Андрей Дышев

Игра на выживание

Андрей Дышев

* * *

Глава первая. Замечательная пара

Ревность моя избирательна, без подпитки убойными фактами она обязательно зачахнет и увянет, как ковыль в заснеженной степи. И я бы обязательно забыл о той странной встрече на Эльбрусе, если бы за ней не последовала целая полоса тяжелейших испытаний, выпавших на нашу с Ирэн долю. Позже я часто думал о том, как развивались бы события, не прими мы участие в соревновании? Сколько бы пролилось крови, сколько было бы изломано человеческих судеб?

Это был конец марта – самое замечательное время в горах, когда солнце, уже по-летнему сильное, очистило от снега обширные поляны на южных склонах; и проталины покрылись цветочным ковром; и горнолыжники начали неудержимо стаскивать с себя ненавистные комбинезоны и свитера, а самые смелые обнажились до купальных костюмов; и трассы, нестерпимо светлые, на которые смотреть без очков – настоящая пытка, всё больше напоминали знойные тропические пляжи с сахарно-белым песочком. Вот в такую чудесную пору мы с Ирэн приехали к подножью Эльбруса, чтобы отдохнуть недельку от изрядно поднадоевшего нам детективного агентства, тем более что мы уже второй месяц сидели без мало-мальски серьезных заказов, и совсем скисли от тоски и хронического безденежья.

Мы отдыхали на полную катушку, с утра до обеда шлифуя лыжами склоны, а ближе к вечеру совершая рейды по многочисленным кафе и шашлычным, напропалую знакомились с местными кабардинцами и балкарцами, литрами пили с ними вино и пели песни. Стерильный горный воздух, напоенный смоляным ароматом сосен, кружил нам головы, но мы с Ирэн оставались коллегами по работе, начальником и подчиненной, и эту форму отношений мы соблюдали свято, не переступая границы дозволенного. Так нам было обоим проще. Не надо было мучительно думать о потаенном смысле случайных слов, брошенных друг другу, мимолетных взглядов и жестов; не надо было разбираться в себе, переживать, сомневаться, задаваться вечными вопросами о любви. Мы были свободными людьми, связанными лишь общей работой, взаимным уважением и солидарностью в выборе кафе или марки вина. Мы жили в одном номере, спали на разных кроватях, легко и без напоминания отворачивались, когда кому-то из нас надо было раздеться и, прежде чем погасить свет, без натяжки и искренне желали друг другу спокойной ночи. Люди, с которыми мы успели познакомиться, принимали нас за мужа и жену, в крайнем случае, за любовников, а мы спокойно и без возмущения принимали их заблуждение и не пытались переубеждать.

Когда мы насытились катанием и шашлыками, то стали искать более острые впечатления. Как раз в эти дни на Эльбрусе проходили международные состязания по скоростному восхождению, и председатель жюри Володя Белиловский – мой давний друг, поэт и романтик – предложил нам с Ирэн помериться силами с альпинистами.

Это была явная авантюра, но мы почему-то согласились. Мы стартовали на вершину Эльбруса в четыре часа утра с ледовой базы Гара-Баши вместе с двумя десятками спортсменов. Азарт пришел к нам в районе скал Пастухова, когда мы убедились, что без особых усилий оторвались от основной группы. На седловине, откуда до вершины оставалось всего ничего, Ирэн сдалась и начала тихо поскуливать. Ей не хватало воздуха, сил и воли. Она села на жесткий фирн и принялась жалеть свои уставшие ножки и замерзшие ручки. Я затащил ее на вершину при помощи крепких выражений и веревки, и там мы воткнули в снег победный вымпел, крикнули "ура" и даже поцеловались, позируя перед камерой оператора, который снимал наш триумф с борта вертолета.

Ползанье по натечному леднику в поднебесье вымотали Ирэн настолько, что она проспала в нашем номере как убитая двадцать часов подряд. Я не без труда растормошил ее за час до того, как в кинозале должно было состояться чествование победителей с вручением главного приза – яблочного пирога, который Белиловский называл "метр на метр".

– Может, не пойдем? – предложила Ирэн, с мольбой глядя мне в глаза и с трудом отрывая голову от подушки. – Мне кажется, что у меня вместо ног сардельки.

Я не стал возражать, но в наш номер вдруг вломились изрядно подвыпившие немцы, которые заняли второе место, и принялись обнимать меня и Ирэн, которая пыталась закрыться от них одеялом. Пришлось Ирэн в спешке приводить себя в порядок и волочить свои сардельки к пьедесталу почета. Белиловский вручил нам пирог, по своим размерам напоминающий небольшой бильярдный стол. Я тотчас отволок его в бар, где вместе с немцами и венграми, занявшими третье место, стал накрывать праздничную "поляну" для организаторов соревнований, спасателей, спонсоров и особо ретивых болельщиков.

Минут пятнадцать спустя я поднялся в кинозал, где не сразу нашел в толпе Ирэн. Сначала мне показалось, что она окружена поклонниками и принимает поздравления. Но потом заметил, что Ирэн представляла интерес лишь для одного невзрачного человека. Это был невысокий коренастый мужчина лет сорока, с крепкой челюстью и чуть скошенным набок ртом. Его крупная голова с плоским затылком, казалось, под собственной тяжестью ушла в плечи, и потому обнаружить присутствие шеи было решительно невозможно. Лицо его было бледным, явно не познавшим здешнее солнце, отчего можно было сделать вывод, что человек приехал в Приэльбрусье недавно, возможно только сегодня. Одет он был весьма необычно для здешних мест – деловой костюм, остроносые туфли, разве что галстука не было. Мужчина стоял напротив Ирэн, опираясь рукой о стену, будто пытался оградить ее от толпы, которая грозила смять Ирэн словно хрупкий цветок. Он что-то говорил и время от времени озирался по сторонам, при этом вместе с головой двигались и его широкие плечи.

Я подошел к ним и поздоровался. По взгляду Ирэн я сразу понял, что она горько сожалеет, что попалась мне на глаза в непосредственной близости от этого мужчины. На ее щеках сквозь горный загар проступил румянец. Она опустила глаза, взяла меня за руку, отчего я сразу почувствовал впившиеся в мое запястье крепкие ноготки, и скомкано сказала:

– Извините, нам пора.

Но незнакомец, протянув руку, бурно приветствовал меня:

– О-о! Какие люди! Очень, очень за вас рад! Если не ошибаюсь, вы – Кирилл Вацура? Мой друг Белиловский рассказал мне о вас много хорошего. От всей души поздравляю с победой! От всей души! Вы настоящий супермен!

Он крепко сжал мою руку и стал ее трясти. Его кривой рот растянулся в какой-то буратиновой улыбке, губы разомкнулись, и обнажились мясо-красные десна. Незнакомец немного шепелявил и не проговаривал отдельные звуки, но, в целом, я разобрал всё, что он хотел мне сказать.

– Что вы! Какой я супермен! – отмахнулся я. – Людей пугают масштабы Эльбруса, а вообще-то на его вершину может запросто взобраться любой мальчишка. Всё дело в подходящей обуви.

– Не скромничайте! – погрозил мне пальцем мужчина и прищурил один глаз. – Вы необыкновенно выносливый человек. Меня восхищает ваша способность мгновенно привыкать к экстремальным условиям. Ведь вы даже не прошли адаптацию перед восхождением. Я прав?

Мне показалось, что Ирэн напряглась и дышать перестала. Я все еще чувствовал ее ноготки на своей руке. Ее пальцы не разжимались. Можно было подумать, что она находится на приеме у стоматолога, и врач просит ее потерпеть, и подносит тонко свистящий бор к ее оголенной пульпе. Она словно готовилась пережить острейшую боль. На меня же незнакомец не произвел гнетущего впечатления. Напротив, он показался мне приятным, общительным и щедрым на похвалу собеседником.

– Кстати, я даже не представился! – вспомнил незнакомец и с чувством приложил ладонь к груди. – Казимир Лобский. Правда, друзья чаще зовут меня Кротом. Я не стану возражать, если и вы будете меня называть так же.

Откровенно говоря, я не напрашивался к нему в друзья, и не горел желанием называть его Кротом. Я ждал, что он вкратце обрисует мне обстоятельства, при которых произошло его знакомство с Ирэн. Я готов был услышать, что он является соседом Ирэн по дому. Или ее бывшим преподавателем. Не исключено, что Лобский был лучшим другом ее отца. Или мамы.

Но Лобский никак не прояснил этот вопрос и снова крепко пожал мою руку. Ирэн, казалось, уже таяла, как мороженное. Я не смотрел на нее, но физически ощущал ее состояние. Оголенный комок нервов! Она переступила с ноги на ногу, и рифленая подошва ее ботинка слегка отдавила мне пальцы ног. Я не придавал значения ее поведению. Бывает, что мы встречаемся с людьми, о которых у нас сохранились не самые лучшие воспоминания. Наша память хранит то, о чем наш собеседник давно забыл, и потому он расслаблен и искренне радуется встрече, а мы скованы, и в голове навязчиво порхают старые обиды.

– М-да, замечательная пара, – мурлыкал Лобский, переводя взгляд с меня на Ирэн и обратно, словно кот, который через стекло витрины разглядывает мясные деликатесы. – От всей души рад за ваши успехи… от всей души… – Он прошелся скользящим взглядом по серебряному комбинезону Ирэн. – Годы уходят, всё равно, что песок из колбы, а ты совсем не меняешься… Разве что немножко поправилась…

– Извините, – не выдержала Ирэн и настойчиво потянула меня к выходу. – Мы должны идти, нас ждут…

– Еще минуточку! – заторопился Лобский и, тронув меня за локоть, обратился ко мне: – Только один вопрос! Вы, надеюсь, уже слышали про "ГОС"?

– Про что? – не понял я.

– Ага, – кивнул Лобский. – Значит, не слышали. Это очень странно. Вы с вашими способностями должны стоять в первых рядах участников "ГОСа". Ведь вы потенциальный фаворит… Почему вы так удивляетесь? Это ваше предназначение, ваша стихия…

– Я не знаю, о чем вы говорите, – напомнил я.

– "ГОС" – это аббревиатура, – пояснил Лобский, – которая означает "Гейм Оф Сарвайвл", то есть, "Игра на выживание". Грандиозное телевизионное шоу. О нем сейчас пишут все газеты…

Тут очень кстати рядом с нами появился Белиловский. Он сверкнул бронзовой лысиной, уколол мою щеку своей жесткой бородкой и принялся меня отчитывать:

– Кирилл! Ну, в чем дело? Народ ждет! Народ, можно сказать, уже стонет!

Лобский, отступив на шаг, принялся вполголоса извиняться перед всеми сразу. Самое время было забыть об этом человеке, выбрать в качестве путеводного маяка лысину председателя жюри и гордо прошествовать за ней в банкетный зал, но все же я, чувствуя на себе пристальный и выжидающий взгляд, не выдержал и оглянулся.

– Еще увидимся! – тотчас крикнул Лобский, вскидывая руку, и перевел взгляд на Ирэн, желая убедиться в том, что она эти слова услышала и правильно их поняла.

Мы неплохо пошумели в баре, и я забыл бы об этой мимолетной встрече, если бы не поведение Ирэн. Она тоже смеялась, глядя на то, как дурачатся немцы, изображая подъем по леднику, охотно поднимала бокал после всякого тоста и самолично взялась резать призовой пирог, и все же я не мог не заметить, каких усилий ей стоило самообладание. Время от времени я ловил ее короткие взгляды, которые она украдкой кидала на меня, будто хотела догадаться, о чем я сейчас думаю и каково мое внутреннее состояние, и мне казалось, что ее глаза наполнены беспросветной тоской и болью.

В самый разгар банкета я, нарочно оказавшись рядом с Белиловским, как бы между прочим спросил его, что он может мне рассказать о своем друге по кличке Крот. Председатель жюри – кстати, абсолютный трезвенник – долго не мог понять, про какого Крота я говорю, и лишь когда я обрисовал ему коренастого мужчину, донимавшего нас своими разговорами в кинозале, он вспомнил.

– Какой же он мне друг? Я его совсем не знаю. Он крутился около судей во время восхождения и расспрашивал про участников.

– И давно он здесь?

– Кажется, вчера приехал… Да, вчера. Как только вы стартовали, так он здесь и появился. Знаешь, на что я обратил внимание? По-моему, он очень богатый человек. Во всяком случае "Мерседес" у него совершенно роскошный. За все время, пока я здесь работаю, подобных машин в Приэльбрусье не видел… А что с Ирэн? Сегодня она неважно выглядит.

Я ответил, что она все еще не оправилась после восхождения, и вернулся на свое место. Я выпил еще пару бокалов вина, причем один из них – на брудершафт с экспансивной журналисткой из какой-то спортивной газеты, и только после этого заметил, что моя подруга куда-то пропала.

Я нашел ее в нашем номере. Ирэн сидела в кресле и смотрела телевизор. При моем появлении она не шелохнулась и даже не повернула головы. Я присел на подлокотник и опустил руку на ее плечо.

– Что с тобой? – спросил я.

– Иди и обнимайся со своей корреспонденткой! – вдруг необычайно зло выкрикнула Ирэн, скидывая мою руку со своего плеча.

Это было что-то новое. Кажется, первый раз в жизни Ирэн устроила мне сцену ревности. Чего-чего, а этого я от нее не ожидал.

Эмоции вспыхнули во мне как ржаной сноп от горящей спички. Я вскочил с кресла и подошел к окну. Вершины гор, еще освещенные заходящим солнцем, полыхали, словно угли в гигантском камине. На сосновый лес опускался голубой туман, похожий на невесомую шелковую накидку. Ледник цвета изумруда притаился на дне глубокой седловины, и из его недр исходило холодное мерцающее свечение. Какая красота! Какое величие! Разве можно ругаться в этом божественном месте?

Я успокоился, легко погасив в себе вскипевшую обиду. Ее ревность – всего лишь прикрытие. Всего лишь отчаянная попытка скрыть от меня нечто такое, что представлялось Ирэн ужасным. Я видел, каких усилий ей это стоило. На место угасшей обиды пришла жалость. Я поставил стул напротив Ирэн и сел на него. Покачивая ножкой, Ирэн продолжала делать вид, что смотрит телевизор. Я хотел спросить, что за тип этот Лобский, но не спешил это делать. Ирэн не могла не знать о моем естественном любопытстве, и должна была как-то прояснить ситуацию. Впрочем, использование в этом случае слова "должна" было неуместным. Ирэн мне ничего не должна. Если она захочет, то расскажет сама. А нет – я спрашивать не буду.

Ирэн не захотела ничего рассказывать. Мы сидели в напряженном молчании. Я – уставившись на Ирэн, а она – на телевизионный экран. Упрямое молчание в подобном случае – признак неважный. Если человек молчит, то можно предположить, что он не хочет лгать, но сказать правду тоже не может, ибо эта правда имеет неприглядный вид.

Глава вторая. Как завоевать мужчину?

На следующее утро Ирэн старалась вести себя так, словно ничего не произошло. Она как прежде была весела и беззаботна. Сначала приготовила кофе, потом «выстрелила» мне в лицо пеной для бритья, а когда я, ослепший, склонился над рукомойником, незаметно повернула рычаг душа. В общем, я искупался прямо в одежде под аккомпанемент нервно-заливистого смеха Ирэн. Я охотно включился в эту игру, и в свою очередь сунул Ирэн под душ прямо в халате. Я видел, что она изо всех сил старается забыть вчерашнюю встречу с Кротом как дурной сон, и я как мог помогал ей это сделать. Ее прошлая личная жизнь была для меня закрытой зоной, и я вовсе не стремился взломать замки. Зачем мне знать то, что Ирэн предпочитает скрывать? Зачем усложнять и портить наши отношения, если они пока еще устраивают меня? Мне ровным счетом наплевать на то, кем для Ирэн был этот Крот – хоть любовником, хоть мужем. Я-то не собираюсь жениться на Ирэн!

Я надеялся, что встреча с Лобским быстро выветрится из памяти Ирэн, но этого не произошло. Когда мы, взвалив зачехленные лыжи на плечи, вышли на улицу, в душе Ирэн снова поселилось беспокойство. Я подмечал, как она украдкой озирается по сторонам, словно подсознательно ждет выстрела в спину, или вдруг мысленно улетает в мир своих воспоминаний и перестает слышать меня и понимать, о чем я говорю. Ирэн думала, что я ничего не замечаю, а я старательно поддерживал в ней это заблуждение. Но когда на вопрос о том, какую трассу она сегодня предпочитает, Ирэн ответила, что не голодна, я не выдержал и мягко упрекнул ее:

– Ты меня совсем не слушаешь. О чем ты все время думаешь?

Ирэн заметно смутилась. Корчить передо мной дурочку она не стала, просто замкнулась в себе, не пытаясь уже играть и лицемерить. Мы даже не пошли на подъемник, кинули лыжи на снег и сели на деревянного дракона, охраняющего детскую площадку. Настроение у Ирэн упало окончательно. Мы долго молчали. Она безостановочно курила. "Сейчас она всё расскажет", – подумал я, но ошибся.

– Тебе не дают покоя мысли об этом человеке? – спросил я.

– Мне здесь надоело, – ответила Ирэн глухим голосом и кинула окурок в снег. – Я хочу домой.

И она опять отгородилась от меня глухой стеной. Я видел, как мучается Ирэн и, сочувствуя ей, искал лекарство от ее странной болезни. По поведению Ирэн можно было сделать вывод, что встреча с Кротом ее здорово испугала. Видимо, до того, как я к ним подошел, Крот успел сказать Ирэн нечто такое, что привело ее в замешательство. Я готов был навскидку назвать полсотни различных причин, по которым человеку можно быстро и надолго изгадить настроение. Допустим, напоминание о долгах. Или о том, что заканчивается срок аренды (дома, машины, дачи, офиса и т. д.). Или сообщение о том, что из тюрьмы вышел твой самый заклятый враг и разыскивает тебя. Или печальная новость от хирурга, который недавно тебя оперировал: по рассеянности он оставил между твоим желудком и селезенкой свой мобильный телефон. Может быть, Ирэн узнала о том, что ее богатая тетушка, проживающая в Канаде, за два до смерти завещала все свое многомиллионное состояние международному фонду защиты животных. Или, к примеру, Крот открыл ей страшную тайну, что мы с Ирэн – родные брат и сестра, и потому никогда не сможем жениться… Каждая их этих новостей запросто могла испортить Ирэн настроение. Но почему она играет со мной в молчанки? Почему не хочет поведать о своих печалях мне, ее самому близкому и надежному другу?

На этот вопрос я мог дать лишь один ответ: Ирэн скрывает от меня факт, который, как ей кажется, выставляет ее в невыгодном свете. Мы возвращались с Кавказа как с похорон.

– Странно, – сказала Ирэн, когда мы подошли к стоянке такси. – Нам сейчас придется расстаться и разъехаться по своим квартирам. А я уже привыкла, что у нас общий дом.

В этой мимолетной фразе мне увиделась угроза своей свободе.

– Это был отпуск, – ответил я, ласково потрепав Ирэн по щеке. – Маленькая сказка, которая, увы, всегда заканчивается. У каждого из нас свой дом и своя жизнь. Так ведь, малыш?

Из аэропорта мы поехали в разных такси: Ирэн к себе домой, я – к себе.

На утро мы встретились в агентстве, и у меня появилась надежда, что теперь всё встанет на свои места. Ирэн пришла в белом костюме, который идеально сочетался с ее бронзовым загаром. Она выглядела бодрой, полной сил и уверенности в себе. Я с облегчением вздохнул. Кажется, она сумела избавиться от тягостных мыслей и переживаний. Я сделал ей комплимент, и мы разошлись по кабинетам.

За неделю в нашем почтовом ящике скопилось целая кипа корреспонденции, и я принялся ее разбирать. Вскоре мне в душу закралось предчувствие, что грядет моя очередь впасть в тоску и депрессию. В стопке писем не оказалось ни одного заказа, зато всевозможных счетов и квитанций было немыслимое множество. Я придвинул к себе калькулятор, но тотчас отшвырнул его. Даже беглого взгляда на цифры было достаточно, чтобы понять: в ближайшее время я должен выложить кругленькую сумму в качестве налогов, коммунальных и прочих услуг. Но самая большая бяка ждала меня в письме от хозяина полуподвального помещения, в котором мы работали. Оказывается, хозяин продал это помещение некоему толстосуму, а тот немедленно взвинтил арендную плату почти втрое и потребовал выплаты денег немедленно. Меня даже холодным потом прошибло от такой скверной новости. На финансовом счету нашего агентства вымирали последние рубли, и никаких серьезных источников дохода в ближайшей перспективе не предвиделось. Конечно, можно было плюнуть на этот подвал и съехать отсюда. Но куда? Пока я найду другое помещение по приемлемой цене, пока сделаю там ремонт, мы растеряем всех своих клиентов и окончательно вылетим в трубу.

