такой вывод, потому что…

– Брюхатую ее принесли, – пояснила Роза. – Небось кто из тех молодчиков и наградил. – Она сделала пасс в районе живота. – Как принесли, так и бросили. Твердила я мастеру, чтоб спровадил!

– Видимо, он вас не послушался.

– Куда там! – махнула рукой Роза. – Говорю же: девица ловкая, крутит им, как хочет.

– Как это… мерзко.

– Еще бы! – согласилась Роза.

– А с ребенком что? – требовательно спросил больной.

– Уж как мастер ни старался, а спасти малютку не удалось. Но я вам так скажу: оно, может, и к лучшему, что он матери своей непутевой не знал. Представьте, каково ему, такому маленькому, на свет с эдаким грузом грехов появиться. Оно-то ведь все от матери младенчику передается, и ему тоже пришлось бы за нее расхлебывать, а так безвинным и отошел к Нему. Я уж молчу о его отце. Тоже небось какой-нибудь…

– Заткнись! – Роза оторопела, поперхнувшись. – Пустоголовая дура!

– Что… господин… я… вам снова худо? Опять нога? – Она потянулась к нему, но гость перехватил ее руку и сжал так, что Роза вскрикнула. Приблизил к ней лицо со вздувшимися веточками вен.

– Конечно худо. От одного взгляда на тебя тошно становится, глупая корова. Еще раз рот раскроешь – я тебе зубы пересчитаю. – Длинные пальцы стиснули ее щеки, так что губы сложились рыбкой, как для поцелуя.

И тут Розе стало по-настоящему страшно. У людей, по крайней мере у тех, кого она знала, глаза так никогда не горели. Она попыталась высвободиться, но вычищенные ногти только глубже впились в ее лицо. От испуга она и пикнуть не могла.

А гость еще с минуту смотрел на нее так, что душа в пятки уходила, а потом ласково заправил ее выбившийся локон под чепец и небрежно оттолкнул от себя:

– Вали.

Роза всхлипнула и, прижав ладонь ко рту, бросилась вон из комнаты.

В дверях она столкнулась с мастером Блэком.

– Что с тобой?

Ничего не ответив, она протиснулась мимо. В гостиной подхватила из кресла шаль и выбежала наружу.

– Раз уж все равно на улицу, поищи-ка Твилу и…

Но дверь уже захлопнулась.

Эшес повернулся к пациенту, сгружая на пол принесенное.

– Сдается мне, это не простое совпадение, что Роза выбежала в слезах именно из этой комнаты.

Мужчина сидел в кровати, что-то насвистывая, и приводил в порядок ногти невесть откуда взявшейся пилочкой.

– А? Что? Понятия не имею, что с ней. Уколола палец и ну реветь. Говорю же: нежная у тебя служанка.

Эшес вздохнул и кивнул на пол:

– Вот, вещи твои принес. И как только не уворовали, диву даюсь. Сейчас снова наложу на ногу лед, а через пару дней перейдешь на теплые компрессы, но с этим уже не ко мне. Сегодня можешь остаться, а завтра подыщи-ка другую крышу.

– О, я и не собирался задерживаться. Только заберу свою… вещь.

– Да все тут, – кивнул Эшес. – Седло тоже снял. А сейчас подвинься-ка.

* * *

Когда он ушел, пациент сжал пилочку. В том месте, куда пришелся острый конец, показалась пурпурная капля и заскользила вниз. Он наклонил ладонь, задумчиво наблюдая, как яркий желобок разветвляется на алые ручейки, заполняющие линии жизни и судьбы.

– Недолго осталось, хирург.

* * *

Твила прождала все утро, так напряженно вглядываясь в тропинку из своего укрытия под кустом и вслушиваясь в каждый шорох, что заболела голова. Когда солнце поднялось, желудок заурчал, и она пожалела, что не задержалась дома еще на минуточку, чтобы завернуть с собой хоть немного еды в дорогу. Она нарисовала прутиком на земле лепешку и куриную ножку и мысленно их съела. Урчать не перестало.

– Где же ты, Дитя? – бормотала она, глядя на дорогу.

Зря она понадеялась на Лубберта, как это было глупо! Теперь придется ждать темноты, прежде чем пуститься в путь: при свете дня она будет видна на дороге, как на ладони. Твила свернулась под кустом калачиком, подложила под голову узел и обняла руками урчащий живот. Во сне она помогала Охре мешать густую кашу со шкварками. Они развели костер прямо в домике Дитя, под звездами, а рядом дожидался ужина Вилли, румяный и веселый. Глубокие царапины от ее ногтей успели затянуться и превратились в тонкие светлые шрамы – они ему даже шли. Охра нежно улыбалась сыну. Твиле сделалось ужасно неловко.

– Прости, Вилли, – сказала она. – Я не хотела так с тобой поступать, это вышло случайно.

Охра ласково потрепала ее по голове.

– Не переживай, с каждым может случиться. – А потом протянула ей большую деревянную ложку, с которой капала горячая ароматная каша: – Попробуй, не пересолила?

Твила пошире раскрыла рот, заглатывая ее, а Вилли улыбнулся ей – она еще ни разу не видела, как он улыбается, – и сказал:

– Лу-у-убберт!

– Фто-ффто?

– Лубберт, ты уверен, что она здесь? – спросил Вилли и внезапно толкнул ее, и Твила улетела, только не вниз, а вверх, в пролом крыши, прямо к звездам. Охра и Вилли какое-то время глядели на нее снизу вверх, держась за руки и махая вслед, а потом вернулись к котелку. Последнее, что она видела, – как они сидят около костра и едят кашу, улыбаясь друг другу. Они становились все меньше и меньше, пока не превратились в две точки возле уютного огонька.

Она проснулась, растирая глаза кулаком и стряхивая остатки приятного сна. – Он подсказал, что с Охрой все хорошо. Она нашла где-то новый дом, и то, что произошло с Вилли, ее больше не тяготит. Где-то выше по склону трещали ветки, там кто-то пробирался. Твила глянула на небо сквозь кружево листвы: солнце уже село, а на воде в клочьях тумана танцевали болотные огоньки, празднуя наступление сумерек. В желудке было тепло и больше не урчало. Говорившие находились совсем близко. Она лежала всего в дюжине ярдов от них, но оставалась невидимой под кустом. Вспомнив, почему она здесь, Твила встрепенулась: Лубберт все-таки привел Дитя, и она их чуть не упустила!

Она вскочила, отряхиваясь и вынимая листики из волос, и побежала наверх, поскальзываясь и размахивая узелком.

– Лубберт, Дитя, я здесь! – закричала она.

Кусты раздвинулись, и ей навстречу выбежал радостный Лубберт, явно гордый, что исполнил миссию.

– Лу-у-у-уберт!

– Да-да, молодец, Лубберт! Ты очень-очень большой молодец!

Он засиял улыбкой, сел на землю у ее ног и принялся грызть большой грязный леденец, который принес с собой. Твила перевела нетерпеливый взгляд на чернеющие кусты.

– Дитя, скорее, я тут!

Ветви качнулись, и на залитую лунным светом тропинку вышел Даффодил:

– Дитя здесь нет и, по правде сказать, не будет.

Твила похолодела и невольно попятилась.

– Почему? – прошептала она, чувствуя, как дрожь забирается под платье и поглаживает липкими пальцами спину.

– Потому что она не знает, что ты здесь. Никто не знает, – сказал Даффодил, облизнул губы и улыбнулся, не мигая.

Твила в отчаянии взглянула на Лубберта:

– Зачем ты это сделал? Я же просила привести Дитя!

Тот перестал грызть леденец и обиженно уставился на нее. Грязный рот скривился из-за упрека; мальчик готов был разреветься.

– Лубберт не виноват, Лубберт все сделал правильно, – ласково сказал Даффодил, успокаивая его, и шагнул к ней. – Просто меня он встретил первым.

Твила отступила еще на шажок и протянула руку к мальчику. Пальцы дрожали.

– Лубберт, подойди, пожалуйста, ко мне. – Она хотела сказать это мягко и спокойно, но вышло жалобно и неуверенно.

Дурачок поднялся, переводя растерянный взгляд с нее на Даффодила и не зная, как поступить. Видно было, что он хочет угодить сразу обоим, но не понимает, как это сделать, и вот-вот разрыдается.

– Оставайся на месте, Лубберт, хороший Лубберт. – Подмастерье вытащил из кармана еще один леденец, убрал приставшую к нему нитку и, не глядя, протянул мальчику. – На, держи и сиди тихо, как крысеныш, пока мы с Твилой толкуем. Если будешь хорошо себя вести и сделаешь как я сказал – получишь еще один.

Лубберт, обрадованный, что его дилемму решили, схватил угощение, уселся обратно и, бережно спрятав недоеденного петушка в ботинок, принялся за нового.

Даффодил медленно двинулся к Твиле.

– Ну, чего шугаешься меня, дуреха? Я ведь пришел помочь…

– Мне не нужна помощь, – быстро ответила она.

– Врешь: зачем тогда тут прячешься? И это зачем? – Подмастерье кивнул на узелок, и Твила крепче сжала его, чтобы не выронить.

– Я… мне… мастер знает, куда я пошла. Он знает, что я здесь, и скоро придет, – пролепетала она, пятясь вниз по склону и нащупывая ногой следующий ровный участок. Они словно исполняли какой-то нелепый танец, и Даффодил танцевал лучше нее. Внезапно под ногу подвернулся камень. Твила опустила глаза, а когда снова их подняла, подмастерье стоял так близко, что она видела трещинки на его бледных губах и чувствовала запах клея и обувной кожи.

– Снова брехня: я встретил в деревне Розу, она искала тебя. Ты ведь просила передать, что заночуешь сегодня у Дитя, верно? Ну и врушка же ты, Твила! Тебе папаня не говорил, что бывает с врушками?

– Нет. Он обычно говорил другое.

– Да? И что же?

– Прячься, маленькая дрянь, иначе я за себя не ручаюсь!

Твила с размаху ударила парня по лицу узелком и бросилась вниз, проламываясь сквозь кусты. Ветки царапали лицо и цеплялись за подол. Пару секунд она бежала одна, а потом позади послышался шум погони:

– Лучше стой, тварь!

Она неслась так быстро, как только могла. Один раз на бегу оглянулась и тут же, зацепившись за корни, упала, но мигом вскочила и побежала дальше, прикрывая лицо от хлестких прутиков. Она сможет, она успеет ускользнуть и спрятаться! А потом кусты резко закончились, и она очутилась на берегу. Голая полоска суши, опоясывавшая болото, была полностью лишена растительности. Укрыться негде.

Твила в панике обернулась и увидела, как из кустов выпрыгнул Даффодил. Он тоже понял, что деваться ей некуда, и перешел на шаг. Теперь подмастерье приближался не торопясь и зло промакивал скулу. Через всю щеку протянулся глубокий порез от ножниц. Твила как зачарованная смотрела, как из него выползает темно-красная струйка, пробует белую скулу на ощупь, капает с подбородка… Не верилось, что у него, такого бледного, такая яркая кровь. Луна серебрила бесцветные волосы, и весь он был похож на призрака. Призрака с красной меткой.

– А твой папаня дело говорил, ты и впрямь маленькая дрянь! – Он глянул на пальцы и зло вытер их о куртку. – Тебе это дорого обойдется.

Не отводя взгляда, он выхватил из кармана шило, перекинул его в правую руку и продолжил наступление.

Огоньки на другом берегу взволнованно заметались и сбились в испуганную кучку.

– Даффодил, пожалуйста, – взмолилась Твила. – Я стану гулять с тобой, сколько захочешь, и никогда больше не буду скучной!

– Гулять? – хохотнул подмастерье.

– Да, всегда буду улыбаться, рассказывать смешные истории и веселить тебя.

– Вот так веселить? – Он зло ткнул в начинающую распухать скулу.

– Прости, я не хотела! Просто ты меня сильно напугал. Но теперь я…

– Хватит! Совсем меня за дурака держишь? – Он принялся одной рукой подкидывать шило. Вверх-вниз, вверх-вниз. – Гулять она со мной будет! Лучше повесели-ка меня, как своего мастера, как всех остальных!

Твила следила за блестящим острием, которое то взмывало вверх, вспарывая воздух, то устремлялось вниз. Пальцы ни разу не ошиблись, подхватывая шило.

– Что ты имеешь в виду?

Она сделала еще один шажок назад и уперлась в болото, дальше отступать было некуда.

– А то! Слыхал, ты не такая, как выглядишь!

– Слыхал? От кого? Кто тебе мог такое… – и тут же поняла сама. – Если Роза тебе что-то про меня сказала, – по его сузившимся глазам Твила догадалась, что попала в точку, – то это неправда, я не…

– …пришла в деревню брюхатая?

Твила замолчала. Горло запечатал ком. Даффодил усмехнулся ее молчанию и подошел совсем близко. Она больше не пыталась бежать. Стояла, опустив голову, и просто ждала.

– Вот и хорошо, нечего из себя недотрогу строить!

Даффодил забрал узелок – Твила покорно отдала его, погладил волосы, провел плоской стороной шила по ее щеке… и в этот самый момент рядом что-то вспыхнуло ослепительно-зеленым.

– Ай! – Даффодил отскочил, потирая ухо, и замахнулся на огонек, который завис между ними, ощетинившись сияющими колючками и пытаясь загородить Твилу своим тельцем. – А это что за пакость?!

Шило со свистом рассекло воздух в паре дюймов от комочка. Он едва успел увернуться.

– Нет!! – Твила кинулась вперед, пытаясь перехватить разящую руку. – Не смей! А ты кыш! – Она замахнулась на светлячка, но он только описал круг и снова кинулся на обидчика. На этот раз острие задело сияющий краешек. Твила подхватила с земли ком грязи и кинула в золотисто-изумрудное солнышко. – Уходи, спасайся!

Наверное, это очень глупо – спасать болотные огоньки, но мысль о том, что малыш может из-за нее пострадать, была невыносима.

Она попала в цель, и светлячок зигзагами двинулся в обратный путь.

Даффодил повернул к ней перекошенное от ярости лицо, заломил руку и повалил на землю. Твила вскрикнула и больно ударилась. Стало нечем дышать, в глазах потемнело, в голове стоял гул.

«Будьте вы прокляты, сказки! – плакала она про себя. – Будьте вы прокляты, дурацкие лживые истории, где спаситель всегда появляется в нужный момент, в жизни так не бывает!»

– Прочь от нее, мерзавец!

Сперва она решила, что бредит, но в следующий миг чуть не задохнулась от облегчения.

Ее спаситель не восседал на белоснежном коне, и ветер не трепал его волосы в лучах заката. Вообще говоря, Валет выглядел как обычно, а воротник так и вовсе обвис грязной тряпкой.

Но он стоял, подбоченясь, а в вытянутой руке держал свой антикварный пистолет, направив дуло на Даффодила.

Подмастерье вскочил, бормоча сквозь стиснутые зубы:

– Просто цирк какой-то!

«Слава Богу, он не знает, что пистолет не заряжен!» – подумала Твила.

– Все знают, что твои пистолеты не заряжены, идиот! – крикнул Даффодил, поднимая с земли шило. – Они ни на что не годятся, как и ты. Лучше убирайся отсюда!

Он наставил острие шила на сказителя.

– Ах, ни на что не годятся? Так знай же: мне не нужны пули, чтоб разить негодяев! – воскликнул Валет, размахнулся и кинул в него пистолет. Тяжелый ствол просвистел в паре шагов от Даффодила и разлетелся от удара о землю на несколько кусков.

По растерянному виду Валета Твила поняла, что другого оружия у него нет. Недолго думая, она прыгнула Даффодилу на спину и попыталась закрыть его глаза ладонями. Валет подобрал палку и бросился к ним. Подмастерье легко скинул ее со спины и подставил сказителю подножку. Тот упал, выронив сук, но тут же снова вскочил. Шило замелькало в воздухе, как оса. Нескладному спасителю удавалось уворачиваться – в основном благодаря чуду и камешкам, которые Твила кидала в Даффодила. Наконец один особо крупный попал в цель, вернее, ему в лоб.

Подмастерье зашипел и повернулся к ней.

– Молодец, девочка! – широко улыбнулся Валет, на секунду потеряв бдительность.

Даффодил крутанулся обратно и с размаху всадил шило ему в грудь с левой стороны. Сказитель покачнулся, с удивлением и даже какой-то обидой взглянул на торчащую из груди рукоятку и упал на спину, широко раскинув руки.

– Нет! – крикнула Твила и кинулась к нему, но Даффодил перехватил ее поперек туловища. Слезы градом полились по щекам. Валет лежал с закрытыми глазами, слегка покачиваясь и расплываясь в море соленого отчаяния, рвущегося из ее глаз.

Твила с яростью повернулась к негодяю и замолотила кулаками по его груди, плечам, голове:

– Ты убил его! Ты его убил!!

– И оказал всей деревне услугу, – зло пропыхтел Даффодил, уклоняясь и пытаясь перехватить ее запястья. – Такое ничтожество! Да кому нужны его байки? Кому в наше время есть дело до дружбы, любви и чести? А доброту придумали слабаки и неудачники, чтоб не так обидно было. Благородные дохнут первыми!

– Я тебя ненавижу, ненавижу! – твердила Твила.

– Ну все, уймись.

Наверное, боль от осознания утраты придала ей сил, потому что на этот раз Даффодилу никак не удавалось с ней справиться.

Она с размаху наступила ему на ногу, с удовольствием впечатывая тяжелый каблук.

– И туфли эти совершенно дурацкие! Даже за полторы монеты!

Он взвыл от боли и, выпустив ее, согнулся пополам. Твила вцепилась в бесцветные, как пушок одуванчика, волосы.

– А это тебе за дружбу, любовь и, – она хорошенько лягнула его в голень, – за доброту!

Твила как раз примеривалась зубами к его пальцам, чтобы отомстить за честь, а потому не заметила, как Валет сперва шевельнулся, потом открыл глаза, затем встал на четвереньки и, наконец, выпрямился во весь рост.

И только когда Даффодил, прыгая на одной ноге, сплевывал песок и потрясал укушенной рукой, она подняла глаза и увидела, как Валет вытащил шило из груди.

Твила замерла.

Сказитель с недоумением посмотрел на оружие в своей руке, а потом извлек из нагрудного кармана какой-то потрепанный томик. В обложке теперь зияло отверстие. Он посмотрел на дырку, и его лицо потемнело от ярости. Бережно положив книгу на землю, он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и двинулся к ним. С таким лицом воины древности шли убивать.

Даффодил перехватил взгляд Твилы и обернулся. От вопля, огласившего котловину, выплеснулось бы любое другое болото. Но это болото было особенным, поэтому оно лишь всколыхнулось.

– Ты же умер! Этого не может быть! – визжал подмастерье так, словно этот крик мог заставить Валета вернуться на место и воткнуть шило обратно в грудь.

Сказитель приближался в зловещем молчании. Когда он подошел совсем близко, Даффодил попятился и замахнулся для удара, но в последний миг поскользнулся на сыром песке. А потом полетел прямиком в болото. Когда спина коснулась водной глади, в его карих глазах отразилось непередаваемое выражение – выражение человека, увидевшего куда больше, чем смертный способен вынести. Белесые ресницы распахнулись, рот разверзся для крика, но вытолкнуть его так и не успел: воды болота беззвучно сомкнулись над Даффодилом, не оставив на поверхности даже пузырей.

К Валету наконец вернулся голос.

– А ну иди сюда! – завопил он, закатывая рукава. – Ты так просто не отделаешься! Ты заплатишь за гибель «Всемирной поэзии»!

Он хотел добавить что-то еще, но вдруг заметил, что обращается к пустоте. Даффодил, хоть и упал возле самого берега, так и не всплыл.

Твила подошла к сказителю и встала рядышком, тоже глядя на ровную пленку воды.

– Валет… кажется, его больше нет.

– Хм, похоже на то, – растерянно подтвердил тот.

– Я так рада, что ты жив! Просто ужасно рада! – Твила обняла Валета крепко-крепко.

Он ответил смущенной улыбкой и тоже ее обнял.

– Да, жив, чего нельзя сказать о ней.

Валет кивнул через плечо, мягко отстранился и подошел к оставленной на земле книге.

– Ты только погляди! – сокрушенно воскликнул он, поднимая ее так бережно, словно это был раненый зверек. Книга действительно его сейчас напоминала: юфтевая обложка безвольно повисла, испорченные страницы болезненно вздрагивали, а буквы вокруг отверстия лежали смятые, вповалку, как солдаты в эпицентре взрыва.

Валет печально погладил страницы и даже подул на них, словно стараясь унять боль.

– Это была любимая у леди Мадлен, под нее она лучше всего просыпалась. Я всегда говорил, что у нее очень тонкая внутренняя организация.

Твиле почему-то некстати вспомнились воздушные просветы в косточках возлюбленной Валета.

– Валет, мне жаль, – сказала она и тоже погладила странички. – Но эта жертва не была напрасной, она тебя спасла. Это самая отважная книга, которую я когда-либо видела.

Эти слова немного утешили его.

– Посоветуюсь с переплетчиком. Вдруг не поздно что-то сделать.

Он обернул пострадавшую в платок и бережно опустил в один из бесчисленных карманов.

– Прости, что не уберег… – сказал он и виновато погладил ее через ткань.

– М-да, а мне, кажется, следует извиниться перед всеми сказками мира, – пробормотала Твила.

– Что-что?

– Так, ничего. Валет, а как ты здесь очутился? Ты появился как нельзя кстати!

– Ну, сперва я сидел на валуне под кустом волчьей ягоды, ожидая нашей неожиданной встречи. Но она все не происходила, и я забеспокоился. Тогда я съел бутерброд с сыром, который захватил с собой, и беспокойство немного улеглось. Я подождал еще некоторое время, однако ты все не появлялась. Наконец, рассудив, что случайные встречи не стоит отдавать на волю случая, я направился к болоту, чтобы выяснить, в чем дело. Еще издали я услышал громкое чавканье, хруст и облизывание. По характерным интонациям, – тут Валет весьма похоже воспроизвел хихиканье Лубберта, – я определил его источник и местоположение (ты ведь знаешь, у меня абсолютный слух). При виде меня мальчик расплакался и побежал обратно в деревню. А дальше нетрудно догадаться.

Твила сперва слушала совершенно спокойно, а в конце испытала потрясение. На смену оцепенению пришло осознание.

– Валет, знаешь… ты настоящий герой!

– Правда?

– Конечно! Именно о таких слагают песни и баллады. – Валет слегка покраснел, видимо, разволновавшись оттого, что из скромного певца историй вдруг превратился в героя одной из них. – Ты меня спас! Вырвал из лап мерзавца!

Вслух это прозвучало немного напыщенно, зато совершенно искренне.

– Да, пожалуй, что так. – Он задумался о чем-то своем. – Ты понимаешь, что это значит?

– Что я прекрасная дева? – застенчиво спросила Твила.

– Нет. То есть да, и это тоже. Но главное в другом: я выполнил второй пункт.

– Второй пункт?

– Ну, тот, который идет после первого и перед третьим, помнишь?

Твила вспомнила другое. Она вдруг вспомнила, как позорно бежала из дома мастера, оставив его хозяина на произвол судьбы. Она была так труслива и эгоистична, думала лишь о себе, совершенно не заботясь о тех, кто остался, и кто, по ее милости, подвергается страшной опасности. Возможно, даже в этот самый момент, пока она стоит здесь! Что сделает тот, другой, узнав, что она сбежала? Вдруг решит, что это мастер ей помог… Твила похолодела.

– Это замечательно, Валет, второй пункт – это просто прекрасно! Но теперь нас ждет четвертый, идем, расскажу по дороге. – Она потянула его за край камзола. – По правде говоря, ты не все обо мне знаешь, но сейчас мне очень нужна твоя помощь, и не только мне.

Она осеклась, потому что Валет не двинулся с места.

– Ну же, времени мало! Прости, что снова прошу о помощи, но сама я не справлюсь.

Валет стоял, запрокинув голову, и смотрел на кого-то за ее спиной. Его лицо смягчилось, а глаза светились неподдельным восторгом.

Твила обернулась и увидела на краю обрыва у спуска в котловину леди Мадлен. Светлое платье развевалось на ветру, в волосах трепетали цветы жасмина. Она протягивала к Валету тонкую и белую, как алебастр, руку. Перстни свободно болтались на сгибах фаланг, поблескивая в лунном свете. Она была невообразимо прекрасна, как прекрасно последнее мгновение жизни.

– Она сказала «да», – прошептал Валет и двинулся вверх по склону ей навстречу.

Пару секунд Твила растерянно глядела ему вслед, а потом бросилась вдогонку и дернула за полу камзола.

– Валет, сейчас не время! Ты очень нужен в другом месте. Уверена, леди Мадлен поймет. Я сама с ней потом поговорю и извинюсь.

Сказитель с трудом перевел взгляд на нее, будто нехотя отвлекаясь от приятного сна, и покачал головой.

– Прости, но не могу, – просто сказал он. – Нельзя заставлять леди ждать.

Он снова посмотрел наверх, и Твила поняла, что Валет уже не здесь. Тут только его тело и костюм, а сам он наверху, рядом с леди в белом.

– Без тебя я не справлюсь, – взмолилась она. – Пожалуйста, Валет, останься еще на чуть-чуть. Сейчас мне как никогда нужен друг. – И, видя, что увещевания не действуют, сварливо добавила: – Ты выбрал самый неподходящий момент, чтобы остепениться!

Валет наконец оторвался от созерцания своей дамы, вздохнул, опустился на одно колено и положил руки ей на плечи.

– Для такого момент никогда не бывает подходящим. Он просто наступает, хочешь ты того или нет. Но, признаться, я рад, что все вышло именно так. – Он покосился на горбатый холм, в черноте которого обретался мрачный особняк, и усмехнулся. – Она будет в бешенстве. Однако я всегда знал, что есть лазейка.

– Только не это: сначала Охра, теперь ты… – Твила ухватилась за последнюю надежду. – Погоди, а твой третий пункт! Ты не можешь уйти, пока не выполнишь его!

– Я забыл, что в нем, – пожал плечами Валет. – С людьми всегда так: когда настает время уходить, им кажется, что самое-то главное они и не успели сделать, вот только они никак не могут вспомнить, что именно. Думаю, третьего пункта не существует. Просто им очень не хочется уходить.

«Так останься! – хотела закричать Твила. – Останься, чтобы рассказывать истории, герои которых куда живее обычных людей, выдавать дворняжек за болонок и тыкать в меня вилкой за то, что ела суп десертной ложкой».

Вместо этого она опустила глаза и тихо спросила:

– Ты ведь все равно уйдешь, правда? И я ничегошеньки не могу с этим сделать?

– Это так, – мягко ответил он.

Твила проглотила ком в горле и заставила себя посмотреть на Валета. Его лицо было совершенно безмятежным, без тени грусти. Он сжал ее плечо:

– Прости, что не могу проводить домой, но я за тебя спокоен. Ты сильная девушка и справишься со всеми невзгодами.

А потом взял ее руку и галантно поцеловал.

– Мадемуазель Твила, для меня было честью знакомство с вами.

Но все-таки не удержался и крепко ее обнял. Твила обхватила его руками и зажмурилась, прижавшись щекой к груди. Почему самые лучшие мгновения всегда такие короткие? Объятия пришлось разомкнуть скорее, чем хотелось. Валет отстранился, пошарил в карманах и протянул ей «Всемирную поэзию».

– Держи, это тебе. Пообещай, что будешь заботиться о ней и покажешь переплетчику.

– Я непременно это сделаю! – сказала Твила, прижимая книгу к груди.

Валет погладил ее по щеке, поднялся, отряхнул колени и, подмигнув напоследок, зашагал к той, что ждала на вершине.

Твила вспомнила их с леди Мадлен танец. Мягкое скольжение в лунных лучах под звуки старинного вальса…

На этот раз что-то переменилось. Валет шагал уверенно и даже насвистывал лихой мотив.

Очутившись возле леди Мадлен, он заключил ее в объятия, и две фигуры – красная и белая – слились в поцелуе на краю обрыва под одобрительное стенание ветра и перемигивание звезд, которых за миллионы лет существования уже ничто не могло удивить.

Потом они взялись за руки и зашагали в сторону церкви.

Двое навеки соединившихся уже скрылись из виду, а Твила все стояла и смотрела им вслед.

– Я буду сильной, Валет, непременно буду! – произнесла она вслух, подхватила узелок, положила в передник книгу и двинулась в обратный путь.

Глава 26, в которой многое открывается, переворачивается и ломается

Вернулась Роза домой уже успокоившаяся, но от греха подальше поскорее прошмыгнула мимо операционной.

На цыпочках поднялась на второй этаж и свернула в коридор.

– Роза…

Он ждал, прислонившись к стене и немного отставив больную ногу. Из пальцев сбегала золотая цепочка затейливого плетения, на конце которой покачивался овальный медальон с красным камешком посередине.

– Чего вам? – буркнула она.

К горькой обиде, которая никуда не делась, примешивался еще страх.

Он оттолкнулся от стены и шагнул к ней, перегораживая проход. Роза невольно попятилась.

– Не нужно меня бояться, я всего лишь хочу извиниться.

– Все, извинились. Теперь пропустите.

– Постой. – Его пальцы мягко легли на ее плечо, но, поймав мрачный взгляд, он тут же убрал руку и вскинул ладони кверху.

– Видишь, я паинька и во всем тебя слушаюсь. После твоего ухода этим утром я места себе не находил, казнил за то, как себя повел, столько всего наговорил…

Роза повела плечами. Вид у него и правда печальный…

– Мое поведение ни в коей мере не касалось тебя. Меня просто вывел из себя рассказ о… об этой девушке. Я принял его слишком близко к сердцу. Понимаю, что золотой медальон с рубином мелочь в сравнении с нанесенной обидой, но, надеюсь, станет мостиком к прощению, докажет искренность моих намерений.

Не успела Роза опомниться, как на ее ладонь опустился медальон, гладкий и теплый от его пальцев. Следом скользнула цепочка, свернувшись грациозной змеей.

– Не нужно этого, – пробормотала она, не в силах оторвать взгляд от темно-красного камешка, на гранях которого вспыхивали искорки. – Я и так не держу зла.

Едва произнеся это, поняла, что сказала правду. Ну не может она на человека после таких слов сердиться! Вон как стоит, раскаивается… А ведь служанка простая, мог бы и не расшаркиваться – значит, и впрямь переживает. Она вздохнула, чувствуя, как сердце оттаивает. Мужчины – они же такие, ну, поколотит или покричит маленько, с кем не бывает? У нее и папаша такой был, вечно маму на разные лады костерил. Но она и сама виноватая: уж больно влюбчивая оказалась. А мужья, они этого не терпят. Папаша ее жутко ревновал и честно предупредил, мол, еще раз с полюбовником застану – прибью до смерти, вот такая любовь была! Даже умерли в один день: он ее за очередную измену придушил, а его в тот же день за это вздернули.

– Доброй ночи, милая Роза.

Он посторонился, освобождая проход, и направился к лестнице. Уже занеся ногу на ступень, обернулся:

– Ах да, чуть не забыл. У меня будет к тебе крошечная просьба…

* * *

Уже на полпути к дому бакалейщика Эшес вспомнил, что оставил хинин на столе.

– Сейчас схожу, – вызвалась Роза.

Она-то ему и сообщила про вызов. Вышли вместе – девушка решила заодно проведать живущую по соседству подругу.

– Не нужно, я сам. Захвачу еще кое-чего по мелочи, а ты иди, не жди.

Но Роза тоже повернула к дому и всю дорогу уговаривала не возвращаться. Не успокоилась, даже когда Эшес уже открыл ворота.

Внутри он быстро взял все нужное и уже направился к выходу, когда услышал наверху какой-то шум.

– Идемте же, – звала от двери Роза, казавшаяся при таком освещении очень бледной.

– Да, одну минуту.

Эшес поставил саквояж на пол и, перескакивая через две ступени, поднялся на третий этаж. Возле каморки Твилы остановился и постучал. Никто ему не ответил, хотя за дверью слышалась возня. Эшес шагнул внутрь.

– Ты же хотела заночевать у Дитя…

Он застыл, а когда дар речи вернулся, сказал четким чужим голосом:

– Слезь. С нее.

Мужчина послушался, но при этом не слишком-то торопился.

Не спеша убрал ладонь, которой зажимал девушке рот, поднялся с тюфяка (Твила тут же отползла и забилась в угол, закрыв лицо руками), отряхнул наряд и провел рукой по волосам, убирая упавшие на лоб кудри. Все это он проделал с видом человека, которого отвлекла досадная мелочь, явно давая понять: лишний здесь Эшес. Он не выглядел смущенным – скорее недовольным, оттого что ему помешали. Похоже, он пришел за пару минут до Эшеса.

– Вот ведь деревенщина, даже такой малости не может, – пробормотал он сквозь зубы, но Эшес не понял, про кого он, да и не слушал, глядя на Твилу. Она сидела, мелко дрожа и подтянув коленки к груди.

– Твила…

Она не отозвалась.

– Твила, посмотри на меня, ты в порядке? Он не причинил тебе вред?

– Можешь ответить ему, милая.

Дрожащие пальцы чуть раздвинулись, и меж ними показались огромные блестящие глаза. Она с трудом сглотнула и едва слышно выдавила:

– Все хорошо.

Эшес кивнул ей и перевел взгляд на мужчину:

– А теперь отойди от нее.

Тот не двинулся с места, поигрывая ее прядью:

– Да, с нами все в порядке, теперь у нас точно все будет хорошо. – Он схватил ее за локоть, рывком поставил на ноги и по-хозяйски обнял за плечи.

Эшес шагнул вперед.

– Убери от нее руки и выметайся из этого дома.