Последним в стопке корреспонденции оказалось пухлое письмо в измочаленном конверте без каких-либо обозначений обратного адреса, и во мне уже стал тлеть уголек робкой надежды, что это заказ на частный сыск, но в последний момент я разглядел в правом верхнем углу конверта выведенное корявыми буквами фамилию Ирэн.

– Тебе письмо, – сказал я, зайдя к ней в кабинет, и кинул конверт на стол.

Ирэн очищала от кожуры апельсин, держа его от себя на безопасном расстоянии.

– Хочешь? – предложила она и стала разламывать апельсин. Желтый сок стекал по ее пальцам на запястья. Кабинет наполнился головокружительным запахом, который у меня стойко ассоциировался с Новым годом. Можно было бы сесть с ней рядом и, набивая рот сочными дольками, рассказать Ирэн о наших безрадостных делах, а потом вместе покумекать, где бы раздобыть деньжат. Но я пощадил ее психику, еще не оправившуюся после недавних переживаний, и решил перенести этот разговор на другой день.

Вернувшись к себе, я погрузился в размышления о денежных проблемах и вскоре пришел к выводу, что нет иного выхода, чем прибегнуть к уже опробованному способу, когда-то придуманному Ирэн. Прежде нам легко удавалось договориться с прежним хозяином об отсрочке оплаты, предлагая ему небольшую услугу: мы занимались коммерческим шпионажем в его пользу, выуживая секреты у его конкурентов. Почему бы не предложить такую же сделку новому хозяину?

Я еще раз пробежал глазами по письму, переписал номер телефона на листок перекидного календаря, но в последний момент передумал звонить ему. Во-первых, такие щекотливые вопросы удобнее решать не по телефону, а при личной встрече. А во-вторых, пусть звонит и договаривается Ирэн. Она с успехом делала это раньше, и наверняка опять сумеет договориться. Я кинул маркер на стол и сладко потянулся в кресле. Ну вот, ситуация уже не кажется столь драматической, как несколько минут назад. Мы получим тайм-аут на пару-тройку месяцев. За это время, смею надеяться, я подпишу с клиентами несколько договоров на детективные услуги, мы заработаем деньги и рассчитаемся за аренду. А летом нам не дадут скучать курортники. В очередь встанут у дверей агентства с просьбами проследить за неверными женами, разыскать пляжных воришек или привлечь к уголовной ответственности мошенников с какого-нибудь бульварного "лохотрона".

Я уже был готов позвать к себе Ирэн и поручить ей переговоры с новым хозяином, как вдруг мой чуткий нос, облупившийся под горным солнцем, уловил запах горелой бумаги. Я посмотрел вокруг себя, заглянул в мусорную корзину, дабы найти источник дыма, но ничего не заметил. Подошел к окну, открыл его и втянул носом сырой свежий воздух. Выходит, горит что-то в офисе. Не хватало нам еще только пожара!

Выскочил в коридор. Здесь запах гари чувствовался сильнее. Я заглянул в умывальник, затем в прихожую и кинулся к Ирэн. Распахнув дверь, я едва не закашлялся от густого удушливого смога. Что горит? Я был готов увидеть пламя, жадно пожирающее шторы, мебель и папки с документами, но действительность оказалась совсем не страшной. На подносе для чайного сервиза, стоящем посреди стола, дымилась безобидная горстка пепла, а Ирэн пыталась раскрыть оконные створки, но упрямый шпингалет никак не поддавался, и девушка с отчаянием дергала за ручку.

– Ты что, замерзла? – спросил я, схватил чайник и полил догорающую золу. На поверхности грязной лужицы всплыло несколько обгоревших обрывков разноцветной бумаги.

Ирэн, наконец, справилась с упрямым шпингалетом и распахнула настежь окно. Дым ринулся на волю, словно армия изголодавшейся саранчи на пшеничное поле.

– Я хотела… – пробормотала она. – У меня в столе было много лишнего…

Она взяла со стола поднос и, расплескивая черную воду, поднесла его к мусорной корзине.

– Ты испачкала юбку, – сказал я. – Нет… Ниже! Еще ниже!

Не стоило обманывать себя. Ирэн что-то скрывала от меня. И ее поведение было отголоском того, что случилось на Эльбрусе.

– А, ерунда, – прошептала Ирэн и неловко выплеснула воду с остатками бумаги в корзину. Несколько капель попали на ее белоснежный костюм и расцвели на нем черными кляксами.

Я отобрал у нее поднос и подвел к окну.

– Ирина, что происходит? – спросил я, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Что ты сожгла? Письмо, которое я тебе дал?.. Почему ты не хочешь смотреть мне в глаза?

Она стояла передо мной зажмурившись, почти не дыша, неподвижно, словно манекен в магазине одежды. Совсем рядом шелестел по листьям дождь. Стучали каблуками прохожие. Суетились и чирикали воробьи. Пожилой мужчина с объемным продуктовым пакетом остановилась напротив нашего окна, с неприкрытым любопытством глядя на нас. Ему было интересно – будем мы обниматься или нет. Я закрыл окно. Кабинет проветрился, и в нем стало холодно и неуютно.

Ирэн продолжала стоять посреди кабинета ни жива, ни мертва. Из-под ее век просачивались слезы. Я почувствовал, что теряю терпение. Злость на собственную беспомощность охватила меня. Можно было подумать, что Ирэн заперлась в комнате и оттуда громко взывает о помощи; я стучу в дверь, ломлюсь к ней, но она не открывает, и все продолжает голосить.

Волна удушливой жалости всколыхнулась в моей душе. Я не сдержался, привлек Ирэн к себе и порывисто обнял ее. На какое-то мгновение мне показалось, что стена отчуждения, стоящая между нами, вот-вот рухнет, и, подобно плотине, высвободит лавину эмоций и слез, которые неудержимым покаянием хлынут на нас. И Ирэн уже начала слабеть в моих руках, и уже коснулась лицом моей груди, и уже сделала глубокий вздох, чтобы на одном дыхании рассказать мне всё… Но нет! Она вдруг с мягким упорством высвободилась из моих объятий и сделал шаг назад.

– Ох, Кирилл, – произнесла она, по-прежнему не глядя на меня, качнула головой, коснулась ладонью лба и с усилием улыбнулась. – Дурная привычка – сжигать письма. Это у меня от родителей. Они всегда панически боялись слежки. Даже поздравительные открытки сжигали. И я тоже, чисто машинально. Ты мне не веришь, да?..

Она лгала. Плохо, неубедительно, но эта ложь стоила ей неимоверных усилий. Я понял, что теперь до правды – целый космос, Вселенная, и бесполезно пытаться вызвать ее на откровенный разговор. Был шанс сделать это, но она не решилась. Теперь мне наплевать на ее проблемы! Пусть хоть весь офис спалит – не надо будет ломать голову, где взять деньги на его аренду.

– Действительно, дурная привычка, – сказал я холодным тоном и быстро вышел из кабинета.

Теперь я уже не пытался найти разгадку необычайного поведения Ирэн. Мне надоело это бессмысленное занятие, и я пошел по пути, который не требовал от меня умственного напряжения и терпения: причиной всех ее странности я сделал самого себя. Ирэн на меня обижается. Она мне не доверяет. Я ее раздражаю. Я не устраиваю ее как начальник и… И вообще как мужик! И всё потому, что не веду ее под венец.

Если ей что-то не нравится – пусть уходит! Скатертью дорога! Но ее капризы и слезы больше терпеть не намерен. У меня уже голова распухла от версий и догадок. На-до-е-ло! К чертовой матери агентство! Долой все счета вместе с кабальными условиями экспроприаторов! Да здравствует свобода!

Я сгреб со стола все счета и письма в выдвижной ящик и запер его на ключ. Ключ закинул в сейф, который, в свою очередь, тоже запер. Потом прошелся по кабинету, думая, куда бы засунуть ключ от сейфа. Меня распирало от желания с кем-то подраться. Я скрипел зубами от нестерпимой жажды совершить нелепый и абсолютно бессмысленный поступок, чтобы потом горько сожалеть о нем. На моем пути попался стол, на который я немедленно запрыгнул и тут же стукнулся темечком о люстру. В этот момент в дверях появилась Ирэн. Движения ее были плавные, как у сытой и сонной кошки. Она оперлась одной рукой о косяк, другую опустила на бедро, выгнулась, словно на подиуме, и безупречно улыбнулась мне.

– А что ты там делаешь? – спросила она. – У тебя такой озабоченный вид.

Я хлопал глазами, удивляясь столь разительным переменам в облике и поведении моей милой сотрудницы. Если бы не темные пятнышки на ее костюме, можно было бы подумать, что недавняя сцена в задымленном кабинете мне лишь пригрезилась.

– Хочу воду в плафон залить, – ответил я.

– Воду? Зачем?

– Чтобы согреть чай, неужели не понятно! – буркнул я и спрыгнул со стола.

Как она владела собой! Я не мог не восхититься Ирэн. Почему-то именно сейчас она показалась мне неотразимо красивой. Может быть, из-за ее прекрасных глаз, бездонно заполненных тайной и упоительным блеском?

Она поправила прядь волос, выбившуюся из-под заколки, и подошла ко мне. Легкая, тоненькая, почти невесомая. Но сколько в ней чувств, эмоций и затаенных мыслей! Целая планета! Некоторое время я нее мог шелохнуться, и все стоял в шаге от нее и рассматривал ее лицо. Теперь она не опускала глаза, и подбородок держала высоко и гордо. Высокий открытый лоб отливал бронзой. Маленький кукольный носик был слегка вздернут кверху, будто тем самым тоже заявлял о своем норове. В позе Ирэн мне виделась вызывающая храбрость и открытость опытной стриптизерши. На, мол, смотри на меня, рассматривай мои глаза – мне нечего стыдиться, я ни в чем перед тобой не виновата, и совесть моя чиста.

– У нашего офиса новый хозяин, – брякнул я. – Он в три раза увеличил стоимость аренды…

У меня в горле вдруг засаднило, и я закашлялся, отошел от Ирэн и грохнулся в свое кресло. Красивая баба на работе – это уже плохая работа. И что она светит на меня своими очаровательными глазками? Я говорю о беде, свалившейся нам на голову, а она своим внешним видом заставляет меня задуматься о неизбежности весны и любви.

– В три раза? – спокойно, даже равнодушно переспросила Ирэн, словно речь шла о подорожании лангустов в ресторанах Таиланда.

– А денег у нас нет, – добавил я, зачем-то вынимая из нагрудного кармана портмоне и заглядывая в него.

– Где же их взять?

– Позвони новому хозяину, – произнес я, абсолютно уверенный в том, что Ирэн откажется, – и скажи, что если он отсрочит выплату на три месяца, то мы безвозмездно соберем для него сведения любого характера.

– Любого? Так и сказать – любого?.. Хорошо, – согласилась Ирэн. – По какому номеру звонить?

Кажется, в агентстве воцарялась прежняя деловая обстановка. Ирэн снова стала исполнительной и сообразительной сотрудницей, какую я знал и ценил уже второй год. Вот только эта странная улыбка, блуждающая на ее перламутровых губах! О чем она сейчас думает? Чему радуется?

– Вот письмо… – буркнул я и с озабоченным видом стал дергать выдвижной ящик, пытаясь его открыть. Ящик не открывался, потому как несколько минут назад был заперт лично мною, и тогда я принялся разряжать свои нервы на ручке. В конце концов, она оторвалась. Я швырнул ручку в мусорную корзину и только тогда вспомнил, что переписал номер на лист календаря. Я в сердцах выдрал его и протянул Ирэн, стараясь не встретиться с ней взглядом.

Она взяла письмо двумя пальчиками и, не глядя, опустила его в сумочку. Щелк! Золотые замочки закрылись. На тонком пальце Ирэн сверкнуло колечко в виде ивовой ветви с александритом. Ирэн очень медленно поправила тонкий ремешок сумочки на плече, как если бы это была бретелька сарафана, и девушка не спешила, позволяя мне любоваться ее прелестным обнаженным плечиком.

– Еще будут поручения?.. Кирилл, какой-то ты сегодня рассеянный.

– Всё! Больше ничего!

Пусть быстрее уходит с глаз моих долой! Завалила меня ребусами и ухмыляется. Я хочу побыть один. Я хочу разобраться в себе. Может, в самом деле, я виноват в том, что происходит с ней? Может, я отупел на этой работе и перестал следить за собой? Может, у меня уже вместо лица рыло приамазонского тапира?

– Я могу идти?

Она что, издевается надо мной? Как солдат первого года службы!

– Да! – громче повторил я. – Ты свободна!

– Я это знаю, – ответила Ирэн, повернулась и грациозной походкой вышла из кабинета.

"Что она знает? – с опозданием подумал я, когда раздался хлопок входной двери. – Знает, что свободна? На что она намекает?"

Я еще долго сидел за столом, рисуя на листе бумаги квадратики и кружочки. Потом превратил квадратики в дома, а кружочки – в людей. Над одним из кружочков я усердствовал особенно. Сначала обозначил округлую головку, затем добавил вытянутый, как у утки, нос, пририсовал овальное тельце, на которое посадил две короткие лапки с крупными крепкими пальчиками. Хотел пририсовать глаза, но передумал: у этого зверька глаз не бывает. Внизу подписал: "Крот Лобский".

Налюбовавшись вдоволь на это высокохудожественное творение, я в сердцах сплюнул, скомкал лист и отправил его в корзину. В кабинете Ирэн зазвонил телефон. Не торопясь, я встал из-за стола и вышел в коридор. Шел нарочно медленно, придирчиво оглядывая ковролин – добросовестно ли его пропылесосила уборщица? Обычно Ирэн звонили ее многочисленные подруги, с которыми мне совсем не хотелось общаться. После разговора с ними мне приходилось долго приводить свои растрепанные мысли и чувства в порядок. Разве можно сохранить самообладание, услышав в трубке нежный и томный шепот: "А будьте добры Ирэн… Ах, она вышла? Какая жалость! Простите, а с кем я говорю? С ее начальником? Господи, был бы у меня такой начальник, с таким обаятельным и сексуальным голосом! Повезло же Иришке! Скажите, а вы сегодня вечером очень заняты?" И в том же духе. Я никогда не передавал содержание подобных разговоров Ирэн, щадя ее подруг… Телефон продолжал молотить в свой внутренний колокольчик, выказывая требовательность и нетерпение. Я зашел в кабинет, где все еще пахло жженой бумагой, и взял трубку.

– Алло… Алло!.. Я ничего не слышу! Вы держите в руках трубку, в которую надо что-то говорить…

После недолгой тишины – короткие гудки. Я кинул трубку, прошелся из угла в угол и остановился у мусорной корзины. Посмотрел на ее скептически, словно в ней отражалось мое чувство собственного достоинства, промычал какой-то мотивчик и опустился перед ней на корточки. Сыщик не должен быть брезгливым. Если понадобится для дела, то и под столом собрать всю пыль не грех… Я раздвинул несколько газетных комков и выудил мокрый обрывок, опаленный с одной стороны. Затем сел на подоконник, ближе к свету, и внимательно рассмотрел его. М-да, детальная экспертиза не требуется. Без всякого сомнения, это уцелевший остаток фотографии. Цветной глянцевой фотографии. На обратной стороне – часть бледного логотипа "…DAK". Надо понимать, фотобумага фирмы "KODAK". Что было изображено на снимке, определенно сказать невозможно. Виден лишь коричневый край какого-то предмета, да расплывчатая синяя полоса поперек него… Я еще поискал в корзине, но больше ничего интересного не нашел.

Тут снова завопил телефон. Я кинул обрывок в корзину, да промазал, и он, словно плевок, налип на ножку стула.

– Детективное агентство! – рявкнул я в трубку.

Тишина. Лишь чье-то сдержанное дыхание.

– Ирина, ты что, выпила? – сказал я с ласковым укором и положил трубку.

"Она проверила, ушел я из ее кабинета, или сижу в нем до сих пор", – подумал я и почувствовал себя так, словно меня застукали за каким-то неблаговидным занятием. Даже если я сейчас выйду отсюда, ни к чему более не прикоснувшись, все равно Ирэн будет думать, что я обыскивал кабинет. Так что же я теряю? Я сел за ее стол и оглядел кабинет ее глазами. Очень чисто и уютно. Нигде не заметно пыли, хотя я ни разу не видел Ирэн с тряпкой в руке. На подоконнике теснятся горшки с цветами. Настоящие джунгли. Цветы у Ирэн всегда хорошо растут, они чувствуют какую-то особую жизненную энергию. Я тоже, подобно цветку, чувствую эту энергию, но расту почему-то только в области талии. На столе полно всяких безделушек, начиная от фарфорового котенка и заканчивая высушенным розовым бутоном, обрызганным для блеска лаком для волос. Кажется, эту розу я ей подарил. Но это было страшно давно, где-то в каменном веке. И зачем она хранит эту мумию? Символ моих чувств к ней?

Я вытянул ящик. Баночка растворимого кофе, коробка с рафинадом и толстый дамский журнал "Только Ты". Я вынул его, полистал и наткнулся на пометки, сделанные явно рукой Ирэн. Статья, занявшая две полосы, своим заголовком ставила сакраментальный вопрос: "Как завоевать сердце мужчины?" Очень забавно! Я зажег настольную лампу. "Мужчины по своей природе эгоисты и очень падки на лесть…" Рядом с этим утверждением Ирэн нарисовала вопросительный знак. Молодчина, поддерживаю твой скептицизм! "Самое важное – знать меру: ни в коем случае нельзя навязывать себя мужчине, но, в то же время, рискованно держать его на излишне большой дистанции…" Рядом – несколько карандашных помарок. Я представил, как Ирэн хотела что-то написать на полях, и уже коснулась карандашом страницы, но замерла в нерешительности, долго раздумывала, но так ничего и не написала. Сладкая ты моя! Мучилась над вопросом, какую дистанцию соблюдать между нами? "Мужчина по своей сути весьма примитивен, и зачастую относится к любящей его женщине как к предмету, безусловно и навсегда принадлежащему ему. Если он еще не сделал вам предложения, но уже считает вас своей собственностью – ситуация близка к критической. Вам надо немедленно развеять его глубокое заблуждение и заставить ценить и беречь вашу верность. Для этого достаточно вызвать у него чувство банальной ревности. Сделать это не сложно. Постарайтесь "случайно" попасться на глаза вашему любимому мужчине со своим коллегой (братом, соседом, водопроводчиком и т. д.) Отправьте самой себе письмо, но чтобы из почтового ящика его достал ваш возлюбленный. При этом сыграйте смущение. Письмо "прочитайте" обязательно в недоступном для вашего друга месте (лучше всего, закрывшись в ванной и пустив струю воды). А затем на его глазах порвите письмо на мелкие кусочки и бросьте в унитаз (а еще лучше сожгите). Заставьте его мучиться вопросами: от кого письмо? что в нем написано? почему вы так страдаете?" Рядом на полях – маленький восклицательный знак. Маленький скрытый восторг от прочитанного…

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Это ужасно. У Ирэн все получилось. Она заставила меня мучиться над дурацкими вопросами… Я схватился за лицо и расхохотался. Весна! Весна шуршит юбками, цокает каблучками и распыляет повсюду головокружительный аромат ранних цветов. И у Ирины уже поехала крыша. С ней уже произошла коварная метаморфоза, когда человеческий организм начинает жить как бы отдельно от разума. Милая моя, хорошая! Зачем же ты выбрала такой длинный и нелепый путь к моему сердцу? Лучше бы зашла ко мне в кабинет с этим журналом, скрутила бы его в трубочку и ка-а-ак дала бы мне по балде!

Я вскочил с кресла и открыл окно. Какие запахи! Какие звуки! Почему же весна не кружит мне голову? Почему вместе с сосульками на крыше не растопилось мое сердце? Бедная, бедная Ирэн! Ты уже отчаялась, ты почти потеряла надежду. Я это понял. Ты, умная и красивая, воспользовалась советами глупого журнала – это уже крайняя степень. Надо положить этому конец! Тебе больше не придется читать этот журнал для повернутых вдов!

Я положил журнал на место и позвонил Ирэн. Она не взяла трубку, наверное, еще не добралась до дома. Стены агентства душили меня. Я выкарабкался из полуподвала на улицу. Какой воздух! Какое небо! Сел за руль, опустил стекла. Вперед, навстречу ветру! Чувства рвутся из груди, опережая машину. У меня есть женщина, которая меня любит… Нет, не так! Я – человек, которого любит женщина. Вот мое отражение в узком прямоугольном зеркале. Квадратное лицо, щеки с глубокими складками, похожими на рубленые шрамы, серо-голубые глаза, нос с едва заметными дефектами – ему приходилось знакомиться с чужими кулаками, намечающаяся щетина. Вот это есть я. Я обладаю собой. И еще есть один человек, который считает, что я должен принадлежать и ей тоже. С этим глазами, складками, носом… Как это странно! Она меня любит. А я что же? Какое чувство должно наполнить мое сердце, чтобы я с уверенностью сказал: я люблю Ирэн? Что такое любовь? Это когда не можешь жить без любимой? А я могу жить без Ирэн? Наверное, могу. Два года назад, когда я не знал ее, мог запросто. А сейчас… Трудно сказать. Мы не расстаемся больше, чем на три-четыре дня. И очень радуемся, когда встречаемся…

"Сонет", мое любимое кафе! Я резко затормозил, сошел в лужу и обрызгал джинсы. Какие пустяки! Стеклянная дверь, запах хороших сигарет, тихая музыка. Бокал пива! Нет, джин с тоником! Хочется сладкого, шипучего, веселящего… Я сделал глоток и придвинул к себе телефон. Приглашу ее сюда. У меня с собой две тысячи – целое состояние! Можно кутить до самой ночи. Пусть девчонка расслабится, пусть перестанет тратиться на дорогие и глупые журналы…

– Алло! Ирэн?

Нет, это всего лишь длинные гудки. А мне показалось, что это ее протяжный, сонно-ленивый голос: "Да-а-а…"

– У вас телефон нормально работает? Жалоб от посетителей не было?

Бармен смотрит на меня с нескрываемым удивлением. Я допил бокал. На его дне остались только пузырьки, похожие на рыбьи икринки. Странно! Ирэн должна была давно приехать домой. У нее хорошая квартира. Я был там пару раз. Больше всего мне понравилось, что Ирэн ни намеком, ни полусловом, ни жестом не предлагала мне остаться на ночь. "Не снимай туфли, всё равно тебе скоро уходить!" Подчеркнутая гордость? Или страх перед тем унижением, которое испытывает женщина, получая от мужчины отказ? И еще у нее безумно вкусный борщ. Выгодно быть не влюбленным. Я не стеснялся попросить добавки. Я болтал, размахивал ложкой, без спросу лез в холодильник за горчицей, будто находился у себя дома. Я был с Ирэн самим собой. Но это, вопреки моему ожиданию, только усиливало ее чувство ко мне. А второй раз я пришел к ней, потому что был здорово выпивший. Она поливала мне голову холодной водой и натирала виски уксусом… Ужас.

Еще стаканчик джина с тоником. С минуты на минуту она должна быть дома. Может, заехать к ней? А что я скажу? В честь чего праздник? И вообще – чего я добиваюсь? Чтобы Ирэн приросла ко мне еще крепче? Чтобы поверила во всемогущество идиотских советов из дамского журнала? Но я ведь знаю, что это не так. Высокие чувства – от Бога. Если любви нет, ничто не поможет.

– Попробуйте этим, – сказал бармен, протягивая мне мобильный телефон.

У него очень забавные усики. А глаза почему-то разные: один добрый, прищуренный, а второй злой, широко открытый. Может оттого, что привык щуриться одним глазом, наливая водку в мерочный стаканчик?

– Спасибо, – ответил я. – Мобильный у меня самого есть…

Я выхожу, на ходу застегивая куртку. Две девчонки озираются на меня и смеются. Одна спотыкается на высоких каблуках, едва не падает. Хорошо, подруга поддержала. Обе заливаются громким смехом. Весна! Я сбрасываю сцепление, и машина срывается с места, словно снаряд. Куда же меня несет? Мне хочется сделать что-то очень хорошее для Ирэн. Мне хочется, чтобы она не сходила с ума, чтобы никакие крыши больше никуда не ехали. Мне ее очень жалко. В груди и животе что-то сжимается, что-то расслабляется и растворяется, едва начинаю представлять, как она, низко склонившись над журналом, внимательно вчитывается в глупые строки, едва заметно шевелит губами, морщит лобик, задумываясь и оценивая прочитанное, и делает пометки на полях. Больше этого не будет! Хватит мучить девчонку! Нога, словно соглашаясь с последней мыслью, давит на педаль газа еще сильнее. Кажется, я пролетел перекресток на красный свет. Рядом со сквером влетел в приличную лужу. Поворот направо… Отсюда до дома Ирэн – рукой подать…

Но что я намерен делать? Очень хочется вломиться к ней с огромным букетом свежих роз и заодно выкинуть все засохшие, политые лаком для волос. А что потом? Я надавил на тормоз и остановился. Сзади кто-то пронзительно посигналил… А что потом? Если бы я ее любил – вопросов бы не было. Но ведь я ее не люблю. Так? Наверное, так. Если человек задает такой вопрос, значит, любви нет. В ее наличии невозможно сомневаться. Во всяком случае, это утверждают поэты. Значит, цветы дарить нельзя. Иначе этот жест по своей жестокости уравняется с последней кормежкой Му-му, предшествующей утоплению собачки. А что можно придумать кроме цветов? Пригласить в ресторан? С какой стати? Обсудить финансовые проблемы агентства? Пошло. Просто покушать? Глупо. Ресторан – это тоже знак. Но что он будет означать? Ирэн станет ждать от меня каких-то слов. Я опять дам ей надежду. А ведь минуту назад твердо решил не мучить девчонку и отучить ее от чтения глупых журналов. Она проглотит этот ресторан, и виду не подаст, что с утроенной силой лелеет в душе надежду. А назавтра выкинет новый фокус: объявит, что решила поменять пол или симулирует болезнь и ляжет в больницу? И все равно не признается мне в своих чувствах. Она старомодна, и считает, что первым это должен сделать мужчина. И будет ждать, будет мучиться, презирая своих подруг, которые безостановочно клеятся к мужикам. Я как-то ее спросил: "Ты почему не выходишь замуж?" Если бы она захлопала глазками, задвигала плечиками и мышиным голоском ответила, что до сих пор не нашла такого парня, как я, то, клянусь, убил бы на месте. А она ответила: "Не твое дело!" И я ей безоговорочно поверил.

Я развернулся и покатил назад. Что-то на душе у меня опять начали выпадать осадки. Наверное, бармен слишком разбавил джин тоником. Или наоборот. Я набрал ее номер на мобильнике… Гудки, длинные паровозные гудки. Будто я на вокзале, и уже пора запрыгивать в вагон, но я все стою на перроне с букетом цветов и с надеждой всматриваюсь в туманную даль – не мелькнет ли знакомый силуэт… Странно! Более чем странно! А впрочем, чему я удивляюсь? Надо было дочитать статью об охмурении мужчин до конца. Наверняка там был совет не поднимать трубку, заставляя мужчину страдать и строить тревожные догадки. Теперь надо готовиться к новым потрясениям. Наутро может сгореть агентство. Или у меня угонят машину. Или высохнет море. Или никогда не наступит лето, и будет вечная весна. И всё – ради победы над моим сердцем. Вот, блин, вляпался!

Назад, в "Сонет"…

Последний и столь же безуспешный звонок Ирэн я сделал в двенадцатом часу ночи из турецкой бани лечебно-оздоровительного комплекса "Садко", воспользовавшись короткой паузой в споре с группой бородатых физиков, которые, завернувшись в простыни, доказывали мне невозможность существования нейтринных систем в силу их гравитационной нестабильности…

Глава третья. Мыши в голове

Утро было безрадостным. Две таблетки растворимого аспирина на стакан воды, затем контрастный душ, и в довершении реанимационных мер – физические упражнения. Это надо для того, чтобы раскрутить метаболизм и очистить организм от всякой дряни. Я через силу сделал несколько подходов к штанге, выжимая ее от груди, и слегка нагрузил бицепс. Майка потемнела от пота. Зато стал чувствовать себя намного лучше. О вчерашнем страшно вспоминать. Какая же, однако, дурь лезет в голову, когда выпьешь! Чуть было не приперся с цветами к Ирэн! Нет, нельзя давать ей понять, что я раскусил все ее уловки. Буду делать вид, что Крот по-прежнему не выходит из моей головы, и про сожженное письмо думаю постоянно. Пусть у Ирэн останется надежда. Впрочем, и у меня тоже. Если я уличу ее в розыгрыше, да еще посмеюсь над ней, это будет слишком жестоко. Ирэн, с ее долготерпением, ее верностью и преданностью просто перестанет существовать. От нее останется лишь безликая тень.

Кофе готовить не стал. И так нервы звенят. Сварил два яйца вкрутую – организму нужен белок, да поджарил на тостере ломтик хлеба. Этого пока хватит. Надо побриться как можно тщательнее, уложить волосы и надеть свежую рубашку. Я должен выглядеть хорошо. Я должен уважать чувства Ирэн, оставаться для нее самым лучшим, и стоически переносить ее капризы и чудачества. Ибо причина их – во мне. Значит, я несу ответственность за все, что происходит с Ирэн.

По пути в агентство я заехал на мойку. Парни в синих комбинезонах, наверное, только что проснулись. Они едва шевелились, намыливая мочалками бока машины, и мне казалось, что они с трудом подавляют желание лечь на капот и уснуть. К агентству я подрулил в четверть десятого. Спускаясь по ступеням к двери, почувствовал легкий запах духов. Ирэн уже здесь. Я немного волновался. Вот еще! С какой стати? Я не знаю, как с ней вести?

Я не успел взяться за ручку, как дверь распахнулась перед моим носом. На пороге стояла Ирэн. Обтягивающие джинсы, синий свитер, волосы схвачены сзади шнурком. Едва заметный, очень умеренный макияж. Моя сотрудница, как всегда, была неотразима.

– Кирилл, новый хозяин отказал мне. Он дает нам две недели, и ни дня больше.

Я рассматривал глаза Ирэн, стараясь сделать свое лицо каменным. Не знаю, что за тип этот новый хозяин, но он точно идиот, коль отказал такой девушке. Ее глаза спокойны, но голосом старается передать озабоченность. На мочках ушей отливают солнцем две золотые капли. Тонкая цепочка, обнимая шею, переливается и играет, будто ручеек.

Она отступила на полшага, пропуская меня. Удобный момент. Я вскинул вверх брови и остановился. Мы стояли, едва не касаясь друг друга. Теперь я видел ее глаза совсем близко.

– А почему только две недели?

Ирэн пожала плечами. Я делал вид, что напряжено думаю. На самом деле, моя голова в этот момент бездействовала… Какие у нее аккуратные брови! Словно художник нарисовал тонкой беличьей кисточкой. Волосок к волоску! Это ж сколько надо себя мучить пинцетом перед зеркалом! Чуть разомкнутые губы блестят, и оттого кажется, что они влажные. Ресницы веером, и напоминают распушенный хвост какой-то маленькой пичужки. Взгляд прямой и спокойный, словно передо мной портрет прекрасной незнакомки. Ирэн может не отводить взгляда очень долго, и это дается ей без усилий… Женская красота необъяснима. Перед ней я начинаю чувствовать себя маленьким, ничтожным, и мне хочется надеть себе на голову холщовый мешок. Для чего природа так придумала? Чтобы мужчины ценили женскую любовь и воспринимали ее как награду, как редкостный дар? И ради этой любви совершали подвиги?

– Ну и ладно, – пробормотал я и пошел по коридору. – Почта была?

– Ничего нет.

Разве можно в такой обстановке думать о делах? Главные дела свершаются в наших с Ирэн головах. Мы разыгрываем интересную партию. А наши слова и движения – не более чем ширма. Зайдя в кабинет, я первым делом посмотрел на себя в зеркало. Лицо на месте, прическа тоже. И все равно что-то в моей физиономии меня не устраивало. Ирэн слишком красива для меня. Она зашла в кабинет, и я едва успел отпрянуть от зеркала.

– Не переживай, – сказала она. – Что-нибудь придумаем. У меня есть одна идея… Точнее, она не столько моя…

Она присела на край стола, закинула ногу за ногу. Невесомая туфелька покачивалась, словно маятник часов, притягивая мое внимание. Не сотрудница, а просто прелесть!

– Ну, выкладывай.

– Ты помнишь Лобского? Крота Лобского?

Вот те раз! Опять Лобский! Но это уже не интересно! Это уже повтор. Надо придумать что-нибудь свеженькое. Какого-нибудь Кота Бельмондио, или Хомяка Гонзалеса.

– Почему ты улыбаешься? – спросила Ирэн. – Я сказала что-то смешное?

– Нет. Просто из твоих знакомых это самая невыразительная личность, и я запомнил его только потому, что мы виделись с ним всего несколько дней назад.

– Насчет его невыразительности ты, возможно, ошибаешься, – ответила Ирэн, с деланным вниманием рассматривая ноготки. – Но речь не о нем. Он подкинул нам замечательную идею.

– Что-то не припомню.

– "Гейм Оф Сарвайвл". Игра на выживание.

– И как я, по-твоему, должен распорядиться этой бесценной идеей?

– Ты зря иронизируешь. А я всерьез решила испытать свои силы и заработать деньги.

Что я слышу! Ирэн хочет принять участие в каком-то сомнительном телевизионном шоу! До такого, пожалуй, вряд ли бы додумался даже самый идиотский дамский журнал. Бедная моя подруга! Она совсем плоха! У нее начался неудержимый токсикоз разума!

– Всё это, конечно, очень любопытно, – пробормотал я, кивая головой и упираясь взглядом в полированную поверхность стола. – Крайне интересно…

– Мне трудно с тобой разговаривать, потому что ты несерьезен.

– Скажи, пожалуйста, а как, по-твоему, я должен отреагировать на твое предложение?

– С пониманием!

Я, в самом деле, не знал, какой реакции добивалась от меня Ирэн. Когда она знакомила меня с Кротом, то втайне желала, чтобы я начал скрипеть зубами от ревности. Когда сожгла письмо – чтобы я покопался в мусорной корзине. А сейчас что мне делать?

– Хорошо! – сказал я, откинувшись на спинку и сложив на груди руки. – Давай коротко и по существу.

Она положила передо мной газету. Красный ноготок, похожий на цветочный лепесток, указал на строчку в рекламном объявлении. Я прочитал вслух:

– "Телекомпания "Экстремал" приглашает мужчин и женщин старше восемнадцати на кастинг для участия в грандиозном телевизионном шоу "Игра на выживание". Вас ждут невероятные испытания и приключения, которые потребуют от вас завидной выносливости, смелости и авантюризма. Внимание: призовой фонд – 300 000 долларов! Не упустите свой шанс!"

– Триста тысяч, – заострила мое внимание Ирэн и постучала ноготком по газете.

– Это шарлатаны, – предположил я. – Выброси эту чушь из головы. Я возьму ссуду в банке.

Ирэн подбоченилась, выставила одну ножку вперед, склонила голову набок.

– Отвези меня.

– Куда, Иришка?

– На кастинг.

Я участливо посмотрел в глаза Ирэн.

– У тебя температуры нет? Ты себя хорошо чувствуешь?

– Как никогда! – заверила она и тихо похлопала меня ладонью по спине. – Вставай, вставай! Мы зря тратим время.

– Не сходи с ума, Ирина! – не на шутку рассердился я. – Какое шоу? А кто работать будет?

– Управишься пока один. Всё равно заказов нет. А я тем временем решу все наши финансовые проблемы.

Все же надо было дочитать ту статью из журнала до конца. Наверняка там рекомендовалось принять участие в каком-нибудь опасном шоу, как в самом радикальном и сильном средстве для завоевания сердца мужчины. А как иначе! Хрупкая и беззащитная девушка решается на самый отчаянный шаг ради своего возлюбленного, она готова броситься со скалы в море на глазах у миллионов алчущих зрителей, и этот акт самопожертвования должен окончательно добить бесчувственного упрямца, и он обязательно заключит трепетную плоть в свои объятия, и польются слезы Ниагарским водопадом, и долгожданная любовь осенит молодых своей магической силой…

– Не дури, Ира, – произнес я, встал и усадил ее на свое место. – Сядь. Успокойся… Сейчас я налью тебе коньячку…

– Никакого коньячку! – категорически возразила Ирэн. – Там будет медосмотр, и у меня возьмут анализы.

Дело приняло нешуточный оборот. Ирина зашла слишком далеко. Это уже было похоже на ультиматум. Мы смотрели друг другу в глаза, толкая друг друга взглядами, как борцы сумо на ковре: кто кого одолеет?

– Хочешь, отправимся на морскую прогулку? – произнес я, невольно поглаживая ее ладонь. – Поставим на корме стол с шампанским. Будем петь, горланить песни и кидать чайкам хлеб… Помнишь, как мы отмечали прошлый Новый год?

– Помню, – ответила Ирэн и, в свою очередь, стала гладить меня по голове. – Но сейчас нет времени на морскую прогулку. Кастинг может закончиться.

Она проявляла упрямство. Я начал злиться. Что она себе позволяет! Корчит из себя великомученицу! Ах, какая жертвенность! Ради спасения моего агентства, она готова подвергнуть себя смертельному риску! Хочет вернуться сюда на белом коне худой, изможденной, пережившей все муки ада, и швырнуть мне на стол мешок с деньгами. На, Вацура, подавись! Заплати за аренду и спи спокойно!.. Извините, но какая же это любовь? Это черт знает что! Это стремление унизить меня в отместку за мое упрямство!

– Что ты от меня хочешь? – вздохнув, прямо спросил я.

– Я уже тебе сказала.

– Ты считаешь, это нормально – то, что сейчас происходит между нами?

– Я тебя часто прошу отвезти меня куда-нибудь?

И тут во мне сломалось нечто, что заставляло твердо стоять на своем. Что это я, в самом деле, бодаю стену? Ирэн в точности выполняет все то, что прописал ей дамский журнал. Она ведет себя сейчас как послушный пациент, строго соблюдающий предписание врача. Да пусть идет куда хочет! Это ее право – распоряжаться собой по своему усмотрению. Побесится немножко и остынет. Чем сильнее я буду настаивать на своем, тем сильнее она будет сопротивляться. И этому поединку не будет конца.

– Что ж, поехали, – сказал я и смахнул со стола ключи от машины.

– Я только сумку захвачу! – обрадовано произнесла Ирэн и выпорхнула из моего кабинета.

– А я пока машину прогрею! – крикнул я.

– Хорошо, я не долго! – отозвалась Ирэн.

– Можешь не торопиться. Собирайся спокойно, чтобы ничего не забыть.

– Да, Кирилл!

Любо-дорого было на нас посмотреть. Мир и согласие. Во мне клокотало нестерпимое желание делать всё, что захочет Ирэн. Какую бы глупость она ни надумала отморозить – я даже бровью не пошевелю. Всё, что изволите! Я нажал на кнопку, отключающую во мне здравый разум. Теперь я Джинн. И всякая ее просьба – для меня непреложный закон. Перед тем как выйти, я снова глянул на себя в зеркало. Физиономия кажется тугой, как боксерская груша. Так нельзя. Надо расслабиться и переключиться на посторонние мысли. Она хочет видеть, как я унижаюсь перед ней, как умоляю ее одуматься. Дудки! Этого не будет! Она мне до лампочки! Я устал от ее капризов!

Она заперла дверь агентства и догнала меня на лестнице.

– Может, мне лучше распустить волосы?

– Это смотря какое ты хочешь произвести впечатление на отборочную комиссию, – как можно более равнодушно ответил я.

– Кирилл! Я немного волнуюсь.