– Как негостеприимно, – осклабился тот и, чуть отстранившись от девушки, погладил ее по голове. Была какая-то пугающая нежность в том, как он пропускал ее пряди сквозь пальцы. Вроде как мягко, но от такой ласки бросало в дрожь. – Но я буду вежливым гостем: мы не станем задерживаться. Тебе ведь не нужно собирать вещи, милая? – Он поддел ее подбородок пальцем и, когда Твила поспешно помотала головой, чмокнул в макушку. – Умница моя.

– Ты катись ко всем чертям, а она остается.

Пациент, хоть и хромал на одну ногу, в остальном был молодым сильным мужчиной. Эшес пожалел, что все вещи остались внизу, и под рукой никакого оружия. Зато у того сбоку торчала шпага.

– Ты, верно, мнишь себя хозяином ситуации, хирург?

– Я и есть хозяин – этого дома, и здесь Твила под моей защитой. А ты…

– Ее муж, который очень хочет знать, почему ты убил нашего ребенка.

Эшес с минуту молчал, уставившись на него, а потом посмотрел на Твилу. Она по-прежнему стояла с опущенными глазами и лишь слегка вздрогнула при этих словах.

– Твила, это правда? – спокойно спросил Эшес.

Она подняла голову, избегая смотреть на него, кивнула и снова уперлась взглядом в носки.

– Нетрудно обмануть и запугать доверчивую девушку…

Договорить Эшес не успел, потому что мужчина крутанул Твилу лицом к окну и разорвал платье на спине. Она поспешно прижала руки к груди, удерживая его. Ее уши алели, плечи вздрагивали.

Взгляд Эшеса остановился на худенькой лопатке, и к горлу подкатила тошнота.

Там во всей красе расправилась пышная лилия, обрамляющая тесно переплетенные буквы «Л» и «Д». Искусный узор был вырезан прямо на коже. Сами бороздки давно затянулись, но кожа в этих местах осталась другого цвета – такая обычно нарастает поверх ранок. В нескольких местах наблюдалось воспаление, и Твила привычно поскребла лопатку, но тут же отдернула руку. Эшес вспомнил, что не раз видел этот жест, однако не придавал ему значения. Стоило ей пошевелиться – и лилия ожила, затрепетала, как от ветра, а буквы переплелись еще теснее, буквально врастая друг в дружку.

– Больной ублюдок…

На лице мужчины проскользнула тень удивления:

– Предпочитаю «романтик».

Он расслабил завязки и приспустил рубаху с плеча, демонстрируя точно такую же лилию, только с буквами «Т» и «Д».

– Брачные метки. Нанесены даже в нарушение воли моего отца. Как видишь, у меня самые честные намерения.

– Чем нанесены? У нее там воспаление.

– Так и должно быть, – перебил мужчина. – Обычай свадебной метки передается из поколения в поколение. Признаться, процедура не из приятных, но, что поделать, я старомоден. Знаю, люди чаще предпочитают побрякушки, – он постучал по безымянному пальцу, – но их так легко снять или потерять… может, именно поэтому они им так нравятся? Метка куда надежнее, – заключил он, возвращая рубаху на место. – Один маленький символ любви, и никто уже не усомнится в твоем праве на собственность.

– Помнится, когда твоя собственность сюда пришла, меток на ней было предостаточно.

– Ах это, – мужчина вынул из коробочки на окне пару булавок и умело сколол разорванные края платья Твилы. – Я с тех пор изменился. Стал совсем другим человеком. Родился заново. Ты ведь мне веришь, милая? – Он взял ее лицо в ладони.

Эшес пересек комнату и потянулся к Твиле:

– Все, хватит. Мне плевать, кем ты ей там приходишься. Ты сейчас же отсюда уберешься, а не то…

Мужчина, по-прежнему не сводя с Твилы глаз, сгреб его за куртку на груди, подтащил к себе и только тогда повернул голову:

– А не то что? Позовешь Розу? Все было бы куда проще, будь я изнеженным богатеньким сынком. Но это правда лишь наполовину. Как я уже сказал, я старомоден, и меня учили защищать свое. Угадай, у кого из нас двоих не уцелеют ребра?

– Левкротта, пожалуйста…

Этот тихий голос заставил его вздрогнуть. Темно-желтые глаза метнулись к лицу Твилы:

– Что ты сказала, милая?

Тон мягкий, как занесенная лапа, за секунду до того, как будут выпущены когти.

– Пожалуйста, не причиняй ему вред, – сказала Твила, глядя в пол. – Я пойду с тобой, только не делай ему больно. И Розе тоже, – поспешно добавила она.

– Хм… женушка так редко меня о чем-то просит…

Твила подняла глаза и попыталась улыбнуться:

– Мне так здесь надоело, я хочу уйти. Давай поскорее уедем?

– Так редко просит… – Мужчина выпустил куртку и оттолкнул Эшеса от себя. – И уж тем более никогда не лжет. – Длинный палец задумчиво коснулся ее щеки, следуя за стремительно разливающимся румянцем. – Ради себя – никогда. А знаешь, – он обнял ее за шею, щекоча подбородок, – мне до крайности интересно, как ты жила тут целых два месяца. Ты ведь не против, если мы еще немного попользуемся твоим гостеприимством, хирург?

Эшес ухватился за представившийся шанс:

– Ничуть. Но, раз уж ты расположен к разговорам, давайте спустимся вниз, не стоять же здесь до утра.

– Первая здравая мысль за вечер, – оскалился гость и жестом пригласил его идти первым. – Подай-ка мою трость, милая.

Эшес посмотрел на Твилу, пытаясь передать через взгляд, что все будет хорошо, но она на него не смотрела. В ее потухших глазах и во всем облике проступила безнадежность. Она протянула супругу трость с серебряным набалдашником и засеменила сбоку, поддерживая его, похожая на перекинутый через его руку плащ.

Увидев, что Роза ждет на нижней площадке, Эшес вздохнул с облегчением и шепотом велел ей привести подмогу. Еще наверху, прикидывая, кто из жителей Пустоши мог бы откликнуться, остановил выбор на Валете и плотнике. Толку от сказителя не будет, но хоть числом возьмут. Если бы мужчина на секунду выпустил Твилу… но он ни на шаг ее не отпускал. Эшес боялся, что Роза удивится просьбе и чем-то их выдаст, и порадовался, когда этого не произошло. Мельком взглянув на мужчину и убедившись, что тот ничего не заметил, он громко попросил ее принести из кухни хлеба с ветчиной.

– Одна блестящая мысль за другой, хирург! – прокомментировал гость, хромая сзади. – От гениальной ее отделяет только бутылка портвейна. Захвати-ка и его, нежная Роза.

Роза кивнула и скрылась на лестнице, ведущей в кухню.

Мужчина устроился в кресле, усадив Твилу на ковер перед собой, и положил руку ей на плечо. Другой он опирался на трость.

Эшес облокотился о каминную полку.

– Итак, – нетерпеливый жест, – можешь начать дозволенные речи[34]. Мне не терпится узнать, почему моя правдивая жена солгала. Тебе нечего опасаться, милая. – Он сжал ее плечо. – Я знаю, ты не виновата.

А Твила и не боялась. К чему страх, если от него все равно никакого проку? Можно трястись сколько угодно, но ничего от этого не изменится. Она сидела, глядя в пламя, извивающееся в очаге, и не ощущала ровным счетом ничего. Не чувствовала, как колется жесткий ворс ковра, и как горяча ладонь, лежащая на ее плече, и как сухой жар овевает щеки. Она слушала мастера – не сами слова, а его голос, стараясь не упустить ни единой паузы, интонации, ударения, зная, что слышит его в последний раз.

Огонь в камине танцевал рыжим цветком, топча угли. Знали ли они, что, по завершении этого танца, обратятся в пепел? Оранжевые пальцы сперва обманчиво-мягко поглаживали их, потом раскрывали пятерню с голубыми язычками когтей и наконец с треском сминали темные комочки, и тогда летели искры, прожигая дырочки в ковре и ее подоле. Время от времени угольки вываливались из очага. Твила раздавила один такой пальцем и поднесла его к глазам, наблюдая, как кожа под налипшим черным крошевом покраснела и вздулась пузырем.

Под музыку огня и слов вернулось прошлое. Воспоминания хороши тем, что в них ты снова можешь оказаться где угодно, но тебе уже не нужно бояться, или плакать, или смущаться. За тебя это уже сделала та, другая, из глубин памяти. А тебе остается лишь снимать пленку былого, слой за слоем, действуя аккуратно и стараясь не повредить хрупкого полотна.

Домик в лесу, старый и неуютный, но все равно родной. Мать, которую она никогда не знала, но чей образ наполнял это место. Порой он терял четкость, отступал в тень, бледнел, и тогда Твила боялась, что он и вовсе исчезнет. Происходило это от слов, обидных, колючих:

Позор.

Неумеха.

Подкидыш.

Так бормотал отец, возвращаясь под вечер и швыряя ей их будущий ужин, заранее зная, что она его испортит. Изредка это был гусь, жирный и ухоженный, но чаще тощая куропатка или костлявый заяц, иногда ежик или барсук.

А потом отец устраивался у жаровни, постепенно становясь все раздражительнее. И пока она избавляла принесенную плоть от оболочки и обмазывала ее глиной, чтобы запечь в углях, искоса поглядывал на нее, ища сходства с собой. Тщетно. Твила его тоже не находила.

Приятнее всего лес ранней весной и летом. Много ягод, съедобных кореньев, вода в ручье чистая, и лед не хрустит на зубах. И обувь – не нужна. Земля, пахнущая хвоей и солнцем, и лишь слегка колючая. Прогретая днем, и влажная, прохладная ночью. И птичьи голоса.

И сны, такие яркие, в которых все понарошку, но гораздо интереснее, чем в жизни. Откуда они такие брались? Ведь она никогда не бывала дальше соседней деревни, да и там лишь за крайней надобностью, и чтоб продать вышивку. Зато ночью, стоило закрыть глаза, из кирпичиков сна вырастали роскошные особняки, складываясь в горы резного мрамора, открывались двери, скрывавшие восхитительные тайны, а в рот падали вишенки с невообразимых кремовых тортов. Ночью можно было плавать в лазурной воде, тыкая пальцем в светящиеся колпачки, похожие на прозрачные грибы, и парить высоко в небе, примостившись на спине у птицы и сделавшись такой же невесомой, как одно из ее перышек, и болтать с людьми, и не только…

А потом был вечер, когда отец вернулся с пустыми руками, бледный, трясущийся. Несколько дней он не выходил из дома и ее не пускал. Твила пряталась от его гнева на чердаке, с тоской наблюдая, как солнце и луна сменяют друг друга, и уговаривая желудок потерпеть. Но особенно жаль было упущенных встреч с Ранней женщиной. Та как раз обещала рассказать что-то важное, что-то про Твилу…

Наконец отец позвал ее вниз и наказал сходить в деревню, даже сунул мелочь – купить копченого сала и хлеба. Перебирая кругляшки, Твила прикидывала, что хватит еще и на пару кусочков сахара… На полпути она повернула обратно, вспомнив про шаль.

Увидев, что она вернулась, отец страшно обозлился:

– Дур-ра!!

Но хорошенько наподдать не успел.

Снаружи послышался шум, в окне мелькнула конская грива, лоснящаяся, как черное масло, и дверь распахнулась без стука.

Чтобы войти, высокому господину пришлось пригнуться. Как неуместно он здесь смотрелся. Богатый камзол, начищенные сапоги и запах, сладкий, чужой и опасный. Кожа нежная, как у девушки, и пальцы, сгибающие подковы…

Твила потом не раз удивлялась, как такой тонкой оболочке удается его удержать – все равно как лить кипяток в мыльный пузырь. Будь у людей снаружи то же, что и внутри, его кожа была бы густо-багровой и дымилась.

При виде ее он замер. Узнал. Даже раньше, чем она его.

Рукояткой хлыста поддел подбородок, заставляя взглянуть в глаза.

Твила сидела возле очага, глядя в огонь и не чувствуя, как холеные пальцы лениво перебирают пряди, порой вынуждая отклоняться назад, почти касаясь затылком его колен. Ему всегда нравились ее волосы.

Теперь говорил он, а мастер слушал, молча, с недоверием.

– Я пришел за компанию с управляющим отца и его людьми: смотреть, как вешают браконьеров, всегда забавно, а принимать участие еще веселее – отлично развеивает скуку. Этот попался на краже куропаток, смех, да и только. Я пришел в лачугу браконьера, а встретил девушку из снов… Кто бы на моем месте отпустил ожившую грезу? Дочь? Ха. Да у них столько же общего, сколько у хрустального бокала и глиняного черепка. Много ты видел лесных отшельниц, знающих столько же, сколько она?

Если б Твила знала заранее… Но ее ведь никто не предупреждал, что со снами нужно быть осторожнее, чтоб ненароком не попасть в чужой.

– Сама виновата, – пробормотал отец голосом, в котором мешались злость и вина. – Зачем вернулась…

Так Твила узнала, что цена ей ровно три куропатки.

Но в большом доме ей довелось побывать лишь однажды. Надменный старик, в чертах которого угадывались приметы ее спутника, и слышать не хотел о том, чтобы она там осталась.

И Твила, глядя на свои грязные ноги и восхитительные шелковые ковры под ними, отлично его понимала.

Левкротта поселил ее в охотничьем домике и навещал каждый вечер. Приносил книги, с картинками и большими золотыми буквами в начале страницы, сладости, обернутые в блестящую фольгу и оставлявшие на пальцах сладкую пыль, и платья с кучей оборок, пуговок и крючков. Тесные и неудобные. Твила снимала их, как только он уходил.

Был ли он плохим человеком? Наверное, нет… Просто слишком нетерпеливым, слишком несдержанным, слишком вспыльчивым.

Очень много «слишком» для нее, неловкой и неуклюжей…

Иногда ей казалось, что он появился на свет не в том мире – мире, где все слишком медленно для него.

И каждый раз, когда она ошибалась, приходилось худо. А ошибалась она часто. Поэтому на туалетном столике поселилась серебряная пудреница. Не помогало…

Зато платьев и сладостей после такого прибавлялось. И извинений, искренних, покаянных.

Любил ли он ее, как говорил? Наверное… только она не хотела, чтоб ее любили. А ведь когда-то мечтала об этом – чтоб папа полюбил за хорошо пропеченного ежика и забыл, что она:

Позор.

Неумеха.

Подкидыш.

«Лю-бовь».

Вытянуть губы трубочкой, а потом сложить колечком. Слово короткое, а сколько за ним стоит. Жуткое слово.

Любить больно, а быть любимой страшно.

А потом была кровь, а неделю спустя – платье, из плотной и блестящей ткани, совсем как у взрослых дам. Он сам зашнуровал корсет.

Три капли духов – на темя, запястья и шею. Фрукты вместо сладостей и цветочное вино…

Сбежала она под конец срока. Но не к отцу – стыдно, он первым вернул бы обратно… Она ведь плата…

Эшес слушал развалившегося в кресле мужчину, бросая незаметные взгляды в сторону двери. Роза выскользнула из дома под предлогом того, что хлеб закончился, и давно должна была вернуться. Не нашла? Или отказались прийти?

Твила сидела на том же месте и в той же позе, покорно подставив голову под ленивые ласки и отрешенно глядя в огонь. Ни единой эмоции – гнева, горечи, смущения, удивления, – словно речь шла не о ней, о ком-то другом. Она была похожа на куклу, но не из тех, в кисейном платье, шелковых панталонах, с кружевным зонтиком и идеальными кудряшками. А второго типа: грустную и молчаливую, с бледной кожей, болотными глазами и черными волосами. Обманчивая невзрачность обычно служит им лучшей защитой против таких, как Левкротта Данфер, которые отдают предпочтение первой разновидности. Но только не в этот раз. Этот разглядел. Зачем она ему? Слишком хрупка для него, не приученного к бережному обращению. Ведь, когда у балованных детей что-то ломается, им попросту покупают новое.

Однако этот не привык отступаться, пошел против воли отца – отсюда и прорехи в карманах.

– Старый хрыч все равно скоро помрет. Других наследников нет, а перед смертью все отчего-то торопятся уладить земные дела, будто там им будет не все равно.

– Зачем она тебе?

Прежде чем ответить, мужчина повертел стакан, глянул сквозь золотисто-палевую линзу портвейна и сделал глоток. И, когда поднял глаза, казалось, напиток теперь плещется в них.

– Я люблю воображать людей комнатами, хирург. Вот ты, например, был бы чуланом, серым и скучным, с одним-единственным пыльным скелетом в углу, в окружении швабр. Ну а я салон, с золотой лепниной, обитыми шелком стульями и ворсяным морем ковра. Так и жил много лет, не зная, что мой дом из бумаги… пока эта девчонка не зашла со свечой. Да она сама напросилась!

– Значит, чулан, тесный и серый?

– Именно, – еще один глоток. – Такие, как ты, даже грешат скучно. Ну, скажи, что самого страшного ты натворил в жизни? Не перевел старую каргу через дорогу? Ушел пораньше с работы? Мочился в городской фонтан? – Он сделал паузу, словно всерьез приглашая к откровению. Эшес промолчал. – Так я и думал. Не было даже этого. А знаешь почему? Просто у таких, как ты, не хватает… не знаю чего: смелости? Воображения? Вы все делаете наполовину, с вечной оглядкой на кого-то – так, будто впереди целая вечность, и шансов будет предостаточно. Но дело не в сроках, нет. Думаю, даже знай ты наперед, что сегодня твой последний день на Земле, и тогда бы встал в урочный час и отправился на обход. Еще бы и извинился вечером перед Костлявой, что заставил ждать. Вы и любить-то толком не умеете… И вроде стараетесь, а выходит все равно что-то пресное и невнятное, как недоваренная каша. Вот тут у меня теорий нет.

– Предлагаешь брать пример с тебя?

– Почему нет? – Мужчина провел пальцем по губам Твилы, обрисовывая изгибы. – Люблю, как умею. Но хуже всего у твоей породы дела обстоят с совестью. Единожды оступившись, вы в жизни не позволите себе об этом забыть. Будете изводить и себя, и окружающих. Кстати, почему? Нет, я искренне хочу понять… Хотя можешь не отвечать. Думаю, вам просто нравится это чувство, нравится ощущать себя страдальцами, расковыривать струпья совести. Тогда вам кажется, что вы что-то меняете. Но я открою маленький секрет, хирург, – он наклонился вперед и понизил голос до заговорщического шепота, – не меняется ровным счетом ничего. Это лишь видимость деятельности. Кому нужно ваше раскаяние, если дело уже сделано?

– Хочешь сказать, лучше жить без совести, как ты?

– Хочу сказать: либо имей мужество, совершив неблаговидный поступок, не прикрываться раскаянием, либо не совершай его вовсе.

– Ты, как я погляжу, очень мужественный человек.

– По крайней мере, честный перед самим собой.

Мужчина, видимо, устал сидеть и принялся расхаживать по комнате, опираясь на трость, морщась, но при этом не в силах удержать себя на одном месте.

Когда он проходил мимо двери, Эшес снова бросил на нее взгляд. Гость его перехватил.

– Что-то наша Роза задерживается… у меня такое чувство, что она сегодня не вернется. Наверное, нашлись дела поинтереснее.

И тут Эшес понял, что Роза не придет. Не будет никакого Валета и плотника. И Левкротта Данфер прекрасно это знает. И вниз он согласился спуститься вовсе не за тем, чтобы излить душу или отказаться от своего намерения.

Ответ читался в его глазах. Он стоял в дверном проеме, опираясь на трость и глядя на него с усмешкой:

– Правильно понял, хирург.

Эшес подошел к нему и встал напротив:

– Так жаждал со мной поговорить?

– Хотел понять, что в тебе такого, что она, – мужчина ткнул тростью в сидящую подле очага Твилу, – так на тебя смотрит. И пришел к выводу, что у моей жены просто дурной вкус. Нет-нет, милая, не тревожься, знаю, что в этом есть и моя вина, но отныне у нас все будет по-другому. – Он снова повернулся к Эшесу. – Теперь ты знаешь, какие узы нас связывают, хирург, и не тебе их разрушить. И смотреть она должна так на меня, – он стукнул набалдашником в грудь, и в глазах колыхнулся жидкий янтарь. – Ты провел с моей женой под одной крышей два месяца. Неужто и впрямь решил, что я так просто уйду?

– Нет!! – Твила наконец очнулась от своего странного оцепенения и вскочила на ноги.

Но Эшес уже не смотрел на нее.

– Нет, – согласился он. – Такие, как ты, так просто не уходят.

И с размаху ударил его в челюсть.

Мужчина налетел спиной на дверь. Створка распахнулась, и он вывалился наружу, приземлившись недалеко от крыльца. Трость откатилась в сторону. Эшес вышел следом, потирая ноющее запястье.

* * *

В этот самый момент Эприкот кралась вдоль забора, время от времени поправляя ножнички на поясе. Услышав шум во дворе, замерла. Она-то рассчитывала, что в доме все уже давно спят. Через пять минут, окончательно убедившись, что сегодня осуществить задуманное не получится, стукнула кулачком по забору и едва не расплакалась. Это был ее последний шанс! Сгорбившись, она побрела обратно в лавку. Впору мастерить траурный парик. Эмеральда ее уничтожит.

* * *

Мужчина помотал головой, приходя в себя, и стер кровь с разбитой губы.

– Не думал, что тебе хватит духу.

И в тот момент, когда Эшес подошел с занесенным кулаком, быстро дотянулся до трости, перекатился на спину и ткнул его в голень. Слепящая боль в ноге, и Эшес рухнул как подкошенный. Падая, выставил руки и неудачно приземлился. Костяшки содраны, один палец вывихнут. Опомниться не успел. Еще один удар – и он скорчился, обхватив руками живот, следующий – в поясницу, и пришлось выгнуться. По подбородку потекла слюна, рубашка задралась. Эшес попытался вытереть рот, чувствуя, как хрустит песок на зубах. Пальцы дрожали.

Противник обошел его, поудобнее перехватив трость. Возбуждение сделало его лицо до странного красивым, он больше не хромал – сказывался адреналин.

– Как, веселился эти два месяца, а?

– Не надо, пожалуйста! – Твила метнулась к ним. Мужчина, не глядя, оттолкнул ее – с виду несильно, но супруга отлетела и ударилась о забор.

– Прости, милая, не ушиблась? Мы с мастером не договорили. – Эшес попытался подняться на четвереньки. – Нам еще нужно обсудить скорость срастания костей…

От удара треснуло ребро.

– …трудности вправления суставов…

Сапог опустился на сбитые в кровь костяшки.

– …и преимущества вставной челюсти.

От пинка перевернулся на спину.

Перед глазами замаячило небо. Звезды заметались смазанными кометами, вспыхивая болезненно ярко. Дыхание вырывалось с сипом, словно в груди прокололи множество дырочек, и отдавалось острой болью.

Эшес попытался перевернуться набок:

– Не смотри… Твила…

– Нет-нет, милая, гляди и внимательно. Хочу, чтоб ты запомнила его именно таким, ползающим и беспомощным.

Твила шевельнулась.

– Сидеть! – И уже мягко: – Оставайся там, милая. Представление лучше смотреть из ложи. Шире охват.

Эшес снова попытался встать, уперся руками в землю, сплевывая грязь, чувствуя горькую желчь во рту. Внутренности горели.

– Итак, на чем я остановился? Ах да, разве может зваться мужчиной тот, кто не в силах защитить даже себя? Не говоря уже о своей женщине. Что, милая, по-прежнему считаешь его особенным? А как по мне, так он жалок.

Он схватил Эшеса за волосы и несколько раз ударил о землю. Хрустнуло, из носа брызнул соленый поток, затек в рот, заструился по подбородку. Перед глазами все поплыло, уши накрыл звон.

Мужчина брезгливо отступил и вытер пальцы о платок.

– Только не вздумай заляпать мне сапоги.

Эшес уже не пытался подняться. Лежал, вздрагивая и чувствуя, как внутри нарастает странный клокочущий смех:

– Мальчик… не привык… делиться игрушками, а?

– Что ты сказал?

– Дай… угадаю, – пару зубов шатались, и буквы выговаривались нечетко, – самое большое разочарование… твоего детства – когда папа… отказался купить деревянную лошадку?

Тот пнул так, что ночь взорвалась красными кругами, а потом небрежно откинул локон со лба:

– Это был пони.

Все последующее запомнилось отрывками. В воздухе попеременно свистела трость и мелькала нога. Мужчина разошелся так, что уже забыл о собственной травме. Правда, боль от новых ударов практически не чувствовалась, наверное, просто не помещалась в теле.

Потом откуда-то издалека донесся вопль Розы, а следом секундный провал и вспышка, свист трости и нога.

В какой-то момент окружающую темноту прорезал серебристый луч: мужчина красивым плавным движением вынул из трости клинок и снова схватил Эшеса за волосы, заставляя выгнуться, выставить шею. Внезапный крик, пальцы расцепились, и Эшес ударился затылком о землю. С трудом приоткрыв глаза, он обнаружил, что противник лежит в нескольких шагах от него, придавленный какой-то огромной тенью. На миг Эшесу почудились гигантские дымчатые крылья, трепещущие сгустками тьмы, но наваждение тут же спало, и он узнал Ланцета. Пес сидел у того на груди, рыком предупреждая любое движение.

Клинок поблескивал на земле в паре ярдов от них. Мужчина попытался дотянуться до него, но лапа пригвоздила ползущие пальцы к земле. Тот снова вскрикнул.

– Отзови свою тварь, хирург!

Эшес не смог бы этого сделать, даже если б хотел. Он мог лишь хрипло с клокотанием дышать.

Роза и Твила тут же бросились к нему. Его голова очутилась у кого-то на коленях, над ним склонилось лицо, вот только непонятно чье. В расплывающихся чертах ему мерещились то Роза, то Твила, то баронесса. Кажется, это была все-таки Роза.

– Слышишь? Он сейчас сломает мне ногу! Ты ведь не хочешь проблем? Отец отыщет тебя даже…

Эшес попытался свистнуть, но из-за выбитого зуба вышло шипение. Ланцет услышал и его.

– Так-то лучше, – сказал Левкротта Данфер, поднимаясь и отряхиваясь. А потом покачнулся и прохромал к своей трости. Подобрав ее, вложил обратно клинок и хотел шагнуть к нему, но Ланцет снова предупреждающе рыкнул.

– Да понял я уже, понял.

Эшес лежал, повернув голову вбок. Лицо мужчины расплывалось, зато костюм виделся до странного четко – каждая пуговица, мельчайшая закорючка, петелька, словно резкость настроили неправильно. На груди темнели пятна от лап Ланцета. Мужчина их тоже заметил и попытался отряхнуть платком. Только больше размазал.

– Пожалуйста, уходите, господин…

Голос Розы, тонкий и дрожащий.

Пусть Эшес и не видел его лица, но не сомневался, что тот, не отрываясь, смотрит на него.

– Сегодня тебе повезло, хирург. Родился в рубашке. Благодари за это женщин и дворнягу.

Эшес собрался с силами.

– Оставь… Твилу… в покое.

Рот мгновенно наполнился кровью.

Тот с минуту молчал, а потом усмехнулся:

– Упрямый. Люблю таких: приятнее ломать. А знаешь… я согласен. Ты, верно, заметил, что я поиздержался в пути. Предлагаю сделку: купи ее у меня.

Рядом судорожно вздохнула Твила.

– Ты… ведь… не отстанешь.

– Вот и проверим. Заодно узнаем, во сколько ты ее ценишь.

Он оправил костюм, щелчком убрал с плеча невидимую соринку и направился к выходу со двора, припадая на одну ногу. Проходя мимо Розы, провел рукой по щеке:

– Нежная Роза… еще б мозгов тебе побольше.

Сдернул с ее шеи медальон и захромал к воротам. Уже раскрывая их, кинул через плечо:

– Даю тебе три дня, хирург. Найдешь меня в трактире.

Глава 27. Про разбитые носы и сердца

Общими усилиями они кое-как дотащили мастера до операционной. Он пытался сам переставлять ноги, но то и дело спотыкался и падал. Едва переступив порог, с облегчением рухнул на кушетку и тут же отключился.

Роза заметалась по комнате, выдвигая ящики, вытряхивая содержимое коробочек, переворачивая полки.

– Где же эта чертова склянка!

Наконец, радостно вскрикнув, схватила коричневый флакон и обернулась к Твиле:

– Быстро, чистой воды!

Твила бросилась из комнаты и минуту спустя вернулась с железной кружкой. Роза выхватила ее и на глаз плеснула бурой жидкости. Потом осторожно приподняла голову мастера и прижала кружку к разбитым губам:

– Пей, любимый, скоро станет легче.

Веки раненого дрогнули, он обвел комнату мутным взором.

– Ну же, ради меня.

Роза раздвинула ему кружкой зубы и влила настойку. Он поперхнулся и закашлялся.

– Тише-тише.

Твила попыталась сглотнуть ком в горле, не в силах оторвать взгляд от страшной маски, в которую теперь превратилось лицо мастера. Нос покривлен, а в ложбинке над верхней губой скопилась кровь. Роза осторожно отерла ее.

Когда кружка опустела, он снова откинулся назад, впав в забытье.

Твила сходила за льдом, чистой водой и полотенцами. Когда она вернулась, Роза сидела над мастером, поглаживая слипшиеся от крови прядки дрожащими пальцами и дуя на кровоподтеки. Глаза у Твилы щипало. Она неловко промакнула их плечом и поставила таз на лавку. Услышав стук, Роза подняла голову и будто бы впервые заметила ее. Твила потянулась смочить полотенце, но та перехватила руку:

– Не смей! Не смей сейчас реветь. Ты не имеешь права. Только не тогда, когда он, – она кивнула через плечо и всхлипнула, – такой. Это все из-за тебя, это ты должна была там лежать. А еще лучше – умереть в ту ночь, вместе со своим ребенком!

Она снова всхлипнула и отвесила ей пощечину, слабую, смазанную, и, схватив за шиворот, выволокла в коридор.

Когда дверь захлопнулась, Твила зло отерла глаза. Роза права. Она не имеет права реветь. Не сейчас.

Тихонько проскользнув обратно, она пристроилась в углу, подтянула коленки к груди и обхватила их руками.

* * *

Время для Розы остановилось. Она осторожно, едва касаясь, отирала лицо и шею лежащего перед ней мужчины, чувствуя каждый синяк, каждую ссадину, каждый кровоподтек как свой.

Самое страшное – это видеть дорогого тебе человека беспомощным, при этом всей душой желая передать ему хоть крохотную частичку своих сил, и с отчаянием понимать, что это невозможно.

Повязки, бинты и ледяной компресс на нос.

* * *

Через пару часов Эшес пришел в себя достаточно, чтоб захотеть снова потерять сознание.

Странно, оказывается, раненые не стонут, как это принято считать, это происходит само собой. На губах чувствовался привкус опия, значит, настойка…

Собравшись с силами, он скосил глаза.

– Не плачь, Роза…

Она тут же схватила его за руку, но, увидев, что он скривился, выпустила:

– Простите-простите.

Эшес все пытался вспомнить что-то, но у него это никак не получалось.

– Твила… она…

Лицо Розы на секунду окаменело, а потом отодвинулось в тень, сменившись другим.

– Ты здесь… хорошо.

– Я тут, мастер, я…

Но Роза уже снова ее оттеснила.

– Вот, выпейте еще.

Эшес покорно сделал глоток и откинулся на подушку, смежив веки. Наконец вспомнил то, что до этого постоянно ускользало.

– Роза…

– Да?

– Ты… знала.

Она ничего не ответила, поэтому Эшес открыл глаза:

– Ты знала, что он собирается сделать.

Подсохшие ранки на губах лопнули, и он слизнул выступившие соленые капли. Она помолчала, а потом ответила с вызовом:

– Да, знала, – и тут же заторопилась, сбиваясь и путаясь: – Ну, зачем вы… не надо было возвращаться, и спорить с ним не стоило… Так оно было бы лучше, без нее было бы лучше. Ей здесь не место, я ведь с самого начала твердила…

– Как… ты могла?

– Все, что я делала, я делала ради вас…

Она потянулась к его лицу, но Эшес уклонился. Рука поймала воздух.

– Как я могла? – Роза вскочила. – Как я могла? Как вы могли все это время так меня мучить!

– Я не понимаю…

– Неужели у вас совсем нет сердца? Целых два года я жила здесь, а вы не понимаете!

– Давай… давай потом… – Cлова давались с трудом, накатывала усталость. От настойки мысли путались.

– Нет, сейчас! Сейчас, потому что потом вы не станете слушать, и я уже не решусь… Как смеете вы меня обвинять, когда сами столько времени давали надежду! Я-то думала, вы меня любите, по-своему, но любите. А вы лишь пользовались!

– Роза, ты… несправедлива. Мы ведь договорились… ты сама согласилась, сказала, что большего тебе не нужно.

– Да покажите хоть одну женщину, которая скажет это всерьез! Надеялась, вы поймете. Да вам просто удобно было так думать!

– Я никогда тебе ничего не обещал… Мне и в голову не приходило…

– В том-то и дело! – перебила Роза. – Вот этого-то я и не могу вам простить: что за все это время вам и в голову не пришло, зачем я это делаю. А ведь знаете, что я и вида крови не переношу. Но все-таки ждала, надеялась. И вы бы еще могли меня полюбить, если б не эта. – Роза мотнула головой в угол. – Как только она здесь появилась, я сразу поняла… женщины такое нутром чувствуют.

Ниточки сплелись в узор новых догадок:

– Мешок… так это ты спрятала тогда деньги?

– Да, я. Вы ведь хотели уехать, а мне как ножом по сердцу… но где вам понять. Теперь-то я это вижу. Как я могла быть так слепа? А знаете, я даже рада, что это с вами произошло. Чтоб вы хоть чуточку поняли, как я сейчас себя чувствую! Да как вас только земля носит!