– Это иногда бывает…

Она хотела, чтобы я посмотрел на нее. Но я пёр к машине широкими шагами и не собирался крутить головой по сторонам. Ага, испугалась! Думала, что я буду у тебя в ногах валяться? Хороший, однако, я сделал ход! Готов поспорить, Ирэн сейчас лихорадочно думает о том, как бы пойти на попятную, сохранив при этом чувство собственного достоинства.

– Тебе надо было бы одеться попроще… Погрязнее, – мимоходом кинул я и сел за руль. – И коротко постричься.

– Почему?

– Сейчас тебя заставят окунуться в цементный раствор, потом изваляют в песке, и под конец предложат проглотить несколько жирных червяков.

– Откуда ты знаешь?

Она старается не показывать своей озабоченности. Натянуто улыбается и слишком долго устраивается на сидении рядом со мной.

– Все игры на выживание начинаются с этого, – тоном знатока ответил я. – Без червей не обходится ни одно шоу. Иначе у передачи не будет рейтинга.

Но я все никак не могу успокоиться. Поведение Ирэн пробрало меня до самых костей. Мы трогаемся с места. Я включаю магнитолу и прибавляю громкости. Теперь разговаривать невозможно – тяжелый ритм рока кувалдой бьет по барабанным перепонкам. Я как бы поставил точку в нашем споре. Хотя, до настоящей точки еще ой как далеко. И чем дальше мы отъезжаем от агентства, тем тоскливее становится у меня на душе. Э-э, братец, не так-то просто, оказывается, играть равнодушие к Ирэн. Бесспорно, я волнуюсь за нее. Она дорога мне. Я жалею ее. Но ничего не могу сделать! И придется испытывать друг друга, неумолимо приближаясь к роковой черте. Кто сдастся первым?

Ирина поубавила громкость. Я сделал вид, что не обратил на это внимания, хотя следовало тотчас воспротивиться и вернуть рукоятку громкости в прежнее положение. Выходит, я потихоньку начинаю сдавать свои позиции. Ирэн явно хочет продолжить начавшийся в агентстве разговор. Получается, я опять готов ее уговаривать, чтобы одумалась.

– А у тебя получится? – спросил я и с силой надавил кнопку сигнала, поторапливая идущий впереди меня "москвич" с полуоторванным ржавым бампером. – Выживать надо уметь. Не знаю, что от вас будут требовать, но без определенных знаний в биологии, зоологии, топографии, медицине там нечего делать.

Ирэн часто затягивалась сигаретой. Вытяжка не справлялась с дымом. Я выключил ее и опустил стекло. Холодный воздух ворвался в салон машины.

– А почему бы тебе не сказать иначе, – глухим, будто простуженным голосом ответила она. – Например, так: "Ирэн, я знаю, у тебя обязательно получится. Ты правильно делаешь. Нам нужны деньги. Долой сомнения! Смело иди к намеченной цели!"

Спокойный тон давался ей, как и мне, чрезвычайно нелегко. Я проехал мимо кафе "Сонет", где вчера от души погулял. Двери были раскрыты, но посетителей еще не видать. Тесное помещение под завязку заполнится ближе к вечеру, и бармен с разными глазами будет суетиться за стойкой, раздавая налево и направо бокалы с хмельным пойлом. На перекрестке я зачем-то свернул на рыночную площадь. Машины там громоздились, будто на автомобильной свалке, проехать между ними, не оцарапав бока, было трудно. Но я продвигался вперед с тупым упрямством. Со всех сторон раздавались гудки машин, словно это была вольера со слонами, и они натужно трубили в свои хоботы. Я тоже давил на кнопку сигнала, и низкий вой моего "опеля" присоединялся к всеобщей какофонии.

– Мне холодно, – призналась Ирэн. Сквозняк разворошил ее прическу, и невесомые волосы разгулялись по ее лицу. Ирэн тщетно пыталась с ними бороться. – Подними стекло и включи печку!

– А ты не кури!

– Не могу понять, какая муха тебя укусила сегодня?

– А я не могу понять, какие мыши поселились в твоей голове? Ради этой сомнительной авантюры ты готова пожертвовать нашим общим делом! Ну, посмотри на себя в зеркало – разве ты годишься для шоу?!

Ба-а, меня всё же прорвало! Сам не знаю, как так получилось! Теперь мы уже стоим на опасной грани. Ирэн вскинула голову, пристально взглянула на меня в полной готовности и дальше слушать мою дерзость. "Посмотри на себя в зеркало" – фраза экстремальная для всякой женщины. Это момент истины. Слова, которые последуют за этой фразой, женщины воспринимают как Рубикон. Я не стал испытывать терпение Ирэн, и добавил:

– Режиссеры ищут обыкновенных теток с отпечатком конкретного типажа на физиономии. Им нужны дурнушки, глупышки, провинциалки, ханжи и садистки. Потому что зритель любит банальщину, он любит обыденность… А кого ты будешь изображать со своим на редкость красивым и умным лицом? Тебе не в шоу на выживание, а в фотомодели идти надо, и украшать своими портретами обложки глупых дамских журналов!

Нет, у меня не язык, а помело! Какого лешего я ляпнул про журналы? Но Ирэн расслабилась, не придав значения моим последним словам, и снова уставилась в окно.

– Ты знаешь, почему я решилась на это, – ответила она. – И не драматизируй ситуацию. Я работаю в твоем агентстве. И оно тоже мое. И спасти его считаю за честь. Потому что люблю… Потому что предана…

О ком она говорит? У нее даже голос задрожал! Это уже запрещенный прием. Не дай Бог, плакать начнет! Ее слез я точно не выдержу. Я резко затормозил. Рыжий мужчина перебежал дорогу перед моим "опелем" так, словно машина была черной кошкой. Ирэн качнулась, уперлась руками в панель и едва не стукнулась головой о ветровое стекло.

– Я тебе тысячи раз говорил, чтобы ты пристегивалась! – нарочито сердито проворчал я.

– А я тебе тысячи раз просила, чтобы ты отрегулировал ремень, потому что он мне врезается в грудь.

Было бы во что врезаться! – подумал я, трогаясь с места и сворачивая на узкий тротуар. Если по нему проехать аккуратно, лавируя между пешеходами, то можно очень быстро добраться до бульвара. А оттуда до кинотеатра "Сатурн", где проходит кастинг, рукой подать…

Ирэн снова закурила. Мне казалось, что она делает это назло мне. Знает же, что я не выношу запаха табака!

– Я тебя высажу, а сам заходить не буду, – предупредил я. – Не могу видеть это гнусное действо.

Ирэн фыркнула, покрутила головой, словно мысленно возмутилась: "Надо же!", и отчитала меня:

– Послушай, а чего ты так всполошился? Не все ли тебе равно, чем я хочу заняться? Я разве обязана спрашивать твоего согласия? Разве ты имеешь право указывать мне, что я могу делать, а что нет?

Это уже вопрос ребром. Она задела меня за живое. Не все ли мне равно, чем она занимается? Она хочет, чтобы я сказал правду? Она этого добивается? Что ж, я могу ответить. Не ручаюсь, однако, что этот ответ придется ей по душе. Да, мне все равно. Мне наплевать на ее новое увлечение. Потому что мы свободные люди, не отягощенные какими-либо обязательствами друг перед другом. Мы вольные птицы. Ирэн хочет участвовать в шоу? Пожалуйста. Мне наплевать. Ни один мускул не дрогнет на моем лице, и физиономия по степени невозмутимости будет напоминать посмертную маску. И никакие чувства не шелохнутся в моей душе. Я тоже найду для себя какое-нибудь сомнительное шоу. Пойду в мужской стрип-клуб, тем более что меня уже туда приглашали. Фигура у меня нормальная. И загар классный. Буду, как кретин, крутить задом перед визжащими тетками и сверкать фарфоровыми зубами. И обязательно подарю Ирэн входной билетик. На первый ряд.

Я представил себе Ирэн, сидящую в первом ряду, и едва не рассмеялся от удовольствия. Она с подозрением покосилась на меня. То ли еще будет, подруга! Мы взвинтим степень личной свободы и независимости до степени полного идиотизма. Если тебе так хочется. Если ты вдруг решила заявить о своих правах на свободу.

Поворот на бульвар. "Опель" медленно покатился к морю в плотном потоке машин. Когда я опускал руку на рычаг скоростей, невольно кидал взгляд на бедра Ирэн, обтянутые джинсами. Подходящий прикид для кастинга! Подчеркнула все достоинства своей фигуры. Деловой костюм по какой-то причине ее не устроил. А мне-то что? А ничего! Пусть хоть голой представляется режиссеру! И зачем я вообще согласился ее отвезти? Поехала бы на автобусе!

На панели загорелся индикатор топлива. Пришлось сворачивать к ближайшей бензозаправке. Ирэн сделала недовольное лицо и демонстративно посмотрела на часы. Где-то я читал, что если у женщины к тридцати годам не появляются дети, то ее голову наполняют бредовые идеи. Я затормозил у колонки и вышел из машины. Дверь захлопнул чуть сильнее, чем это следовало бы сделать. Я словно продолжал спорить и обмениваться колкостями с Ирэн, правда, все это происходило беззвучно, и только мои движения и жесты выдавали мои эмоции.

Худой пацан в рыжей униформе подскочил к "опелю", ловко снял с рычагов топливный кран и нацелил его в машину, словно собирался расстрелять ее из автомата. На его куртке темнело большое маслянистое пятно. Я подумал, что это парень настолько пропитался бензином, что если рядом с ним закурить, то он вспыхнет подобно зажигательному снаряду.

– Полный! – сказал я своему отражению в зеркальном окне диспетчера и сунул в выдвижной ящик деньги.

Полный бак – это тоже одна из составных свободы. Я редко когда заправлялся под завязку, а сейчас сделал это машинально. Пригодится. Вдруг дурь погонит меня куда-нибудь далеко-далеко…

Выгреб сдачу и чек. Прежде чем сунуть купюры и мелочь в бумажник, стал пересчитывать. Я тянул время. Мне не хотелось сидеть рядом с Ирэн в заглушенной машине, ожидая, когда пацан заправит бак. Тишина и бездействие только оттенят наше напряженное молчание. А говорить нам больше не о чем. Всё уже сказано.

У "Сатурна" припарковаться не удалось – половина проезжей части и весь тротуар был заставлен машинами. Я подъехал к кинотеатру с тыла.

– Желаю удачи, – сквозь зубы процедил я, прижимаясь к бордюру.

Ирэн взглянула на меня и улыбнулась. Ее улыбка меня всегда обезоруживала. Только дети умеют так же безоблачно и чисто улыбаться спустя всего минуту после того, как плакали. Ирэн смотрела на меня с нескрываемой любовью, и ее милые губы излучали счастье.

– А разве ты меня не проводишь?

И зачем я только хмурил лоб и демонстративно смотрел на часы? Всё равно ведь заглушил машину и поплелся за своей подругой, мысленно называя себя всякими несуразными ругательствами.

Глава четвертая. Кастинг

Едва мы зашли в фойе кинотеатра, как сразу же оказались в гуще событий. Шумная, аморфная, источающая влажное тепло толпа полукольцом окружила импровизированную сцену. По ней, путаясь в проводах, ходил худощавый мужчина. Он был в белом свитере, с черной боцманской бородкой, что делало его похожим на капитана дальнего плавания. Только в руке вместо курительной трубки он держал микрофон. Мощные прожекторы заливали сцену знойными лучами, и мужчине в свитере было нестерпимо жарко. По его раскрасневшемуся лицу струился пот, мужчина безостановочно вытирался, но от маленького скомканного платка толку было немного.

– Зрители, дорогие, не толпитесь, не надо лезть мне на голову, – говорил он усталым и чуть хрипловатым голосом, какой бывает у заядлого болельщика после футбольного матча. – Участники, займите свои места на сцене…

Толпа качнулась, подалась назад, и сквозь поредевший строй я увидел операторов с камерами, которые на полусогнутых ходили вдоль сцены, отыскивая подходящий ракурс. На сцену поднимались люди, без суеты и спешки рассаживались на табуретки, и среди них был и совсем молодой парень, и зрелый грузный мужчина, и средних лет женщина. Я был уверен, что Ирэн растеряется в этом многолюдье, и будет из-за чужих спин и голов следить за развитием событий, но она решительно двинулась вперед, беспардонно расталкивая людей. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

– Вы куда, девушка? – остановил ее молодой человек в бейсболке и в синей майке с размашистой надписью на груди: "ИГРА НА ВЫЖИВАНИЕ". – Да что ж вы прете, как танк?

Он расставил руки, словно с завязанными глазами водил в жмурки. Я не вмешивался. Пусть Ирэн делает, что хочет. Я безучастный предмет, приставленный к ней. Она встала на цыпочки – бейсболка мешала ей видеть вожделенную сцену.

– Девушка, я же вам русским языком говорю!

– Я пришла на кастинг! – сказала Ирэн. Лицо ее раскраснелось. Ей становилось жарко. Зной софитов и дыхание толпы превратили съемочную площадку в парную. Группа подростков, стоящих в первых рядах, вдруг стала дружно скандировать: "Се-ре-га! Се-ре-га!" Юноша с тонкой девичьей фигурой, сутулый, смущенный, поднялся на сцену и оттуда воровато помахал своим друзьям. Подростки от восторга закричали и засвистели пуще прежнего.

– Какой кастинг, девушка?! – перекрикивая шум, воскликнул парень в бейсболке. – Кастинг закончился вчера. Я сожалею, но вы опоздали. Участники уже отобраны. Сейчас будет жеребьевка и выбор спасателей. Всё! Шаг назад, пожалуйста!

На Ирэн жалко было смотреть. Кажется, она была готова заплакать.

– Как вчера?! – пролепетала она, прижимая руки к груди. – Не может быть! Разве сегодня тридцатое? Что же делать? Я так готовилась…

– Ничего не знаю, девушка, милая! Пожалуйста, отойдите назад, не срывайте съемки!

Я стоял рядом с Ирэн и старался не смотреть на нее, чтобы она не заметила моей откровенно довольной физиономии. Бедолага совсем растерялась и не знала, что теперь делать. Распорядитель теснил ее к толпе, и зрители, словно болотная топь, потихоньку засасывали ее. Мне нещадно наступали на ноги, но я был слишком рад, чтобы обращать внимания на столь мелкий дискомфорт, и торжествующе смотрел на счастливчиков, которым выпало стать участниками шоу. Ирэн среди них нет и не будет! Она пролетает! Она перепутала даты, и опоздала на кастинг. Победа далась мне необыкновенно легко. Судьба сама разрешила наш спор. И все же нельзя так откровенно улыбаться! У Ирэн на глазах блестят слезы, а я сияю, как начищенный самовар.

– Ты представляешь? – произнесла она, повернувшись ко мне. Сколько тоски в ее глазах!

Я постарался изобразить на лице недоумение.

– А что случилось?

– Кастинг закончился вчера… Нет, я этого не выдержу! Я так надеялась…

Она схватила меня за руку, будто боялась лишиться чувств от горя и упасть под ноги шумным подросткам. Тут по зрительской массе прошла волна оживления, и раздались жидкие аплодисменты. Ведущий, поглаживая свою боцманскую бородку, двинулся по сцене.

– Друзья, прошу тишины!.. Молодой человек с пивом!.. Да, да, я к вам обращаюсь! Не надо оглядываться по сторонам и прятать бутылку за пазухой… Друзья! Перед вами семь героев, которым повезло стать участниками нашей телевизионной Игры на выживание! Все красивые, храбрые, готовые к риску и опасностям. Теперь каждому из них предстоит выбрать себе личного спасателя, которому полностью доверит свою жизнь и вместе с которым будет пробираться сквозь тернии к победе…

Ирэн вытирала платком глаза. Я обнял ее за плечи.

– Прими мои глубокие соболезнования, – шепнул я ей на ухо.

Она отрицательно покрутила головой.

– Ты ничего не понимаешь…

– Напоминаю правила, – говорил ведущий, перешагивая через провода. – Сейчас я представлю всех спасателей, которые заявили о своем желании принять участие в Игре…

Толпа издала восторженный вопль. Мне становилось скучно. Было душно и жарко. Я расстегнул куртку. Ладно, пусть Ирэн посмотрит на этот дурдом еще минут пять, пусть успокоится, и тогда я выведу ее на улицу. Мы не спеша покатим в агентство, там я приготовлю кофе, налью по рюмке коньяку. Ирэн придет в себя, и мы вернемся к прежней нормальной жизни.

– Я буду вызывать на сцену в алфавитном порядке! – предупредил ведущий.

Свист, визг, шум! Молодой человек с пивом стал неистово прыгать, как напившийся бражки козел.

– Глеб Акулов! Бывший сотрудник министерства по чрезвычайным ситуациям, а в настоящий момент профессиональный телохранитель, боксер и борец. Поаплодируем нашему герою!

Я хотел предложить Ирэн сходить сегодня вечером в драмтеатр на премьеру спектакля "Жизнь бегемотов", но зрители стали так бурно приветствовать героя, что от восторженного рева задрожал пол. На сцену запрыгнул моложавый, спортивного телосложения мужчина, с бритой наголо головой и тяжелой, как у бульдога, челюстью. Он вскинул руку, приветствуя зрителей, и встал рядом с ведущим. Операторы, будто крадучись, пошли вокруг него, нацелив объективы.

Ведущий поднес список к глазам и огласил вторую фамилию:

– Кирилл Вацура! Мастер спорта по альпинизму и стрельбе, победитель международных соревнований по скоростному восхождению на Эльбрус, профессиональный путешественник, совершивший одиночный переход через Приамазонскую сельву!

Толпа снова зааплодировала. Полная женщина в красном берете, стоящая рядом со мной, пронзительно запищала "Ура-а-а!!" Я не сразу понял, что речь идет обо мне, и даже посмотрел по сторонам, желая увидеть этого ненормального, которому больше нечего было делать, как шастать в одиночку по сельве. Но тут Ирэн толкнула меня в спину и зашипела на ухо:

– Ну, чего ты застрял! Иди!

И тут я с ужасом понял, что ведущий имел ввиду именно меня, и все на мгновение притихли, стали крутить головами и ждать, когда я отделюсь от толпы, перейду невидимую границу, за которой начинает мир телезвезд, и взойду на сцену. Бред какой-то! Но при чем здесь я? Кто внес меня в списки? Я вовсе не изъявлял желания участвовать в этом шоу в каком бы то ни было качестве.

– Вацура Кирилл Андреевич! – повторил ведущий.

Это был какой-то кошмар. Операторы водили камерами из стороны в сторону, словно поливали зрителей огнем. Ведущий застыл с микрофоном у рта. В зале повисла напряженная тишина.

– Да иди же ты! – громко сказала Ирэн и при этом как-то странно подморгнула мне, словно хотела подать какой-то тайный сигнал, но только я его не понял. Десятки глаз устремились на меня. Женщина в красном берете всплеснула руками, глядя на меня так, будто знала меня по крайней мере миллион лет, и все эти годы любила меня, любовалась моими фотографиями и даже не смела мечтать увидеть меня так близко.

– Ой! – прошептала она и прикусила губу. – Это вы?

Что мне оставалось делать? Я кинул многозначительный взгляд на Ирэн и пошел к сцене. Зал снова взорвался аплодисментами. Я чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение. Что за глупая шутка? Это сделала Ирэн? Что ж, она напросилась на жесткий разговор со мной. Сейчас я объясню ведущему, что меня внесли в список ошибочно, и выйду из зала.

Я поднялся на сцену. Осветители развернули софиты и направили их безжалостный свет на меня. Я наполовину ослеп. Потная, тяжело дышащая толпа осталась где-то далеко внизу, нас теперь разделяла вечность. И Ирэн осталась вместе с ней на земле, маленькая, глупая, коварная Ирэн, которую вот уже несколько дней кряду я был не в силах понять. Ведущий взял меня под руку и вывел на середину сцены, где уже стоял первый спасатель. От нестерпимо яркого света у меня слезились глаза. Никогда не думал, что работать на телевидении – это такая пытка. Ведущий назвал третью фамилию. Невидимая толпа ревела, вздыхала, свистела где-то за софитами, в сыром душном мраке, напоминая некое омерзительное болотное чудовище в минуты спаривания. Вокруг меня что-то происходило, на сцену поднимались все новые и новые люди, молодые и не очень, мускулистые и жилистые, лысые и патлатые, ведущий что-то говорил, и его многократно усиленный голос вылетал из динамиков подобно тяжелым чугунным ядрам. И это сумасшествие длилось нестерпимо долго, и я уже начал терять терпение, и мне хотелось подойти к ведущему, вырвать у него из рук микрофон и громко сказать все, что я думаю о его дурацкой Игре, о зрителях и об Ирэн, которая так не смешно пошутила надо мной. Но бежали секунды и минуты, а я не уходил со своего места, на которое меня поставил ведущий, и мне казалось, что мои ноги налились свинцовой тяжестью, и я прирос к доскам сцены и стал похож на мачту фрегата.

– А теперь начинается самый ответственный момент! – объявил ведущий своим чугунным голосом и стал вышагивать передо мной. Его затылок был так близко от меня, что я мог без труда дотянуться до него рукой и пощупать его жесткие, темные волосы, прилично разбавленные сединой. – Начинается формирование команд. Внимание! Право выбрать себе спасателя предоставляется участнику под номером один!

Убил бы того, кто первым придумал, что зрители в телевизионных шоу должны кричать, улюлюкать и свистеть! От шума у меня заложило уши. Ведущий на пятках круто повернулся ко мне, едва заметно кивнул и сделал мужественное лицо, желая меня приободрить. Наверное, со стороны я выглядел как мешок, набитый прошлогодней соломой. Ничего удивительного! Я не собирался паясничать и кривляться на телеэкране, меня заманили на сцену хитростью, и потому я смотрюсь нестандартно. Ничего, все равно режиссер вырежет меня на монтаже. Потому можно вести себя так, как хочется. Можно сунуть два пальца в рот и свистнуть. Можно показать толпе кукиш. Можно встать на руки и пройтись по сцене…

И я, совершенно не ожидая от себя такого подвига, встал на руки и прошелся по сцене – к софиту, поливающему меня огнем, и обратно. Толпа дружно аплодировала в такт каждому моему "шагу". Оператор опустился на корточки, снимая мое покрасневшее лицо крупным планом. Ведущий, захлебываясь от восторга, громко вещал о том, что из таких парней, как я, гвозди можно делать…

Когда я вернулся в нормальное положение и отряхнул руки, то увидел рядом с собой страшно знакомого коренастого мужчину с крупной, будто просевшей в туловище головой. Он широко улыбался, показывая мне блестящие красные десны, и его глаза превратились в узкие щелочки. Черты лица грубые, словно вытесанные из полена тупым топором. Мужчина протягивал мне руку, и я машинально ее пожал, медленно осознавая, кого перед собой вижу.

– Браво! – возопил ведущий, перекрикивая аплодисменты и органный вой толпы. – Замечательный выбор! На вашем месте я, пожалуй, поступил бы так же…

– Крот!! – наконец, выпалил я, узнав Лобского. – Грандиозно! Я в восторге!

– Вы правильно сделали, что послушались моего совета, – сказал он.

Продолжая с силой сжимать его широкую крепкую руку, я обернулся в зал, в надежде увидеть глаза Ирэн, либо встретить понимающие взгляды людей, но там не было ничего, кроме пылающих софитов.

– Итак, первая команда создана! – гнул свое ведущий. – Отныне вам предстоит бороться за победу вместе…

Я чувствовал, как пот струится по моей спине и щекочет между лопатками. Какая гнусность! Ирэн распоряжается мною, как своей собственностью! Выходит, она знала, что Крот будет принимать участие в Игре и втихоря внесла меня в списки. Теперь я должен буду оберегать жизнь этого чурбана и тащить его на себе к финишу, словно бурлак баржу? Ну, уж нет! Такие фокусы со мной не проходят!

Я шагнул к ведущему и попытался выхватить из его руки микрофон, но тот ловко увернулся, продолжая расписывать достоинства очередной пары. Я повернулся к Лобскому, сжимая кулаки. Мной овладело дерзкое веселье. От прежней скованности не осталось и следа. Операторы, заметив, что я веду себя необыкновенно, опять нацелили на меня объективы. Эх, звезда телеэкрана!

– Успокойтесь, Кирилл, – сказал Лобский краем рта. – Не делайте глупостей. Поговорим с вами позже…

Нет, говорить нам не о чем. Говорить я буду только с Ирэн. А для начала я посмотрю ей в глаза. Я хочу увидеть ее красивые лживые глазки. Я хочу послушать ее торопливую, путанную речь, как она будет заверять меня в том, что сама страшно удивилась, увидев здесь Лобского, и даже предположить не могла, что Лобский выберет именно меня.

Я спрыгнул со сцены, перешагнул провода софитов и снизошел с небес на землю. Меня снова окружила потная, издающая водопадные звуки толпа. Я чувствовал, как десятки рук трогают меня, щупают, ободряюще похлопывают по плечам, а я крутил головой, стараясь отыскать Ирэн… Ах, вот она! Проталкивается ко мне. Лицо разгоряченное, на щеках пылает румянец.

– Кирилл, я тебе сейчас все объясню!

Пусть объяснит. Но я твердо знал, что любое ее слово лишь подтвердит мои догадки. Она в сговоре с Кротом. Кто он ей? Любовник? Или какой-то проходимец, запудривший ей мозги обещаниями легких денег? Как бы то ни было, Ирэн лгала мне. Она играла мною, в то время как я мучился над вопросом, как бы не ранить ее сердце, не причинить боль… Нас толкали со всех сторон. Какая-то ненормальная девица сунула мне под нос авторучку и попросила автограф.

– Кирилл, я хотела быть с тобой в одной команде и выиграть деньги! – сказала Ирэн, крепко вцепившись в мою куртку.

– Но теперь я буду помогать Лобскому выиграть деньги!

– Так получилось случайно…

– Кто он? Что вас связывает?

– Давай поговорим об этом в другом месте! – взмолилась Ирэн.

– Почему же в другом? Мне и здесь очень нравится! Он твой любовник?

Она закрыла мне рот рукой и с мольбой заглянула в глаза. На сцене уже близился к завершению разбор спасателей. Самый юный участник игры выбрал себе женщину весьма крепкого телосложения, мастера парашютного спорта. А самый полный – кандидата биологических наук, автора популярной книги "Как не умереть с голода в тайге". Двое участников еще оставались без пар.

– Ты затащила меня сюда ради него? – теряя самообладание, крикнул я.

– Нет, нет! Ради нас, Кирилл!

Зрители, которые окружали нас, уже забыли про сцену. Нервный разговор спасателя с симпатичной женщиной оказался намного более интересным, чем формирование команд. Люди слушали нашу перепалку, разинув рты.

– Ты хочешь сказать, что тебе безразлично, выиграет Лобский или нет? – всё более заводился я.

– Да, я хочу так сказать! Мне наплевать на него! – со слезами на глазах ответила Ирэн.

– Что ж, хорошо! – алчно произнес я, чувствуя себя охотником, которому удалось заманить добычу в ловушку.

Я кинулся на сцену, запрыгнул на нее, стремительно подошел к ведущему и вырвал из его руки микрофон.

– У меня самоотвод! – сказал я, удивляясь тому, как неузнаваемо звучит мой голос из динамиков. – Меня не устраивает мой подопечный. Я отказываюсь играть с ним в одной команде!

Все смотрят на меня: софиты, ведущий, операторы и участники игры. Зрители притихли в немом восторге – начинается конфликт, да покруче, чем у Нагиева. Может, дойдет дело до мордобоя? Зрители прикидывают: вырублю ли я одним ударом Лобского? Ведущий, профессиональным чутьем угадав удачный поворот, склоняется над микрофоном, который я продолжаю крепко сжимать в руке, подобно противотанковой гранате.

– Правила Игры допускают это! – говорит он.

Я ловлю взгляд Лобского. Он явно не ожидал такого удара. На его широком лице – растерянность и озабоченность. Он подходит ко мне и, едва разжимая зубы, бормочет:

– Вы глупец, Кирилл. У нас с вами все шансы взять призовой фонд!

Я отворачиваюсь от него, не желая продолжать разговор. Зал наполняется оглушительным свистом. Подростки скандируют: "Долой!", и трудно понять, к кому это относится: ко мне или к Лобскому.

– Я попрошу участника под номером один выбрать себе нового спасателя, – торопит ведущий. Съемки первого этапа Игры явно затянулись. Отснятого материала – выше крыши. Полно отличных эпизодов. Явно просматриваются зачатки конфликтов в командах. Намечаются драматические повороты в развитии событий. Шоу наверняка будет иметь успех…

Лобский медлит. Он отстранено кидает взгляд на поредевший ряд незанятых спасателей, к которому примкнул и я. Осталась шелуха: двадцатилетний инструктор по горному туризму; немолодая, склонная к полноте женщина, у которой за плечами несколько байдарочных походов третьей категории сложности; медсестра из районной поликлиники, с какой-то странной прической, похожей на корабельную швабру; уволенный со службы пожарный…

Лобский делает последнюю отчаянную попытку. Я чувствую его горячее дыхание на своей щеке.

– Кирилл, я дам вам семьдесят процентов от нашего выигрыша, – шепчет он.

Я не реагирую.

– Восемьдесят… Девяносто, черт вас подери!

Мне не деньги нужны. Пошло дело принципа. Я хочу наказать Ирэн. Того, что она задумала вместе с Кротом, не будет.

– Или выбирайте спасателя, или покиньте зал! – ставит ультиматум ведущий.

Публика выплескивает эмоции, подзадоривая Лобского. Толпа подростков выталкивает к сцене какого-то пьяного дистрофического юношу с серьгой в ухе, и при этом дружно скандирует: "Вот тебе спасатель! Голубой!" Начинается всеобщий хохот. Подросток в ужасе ныряет в толпу, словно заяц в заросли лопухов, но его снова выталкивают к сцене.

Лобский, стиснув губы, останавливается напротив бывшего пожарного. Лысый мужик приосанивается, пытаясь выглядеть молодцевато. Ему очень хочется попасть в число участников шоу. Он с мольбой смотрит в глаза Лобского. Но Лобский колеблется. Он смотрит на пожарного с недоверием: пожилой, грузный, наверняка страдающий отдышкой. Интересно, кто кого будет спасать, случись что-нибудь из ряда вон выходящее?.. И тут происходит нечто ужасное. Я вижу, как на сцену с изяществом балерины взлетает Ирэн. В какое-то мгновение мне казалось, что она кинется ко мне и попытается увести со сцены. Но моя дорогая сотрудница промчалась мимо, оставив за собой запах знакомых мне духов, и подошла к Лобскому. Может, она сейчас влепит ему пощечину? Или крикнет, что он негодяй, подлец и прохвост, и спасет тем самым пожарного от опрометчивого шага…

Я очень надеялся на это, но случилось худшее. Увидев Ирэн, Лобский круто повернулся к ней, всплеснул руками, а потом хлопнул себя по лбу, словно хотел сказать: как же я мог забыть о тебе? Он взял ее за руку и поднял ее верх, словно рефери представил зрителям победившего боксера.

– Участник под номером один выбирает в качестве спасателя прекрасную незнакомку! – громко известил ведущий. – Но молодая леди, если мне не изменяет память, не подавала заявки. Вы ведь не аттестованы у нас?

Мне хочется умереть от стыда. Ирэн, забыв о совести, сломя голову помчалась на помощь Лобскому. Она даже не попыталась скрыть своих чувств к нему. А то! Как же милый Кротик останется без надежного и верного спасателя? А вдруг он промочит ножки? Или, не дай Бог, порежет пальчик? Кто защитит его, обогреет, накормит и спать уложит? Конечно, моя заботливая и сердешная Ирочка!

Я сплевываю под ноги и отворачиваюсь. Пригрел змею на своей груди! Больно и стыдно! Особенно за свои вчерашние мысли и чувства. Как я ее жалел! Ах, бедненькая Ирочка! Как она страдает от любви ко мне, как внимательно читает глупые дамские журналы, и как верит в то, что сердце мужчины можно завоевать! А весь ужас заключается в том, что не я, а Лобский терзает ее сердце! От любви к Лобскому она страдает! И готова на любые жертвы ради него! У меня никогда не было и, наверное, никогда не будет такой женщины, которая пошла бы на такое самоотречение ради меня… Пора начинать завидовать Лобскому.

– Господа! Позвольте вам представить эту замечательную женщину…

Это голос Лобского. Я отворачиваюсь. Крот, завладев микрофоном ведущего, подводит Ирэн к краю сцены. Все софиты, все камеры – в их сторону! На меня уже никто не смотрит. Я сыграл свою роль.

– Всего несколько дней назад Ирина стала победительницей международных соревнований по скоростному подъему на высочайшую вершину Европы – Эльбрус. По образованию она – врач-терапевт, несколько лет работала на "скорой помощи". (Оба! Это для меня новость! Никогда не знал!) О лучшем спасателе, который будет сопровождать меня к победе, я и не мечтаю! А с аттестацией, я думаю, проблем не будет… Так ведь уважаемый ведущий?

Ведущий неуверенно кивает. Наверное, в правилах Игры на этот счет ничего не сказано. Он вежливо отбирает микрофон у Крота. Предпоследний участник без колебаний выбирает меня. Это сухощавый джентльмен с мужественным, даже жестоким лицом, пышными усами и узким, опущенным книзу подбородком. Я мысленно окрестил его Англичанином. Мне, конечно, приятно, что я так высоко котируюсь, и меня второй раз выбирают в качестве напарника. Но главное не в этом. Я кидаю взгляд на Ирэн. Я хочу увидеть ее глаза.

– Морфичев, – представляется мне мой новый подопечный, крепко пожимая руку. – Вы правильно сделали, что отказались от этого типа. А мы с вами точно сорвем куш. Можете не сомневаться.

Но я больше ни в чем не сомневаюсь. Мне плевать на Англичанина и на куш. Мне так тяжело на душе, что хочется напиться до бесчувственного состояния. Мне уже совершенно ясно, что Ирэн и Лобский обо всем заранее договорились. Идея привлечь меня к Игре на выживание наверняка родилась у Лобского на Эльбрусе. Он видел, как я штурмовал гору, и его это впечатлило. Он попросил Ирэн "обработать" меня, чтобы я согласился составить ему компанию. Ирэн несколько дней подряд напряженно думала о том, как бы ненавязчиво затолкать меня в это шоу. Потом Лобский написал Ирэн письмо. Надо полагать, там был детально расписан план дальнейших действий. Ирэн добросовестно выполнила его, привела меня на съемки шоу, заставила подняться на сцену… Но на что она надеялась? Что я, словно теленок на веревочке, послушно пойду за Лобским? И он, используя меня в качестве выносливого вьючного животного, добьется победы?

Прозвучал гонг. Ведущий объявил, что команды созданы.

– Всем спасибо, всем спасибо! – повторил он традиционную фразу.

Погасли софиты. В зале сразу стало темно и холодно. Зрители, катая по полу пустые бутылки, устремились к выходу. Ведущий напомнил, чтобы все участники Игры прибыли завтра утром на инструктаж. Я уже не пытался встретиться взглядом с Ирэн. Эта женщина перестала для меня существовать. Я был унижен. Мне было стыдно смотреть в зал, будто все кругом знали, что меня бросила женщина, и хихикали по этому поводу.

Я смешался с толпой, думая про кафе "Сонет", но на выходе меня догнал Англичанин.

– Мне бы хотелось с вами немного поговорить. Вы не очень торопитесь?

Хочет говорить – пусть говорит. Мне все равно. Мне некуда спешить. На стоянке у "Сатурна" Англичанина ждал потрепанный армейский «уаз». Едва мы сели в него, как пошел проливной дождь. Крупные капли забарабанили по брезентовому кузову.

– Меня зовут Стас, – представился он, цепким взглядом рассматривая меня. У него были какие-то необычные глаза, глубоко спрятанные под тяжелыми надбровными дугами. – Я профессиональный геолог, начальник геолого-разведывательной партии.

Он вынул из-под сидения пузатую фляжку в пятнистом чехле, протянул мне пластиковый стаканчик и плеснул туда какой-то жидкости с резким запахом можжевельника.

– Я читал ваше резюме и сразу решил, что выберу вас. Но на жеребьевке Лобскому повезло, и он получил право выбирать первым… За успех нашего дела!.. Мы заткнем всех за пояс. В ваших глазах я вижу некоторую долю недоверия. Это нормально. Это пройдет, как только мы с вами начнем работу. Вам известны правила Игры? Нет? В двух словах: каждую команду выбросят с парашютами ночью в какой-то малолюдный район. Какая команда первой придет к финишу, та и снимет весь призовой фонд. Я уверен, что у нас с вами нет достойных соперников. У вас хорошая экипировка? Могу предложить армейские ботинки для спецназа на суперподошве. Какой у вас размер? Сорок второй? Я подберу. И еще: правилами Игры запрещено проносить в самолет запрещенные предметы. И все же я попытаюсь пронести пистолет. Я разберу его, и спрячу детали в воротнике куртки и обшлагах рукавов. Наверное, вы понимаете, для какой цели он может нам понадобиться… Еще джина?.. Теперь за волю к победе!.. Как вы переносите жару? А холод?.. Очень хорошо. Карта местности, которую нам выдадут, будет весьма условная, без географических координат и обозначения сторон света. В этом-то и вся изюминка Игры. Но я уже кое-что разузнал через своих ребят. Они работают на военном аэродроме, с которого мы стартуем. Для нас зафрахтован военно-транспортный "Ан-двенадцатый". Самолет заправили под завязку, а это значит, что его собираются использовать на максимальную дальность, то есть, в радиусе трех тысяч километров…

Он говорил со мной так, словно ставил боевую задачу на штабном совещании. Но я слушал его невнимательно, больше озабоченный разладом с Ирэн. Ревность душила меня. Я думал о том, как давно знакомы Ирэн и Лобский. На Эльбрусе они встретились случайно? Или же Лобский знал, что Ирэн будет там, и приехал туда ради встречи с ней?

– …направление к финишу можно просчитать элементарно, – говорил Морфичев. – Для этого я во время полета положу на пол самолета стальной шарик, который обязательно отреагирует даже на малейшее изменение курса. Мы будем лететь по большой окружности… Думаю, что мы с вами не станем дожидаться рассвета, а начнем марш сразу же после приземления… Надеюсь, у вас большой опыт прыжков с парашютом?.. Давайте еще по одной и перейдем на "ты"…

Он очень увлекся предстоящей Игрой, очень верил в меня, и я не знал, как бы мягче объяснить ему, что не собираюсь никуда лететь, что на мне висит частная фирма, что на шоу попал случайно, по злой шутке. Конечно, это была бомба для Морфичева. Он уже предвкушал победу и не догадывался, что ему предстоит глубоко разочароваться во мне, а затем спешно подбирать себе другого напарника. И чем больше Морфичев вживался со мной в Игру, тем мне труднее было решиться сказать ему правду.

Ну, как я мог полететь к черту на кулички, оторвав себя на целых две недели от дел в агентстве? Теоретически, конечно, можно наплевать на все, закрыть дверь на замок и увязаться за старым разведчиком. Но тогда созданное, выстраданное мною детективное агентство попросту перестанет существовать. А у меня, по большому счету, ничего, кроме него, не осталось. Кроме него и Ирэн…

Глава пятая. Тест на любовь

Уже подходя к двери своей квартиры, я услышал, как в прихожей надрывается телефон. Я не спеша достал ключи, открыл дверь, включил в прихожей свет, снял туфли… Телефон выл, словно сигнал пожарной опасности. Кто это такой настойчивый? Наверняка Ирэн. Сейчас я сниму трубку и услышу, как она всхлипывает. «Кирилл, ты не правильно меня понял… Я тебе сейчас все объясню…» Какой смысл разговаривать с ней? Что нового я могу узнать? Ее безрассудный порыв на сцене был проявлением чувств, а не разума. А чувства – это то, из чего на девяносто процентов состоит человек, его неосознанные мечты и устремления. А сейчас Ирэн уже успокоилась, взяла себя в руки, тщательно продумала все то, что собирается мне сказать. Она будет оправдываться умело и логично. «Лобский – мой старый и верный друг, и он серьезно болен. Разве ты бросил бы на произвол судьбы слабого человека?»

Мне казалось, что телефонный аппарат подпрыгивает на полке. Я смотрел на него с кривой ухмылкой, заранее не веря ни единому слову, которое прозвучит в трубке. Придется ответить, иначе трубка попросту сгорит от перегрева.