Эшес попытался протянуть руку:

– Роза…

Но та отпрянула:

– Не нужно мне вашей жалости. Я вас ненавижу! И всегда буду ненавидеть: за то, что дали надежду, и за то, что позволили обманываться, но больше всего за то, что никогда вас не забуду! Господи, лучше б мне умереть…

Она закрыла лицо руками и бросилась прочь из комнаты. Через секунду входная дверь хлопнула.

А потом на лоб опустилась холодная ладонь, и тихий голос произнес:

– Я здесь, мастер, я с вами.

* * *

Твила не знала, сколько просидела вот так подле мастера: отирала лоб, смачивала тряпочку в воде и капала на пересохшие губы. Они едва заметно шевелились, но слов было не разобрать. Она заправляла волосы за уши и наклонялась, но различала лишь неровный хрип, в котором что-то булькало.

Масляная лампа отбрасывала на стену круг света, и два силуэта смотрелись на ней гротескно и странно. Дверь скрипнула, и в комнату скользнул Ланцет.

– Как думаешь, ему очень больно? Или в беспамятстве люди ничего не чувствуют?

Пес ответил печальным взглядом и опустил тяжелую голову ей на колени, потерся ухом. Мягкая шерсть под пальцами, вой ветра за окном и жалобный лепет огня, силящегося выбраться из стеклянного плена, взобраться по скользким закоптелым стенкам, дотянуться до узкого горлышка свободы, чтобы в последний миг поскользнуться и упасть, напоровшись на фитиль…

Когда Твила проснулась во сне, вокруг практически ничего не изменилось. Только свет от лампы стал более мягким, рассеянным, а нити чада, вместо того чтобы подниматься наверх, рисовали в воздухе текучие узоры, стелились по полу и робко обнимали ноги, а потом резко возвращались к источнику света, словно огонь втягивал их обратно. На смятом подоле было пусто: Ланцет ушел. Нет, не ушел…

Услышав позади рычание, она хотела обернуться, но вдруг поняла, ощутила каждым волоском на своей шее, что застанет там вовсе не Ланцета. На освещенной стене перед ней лежал лишь один силуэт, тонкий, прозрачно-серый, ее. А потом что-то черное, густое и дышащее начало расти, подниматься прямо позади, расправляя затекшие члены. Воздух замер. А через секунду за ее спиной с резким свистом расправились огромные тенистые крылья, рвано-кружевные.

Твила обернулась. Ей пришлось задрать голову, чтобы разглядеть того, кем стал Ланцет. Морда вытянулась, похожая на лошадиную, ноздри чуть вывернуты, а зубы загнутые, слишком острые для пса или коня. На впалых боках перекатываются ребра. Ноги тонкие и слишком длинные, с шишечками колен. Суставы крупные, и весь он целиком покрыт чешуйками, похожими на соты, мягкими, угольно-переливчатыми. И кисточка на конце хвоста.

Ланцет всхрапнул как конь и вместе с тем как пес. Но страшно не было. Твила протянула руку. Не отпрянул: невозмутимо ждет.

На ощупь чешуя была как шерсть.

– Ты… ты все еще Ланцет?

Всхрапнул.

– Тогда скажи мне свое имя.

Она обошла его кругом, не отрывая руки от его боков. Кожа под пальцами была мягкая, горячая, совсем нежная на морде и шершаво-роговая там, где начинаются крылья. Помедлив, Твила дотронулась до кожистого паруса. Он вздрогнул: живое кружево, твердое и прочное.

– Я не смогу сама угадать. На свете тьма имен: существующих, забытых и еще не придуманных. А ты ведь не просто так пришел… – Она завершила круг и снова встала перед ним. – Дай хотя бы подсказку.

Другой Ланцет прянул ушами и сложил крылья за спиной, как птица. Вздохнул и покосился на лежащего.

– Не можешь сказать? Но почему… – Твиле вдруг вспомнились слова Дитя. – Но это же не услуга, впрочем… – Она пожала плечами. – Хорошо, давай попробуем. Меня зовут… Скользящая.

Однако с губ сорвалось совсем другое слово, шуршащее, клокочущее, как тогда, у баронессы, когда Твила впервые услышала это слово. Ланцет довольно улыбнулся, или ей так только показалось? Переступив с ноги на ногу, он опустил голову и преклонил колени:

– «Ар-рр», «ш-ш».

– Как-как?

– «Ш-ш»… «Р-р-р».

– Еще раз?

– Аррраашшшш!!

Это слово прогремело прямо в голове, минуя уши. И все равно Твила зажала их и зажмурилась. А потом отняла руки, улыбнулась и тоже поклонилась:

– Тогда, может, ты знаешь, как зовут его?

Она кивнула через плечо. Араш-Ланцет задумчиво склонил голову набок, рассматривая лежащего, помешкал, а потом с резким хлопком расправил крылья, заполнив ими всю комнату. От этого мелкие предметы взвились в воздух, все завертелось, комод, стол, стулья закружились в скрипучем танце, оставляя борозды на полу, гвозди начали вылезать из досок, как червяки после дождя, а нитки в ее платье – стремительно расползаться.

Твила обернулась. Мастер Блэк лежал на прежнем месте, только теперь от него отделялись какие-то тени, слой за слоем, развеиваясь дымкой по ветру.

– Нет, прекрати, пожалуйста! Не надо! Я не хочу знать его имя!

Она кинулась к мастеру, но ветер не позволял приблизиться, оттаскивал за волосы, натягивал кожу на лице, мгновенно осушая слезы, отталкивал руки, которые она тянула к нему. Однако Твила упорно продолжала двигаться вперед. Шажок, еще один. И в тот момент, когда пальцы коснулись лежащего, он окончательно рассыпался, оставив на ладонях горстки пепла…[35]

Ветер тут же стих, и мебель со стуком упала на пол. Но, даже приземлившись, не перестала стучать. Твила, рыдая, наблюдала, как сухие ручейки утекают сквозь пальцы, оставляя на них тусклые разводы. Она обернулась к Арашу. Перед глазами все плыло.

– Я не хотела, чтобы ему было плохо, правда!

Однако позади было пусто, она осталась в комнате одна. Стук не прекращался, и Твила, с трудом моргнув, приоткрыла глаза, обвела мутным взглядом знакомую обстановку. Тут же спохватилась и подняла голову со скрещенных рук. Мастер Блэк лежал на прежнем месте, спал.

Смахнув влагу со слипшихся ресниц, она прислушалась: стучали в дверь.

* * *

Эшесу снилась полная галиматья. Изредка до него доносился голос Твилы. Кажется, она говорила с Ланцетом. Но, сколько ни оборачивался, он нигде их не видел. Все заволокла какая-то белесая пелена, неплотная, но при этом непроницаемая. Тело болело, и он, сделав над собой усилие, вспомнил почему. Хорошо, что вообще что-то чувствует…

А потом голос Твилы раздался совсем близко, и она сказала: «Пейте». К губам прижали что-то холодное, металлическое. Только тогда он понял, что в горле совершенно пересохло, и жадно припал к узенькому жерлу. Сейчас ему хотелось пить воду из ручья, зачерпывая ее горстями, а еще лучше – искупаться в нем целиком. А взамен этого в него по капле сцеживали сладковато-горькую влагу, отдающую розами и металлом. Он схватил держащего флакон за запястье и одним махом опрокинул в себя остатки. Но вместо облегчения почувствовал, как по телу растекается жидкий огонь, подобно лаве, латающей склоны гор. Эшес поперхнулся и оттолкнул склянку.

– Что… что это?

В комнате горела одна лампа, а над ним склонилась Твила. В руках у нее поблескивал флакон в серебряной оправе, с высоким узким горлышком. Хрустальная пробка покачивалась на цепочке.

– Это от баронессы, лекарство.

Эшес закашлялся и перекатился набок, пытаясь отхаркнуть только что выпитое. Поздно. Осушил до капли.

– Ты… зачем… – Он вытер подбородок.

Твила помогла ему лечь обратно и положила на лоб восхитительно влажное полотенце. Холодные струйки потекли по вискам.

– Не глупите, мастер Блэк. Если бы она желала вам зла, то просто оставила бы все как есть.

На Эшеса снова накатила усталость, а на смену жжению пришла легкость, и боль отступила. Все опять отступило…

* * *

К рассвету дыхание мастера выровнялось, из него исчезли хрипы, и пульс хорошо прощупывался. Твила устало потерла глаза и встала со стула, разминая затекшие руки и ноги. Обернулась к Ланцету.

– Я ведь больше ничего не могу для него сделать. – Тот поднял голову с лап. – Найду Розу, и дальше она о нем позаботится, они помирятся и… Неважно, просто найду ее, и все. – Твила двинулась к двери. – И не нужно на меня так смотреть. Ты сам все видел: от меня у него одни неприятности, даже во сне.

Наверху она пробыла недолго. Только пошарила в узелке и достала пузырек. Надо же, не разбился… Твила обвела пальчиком горлышко. Единственное воспоминание, его-то она может себе позволить? От него вреда не будет? Быстро сунув его в карман, она в последний раз обвела взглядом комнату, тронула привязанный к потолку сушеный пучок лаванды, с которого посыпались сиреневые хлопья цветков, и спустилась вниз.

Она была уже у самой двери, когда…

– Не смей. – Пальцы замерли на ручке.

Твила обернулась.

Мастер Блэк стоял, держась за косяк. Один глаз заплыл, и нос был страшно опухшим, но уже не кривым – успел вправить.

Твила опустила голову, но руку не убрала.

– Зачем вы встали? – пробормотала она, отковыривая деревянные ниточки от двери. – Вам нельзя.

– Ты ведь к нему собралась?

Она вздохнула, по-прежнему не глядя на него.

– Я… должна. По-другому никак. Он ведь все равно не отпустит. Тс-с-с… – Деревянная иголка вошла под кожу, выпустив красную каплю. Она быстро сунула палец в рот.

Скрипнули доски, мастер Блэк подошел совсем близко, взял ее руку в свою.

– Если ты сейчас это сделаешь, значит, все было напрасно. – Он неловко подцепил и вытащил тонкую занозу. Несколько пальцев на другой руке у него не гнулись.

От удивления Твила подняла глаза:

– Как… вы себя чувствуете?

– Лучше… – так же удивленно отозвался он. – Правда, не уверен, что органы расположены в правильном порядке, да и с новыми драками придется повременить. А вообще, дай-ка я лучше обопрусь на тебя.

Твила поспешно подставила плечо и помогла ему сесть в кресло. А потом опустилась рядом.

– Простите.

– За что ты извиняешься?

– Это из-за меня он вас так…

– Брось. Меня еще никогда не отделывали ревнивые мужья. Жизнь прожита не зря.

– Не шутите так.

– А что мне еще остается? – резонно заметил Эшес и поморщился. Его тошнило – видать, сотрясение. Да и треснувшее ребро давало о себе знать. Боль уменьшилась, но никуда не делась. Он чувствовал себя наспех сшитой куклой: набивка не вываливается, но тут и там торчит меж крупно накиданных стежков. Он пощупал языком пустоту на месте зуба. – Твоей вины здесь нет. Единственное, чего я не пойму: почему ты сразу мне все не рассказала?

– Мне было стыдно… Меня ведь отдали, как плату, понимаете? А я сбежала. Я не имела права.

– Это твой отец не имел права. Ты не вещь, чтоб тобой расплачиваться.

– Сейчас это уже неважно. Я устала бояться, что Левкротта меня найдет. А он ведь все равно найдет. Не хочу, чтобы из-за меня вы снова пострадали… или чтобы пострадал кто-то еще.

– Этого и не будет.

– Но… как?

– Мы что-нибудь придумаем.

– Что?

– Что-нибудь… – Эшес неловко погладил ее по щеке здоровыми пальцами. – Ты же слышала: у нас есть на это целых три дня. Но сперва мне нужно отдохнуть. Сейчас я не вспомню даже, каким концом держать скальпель. Твила…

– Да?

– Пообещай, что пока я буду спать, ты не сбежишь к нему. – Твила прикусила губу. – Ну?

– Обещаю.

– Вот и хорошо. – Эшес тяжело поднялся, и она осторожно обняла его за пояс, подставляя плечо.

– Кстати, ваш зуб в баночке на столе.

– Да, я видел…

– Помню, вы говорили, что в некоторых случаях он снова может прижиться…

– Боюсь, не в тех, когда расколот надвое. Не бери в голову. Может, это станет моей визитной карточкой: закажу вместо него золотой, и будем ходить на пару с Валетом: у него нос, у меня зуб. – Твила резко остановилась. – Что, что такое?

– Мастер Блэк, Валет, он…

Мастер покачнулся и устало оперся о стену. Осторожно коснулся разбитой брови.

– Так что там с Валетом?

– Ничего, это подождет. Теперь уже не срочно. Сначала вам нужно отдохнуть.

Мастер Блэк кивнул – видимо, на большее сил уже не осталось – и доковылял до кушетки. С облегчением опустился на нее и тут же заснул.

* * *

Настроение у Левкротта было отвратительное. Мало того что воссоединение прошло совсем не по плану, да еще нога разболелась так, что, казалось, проще и вовсе ее лишиться. Про лодыжку он вспомнил, лишь немного придя в себя. Вернее, она сама о себе напомнила. А к тому времени, как дотащился до трактира, она распухла до невероятных размеров. Сапог он стягивал морщась, с остановками и переводя дыхание.

Его комната на втором этаже трактира выходила окнами на грязную улицу. Хозяин божился, что это лучшие хоромы в его заведении.

На застеленном скатертью столе стояла ваза с полузасохшим веником. От линялых ситцевых занавесок несло хлоркой, а под половицами, видать, старились и умирали мыши в окружении внуков, а еще устраивали тайники многие поколения постояльцев – с такой готовностью дощечки отходили, стоило наступить. Стены были закоптелые ближе к потолку, а обои местами свисали клоками, являя взору подложку из замусоленных газет. В углу жалась продавленная тахта под пестрым покрывалом.

Один раз вынув из волос блоху, Левкротта больше не рискнул класть голову на подушку. Устроился на стуле, привалившись к стене, которую предварительно вытер скатертью.

Спал отвратительно. Почти не спал. Утром, скрипя зубами, подтащил стул к окну и уселся, расположив ногу так, чтобы доставляла минимум телесных мук. Ничего, он умеет ждать. Она ведь хотела, чтобы он этому научился: терпению. Он и научился. В чем она очень скоро убедится. Как и в том, что он исправился, – ради нее. Все ради нее.

В дверь постучали.

– Войдите. – Пришедший не спешил воспользоваться приглашением, поэтому Левкротта раздраженно повысил голос: – Входи уже, старый осел, нечего мяться у порога.

Тучный Плюм вошел, затрудняясь с приличествующим случаю выражением лица. С одной стороны, надобно было отобразить почтительность, а с другой – оставить место для только что нанесенной обиды. Он-то хотел, чтоб все по этикету было. Как к такому высокородному человеку с первого-то разу зайдешь?

– Что у тебя с лицом? Флюс надуло?

– Никак нет, ваше сиятельство! – выпалил Плюм, выпучив глаза и вытянувшись по струнке. Он не был до конца уверен в правильности обращения, но особого выбора у него не имелось: трактирщик знал всего два. «Ваша светлость» уже была занята баронессой, так что оставалось только «сиятельство». На нем и остановился. Постоялец исправлять не стал. То ли не придал этому значения, то ли взаправду был сиятельством.

– Принес?

– Нет, ваше сиятельство. У аптекаря закончился.

– Так пошли к другому.

– У нас в деревне только один аптекарь. Разве что у местного хирурга найдется. Но тип он пренеприятный, доложу я вам.

– Не надо к нему. Купи у кого-нибудь еще.

– Больше не у кого. Но моя жена – мастерица варить целебные отвары.

– Вот пусть и исцелит свою физиономию.

Плюм аж крякнул. Сангрия у него не то чтобы раскрасавица, но пенять за рожу позволено только ему. Тут он заметил разбросанные по полу цветы и еще больше насупился. Пришлось и это проглотить. Не будешь же за такое сиятельству выговаривать. А ведь медяк заплатил мальчишке-трубочисту с неделю назад, чтоб сбегал нарвал в проверенном месте. Ничего, включит в счет.

Немного утешало, что перед тем как сюда подняться, он велел Сангрии плюнуть в похлебку высокородному гаденышу. Сейчас спустится и еще от себя харкнет.

Со вчерашнего дня Плюм наглотался оскорблений по самые залысины. А ведь как старался: даже баранину не пожалел выставить на стол, когда постоялец заявился посреди ночи.

– Так ты пришел, чтоб мне об этом сообщить?

– Так точно, ваше сиятельство. А еще сказать, что завтрак будет с минуты на минуту.

– Отлично. Попробуешь первым, при мне. – Плюм помрачнел. – И да: больше не присылай ко мне свою жену. У нее руки в какой-то бородавчатой дряни. Я теперь до конца жизни на баранину не взгляну.

Постоялец отвернулся, давая понять, что аудиенция закончена.

Плюм немного помялся и прочистил горло.

– Ваше сиятельство…

– Что еще?

– Надобно бы того, этого. – Плюм обошел его, встав напротив окна, и сделал характерный жест пальцами, но тот не понял или сделал вид, что не понял.

– Звонкой бы, ваше сиятельство, – за комнату, стол, ну и за старания!

– Сказал же: плата по выезде. Или тебе мало моего слова?

– Что вы, что вы, ваше сиятельство, – испугался Плюм. – Чтоб мне по гроб жизни клиентов не видать, коли мыслишка такая проскочит.

– Вот и отлично. А теперь вон.

– Всенепременно, ваше сиятельство. Одно только ваше слово, малейшее пожелание, и я ловлю его на ходу, предугадываю, с губ снимаю. Все-все, упорхнул.

Плюм до самой двери пятился, кланяясь, хотя постоялец на него даже не смотрел. Уже берясь за ручку, вспомнил:

– Тут еще вот какое дело, ваше сиятельство. Мне совет ваш надобен. Какого фасону бриджи в этом сезоне наимоднючие?

На лице мужчины, когда тот к нему повернулся, отобразилась степень изумления, встречающаяся лишь на лицах тех, с кем вдруг заговорил клоп. И Плюм, сообразив, что допустил промах по этикету, поспешно прикусил язык. Наверное, в великосветском обществе не принято спрашивать про подштанники. Вот ведь олух неученый, пень деревенский! Надо бы справляться о таких тонкостях наперед. А вообще нанять бы учителя светских манер, а еще лучше учительницу. И повод для встреч появится… Повеселев от этой мысли, клонящейся в сторону Эмеральды, Плюм толкнул дверь и вышел из комнаты.

Левкротта снова перевел невидящий взгляд на дорогу. Трактирщик раздражал. Но это мелочи.

Он теперь терпеливый. Очень.

Плюм завернул на кухню, чтоб отменить плевок, а потом заперся у себя в комнате и начал готовиться к примерке. Вытащил обновки, которые загодя заказал у портного и спрятал подальше от Сангрии. Разумеется, потратился он не просто так – обед у Эмеральды-то уже послезавтра. Пригласительного ему не прислали, но он не расстроился из-за клочка картона. Понятное дело: или по дороге затерялось, или всему виной забывчивость леди. Хорошо, что у него память отменная, ничего не забывает и, когда надо, сам сообразить может.

Плюм разложил одежду на кровати и задумчиво поскреб подбородок, сомневаясь в выборе правильной комбинации.

Эта женщина его еще и на дюйм к себе не подпустила, а уже в такие расходы ввела. Чего стоит только этот шелковый шейный платок. Кстати, какой из двух лучше: лимонный в розовую полоску или лазурный в оранжевую клетку? Пожалуй, второй – как раз подойдет к желтому сюртуку.

Плюм вздохнул и приступил к самой неприятной части – натягиванию на себя всех этих тряпочек. Надел сюртук с зауженными рукавами, обмотал вокруг шеи платок, напялил шелковые чулки и туфли с пряжками и наконец со скрипом втиснул зад в узенькие белые бриджи с пучками лент по бокам. Придется довериться вкусу портного, раз уж его сиятельство такой чистоплюй.

Плюм пригладил волосы и, подбоченясь, повернулся к зеркалу.

Тьфу! Ну, шут шутом. Чтоб их, этих модников!

Глава 28. Про последние почести и свой ритуал

Твила сдержала слово. Так и просидела весь день возле мастера, подремывая. Отлучалась всего пару раз: в первый – чтобы спровадить пришедшую рано утром Длиннорукую Нэл. Какое странное чувство: кому-то в чем-то отказать. А еще приходил мальчишка-посыльный из трактира за его вещами и заодно передал записку от Эмеральды Бэж, в которой сообщалась, что леди больше не нуждается в ее услугах. Объяснений не прилагалось.

Окончательно Твила проснулась ближе к вечеру, от шороха. Мастер Блэк сидел, спустив ноги на пол, и осторожно принюхивался к пустому флакону. Увидев, что она открыла глаза, вытянул руку:

– Что здесь было?

– Лекарство.

– А точнее?

– Точнее господин Грин не сказал.

– А ты не спросила?

– Нет, я ведь все равно в них не разбираюсь. Он лишь передал, что это от баронессы и что от него вам станет легче.

– Мне и стало легче… немного. Но откуда она, а хотя… – Мастер задумчиво покрутил склянку и поставил ее на пол, пощупал ребра.

– Давайте сменю повязки?

– Не откажусь. Но сначала подай-ка вон ту бутыль.

Твила взяла знакомый коричневый сосуд и, отмерив на глаз капли, как это делала Роза, размешала их с водой:

– Вот, держите.

Мастер Блэк, внимательно за ней наблюдавший, протянул руку.

– Спасибо.

Она придвинула ближе заранее приготовленные бинты и таз. Мастер покончил с лекарством за два больших глотка и отставил кружку.

– Давай я сам…

– Нет-нет, вы не сможете.

Сделав глубокий вдох, она принялась снимать повязки, вздрагивая каждый раз, когда приходилось отдирать присохшую к ранкам ткань. Но хуже всего были синяки на груди и плечах, багровые, с кровоподтеками. Твила не удержалась и погладила один такой. Тут же отдернула руку.

Подняв голову, заметила, что мастер Блэк смотрит на нее.

– Очень больно?

– Больно, – не стал спорить он. – Но терпимо, на удивление. Особенно вприкуску с этим, – он кивнул на бутыль с лекарством.

Закончив делать перевязку, она сгребла все бинты в корзину:

– Сейчас принесу еще льда.

– Погоди. – Мастер удержал ее за руку. – Покажи мне.

Он хотел повернуть ее спиной, но Твила отпрянула, обхватив себя за плечи.

– Не глупи. Хочешь заражение? Поражаюсь, как ты вообще с ней ходила.

Твила только сильнее вцепилась в платье и помотала головой.

– Ну, дай хотя бы просто осмотрю.

Помедлив, она подошла к нему и повернулась спиной.

Мастер Блэк не стал отцеплять булавки, просто приспустил платье с плеча.

– И давно воспалилась?

– Она всегда такой была… припухала то с одного краешку, то с другого. Но это ничего, я привыкла, просто чешется…

Эшес с удивлением оглядел уродливый узор, даже пальцем провел – кожа тут же покрылась мурашками. Твила повела лопатками.

Как странно: покраснение и впрямь лишь в отдельных местах, но сами бороздки чистые, никакого нагноения.

– Все время чешется, говоришь?

– Да… иногда сильно, а иногда совсем чуть-чуть.

Инфекции нет, определенно. А зудит будто бы специально, чтобы владелица не забывала о метке.

Он все равно обработал ее мазью и наложил повязку.

– Все, готово.

Вернул платье на плечо, и Твила поспешно натянула его повыше, чуть не до шеи.

– Не знаю, как ты, а я просто зверски голоден.

Она кивнула:

– И я. Ела в последний раз у Охры.

– Что?

– Так, ничего, сейчас принесу.

Когда она вышла, Эшес тронул десну и поморщился. А потом дотянулся до коричневой бутыли, в которой осталось меньше половины, и отхлебнул прямо из горлышка.

Возвратилась Твила быстро. Они разделили остатки хлебного пирога и вареные овощи. Жевал Эшес медленно и осторожно, а Твила впервые в жизни пила эль прямо из бутылки.

– Я гляжу, его вещей больше нет?

– Да, – Твила поковыряла вилкой остатки моркови, – их еще днем забрали.

Они помолчали.

– Так что ты говорила про Валета?

Она вздрогнула и подняла глаза.

* * *

– Напомни, почему мы идем в церковь?

– Не в церковь, а рядом…

– А если точнее?

– Скоро увидите.

– Что именно увижу? Хотелось бы знать поконкретнее. – Эшес, кряхтя, поднялся с валуна, наверное, десятого по счету, и они продолжили путь.

– Я и сама до конца не уверена.

– Не уверена? – Он резко остановился.

Вместо ответа Твила толкнула калитку в кладбищенской ограде и сделала знак следовать за ней.

– Только не говори, что предлагаешь ограбить одну из могил…

– Не скажу.

– Не скажешь или не предложишь?

– Все, пришли.

Эшес оглядел мраморную глыбу, трещины на которой можно было принять за продолжение узоров.

– Чей это склеп?

Вместо ответа Твила указала на надпись над входом.

– Da jurandi veniam, – прочитал он и приподнял брови. – «Разреши мне, боже, выругаться?»

– О… я думала там написано ее имя.

Сказать, что она смутилась, – ничего не сказать. Стало ужасно неловко, что мастер Блэк теперь знает про ее безграмотность. Хотя имя-то она свое писать умеет…

– Ее?

– Да, леди Мадлен де Макабрэ.

Твила поправила передник, в котором лежало что-то тяжелое, и потянула за кольцо. Двери с протяжным скрипом отворились. Внутри ничего не изменилось, за исключением того, что в углу теперь стояла жаровня. Однако удивиться она не успела – взгляд приковала дорожка следов, вьющаяся в пыли. Странно, всего одна пара ног…

– Я все еще не понимаю, зачем… что ты делаешь?

Крышка саркофага была плотно прикрыта – так, будто ее не сдвигали сотни лет, – но поддалась легко. Твиле даже не понадобилась помощь. Она заглянула внутрь и, всхлипнув, попятилась. Хоть она и была готова к тому, что увидит, но одно дело быть готовой, а совсем другое – увидеть.

Мастер Блэк подошел, тоже заглянул и обнял ее за плечи. Твила уткнулась ему в жилет, но не выдержала и снова подняла глаза на уснувшую пару.

Валет и леди Мадлен лежали в обнимку, лицом друг к дружке. Протез был аккуратно пристроен в изголовье. Почему-то теперь сказитель выглядел гораздо моложе, чем Твила его запомнила.

Они немного помолчали, а потом мастер Блэк мягко отстранился и наклонился вперед:

– Не вижу никаких повреждений. Да и на сердце он никогда не жаловался. Что здесь произошло?

– Не знаю. – Твила отвернулась и промокнула глаза краешком подола.

– Он выглядит таким спокойным и… счастливым.

– Думаю, он и был счастлив.

– Но откуда ты знала, что его следует искать именно здесь?

– Я не знала, просто он не раз упоминал леди Мадлен. Думаю, она была для него кем-то вроде дамы сердца.

Мысленно она извинилась перед Валетом за такую формулировку, ведь леди Мадлен точно была его дамой сердца.

Мастер Блэк покосился на лежащих, но промолчал.

– А что здесь написано? – Твила, слегка покраснев, обвела пальцем пыльную надпись на саркофаге.

Он пожал плечами:

– Ее имя, а еще, от чего она…

– Нет, не говорите! – испугалась Твила, вспомнив оскорблявшие Валета слухи.

– Здесь сказано, что она была веселой, но достойной леди, – мягко закончил мастер Блэк.

На душе потеплело.

– Валет тоже так говорил.

– Наверное, нужно сообщить о нем смотрителю. – Мастер неуверенно потер подбородок.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы провести положенный ритуал. Тебе не кажется, что Валет его заслужил?

– Если бы он этого хотел, то не пришел бы сюда. А он ведь сам пришел.

– Предлагаешь оставить его здесь?

– Предлагаю уважить его волю.

– Но… так не принято.

– У кого не принято? Почему человек не может придумать свой собственный ритуал? Нехорошо решать за него, когда сам он уже не в состоянии ничего возразить.

Мастер Блэк внимательно посмотрел на нее, потом на Валета и кивнул.

– Возможно, ты права. Значит, его собственный ритуал? – уточнил он.

Твила тоже кивнула.

Она приблизилась к саркофагу и снова провела пальцем по надписи.

– Мастер Блэк…

– М-м?

– Здесь ведь указано только ее имя. Получается, что Валета как бы и нет… Вернее, он есть, но об этом знаем только мы с вами.

– Валет заслуживает эпитафии, – кивнул мастер.

– Заслуживает чего?

– Добрых слов на прощание. Напишем его имя и… что бы ты еще хотела написать?

Твила собралась с мыслями – дело-то ответственное:

– Что он лучше всех танцевал вальс…

– Хорошо.

– …и что отлично делал флип…

– Гм.

– …и обязательно добавьте, что я выучила почти все вилки и…

– Боюсь, все не уместится. Выбери что-нибудь одно.

Твила помолчала.

– Напишите, что он был замечательный друг.

– Так и сделаем. – Мастер закатал рукава и огляделся. – Сходи-ка в сарай. У смотрителя должен найтись инструмент.

Твила вернулась с молотком и долотом.

– Вот, держите, подойдет?

Мастер взвесил в руке инструменты.

– Самое то.

А потом присел возле саркофага на корточки, примеряясь:

– Что укажем причиной смерти?

Твила задумалась:

– Напишите, что он умер от любви.

Мастер уже потянулся к камню и замер.

– Что такое?

– Немного странная причина, не находишь?

– Ничуть. Лучше уж умереть от любви, чем от пьянства или простуды.

Он поднял голову, но Твила так и не смогла понять выражения его лица. В черных глазах плясали отсветы угольков. Мастер посмотрел на нее долгим взглядом, а потом кивнул:

– Уверен, Валету бы понравилось.

Гробницу наполнило тиканье железа о камень.

Закончив, мастер устало отложил инструмент и счистил мраморную крошку. Эпитафия вышла немного кривоватая (все-таки со своими прямыми обязанностями он справлялся лучше), но, так или иначе, замечательная. Твиле даже показалось, что Валет улыбнулся. Хотя, конечно, ей так только показалось.

Специально для нее мастер прочитал вслух. Получилось так:

«Валет. Замечательный друг. Умер от любви».

Глядя на выдолбленные в камне буквы, Твила вдруг с грустью поняла, что даже не знает, когда у ее друга день рождения. Впрочем, она и своего не знает.

– Что-нибудь скажешь на прощание? – спросил мастер.

Твила кивнула и вынула из передника книгу. Она позволила «Всемирной поэзии» самой раскрыться на нужной странице – похоже, ее содержимое Валет любил особенно нежно.

– Прочтите, пожалуйста.

Мастер Блэк повертел книгу, оглядел продырявленную обложку, но не стал ничего спрашивать. Просто прочистил горло и прочел.

Когда он закончил, Твила затаила дыхание и подалась вперед, вытянув шею. Даже на цыпочки встала.

– Все в порядке?

А чего она ждала? Что Валет встанет, возмущенно отнимет у мастера книгу и отчитает за неправильную расстановку ударений и убогую интонацию? Да, признаться, именно этого ей и хотелось.

– Все хорошо, – вздохнула она.

Только Валет мог разбудить леди Мадлен. Но нет никого, кто бы смог разбудить его.

– Не хочешь оставить книгу внутри?

– Нет, я обещала Валету показать ее переплетчику.

Вроде бы нелепо думать сейчас о подобных мелочах, но для Валета это была вовсе не мелочь. Так странно: то, что для одних совсем ничего не значит, для других составляет жизнь.

– Тогда можем идти?

– Идемте.

Они задвинули крышку, погасили жаровню и отправились в обратный путь.

Глава 29, в которой что-то затевается

Левкротта так и просидел весь день возле окна, стараясь отрешиться от боли: компресс не спасал. Он даже не заметил, как спустились сумерки. Опомнился, лишь услышав стук в дверь.

В приоткрывшуюся щель просунулась физиономия трактирщика.

– Прекрати уже пучить глаза и скажи, зачем пришел.

– Тут такое дело, ваше сиятельство. Видеть вас хочет одно лицо.

Тоном это было сказано таким, словно некое невидимое ухо могло уловить недостаточную степень почтительности и трепета в голосе.

– Так передай этому лицу, что оно может поднять сюда свою задницу.

– Боюсь, это невозможно, ваше сиятельство, – послышался незнакомый голос, и в комнату, отодвинув трактирщика, вошел немолодой мужчина в черном камзоле и старомодном седом парике до середины спины. К облику прилагались вежливая улыбка и трость с затейливым набалдашником, отмерявшая каждый шаг. – Можете идти, господин Плюм, – добавил он, не оборачиваясь.

Трактирщика как ветром сдуло.

– Кто вы и зачем желали меня видеть?

– Это не я, – мягко ответил незнакомец. – Я всего лишь посланник. Но уверяю, что в ваших же интересах встретиться с… моим нанимателем.

– Предоставьте мне самому решать, что в моих интересах. Сейчас в них остаться одному. – Левкротта снова отвернулся к окну.

– Позвольте с вами не согласиться, господин Данфер, – все так же вкрадчиво возразил собеседник, ничуть не смутившись столь пренебрежительным приемом. – Кстати, вот это, – протянул он флакон в серебристой оплетке, – вам. От ноги.

Левкротта резко развернулся и прищурился:

– Вас послал мой отец?

* * *

Вниз он спустился, так и не успев до конца замотать шейный платок, который ему любезно одолжил гость.

Трактирщик отвел их в отгороженную от остальных залу, видимо, предназначенную для особых случаев. Где-то за стеной слышались смех и звон кружек.

Отличие этой комнаты от остальных заключалось в том, что она была чуть менее убога и располагала внушительным камином. Сейчас напротив него стоял некто в плаще, резко выделяясь на фоне огня.