– Алло, слушаю!

Короткая пауза. И вместо голоса Ирэн – низкий мужской баритон:

– Кирилл? Это Лобский.

Вот это сюрприз! Ирэн решила, что лучше будет, если со мной поговорит Крот?

– Я мчался за вами по пятам, – сказал Лобский, – но вы так ловко проходили повороты, что мне не удалось вас догнать. Я звоню из машины, стою рядом с вашим подъездом… Не могли бы вы спуститься? Уверяю вас, нам есть о чем поговорить.

К разговору с Лобским я не был готов. И вообще, я не представлял, о чем он хочет со мной говорить? Единственная точка соприкосновения с ним – это Ирэн. Но именно о ней мне меньше всего хотелось говорить.

Не выпуская трубку из руки, я подошел к окну и увидел массивный, цвета мокрого асфальта, корпус "мерседеса". Рядом с машиной с мобильником в руке стоял Лобский в длинном черном пальто и кепке. Спуститься к нему? Он предложит сесть в машину, и это позвонит ему чувствовать себя полным хозяином положения.

– Я уже разулся, – ответил я. – Если вам очень надо, можете подняться ко мне.

Лобский издал какой-то звук, который, по-видимому, означал недовольство моим предложением, и все же согласился. Появившись перед дверью моей квартиры, он долго и излишне старательно вытирал ноги, и шагнул в прихожую так, словно она являла собой полянку, усыпанную грибами, и Лобский очень боялся их раздавить.

– Весьма уютное гнездышко, – оценил он, глядя на зеркальный потолок и стены, обвешанные полотнами именитых художников-пейзажистов.

Я не предложил ему ни раздеться, ни пройти в комнату. Лобский, изображая неловкость, топтался у входной двери.

– В общем… гм… – произнес он, поняв, что я буду упорно молчать и не начну разговор первым. – Вы, конечно, имели право так поступить, но я хочу вам сказать, что не стоило принимать такое серьезное решение сгоряча. Вы сделали себе только хуже. Ирэн говорила, что вы вспыльчивый, но быстро отходите, но, к сожалению, команды уже утверждены, и мы уже не в силах ничего изменить…

– Я ничего не собираюсь менять, – сказал я.

– Да, конечно, – кивнул он, – и все же я не совсем понимаю причину вашей антипатии ко мне…

– Скажите, – перебил я Лобского. – Вы давно знаете Ирэн?

При упоминании этого имени лицо Лобского размякло, словно выложенное на противень тесто.

– Конечно! Много лет! Не меньше десяти, это точно!

У меня в груди что-то болезненно сжалось. Я внимательно следил за его глазами, надеясь заметить какие-либо признаки лжи, но Лобский широко улыбнулся, и при этом его глаза сузились и спрятались за плотно сомкнутыми пушистыми ресницами. Теперь он напоминал разомлевшего на солнце кота.

– А разве она вам не рассказывала? – спросил он, вскинув вверх брови. По его лицу было видно, что мой ответ ему не нужен, он и без того все прекрасно знает, но, видимо, хотел получить удовольствие. – Странно. Наверное, Ирэн не слишком доверяет вам, коль утаила такой значимый эпизод своей жизни…

Еще мгновение – и я врежу ему в челюсть. Лобский догадался об этом.

– О, нет, нет! – покрутил он головой. – Я не люблю выдавать чужие тайны. Это ее право – раскрывать перед вами теневую сторону своей жизни. Я пришел вовсе не для этого. Мне нужен совет.

Я пытался предугадать, чего он добивается? Какая истинная цель его появления?

– Вы, наверное, догадались, что я тщеславен, – сказал Лобский, приглаживая ладонью волосы и искоса поглядывая на свое отражение в зеркале. – И полон решимости победить в Игре…

– Вы нуждаетесь в деньгах? – перебил я его.

– Нет, что вы! – усмехнулся Лобский. – Разве это деньги? Меня привлекает только адреналин! Побыть на острие жизни! На той грани, откуда начинается безумство храбрых… Разве вы сами не любите приключения и риск?

– Что вы от меня хотите?

– Ирэн очень привязана ко мне, и я не мог не оценить той отчаянной жертвенности, которую она продемонстрировала перед телекамерами. И все же я беспокоюсь: готова ли она к тем испытаниям, которые ожидают нас в Игре? Вы хорошо знаете ее слабые и сильные стороны…

– Разве теперь это что-нибудь изменит? Команды уже утверждены, отступать некуда. Теперь Ирэн – ваш крест.

– Конечно, конечно. Но вы говорите так зловеще…

– Я думаю, что Ирэн очень скоро пожалеет, что увязалась за вами, – сказал я откровенно и не без удовольствия. – И тогда я вам не завидую. Если ей что-нибудь не нравится, она становится совершенно несносной. Ее невозможно убедить в своей правоте. Она не станет вас слушать, и проявит завидное упрямство. За каждой вашей просьбой будет следовать категорический отказ. Над всякой вашей идеей она будет громко смеяться. Любую вашу умную мысль она повернет так, что вы почувствуете себя полным кретином. В конце концов, вы поверите в то, что вы и есть полный кретин.

– Мрачная перспектива, – произнес Лобский.

– Более чем!

– Но у вас еще есть время, чтобы морально подготовить Ирэн к испытаниям, дать ей какие-нибудь важные советы, обучить полезным приемам. Словом, настроить ее на борьбу до победного конца.

– Это не мои, а ваши проблемы.

– У меня складывается впечатление, что вам безразлично, выиграет наша пара или нет. Разве вы не хотите, чтобы Ирэн получила половину призового фонда? Это, между прочим, сто пятьдесят тысяч долларов!

– Работа в моем частном агентстве может принести значительно больше денег, – сделал я весьма смелое заявление.

– Что вы говорите! – порадовался за меня Лобский и хитро сверкнул глазами.

– Да. Именно по этой причине я не буду принимать участия в Игре.

Эта новость его слегка обескуражила.

– Как? Не будете принимать участия? – переспросил он и недоверчиво вскинул белесую бровь вверх.

– Совершенно верно. У меня куча заявок от клиентов. Деньги сыплются на меня водопадом. Я не располагаю ни одной свободной минутой.

– Ах, вот оно в чем дело, – протяжно произнес Лобский, опуская глаза. – Тогда мне всё ясно. Мне абсолютно всё ясно. Вопросов больше не имею…

Он повернулся к двери.

– Могу только передать Ирэн свои пожелания, – сказал я напоследок. – Скажите ей, чтобы она не беспокоилась за дела в агентстве и всецело посвятила себя выживанию в вашем замечательном обществе.

– Конечно, – пробормотал Лобский, переступая порог. – Непременно. Обязательно передам…

Я захлопнул за ним дверь, пошел на кухню и, дабы быстрее успокоиться, стал намазывать ломоть хлеба маслом. Этот урод заикнулся о каких-то теневых сторонах жизни Ирэн! На что он намекал? Ирэн, конечно, не святая. Но ничего порочного или преступного она не могла совершить, в этом я уверен! Бывает капризной, бывает излишне впечатлительной и увлекающейся. А кто без подобных грехов? Я метался по кухне, откусывая от бутерброда. "Ирэн очень привязана ко мне…" Какая наглая самоуверенность! У меня нет никаких оснований верить его словам! И мой утренний приступ ревности – всего лишь бесконтрольный всплеск эмоций, которые, кстати, уже улеглись. Ну и что с того, что Ирэн предложила ему себя в качестве спасателя? Да она слишком зациклилась на деньгах для аренды офиса! И когда увидела, что я отказался играть в паре с Лобским, ринулась спасать ситуацию. Лобскому удалось убедить ее, что обязательно победит. И потому сто пятьдесят тысяч долларов представляются Ирэн необыкновенно легкой добычей. Должно быть, она уже чувствует в руках тяжесть пачек, перетянутых банковской лентой. Она схватила жар-птицу за хвост и не намерена упускать ее. Но Лобский не выиграет. Впечатление супермена он не производит. Он привык к комфорту, дорогим машинам и роскошным офисам. Я могу представить его разве что за полированным письменным столом. Но никак не в камуфляжном костюме и с тяжелым рюкзаком за плечами. Лобский непременно проиграет. Он опозорится перед Ирэн, продемонстрировав ей свою беспомощность и несостоятельность. И Морфичев проиграет. Потому что рядом с ним не будет меня. Это будет шоу неприспособленных для борьбы людей. Жалкое зрелище!

Я уже хотел позвонить Ирэн и снова попытаться отговорить ее от неумной затеи, но передумал. Ирэн воспримет это как покушение на ее свободу. Уступив мне, она получит право на какие-либо уступки с моей стороны. Иначе говоря, у меня возникнут моральные обязательства перед ней: раз отбил ее у Лобского, отговорил играть с ним в одной паре, так теперь должен делать что-нибудь! Развивать отношения, двигаться вперед, делать предложение! А вот этого, как раз, мне не хотелось. Я уподоблялся собаке на сене: терять Ирэн жаль, но идти с ней под венец – упаси Бог!

Мне ничего не оставалось, как смириться с судьбой, с головой уйти в работу и терпеливо ждать возвращения Ирэн. Может, это к лучшему, и наше расставание расставит всё по своим местам. Я разберусь в своих чувствах, она – в своих. Разлука – самый точный и безошибочный тест на любовь, с которым дамским журналам никогда не сравниться.

Глава шестая. Доигрался!

Утро – это модель предстоящего дня. Я давно заметил: какой ритм жизни задашь с утра, так весь день и проживешь. Не позволяя себе погрузится в разные унылые размышления, я с прыткостью молодого солдата вскочил с кровати, надел спортивную форму и в течение часа наматывал километры по сырым аллеям лесопарка. Вернувшись домой, принял холодный душ, с особой тщательностью побрился, уложил феном волосы, затем умял горячий бутерброд с чашечкой кофе, одел свежую рубашку, голубой джемпер и, чувствуя переливающуюся через край энергию, поехал в агентство.

По пути я думал о том, как объясню Стасу Морфичеву свой отказ участвовать в игре. Мне предстоял не самый приятный разговор с человеком, который возлагал на меня большие надежды, и приближение того момента, когда я должен буду набрать его номер, несколько портило мне настроение. Я очень огорчу человека, это бесспорно. Но у меня сложились форс-мажорные обстоятельства! Откуда я мог знать, что моя единственная сотрудница проявит гонор и тоже ввяжется в Игру? Я убеждал себя в том, что именно Ирэн вынудила меня отказаться от участия в Игре. В конце концов, мне это удалось. На душе сразу стало легче, и слова, которые я собирался сказать Морфичеву, складывались в моем сознании легко и быстро.

Подъехав к агентству, я увидел, что у входа в подвал царит какое-то оживление. Несколько мужчин в широких синих штанах на помочах неторопливо и методично выносили и ставили на мокрый асфальт столы, стулья, стянутые липкой лентой стопки бумаг и скоросшивателей. Дурное предчувствие закралось мне в душу, когда два рослых парня, кантуя, выволокли из подвала мой сейф.

Я выскочил из машины.

– Эй, кто здесь старший? – спросил я у первого попавшегося грузчика, который нес две тяжелые пачки со старыми договорами.

Грузчик кинул свою ношу мне под ноги, отряхнул пыльные руки и громко чихнул. Я побежал по ступеням вниз. Входная дверь была распахнута настежь. Ее подпирало мое кожаное кресло. Рыжеволосый юноша, вооружившись отверткой, бесцеремонно свинчивал табличку "Детективное агентство". Наверное, шлицы на шурупах срезались, и рыжий, сунув отвертку в карман, ухватился за край таблички руками. Поднатужившись, он оторвал ее вместе с кусками цемента. Стекло на табличке лопнуло. Чертыхнувшись, рыжий кинул символ и флаг моего детища себе под ноги.

– Кто разрешил? – крикнул я, врываясь внутрь и едва не сбивая с ног грузчика с вешалкой на плече. – Остановитесь! Я директор агентства! Кто дал вам право выносить вещи?

Внутри царил полный разгром. В клубах известковой пыли замерли силуэты грузчиков.

– Мы выполняем распоряжение, – отозвался кто-то моего кабинета, который теперь напоминал место диверсионного акта.

– Чье распоряжение?

– Хозяина этого подвала…

Ничего не понимаю! Ирэн говорила, что он дал нам на размышление две недели. Прошел только один день!

– Но я имею право… – с недоумением произнес я.

– Ничего не знаем, командир… Нам приказали…

– Дайте телефон хозяина!

Мне продиктовали номер. Я набрал его на мобильнике (телефонные аппараты из кабинетов уже унесли, выдернув их вместе с розетками) и встал у окна, чтобы сигнал был более устойчивым. Вскоре мне ответили.

– Слушаю…

– Кирилл Вацура, директор детективного агентства, – представился я, стараясь не выдавать своего волнения. Я был уверен, что произошла какая-то ошибка, и мне удастся решить с новым хозяином все проблемы.

– Ах, да, да! Рад вас слышать, – отозвался мой абонент. – Надеюсь, все в порядке? Ничто из ваших вещей не пропало?

Мне вдруг показалось, что этот голос мне хорошо знаком.

– Почему грузчики ворвались в агентство и выносят оттуда мебель? – спросил я. – Ведь вы дали нам две недели!

– Какие две недели, голубчик? На каком основании? Если бы у вас были финансовые затруднения, то я, может быть, и подождал бы. Но вчера вы красноречиво убедили меня в том, что зарабатываете очень прилично. Срок аренды истек, я купил этот подвал в собственность и уже сдал его новому арендатору под обувной магазин. Ждать я не могу – ведь вам хорошо известно, что я принимаю участие в телевизионном шоу…

«Это Лобский! – со странным смятением в душе подумал я. – Он стал новым хозяином подвала! Бред какой-то! Куда ни плюнь – всюду Лобский!»

Я вышел из запыленного подвала на лестницу. Грузчики со столом прижали меня к стене. У меня под ногами хрустнула табличка детективного агентства. Всё, это конец. Агентства больше не существует. Еще вчера оно было, и я лелеял надежду на его процветание в недалеком будущем. Но всё в одночасье перевернулось! Я стал безработным. Теперь придется все начинать с нуля. Но стоит ли начинать?

Как во сне я поднялся наверх, рассеянно отряхивая джемпер от известковой пыли. Сел в машину, но потом вспомнил про сейф, который стоял на краю тротуара, словно бензоколонка. Я открыл его ключом, который висел в одной связке с ключами от кабинета и квартиры. Выгреб папки со списками моих секретных агентов, которые помогали мне в розыске, худую пачку долларов, договоры… В глубине сейфа осталась бархатная коробочка с золотыми браслетом. Эту красивую штучку мне подарила Ирэн на день рождения. Не знаю, почему я стыдился носить его. Примерил. Холодные металлические пластинки плотно обхватили запястье. Красиво и элегантно. Ирэн надеялась, что я буду носить его каждый день и вспоминать ее. Вот и вспомнил… Комок подкатил к горлу. Я оставил ключ в сейфе – он мне больше не понадобится – и сел в машину. Завел мотор и покатил по каким-то дворам и переулкам. Подальше от осиротевшего подвала, от сосредоточенных грузчиков, от выброшенной на асфальт мебели…

Слезы накатили мне на глаза. В одночасье я лишился всего – любимой фирмы и любимой женщины… Я сказал "любимой"? Нет, правильнее – "любящей". Но почему Ирэн не сказала мне, что новый хозяин подвала – ее старый знакомый? И если Лобский питает столь нежные чувства к Ирэн, неужели ему трудно было ради нее повременить с оплатой аренды? Тут я горько усмехнулся и в сердцах стукнул кулаком по рулю. Вот-вот, ради Ирэн! Ради нее он и вышвырнул меня на улицу! Он просто раздавил меня, унизил в глазах Ирэн, убрал со своего пути. Теперь для Ирэн я уже не начальник. Я для нее никто! И она не вернется ко мне. Она останется с Лобским. Это надежный и целеустремленный мужчина, который знает ей цену и добивается ее руки. Не в пример мне. Всё правильно. Ирэн пора подумать о семье. Она сделала правильный выбор.

Охватившее меня волнение заставило резко надавить на педаль тормоза. Я вышел из машины и присел на капот. Чувство отчаяния и упадка быстро вытесняло какое-то другое – агрессивное, злое, напористое. Нет, Лобский, ничего у тебя не выйдет! Не на того напал! Подавись своим подвалом! Придет время, у меня будет другой офис. Это все мелочи жизни. Но вот Ирэн тебе не получить никогда! И никогда тебе не победить в Игре на выживание. Потому что ты изнеженная ковровая вошь, а не боец. И потому что я кидаю тебе вызов!

Я немедленно позвонил Морфичеву.

– Где же ты пропадаешь! Непорядок! Надо быть дисциплинированным! – по-армейски отчитал он меня. – Я уже в "Сатурне". Сейчас начнется последний инструктаж и выдача снаряжения. Кстати, ботинки я тебе подобрал.

Я пообещал, что буду через несколько минут, и помчался к кинотеатру как на пожар. Фойе на этот раз было немноголюдным, меня пропустили по списку, когда я назвал свою фамилию. Сцену разобрали, софиты вынесли. У стеклянной стены толпились уже знакомые мне игроки и спасатели. Над толпой возвышался ведущий. Хорошо поставленным голосом он говорил об Игре и при этом размахивал руками, словно дирижер. Я поискал глазами Ирэн. Она стояла под пальмой, растущей из ящика, и была в тех же джинсах и свитере, в каких и вчера. Сколько я знаю Ирэн, она никогда не надевала одно и то же два дня подряд. Выходит, не ночевала дома? Я едва подавил в себе желание круто развернуться и выйти на улицу.

– Друзья, – говорил ведущий без всякого пафоса, и даже с оттенком усталого пессимизма. – Мы работаем на зрителей. А зритель нынче пошел избалованный, фонограмму слушать не хочет, на постановочные кадры не смотрит, и сыгранной актерами драме не верит. И потому предупреждаю вас еще раз: у нас все будет по-настоящему. И страх, и боль, и усталость, и отчаяние. С вами может случиться всё, что угодно! Готовьтесь к настоящим потрясениям!

Толпа хором завыла от жутких перспектив, кто-то из женщин пискнул тонким голосом, словно ей наступили на ногу.

– Но зато и триста тысяч долларов – тоже настоящие! – кинул свой главный козырь ведущий, и игроки на сей раз издали дружный и радостный вопль. – Треть миллиона долларов получит самая сильная, выносливая и храбрая пара! У кого есть вопросы?

– В каком районе нас выбросят? – спросил кто-то из толпы.

– Этого пока не знаю ни я, ни летчики. Этого не знает никто, кроме продюсера.

– А кто продюсер? – спросил Лобский. Я узнал его по голосу. – Пригласите его сюда, мы его быстро разговорим!

Народ рассмеялся. Напряжение спадало. Все понимали – как бы их ни пугали, всё равно это всего лишь игра.

– Продюсер будет оставаться инкогнито до самого финала. Он и вручит главный приз победителю, – ответил ведущий.

Меня заметил Морфичев и притянул к себе.

– У меня складывается впечатление, что половина команд уже деморализована, – сказал он мне вполголоса и пожал руку. – Ведущий пугает совершенно непредсказуемыми поворотами в Игре… Ты выпачкался в чем-то белом. Намочи под краном носовой платок, и я вытру… Вылет сегодня в девять вечера. Перед посадкой обязательно поешь меда и орехов. Через силу, даже если не будет аппетита… М-да, ну и соперники нам с тобой попались! Взгляду зацепиться не за что. Лишь одна особа мне тут приглянулась. Взгляни – вот та шатенка у окна. Хороша, правда?

Я встал на цыпочки, посмотрел, куда показывал Морфичев, и увидел гордый профиль моей Ирэн. Я мысленно отметил, что у Морфичева отличный вкус. Лобский стоял рядом с Ирэн и о чем-то говорил ей. Лицо Ирэн было рассеянным, кажется, она слушала своего компаньона невнимательно. Мне показалось, что Ирэн ищет в толпе меня, но никак не может найти. Я встал, словно балерина, на самые кончики пальцев. Тщетно! Взгляд Ирэн, полный тоски, прошел мимо меня. Мне захотелось подпрыгнуть, чтобы она меня заметила.