– Побыстрее сообщите, зачем пришли, я вам откажу и разойдемся.

Неизвестный повернулся и снял капюшон. Левкротта от изумления отступил на шаг, что с ним редко случалось.

От красоты незнакомки захватывало дух. Пепельные волосы волнами струились по плечам, а глаза при этом освещении казались цвета хорошо выдержанного вина.

– Грин, неужели ты был непочтителен с господином Данфером? – мелодично осведомилась она.

– Если это так, ваша светлость, то мое раскаяние не знает границ, – поклонился его провожатый.

– Боюсь, время, проведенное в пути, не самым лучшим образом сказалось на моих манерах, миледи. Спешу исправить это досадное недоразумение. Левкротта Данфер, к вашим услугам.

Он никогда не менял тон намеренно – это всегда происходило само собой, в зависимости от того, кто перед ним стоял. Сейчас это была женщина, похожая на экзотический цветок, чей пестрый окрас и капельки на лепестках являются лучшей рекомендацией для мух держаться подальше. Но Левкротта Данфер отнюдь не был мухой. Поэтому он придвинулся ближе. От незнакомки исходил восхитительный аромат роз, такой сладкий, что на языке почти чувствовались крупинки сахара.

В этот момент в комнату бочком протиснулся трактирщик и поставил на столик поднос с бутылкой, бокалами и блюдом винограда.

– Еще что-нибудь, ваша светлость? Не изволите ли перейти вот сюда, оно вашим ножкам на ковре помягче будет.

Весь его вид свидетельствовал, что он сам готов расстелиться ковриком под ногами гостьи.

Красавица слегка поморщилась и сделала нетерпеливый жест. Ее слуга тут же сомкнул железные пальцы на локте трактирщика и вывел его с неизменно вежливой улыбкой. Поймав взгляд хозяйки, кивнул и прикрыл обе створки, оставшись снаружи.

Левкротта поклонился собеседнице:

– Итак, надеюсь, вы согласитесь изгладить из памяти первоначальное впечатление и начать знакомство заново.

Красавица повернулась к нему спиной и чуть приспустила плащ. Левкротта успел подхватить его. Даже не обернувшись, чтобы убедиться в его ловкости, гостья прошествовала к креслу. Левкротта поспешно придвинул его.

Она расправила платье из переливчатого бледно-лилового шелка, устраиваясь, и чуть улыбнулась:

– Вы не представляете, как отрадно встретить в нашей глуши воспитанного человека. Манеры в этих краях – изысканный деликатес.

– Готов быть вашим поваром. – Левкротта повесил плащ на спинку. – Кто я, вы, по всей видимости, прекрасно знаете. Не буду настаивать на ответной откровенности, учитывая обстоятельства. – Он кинул выразительный взгляд на ее безымянный палец. – Вы пришли на тайную встречу с незнакомым мужчиной, поздно вечером…

Она тоже посмотрела на свой палец, будто впервые заметила стесняющий его платиновый ободок с крупным голубым бриллиантом.

– Вы беспокоитесь о моей репутации? – спросила она, приподняв брови, и вдруг прыснула, прикрываясь ладошкой, совсем как школьница, к крайнему его неудовольствию. – Простите, – сказала она, отсмеявшись, – но вы не представляете, как давно никому и в голову не приходило покуситься на мою репутацию. Это даже приятно. Пробудь вы здесь чуть дольше, вам бы это тоже не пришло, как ни печально.

Его охватило раздражение:

– Не кажется ли вам, что партия выходит нечестной, если один из игроков не знает правил?

– Видите, – вздохнула она, – теперь неучтивость проявляю я. Зато мы квиты. Как ваша нога?

Раздражение мгновенно рассеялось. Он давно привык к резким переходам своего настроения, окружающим было сложнее.

– Намного лучше, спасибо. – Левкротта уперся руками о подлокотники ее кресла и наклонился вперед, не имея на уме ничего оскорбительного. Просто ее близость была приятна. А он не привык отказывать себе в приятных вещах. – Скажите, вы всегда носите с собой чудодейственное снадобье?

– Из дома без него не выхожу, – сообщила красавица доверительным шепотом, притянула его ближе и заправила уголки шейного платка, процедуру заматывания которого он не успел довершить, внутрь. – Я заранее знала, что вы мне понравитесь.

– Приятно, когда чувства взаимны.

– Приятно, – согласилась она и отстранилась. – Да и мне, признаться, наскучило ждать: решила слегка приблизить развязку – пусть уже все разрешится, так или иначе. – Уточнить, что она имела в виду, Левкротта не успел. – Не нальете ли нам вина? Не тревожьтесь, его я тоже привезла с собой, вместе с бокалами. Господин Плюм, – имя вышло, как плевок, – любезно предоставил лишь поднос.

– Какая вы предусмотрительная женщина.

– Мараклея.

Он выжидающе приподнял брови.

– Оставим церемонии, имени достаточно.

– Как вам будет угодно.

Левкротта откупорил бутылку, наполнил бокалы темным, почти черным напитком и протянул один ей. На вкус вино было горьковатое, но дивное. От него на ум почему-то пришли дикие заросшие пустоши.

– Благодарю. Вот теперь, когда мы с вами расположены друг к другу и сделались почти что друзьями, позвольте перейти к цели визита.

Левкротта, за неимением другой мебели, придвинул столик и уселся напротив. Так было лучше видно.

Откровенное разглядывание ничуть ее не смутило. Скорее уж вызвало ответное любопытство. Она не походила на других великосветских женщин. Расслабленная поза могла бы показаться даже вульгарной, будь на ее месте кто-то другой. Но вульгарность произрастает из нарочитости, которой гостья была напрочь лишена. Все в ней казалось естественным.

– Начните сразу с интересного. Детали можно опустить.

Она кинула на него любопытный взгляд и собралась начать, но в этот момент к нему на колени прыгнула кошка – удивительно красивое и грациозное создание.

– Ваша?

Он осторожно коснулся глаз из розового жемчуга. Кошка издала довольное урчание и потерлась о его ладонь, подставляя ушки под ласку.

Собеседница кивнула, слегка удивленная произошедшим. Взгляд из любопытного сделался изучающим.

– Знаете, мне даже жаль, что наша встреча не состоялась при иных обстоятельствах… Но чего нет, того нет. – Красавица махнула рукой, и кошка нехотя спрыгнула с его колен. – Опуская детали, Бузинная Пустошь – в некотором роде моя подведомственная территория, я несу за нее ответственность, и, так или иначе, нахожусь в курсе всего, что здесь происходит. С недавних пор в ней начали происходить… нежелательные изменения. Впрочем, тут я уже ударяюсь в подробности. Все, что вам нужно знать: я осведомлена о вашей непростой семейной ситуации и хотела бы помочь.

– Но источника своей осведомленности не раскроете?

– Люблю догадливых мужчин.

Левкротта повертел бокал, разглядывая танцующие на его гранях искорки.

– Хорошо, и какого рода помощь вы предлагаете?

– Молоденькие девушки редко способны оценить все, что для них делают. Воображаю, какие неудобства вы претерпели и продолжаете претерпевать, – она с неподдельным содроганием обвела взглядом комнату, – вследствие ее поступка. Я желала бы избавить вас хотя бы от части из них, предложив крышу над головой. Поверьте, прием гостей нам с мужем лишь в радость. Разумеется, на вашу супругу это тоже распространяется.

– Приглашаете остановиться у вас?

– Вас не удивляет мое предложение?

– Ничуть. Меня учили в подобных ситуациях сперва поблагодарить, а затем поинтересоваться, что человек хочет за услугу. Но первая часть никогда мне не давалась, поэтому перейду сразу ко второй: зачем вы это делаете?

– Если я скажу, что поддерживаю матримониальные ценности и восхищаюсь силой вашей страсти, вас устроит такой ответ?

– Нет.

– Неважно, другого вы не получите.

Она неожиданно поднялась.

– Снаружи ждет лошадь, на случай если вы примите мое предложение. У вашей последней, как я слышала, ныне ветер в голове.

– Я не знаю дорогу к вашему дому.

– Она знает.

– И почему мне кажется, что ваше приглашение не предполагает возможность отказа?

Она пожала плечами:

– У вас хорошо развита интуиция.

Помогая ей накинуть плащ, Левкротта задержал руки чуть дольше положенного.

– Позвольте сказать: будь мое сердце свободно, я бы отдал его вам.

– В этом месте сделаем вид, что я покраснела так, как способны краснеть лишь юные девицы, впервые услышав подобное признание. Не провожайте меня.

Она протянула руку, и Левкротта, не отводя глаз, поцеловал ее:

– Доброй ночи, Мараклея.

– До скорой встречи, господин Данфер.

Она накинула капюшон, и створки, как по сигналу, распахнулись.

Кошка прошествовала вслед за хозяйкой. На пороге обернулась и благосклонно кивнула ему на прощание.

* * *

За время дороги Твила успела все хорошенько обдумать. Они почти все время молчали – каждый был занят своими мыслями.

Когда впереди замигали огоньки крайних домов, она нарушила тишину:

– Мастер…

– Да?

– Тот человек, которому вы должны отдать долг, – это ведь баронесса?

Мастер помедлил, не отрывая взгляда от дороги, потом кивнул:

– Да.

– И срок истекает в конце месяца?

Снова кивок.

– То есть… уже послезавтра?

– Именно.

– А вы успели собрать требуемую сумму?

– Почти.

– А много не хватает?

Мастер наконец оторвался от дороги и посмотрел на нее:

– Тебе не нужно об этом беспокоиться. За меня не волнуйся.

– Но…

– Твила.

Твила прикусила губу. Поравнявшись с крайним домом, они свернули на свою улицу. По пути им встретилось несколько жителей Пустоши. На разбитое лицо мастера они посматривали украдкой, а вот ей достались оскорбительно долгие взгляды и многозначительные ухмылки. Один раз – когда ученик мясника оценивающе окинул ее с ног до головы, – Твила покосилась на мастера, но он шел, погруженный в свои думы, и не замечал ничего вокруг. Это и к лучшему: незачем ему сейчас огорчаться еще и из-за слухов. Она, конечно, не ожидала от Розы сдержанности, но все же как обидно, как несправедливо! Твила прикрыла волосами горящие щеки и опустила голову.

Когда они зашли в дом, она помогла мастеру усесться в кресло – он поморщился, устраиваясь, а потом вытянул ноги и прикрыл глаза. Сама Твила отправилась на кухню за остатками ужина. Вернувшись, она застала его роющимся в какой-то сумке, но он сразу ее отложил.

Твила придвинула к креслу столик и примостила на него поднос с вареными яйцами, хлебом, заветревшимся кусочком масла и кувшином компота. Ели молча.

Она аккуратно распределила оставшийся комок масла тонким слоем по хлебу. Только это и помогло протолкнуть его в горло.

После трапезы Твила встала и потянулась, чтобы собрать пустую посуду, но мастер ее удержал.

– Погоди, потом уберешь.

Он поднялся, открыл сумку и достал оттуда какой-то кожаный чехольчик. Внутри оказался небольшой нож с коротким треугольным лезвием, напоминающим наконечник копья. Рукоятка с выемкой чуть изгибалась – такая сразу удобно ложится в ладонь.

– Держи.

– Что это? – Твила попыталась спрятать руки за спину, но он схватил ее ладонь и крепко сжал пальцы вокруг рукоятки. Потом развернул спиной к себе и сам встал сзади.

– Тут ничего сложного. Быстрый колющий выпад, вот так. – Он резко выкинул ее руку с зажатым ножом. Ноги у Твилы задрожали, а сердце учащенно забилось – от непонятного страха, а еще потому что мастер стоял совсем близко. Эту близость она ощущала даже через платье, и становилось жарко. – В грудную клетку не целься – чтобы попасть меж ребер, нужна сноровка. Лучше всего коротким ударом снизу вверх, под крайнее ребро, немного под углом, – он снова сделал движение, – и чуть провернуть, поняла? Еще можно в бедро, тоже снизу: держишь прямым хватом и бьешь в эту точку – попадешь в артерию или нерв. А если повезет, и туда, и туда. Нога сразу откажет.

Твила снова попыталась высвободиться.

– Зачем вы все это мне показываете?

Но он только крепче прижал ее к себе и прошептал в затылок:

– Так мне будет спокойнее.

– Мне ведь это не понадобится?

– Надеюсь, что нет. – Он отвел ее волосы с шеи. – Но пообещай, что постараешься это запомнить?

Твила резко выдохнула:

– Да.

– Хорошо. Поняла, как держать, или показать еще раз?

– Покажите еще раз.

Они тренировались с четверть часа. Когда мастер направлял ее руку, все казалось простым и понятным, но, стоило попробовать самой, и выпады получались вялыми и смазанными.

– Не так, сдвинь чуть ниже. – Он снова встал за спиной и обхватил ее руку. Пальцы Твилы вспотели, рукоятка то и дела грозила выскользнуть. – Вот так, теперь сама.

Когда получаться начало более-менее сносно, он сжал ее плечо и чмокнул в макушку:

– Хорошо, достаточно.

А потом, чуть пошатываясь, вернулся к оставленной в кресле сумке.

– Закрепи его как-нибудь и носи пока с собой.

Твила растерянно замерла:

– Вы куда?

– Только схожу к зеленщику, занесу лекарство от желудка. Я быстро.

– Давайте лучше я. А вы прилягте. Вы и так сегодня находились.

– Тут совсем рядом, и ты не знаешь дозировку.

– Мне пойти с вами?

– Собираешься возить меня к пациентам в инвалидном кресле? – проворчал Эшес, напуская в голос раздражения, которого сейчас не чувствовал. Он вообще ничего сейчас не чувствовал, кроме бесконечной усталости и ноющей боли во всем теле, от которой мутило.

– Нет, – потупилась она. – Но вы ведь скоро вернетесь?

– Конечно.

Мастер взялся за ручку двери:

– Запрись и никому не открывай, договорились?

Твила кивнула:

– Конечно.

Она вышла проводить его на крыльцо, и, как только он свернул к соседнему дому, вернулась внутрь.

Едва дверь за ней закрылась, Эшес пересек улицу и зашагал в сторону трактира.

Твила быстро огляделась и первым делом выпустила из дома Ланцета: «Беги, погуляй пока. Можешь найти Розу, она тебя покормит». Сначала она хотела оставить нож на столе, но потом передумала: она же обещала мастеру… Торопливо привязав его повыше колена, оправила подол и накинула шаль, а потом выскользнула наружу и углубилась в темный лабиринт улиц.

С каждым шагом расстояние между ними увеличивалось.

Глава 30, в которой все летит в тартарары

После ухода гостьи настроение улучшилось, и Левкротта, вместо того чтобы подняться к себе, как собирался, вышел в общий зал. Бутылку с остатками вина прихватил с собой.

На первом этаже было весело и шумно. Когда он вошел, все на секунду умолки, уставившись на него с откровенностью стада баранов, не подозревающих, что это дурной тон. В любой другой момент эти грязные рожи вывели бы его из себя, но после недавнего визита он стал на редкость благодушным.

В кресле спал какой-то посетитель. Левкротта спровадил его пинком на пол (тот так напился, что даже не заметил перемены) и устроился на его месте, закинув ноги на стол. Бутылку пристроил рядом.

Баронессу стоило помянуть добрым словом хотя бы за облегчение телесных мук. Интересно, что было в той серебряной склянке, которую передал ее слуга?

Пялиться потихоньку перестали, вернувшись к разговорам и возлияниям.

– Эй, трактирщик, что там у тебя с камином?

Тучный Плюм вынырнул откуда-то сбоку, толкая перед собой щуплого чумазого мальчишку.

– Забился, ваше Ссиятельство. Вот привел прочистить.

– Ой, не заставляйте, господин Плюм, ой боюсь! – верещал щенок. – Всем известно, что в этой трубе черт живет!

Трактирщик толкнул его в последний раз, так что мальчишка приземлился прямо в золу. Левкротта раздраженно отряхнул пепел с рубашки.

– Я сам устрою вам встречу, если не поторопишься, – пригрозил Тучный Плюм. – А ну лезь!

Тот продолжил скулить, но полез наверх, зажав в зубах скребок. Вскоре движение прекратилось.

– Ну?!

– Застрял я, господин Плюм, – захныкали из трубы.

– Щас я тебя! – Трактирщик засучил рукава – бесполезный жест: стоя внизу, он все равно ничего не мог сделать.

Левкротта, которого не оставило ленивое благодушие, решил оказать ему услугу:

– Не так это делается.

Он отодвинул хозяина «Зубастого угря» и, вынув из лежащей в кресле разодранной подушки солому, кинул ее в камин и поднес свечу. Сухая трава тут же занялась с веселым треском. Камин наполнился чадом, дымок потянуло наверх.

Левкротта подмигнул Плюму:

– Сейчас полезет, как миленький.

Во взгляде трактирщика засквозило уважение. Всхлипы в трубе перешли сперва в визги, а потом в подвывания.

– Что здесь происходит?

Ну что за прекрасный вечер, черт подери! Левкротта почти готов был хлопнуть появившегося хирурга по плечу. Но тот вряд ли бы это выдержал: едва стоял на ногах, держась за стену и делая вид, что просто мимоходом прислонился. Все-таки хорошо он его отделал. Даже удивительно, что тот сумел так быстро подняться.

Хирург оттолкнул недовольного трактирщика, затушил солому остатками вина и, сунув голову в трубу, крикнул наверх:

– Все, спускайся.

Мальчишка слез, размазывая слезы по чумазому лицу. Испуганно покосился на Левкротту, икнул и кинулся наутек, надрываясь от плача. Через секунду входная дверь хлопнула.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты совсем не умеешь веселиться, хирург? Думаю, в детстве тебя никогда не приглашали в общие игры.

Тот только мотнул головой на дверь в глубине трактира. Они вернулись в комнату, где Левкротта совсем недавно беседовал с баронессой. Даже аромат ее духов еще не выветрился.

Трактирщик со своим подносом попытался протиснуться следом, но Левкротта в неожиданным приступе раздражения вытолкал его и захлопнул дверь перед самым носом, вернее, пузом. Жилет застрял, и когда тот рванулся с другой стороны, пуговицы посыпались на пол. За дверью послышалась ругань, а потом удаляющиеся шаги.

Левкротта обернулся к гостю:

– Не скажу, что твой приход стал полной неожиданностью (я ведь уже упоминал, что такие, как ты, очень предсказуемы?). Впрочем, я все же слегка удивлен: думал, выдержишь характер, подождешь хотя бы до завтра.

Гость молча ткнул ему в грудь суконную сумку.

– Здесь все, что есть.

Левкротта нарочито медленно развязал тесемки и заглянул внутрь. Провел пальцем по серебряным кругляшкам.

– Не бог весть сколько, но так и быть… А ее оставил под охраной песика?

– Ты поставил условие, я его выполнил. Чтобы к рассвету тебя не было в Пустоши.

Хирург повернулся и зашагал к двери.

– И что, на этом все? Просто отдал? А как же угрозы, требование дать слово чести, что я сдержу обещание… погодите, обещание? Я кому-то что-то обещал? Хм, может быть… всего и не упомнишь. – Хирург замедлил шаг и обернулся. Левкротта задумчиво потер подбородок. – Наверное, тот последний пинок в голову оказался фатальным. Заранее извиняюсь перед твоими будущими пациентами. Такая искренняя вера в людей почти умиляет. Кто-то может даже назвать это благородством – ну, те, кто не выговаривают «идиотизм». – Тот не спеша двинулся в его сторону. – Ну так что, правда веришь, что я уеду?

Хирург подошел вплотную.

– Нет. Такие, как ты, не умеют вовремя останавливаться.

– Тогда почему…

– Сделка с совестью, по твоему совету.

– И если я не уеду…

– Я тебя убью.

– За нее?

– За нее.

Левкротта зло оглядел стоящего перед ним:

– Потренируй хук левой – там больше пальцев уцелело.

В следующую секунду он повалился на пол, хватаясь за кадык и надсадно кашляя. Ушибленное горло горело. Он даже не успел заметить движения.

Хирург продолжать стоять все так же спокойно, глядя на него сверху вниз:

– Убийство не драка. Главное – знать, куда бить.

А потом развернулся и вышел.

Немного придя в себя, Левкротта встал с четверенек и поднес ладони к лицу: липкие, все в занозах, под ногти забилась грязь. Он передернулся от омерзения и вытащил платок.

– Умрешь медленно, сволочь.

* * *

Подбегая к мастерской госпожи Хэт, Твила услышала внутри голоса. Они ссорились. Один угрожал, второй плаксиво оправдывался. В первом она с удивлением узнала госпожу Бэж, чьи интонации сейчас больше напоминали погребальный колокол, чем колокольчик. Твила схватилась за ручку, но тут дверь сама распахнулась, и из лавки выскочила ее нанимательница. При ней не было даже Габриэллы, а в лице читалось возмущение. На мгновение обе застыли. Твила спохватилась первой:

– Госпожа Бэж, какая удача, что я вас здесь встретила! – Она схватила ее за руку. – Вы добрая леди и не откажете, я знаю, хоть моя просьба покажется странной и даже неприличной, но у меня нет выхода… простите, что так бессвязно. – Твила прижала ее руку к груди. – Вы не могли бы одолжить мне денег, в счет будущего жалованья? Я не знаю, к кому еще обратиться. Я весь год буду работать на вас бесплатно, сделаю все, что пожелаете, только…

Та поспешно выдернула пальцы и огляделась. Улица была совершенно пустынна и темна, не считая отдельных островков света вокруг уличных фонарей. И все же первая леди Бузинной Пустоши отпрянула под козырек, в тень:

– Ты с ума сошла? Не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел, как я с тобой разговариваю. Что подумают люди, застав меня в компании падшей женщины! – Она замахала на Твилу платочком. – Прочь!

– Но госпожа Бэж…

Леди отшатнулась от нее, как от переносчика легочной чумы. Даже дыхание задержала, чтобы не пользоваться одним с ней воздухом.

Твила опустила руки и отступила на шаг:

– Простите, я не подумала о вашей репутации…

Госпожа Бэж снова замахала на нее, на этот раз веером, и, не отнимая платочек от носа, прогундосила что-то вроде «бдочь».

Твила обошла ее, стараясь не задевать платье (впрочем, та его благоразумно отдернула), и зашла в лавку.

Госпожа Хэт подняла заплаканные глаза. Сперва в них отразилась надежда, потом растерянность, а потом снова надежда, как если бы она обрадовалась чьему-то возвращению, потом поняла, что ошиблась, а потом снова обрадовалась.

– Госпожа Хэт, простите, что так поздно, но у меня нет времени на долгие вступления. Помните наш недавний разговор?

При взгляде на ее убитый вид Эприкот каким-то внутренним чутьем сообразила, в чем дело. Поняла по поникшим плечам и тусклому голосу, что та пришла не просто так, а сдаваться – возложить свое упрямство на алтарь всеобщего блага и ее карьеры. Последняя минуту назад пищала от ужаса под безжалостным каблучком Эмеральды Бэж, грозившейся «уничтожить бездарь, не справившуюся с самой ответственной задачей и намеренно решившую унизить ее в глазах бузинного общества и всего света».

И, как то бывает с людьми, внезапно осознавшими свою власть над другими, Эприкот тут же приняла надменный вид. Она не будет облегчать ей задачу.

Шляпница направилась к прилавку и притворилась, что подкручивает прядки у парика.

– Разговор? Нет, что-то не припоминаю… Наверное, это было нечто совсем неважное, иначе бы я запомнила…

Внутренне она ликовала.

– Ну, тот, где вы предлагали купить мои волосы…

– Да? Разве такое было? Хм-хм, – Эприкот послюнявила палец и пригладила выбившийся из парика (белый, для парадных целей, украшенный лилиями и жемчугом) волос. Пять минут назад она предприняла попытку выдать этот образец за тот самый, что обещала Эмеральде Бэж для праздничного обеда. Но та, разумеется, сразу распознала подмену. Даже пытаться не стоило. Хотя бы потому, что парик до сих пор ходил на голове этой скверной эгоистичной девчонки. Ну и разница в цвете не осталась без внимания – она же обещала черный, и вполне определенный.

Девушка совсем растерялась, но не отступила:

– Тогда давайте начнем этот разговор сейчас. Вам ведь наверняка нужны волосы для будущих париков. – Эприкот снисходительно подняла бровь, мол, у нее такого материала навалом. Та это заметила и заторопилась: – Понимаю, что момент упущен, и сейчас мое предложение уже не выглядит столь заманчиво… или даже пришлось совсем некстати, но… не могли бы вы сделать одолжение и купить мои волосы?

– Купить?

– Я много не прошу, только… сколько дадите. – Просительница помяла подол, но решительно подняла на нее взгляд. – Мне сейчас очень нужны деньги.

Первое правило торговли: никогда не показывай, насколько заинтересован в товаре.

Эприкот перешла от завивания к любовному оглаживанию.

– Да, теперь я припомнила в общих чертах ту случайную беседу. Однако, видишь ли, с тех пор ситуация переменилась. Все это было до того, как вскрылась неприятная правда о твоем моральном облике и прошлом. Что скажут люди, узнав, что я согласилась тебе помочь? Если уж совсем начистоту, я рискую профессиональной репутацией в этот самый момент, принимая тебя здесь…

Твила не стала терять время, выясняя, что именно в ее прошлом так оскорбило жителей Пустоши. Она обошла мастерицу и встала напротив, заглядывая в лицо:

– Пожалуйста, госпожа Хэт, вы моя последняя надежда.

Эприкот пожала плечами и снова отвернулась к парику.

Кажется, она все-таки перегнула палку, потому что девушка сгорбилась и направилась к выходу.

– Постой, куда ты?! – испугалась Эприкот и ринулась за ней.

Та удивленно остановилась.

– Как… я думала, вы хотели, чтобы я ушла… – А потом в ее глазах сверкнула радость. – О, госпожа Хэт, неужели вы передумали?

Эприкот сбавила шаг и уже не торопясь подошла к ней.

– Только ты должна понимать: товар упал в цене, – она взвесила ее волосы на ладони и, приспустив очки на нос, потерла прядку. – У тебя тут пятнышко пристало.

– Конечно, госпожа Хэт, я все понимаю и заранее согласна на ваши условия!

Дверной вороненок каркнул, и в лавку, к удивлению обеих, вернулась Эмеральда Бэж.

Эмеральда намеревалась сделать это с нарочитой небрежностью, в расчете, что те, занятые разговором, ее не заметят. Но обе – девушка и мастерица – умолкли и уставились на нее. Эмеральда скользнула обеспокоенным взглядом по полкам.

– Кажется, я оставила где-то здесь свой веер, – обронила она вслух и будто бы не обращаясь ни к кому конкретно. Взгляд упал на руки, и она заметила, что обмахивается этим самым веером. – Ах, вот же он, какая я нынче рассеянная! Что ж, раз уж я снова здесь, пожалуй, взгляну еще разок на шляпки для пикника.

Она отвернулась к соответствующим полкам, при этом краем глаза продолжая наблюдать за теми двумя.

Эприкот прониклась моментом и преисполнилась собственной значимости: сейчас она в прямом смысле держала судьбу этих двух особ в своих руках. Посмаковать бы момент (в конце концов, после всех перенесенных страданий, имеет она право на маленькие радости?) … Но нетерпение взяло верх, и она потащила девушку к стулу.

– Присядь-ка вот здесь, и на, держи.

Твиле сунули в руки зеркало, в котором отразилось ее неприятно бледное лицо с запавшими глазами. Она подняла его чуть выше, чтобы не видеть своего отражения. Что-то металлическое уже щелкало в непосредственной близости от ее уха.

Эприкот схватила по паре ножниц в каждую руку и принялась азартно разминать пальцы.

– Вот, госпожа Бэж, – сказала она, подняв голову, – перед вами особа, осознавшая непрактичность волосяного покрова и пришедшая ко мне с отчаянной просьбой избавить ее от него… Вы же понимаете, учитывая ее нынешнее положение, я не могла ей отказать.

– Ах, бедная девушка! Как это великодушно со стороны госпожи Хэт, отринув мнение света, мужественно протянуть тебе руку в трясину порока.

Твила стиснула зубы:

– Я готова.

Наверное, Эприкот и впрямь не хватало какого-то сигнала, потому что, стоило Твиле это произнести, пальцы мастерицы нетерпеливо устремились к темному каскаду, спускавшемуся аж до пола.

– Погодите…

Лезвия замерли в дюйме от волос. Сердце Эприкот учащенно забилось. Неужели передумала? Нет уж, поздно отступать!

Твила подняла голову:

– А сумма денег зависит от длины волос?

– Конечно.

Прикинув, что мастеру наверняка не хватает много для покрытия долга, Твила решительно кивнула:

– Тогда режьте короче.

Эприкот испытала ни с чем не сравнимое чувство, отхватив первую прядь. Время словно остановилось, замерло в патоке момента. Черная лента изящно, даже как-то грациозно отделилась от остальной массы, изогнулась в воздухе и начала бесконечно медленно планировать на устланный газетками пол, сверкая и переливаясь россыпью искр, идущих откуда-то изнутри.

Она больше не видела ничего вокруг. Мир заполнило мелькание лезвий и звуки исторгаемой ими железной симфонии.

Эйфория была бы полной, не крутись рядом Эмеральда.

– Короче, еще короче! – шипела она ей на ухо. – Или мне самой показать вам, как это делается?

Эмеральда в настоящий момент испытывала схожие чувства, хоть и иного толка. Падение падением, но другого достойного материала в такие сжатые сроки уже не найти. Конечно, можно было бы купить один из тех париков, что Эприкот пыталась ей всучить, прикрывая свой провал, но эффект будет совсем не тот. Эмеральда покрывалась холодным потом (естественно, в переносном смысле – леди не потеют), представляя снисходительные улыбки, которыми обменяются сестры Крим, обманутые в своих ожиданиях. Да и прочие гости не упустят случая выказать свое злорадство. Ее репутация погибнет!

Накануне Эмеральде даже кошмар приснился. В нем она стояла голая, прикрываясь одним лишь париком, который одолжил ей господин Плюм, и лепетала, что все они просто ничего не понимают в моде, в то время как гости надрывались от смеха, улюлюкая и тыча в нее пальцами.

Когда все закончилось, Эприкот вытерла лоб и почувствовала себя совершенно опустошенной.

Рядом точно так же переводила дух Эмеральда.

На протяжении всей процедуры Твила сидела, зажмурившись, и лишь когда все закончилось, открыла глаза. Оглядела раскинувшийся на полу черный ковер, провела ладонью по колючему бобрику и повернулась к госпоже Хэт:

– Я могу забрать свои деньги?

Когда она ушла, Эмеральда и Эприкот от избытка чувств даже пожали друг дружке руки. Эприкот могла поздравить себя еще и с удачной сделкой. Да она проявила настоящий талант дельца! Дурочку можно было почти пожалеть: отдала такое сокровище за пшик. Ничтожную долю того, что она готова была заплатить ей в первый раз. Впрочем, Эприкот тут же напомнила себе, что и так оказала девчонке огромную услугу: любая другая на ее месте и на порог не пустила бы особу с подобной репутацией!

– Как насчет чашечки кофе с тминным бисквитом, госпожа Бэж?

– Не откажусь, госпожа Хэт. – Эмеральда развязала ленты и примостила шляпку на стол. – Но, прежде чем мы передохнем от трудов праведных, вынуждена нарушить очарование момента и напомнить, что расслабляться пока рано: у вас всего ночь на воплощение шедеврального замысла. Уже завтра я ожидаю сестер Крим, и к их приезду все должно быть готово.

Эприкот хмыкнула, чтобы показать, какой это пустяк для мастерицы ее уровня, и отправилась за бисквитом.

* * *

Едва выйдя из трактира, Эшес схватился за стену. Силы иссякли еще на середине разговора. Держался на одном позвоночном столбе.

Острее всего боль чувствуется после передышки. И сейчас, когда действие опиума закончилось, она вцепилась в него с остервенением выпущенного на волю хищника. Усилием подавив приступ тошноты, Эшес доковылял до подворотни.

Там привалился к стене и сполз на землю. Во рту пересохло, перед глазами метались белые всполохи, а его самого раскручивало в безумной карусели. Главное – добраться до дома… Там отдохнет, отлежится… Там зеленая бутыль и шелковая нить… при мысли о них его начала бить крупная дрожь. Дотерпеть бы… Соскальзывающими пальцами он дотянулся до кармана, вытащил склянку. Не больше двух коротких глотков…

Допил все. Отшвырнул. Темнота ответила стеклянным звоном.

Теперь ждать.

Меж домами мелькнул и ненадолго замер светлый силуэт.

– Роза?

Пятно качнулось и поспешило прочь. Почудилось…

Эшес обхватил голову руками и сидел, тяжело дыша, дожидаясь, пока подействует. Уже действует… От накатывающего облегчения его избавил удивленный возглас:

– Мастер Блэк?

Он едва не застонал, увидев перед собой Фуксию Крим. Пусть уж лучше тоже мерещится. Но фантом оказался из настойчивых:

– С вами все… что с вами? Вам нехорошо?

– Хор-рош-шо, и щаз-з с-с-станет еще лучше… – Эшес замахал на белую двоящуюся фигуру, но она не двинулась с места.

– Я не могу вас здесь оставить!

– Ммо-ожете, я в-верю: вы отлищно с этим справитес-с-сь.

По правде говоря, при виде его Фуксия сперва испытала удивление, потом отвращение, сообразив, что он напился и подрался, а затем девичье сердце дрогнуло от сострадания. Вот он, явный пример того, что без женской руки мужчины опускаются, превращаются в совершенных скотов. Даже смотреть гадко, еще чуть-чуть – и слюни начнет пускать.

– Вам повезло, что я оказалась рядом. Вообще-то меня совсем не должно было тут быть, но Лаванда (ну, вы, естественно, прекрасно знаете, что в этом году мы с ней удостоились особой чести первыми прибыть в дом госпожи Бэж, с тем чтобы оценить ее наряд) настояла на том, чтобы я сходила в аптеку за мазью от пиявочных укусов – чтобы их совсем не было видно. – Все это Фуксия тараторила, параллельно помогая ему подняться и закидывая руку себе на шею. – И, сколько бы я ни пыталась убедить ее, что тройной слой мази не поможет ей избавиться от следов в три раза быстрее (я ведь правильно ей говорила, с медицинской точки зрения?), и что уже поздно, и аптекарю придется из-за нас снова открывать лавку, она отказывалась внимать моим разумным доводам.

Тут Фуксия немножко лукавила. Робкая попытка возразить сестре вылилась в весьма краткий разговор: «Лаванда, а не кажется ли тебе, что…» – «Я сказала: сейчас же!»

Эшес попытался отлепиться от спасительницы, но это оказалось невозможно.

– Куд-да вы меня тащ-щите? Брос-сьте… бросьте с-сейчас же!

Фуксия на секунду приостановилась:

– Как куда, мастер Блэк? Домой, разумеется, я помогу вам добраться домой…

* * *

На улице Твила поспешно натянула на голову чепец и бежала всю дорогу до дома. Ветер гонял по улице обрывки газет и какую-то пустую коробку. По пути ей так никто и не встретился. Правда, один раз в конце улицы показалась женская фигура и, повернувшись в ее сторону, замедлила шаг. Но исчезла за домами прежде, чем Твила успела ее рассмотреть. Наверное, одна из жительниц Пустоши сперва приняла ее за свою знакомую, а потом поняла, что ошиблась.

Твила задержалась дольше, чем рассчитывала. Наверняка мастер уже вернулся, и сейчас она получит нагоняй. А потом снимет чепец и проглотит добавку. Твила старалась не думать о том, какое у него будет лицо, когда он ее увидит. И так была не красавица, а теперь сущий урод: тощая и похожа на мальчика. Но все это неважно: главное, дело сделано. От души надеясь, что вырученных денег хватит на покрытие остатков долга, Твила свернула на свою улицу.

Свет в окнах не горел, значит, она его опередила. Ланцет, судя по всему, тоже еще не вернулся. Юркнув в дом, она едва успела положить узелок с монетами на стол и снять чепец (все равно увидит), как ворота скрипнули, и крыльцо просело под тяжелыми шагами.

Твила подскочила к двери и рванула ручку, чтобы опередить его:

– Мастер, знаю, что вы не велели выходить, но…

Горло перехватило от ужаса.

– Здравствуй, милая, я подумал, что тебе скучно одной.

* * *

Всю ночь в окнах шляпной мастерской горел свет, а на фоне плотно задернутых занавесок метались жуткие тени. Время от времени пустынную улицу оглашал доносящийся оттуда грохот, мучительные восклицания и жужжание неизвестных приборчиков.

Припозднившиеся прохожие испуганно спешили мимо.

На следующее утро огромная коробка, похожая на те, в которых перевозят королевские торты, и перехваченная золотым бантом, была торжественно доставлена в дом госпожи Бэж. За мальчишкой посыльным выстроилась целая кавалькада любопытных, жаждущих хоть одним глазком взглянуть на содержимое, но плотный картон исключал такую возможность.

Позже этим же днем госпожа Бэж прошествовала в сопровождении Габриэллы в аптеку. Господин Бромс, выслушав ее пожелания, обернулся к полкам с многочисленными баночками, пузырьками, пилюлями и коробочками и после недолгих поисков повернулся к ней с двумя флаконами.

– Только ничего не перепутайте, госпожа Бэж, сначала вот эта. – Он протянул ей треугольную бутылочку в черно-желтую полоску. – Ну а после непременно эта, не забудьте, – к первой присоединилась пузатая лазурная склянка.

– Это вы что-то путаете, господин Бромс, – холодно обронила Эмеральда. – Леди никогда не ошибаются и ничего не забывают.

Элегантно вздернув подбородок, она прошествовала к выходу. Габриэлла поспешно расплатилась за покупку и успела шмыгнуть следом, прежде чем дверь захлопнулась.

Вернулись они тем же путем, каким и пришли.

* * *

Очнувшись, Эшес понял, что он не у себя дома, и вообще не дома. В этом месте было темно, холодно и влажно. Перед глазами маячил потолок из грубо вытесанных камней, весь в бусинах испарины, а по бокам темнели стены, затянутые обоями из мха и плесени. Он приподнялся на локте и, морщась, потер затылок – видать, приложился, когда упал. В углу была свалена какая-то ветошь – похоже на одеяла, а от земляного пола, на котором он пролежал черт знает сколько времени, несло мышиным пометом. Время… Господи, который час?

Он вскочил так резко, что чуть снова не упал. Но головокружение тут же прошло. Ему гораздо лучше. Значит, проспал нехило.

Единственное забранное решеткой оконце располагалась под самым потолком.

Светло… Уже светло! Он был в отключке целый день! А может, и дольше. А Твила одна! Нет, не одна, с ней Ланцет.

Что за чертовщина…

– Эй, кто-нибудь! Кто-нибудь меня слышит??

Эшес заметался в поисках чего-то устойчивого. Подтащил деревянный ящик и встал на него, стараясь дотянуться до окошка. Однако тот с треском провалился под ним, опрокинув назад.

Эшес тут же вскочил и попытался снова, но деревяшка основательно прогнила, а больше ничего подходящего в этой клетушке не сыскалось. Он прекратил кружение по каменному мешку и стиснул виски, пытаясь собраться с мыслями.

Последнее, что он помнил, – не по-девичьи крепкое плечо Фуксии Крим. Секундная заминка и:

«Как куда, мастер Блэк? Домой, разумеется, я помогу вам добраться домой…»

Эшес глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Итак, похоже, он в подвале, это раз. Чувствует себя лучше, это два. Скорее всего, сейчас утро или день – через отверстие под потолком пробиваются лучи, – это три. Твила дома, в безопасности, под охраной Ланцета, это четыре. Все подвалы имеют двери, это пять.

Дверь действительно нашлась – мало чем отличающаяся от стен: такая же старая и окаменевшая. Видимо, материалы, находясь в тесной близости, перенимают свойства друг друга. Пригнана плотно: пальцы срываются и соскальзывают, ни единой щели – то ли распухла от влаги, то ли делалась очень тщательно. Совершенно гладкая – ни малейшей зацепки или выпуклости, только какая-то железная заплата на уровне глаз. Запиралась дверь с той стороны.

Эшес снова попытался кричать и колотить в многослойную преграду, чувствуя себя так, словно ломится в цельную горную породу.

Внезапно на той стороне, где-то наверху, послышался скрежет, скрип открываемой и закрываемой двери, спускающиеся шаги, а потом перед самым носом откинулась створка, и в зарешеченном окошке показалось лицо Фуксии Крим. Набеленное, с геометрически правильными кругами румянца и пушистой мушкой-сердечком на правой щеке.

– Какого черта!! Немедленно откройте дверь, чтоб я мог вас придушить!

Эшес со злостью пнул деревяшку и сразу пожалел об этом – согнулся пополам, охая и потирая ногу.

Лицо отшатнулось, и губки-вишенки обиженно надулись:

– Думаю, вам не следует разговаривать с леди в таком тоне.

– С леди? С леди?!!

– Да, именно так. И после сегодняшнего вечера этот статус уже официально закрепится за нами с Лавандой.

Эшес усилием подавил вспышку ярости и постарался говорить спокойно, в то время как больше всего ему хотелось протянуть руку и приложить пришедшую о решетку. Но тюремщица благоразумно отодвинулась – не достать.

– Фуксия, что бы ни заставило вас притащить меня в эту нору…

– Это подвал! – оскорбленно воскликнула она. Ее лицо сделалось надменным. – Вы в нашем подвале, где я, к вашему сведению, регулярно провожу уборку и…

– В подвале? Э-э-эй-й-й!!! – Эшес схватился за прутья и задрал голову. – Лаванда!! Помогите! Меня…

Фуксия резко захлопнула окошко, прищемив ему пальцы.

– Простите, надеюсь, не слишком ушибла, – сказала она, снова его открывая, – но ваши попытки не имеют смысла. Стены абсолютно звуконепроницаемы.

Эшес хватал ртом воздух, прижимая горящую руку к груди. Чудо, если после всех этих событий у него еще останутся пальцы.

– К тому же вы ведете себя неразумно.

– Я веду себя неразумно?

– Именно так.

Он устало опустился на пол, раскинул ноги и положил ладони на колени:

– Чего вы от меня хотите, Фуксия?

– Чего? Всего лишь капельку уважения к женскому полу. Да-да, и не нужно делать такое лицо! Я уже не раз подмечала этот ваш взгляд – вы относитесь к нам свысока, так, словно считаете всех нас слишком глупыми и недостойными вашего общества. А знаете, чего женщины не терпят? Пренебрежения! – Фуксия все больше распалялась, чувствуя, как нарастает возмущение – чувство, толкнувшее ее вчера на сей поступок. Сперва она действительно собиралась помочь мастеру. Правда, «сперва» продлилось ровно до того момента, как его рука оказалась у нее на шее. А потом на память пришли множественные унижения, что она от него претерпела. – Все это я списываю на вашу природную грубость и черствость. Но тут я могу вас обрадовать: тонкость души вполне можно воспитать и… вы меня слушаете?

– Нет.

– Именно это я и имела в виду, говоря, что…

– Долго вы собираетесь меня тут держать? – перебил Эшес.

Фуксия секунду помешкала, припоминая точную формулировку, потом уверенно кивнула:

– Пока объект… то есть вы… пока вы не образумитесь.

– Образумлюсь в чем?

– Вот, – Фуксия порылась где-то внизу и протянула ему через прутья томик в атласной обложке, – я, можно сказать, послужу вашим личным врачом по этикету. Здесь вы подробно ознакомитесь с полным перечнем…

Эшес поднялся со своего места, взял книгу, выкинул ее и сел обратно.

– Ах так! Все даже хуже, чем я предполагала. Что ж, вижу, на данном этапе все разговоры бессмысленны. Я спустилась сюда лишь затем, чтобы сообщить, что мы с Лавандой вернемся только завтра, и оставить вам еды. Вот. – Она поставила кружку и блюдечко с какой-то булкой на выступ. – А это огниво и свеча, на случай, если вы все-таки решите прислушаться к голосу разума и почитать. – Жестяная коробочка звякнула о пол, следом упал огарок.

Фуксия очень надеялась, что он воспользуется ее советом, потому что на двоих с Лэммюэлем места в шкатулке не хватит. Придется заказывать еще одну, что потребует времени и лишних хлопот. Да и нехорошо получится по отношению к Лэммюэлю… и как она объяснит все Лаванде? Нет, надо постараться по возможности избежать таких трудностей.

– Что это?

Эшес впервые заметил в стене напротив нишу с конструкцией, напоминающей соты. Банки. Много-много банок.

– Что вы делаете?

Он подошел и взвесил одну в руке.

– Нет, только не эту! Немедленно поставьте на место. Грецкий орех, перетертый с вереском, – любимое варенье Лаванды!

Он повернулся к стене и замахнулся:

– Сейчас же выпустите меня!

Девушка прикусила губу, на ресницах заблестели слезы.

– Ну? – Он нетерпеливо подкинул и поймал банку.

– Да вы просто чудовище! – выкрикнула Фуксия и, рыдая, бросилась к лестнице.

Когда дверь наверху хлопнула, Эшес вздохнул и вернул банку на место. А потом взял еду и устроился на холодных влажных одеялах в углу.

– Кекс… чертов черничный кекс.

Проглотив последний кусок, он потянулся за водой и едва не поперхнулся. Откинув кружку, бросился судорожно шарить по полу в поисках круглой жестяной коробочки.

«Огниво! Эта дура оставила огниво!»

Глава 31. Про напряженные нервы и воплощенное совершенство

Разочарования настигали Фуксию одно за другим. Так, поднявшись в гостиную, она застала Лаванду охорашивающейся перед зеркалом в платье, которое сама она мечтала заполучить много месяцев. Наряд был просто совершенство: сдержанный и вместе с тем прелестный. Нежно-зеленый шелк в серебристую полосочку, рукава с буфами у плеча и зауженные к локтю и юбка-колокол, чья пышность поддерживалась каркасом из ивовых прутьев и позволяла хозяйке сохранять дистанцию при общении с кавалерами. Самой Фуксии досталось не столь элегантное: желтое (ее нелюбимый цвет), из переливчатой тафты, отделанное кружевами, рюшами и воланами, которых, даже на ее вкус, было чересчур много.

Когда она вошла, Лаванда закрепляла в прическе кружевную наколку[36].

– Ты как раз вовремя, помоги. – Сестра повернулась и так и застыла с рукой в волосах. – Что это? – спросила она, тыча ей в лицо.

Взгляд Фуксии, в свою очередь, остановился на правой щеке Лаванды, где красовалась мушка, только в форме звездочки. Лаванда решительным шагом пересекла комнату, сдернула мушку-сердечко с лица Фуксии, а потом, невзирая на протесты и даже слезы, потащила ее на кухню – умываться.

Лэммюэля было решено взять с собой. В конце концов, нечестно оставлять его дома, в то время как сами они отправляются веселиться. Фуксия надела на него берет с петушиным пером, который они купили-таки на ярмарке, и переложила его из шкатулки в дорожный сундучок.

Портшез был подан с точностью до секунды. Фуксия вышла на улицу, размышляя над тем, как несправедлива жизнь: мало того что пойдет пешком, так еще придется всю дорогу нести сундучок. Лаванда заявила, что не сможет взять его с собой, – внутри слишком тесно даже для одного. На той стороне улицы собрались зеваки. Когда Фуксия показалась на крыльце, среди зрителей наметилось оживление, раздались перешептывания и приглушенные восклицания, но стихли они оскорбительно быстро, и жадные взгляды вновь обратились ко входу.

Фуксия заняла место рядом с носильщиками, которые воспользовались свободной минуткой, чтобы закурить. День выдался на редкость ясный, и сейчас солнечный диск торжественно таял на горизонте, как кусочек масла в каше. Когда на поверхности остался лишь краешек, дверь распахнулась, и последний луч заходящего солнца озарил показавшуюся на пороге Лаванду.

Ее лицо затеняла тончайшая золотистая вуаль (пятна так и не успели до конца сойти), а в руках она сжимала трогательный букет маргариток. Со всех сторон понеслись охи, ахи и даже восхищенный свист. Лаванда скромно опустила глаза и направилась к портшезу, больше всего напоминая невесту, идущую к алтарю. Носильщики тоже пораскрывали рты – у одного аж бычок к губе прилип. Фуксия едва не ревела от обиды.

Во время посадки произошла небольшая заминка: пышная юбка никак не желала помещаться в портшез. Из толпы раздались смешки. Лаванда раздосадованно откинула букет и попыталась залезть с разбегу. Смех нарастал. Наконец общими усилиями им удалось запихнуть ее внутрь, при этом изрядно помяв подол. Захлопывая дверцу портшеза, Фуксия с особым удовольствием прищемила каркас из ивововых обручей.

* * *

Твила сидела в уголке. Свернуться в клубочек мешал туго затянутый корсет – это постаралась Ми. Служанка заходила час назад, если верить бронзовым напольным часам. Она положила наряд на кровать и придержала дверь, пока ее братья вносили розовую эмалированную ванную. Поставив ее возле камина, они снова вышли и, вернувшись уже с ведрами, наполнили ее теплой водой. Все это происходило в совершенной тишине, нарушаемой лишь плеском воды и металлическим позвякиванием. Покончив со всем этим, они поклонились ей и, не проронив ни слова, удалились. Твила даже не была уверена, что они ее видели, – так пусты были обращенные к ней глаза.

Ми опрокинула в ванную содержимое нескольких принесенных с собой бутылочек – одну за другой, помешала рукой, отчего вода покрылась пушистой пеной и начала источать аромат фиалок, а затем помогла девушке избавиться от одежды и залезть внутрь. И, хотя от воды поднимался пар, зубы у Твилы стучали. Мыться самой ей не позволили: служанка терла ее суконным мешочком с зашитыми в него мыльными орехами так бережно, словно она была сделана из хрусталя или какого другого ценного и хрупкого материала. Когда Ми перешла к голове (там и мыть-то теперь было особо нечего), выражение ее кукольного личика не переменилось. Гладкая маска, как и у братьев. Твиле захотелось протянуть руку и сдернуть ее.

Покончив с омовением, Ми обтерла ее и помогла одеться: подставила панталоны – сначала для одной, потом для второй ноги, согрела у очага и надела на нее нижнюю сорочку, шелковые юбки и затянула корсет. Твиле пришлось держаться за столбик кровати, чтобы не мотаться из стороны в сторону, пока та продевала шнурок в расположенные зигзагом крючки и затягивала. Тоненькие ручки действовали уверенно, с неожиданной силой. В конце концов на Твиле оказалось изумрудно-зеленое парчовое платье с расклешенными от локтя рукавами и крупными золотыми узорами спереди на подоле и туфли на низком каблучке, из того же материала. Финальным штрихом лица коснулась невесомая пуховка, одарив флером мерцающей пудры, а на голову опустился парик.

Твила повернулась к зеркалу и не узнала себя. Больше всего ей хотелось снять фальшивые волосы и почесать голову. Когда Ми вышла, она так и сделала. Пряди были подобраны идеально – в тон ее собственным, а сам парик смотрелся настоящим произведением искусства – не из тех, что пылились на полках в лавке госпожи Хэт, а настоящим. Почему-то подлинное качество сразу чувствуется, оно не нуждается в хороводе восковых цветов и блестящих бусинах. Ничего подобного на этом не было. Наверное, поэтому он и выглядел таким натуральным – только мягкие уложенные в высокую прическу локоны, хрупкая, как снежинка, бабочка с бриллиантовыми усиками и пара ниток жемчуга.

Твила снова подняла взгляд на свое отражение, и на этот раз оно совершенно переменилось. Удивительно, как порой одна деталь меняет всю картину: без парика все прочее стало фальшивым и нелепым. Теперь она была прежней Твилой, обряженной в чужие тряпки. Она бы тотчас их стащила, но не решалась… ведь Ми не просто так приходила…

Он вчера ужасно обозлился, увидев, что она натворила. Твила привычно сжалась… однако за вспышкой гнева ничего не последовало. Он привез ее сюда, был добр, внимателен… ну, так, как он может… А потом оставил одну, сказав, что им обоим следует отдохнуть и что ей принесут все необходимое. Ей и принесли, а еще приставили молчаливую Ми, готовую немедленно исполнить любое ее желание. Их у Твилы не нашлось. Вернее, было одно, но единственное, чего ей запрещалось желать, – покидать эти покои…

Комната, в которой ее поселили на сей раз, была просторной и богато убранной. Необъятный шифоньер с кружевными створками, вереницы фарфоровых балерин на каминной полке, кривящихся на странных соседок, – на другом конце мраморной доски примостились три пряхи: одна сучила нить, вторая отмеряла, а третья держала наготове острые ножницы. Еще был круглый стеклянный столик со шкатулкой для рукоделия. Твила так к ней и не прикоснулась, только взглянула через прозрачную крышку: серебряные иголки, ножнички с ручками из слоновой кости, инкрустированные сапфирами шпульки и переливающиеся нитки – такое делают не для работы, а для баловства.

Дальний угол показался в этой комнате самым уютным. Твила поправила краешек ковра, чтобы не топорщился, и, устроившись там, принялась ждать.

* * *

Если в мире существует совершенство, то они с Лавандой его сегодня видели. К их приезду дом № 1 по Деловому переулку был полностью готов к приему гостей.

Хозяйка лично вышла встретить их на крыльцо, похожая на античную статую в своем нарочито безыскусном белом платье с завышенной талией. Фуксия догадалась: это чтобы подчеркнуть контраст с завтрашним нарядом. Cама она уже окончательно выбилась из сил. За время пути ей пришлось несколько раз останавливаться и присаживаться на сундучок, чтобы перевести дыхание. И все это под недовольные взгляды Лаванды и многозначительное хлопанье дверцей. На место она прибыла красная и пыхтящая, зато сестра выпорхнула из портшеза свежим мотыльком.

Поднимаясь на крыльцо, к поджидающей их Эмеральде, Фуксия чувствовала себя смиренной просительницей, пришедшей в храм верховной жрицы. В некотором роде так оно и было.

Эмеральда, как всегда, была воплощенная элегантность. Она протянула руки каждой из них по очереди (начиная, разумеется, с Лаванды) и поцеловала воздух возле щеки:

– О, любезная Лаванда, я счастлива, что вы сумели довести свой внешний вид до уровня, позволяющего присутствовать на моем скромном обеде. Фуксия, вы день ото дня все прелестнее. Уверена, найдутся молодые люди, которым ваш наряд не навеет ассоциаций с цыплятами…

Потом их проводили внутрь. Там все сияло чистотой и благоухало ирисами. Перила лестницы, ведущей на второй этаж, были натерты пчелиным воском и увиты лентами, а прямо напротив входа располагался постамент с роскошным креслом. Массивные золоченые ножки, внушительные подлокотники и высокая спинка.

Эмеральда перехватила взгляд:

– О, мне так совестно, но в последние дни я чувствую недомогание, которое, боюсь, не позволит мне встречать гостей стоя. Вы не представляете, как непросто найти в наши дни обыкновенный стул; это все, что удалось раздобыть в последний момент.

Фуксия представила Эмеральду сидящей в этом кресле: как она благосклонно кивает каждому входящему и протягивает руку для поцелуя, и поняла, что та будет похожа на королеву, восседающую на троне.

– Вы, верно, утомились и проголодались за время дороги. Легкий ужин уже ждет вас. Прошу за мной.

Проходя мимо кресла, Фуксия заметила на подлокотнике сбоку фирменный знак столярной мастерской, изготавливающей эксклюзивную мебель на заказ. Очередь к ним расписана на месяцы вперед. В последний момент, значит?

К лестнице они подошли кружным путем – мимо приоткрытой двери салона. В его центре виднелась некая конструкция, прикрытая шторками, а напротив стояли два стула, как в театре. Они с Лавандой тут же вперились в шторки взглядами, но Эмеральда с самым безразличным видом прошествовала мимо. Они разочарованно переглянулись: демонстрация явно откладывалась на более позднее время.

Ужин проходил в изящной и непринужденной манере. Эмеральда услаждала их умы светской беседой, а тела – мерлангом[37], запеченным под хлебными крошками. С радушием, продиктованным истинной добротой, она предлагала им отведать ту или иную закуску и настояла на двойной порции десерта, в своей невинности не замечая их нетерпения. У Фуксии кусок в горло не лез, она отвечала невпопад. К счастью, хозяйка этого совершенно не замечала. Ну или же воспитание не позволяло ей указывать на соответствующие промахи. К концу ужина они с Лавандой готовы были умолять ее показать наряд.

Наконец, под нажимом нестерпимого любопытства, а также туфельки Лаванды под столом, Фуксия открыла рот, чтобы осведомиться об интересующем предмете. Но тут Эмеральда бросила взгляд на часы и поспешно объявила об окончании ужина, после чего рассыпалась в деликатнейших извинениях за его позднее завершение («Единственным оправданием мне служит в высшей степени приятная и утонченная компания, в которой я напрочь забыла о времени и всем прочем»). Они с Лавандой многозначительно переглянулись.

Эмеральда позвонила в колокольчик и велела пришедшей на зов Габриэлле убрать со стола, а затем проводить гостей в отведенные покои. Закончив с распоряжением, она поднялась и с самым безмятежным видом пожелала им доброй ночи.

– Погодите, госпожа Бэж! – Фуксия вскочила так резко, что едва не опрокинула стул. – И что же, это все?

– А что? Что такое?

– Ну как же… – Лаванда порылась в сумочке и протянула ей приглашение, подчеркнув ногтем то место, где приводилось главное преимущество почетных гостей.

– О Боже! – Эмеральда хлопнула себя по лбу. – Прошу меня извинить, милые дамы. Сегодня я сама забывчивость: видимо, сказывается волнение перед завтрашним приемом. Вы же понимаете, столько хлопот ему предшествовало, и сил было вложено… Засим я совершенно забыла о таком пустяке, как наряд века.

По лицу Лаванды Фуксия поняла, что та сейчас схватит хозяйку и потащит ее вниз, презрев все правила хорошего тона. Она и сама была на грани. Видимо, Эмеральда это почувствовала, потому что не стала далее испытывать их терпение и смиренно предложила следовать за ней.

Открывая двери салона, Эмеральда жалела лишь об одном: что Габриэлла не умеет играть на клавесине. Тогда эффект был бы полным. Но он и без того получился сногсшибательным. Еще во время ужина она незаметно напомнила Габриэлле зажечь свечи, и теперь они горели повсюду: свечная люстра, канделябры с рядами рожков и просто отдельные изящные вазочки с огоньками. Здесь было светло как днем, чтобы ни одна деталь предстоящего зрелища не ускользнула от ока почетных гостей.

Усадив сестер на поставленные рядком стулья, Эмеральда прошествовала к закрытой шторками конструкции и, когда тишина стала такой плотной, что было слышно, как оплавляются свечи, а миг напряжения – наивысшим, дернула за витой шнур. Покрывало торжественно упало, явив жадному взору гостей нечто, не поддающееся описанию. Лаванда вскрикнула, а у Фуксии подкосились ноги – она бы рухнула оземь, если б не сидела на стуле.

Под высоким – в рост человека – стеклянным колпаком находился образец, состоящий из двух частей. Нижней было платье, само по себе примечательное: материал – нечто среднее между шелком и тафтой такого оттенка, что оно казалось сделанным из чистого золота. Высокий стоячий ворот-веер, расшитый жемчугом, и шлейф дополняли картину. Но все это меркло в сравнении с тем, что располагалось выше, – париком. Хотя применимо ли столь плоское невзрачное слово к этому великолепию? Не менее трех футов в высоту, устойчивость обеспечивается специальным проволочным каркасом. Спереди волосы забраны в пышный кок, сзади на шею спускается кокетливый локон, а уложенные спиралями букли представляют собой подъездные аллеи, по которым к вершине мчатся конные экипажи. Их цель – дворец – венчает всю эту роскошь. Сбоку даже парк уместился, а на втором ярусе – небольшой фонтан. Локоны-дорожки усыпаны миниатюрными фигурками придворных. Эмеральда нажала на что-то сзади, и они задвигались, раскланиваясь и обмениваясь воздушными поцелуями.

Для Фуксии это было уже чересчур, рядом тяжело дышала бледная Лаванда. Ее глаза лихорадочно блестели. Им позволили подойти ближе, однако просьбу коснуться парика вежливо, но твердо отклонили. При более детальном рассмотрении самым поразительным оказался основной материал – Фуксия так и не смогла определить его природу. Похоже на волосы, но распространяет такое сияние, что больно смотреть. На все расспросы хозяйка дома отвечала загадочной улыбкой, и Фуксия заподозрила его не совсем земное происхождение.

Возвращая шторку на место, Эмеральда испытывала ни с чем не сравнимое удовлетворение. Успех предварительной демонстрации доказал, что завтра ее ждет полный и оглушительный успех.

Из салона сестры были препровождены в гостевую на первом этаже. Когда все положенные изъявления восторга и пожелания доброй ночи отзвучали и дверь за ними закрылась, Эмеральда вернулась в салон. Там она натянула специальные перчатки и, вооружившись кисточкой, тщательно нанесла содержимое треугольной бутылочки в черно-желтую полоску, которую купила у аптекаря, мистера Бромса, на парик. Эту процедуру она не доверила даже Габриэлле. Закончив, она сняла перчатки, кинула их в камин, погасила свечи и поднялась в свою комнату.

Глава 32. Про сокрушительную силу любви

Какое-то время Твила предавалась невеселым размышлениям в своем уголке. Где сейчас мастер? И нашел ли деньги, которые она оставила на столе, прежде чем Левкротта ее забрал? Он так торопился, что даже не стал заходить в дом. Лучше всего, если мастер отдаст долг баронессе и уедет… наверное, так и сделает. Значит, уже завтра… Пусть бы завтра никогда не наступило. Твила промокнула глаза рукавом и тут же вскочила, услышав шум в коридоре. Она едва успела натянуть парик, когда дверь распахнулась, и вошел он.

Выглядел Левкротта прекрасно: бодрый, посвежевший, гладко выбритый. Каштановые кудри перехвачены сзади лентой, а темно-красный бархатный камзол прекрасно на нем сидит. Он оглядел ее и широко улыбнулся. Наверное, многие сочли бы ее супруга красивым… Твиле хотелось икать от страха. А потом его взгляд поднялся выше – к ее новым волосам, – и улыбка, хоть и не сошла с губ, стала похожа на что-то другое. Наверное, она все-таки надела парик криво. Глаза снова скользнули вниз, к ее лицу. Он притворил дверь и шагнул к ней:

– Тебе очень идет этот наряд, милая.

Твила вжала голову в плечи.

– Тебе ведь нравится платье?

– Да…

– Не слышу?

– Да, очень, спасибо.

Левкротта поднял ее лицо за подбородок и заглянул в глаза. Его собственные сейчас были мягкими, медовыми – ей ли не знать, как быстро может поменяться их выражение.

– Прости, что пришлось оставить тебя одну. Но я позаботился о твоем досуге, – он кивнул на шкатулку для рукоделия и, заметив, что Твила к ней не прикасалась, нахмурился: – Тебе не понравилось?

– Очень-очень понравилось, но они такие… драгоценные, что боязно трогать.

– Глупенькая, – Левкротта перестал хмуриться и снова улыбнулся, – вещи на то и вещи, чтобы временами ломаться. Но если она тебе не нравится… – и, прежде чем Твила успела что-то сообразить, схватил шкатулку и швырнул в камин. От удара стеклянная крышка раскололась, и содержимое вывалилось в огонь. – Уверен, баронесса ее не хватится.

Он отвернулся и окинул оживленным взглядом обстановку:

– Как тебе эта комната? Правда, красивая?

Твила старалась не вслушиваться в жадное сюрпанье пламени, глодающего лакированное дерево, и в шипение пузырящихся на дровах драгоценных булавок.

– Красивая… – ответила она и, видя вновь намечающуюся между его бровей складку, поспешно добавила: – И уютная.

– Если что-то не так – скажи. Комнат в доме много, можешь выбрать любую. Ее светлость на редкость гостеприимная хозяйка.

– Нет-нет, мне здесь очень нравится. Я хочу остаться в этой.

Левкротта подошел и мягко взял ее лицо в ладони. Перстень больно впился в скулу.

– Слишком-то к ней не привыкай. Мы здесь не навсегда.

– Мы… скоро уедем? – Твила поспешно опустила глаза, боясь того, что он может в них прочесть, и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Левкротта убрал руки и отошел к окну. Ответил не сразу, но, когда это сделал, голос звучал непринужденно:

– Скоро, милая. Только закончу одно дело.

– Какое? – Твила испуганно вскинула взгляд.

– Не думай о нем, сущий пустяк. Что-то ты совсем бледная… ну, конечно, корсет! С виду эта Ми как мотылек – кажется, ткни и рассыплется, а руки, как у кузнеца.

Он повернул ее спиной, аккуратно расстегнул перламутровые пуговки, спускающиеся до самого пояса, и несколько раз дернул шнур, ослабляя. Его ладонь мягко скользнула под сорочку, легла на метку. Узоры тут же защипало, словно лилия откликалась на прикосновение владельца. Левкротта наклонился к самому ее уху – волоски на шее приподнялись от его теплого дыхания, – и прошептал:

– Так лучше?

– Да…

– Хорошо.

Он так же быстро застегнул все пуговки до самого верха и повернул ее к себе.

Твила собралась с духом.

– Ле… Левкротта, – глаза вспыхнули – ему нравилось, когда она называла его по имени, – почему тебя так долго не было? Я ждала весь день.

Он привычным движением потянулся погладить ее волосы, но в последний момент осекся и отдернул руку.

– Я ездил в деревню.

– В деревню? – Во рту у Твилы пересохло. – Зачем?

– Очень своевременный вопрос. – Он шутливо коснулся кончика ее носа и позвонил в колокольчик. – Хотел порадовать мою девочку.

Серебристое эхо еще не отзвучало, а дверь уже распахнулась, и в комнату вошел один из близнецов – До или Ре, – толкая перед собой столик на колесах. На нем воцарилось огромное блюдо, уставленное пирожными. Нет, не просто пирожными – настоящими городами пирожных. Наверное, кондитерскую после этого налета закрыли. Раньше Твила могла только любоваться на все эти соблазны через витрину. У них с Дитя даже ритуал был: по пятницам, когда завозили новые сладости, они бегали смотреть, как хозяйка, госпожа Шукр, украшает ими витрину. Сейчас же при виде этого великолепия желудок скрутило в узел.

Корзиночки с мягким грильяжем, пышные кексы в обсыпке из мака и миндальных лепестков, все в потеках густой ароматной патоки, слоеные завитки с запеченными яблоками и корицей, марципановые ежики с нежным пралине, многослойные суфле, крохотные эклеры, начиненные сливочным кремом и политые абрикосовой глазурью, меренги с прослойками из джема. И между ними – россыпи цветов из мастики, миниатюрные пряничные человечки и даже целые сценки: сахарная семья играет в снежки из леденцов.

– Голодна?

Твила очнулась и, заметив, что Левкротта внимательно за ней наблюдает, кивнула:

– Очень.

– Прекрасно, – он жестом отослал лакея, а сам придвинул ей стул и помог сесть. – Какое?

– Вот то, кремовое.

Он подцепил указанное пирожное, примостил на тарелочку и протянул ей, а сам устроился рядом на ковре.

Твила откусила, чувствуя, как рот заполняется невообразимо приторным кремом, и молясь лишь о том, чтобы ее не вывернуло.

– Вкусно?

– Оф-фень, – она с усилием проглотила кусок и протянула оставшуюся часть ему, – м-м?