– Я принес тебе ботинки, – шепнул Морфичев. – Только надень их перед посадкой в самолет, иначе отберут. Моя разведка доложила мне, что контроль будет очень жесткий. С собой разрешат взять только один предмет домашнего обихода. Ты сможешь преодолеть за ночь с полной выкладкой тридцать километров?.. Как? Только на лошади?.. Ну, ты шутник… По некоторым сведениям, нас выбросят в районе Прикаспийской низменности. Это степи, болота и солончаки. Эти места мне прекрасно знакомы. Так что твои горные навыки нам не пригодятся…

Проклятье! Из-за Морфичева я потерял Ирэн! Я вытягивал шею, крутил головой во все стороны, но никак не мог увидеть ее. Интересно, она в курсе того, что случилось с нашим агентством? Вряд ли Крот рассказал ей о своем подлом поступке. Он все просчитал. Две недели Ирэн будет играть на выживание. А когда вернется на Побережье и прикатит к агентству, то увидит другую дверь, и другую табличку. Вместо нашей аляповатой надписи "Детективное агентство" там будет красоваться какой-нибудь "Башмачок" или "Золотой кирзачок". И подумает, что я переехал в новый офис, и нарочно не сообщил ей адреса, потому что не желаю ее видеть. Этот поганец в лепешку расшибется, чтобы отбить у меня Ирэн. А потому я обязательно, кровь из носа, должен перед расставанием поговорить с ней. Я должен сказать ей что-то очень важное… Что же я хочу ей сказать? Во-первых, что паскудник Крот выселил нас из подвала. А во-вторых… во-вторых, чтобы она не исчезла, не пропала бесследно, и обязательно разыскала меня после Игры. А вдруг Ирэн спросит: "А зачем мне тебя разыскивать?" Вдруг она задаст вопрос в лоб: "Зачем? Зачем ты мне будешь нужен потом, когда я вместе с Лобским выиграю триста тысяч баксов и уеду с ним в красивую южную страну?" Что я отвечу? "Не торопись, милая, вдруг после Игры я прозрею и пойму, что люблю тебя и не могу без тебя жить!" Тьфу! Противно думать об этом! Да я хуже Крота, если предполагаю сказать Ирэн подобную пошлость…

– Ты меня совсем не слушаешь! – отвлек меня от мыслей Морфичев.

– Разве? – с деланным удивлением произнес я.

– Я говорю, что тебе необходимо подготовить специальные медикаменты для ног. Ноги – самое важное. Мы должны сберечь их любой ценой. А поэтому сейчас же купи себе пять пар хлопчатобумажных носков, а также тальк, широкий лейкопластырь…

Кажется, он начал мне надоедать. Игроки, возбужденные предстоящими испытаниями, оживленно переговаривались, задавали новые вопросы ведущему, но он уже отключил микрофон, и о чем именно его спрашивали, не было слышно. Я слегка подтянул рукава джемпера, чтобы был виден золотой браслет на запястье, и пошел по кругу к пальме, под которой несколько минут назад стояла Ирэн. Но ни ее, ни Лобского в зале уже не было. Я приуныл, сел на запыленную батарею отопления, и тотчас увидел через запыленное окно припаркованный у главного входа "мерседес". Передние двери его были распахнуты, Лобский сидел за рулем, а Ирэн – рядом. В руках у нее была стопка скрепленных листов с рукописным текстом. Разумеется, с такого расстояния я не мог разобрать ни слова, но хорошо видел, что Крот тычет своим коротким пальцем в строчки и отрицательно крутит головой, а Ирэн что-то выправляет карандашом, изредка кивает, спрашивает и хмурит лобик, покусывая при этом кончик карандаша. Знакомая до боли манера! Сколько раз мы с Ирэн, сидя у меня в кабинете, работали с документами, изобличающими преступника, и разрабатывали план действий. И моя дорогая сотрудница точно так же хмурилась, раздумывая над моими идеями, спорила, возражала и соглашалась, и точно так же покусывала кончик ручки. Почему-то странным и нелепым казалось мне то, что Ирэн, уйдя к другому, унесла с собой все свои привычки и манеры. Разве это справедливо – всё, что я ценил в Ирэн, всё, чем дорожил, все ее лучшие качества, которые я берег в ней, вот так просто достались какому-то деревянному чурбану, не пошевелившему пальцем для того, чтобы сделать Ирэн лучше.

Она не замечала меня, хотя я был так близко! Я словно был невидимым и, пользуясь своим преимуществом, подкрался к ней, чтобы рассмотреть ее и узнать – какая она бывает без меня. Они работали с каким-то документом, и напоминали старого и дотошного редактора и молоденькую корреспондентку. Она написала свой первый опус и показала ему. Он проявляет снисхождение, он льстит ей, что она, бесспорно, талантлива, но вот в этом месте, и еще в этом, да еще и здесь необходимо переделать. А по большому счету переписать надо весь материал, потому что он никуда не годится… Я замечаю, что Крот, читая бумаги, все чаще морщится и отрицательно крутит головой, а у Ирэн гаснут глаза, и она всё чаще озирается на главный вход. Она ждет кого-то. Смею надеяться, меня?

Лобский дочитал до конца. Ирэн хотела было спрятать бумаги в сумочку, но он вдруг выхватил их и сунул в бардачок. Но тотчас передумал и затолкал в нагрудный карман своего плаща. Ирэн выглядела растерянной и даже подавленной. Я увидел, как Лобский, опершись рукой о руль, склонился над ней и вытянул губы, чтобы поцеловать, но Ирэн отпрянула, быстро выставила ножки на асфальт и вышла из машины. Лобский посигналил и послал ей воздушный поцелуй. Двери "мерседеса" захлопнулись, и машина сразу же рванула с места.

Ирэн кинула взгляд на стекло, за которым я сидел; я сразу же откинулся назад, под прикрытие шторы, но Ирэн вряд ли могла увидеть меня – стекла были залиты грязными подтеками и, к тому же, отражали солнце. В ее глазах было столько невыносимой тоски, что у меня болезненно сжалось сердце. Лобский, как осьминог, душит ее, это вне всякого сомнения. Он заставляет ее работать на себя. Вряд ли он ограничился только тем, что принудил ее участвовать вместе с ним в Игре. Он еще что-то хочет от нее.

И тут меня охватила мучительная жалость к Ирэн. Моя девочка, мой хрупкий цветочек, мой верный друг под влиянием негодяя! Девчонка мечется, страдает, ждет от меня помощи – ведь я сильный, храбрый, я привык убеждать в этом Ирэн! И нет другого на земле человека, который не только способен, но и обязан ей помочь. И для Ирэн так важны сейчас мое терпение, понимание, выдержка и великодушие! Но я вдруг впадаю в меланхолию и позволяю тупой ревности грызть мою душу. Я веду себя непредсказуемо, как весенний лед под ногами. Я мечусь, хнычу, сетуя на судьбу, на обидчика и коварство Ирэн, когда надо просто подойти к ней, обнять и сказать: "Ничего не бойся. Я с тобой. Я никому не позволю тебя обидеть!"

Видел бы Морфичев, с какой ретивостью я выскочил на улицу, не задавал бы вопросов о моих способностях преодолевать расстояния. Шлепая по лужам, я догнал Ирэн и схватил ее за плечи. Она вздрогнула, повернулась. Эти глаза, эти губы, этот маленький упрямый носик – всё такое знакомое, привычное, как утро, как море, как небо, но… но на лице неуловимый отпечаток чужеродности, подделки. Это лицо теперь принадлежит другому мужчине, оно уже недосягаемо для меня, оно удаляется, тает в моих ладонях…

– Что? – едва слышно спросила Ирэн. – Что случилось?

Она еще спрашивает у меня, что случилось!

– Ирэн…

– Ну, говори же!

Ее глаза полны тревоги. На нас оборачиваются прохожие. "Жигуль" катится на нас задним ходом, мы ему мешаем, он останавливается, но не сигналит и терпеливо ждет.

– Ирэн…

О чем же я собирался ей сказать? Там, в зале, когда сидел на батарее и смотрел на нее сквозь мутное стекло? В голове хаос. Всё спуталось. А зачем перед вылетом надо есть орехи и мед? И для чего мне пять пар хлопчатобумажных носков?

– Что за бумаги ты ему показывала?! – выпалил я, еще крепче сжимая ее плечи.

Ее лицо расслабилось. Она прикрыла глаза и с облегчением вздохнула.

– А я думала, у тебя какая-то беда…

Думала, что у меня беда? А то, что сейчас с нами происходит – не беда? Разве Крот – не беда?

– Ирэн, что было в тех бумагах? – жестко повторил я.

И вдруг – наивная улыбка, светлые глазки, выражение недоумения.

– Какие бумаги, Кирюша? Ты о чем говоришь?

Она словно дала мне пощечину. Кажется, я делал ей больно, сжимая ее плечи. Она легонько оттолкнула меня от себя и поправила на себе свитер. Я чувствовал, что тупею. Не могу смотреть на эти лживые глаза! Не могу видеть, как она притворяется! Насквозь порочная, скользкая, аморфная, как обмылок на дне ванны под ногой. Ничего не осталось от прежней Ирэн. Крот переделал ее до неузнаваемости. Его дух вселился в нее, и сейчас я разговариваю с Лобским, и он, подглядывая за мною через ее глаза, как через замочную скважину, тихо хихикает и потирает ладони от удовольствия.

Чтобы не ударить Ирэн, я круто повернулся и быстро пошел к своей машине. Я ошибся. Ирэн не нуждается в моей помощи, как, собственно, и во мне. Между нами всё кончено… Я судорожно глотал слезы, вставшие в горле. Доигрался! Испытывал ее терпение. Тянул. Балансировал. И вот логическое завершение отношений. Мужчина и женщина, не обремененные семьями, не могут долго оставаться друзьями. Они либо станут мужем и женой, либо – врагами. Теперь она хочет триумфа. Она хочет смотреть на меня с высоты пьедестала почета, чтобы увидеть в моих глазах униженное раскаяние. Вот, дескать, всё стало на свои места. Ты не нуждался в моей любви, ты обижал меня своим невниманием, своей холодностью, ты не ценил меня и не прилагал никаких душевных усилий, чтобы я не чувствовала себя одинокой. Ты сам ушел от меня. Но я не зачахла без тебя, не умерла. У меня есть и надежный спутник, и победа, и деньги. А с чем остался ты, дорогой Кирюша?

Я словно на столб налетел. Резко остановился и побежал обратно, в кинотеатр. Нет уж, не видать Кроту победы, как своих ушей! Я в лепешку расшибусь, но не доставлю ему и Ирэн такого удовольствия! Долой весь мусор из головы! Долой муки ревности, которые превращают мужчину в тряпку! Сейчас самое главное – орехи, мёд и носки. Пять пар носков! А еще лучше десять! Где Морфичев? Где мой верный напарник?

Мы столкнулись с ним на входе. Я чуть не разбил ему лоб стеклянной дверью.

– Сегодня днем тебе надо обязательно поспать! – сказал он.

– Да, хорошо! – с готовностью согласился я.

– Если будут проблемы с засыпанием – выпей стакан теплого сухого вина с корицей и медом. Но не больше!

– Понял, не больше…

– В семь вечера я за тобой заеду…

Он сунул мне в руку пакет с ботинками, строго взглянул на меня и с глубоким смыслом добавил:

– А я пока раздобуду еще пару десятков патронов.

Я оглянулся. Ирэн нигде не было. В том месте, где мы только что стояли, припарковался грузовик. Его кузов был завален обрезанными ветками тополя с едва распустившимися клейкими листочками.

Глава седьмая. Пистолет

Морфичев оказался прав – обыск перед посадкой в самолет был зверский. Например, меня сначала «просвистели» металлоискателем, а потом попросили снять камуфляжную куртку и тельняшку, причем все это происходило перед телекамерами. Профессиональный таможенник с крупной яйцевидной головой и мелкими невыразительными глазками очень заинтересовался моим нательным крестиком, и долго его рассматривал, часто моргая, словно золото слепило его. С той же тщательностью обыскивали и других участников шоу, правда, для женщин сделали исключение: они раздевались за ширмой, и видеокамеры, надо полагать, там не было. Морфичева оттеснили, он отстал и безостановочно размахивал руками, подавая мне какие-то загадочные знаки. Крот, наоборот, исхитрился протиснуться в число первых; его зеленая штормовка из водоотталкивающей ткани то и дело мелькала в «отстойнике». Ведущему пришла в голову какая-то интересная мысль, и он, сунув под нос Кроту микрофон, стал задавать ему вопросы. Крот явно запарился в штормовке. Отвечая, он беспрестанно вытирая пот со лба скомканной банданой цвета пожухлой травы. При этом он энергично жестикулировал, ударяя ладонью по ладони. Наверное, объяснял ведущему, как будет разделываться со своими конкурентами.

Впрочем, моим вниманием завладел вовсе не Крот. Случайно так получилось или нет, но мы с Ирэн проходили досмотр одновременно, правда, на разных стойках. Она была совсем рядом, в каких-нибудь трех шагах от меня. Мы оба усердно делали вид, что решительно не замечаем друг друга, и все же несколько раз наши взгляды встретились. Ирэн немедленно отводила глаза, словно стеснительная девочка перед большим дядей, и за эти мгновения я успел рассмотреть ее детально. Не знаю, какой лопух посоветовал ей надеть горный комбинезон – по-видимому, Крот. Эту красивую одежку серебристо-стального цвета Ирэн купила специально для поездки на Эльбрус. Для высокогорья, ослепительных снегов и палящего солнца комбез подходил как нельзя лучше. Но для экстремального похода на выживание совсем не годился: воздух не пропускает, сохнет долго, стесняет движения. Я злорадно усмехнулся, представив картину, как Ирэн лупит Крота по физиономии этим самым комбинезоном.

– Что ты всё на девчонок пялишься? – заговорщицки прошептал мне Морфичев, настигнув меня в "отстойнике", где по инициативе немолодой спасательницы по большому кругу пустили прощальную бутылку водки. – Мне стало известно, что сейчас команды разделят на две группы. В самолете нам не дадут общаться, и мы увидимся уже только на земле…

Едва он это сказал, как появился ведущий, объявил полную готовность и попросил спасателей организованным строем выдвинуться к самолету.

– В туалете под зеркалом я буду оставлять тебе записки! – успел шепнуть напоследок Морфичев.

Я пошел к выходу, кидая взгляды на Крота. Мне хотелось увидеть, как он будет прощаться с Ирэн. Но никакого особенного прощания не было. Ирэн что-то коротко сказала Кроту, сразу же повернулась к нему спиной и примкнула к группе спасателей. Крот крикнул ей вдогон: "Займи мне место!" Было бы неплохо, если бы Морфичев оказался прав, и нас разместили бы в разных отсеках.

Мы заходили в самолет по рампе, усеянной металлическими пупырышками. Шел мелкий дождь, и огни аэродрома отражались на мокром асфальте. Бородатый оператор с камерой на плече снимал нашу погрузку с разных ракурсов. Он то пристраивался у мощного колеса самолета, то запрыгивал на рампу, то занимал позицию где-то в глубине отсека. Наверное, когда эти кадры пустят на экран, их будет сопровождать тяжелая или даже трагическая музыка. Почему-то именно минорные звуки наполняли мою голову в эти минуты. Мои коллеги прощались с землей бессловесно. Несмотря на камеру, никому не хотелось паясничать и веселиться. Поздний вечер, промозглая погода, старый военный самолет – эта натура менее всего подходила для телевизионного шоу. Во всяком случае, так мне казалось. Ирэн шла впереди меня. Я нарочно замедлял шаг и отставал, чтобы спокойно, не таясь, рассмотреть ее со стороны. Какого ей будет опекать Крота? Ей придется переносить жару и холод, усталость, голод и боль. Она будет страдать. Во имя чего? Неужели только ради денег?

Мы оказались в тесном отсеке, отделенного от остальной части самолета перегородкой. Худощавый мужчина в летной форме, нахлобучив на голову массивные наушники, слушал радиокоманды и громко повторял:

– Есть! Слушаюсь… Так точно! Зашли десять человек и еще два оператора… Понял, закрываю!

С громким лязгом рампа начала подниматься вверх. Черный проем, заполненный огнями прожекторов, стал сужаться. Мы, рассевшись на узких скамейках вдоль бортов, смотрели на мир и молча прощались с ним. Рядом со мной сидела медсестра, которую последней выбрали в качестве спасателя. Она была невысокой, худенькой и в то же время крепенькой, как бамбуковый побег, в широких брюках цвета хаки, на которых где попало были нашиты карманы. Ее волосы были сплетены во множество тонких золотистых косичек, отчего напоминали перезрелые колосья пшеницы. Глаза девушки закрывали непроницаемо-черные очки с круглыми стеклами. На шее и запястьях болтались веревочки и цепочки с кулончиками, бусинками, фенечками всевозможных размеров и оттенков. Самыми оригинальными мне представились бусы в виде крохотных эбонитовых фигурок коров и овечек – казалось, что вокруг шеи девушки бродит маленькое стадо. Но больше всего мне понравилась ее короткая, без рукавов, курточка, которая не доходила до пупка с вживленным в него колечком. Медсестра смотрела на поднимающуюся рампу словно на занавес, знаменующий начало некоего увлекательного зрелища. Губы ее шевелились, и я сначала подумал, что девушка шепчет какую-то прощальную молитву, но потом заметил в ее ушах "пуговички" наушников и болтающийся на груди мобильник. Она с кем-то разговаривала по телефону. Я протянул ей мятный леденец. Медсестра машинально взяла его и стала рассматривать с таким видом, словно не знала, что с этим предметом надо делать.

– Ты сколько весишь? – спросила она, выдернув из ушей наушники.

Мне показалось, что в вопросе прозвучал неодобрительный намек, и невольно втянул живот.

– Вряд ли больше центнера.

– А я – пятьдесят два килограмма. И ребята мне только что сказали, что парашют при таком весе не раскрывается. Врут, да?

Я захрустел леденцом, рассматривая свое отражение в ее черных очках, маленький ротик с полными губами, и попытался представить ее в белом халате, шапочке и с клизмой в руке. Несмотря на богатство своего воображения, у меня ничего не получилось.

– Вот съешь конфетку, станешь тяжелее, и парашют обязательно раскроется.

Она захрустела вместе со мной. Детский сад! И эта сестра милосердия хочет тягаться со мной в Игре на выживание? Оператор, ослепляя фонарем, снимал наши лица крупным планом. Я знал, что Ирэн сейчас смотрит на меня, и старался выглядеть веселым и беззаботным. Даже помахал ручкой в объектив. Наверное, Ирэн тоже волновалась в ожидании предстоящего прыжка, как и маленькая медсестра. Едва я подумал об этом, как у меня защемило в груди. Как всё нелепо! Как всё противоестественно! Мы, такие близкие друг другу люди, пережившие столько драм и испытаний; мы, сотрудники одной фирмы, привыкшие заходить друг к другу в кабинет десятки раз в течение рабочего дня – сейчас сидели в сумрачной утробе самолета и старательно делали вид, что не знаем друг друга. Нас притягивала необоримая сила, нас влекло друг к другу, но мы с бараньим упорством терпели, страдали, и виду не показывали, что готовы поступиться принципами. А о каких принципах речь? Я уже забыл, чем сегодня обидела меня Ирэн. Кажется, где-то слукавила, что-то не договорила… Какая чепуха! Всякая нормальная женщина на две трети состоит из лукавства и недоговоренности. Так чего я сижу и выдавливаю глаза из орбит, пытаясь незаметно посмотреть на Ирэн?

Я уже готов был встать и пересесть к Ирэн, но мгновением раньше место рядом с ней занял боксер Акулов. Он вальяжно раскинулся на скамейке, закинул ногу на ногу, завел руку за спину Ирэн и принялся активно знакомиться с ней. Ирэн сделала вид, что обрадовалась появлению рядом с собой этого громилы, и вполоборота повернулась к нему. Я понял: теперь она будет вести себя так, чтобы причинить мне максимальные страдания. Боксер оказался круче меня, и угостил Ирэн не леденцом, а коньяком из крохотной коллекционной бутылочки. Они пили по очереди, прямо из горлышка. Потом Акулов что-то шепнул Ирэн на ушко, и она громко рассмеялась. Боксеру понравилась реакция Ирэн на свой юмор, и он опять принялся щекотать губами ее ухо. Ирэн аж заливалась от смеха. В общем, им было весело. Чтобы повысить себе настроение, я представил, как Акулов, увязнув в прикаспийском болоте, поливает коньяком присосавшихся к его лысой голове пиявок, при этом громко, по-собачьи, воет.