Левкроттта провел по губам Твилы, стирая сахарную пудру, слизнул ее с пальца и одним укусом покончил с пирожным. Потом вынул из кармана платок и нежно вытер ее липкие пальцы. Твила тоскливо покосилась на стол, прикидывая, сколько пирожных еще нужно съесть, чтобы выглядеть счастливой, но тут Левкротта сам забрал блюдце, отставил на ковер и, придвинувшись, зарылся лицом ей в колени.

Пару мгновений Твила боялась пошевелиться, а потом осторожно погладила склоненный затылок. Он глубоко вздохнул и, не меняя положения, обнял ее за талию.

Твила уже смелее запустила пальцы в каштановые волосы.

– Левкротта…

– Да?..

– А мы можем уехать сегодня?

Еще один вздох, от которого колени стали горячими. Потом он поднял лицо, и Твила не сумела прочесть выражение глаз. Он взял ее руку, перевернул, поцеловал ладонь и прижал к своей щеке.

– Я не злюсь, милая, уже нет. Вот увидишь, на этот раз у нас все будет по-другому. У нас ведь уже получается, правда?

Твила кивнула:

– Правда…

– Я буду стараться… но и ты должна. Мы не станем вспоминать прошедшие два месяца, и это место тоже. Сожжем мостик так, словно его никогда и не было. – Твила вздрогнула, осознав, сколь многое связано у нее с этим «мостиком». – Оборвем все ниточки разом и уедем.

– Оборвем ниточки?

– Чтобы тебя больше ничто здесь не держало. Начнем с чистого листа. Они у нас еще будут… – Левкротта осторожно коснулся ее живота и заглянул в лицо. – Я бы хотел девочку и мальчика, а ты?

– И я… девочку и мальчика.

– Дочка, похожая на тебя. Мы воспитаем ее настоящей леди, а сын – я научу его стрелять, ездить верхом и быть сильным. Можешь постараться, чтоб у него были мои глаза?

– Я… я не знаю, попробую.

– И они будут знать, что их любят…

– Да, будут знать…

– Потому что так всегда бывает в семьях, где родители любят друг друга.

– Да, так всегда бывает.

– Можешь это повторить?

– Что повторить?

– Что ты меня любишь.

– Я тебя люблю.

– А теперь еще раз. И, чтобы вышло убедительнее, можешь представить его на моем месте.

– Что?

– Еще. Раз.

– Я тебя люблю.

– И улыбнись так, словно сама в это веришь, – Левкротта легонько раздвинул уголки ее рта. – Ну же, постарайся.

Твила сделала, как он велел, чувствуя дрожь в губах, и робко спросила:

– Получается?..

С минуту он смотрел на нее, наклонив голову к плечу, потом вздохнул:

– Почти.

И ударил наотмашь. Она полетела на пол вместе со стулом. Вкус соли и сладость ванильного крема смешались во рту в тошнотворный соус. Левкротта встал, отряхнулся и направился к ней. Пока Твила барахталась, пытаясь выпутаться из подола, отшвырнул ногой стул, сдернул с ее головы парик и поднял за корни волос.

– Все вы одинаковые: сплошная ложь и фальшь. Плачетесь, что хотите любви, но под ней разумеете совсем другое. – Он швырнул парик в камин, к догорающим обломкам шкатулки, и от огненной глотки пошел запах жженого волоса. – Слушая признания, прикидываете, что вы с этого получите: как упрочится ваше положение и сколько безделушек он вам накупит. А настоящая любовь – она не такая, неа. Любовь – это когда хочется сжимать до хруста костей и сходить с ума, сознавая, что этого мало, и вообще всего будет мало.

Левкротта потянул ее за волосы, заставляя выгнуться, подтащил ее лицо к своему и мягко провел пальцем по щеке:

– Я бы убил тебя, если б это помогло о тебе не думать.

Перехватив поудобнее, он поволок ее к лежащему на боку стулу. Твила пыталась переставлять ногами, но они то и дело поскальзывались на ковре, правая туфля слетела.

– Как легко люди разбрасываются этим словом! Когда любишь человека, то любишь его полностью, во всех проявлениях – а иначе что это за любовь?! Думаешь, он сможет тебя так любить? Да в этой деревяшке больше жизни, чем в нем!

Левкротта постучал по стулу, поставил его на место и толкнул ее в грудь, усаживая. Сам снова опустился перед ней на колени.

– Скажи, разве я всего этого не делал? Разве не старался?

– Старался…

Твила чувствовала, как по щекам бегут влажные дорожки – больше от боли: к его пальцам прилипли короткие волоски, но он даже не замечал.

– Тогда почему ты его любишь? За что его? Я ведь по глазам видел…

И правда, за что? За то, что смазал коленку? Заставил пришивать ноги соломенному чучелу? Рассказал про регулы? Постоянно ворчит и ужасно поет?

– Скажи, где гнездится это чувство, чтоб я мог его выковырнуть. Здесь? – Горячая ладонь прижалась к груди напротив сердца. – Или здесь течет эта отрава. – Палец поднялся от запястья к локтю, следуя за рисунком вен. – А может, тут? – Палец ткнул ее в середину лба, отчего голова откинулась назад, но Левкротта придержал затылок. – Я тебя вылечу, я… – Тут он заметил ее разбитую губу и осекся. – О, прости, милая, я не хотел, правда! – Он потянулся и снял губами капельку крови, а потом обнял так, что стало трудно дышать, прижался щека к щеке, гладя по голове. – Не так, я не хотел, чтобы так вышло, ты ведь мне веришь? Веришь?

Стиснув ее лицо в ладонях, прислонился лбом и горячо зашептал:

– Это все он, из-за него моя девочка заболела. Ничего, совсем скоро я избавлю тебя от него, я бы сделал это уже сегодня, если б нашел его.

– Что? О чем ты?

– Деревня… – бормотал Левкротта, перемежая шепот быстрыми поцелуями, осыпая ими ее мокрые щеки, глаза, нос. – Я ездил сегодня туда, но никто его не видел. Видишь, милая, я же говорил: его ненадолго хватило, он не готов бороться за тебя так, как я. Он спрятался, сбежал, забился в какую-то нору и пережидает…

– Я тебе не верю!

Левкротта резко замер, пальцы на щеках окаменели, а ногти начали погружаться в ее кожу. В глазах закипало привычное бешенство. Лучше пусть так, чем притворство.

– Придется. Сама у него и спросишь, только ответить он не сможет. Мертвые не разговаривают.

– Нет! – Твила оттолкнула его и вскочила со стула. – Я тебе не позволю!

С минуту Левкротта продолжал стоять на коленях, глядя на нее снизу вверх так, словно на его глазах только что совершилось самое страшное предательство: вид растерянный, лента слетела, и растрепавшиеся локоны рассыпались по плечам. Потом опустил голову, уперся руками в пол и начал подниматься, медленно, по-звериному.

Твила попятилась.

– Так вот как моя девочка заговорила? А как же «я тебя люблю»? Дочка и сын, и все остальное?

– Ты сам знаешь, что это неправда! – выкрикнула Твила, чувствуя, как внутри нарастает горячая смесь страха и ярости. – Ты заставил меня это сказать!

– Заставил, говоришь? – Он надвигался так же неторопливо и уверенно. С чего бы ему не быть уверенным? До конца комнаты меньше полудюжины шагов. Левкротта расслабил шейный платок и скинул стесняющий движения камзол на ковер. – Когда это?

– Да с самого начала! Ты спрашиваешь, почему я его люблю?

Он на мгновение замер, а потом продолжил мягкое наступление, спросил вкрадчиво:

– Ну?

– Да потому что он во всем, что я вижу и делаю! В каждом облаке, в каждой балладе, в каждой нитке. Потому что я просыпаюсь с мыслью о нем и засыпаю с его образом. Потому что мне не нужны причины и слова, чтоб это объяснять! Потому что меня самой нет, если нет его!

Левкротта, зарычав, одним прыжком оказался рядом, схватил ее за локоть и отвесил пощечину:

– И так любишь?

Голова дернулась, щека горела.

– Люблю!

– А так?

Вторую щеку ожгло.

– А так еще больше! Ты хотел знать, где она, моя любовь? Да я сама из нее состою, целиком и полностью! Я и есть любовь! Можешь сжечь и распылить меня по ветру, но и тогда она останется в этом мире. И мне неважно, любит ли он меня, потому что моего чувства хватит на нас двоих!

От удара Твила отлетела назад и приземлилась спиной на стеклянный столик. Хрупкая опора рассыпалась под ней и тут же в отместку впилась хрустальными зубами в плечи, руки и спину. Хорошо хоть на ней корсет…

На миг все померкло, а потом комната со всеми ее кошмарами вернулась. С лепного потолка на Твилу глазели вереницы младенцев, неприятно пухлых, с руками и ногами в перевязочках. Они скалились, радуясь разворачивающемуся спектаклю.

Твила вынула осколок из плеча и попыталась провести рукой по глазам, но пальцев стало вдвое больше, и они не желали слушаться, все время промахиваясь. Рука сделалась вся красная. Из круговорота бархата и позолоты снова вынырнуло взбешенное лицо. Левкротта схватил ее за ворот и рывком поставил на ноги.

– У нас еще уйма времени, милая. Повторишь свою пламенную речь? Держу пари, раз эдак на двадцатый ты уже не будешь столь уверена в своих чувствах. Ну что, продолжим проверять их на прочность?

Его пальцы больно впивались в локоть, ноги не держали Твилу. Перед глазами мотался ковер, расцвеченный ромбами и завитушками.

– А еще люблю, потому что он не ты… – выдавила она. – И, пока жива, всегда буду к нему возвращаться. Сломаешь ноги – поползу…

Он крутанул ее и швырнул на ковер в центр комнаты.

– Все вы на словах такие смелые! Поползешь, говоришь… проверим? Или это такая фигура речи? Разберем-ка ее по косточкам.

Твила уперлась локтями в пол и подтянулась, пытаясь отодвинуться. Прижатое коленом платье затрещало. Туфля мешала, и Твила ее скинула. Только бы добраться до края ковра… Руки не слушались, пальцы оскальзывались на мягком ворсе, оставляя красные пятна, гул камина наполнял уши, а перед глазами все кружилось, и все равно она пыталась, чувствуя, что Левкротта неспешно приближается…

– Это ты уже начала демонстрацию? – раздался глумливый голос прямо за спиной.

Ненависть… до этой минуты она не знала ее вкуса. Всего лишь звук, слово, которое внезапно обрело лицо и голос. Его лицо и его голос.

Левкротта потянулся – Твила почувствовала пальцы на плече – и быстрым движением отогнула край ковра, зажмурилась…

Не ради себя, она делает это не ради себя.

В следующий миг ее перевернули на спину. Она распахнула глаза, подалась вперед и всадила нож, который успела спрятать до прихода Ми, по самую рукоятку.

– Вот теперь начала!

Проворачивать не стала – и без того подействовало незамедлительно. Левкротта выпустил ее и, пошатнувшись, удивленно уставился на бедро, откуда била толчками струя, быстро пропитывая светлые бриджи. Он отступил на шаг и только тогда закричал.

Твила вскочила, ощущая, как вся Вселенная кружится вместе с ней, и рванула к двери. Вселенная бежала рядом. Запнулась о подол, упала, поднялась и понеслась дальше, спотыкаясь и подскальзываясь. Дверь. Ручка. Не поддается. Поддалась. Крик за спиной оборвался. Твила обернулась и увидела, как Левкротта выдернул нож. Кровь с серебром. Откинул.

Распахнула дверь, выскочила в коридор. Дыхание, громкое и хриплое, и страх-страх-страх. Кровь стучит в ушах. Конец коридора. Лестница.

Она даже не чувствовала, как переступает ногами. Картинка перед глазами тряслась и расплывалась. Стены. Гобелены. Пустые лица и страшные улыбки. Верхняя площадка. Нога соскользнула, и Твила проехала на спине несколько ступеней, осколки ушли глубже, ушибла локоть. Вскочила и побежала дальше. Наверху хлопнула дверь.

– Тви-и-и-ла-а-а!!

Нет-нет, не оборачиваться. Вперед, только вперед! Только бы никого внизу не оказалось. Только бы не перехватили! Выскочив в холл, она едва не поперхнулась прыгнувшим в горло сердцем: там стояли оба лакея, недвижно, как статуи. И господин Грин… Но ни один не шелохнулся. Твила метнулась к двери, рванула сразу обе створки и поймала на лице дыхание ночи.

Площадка, ступени, колючий гравий.

И далеко позади. Далеко и очень близко:

– Какого дьявола вы пялитесь? Почему не остановили??!!

Бежать-бежать-бежать! Ну почему она не умеет летать!

* * *

Такого зрелища Дымовенку еще не приходилось видеть. Огненные птицы вылетали прямо из-под земли. Взмывали вверх и, описав круг, падали. Некоторые успевали сгореть еще в полете. Он перешел дорогу и, вытянув шею, заглянул за забор. А что если там гнездо? Сколько на рынке заплатят за парочку таких? В этот момент очередной огненный голубь врезался в ночное небо, плавно повернул и пронесся перед самым его носом. Дымовенок нахмурился: бумага?

А потом услышал приглушенные крики.

– Мастер Блэк, это вы?

– Дымовенок, ты? Скорей сюда!

– Но где вы?

– Тут, внизу, в подвале!

– Что вы там делаете?

– Придумываю дурацкий ответ на дурацкий вопрос. Живо сюда.

Дымовенок без труда перемахнул через низенький забор – всегда удивлялся, чего сестры Крим его вообще поставили, – и поспешил на голос. Черная дыра, и прутья поблескивают в лунном свете. Дымовенок подполз ближе и прижался к ним лицом. Снизу на него глянули два глаза.

– Помоги мне.

– Выбраться?

– Нет, забраться глубже. Да, черт возьми, выбраться!

Дымовенок потряс железки – крепкие.

– Мне отсюда не подтянуться, слишком высоко. Нужно открыть дверь. Сможешь забраться в дом?

Дымовенок окинул быстрым взглядом стены, скользнул по выступам, плоской крыше.

– Я сейчас!

– Постой, ты куда?

Но мальчишка уже скрылся из виду. Эшес отступил обратно, стукнул кулаком о стену. Если Дымовенок сейчас убежит, то шансов нет: это была последняя страница из справочника, который оставила Фуксия. Бумажные птицы – он поджигал их и кидал, метясь меж прутьев. Глупый способ привлечь внимание, но лучшего он не придумал. И сработало же… наверное.

Он не знал, сколько прошло времени, – казалось, много часов. На деле же, наверное, минут десять. А потом наверху раздался шум, лязг открываемой двери, и быстрые шажки скатились по лестнице. Снова скрежет, и физиономия Дымовенка в проеме.

– Залез в окошко?

– В трубу.

– Молодец, чертенок.

Эшес скорее почувствовал, чем увидел, как чумазое лицо мальчишки залоснилось от гордости, и бросился наверх, перескакивая через две ступени. Дымовенок несся следом.

– В доме никого?

– Нет, сестры Крим ведь у госпожи Бэж, видели бы вы, какое…

– Потом. – Эшес остановился перевести дух. – Дымовенок, я так быстро не могу. Беги вперед и передай Твиле, чтобы никуда не выходила. Я скоро буду и…

– К вам домой? Но ее там нет.

Эшес споткнулся на последней ступени и едва не оставил на ней челюсть. Успел ухватиться за косяк.

– Как… нет?

– Так ее еще вчера забрал господин Данфер.

Мир вдруг сдвинулся и пошел тонким звоном. Вся будущая жизнь пронеслась перед глазами, и она была как эта лестница: длинный черный коридор, и две двери по бокам.

– Забрал? Он… они… уехали?

Сердце колотилось во всем теле, даже в пальцах. Наверное, у него теперь несколько сердец – одно не может так биться.

– Не знаю, навряд ли. Он сегодня снова приезжал в деревню, вас искал.

Внутри шевельнулась крохотная надежда. Эшес сглотнул:

– Он еще вернется, не сказал?

– Не знаю, это лучше у Розы спросить, она же ему записку передала.

– Записку?

– Ну, вчера, сразу как вы ушли из трактира. Я даже подумал, что от вас, – он как прочел, тут же к вам пошел.

(Дымовенок в тот момент ревел под крыльцом, где его и нашла Дитя. Она тоже туда забралась, устроилась рядышком и гладила по спине до тех пор, пока он не успокоился.)

– Но если у вас к нему что-то срочное, можете сами сходить.

– Но куда сходить?

– Так он же теперь живет у баронессы. Только, вы уж извиняйте, мастер, туда я с вами не пойду.

– Это и не нужно. – Эшес распахнул входную дверь и зашагал к калитке. Ночь была ясной, и звезды мягко плавились в небе. – Спасибо за все и беги домой, уже поздно. Погоди, ты видел Ланцета?

Мальчик пожал плечами:

– Так, пару раз на улице и возле бакалеи – Роза его прикармливает. Говорят, она теперь там верхнюю комнату снимает. А что, она больше у вас не работает? А почему? Потому что вы скоро уезжаете? И вот ведь Твиле повезло, да, мастер? Кто бы мог подумать, что она приглянется такому господину и…

– Это там случайно не твой отец?

Дымовенок шмыгнул за стену соседнего дома и только потом осторожно высунул нос:

– Ой, он. Ну, я побег, мастер.

Эшес махнул ему, уже не слушая, и поспешил к выходу из деревни. Чтобы не терять время на поиски пса, не стал заворачивать домой. На ходу вложил два пальца в рот, но без недостающего зуба ничего не получилось.

– Где же ты, Ланцет…

Очутившись на проселочной дороге, Эшес перешел на бег. Над темными кустами по обеим сторонам вились стаи светлячков, а из-под ног то и дело выскакивали какие-то ночные зверьки, спеша в укрытие. Холм чернел впереди сгнившим зубом, и, хотя сам особняк отсюда не было видно, Эшес отчетливо представлял себе эту громаду. И где-то внутри сейчас Твила… Лишь бы он ничего ей не сделал. Только бы успеть, только бы успеть!

Огоньки в окнах за спиной, светлячки вдоль обочин и звезды на небе. Эшесу казалось, что отовсюду на него смотрит множество горящих глаз, как будто вся природа затаила дыхание в ожидании развязки.

Глава 33. Про ценности и цену

Вот уже с полчаса со второго этажа не доносилось ни звука. Лаванда открыла глаза и села в кровати. Фуксия преспокойно похрапывала на соседней. Лаванда ей почти завидовала: после пережитого потрясения она не могла заснуть. В конце концов, Эмеральда вполне могла бы убрать стекло и позволить им рассмотреть наряд поближе, а то и потрогать. Но, похоже, статус первой леди окончательно вскружил ей голову. Да кем она себя возомнила? Кто вообще присвоил ей этот титул? Самозванка! Лаванда откинула одеяло и, набросив поверх ночного платья шаль, направилась к двери. Как ни крути, ее желание вполне невинно… У выхода она едва не споткнулась о сундучок с Лэммюэлем.

Снаружи было тихо. В холле она ненадолго задержалась возле постамента и отковырнула позолоту с подлокотника кресла. Ой, надо же, как неловко получилось! На самом видном месте…

Злорадно усмехнувшись, она двинулась дальше.

Двери салона были прикрыты, но не заперты. Лаванда скользнула внутрь и снова их притворила. Ступая по-прежнему бесшумно, на цыпочках, она подкралась к постаменту, дернула за шнур, и занавес упал. Дыхание снова перехватило. Даже в полумраке наряд переливался, а локоны мерцали нездешним светом. Лаванда поддела крючок сбоку и откинула стеклянную дверцу. Встав на цыпочки, аккуратно сняла парик с подставки и вытащила его из-под колпака, что было совсем непросто, учитывая его высоту и множество мелких деталей. К счастью, жесткий каркас прочно удерживал его в вертикальном положении. Она всего лишь примерит, что в этом плохого? Да и знать об этом будут только она и парик. Лаванда поднесла его к голове…

Тут дверь с грохотом распахнулась, и во всем зале зажглись светильники. Лаванда заморгала. В проеме стояла Эмеральда в ночном чепце и с канделябром в руках:

– Я так и знала!

От неожиданности Лаванда едва не уронила парик.

– Немедленно верните его на место.

– Госпожа Бэж, это не то, что вы подумали… – испуганно залепетала Лаванда.

– Я сказала: положи на место! – взвизгнула Эмеральда и ринулась к ней. – Я с самого начала подозревала, что вы двое что-то затеваете, – такие корыстные девицы, как вы! Но это?! Да как у вас только рука поднялась! Какая низость: задумали помешать моему триумфу, уронить в глазах света – и это после всего, что я для вас сделала! А я ведь еще собиралась, по доброте душевной, ввести вас в высшее общество. Какое простосердечие, какая наивность с моей стороны! Чтобы завтра, нет, сегодня, сейчас же – чтобы прямо сейчас вас не было в моем доме! Выметайтесь отсюда, обе!

Лаванда похолодела:

– Но, госпожа Бэж, а как же завтрашний обед и наш с Фуксией статус леди? Ведь нас должны были официально представить всем остальным…

– Леди?! Да Сангрия Плюм бóльшая леди, чем вы! Не видать вам этого почетного звания! После сегодняшнего предательства вас не примут ни в один уважаемый дом Бузинной Пустоши, уж я-то об этом позабочусь. А ну отдайте!

– Ах так! – Лаванда отскочила. – Тогда что мне теперь помешает сделать это?

Она поднесла парик к голове.

– Не смейте! – побледнела Эмеральда. – Я еще не успела его примерить. Это мое право, как…

И тут Лаванда опустила его на голову.

Уши Эмеральды накрыл звон, в глазах потемнело. С диким воплем она бросилась вперед и повалила Лаванду на пол. Та отбивалась с неменьшим остервенением. Парик слетел и откатился в сторону, растеряв по дороге парочку экипажей и половину придворных, которые начали немедленно раскланиваться и посылать друг другу воздушные поцелуи с паркета.

Эмеральда сдернула с мерзавки чепец, схватила за космы и принялась бить головой о паркет.

Лаванда в ответ визжала и царапалась. Почувствовав, как ноготь пропорол ей кожу на щеке, Эмеральда вконец озверела. Негодяйка нарочно решила изуродовать ее перед завтрашним приемом! В следующий миг кулак врезался ей в глаз, подтвердив догадку. Эмеральда на секунду ослабила хватку, и Лаванда, воспользовавшись этим, поползла к парику. Схватила его и принялась отрывать оставшиеся украшения, а те, которые не желали поддаваться, – отгрызала.

Эмеральда, зарычав, прыгнула сверху.

– Я тебя остановлю! На, получи!

* * *

В это же самое время входная дверь дома № 1 по Деловому переулку, где все это и происходило, бесшумно отворилась. Цепкий взгляд ощупал пустой холл, после чего внутрь скользнула приземистая фигура. Первый этаж был совершенно пуст. Убедившись в этом, неизвестная растворила дверь шире, впуская второго гостя. Он был чуть ниже, но при этом гораздо шире и массивней, а еще громко пыхтел и ужасно вонял. Пол просел и жалобно заскрипел под многофунтовой тяжестью.

Первая, которая была не кем иным, как Сангрией Плюм, велела второму ждать на месте, перехватила поудобнее банку с вареньем и двинулась вперед по коридору. Вскоре ее взгляд остановился на притворенной двери справа. Она подкралась и заглянула внутрь. Сангрия, как и все в Пустоши, прекрасно знала, что сестры Крим ночуют сегодня у Эмеральды. В комнате было темно, но по дыханию она определила, что там спит лишь один человек, – значит, вертихвостка разместила их наверху, а сама устроилась на первом этаже.

Сангрия вернулась в прихожую, отвинтила крышку с банки и, зачерпнув полную пригоршню варенья, принялась мазать им паркет. Так она пятилась до самой двери, время от времени снова запуская руку в банку.

Второй гость дернул пятачком и издал утробный рык.

Сангрия на секунду отвлеклась от своего занятия и подняла голову:

– Тише-тише, Хрякус, мы же не хотим разбудить ужин.

Что бы там ни думал о нем Тучный Плюм, Хрякус вовсе не был тупой безмозглой скотиной. Не ошибся трактирщик лишь в одном: он был прожорливым. И да, он совсем не отвечал хозяину взаимностью, зато хозяйку любил трепетно и нежно. Она кормила его на порядок лучше. Попадались, конечно, иногда сережки, ну или слишком длинные волосы, но это все мелочи.

Поэтому глазки Хрякуса хитро сощурились, и он двинулся вглубь дома, слизывая угощение и переступая копытами как можно бесшумнее. Эта игра ему нравилась.

Наконец Сангрия уперлась в дверь и подтолкнула ее задом. И они еще называют Эмеральду леди?! Да ее Плюмчик и то так не храпит! Но сейчас это было ей только на руку: девица спала так крепко, что даже не проснулась, когда она мазала вокруг нее вареньем.

Когда банка опустела, Сангрия встала у дверей, сложила руки на груди и с особым удовольствием прошипела: «Фас-с-с!»

Хрякус только этого и ждал. Огромная волосатая туша, дрожа от предвкушения, бросилась к спящей.

На все про все ушло пять минут.

Уже заканчивая, он уловил краем уха какую-то возню и возгласы снаружи, дальше по коридору.

– Хрякус, пора!

Хрякус поспешил за хозяйкой. У порога он случайно зацепил копытом сундучок, и оттуда выкатился шар, похожий на мяч для игры в кегли. Через пару секунд дверь дома захлопнулась за ночными гостями, а шар выкатился в коридор и, поколесив по первому этажу, замер у постамента.

* * *

Тем временем Эмеральда, вся в синяках, добивала Лаванду. Девица оказалась из крепких. Хрипела, а все равно тянулась к парику. Эмеральда прикончила ее лентами от чепца.

Поднявшись с пола, она проковыляла к парику. Она никому не позволит испортить этот день! Он войдет в историю! Подцепив парик, Эмеральда направилась к выходу, волоча реликвию за собой. По пути захватила канделябр.

В коридоре силы окончательно оставили ее. Звать на помощь Габриэллу не имело смысла: опасаясь, что верность девчонки не выдержит испытания соблазнами – парик ведь должен был стать, как и званый обед в целом, предметом разговоров на годы вперед, – и одержимая подозрительностью ко всем и вся, Эмеральда подсыпала ей вечером снотворного. Приволакивая ногу, она последним усилием дотащилась до постамента, вскарабкалась на него и уселась в кресло, прислонив канделябр к плечу. Переждала с минуту, приходя в себя, а потом водрузила парик на голову. Она и только она имеет на это право! Тут Эмеральда заметила возле ноги какой-то круглый предмет. Придержав канделябр, она нагнулась, подняла его и устроила на коленях, чтобы получше рассмотреть. Парик съехал на глаза, Эмеральда потянулась, чтобы его поправить, и рука замерла на полпути:

– Только ничего не перепутайте, госпожа Бэж, сначала вот эта, ну а после непременно эта, не забудьте.

– Это вы что-то путаете, господин Бромс. Леди никогда не ошибаются и ничего не забывают.

Эмеральда похолодела:

– НЕ-Е-Е-ЕТ!!!

К этому моменту Сангрия уже открывала дверь трактира.

* * *

Твила бежала, чувствуя, как последние силы оставляют ее, утекают, подобно песку в сыпучей трясине. Ног она уже давно не ощущала – туфли остались в особняке, да и бежать на каблуках все равно бы не получилось. Разодранное платье хлопало на ветру, а дорога простиралась в бесконечную даль. Весь мир превратился в одну сплошную дорогу, и из него исчезли звуки – все, кроме ее дыхания. И, когда ей уже начало казаться, что все это ей чудится, и никуда она на самом деле не бежит, впереди замигали огоньки деревни. Так далеко, слишком далеко, но они подарили надежду…

И в этот самый момент из темноты за спиной вынырнул стук копыт. Вниз по склону на полном ходу несся всадник. Бело-красный, даже в свете луны. Он тоже ее увидел и пришпорил коня. Расстояние стремительно сокращалось.

Твила пробежала еще несколько шагов и остановилась. В боку кололо, лицо горело, а грудь разрывало от жажды воздуха. Она немного постояла посреди дороги, наблюдая за его приближением, а потом сошла на обочину. Все зря, все было зря… С чего она взяла, что может выбирать свою судьбу? Да кто она вообще такая?.. И впрямь… кто?

Подувший ветер принес запах сдобы и молока. А она и не заметила, что почти добежала до болота. Болото… И вдруг – вспышка за вспышкой:

«Скользящая здесь, в Бузинной Пустоши…»

«Разве я не упоминала, что уже встречала подобных ей?»

«…а встретил девушку из снов. Кто бы на моем месте отпустил грезу?»

«Тогда ты сама сможешь звать Ланцета».

«А как это делается?

Да как обычно: просто зовешь по имени».

«Тогда скажи мне свое имя…»

Всадник был так близко, что она уже различала белеющее в темноте лицо и клочья пены, срывающиеся с удилов. Твила медлила не дольше секунды – терять все равно нечего, – и в тот момент, когда он начал сбавлять ход, кинулась наперерез. Только бы не угодить под копыта! Все остальное происходило словно не с ней. Конский пот на лице, жалобное ржание, когда натянулись удила, его крик и удар обо что-то железное – кажется, стремя. Земля ушла из-под ног, и ее отшвырнуло назад. Левкротта свесился с седла, пальцы тянутся к ней, пытаясь перехватить, поймать на лету, но соскальзывают с гладкой парчи, срываются. Все перед глазами меркнет, а ее продолжает волочить по воздуху. Гул в ушах, поймать миг, замереть на кромке. Не явь и не сон, а беспамятство. Сейчас! Успеть прежде, чем все окутает мгла. И, набрав в легкие побольше воздуха, она закричала, как вырванная из земли мандрагора, не зная, кричит наяву или только в своей голове:

– Аааааррррааааш!

Крик замер, и бесконечный миг вокруг стояла звенящая тишина – плотная, густая. И лишь воздух дрожал и вихрился. Не сработало, ничего не вышло…

И тут со стороны деревни взметнулась тень. Вспоров крыльями небо, зависла в вышине и ринулась к ней черной стрелой, успев подхватить за дюйм до земли. Твила почувствовала под собой горячую шерстяную чешую, а в следующую секунду захлебнулась от ветра и покрепче вцепилась в бахрому гривы, потому что они начали резко набирать высоту. Звезды стремительно приближались. Только теперь они были малиновыми. Все цвета поменялись и стали резче, ярче. Она не спала и не бодрствовала, это было что-то посередине. Тот же мир, только немного другой.

Твила обняла тощую шею и прижалась к гребню позвонков:

– Спасибо, Араш, я боялась, что ты не услышишь…

Он повернул голову, продолжая плавно рассекать крыльями воздух, и кивнул.

Твила глянула вниз, и у нее перехватило дыхание. Сам рельеф не изменился, но все остальное стало другим. Под ней теперь простиралась голая долина, вся в трещинах, лишенные листьев деревья протягивали к небу артритные ветви, а воздух затягивала непрозрачная дымка, как та, что она видела в доме баронессы. В некоторых местах она была гуще, в других – тонкая и зыбкая. На отдельных участках дымка скручивалась столбами, упиравшимися в небо, а меж ними метались хлопья сажи и всполохи. От разрытой земли поднималась красная испарина, а луна стала багровой, в окружении рубинов-звезд. Твила промокнула лоб – там, где ударилась о стремя. Ее кровь теперь была сиреневой.

Всадник на дороге становился все меньше. Он растерянно крутился на месте, не видя ее и пытаясь понять, куда она делась. А ему навстречу двигалась какая-то точка. До Твилы донесся знакомый голос… мастер? Нет, не может быть…

Внезапно все вокруг затряслось: небо и пейзаж начали рваться и покрываться дырами, но через секунду они затянулись. А потом все повторилось. Она чувствовала под собой то чешую, то землю. Слышала то голос Левкротты, зовущего ее, то хриплое дыхание Араша. Цвета и миры плясали. Твила покрепче вцепилась в холку и нагнулась к острому уху, силясь перекричать ветер:

– Я не знаю, сколько еще буду без сознания! Нужно где-то приземлиться. Подальше отсюда!

Пес-конь кивнул и, сделав вираж, направился в сторону деревни, чернеющей впереди уродливым полипом. Твила покрепче ухватилась за выпирающий позвонок, как за рукоятку, и сжала коленями бока. И тут сквозь свист ветра, шум крови в ушах и хлопанье кожистых крыльев она услышала звук, от которого сердце пропустило удар. Плач, плач ребенка.

– Нет, постой!! – Она резко дернула Араша за ухо. – Прости, летим туда! – Твила указала на болото, откуда исходил звук. Сверху оно выглядело абсолютно круглым. Оно почти не изменилось в этом мире, только вода не блестела, отчего казалось, что на его месте дыра. Такая темная и глубокая, что проходит через всю землю, а потом еще продолжается в небытие.

Араш глянул на нее с сомнением, но послушно начал снижаться кругами. Миры замелькали чаще, и Твила поняла, что вот-вот очнется:

– Скорее, пожалуйста!

Араш резко забил крыльями, приземляясь, и мягко опустился на землю. Она едва успела скатиться с костлявого бока… и очнулась на берегу. Ланцета рядом не было.

* * *

Эшес так и не понял, что произошло. Сперва ему почудилось, что впереди на дороге он различил Твилу, а потом какая-то огромная тень накрыла землю, и вот уже на этом месте остался лишь растерянно озирающийся всадник. Эшес замер и потряс головой: не иначе как последствия сотрясения. Но тут тень, черная даже на фоне ночного неба, вернулась, пронеслась над их головами и, закладывая виражи, свернула в сторону болота. Всадник проводил ее взглядом – значит, тоже увидел, – и направил коня к зарослям. Верхом там не пробраться, поэтому он спешился и принялся продираться через кусты. Эшес кинулся за ним.

Твила приходила в себя на берегу, когда услышала треск сучьев наверху. На краю котловины показался Левкротта. Оглядел берег, увидел ее и поспешил вниз, оскальзываясь и оступаясь. Земля под сапогом поползла, и он проехал по склону на спине, но тут же вскочил и продолжил путь, припадая на одну ногу. Еще никогда она не видела его таким: в растрепанных волосах застряли комья грязи, лицо все иссечено ветвями, костюм тоже измазан, а местами порван.

Она попыталась подняться. Голова кружилась, а висок саднило.

Когда Эшес подбежал к краю обрыва, Левкротта был в полудюжине шагов от лежащей на земле Твилы. В несколько прыжков преодолев спуск, Эшес оказался рядом, и в тот самый момент, когда тот потянулся к девушке, встал между ними и ударом откинул его.

– Назад! Больше ты к ней не прикоснешься.

Левкротта едва удержался на ногах. Он тяжело дышал, глаза растерянно метались. Он ошеломленно оглядел его:

– Какого…

Тут Эшес заметил, что бедро у него наспех перетянуто какой-то тряпкой.

– Похоже, ноги – твое слабое место.

Мужчина безотчетным движением потянулся к поясу. Но ни шпаги, ни трости при нем не оказалось. Однако замешательство длилось недолго. На его лицо уже возвращалось прежнее уверенное выражение. Эшес чуть обернул голову, не отводя от него взгляда:

– Твила, ты как?

– Хо… рошо. Со мной все в порядке, – послышалось сзади.

Твила поднялась и осторожно выглянула из-за его спины.

Левкротта уже успел окончательно прийти в себя. Пригладил волосы и оправил костюм, что выглядело совсем уж нелепо, учитывая, в каком он был плачевном состоянии.

– Тебе следовало завести свою семью, хирург, – чтоб не вмешиваться в дела чужих. Но теперь уже поздно. – Он хрустнул костяшками и пошевелил пальцами, словно разминаясь перед игрой на клавесине. – Я даже рад, что ты здесь, – закроем этот вопрос раз и навсегда.

Левкротта шагнул вперед и внезапно запнулся. Уголок его рта дернулся и пополз вниз, а уверенное выражение начало испаряться с лица. Он замер и растерянно заозирался:

– Милая, ты это слышишь?

Эшес продолжил настороженно следить за ним, решив, что тот притворяется. Но мужчина словно забыл о его существовании. Повертев головой, уперся взглядом в болото.

Сзади пошевелились.

– Слышу… – отозвалась Твила, к удивлению Эшеса, и выглянула из-под его подмышки.

– Что, о чем вы?

– Тс-с-с, – Левкротта вскинул палец и прислушался с совершенно безумным видом.

– Это оттуда, – Твила указала на огоньки на том берегу, и он кивнул, соглашаясь.

Стоило ей это произнести, как светлячки, качнувшись, двинулись в их сторону, распространяя над темной водой мягкое свечение. Достигнув середины болота, они замерли. Только один – изумрудно-золотистый – отделился от остальных и подплыл ближе.

Левкротта подошел к краю воды и растерянно обернулся к Твиле:

– Что это?

Твила вышла из-за спины Эшеса и встала сбоку:

– Я… я не знаю, но я тоже это чувствую и слышу.

– Настоящая семейная идиллия.

Они все втроем вздрогнули и подняли головы. На краю обрыва стояла баронесса.

– Как погляжу, это место просто не дает вам покоя. Надо было взимать плату за вход. – Она повернулась к господину Грину, и тот подставил руку, помогая ей спуститься. – Но я рада, что затянувшееся дело подходит к концу.

Левкротта сдвинул брови:

– О чем вы? Что это тут вообще за чертовщина?

– Ну-ну, – баронесса уже ступила на берег и остановилась в нескольких шагах от них, – не при детях же!

– Вам никто не говорил, что женщина должна быть загадочной, но в меру?

– Никаких загадок. – Она беспечно пожала плечами и повернулась к Твиле. – Скажи, тебе ведь с самого начала не хотелось уходить из Бузинной Пустоши, как будто что-то держало, не так ли?

– Так…

– И тебе нравится это болото?

Твила удивленно взглянула на нее:

– Да.

– А ты никогда не задумывалась, почему место, которое кажется всем жутким и неприятным, вызывает у тебя такую нежность?

Твила растерянно покачала головой.

– Просто… здесь тепло и уютно. И пахнет печеньем с молоком.

Баронесса чуть кивнула:

– Не скажу, что понимаю тебя, но это чувство многие описывают примерно так.

– Какое чувство?

– Что вы имеете в виду? – вмешался Левкротта.

– Думаю, ее светлость хочет сказать, что матери любое место покажется лучшим на свете, если там ее малыш.

Твила обернулась. Кусты раздвинулись, и на берег вышла Дитя.

– Дитя! Что ты тут делаешь?!

Подруга пожала плечами:

– Лубберт передал, что ты ждешь меня на болоте. Я не вовремя?

Твила чуть не взвыла.

– Да пусть остается, если хочет, – махнула рукой баронесса. – Мне всегда нравилась сообразительность этой девушки.

– Спасибо, ваша светлость, а мне нравится ваше умение подводить людей к нужной мысли и чувство стиля, – в свою очередь ответила Дитя.

Баронесса неожиданно улыбнулась и кивнула на болото:

– Тогда, возможно, ты знаешь, что это?

– Догадываюсь, ваша светлость.

– Погодите, – Твила в волнении повернулась к сиявшему над водой солнышку, с которым столько раз общалась, – вы хотите сказать, что…

– О, нет-нет, – баронесса покачала головой, – в мире много чудес, но оттуда не возвращаются. Это непреложный закон. Вернее, не возвращаются в привычном для людей понимании.

– Но как же леди Мадлен?

– Ах, она. Это из другой оперы: некоторым дела, навороченные при жизни, не дают покоя и там. Но, кажется, твой друг недавно это исправил.

Баронесса чуть поморщилась.

Твила снова обернулась к воде:

– Тогда что это?

– Разве ты не слышала, что в некоторых случаях души детей превращаются в болотные огоньки? Это как раз такой случай.

– То есть он, вернее, она… – Твила вгляделась в светлячка и сглотнула ком.

– Постойте, – нахмурился Левкротта, – что вы сейчас несете? Если вы собираетесь…

Тут баронесса закатила глаза и нетерпеливо щелкнула пальцами:

– Покажись!

Солнышко вспыхнуло, на миг подарив округе ослепительный изумрудный рассвет, а потом ночь вернулась, и они увидели на воде девочку. Вернее, она больше всего напоминала девочку. Есть вещи, которые можно увидеть, но нельзя описать.

Твила смотрела и никак не могла определить возраст малышки: та попеременно казалась то совсем крохой, младенцем, то девочкой лет пяти. Она состояла из золотисто-зеленого дымка, так что стоявшие на воде ножки оканчивались лучистым туманом. Кудряшки плыли по воздуху.

Левкротта не отрывал от нее совершенно потрясенного взгляда. Твила тоже не могла говорить, чувствуя, как к горлу подступают слезы. По лицу Дитя нельзя было определить, видит она малышку или нет, – оно, как всегда, оставалось отрешенно-безмятежным. Зато мастер Блэк переводил удивленный взгляд с Твилы на Левкротту и обратно, хмурясь.

– Что? Что такое?

Эшес оглядывался вокруг, не понимая, почему огонек над водой приковал всеобщее внимание.

Внезапно девочка шевельнулась и двинулась в их сторону, переступая ножками-дымками. Личико осталось неподвижным, но Твила услышала голосок, звонкий и чистый:

– Папа?

Левкротта вздрогнул, и на его лице отразилось, нет, не смущение – такие, как он, не умеют смущаться, – однако что-то близкое к тому:

– Ты… ты…

Девочка остановилась недалеко от берега, серьезно кивнула и произнесла, не разжимая губок:

– Я твоя дочка.

Левкротта растерянно обернулся к Твиле:

– Это… это наша девочка. Она такая… красивая. – Потом снова повернулся к огоньку. – Но мне сказали, что ты умерла…

Та рассмеялась – легко, переливчато:

– Грехи не умирают, папа.

Твила сделала шажок вперед и почувствовала на плече руку мастера.

– Осторожнее, Твила. Не подходи ближе.

Она нетерпеливо повела плечом, сбрасывая его ладонь и не отрывая завороженного взгляда от воды.

– Где ты, папа?

– Я здесь, милая…

– И я, я тоже рядом, – прошептала Твила.

– Я тебя не вижу, папа… Мне так холодно и страшно, обними меня, папочка!

Твила подалась вперед, но тут Левкротта быстро шагнул в воду, не видя ничего вокруг:

– Я иду, милая…

Девочка стояла, протягивая к нему ручки с дымчатыми пальчиками, и ждала.

Твила бросилась следом, однако мастер удержал ее. Она всеми силами пыталась вырваться:

– Пустите меня, пустите! Разве вы не слышите?! Ей холодно, моей девочке холодно!

Левкротта меж тем шагал вперед, и вода поднималась все выше – сперва достигла щиколоток, потом колен, еще чуть-чуть – и доберется до пояса. Со стороны казалось, что он не погружается в нее, а попросту исчезает. В какой-то момент он запнулся и с удивлением перевел взгляд вниз. Попытался вытащить ногу – не получилось. Дернулся было к берегу, однако вода и на дюйм не пустила обратно. Левкротта обернулся к Твиле, и в его нахмуренном лице отразилась борьба. Но тут девочка снова его позвала. Секундное колебание, а потом его лицо разгладилось, и он продолжил путь, свернуть с которого уже не мог. И вот, когда вода добралась до груди, а от огонька его отделяла лишь пара шагов, на губах девочки расцвела улыбка:

– Теперь я тебя вижу, папа.

Она перевела взгляд выше, на Твилу, и напоследок одарила улыбкой и ее. В ту же секунду руки Левкротты коснулись лучистых пальчиков, и мир снова вспыхнул ослепительно-зеленым и погас. Ночь вернулась.

– Нет, погоди, не уходи! Пожалуйста, побудь еще чуть-чуть! – Твила резко дернулась, высвобождаясь, и бросилась к болоту. Но там уже было пусто – Левкротта исчез, а над водой остался лишь огонек. Он мигнул и отправился в обратный путь на другой берег.

Твила протянула руки, рыдая:

– Нет, не уходи…

И шагнула вперед, одновременно почувствовав, как сзади ее обхватили руки мастера.

Они оба шагнули в болото.

Твила не знала, что это, однако там точно была не вода. Время не остановилось, нет – оно исчезло как понятие. Казалось, она тонет, хотя при этом прекрасно сознавала, что стоит на месте, а ноги даже не мокрые… они грязные, грязные до самых костей, ибо она увидела все и сразу: то, о чем люди не говорят вслух, но из-за чего носят в душе частичку болота. Теперь она знала…

«…что в самом начале людей на свете было так мало, что все они жили в одной деревне. И были они люди богобоязненные, и когда приходило время кому-то из них умирать, уйти они хотели очистившимися. И тогда остальные жители шли в дом, где жила маленькая девочка, красивая, как фарфоровая кукла. Глаза у нее были испуганные, а волосы пепельные. Она не хотела идти с ними, но они сажали ее на стул и несли всей деревней в дом уходящего. Там она склонялась к его губам и выслушивала все то, чего он стыдился и что не хотел брать с собой туда. А потом девочка принимала его грехи на себя. И так повторялось из раза в раз, из года в год, снова и снова, до того дня, когда она почувствовала, что больше не может вмещать чужую грязь, и не сбежала из единственной на свете деревни. Она бежала и бежала, пока не упала без сил, и все, что в ней накопилось, начало выплескиваться, и исторгалось до тех пор, пока на этом месте не образовалось болото. И было оно до того грязным, что даже луна боялась глядеться в него. А девочка та поселилась рядом. Шли годы, и она стала девушкой, а потом женщиной, а потом перестала кем-то быть, сделавшись лишь Хранительницей, посредником.

К тому времени людей на земле стало больше, и деревень прибавилось. Появились города. Вот только людская природа не изменилась. И всякий раз, натворив что-то, они слышали зов и приходили в это место. Однако им больше не нужно было рассказывать, она и так знала все про каждого из них. И вбирала грех в себя, и передавала его в болото. И каждому за содеянное назначалась своя плата. И покинуть это место он мог, лишь уплатив ее. Очень редко кто уходил. Но даже те, кто ушел, уносили с собой частичку болота».

Стоя там, Твила увидела истории всех.

Вот Дитя сидит в каком-то темном подвале, и цепь, бегущая от ноги, тянется к вделанному в пол кольцу. Она сдвигает тяжелые кандалы и, послюнявив палец, прикладывает его к ранкам на лодыжке, морщась и дуя на них. Ее посадила сюда мать. Она сошла с ума, еще когда носила Дитя, узнав, что муж погиб на войне. И теперь она ужасно боится выпускать дочь из дома, страшась того, что с ней может случиться. Но вот наверху слышится скрежет, и Дитя закрывается рукой от яркого света. Значит, настал новый день… Раз в сутки мать приносит ей еды и питья. Она спускается осторожно, подслеповато щурясь и щупая каждую ступеньку ногой, а тяжелая связка на ее руке раскачивается и бренчит. Но вот она оступается на середине и падает вниз, и кружка звенит о плиты, подскакивая на ручке и расплескивая воду, а каша стекает со ступеней… Мать лежит, но все еще дышит. А связка с лязгом подкатывается к тому месту, где сидит Дитя. Полустертые зубчики поблескивают в темноте. Дитя хватает ключ, и железная змея со скрежетом распахивает пасть, даря свободу. И она бежит к прямоугольнику света наверху, хватаясь за стены и ни разу не обернувшись, в смятении своем не заметив, как захлопнула дверь… И продолжает бежать до тех пор, пока рядом не останавливается карета:

– Тебя подвезти, Дитя?

– Какие у вашей кошки необычные глаза…

А вот Эмеральда Бэж, служанка в седьмом поколении. Ее мать лучше всех в округе готовит колбасу, а самой ей чаще поручают скоблить крыльцо. Доски… как же она их ненавидит. У нее их не будет. У нее будет дом с каменным крыльцом, и перчатки, чтоб руки не как у матери, и кружевной зонтик, и еще веер, вон как у той леди. И сама она будет леди! И судьба улыбается Эмеральде, устроив ее компаньонкой в богатый дом. И Эмеральда усердно учится у своей хозяйки: думать как она, говорить как она, одеваться как она. Вот только она все равно не леди… И тогда, переняв от той дамы все что могла, Эмеральда как-то вечером оставляет на ее кровати зажженную свечу и подпирает дверь снаружи. Она одевается в ее одежду, забирает деньги и драгоценности и бежит туда, где сможет начать новую жизнь, – как оказалось, в Бузинную Пустошь. А за ее спиной пылает объятый огнем особняк…

Тучный Плюм – у его брата было обычное отравление, а пьяный хирург вместо промывания пустил ему кровь. Брат умер к утру, и с тех пор Плюм ненавидит хирургов. А того недоноска он подстерег, разрезал глотку…

Роза – из-за ее случайных слов отец пораньше вернулся домой и застал мать с другим…

Даффодил… подкрадывался к девушкам сзади, зажимал рот и утаскивал в подворотню…

Валет… да ничего такого он не делал: воровал книги – не было у него денег, никогда не было…

И многих-многих других знакомых из деревни увидела Твила, пока ей не начало казаться, что эту грязь вовеки не смыть.

И наконец мастер… Она видела и одновременно слышала в голове его голос.

«Два года назад я жил в одном портовом городишке, паршивое это было место. В моих клиентах значились «матросские жены», ловкачи всех мастей, беспризорники, поденные рабочие. Вскрывать флюсы, выдирать зубы, зашивать ножевые раны и отнимать конечности. Господ побогаче пользовали врачи. Но все это вот-вот должно было закончиться: мы с Гектором почти скопили нужную сумму – собирались открыть свою практику, в новом чистом месте. Тогда он работал в соседнем городке, не менее паршивом.

Она ходила ко мне каждую пятницу, как на работу, когда муж напивался. Бывало и чаще. Скула разбита, руку придерживает, ребра, как стиральная доска, и все багровые… Упала, спускаясь с чердака, порезалась, готовя ужин, обожглась о чан с кипятком. Лет девятнадцать, а уже не было передних зубов. Я знал, что через пару лет их останется меньше половины, и скажутся последствия болезней, которыми он ее наградит. Не раз видел его под руку с очередной шлюхой. Он разгружал баржи в порту.

И вот однажды она снова пришла, но не для себя – муж уже вторые сутки не вставал с постели. Камни в почках. Ходил под себя. Когда я пришел, джин и то не понадобился – он лежал мокрый, как хлыщ, и все бредил. То орал на нее, то горланил песни из тех, что распевал, накачиваясь с приятелями. Камней было четыре: три мелких и один покрупнее. Она помогала. Я вынул третий, и ее рука легла на мою.

– Кажется… все? – спросила она дрожащим голосом.

Я поднял глаза. А она глядела на последний камень, как на свой надгробный.

– Кажется, все… Зашиваю?

И с неимоверным облегчением:

– Зашивайте.

Господи, как же он орал… умер лишь через сутки. Я все это время на лестнице сидел. С тех пор, стоит зажать уши, слышу его крик.

А она, говорят, через год за сына начальника порта вышла. Он ей на место передних зубов фарфоровые вставил».

И с тех пор в сердце мастера болото…

Твила почувствовала, как все снова возвращается. Бледнеющая ночь, луна на небе, но только не в отражении, и пустота там, где должны быть ноги. Они стояли у самого берега, а руки мастера все еще обнимали ее. Он тоже все это видел, они видели вместе.

Твила отстранилась.

– Теперь ты тоже меня ненавидишь? – тихо спросил он.

– Да, ненавижу, – ответила она и расплакалась. – Ненавижу за то, что вы сделали, и за то, что я об этом узнала, но больше всего ненавижу за то, что совсем не могу вас ненавидеть, ни капельки. Не смогла бы, даже убей вы сотню таких мужей!

У мастера стало такое лицо, что, казалось, ему было бы проще, скажи она обратное.

Твила, всхлипывая, уткнулась ему в грудь и вскоре почувствовала руку на волосах – он гладил осторожно, словно боясь поранить.

– Как трогательно, – зевнула баронесса.

Твила подняла на нее взгляд:

– Зачем вы все это делаете? Что вам от него нужно?

– Ты наслушалась сказок, девочка. Только в них злодей выбалтывает все планы, прежде чем покончить с героем.

– Но вы ведь не злодейка, – раздалось позади.

Они одновременно обернулись. Дитя встала с камня, на котором все это время сидела, подперев щеку кулачком, и подошла к ним.

Баронесса удивленно подняла брови:

– Спасибо, я знаю. Но все равно приятно, когда кто-то еще это знает.

– Так почему бы вам не рассказать? К тому же, простите, ваша светлость, но мне кажется, что и вам временами бывает скучно и немного грустно.

– Что ты такое говоришь, Дитя! – изумилась Твила.

– Ну, ты же видела, что там, – подруга махнула на болото и, перехватив взгляд баронессы, пояснила: – Я разок заглянула туда, совсем чуть-чуть, одним пальчиком.

– Ты рисковала, – заметила та.

– Да, – вздохнула Дитя, – Лубберту повезло меньше.

– Хочешь сказать, он тоже касался воды? – нахмурилась Твила.

– Не просто касался – он в ней искупался, глупенький малыш. Он был тогда еще совсем маленьким, не понимал, что делает. С тех пор он такой. А представь, каково ее светлости каждый раз пропускать все это через себя. Работа не из легких.

Твила замолчала, не зная, что ответить.

Баронесса задумчиво покрутила перстень с голубым бриллиантом:

– Почему бы и не рассказать? Что ж, ты хотела знать, что мне нужно от Эшеса? Ничего, уже ничего. Признаться, какое-то время назад я подумывала сделать его своим мужем, но вопрос теперь снят.

– Мужем?! – не поверила ушам Твила.

Больше всех растерялся, кажется, мастер.

Баронесса пожала плечами:

– А что ты так удивляешься, Эшес? Ты мне всегда нравился, я и не скрывала…

– Но вы ведь замужем, – заметила Дитя.

– Ты о бароне? Ну что я могу сказать: я всего лишь слабая женщина, а мужья имеют свойство… устаревать. Раньше он был совсем другим. От него исходил такой чудесный запах, м-м, – она зажмурилась, словно учуяв аромат воспоминаний. – Грехи… от них веет так сладко и… тошно. А на нем их было как грязи. Вот ты его жалеешь, Твила, а знаешь, кем он был раньше, до того как я сделала его бароном?

Твила покачала головой.

– Палачом – не только по профессии, но и по призванию. Ему платили за то, за что других вешали. Ему нравилось это чувство: толпа замирает, и их сердца бьются в унисон, солнце играет на лезвии топора, и все взгляды прикованы к его руке. И осужденный умирает каждую секунду в ожидании – вплоть до того мига, когда умрет окончательно, от его руки. Барон всегда оттягивал этот момент. А когда приходилось вешать… ты знаешь, родственники нередко платили ему немалую сумму, чтобы он сделал прокол вот в этом местечке на шее осужденного, прежде чем выбить из-под ног табурет. Деньги он брал… а прокол никогда не делал – смотрел на беднягу, и ему это нравилось…

Твила почувствовала тошноту.

– Не нужно больше, – прошептала она. Однако баронесса не обратила внимания.

– Но лучше всего он зарабатывал на талисманах – то, что ты видела: кусок веревки, при помощи которой свершалась казнь, «рука славы» – отрубленная кисть преступника, корень мандрагоры – обычная редька. Все это его невинные безделушки. Конечно, со временем они утратили для него былое очарование.

– Довольно, – вмешался мастер и положил руки на плечи Твилы.

Баронесса приподняла брови:

– Она сама спросила.

– Но он ведь раскаялся, я видела, а вы нарочно постоянно держите их при нем, напоминаете!

– Люди очень любят раскаиваться, когда им это удобно. Но делают это не потому, что жалеют о причиненных страданиях, а потому что больше не в силах переносить своих. Не справляются с муками совести. Вот тут я, кстати, разделяю точку зрения господина Данфера. К чему жалеть о том, что уже сделано, если ничего нельзя изменить? Никогда не понимала этих твоих терзаний, Эшес. Жалкий камешек… а сколько бессонных ночей. Это даже мило.

Мастер шевельнулся, и руки на плечах Твилы напряглись.

– Ну-ну, не стоит так волноваться. Я вовсе не собиралась тебя дразнить, мысли вслух, не более. Напротив, хотела утешить: ведь это такой пустячок по сравнению с тем, что лежит там. – Она кивнула на ровную гладь. – Да ты и сам видел…

– Неужели вам так приятны страдания других? – удивилась Твила.

Впервые глаза баронессы сверкнули почти сердито:

– Знаешь, что может быть хуже, чем попасть в ад, девочка? Целую вечность быть на пути к нему! – Ее взгляд снова сделался задумчивым. – Сначала ты все это ненавидишь, потом привыкаешь, а потом уже не можешь без этого… Именно поэтому мне так сладостно было слушать рассказы барона. День за днем, ночь за ночью я вытягивала из него воспоминания о содеянном, в подробностях, каждую мелочь, самый завалящий грешок, снова и снова, и аромат становился все слаще. – Ее ноздри вновь затрепетали. – А ему, поверь, было что рассказать. Когда же истории иссякли, я велела ему начать заново. А потом еще раз, и снова, и опять.

– Рассказы? – удивилась Твила. – Но у него ведь нет языка!

– Никогда не верил в эту вашу историю про военную кампанию, – кивнул мастер.

– Верно: он сам его откусил.

– Чтобы больше не рассказывать… – догадалась Твила.

– Именно. – Баронесса лукаво подмигнула: – Он ведь не знал, что супруги понимают друг друга без слов. Но в последнее время запах стал совсем не тот… – с сожалением вздохнула она. – Не знаю, в чем тут дело: то ли годы сказываются, то ли со временем чужое раскаяние перестает приносить удовольствие, изнашивается от долгого пользования. Зато твое, Эшес, было таким свежим. От него веяло головокружительно! В тебе чувствовался потенциал. Ну что тебе стоило один разок чиркнуть скальпелем повыше? Я так на тебя рассчитывала, учитывая твой прежний опыт в подобных делах… Тогда бы долг возрос, и ты смог бы спокойно начать осваиваться в Пустоши, более не тревожась мыслями об отъезде, как это делают все остальные.

Мастер снова напрягся:

– Я бы никогда не сделал этого с бароном.

– Не стоит быть столь категоричным. Все зависит от того, что поставлено на карту. К тому же, согласно моим наблюдениям, вы, люди, очень странно решаете свои дела: сначала еще больше их запутываете, так что потом приходится рвать нить там, где прежде ее можно было просто распутать.

– И что же, никто из жителей Бузинной Пустоши не догадывается, что это за деревня, и почему они здесь оказались? – спросила Твила.

– Почему же: некоторые догадываются – как Дитя или Валет. Остальные лишь помнят, что должны мне, но предпочитают поскорее забыть причину, а я и не напоминаю. К тому же многим здесь нравится. Почему нет? Место не хуже любого другого. Не знай ты всего этого, сама бы не признала в Пустоши то, чем она является. С виду – обычная деревня, в мире тысячи таких. Приедешь, и не узнаешь. Здесь даже по-своему уютно… Думаю, скромная заслуга в ее обустройстве принадлежит мне.

– Так вот зачем вы позвали нас на тот ужин: вы специально спровоцировали приступ барона! Думали, если мастер окажется с ним наедине…

Баронесса рассмеялась легко и мелодично, а потом склонилась к воде и поводила по ней пальцем, словно была не в силах удержаться, находясь в такой близости. Твилу бросало в дрожь при мысли о том, чтобы еще хоть краем ногтя коснуться этой обманчиво безмятежной глади. Она едва не лишилась рассудка за то недолгое время, что стояла в болоте. А Левкротта теперь навечно там…

– Нет, к тому времени я уже оставила надежду, что он поймет намек, и решила зайти с другого бока. – Баронесса встряхнула руку и выпрямилась. – Так что у тебя был выбор, Эшес: если так уж не хотел мараться о барона, мог бы повестись на очарование Твилы. А я так старалась: платье действительно ей шло. Всего-то и требовалось, что один маленький грешок… но ты и тут заупрямился. Это же надо: отыскать ее в моем доме (а это далеко не каждому под силу), чтобы после этого заночевать в коридоре… Нет, все-таки я ошиблась насчет твоего потенциала. На старости лет и вспомнить-то нечего будет, кроме того камешка…

– Значит, именно поэтому вы и предложили переехать в замок: так вам было бы проще подчинить его своей воле, тем или иным образом?

– Что? – удивился мастер, и Твила вспомнила, что он впервые об этом слышит, – она ведь не сказала мастеру, что баронесса приглашает их к себе.

– Ах это. О нет, то предложение пришло совершенно спонтанно. Просто мне стала куда интереснее ты.

– Я? – растерялась Твила.

В этот момент со стороны кустов послышалось хихиканье. Дитя хлопнула по коленям, как делают, когда подзывают щенка:

– Лубберт, это ты? Выходи, я тебя узнала!

В ответ куст заходил ходуном, из него высунулась исцарапанная физиономия, показала язык и снова спряталась.

– Пойду посмотрю, не поранился ли, – бросил мастер и направился к мальчику.

Баронесса проводила его задумчивым взглядом и продолжила, словно разговор и не прерывался:

– Ну, вернее, не совсем ты. Сама по себе ты, уж извини за откровенность, представляешь не слишком большой интерес. А вот твоя сущность обладает… полезными свойствами.

– Вы назвали меня Скользящей…

– Да, – кивнула баронесса, – но это не имя собственное – так называют всех, подобных тебе…

– И кто же эти они… я… кто я?

– Кто я? – хмыкнула баронесса. – Девочка, этим вопросом людской род задается с сотворения мира. А я моложе, чем выгляжу… Могу лишь сказать, в чем состоит твое небольшое отличие.

Твила невольно подалась вперед – не каждый день тебе разъясняют причину множества странностей, случившихся в жизни.

– Как ты, верно, уже заметила, жизнь не ограничивается этой реальностью. Их множество: помимо этой, есть еще сны, фантазии, мечты, воспоминания, искаженные представления – ночи не хватит перечислить их все.

– Но они ведь ненастоящие…

– Ненастоящие? – рассмеялась баронесса. – Осмелюсь напомнить о твоем весьма романтичном способе знакомства с будущим супругом. Но, как выясняется, даже встреча во сне еще не залог семейного счастья. Если хочешь знать мое мнение, ты сама причина своих несчастий: двери закрывают именно затем, чтобы их не открывали. Однако я слегка отвлеклась. Скажу по секрету, многие из обитателей перечисленных сфер возразили бы, что ненастоящая именно ты, тогда как они вполне реальны. Для вас они тени, для них вы. И кто прав? Нет, – она покачала головой, – каждая из реальностей имеет не меньше прав зваться настоящей, чем любая другая. Просто человек имеет ограниченный доступ в остальные, в то время как ты…

– …могу проникать в любую, – прошептала Твила.

– Да-да, иными словами, совать нос в чужие дела, – в голосе баронессы послышалось легкое раздражение.

– Ходить по краю, скользить…

– Не подумай, что это делает тебя какой-то особенной. У каждого свои таланты: кто-то может достать языком до кончика носа, кто-то потратить за ночь целое состояние (это тоже не так просто, как кажется на первый взгляд), ты же – вмешиваться в то, что тебя не касается. К слову сказать, не вижу в этом ничего похвального: подглядывать нехорошо.

Твила вспомнила свою ночную прогулку по обратной стороне дома баронессы.

– Значит, то, что я видела у вас той ночью… – Она вспыхнула, недоговорив.

– В трапезной? – безмятежно уточнила баронесса.

Твила отвела глаза и кивнула.

– Была моя фантазия, – ничуть не смущаясь, ответила та.

– Но почему мастер там… такой?

Собеседница пожала плечами:

– В ней он такой, каким хочу его видеть я. Слава небесам за другие реальности!

Они одновременно поглядели на мастера – тот сидел на корточках возле Лубберта и осматривал его царапины.

Было странно и немного жутко сознавать, что где-то там есть и другой мастер, с пустыми глазами и двумя рядами острых зубов. Ну и вкусы у ее светлости… Больше Твила туда точно соваться не будет! Главное, чтобы все не вышло само собой. Эта мысль натолкнула ее на следующий вопрос:

– А как это происходит?

– Как ты попадаешь из одной реальности в другую?

Твила кивнула.

– Такой вопрос лучше адресуй себе: деталями я, признаться, никогда не интересовалась. Но это у тебя в природе, так что, уверена, особых сложностей не возникнет – включи фантазию, поставь парочку экспериментов… Принимая во внимание недавний эффектный полет, это не должно занять много времени.

– И вы сказали, что мои свойства полезны…

– Да, – кивнула баронесса, – имелось в виду, для меня. Но ты умудрилась лишить их и этого чудесного свойства. А расклад был таким замечательным: Эшес избавляет мир от господина Данфера и остается с тобой здесь, либо же господин Данфер выходит победителем (признаться, ставила я все-таки на него) и остается с тобой здесь… Учитывая ситуацию, я была вправе ожидать пролития крови и умножения долга. Но все обернулось как обернулось. Не знай я о твоей полной неспособности выстроить интригу, решила бы, что это она и есть.

Твила поразмыслила над ее словами.

– Почему вы так хотели, чтобы я осталась?

Баронесса холодно улыбнулась:

– Кажется, Дитя на тебя благотворно влияет. Начинаю думать, что детей полезно время от времени сажать в подвал. Что до твоего вопроса… в моем доме так давно не звучал серебристый девичий смех, тебя устроит такой ответ?

– Если позволите, в вашем доме он никогда не звучал, ваша светлость, – подал вдруг голос господин Грин, к удивлению всех сторон.

Твиле показалось, что от этих слов волосы баронессы чуть потускнели, а сама она сделалась печальной, насколько могло быть печальным это безмятежное лицо.

– В вечер ужина вы сказали мне, что устали от всего этого, то есть вы… – Твила запнулась и изумленно докончила: – Хотели, чтобы я заняла ваше место?

– Хотела, – не стала отпираться баронесса.

– Но почему именно я? Уверена, многие в Пустоши с радостью приняли бы ваше предложение!

– В этом вся ирония, – невесело усмехнулась баронесса. – А предложить это я могла лишь той, кто никогда бы не согласилась. Какая насмешка судьбы, не правда ли?

– Думаю, дело в твоих способностях, – заметила Дитя.

Баронесса кивнула:

– Условий всего два – выбор должен быть добровольным, а еще исходить от того, кто не связан с Бузинной Пустошью долгом. В отличие от остальных, ты пришла сюда не по зову, это была… случайность, и уйти ты могла в любой момент. Ну, если бы не она, – баронесса кивнула на огонек на том берегу.

– Значит, вы хотели, чтобы я стала Хранительницей болота?

– В таком изложении этот титул звучит почти почетно, – поморщилась баронесса. – Но суть ты ухватила верно. Я бы назвала это: жить рядом со свалкой. Зато в шикарных апартаментах и в исключительно приятной компании, – она положила руку на щеку господина Грина, который даже не шелохнулся. И хотя в ее чертах также не проскользнуло и тени эмоции, в этом можно было угадать жест не нежности, но признательности.

– Вы сказали, что я оказалась здесь случайно… Мастер еще в самом начале обмолвился, что меня принесли в его дом… но я понятия не имею кто.

– Скажу лишь: мы в ответе за тех, кого прикормили.

– Что?

В этот момент рассветный луч окрасил лицо баронессы в мягко-розовый, словно в насмешку придав спокойному бледному лику стыдливый румянец.

Твила обернулась и увидела, как солнечный шар медленно выплывает из-за горизонта в окружении сиреневой ряби облачков.

Мастер подвел к ним Лубберта. Мальчик тут же прижался к подолу Дитя и взял ее за руку. Грустный взгляд мастера был прикован к солнечному диску, и Твила прекрасно знала, о чем он думает. С первым лучом солнца истек срок возвращения долга… А значит, ему придется остаться в Пустоши.

– Кажется, мы задержались, Грин. Сейчас круг моих интересов ограничивается теплой ванной и шелковыми простынями.

– Как пожелаете, ваша светлость.

Твила обернулась и увидела, что они пошли вверх по склону, – наверняка карета осталась на дороге.

– Погодите, ваша светлость, – она подбежала и загородила баронессе путь, – а что же делать нам?

Та пожала плечами:

– Что хотите. В моем ведении и так слишком много дел, чтобы заниматься планированием еще и вашего досуга.

– Но если бы мы сумели найти остаток суммы к вечеру и вернуть долг мастера…

Баронесса сделала нетерпеливый жест:

– Долг возвращен.

– Что?

– Что?! – Мастер с недоверием уставился на нее и тоже встал рядом. – Это что, еще одна из ваших шуток?

Ее светлость возвела очи к небу:

– Вы, люди, знаете тысячи способов причинить друг другу боль и не знаете простейших, как совершить добро. Искупительная жертва. Какая банальность, не правда ли? Увы, не я назначаю цену.

– Что это значит? – спросил мастер Блэк побелевшими губами. – Я… я ведь не успел скопить нужную сумму и…

– Да при чем тут деньги, Эшес? – искренне удивилась она. – Неужели ты и вправду поверил, что от такого можно откупиться жестяными кругляшками? Тогда бы богачи были все сплошь святыми. В тот день я просто назвала первую пришедшую в голову цифру. Я и не думала, что ты усердно примешься копить. Здешние жители обычно не утруждаются подобными пустяками. – Видя, что он все еще не понимает, баронесса нехотя пояснила: – Предложив господину Данферу все свои деньги в обмен на свободу Твилы, то есть отказавшись ради нее от самого желанного – шанса покинуть Пустошь, – ты тем самым нашел единственный способ это сделать.

Тут баронесса скользнула насмешливым взглядом по остаткам волос Твилы, но ничего не сказала. А сама Твила была слишком оглушена этими новостями:

– Ради меня… вы сделали это ради меня?

– Идем, Грин, а то еще немного, и я поскользнусь на розовых соплях…

– Ваша светлость…

Та вздохнула и снова остановилась:

– Я что-то путаю, или это мне положено упиваться чужими страданиями? Что ты хотела, Дитя?

– Простите, я не отниму много времени. Я лишь хотела сказать, что… желала бы занять ваше место.

– Что?! – вскричала Твила.

– Вы же не воспринимаете это всерьез, – нахмурился мастер.

– Одумайся, Дитя! – подскочила к ней Твила.

Лицо баронессы сперва окаменело, а потом подернулось судорогой:

– Что ты сейчас сказала?

– Насколько я поняла суть искупительной жертвы, заняв ваше место, то есть избавив от мучительной ноши, я освобожусь от своего долга.

Баронесса кивнула, не отрывая от нее горящего взора:

– Да, но при этом окажешься связана с Пустошью и болотом…

– Да, – кивнула Дитя, – я это понимаю.

– Дитя, – Твила в волнении сжала ее руку, – пожалуйста, откажись от своих слов!

– Почему же? – безмятежно осведомилась подруга.

– Ты же сама видела, что в нем. Неужели ты готова обречь себя на такую участь?

– Все зависит от отношения, – пожала плечами Дитя. – Необязательно приобщаться к греху, соприкасаясь с ним.

– Ты правда это сделаешь? – недоверчиво переспросила баронесса.

– Да, – просто ответила Дитя.

– Но почему?

– Ну, если честно, мне вас немного жаль. К тому же ваш дом нравится мне гораздо больше моего, а я все равно не собираюсь никуда переезжать из Бузинной Пустоши.

– Дитя, – снова попыталась урезонить ее Твила, – ты понимаешь, что можешь застрять здесь очень надолго? Возможно, навсегда!

– Я и так здесь очень давно, Твила, и привыкла к этому месту. Оно стало для меня вторым домом. Ее светлость права: оно не лишено уюта. Не нужно, мастер Блэк, – добавила Дитя, видя, что он раскрыл рот, – вам все равно меня не переубедить.

Лубберт сидел возле ее ног, раскрыв рот, и только переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, что происходит нечто важное.

Дитя повернулась к баронессе, ожидая ее решения. На лице ее светлости промелькнуло волнение, которое она тут же подавила.

– Что ты за это хочешь?

– Освободите барона.

– Ты просишь за него даже после всего, что я рассказала?

– Да.

– Твое великодушие граничит с глупостью.

– Да, так это чаще всего называют.

Баронесса бросила на нее долгий взгляд, а потом прикрыла глаза.

В тот же миг мужчина, с мучительным хрипом отвоевывающий каждый вдох в одной из верхних комнат особняка на холме, с удивлением вдохнул полной грудью и, испытав невероятное облегчение, заснул вечным сном с улыбкой на лице.

– Готово, – объявила баронесса, раскрывая глаза.

– Спасибо, я тоже готова.

Твила прижалась к мастеру, и он приобнял ее за плечи.

На этот раз баронесса не стала закрывать глаза. В ее позе и внешности ничего не изменилось, но что-то произошло с самим местом. Вокруг поднялся ветер, с окаймлявших котловину кустов вспорхнули птицы, а по водной глади скользнула едва приметная рябь. Воздух над болотом дрогнул, словно кто-то легонько встряхнул огромный невидимый колокольчик и вернул его на место. А потом все стало как прежде. Только глаза баронессы сделались голубыми и слегка растерянными.

– Получилось? – спросила Дитя, посмотрев на Твилу и мастера фиолетовыми глазами.

Они только кивнули, не в силах выдавить ни звука.

– Что такое? Почему вы на меня так смотрите?

Она мягко отцепила руки Лубберта, шагнула к болоту и заглянула в отражение.

– О, теперь понятно. Надеюсь, вы не возражаете, ваша светлость?

Дитя нагнулась и, зачерпнув немного воды, потерла ею глаза. Снова глянув в отражение, удовлетворенно кивнула:

– Так-то лучше.

Когда она повернулась, ее глаза оказались густо-лимонными с изумрудными ободками.

Баронесса подошла к ней, больше всего напоминая очень красивую, но весьма обычную женщину.

– Спасибо, Дитя, – сказала она и, мягко взяв ее лицо в ладони, поцеловала в лоб.

Потом отступила и обернулась к своему бывшему управляющему.

– Грин, я его больше не чувствую… – растерянно сообщила она. – Но уже скучаю.

– Так и должно быть, – отозвался тот и вежливо добавил: – Вы позволите?

Прежняя смотрительница рассеянно кивнула. Управляющий снял с нее плащ и с поклоном накинул его на Дитя.

– Ваша светлость, – поклонился он.

Дитя повела плечами, устраивая его поудобнее, и оглядела себя.

– А его можно будет слегка укоротить?

– Конечно, как пожелаете, ваша светлость.

Дитя повернулась к своей предшественнице:

– Ваша светлость…

Та покачала головой:

– Теперь ко мне больше не нужно так обращаться.

– Простите, я по привычке. Только хотела уточнить: а мне обязательно выходить сейчас замуж?

– Нет, если не хочешь. Можешь сделать это позже или вообще не делать. Но со временем поймешь, что без этого скучно. Одной скучно.

– Ну, у меня еще есть господин Грин. Вы ведь никуда не денетесь? – обеспокоенно добавила Дитя.

– Я всегда буду с вами, ваша светлость, – ответил управляющий и снова поклонился – точно так, как всегда кланялся баронессе. Похоже, смена хозяек прошла для него безболезненно. Ничто не изменилось ни в его поведении, ни в обращении.

– Хорошо, тогда вы мне все расскажете и поможете освоиться.

Бывшая баронесса в последний раз окинула взором болото, глянула на тянущиеся вдалеке дымки над крышами Бузинной Пустоши, вдохнула полной грудью и медленно побрела вверх по склону, с каждым шагом становясь чуть более согбенной и дряхлой. Никто ее не останавливал.

Когда она была уже наверху, в зарослях мелькнул пушистый хвост. Женщина медленно, с видимым трудом нагнулась, взяла кошку на руки и, прижав к груди, продолжила путь. Вскоре она исчезла из виду.

– Куда она теперь? – спросила Твила у Дитя.

– Не знаю… а, нет, постой, – Дитя запрыгала на одной ножке, прижав голову к плечу и стуча ладонью по уху, как делают, когда внутрь попадает вода. – Я слышу какое-то слово… ш-ш-ш… р-р-р… а-а… аш… точно, Ашерраден! – заявила она уверенно.

– А что там?

Дитя снова стукнула по уху.

– Кажется… кажется, там вкусно пахнет, или вроде того. Представляешь, у меня в голове теперь звучат голоса. Неужели она их тоже постоянно слышала? Это можно как-то на время отключать, господин Грин?

– Да, ваша светлость.

– Хорошо, – успокоилась Дитя и снова повернулась к Твиле и мастеру: – Мастер Блэк, вы выглядите ужасно усталым. Наверное, всем нам пора.

Твила кивнула, и они двинулись наверх. Пока поднимались, она тронула подругу за руку:

– Дитя, а ты не могла бы еще разочек… – она указала глазами на огонек на том берегу и сглотнула, – пожалуйста, всего на минутку?

Дитя сочувственно покачала головой:

– Прости, кажется, теперь это будет нарушением правил.

Карета действительно ждала новую баронессу на дороге. Дитя предложила подвезти их с мастером до деревни, но Твила отказалась – сейчас ей хотелось не спеша пройтись пешком. Условившись непременно проститься перед отъездом, они разошлись каждый в свою сторону. Твила с мастером – к деревне, а Дитя с Луббертом и господином Кербером Грином[38] – к карете. Плащ волочился за ее светлостью по земле.

Оглянувшись в последний раз, Твила увидела, как управляющий подсаживает Дитя в карету, и услышала:

– Кстати, вы не думали о том, чтобы сменить камзол? Не обижайтесь, этот вам тоже очень идет, но мы могли бы подобрать расцветку повеселее.

– Как пожелаете, ваша светлость. Еще что-нибудь?

– Да, у вас найдутся петушки на палочках?

* * *

Когда обе эти группы оказались на равноудаленном расстоянии, из кустов вышли двое. На первом был расходящийся на животе красный камзол с засаленными манжетами, худую фигуру второго облегал желтый сюртук. Оба посмотрели на дорогу, по которой сейчас шли, держась за руки, две фигуры.

– Если хочешь знать, я вовсе не собираюсь повсюду таскаться за ней только потому, что она в нас верит и никогда про нас не забывает.

– Полностью разделяю твою точку зрения.

– Но херес она оставляла отменный. – Первый довольно похлопал себя по животу.

– Да, – мечтательно добавил второй, – и мясной фарш тоже был ничего.

– И он, – согласился толстяк. – А у тебя что-нибудь осталось с последнего раза?

– Кажется, пара кусочков сыра.

– Отлично, – воодушевился первый и потер ладони. – Давай-ка сюда! Жаль, мышь уже не сможет к нам присоединиться!

В этот момент из кустов раздался писк. А спустя секунду на дорогу выскочил мышь.

Все трое после положенных приветствий устроились на плоском валуне под кустом волчьей ягоды и немедленно претворили идею по поеданию в жизнь.

Эпилог

Гостям, пришедшим в тот день в дом Эмеральды Бэж, в жизни не забыть представшей глазам картины.

К назначенному часу группки надушенных и разодетых дам и господ начали подтягиваться к дому № 1 по Деловому переулку. Первоначальное оживление вскоре уступило место досаде и даже раздражению, когда стало ясно, что хозяйка не торопится им открывать. Она игнорировала вежливое постукивание медным кольцом, не менее вежливое позвякивание в колокольчик и даже более напористые удары трости о ставни.

Вскоре в дверь уже стучали, колотили, звонили и ломились рассерженные и растрепанные гости, чьи наряды стали чуть менее нарядными и чуть более помятыми.

Наконец кто-то догадался приоткрыть дверь – она действительно оказалась не заперта. Вот тут-то гости и поразились до глубины души.

Эмеральда Бэж восседала на кресле-троне, величественная, как королева, но при этом совершенно и абсолютно мертвая. Ее лицо было расцарапано, а оба глаза подбиты. Зато поверх чепца красовался изумительный парик. В руках она держала скипетр и державу. В первом вскоре признали подсвечник, а во второй – голову молодого мужчины.

Когда до гостей все это дошло, раздались крики, визги, несколько дам даже вознамерились упасть в обморок, но быстро одумались, сообразив, что лишат себя таким образом возможности быть в числе первых зрителей и после пересказать подробности всем знакомым леди.

Шум только усилился, когда в одной из комнат была найдена Фуксия Крим, а в салоне – ее сестра Лаванда. Бузинное общество было фраппировано и окончательно сбито с толку. Серые клеточки лихорадочно засуетились под напудренными париками в тщетных попытках найти мало-мальски убедительное объяснение произошедшему. Выдвигались самые разные версии: так, например, говорили, что неизвестный мужчина и есть тот самый убийца, наводивший ужас на окрестности, и что госпожа Бэж ценою жизни пыталась спасти сестер.

Однако эта легенда быстро рассыпалась, поскольку не объясняла, почему хозяйка дома, отхватив злодею голову подсвечником, скончалась сама (отстаивавшие эту версию дамы заявили, что обладавшая мягким и кротким нравом Эмеральда умерла от разрыва сердца, осознав, что на ее руках теперь кровь, пусть и такого монстра). Другие настаивали, что юноша был не кем иным, как некогда отвергнутым ею возлюбленным. Услышав о готовящемся приеме и обезумев от ревности, он пробрался в дом и расправился со всеми тремя, после чего, осознав, что не сможет жить без Эмеральды, прыгнул шеей на шпагу. Однако и эту версию отклонили, поскольку было неясно, куда в таком случае делось тело, и как уже отрубленная голова сумела вскочить ей на колени. Не говоря уже о том, что шпагу нигде не нашли. Кто-то в задних рядах обронил, что юноша очень похож на коварного соблазнителя, некогда обманувшего бессчетное число доверчивых дев. Среди его жертв значились некие сестры, жившие в городе N. Якобы обе воспылали к нему страстью, а он раздавал авансы обеим, а когда все вскрылось, бесследно исчез, оставив девушек с носом. Те потом еще долго горевали и переехали.

В общем, спорили много, а версии выдвигались одна убедительнее другой, но в итоге все сошлись лишь в том, что госпожа Бэж проявила себя настоящей героиней и достойна того, чтобы быть увековеченной в памятнике на центральной площади Бузинной Пустоши. Беспорядок, царивший в доме, свидетельствовал о том, что она дорого продала свою жизнь. В общем шуме дама в пышном кринолине тихонько шепнула своей подруге:

– Глядите, сколько варенья на полу! А говорила, одну баночку на год растягивает…

Потом кто-то крикнул «расступитесь!», и вперед протиснулся мужчина в голубом пиджаке и с огромным серым бантом-бабочкой на шее. Им оказался господин Бромс. Осмотрев жертву, он сообщил собравшимся, что госпожа Бэж жива – просто подпала под удушающее действие чрезвычайно мощного яда на основе вытяжки из земноводного «Тираножабус Леталис»[39] и может пребывать в таком состоянии еще долго.

Накануне она пришла в аптеку за вышеозначенным ядом, объяснив, что в ее доме завелись огромные крысы, прямо-таки размером с человека, и что она опасается за сохранность своего наряда ввиду предстоящего званого обеда. Она особенно настаивала на чудовищных размерах, утверждая, что обычные средства здесь не помогут. Ее описаниям господин Бромс, разумеется, не поверил, посчитав, что госпожа Бэж, как и все леди, преувеличивает, воображая крыс размером едва ли не с динозавров. Тем не менее со вниманием отнесся к ее пожеланию и снабдил соответствующим средством в пузырьке в черно-желтую полоску, предупредив, что наносить его следует исключительно в перчатках, а наутро непременно спрыснуть наряд нейтрализатором, и лишь после этого надевать.

Еще немного погалдев и позаботившись о Лаванде и Фуксии, гости разошлись. Об Эмеральде тоже не забыли.

В редеющей толпе одна дама обратилась к другой:

– Так что же, получается, госпожу Бэж задушила жаба?

– Выходит, что так, – растерянно подтвердила вторая. – Ну надо же, кто бы мог подумать: такая утонченная леди, а едва не скончалась от банальной жабы…

– Леди? Хм-м…

Они развернулись и разошлись в разные стороны, но в головах обеих уже зрело одно и то же зерно сомнения.

Эмеральда Бэж очнулась через две недели, но так и не раскрыла тайны о том, что произошло тем вечером. День ее приема действительно вошел в историю, правда, не всемирную, а лишь Бузинной Пустоши. Хотя, к сожалению, в несколько ином свете, чем ей бы того хотелось. С тех пор многие поколения бузинцев вспоминали его в таких терминах, как «Кровавое пиршество госпожи Бэж» или «Кровавая вечеринка у Эмеральды» (последняя фамильярность ее бы особенно покоробила, но Эмеральда уехала из Пустоши, и никто не знал куда). Ею даже пугали маленьких детей, когда те не слушались, угрожая, что за ними явится Красная леди с головой мужчины. После этого малыши и пикнуть не смели.

Памятник ей тоже возвели, и все считали парик самой удачной его частью. Им продолжали восхищаться еще многие века – даже тогда, когда забыли имя самой героини.

Но все это было потом. А в тот день все были слишком взбудоражены произошедшим, обсуждая новости снова и снова.

Плюм вернулся в трактир совершенно подавленным. Мало того что все возложенные на Эмеральду планы рухнули из-за произошедшего, так еще и одолевала досада из-за впустую потраченных денег. И куда теперь прикажете девать все эти тряпки?!

Он поднялся наверх и едва успел зайти в свою комнату, как дверь позади него с грохотом захлопнулась. Плюм подскочил чуть не до потолка и обернулся. Рядом с закрытой дверью стояла Сангрия, поигрывая скалкой. Возле нее в угрожающей позе замер Хрякус, вперившись в него хитрыми глазками.

– Откуда это ты такой расфуфыренный идешь, а, Плюмчик? – Скалка смачно впечаталась в ладонь.

– Так это, то самое… потому что… вот оно как…

– Не смей мне врать! – рассвирепела Сангрия. – И даже не вздумай отпираться! Я все знаю – про тебя и твоих профурсеток!

Плюм так опешил, что не нашелся с элементарным ответом, не говоря уже о вранье. Он-то всегда думал, что очень ловко заметал следы любовных похождений. Настолько ловко, что девицы сами приходили к мудрому решению скрыться с глаз долой, когда понимали, что он к ним охладел.

Сангрия ткнула в него скалкой:

– Заруби себе на носу, Плюмчик, ты мой и только мой. И я не позволю ни одной из этих вертихвосток встать между нами!

Плюм перевел взгляд на мраморную скалку, на ухмыляющуюся морду Хрякуса, на острые кривые клыки, и до него вдруг дошло:

– Значит, они… все они… – Он никак не мог докончить фразу, только беспомощно тыкал в Хрякуса.

– Да, – сурово кивнула Сангрия. – И это меня-то ты вздумал провести? Да я знаю тебя как облупленного!

Плюм все еще не мог оторвать глаз от пасти Хрякуса:

– Что же, все-все: Елена, Дидона, Мессалина, Рукаэль, Лукреция…

Сангрия, кивавшая после каждого имени, внезапно нахмурилась:

– Лукреция? Кто такая Лукреция?

– Никто-никто, – пролепетал Плюм.

– Смотри у меня, Плюмчик, я тебя люблю, но даже мое терпение небезгранично. Еще один такой фокус и…

– Ну что ты, пусечка, – попытался подольститься Плюм. – Ты же знаешь: все это блажь, и ты у меня одна!

Сангрия поджала губы и, не поворачивая головы, велела:

– Хрякус, голос!

Огромная туша разинула клыкастую пасть и огласила трактир таким ревом, что от него подпрыгнули кружки на первом этаже, а с потолка посыпалась побелка.

В этот момент Плюм пожалел, что не надел бриджи более темных тонов.

– Запомни, Плюмчик, я твоя судьба, и от меня ты убежишь только ногами вперед! – заключила Сангрия, распахнула дверь и гордо выплыла из комнаты. Хрякус потрусил вслед за хозяйкой. На пороге обернулся и злорадно хрюкнул.

А Плюм стоял, пораженный до глубины души: какая царственная походка, какой изощренный ум! Ну, Сангрия, ну темперамент! Все-таки он парень не промах – такую бабу когда-то отхватил!

Сангрия же спустилась вниз и едва успела вернуть скалку на место, когда в дверь трактира постучали, и внутрь бочком протиснулась госпожа Хэт. Вид у нее был самый жалкий и униженный. Она в одночасье лишилась всех своих клиенток (всех трех). К тому же по деревне пополз слушок про некую мастерицу, покупавшую для париков волосы жертв чумы. Поговаривали даже, что подобная экономия на материалах привела к исчезновению с лица земли одной небольшой деревушки. В общем, из-за всех этих несчастий и грязных слухов лавку пришлось закрыть.

Эприкот робко подошла к стойке, где протирала кружки хозяйка.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте, дорогая, уж не господина ли Плюма вы ищете?

Эприкот тут же прониклась симпатией к этой приветливой женщине. И неважно, что руки у нее в какой-то дряни.

– Нет. Я просто слышала, что место подавальщицы еще вакантно, и хотела бы предложить свою кандидатуру.

– Конечно, дорогая, – хозяйка поставила кружку на полку, обошла стойку, подняла крышку с одной из плетеных корзин и протянула ей печенье с изюмом. – Угощайтесь, дорогая.

Эприкот совершенно растаяла от такого приема.

– Спасибо, и, позвольте заверить, я буду стараться изо всех сил!

* * *

К вечеру с последними сборами было покончено. Когда Твила спустилась вниз, Эшес как раз защелкивал замки на саквояже. Рядом стояла котомка с провизией.

– Готова?

– Да.

– Давай-ка поменяем повязку перед дорогой.

Она положила вещи на пол и повернулась спиной. Эшес еще утром вынул остававшиеся осколки стекла и обработал раны, но путь предстоит неблизкий, лучше освежить. Он приспустил платье, осторожно снял старую повязку, потянулся за мазью и оторопел.

– Твила…

– Да, что случилось? Почему у вас такое лицо?

Вместо ответа Эшес подставил ей зеркало. Она бросила в него недоуменный взгляд и тоже застыла. Плечо было совершенно чистым. Вернее, оно было сплошь изрезано и поцарапано, но… метка исчезла.

– Ее больше нет… – неверяще прошептала она.

– Нет, – подтвердил мастер Блэк.

Твила повернулась и крепко его обняла.

Через пять минут, окинув в последний раз взглядом дом, она поудобнее перехватила узелок и направилась к выходу.

– Идете?

– Да, кое-что забыл в операционной. Ты пока открывай ворота, сейчас догоню.

Твила кивнула и вышла. Ланцет уже ждал снаружи. Когда дверь за ней закрылась, Эшес сунул руку в углубление в стене рядом с очагом и достал прямоугольную бутыль из темно-зеленого стекла. Уже потянулся, чтобы положить ее в сумку, и замер. Покрутил в руках, провел по граням и вернул на место. Потом закинул за плечо котомку, подхватил саквояж и вышел из дома, тихонько притворив дверь.

* * *

У выхода из деревни их поджидала Роза.

– Можно вас?

Эшес кивнул, поставил сумки на дорогу и подошел к ней.

– Уходите? – спросила она, глядя в землю.

– Да… но я рад, что нам представился случай попрощаться. Я заходил в бакалею, однако не застал тебя.

Она кивнула:

– Я знаю…

А потом подняла глаза и легонько дотронулась до его разбитой губы, провела пальчиком по распухшему носу, но тут же опомнилась и отдернула руку.

– Прости меня, Роза… прости за все.

– Мне нечего вам прощать. А вы… простите меня за те слова. Я их в сердцах сказала, и… – Тут она глубоко вдохнула и докончила, отводя взгляд: – Будьте счастливы.

Эшес взял ее руку и накрыл своей:

– Спасибо, Роза. И ты будь счастлива.

Она постояла так немного и тихонько высвободилась. Твиле она просто кивнула:

– Перед тобой я извиняться не буду. Просить прощения нужно искренне, а я сейчас этого не смогу. Может, когда-нибудь, если свидимся.

– Прощай, Роза.

Та снова кивнула, потрепала Ланцета за ухом и повернула обратно в деревню.

Эшес подхватил сумки, и они продолжили путь.

Заглянули в последний раз на болото, попрощаться с огоньком, и к Валету с леди Мадлен. Твила принесла им букетик цветов, но дверь склепа оказалась заперта. Безуспешно подергав кольцо, она закрепила в нем цветы и вернулась к мастеру.

Дитя подобрала их на полдороге, и на этот раз они не стали отказываться от поездки. Твила сразу отметила изменения: обивка кареты была заменена на более светлую, в мелкий цветочек, а окна распахнулись навстречу дневному свету. Господин Грин сидел рядом неизменным приложением. Вместо черного камзола на нем был аквамариновый, расшитый серебристыми звездочками, а старомодный парик уступил место более современному, укороченному. Во всем остальном он ничуть не изменился. Тут же на сиденье, болтая ножками, грыз леденец Лубберт. На нем была новая бархатная шапочка и аккуратные ботиночки. Похоже, он чувствовал себя лучше, потому что поздоровался с мастером и Твилой.

– Ему лучше, и так становится день ото дня, – подтвердила Дитя, словно прочитав мысли Твилы.

Она доставила их с мастером до выезда из долины:

– Все, дальше ехать не могу.

Они выбрались из кареты, и Твила крепко обняла подругу:

– Спасибо за все, Дитя, и… присмотри за ней, хорошо?

Та сразу поняла, кого она имеет в виду.

– Конечно! Можешь быть спокойна.

– А я смогу видеться с ней во сне или как-то еще?

– Только если она сама к тебе придет, – мягко ответила Дитя. – У нее же нет имени, и ты не сможешь ее позвать. Но обещаю что-нибудь придумать к нашей следующей встрече. Ты ведь в любой момент можешь прийти ко мне в гости, – добавила она уже громче, – и помни, что для этого тебе вовсе не обязательно совершать что-то ужасное. К вам это, конечно, тоже относится, мастер Блэк.

– Спасибо, Дитя, но, надеюсь, ты не обидишься, если в ближайшие годы я воздержусь от визитов в Бузинную Пустошь. Или вообще воздержусь от них.

Дитя понимающе кивнула:

– Конечно.

– А что насчет вчерашнего вечера? – шепнула Твила. – Мастер ведь теперь знает про тебя, болото и это место…

– О, об этом не волнуйся. Он запомнит ровно столько, сколько люди обычно запоминают без необходимости объяснять это чудом. И решит, что все остальное – последствия усталости и ударов по голове.

– А, вот еще. – Твила незаметно протянула ей узелок с деньгами за волосы – он так и дожидался ее возвращения на столе. Ей ничего не хотелось отсюда брать. – Распорядись ими по собственному усмотрению.

Подруга заглянула внутрь и кивнула:

– Поставлю на площади новый насос.

– Я буду скучать, Дитя.

– И я буду, Твила!

Помахав пассажирам кареты и кинув прощальный взгляд на деревеньку, они с мастером двинулись вверх по дороге. Светило мягкое вечернее солнце, и ветер с шелестом гладил придорожные кусты. Не будь они сейчас так поглощены радостью, оттого что покидают это место, непременно удивились бы тому, что некоторые из этих кустов трясутся несоразмерно силе ветра, а еще переругиваются и пихаются желтыми и красными локтями и хвостом, стараясь не отставать.

Эшес впервые заметил, как вокруг красиво.

– Куда мы теперь, мастер Блэк?

– Думаю, пора нанести ответный визит Гектору. Он обещал достать меня из-под земли, если не одумаюсь и не явлюсь к нему в течение года. А если я кого и боюсь, так это его. Ты ведь не против побывать в столице?

– Ничуть. Куда вы, туда и я.

– Кстати, мне кажется или твои волосы были немного длиннее?

– Ну, разве что слегка…

– А зачем остригла?

– Вам не нравится?

– Да нет, нравится. Так и для головы полезнее.

– Мастер…

– Да?

– Спойте для меня.

– Ни за что!

– Пожа-а-а-луйста!

– Нет, и точка.

– Я даже могу заткнуть уши и отвернуться, если хотите.

– Ну, ты сама напросилась…

Эшес набрал в грудь побольше воздуха и запел:

Я однажды проснусь, а вокруг мир другой,

Светел, чист, бесконечно прекрасен,

А на троне высоком – царица любовь,

А на меньшее я не согласен.

Под хрустальным мостом реки чистой воды,

И никто над цветами не властен,

И не дерево счастья, а счастья сады,

А на меньшее я не согласен…[40]

Примечания

1

В. Скотт. Замок семи щитов. Пер. М. Донского. – Здесь и далее прим. авт.

2

Незаконнорожденных младенцев хоронили под церковной папертью.

3

«Дура обыкновенная» (лат.).

4

Рассказчик народных сказок, былин.

5

В прежние времена люди верили, что причина глупости, слабоумия и безумия – застрявший в голове камень.

6

В. Скотт. Владыка огня. Пер. В. Бетаки.

7

1 фут равен 30,48 см.

8

Моряки дарили оставшимся их ждать скалки из цветного стекла, которыми нельзя было раскатывать тесто. Если скалка трескалась, это сообщало о кораблекрушении.

9

Карточная игра для двух игроков.

10

Роковая женщина (фр.).

11

Аристократический сорт черного чая.

12

Обруч или цепочка с жемчужиной или каким-то драгоценным камешком-подвеской, спускающимся на середину лба.

13

Баллада «Леди Говард». Пер. Е. Коути и Н. Харса.

14

Выделанная кожа.

15

Легкая плотная ткань для верха обуви и обивки мебели.

16

Перчатки без пальцев.

17

Удлиненному.

18

Песня безумной Мадлен.

19

Песня безумной Мадлен.

20

Особый вид эльфов, сродни гномам; им приписывают подшучивания над людьми – например, в ответ на пренебрежительное отношение.

21

49 см.

22

Высокосортная и плотная.

23

Первая леди Бузинной Пустоши.

24

Украшение в виде фигуры на носу парусного судна.

25

Учение Галена.

26

Решетка для жарения.

27

Алкогольный коктейль.

28

Ибн Сина (измен.).

29

Не путать с Вателем! Ватель – королевский устроитель торжеств. Из-за задержки с доставкой свежей рыбы во время подготовки одного праздника он, решив, что торжество сорвано, а сам он отныне покрыт несмываемым позором, покончил с собой, пронзив сердце шпагой. Фатель в аналогичной ситуации сперва отрубил себе пальцы и только потом покончил с собой.

30

Лекарство.

31

Три грайи: Дрожь, Тревога, Злоба.

32

Баллада «Трагедия Дугласов». Пер. С. Маршака.

33

В отличие от врачей, хирурги не получали специального образования и занимались делами, браться за которые врачи считали ниже своего достоинства, вроде прижиганий, кровопусканий и т. д.

34

«Дозволенные речи» при наступлении утра заканчивала некая дочь визиря из «Тысячи и одной ночи».

35

«Эшес Блэк» в переводе означает «Черный Пепел».

36

Украшение из материи или кружева, которое женщины накалывали на прическу.

37

Морская рыба.

38

«Кербер», или «Цербер», – трехголовый пес, охраняющий вход в нижний мир. Отсюда и трехголовый набалдашник на трости господина Грина.

39

«Тираножабус Леталис» получается в результате скрещивания жабы и «зеленоглазого монстра» (также известного как «монстр ревности»).

40

Н. Носков. «А на меньшее я не согласен».

Content

Варя Медная, Алена Савченкова
Болото пепла

Пролог

Глава 1. О странном особняке и его еще более странных обитателях

Глава 2, в которой день заканчивается совсем не так, как рассчитывал Эшес

Глава 3. О том, как нелегко бывает найти работу

Глава 4, в которой бередятся раны

Глава 5, в которой Твилу облапошивают

Глава 6, в которой болото пахнет печеньем

Глава 7. О важности свечных огарков и розах с шипами

Глава 8. Об утонченных манерах, купидончиках и пропавших женщинах

Глава 9, в которой сестра оказывается права

Глава 10, в которой Твиле предлагают исполнить любое желание

Глава 11. О разного рода несправедливостях, откровенных разговорах и трудностях мышиного бытия

Глава 12. О мезальянсах и грубости в отношении дамы

Глава 13. О странностях любви и тайных встречах под луной

Глава 14, в которой Твила сначала теряет, а потом снова находит работу

Глава 15. Про неприятные встречи

Глава 16, в которой Твиле сначала ужасно страшно, а потом ужасно стыдно

Глава 17. О том, что иногда случается, когда целуешься с незнакомцами

Глава 18, в которой Охра плачет, а мастер кричит на Твилу

Глава 19, в которой мастеру угрожает смертельная опасность

Глава 20. О хлопотах, приятных и не очень

Глава 21. Дом, из которого хочется бежать

Глава 22. О заманчивых предложениях и страшных сказках перед сном

Глава 23. О том, откуда на луне пятна

Глава 24. Ода волосам

Глава 25, в которой Твила полагается на безумца и проклинает все сказки мира

Глава 26, в которой многое открывается, переворачивается и ломается

Глава 27. Про разбитые носы и сердца

Глава 28. Про последние почести и свой ритуал

Глава 29, в которой что-то затевается

Глава 30, в которой все летит в тартарары

Глава 31. Про напряженные нервы и воплощенное совершенство

Глава 32. Про сокрушительную силу любви

Глава 33. Про ценности и цену

Эпилог

Примечания