А на Ирэн я решил вообще не смотреть. Я приковал взгляд к черному стеклу иллюминатора, и дал слово себе, что буду сидеть так до тех пор, пока меня не выкинут из самолета. Но я выдержал не больше десяти минут, так как шея начала нестерпимо болеть. Тогда я повернулся к медсестре, желая познакомиться с ней поближе и выяснить у нее, чем отличается диарея от поноса. Но девушка, к моему изумлению, крепко спала, свернувшись на скамейке подобно кошке.

Мне больше ничего не оставалось, как выйти в туалет. Там я вспомнил о тайной договоренности с Морфичевым, внимательно осмотрел маленькое облупившееся зеркало и, действительно, нашел между ним и рамой клочок бумажки.

"ПИСТОЛЕТ ПРОНЕС УСПЕШНО" – было нацарапано на бумажке неровными печатными буквами. Я порадовался за своего компаньона, разорвал бумажку в клочья, бросил в унитаз и смыл синей мыльной водичкой.

Только тогда я вернулся в реальность и понял, что самолет уже взлетел и набирает высоту.

Глава восьмая. Шаг в бездну

Насчет Прикаспийской низменности Морфичев явно ошибся. Прошло не меньше двух часов полета, а обслуживающий персонал только начал заносить в наш отсек парашютные ранцы. Серебристые баулы с потертыми лямками выкладывали в проходе между сидениями. Судя по виду, парашюты были не первой молодости, взятые, скорее всего, в какой-нибудь расформированной десантной части. Правда, я где-то читал, что именно военные парашюты имеют совершенно невообразимый процент раскрываемости, и это вселяло надежду. Прыжок с самолета был единственным этапом Игры, на котором от меня ничего не зависело, и мне надлежало покориться судьбе, уповая лишь на добросовестность человека, который укладывал мой парашют.

Что происходило в соседнем отсеке, куда загнали наших напарников, я не видел. Оба отсека были разделены узким тамбуром, где располагался туалет, и где гонял нарды обслуживающий персонал. Ведущий программы, как и оператор, все реже появлялся у нас. Собственно, на пленку уже были отсняты все мыслимые и немыслимые эпизоды: и как спасатели спят, и как они ходят в туалет, и как смотрят в иллюминаторы, и как пьют водку, а также их лица, руки и ноги крупным планом.

Ирэн уснула, положив голову на маленький откидной столик. Акулов, почесывая свой расплющенный нос, листал мятый журнал. У меня пропала охота общаться с медсестрой, хотя она заметно приободрилась и стала проявлять ко мне интерес.

– Ты с кем в паре? С Морфичевым? Нет, не помню такого. Я тут вообще никого по фамилии не помню. Меня выбрал какой-то хохол, водитель троллейбуса, – говорила она, энергично жуя жвачку и в такт этому качая головой. – Мы с ним даже толком поговорить не успели. Мне кажется, он ни фига не сообразит, куда надо идти. Прикинь, всю жизнь он ездил только по одному и тому же маршруту. Его чуть в сторону отведи – и заблудится.

Она насыпала мне в ладонь жареных семечек. Я взглянул на Ирэн – не проснулась ли?

– А тебе это надо?

– Скучно, – ответила медсестра. – Я только с Андорры вернулась – на сноуборде каталась. Вот там была кайфушка! Склоны что надо! Потом ребята пригласили в Австралию, на виндсерфинг, но папик денег не дал. Говорит, там акулы кусают всех подряд. Тогда я на это шоу запряглась. А папику что? Он рад, лишь бы я по ночным клубам не шастала.

– Как же тебя с работы отпустили?

– Да я не работаю, – ответила девушка и шевельнула пальчиками, мол, не стоит заострять внимания на такой чепухе. – Учусь в университете менеджмента. Про медсестру придумала. Папик позвонил продюсеру, подкинул на его счет деньжат, и меня без всякой аттестации взяли… Только ты меня не выдавай.

– А мне-то что? Пусть твой напарник теперь страдает.

Девушка согласилась с моим доводом и, выказывая доверие, протянула указательный пальчик.

– Я Рита. Можно просто Марго.

И тоже представился и пожал ее пальчик, словно палочку от чупа-чупса.

– Мир-дружба? – подытожила Марго. – Тогда постой на атасе у туалета, пока я покурю, ладно? – Не дожидаясь ответа, она вдруг резко приблизилась к моему лицу, глядя на него как кошка на мышь: – Замри! Не шевелись! У тебя ресница в глазу! Сейчас вытащу!

Я почувствовал, как она бережно прикоснулась пальцем к моей переносице и осторожно поддела ноготком ресницу. Несколько мгновений ее лицо было очень близко, так близко, как бывает только разве что при поцелуе. Между ее влажных разомкнутых губ блеснул ряд крупных, идеально ровных зубов, и по моей щеке проплыло ее тихое дыхание с запахом апельсиновой жвачки.

– Было б клево, если бы мы с тобой оказались в одной команде, – высказала Марго спорную мысль, когда мы вышли в тамбур. Парни, играющие в нарды, на мгновение оторвались от игры и взглянули на нас. Девушка, спрятавшись за мной, закурила, открыла настежь дверь туалета, чтобы при первой опасности кинуть окурок в унитаз. – А ты сможешь живых пауков съесть? А я ни за что. Я лучше кору с деревьев обгладывать буду. А вообще-то, два или три дня голодания – для меня не проблема. Знаешь, как я за эту зиму похудела!

Она подтянула кверху мешковатые брюки, одернула курточку, стараясь привлечь мое внимание к своему пупку с пирсингом. Жаль, что Ирэн спит и не может полюбоваться на наше общение. Я пытался вспомнить, как выглядит водитель автобуса, которому подвалило счастье провести несколько дней в обществе этой рафинированной студентки.

Марго загасила окурок под краном и энергично помахала рукой перед лицом, разгоняя табачный дым. Я подошел к зеркалу и выковырял из-под него очередное послание от Морфичева. "НИЗОВЬЯ ВОЛГИ ОТПАДАЮТ. ПО МОИМ РАСЧЕТАМ НАС СБРОСЯТ НА ЮЖНЫЙ УРАЛ".

– Что это? – полюбопытствовала девушка, подкрашивая помадой губы.

– Инструкция от моего напарника, – ответил я и на обратной стороне бумажки написал: "СЧИТАЮ ЭТО ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ НЕБЕЗОСНОВАТЕЛЬНЫМ И ЗАСЛУЖИВАЮЩИМ ВСЯЧЕСКОГО ВНИМАНИЯ". Подумал и поставил в конце три восклицательных знака.

– А ты ловкач! – покачала головой Марго и погрозила мне пальчиком. – Выиграть хочешь?

– Хочу или нет – результат уже предрешен, – самоуверенно заявил я, заталкивая записку под зеркало. – Так что расслабься со своим водителем и получай удовольствие от дикой природы. Ты ведь здесь не ради денег, так?

– А ты ради денег?

Я еще не созрел до такой глупости, чтобы рассказать малознакомой пигалице про Ирэн, из-за которой я ввязался в Игру. Мы вернулись в отсек. Марго стала допытываться, какая, по моему мнению, команда выйдет в победители. Два парня в голубых комбинезонах принялись раздавать пластиковые тарелки с бутербродами и куриными окорочками. Ирэн проснулась, но еще долго не могла прийти в себя. Откинувшись на спинку сидения, она безотрывно смотрела в потолок. Лицо ее было бледным, на щеке отпечатались складки комбинезона. Наверное, ей приснился плохой сон. Марго выгребла из кармана куртки шелуху от семечек и кинула ее под сидение. Отряхнув руки, она впилась зубами в куриную ногу.

– Ты женат?

Я думал о том, где по замыслу хитроумного продюсера нас выкинут. Этот самолет мог развить скорость до пятисот километров в час. Мы находились в воздухе уже больше трех часов… Я представил себе карту Побережья, Поволжья и отдаленных окрестностей страны, но все попытки определить наше местонахождение оказались тщетны, ибо я не располагал направлением полета. В иллюминаторах можно было разглядеть лишь методично освещаемое сигнальными огнями крыло, дальний край которого растворялся во мраке. Казалось, самолет залип в смоле, как пчела в меду, а двигатели еще продолжают натужно работать, пытаясь вырвать крылатую махину из вязкого плена… А впрочем, зачем я без толку ломаю голову? Не все ли равно, где я окажусь? Мне что Южный Урал, что Центральная Сибирь, что Приамазонская сельва – повсюду моя стихия, в которой я подобен рыбе в воде. Я полон сил и дерзкой отваги. Желание остаться в глазах Ирэн прежним Кириллом Вацурой, который когда-то с легкостью покорил ее сердце, настолько велико, что в моей душе стало зарождаться чувство сострадания к Морфичеву. Он еще не знает, какая безудержная и безумная гонка ему предстоит! Он беспокоится за мои ноги…

Я склонился над ботинками, которые любезно предоставил мне Морфичев. Отдаю ему должное – ботинки высшего класса! Я затянул потуже шнурки и стукнул подошвами о рифленый пол. Быстрее бы встать на край рампы, пристегнуть карабин с вытяжным фалом и прыгнуть в черную бездну! Быстрее бы в драку!.. Марго толкала кончиком ноги парашютный ранец и лепетала мне про дочернюю компанию в Копенгагене, которую папик отдаст ей, как только она закончит университет. Она не хвасталась, от этой смешной и глупой привычки она избавилась давно, потому что беспрерывно, ежедневно и даже ежечасно хвастать ей надоело. Хвастовство уже не приносило ей удовлетворения, как и регулярно обваливающиеся на нее материальные блага. Она всё уже видела, везде побывала и почти всё испытала. Даже полет на военном самолете и предстоящий ночной прыжок с парашютом ее не слишком волновал. Это было пресыщенное дитя, стремительно теряющее интерес к жизни. Она цеплялась ко мне, пытаясь расковырять мою душу в надежде найти в ней то, что смогло бы ее удивить и заинтересовать. Но я не поддавался, я не хотел кормить собой этого симпатичного вампира. Рядом с ней я чувствовал себя ребенком бедных родителей, которые, расщедрившись, впервые в жизни повели меня на качели. И я волновался, я радовался и удивлялся всякой мелочи – кристалликам льда на стекле иллюминатора, запаху холодной курицы, сидениям, которые откидывались при помощи маленьких рычажков и, конечно, своим новым ботинкам, которые будут с остервенением топать землю, стремительно приближая меня к победному финишу.

– Слушай, а какой сегодня день недели? Вторник? – испуганно спросила Марго и, хлопнув себя по лбу, запустила ладонь в карман курточки. Она вынула оттуда плоскую пачку с таблетками, на которой были нарисованы профиль обнаженной женщины и календарь на месяц, выковыряла одну и, не запивая, проглотила. Наверное, она относилась ко мне как к пустому месту или стандартному субъекту природы, перед которым нет необходимости утаивать свои женские дела. Мне всегда были симпатичны люди, которых мало беспокоит то, как на их естественные и обыденные поступки посмотрят окружающие. Я уверен, что они, при всём своем кажущемся цинизме и невоспитанности, искренни и честны.

Отсек оживал. Проснулись те, кто дремал. Предчувствие скорого старта делало людей суетливыми и разговорчивыми. Я давно заметил, что иногда страх проявляется в неудержимой болтливости. Немолодая женщина в мешковатой штормовке и плотно обтягивающих лосинах (кардиолог из реабилитационного центра), принесла из тамбура бутылку водки и стопку пластиковых стаканчиков. Она опустилась на корточки перед сидением, расставила стаканчики и свинтила с бутылки пробку. Лицо ее было бледным, даже землистым, без каких-либо признаков косметики. Оттянутый книзу подбородок был покрыт пушком. Неряшливо разросшиеся брови обвисли по краям, придавая лицу выражение умиления.

– Друзья! – сказала она слабым голосом, раздавая всем подряд стаканчики с пойлом. – Мы же не враги! И даже не соперники! Мы все в одной команде! И эта команда называется телевидение! Я вас всех люблю! Всех! Вы для меня, всё равно что дети!

Голос ее становился все тоньше, всё круче опрокидывались брови, и, наконец, наступил апогей любовных эмоций. Кардиолог решительно наклонилась к Акулову и поцеловала его в щеку.

– Я вас всех… всех люблю… Вы хорошие, добрые ребята…

Акулов, опешивший от такого поступка, презрительно скривил губы и с выражением гадливости на лице взглянул на содержимое стаканчика. Кудрявый парень с широким лицом, покрытым румяными пятнами, поддержал тост. Залпом выпив содержимое стаканчика, он предложил всем командам идти к финишу не торопясь, в свое удовольствие, финишировать одновременно и совместно промотать призовой фонд на Канарских островах. Круглый, как колобок, дядька с обширной блестящей лысиной (тренер городской сборной по спортивному ориентированию) одним махом выпил свою порцию водки и тотчас предложил кардиологу выпить на брудершафт. Кардиолог не отказала, наполнила его стаканчик опять и надолго присосалась к пухлым тренерским губам.

– Тоска, – произнесла Марго, глядя на разгорающееся веселье. – Они ведут себя как подростки. А я думала, серьезная игра…

Моя Ирэн, то ли еще не отойдя от сна, то ли усыхая от печали, уставилась в иллюминатор, хотя там ничего нельзя было увидеть. Ее лицо отражалось в черном стекле. Я почувствовал, как в душу снова закрадывается чувство, перед которым я был бессилен. Ирэн одна. Она одинока. Она глубоко несчастна. Тот теплый и уютный мир, в котором она обитала, рассыпался, словно плетеная гондола воздушного шара, и она вывалилась из нее и зависла в черной пустоте, подобно крылу самолета. Теперь безжалостная судьба готовилась крутить ею по своему усмотрению. Пройдет немного времени, и бессловесные парни в голубых комбинезонах с профессиональной четкостью наденут на нее парашют, застегнут все карабины и защелки и подведут к краю пропасти. Я представил, как Ирэн взглянет на меня за мгновение до того, как прыгнуть. С какой болью и отчаянием! И сколько скорби и любви увижу я в ее глазах! Зачем я ее убиваю? Зачем я сбрасываю ее в пропасть?

– Ты чего так покраснел? – спросила Марго. – Как тебе последний альбом "Леденцов"? Полная безвкусица, правда?

Я раб собственных предубеждений! Ничего между мной и Ирэн не произошло. Вот она сидит напротив меня, в каких-нибудь трех шагах! Та же Ирэн, которую я знал много лет. И всё между нами как прежде, и ситуация проста и понятна. Она любит меня, и от меня требуется лишь ювелирная осторожность в словах и поступках, чтобы не ранить ее открытое и незащищенное сердце. Что меня удерживает? Что мешает сделать три шага вперед?

– Пойдем покурим? – спросила Марго, почувствовав, как я напрягся, чтобы встать.

Акулов демонстративно выплеснул водку на пол, и что-то сказал Ирэн на ухо. Она повернулась к нему, скривила губы и кивнула.

– А с какой стати вы всех записываете к себе в друзья? – громко спросил Акулов у кардиолога, которая уже наполняла стаканчики для нас с Марго. Кардиолог повернулась к нему, захлопала невыразительными блеклыми глазками и широко растянула серые губы.

– Ну… а как же? Как же иначе? Я всех вас люблю…

– Напрасно, – холодно и с некоторой доли брезгливости произнес Акулов, сминая в кулаке стаканчик. – Потому что я считаю вас своим противником. Как, собственно, и всех остальных. Мы в разных командах, а это значит, что мы враги. Зачем лицемерить и пить на брудершафт, если через несколько часов мы будем готовы глотки перегрызть друг другу ради трехсот тысяч баксов! Разве я не прав? Кто скажет честно, что готов уступить деньги другому? Или поделить их на всех поровну?.. Ну? Молчите? Заткнулись? А что касается меня, то я намерен снять весь банк, и не уступлю его никому другому.

– Вы злые ребята, – по-детски робким голоском произнесла кардиолог, почему-то причислив мою Ирэн в союзники к Акулову.

– Злые? – воскликнул Акулов, громко рассмеялся, а потом, кривляясь, по-обезьяньи выпятил губы. – Вы ошибаетесь. Я не злой. Я безжалостный! Я вообще нравственный урод! Я готов к победе идти по трупам! Ломать челюсти и сворачивать шеи!

Он вскочил и вскинул вверх руку. Здорово парень играл на публику! Кардиолог что-то невнятно произнесла и запила свои слова водкой. Лысый тренер притих в своем углу и втянул голову в плечи. Путаясь в проводах, в отсек ввалился оператор, желая снять интересную сцену, но Акулов махнул на него рукой и сел.

– Опоздал, братишка! Второй дубль делать не будем.

– С чего это он вдруг сорвался? – спросила Марго и выдула из жвачки большой пузырь.

Ирэн продолжала сидеть рядом с Акуловым, обводя всех присутствующих (кроме меня, разумеется) долгим взглядом, будто, в самом деле, была в его команде и разделяла с ним его амбиции.

– Я вас всех люблю! – передразнил Акулов кардиолога, сплюнул под ноги и усмехнулся. – Эй ты, лысый! – обратился он к тренеру. – Расскажи, много ли у тебя причин любить меня или, скажем, (он кивнул на Ирэн) эту девушку?

Лысый набрал в грудь воздуха, как бы намереваясь произнести длинную тираду, сделал глубокомысленное лицо, развел руками и застыл.

– Вот и всё, – подытожил Акулов. – Представляю, как ты будет скакать от радости, если узнаешь, что я утонул в болоте или неудачно упал, напоровшись на сук. Разве не так? Тебе доставят несказанное удовольствие подробности моей смерти: как у меня была разворочена грудная клетка, разорваны легкие и печень, и сколько времени я еще агонизировал, пуская кровавые пузыри. Разве не наполнится твое сердце теплом счастливого ожидания, когда тебе сообщат, что и остальные соперники подохли с голоду, свалились со скалы или угодили в лапы медведя? И как трудно тебе будет сдержать улыбку на физиономии, получая из рук продюсера чемоданчик с баксами!

Оператор включил камеру и нацелил объектив на Акулова. Тот, набычившись, тяжелым взглядом обводил отсек и щелкал костяшками пальцев.

– А ты? – Его взгляд остановился на мне. – Покоритель сельвы! Мастер спорта по альпинизму! Зачем ввязался в Игру? Тоже от большой любви к ближнему? Ты даже оделся как боец спецназа! Ты готовишься к Игре, как к войне, разве не так? Ты ничего не видишь впереди, кроме денег, и будешь выживать как раненая пума в окружении гиен. Дать тебе волю – и ты сбросишь нас всех без парашютов, и рука твоя не дрогнет.

Ирэн закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди. Сейчас она смотрела на меня в упор, словно ожидала, отвечу ли я Акулову, и как именно я отвечу. Я продолжал грызть семечки и сплевывать шелуху в кулак.

– Это будет классная Игра! – продолжал Акулов. – Зрители вволю потешатся, глядя на то, что вытворяют благочестивые граждане ради трехсот тысяч баксов… Эй, кучерявый филантроп! Ты предложил сговориться и всем идти к финишу не торопясь? Жаль, мы так и не сговорились. Это было бы очень смешно! Каждый, думая, что обманывает всех, ринулся бы вперед с прытью бешеной собаки… Не надо лгать и лицемерить. Неужели вы не поняли главного? Организаторы Игры всё обставили так, что победить может только одна команда, или вообще один человек. И к этой победе есть всего два пути: либо из кожи вон лезть, чтобы прийти к финишу первым, либо сделать всё возможное, чтобы никто из соперников не выжил. Мы уже ненавидим друг друга, мы уже готовы на всё ради денег!

Если бы не гул моторов, в отсеке воцарилась бы тишина. Оператор закончил съемку и отклеился от видоискателя. Марго смотрела сквозь темные стекла очков на Акулова и покачивала в такт песенки, которую беззвучно напевала, головой. Можно было подумать, что она беспрестанно кивает, соглашаясь с его словами.

– Этот боксер навевает скуку, правда? – спросила она у меня, не поворачивая головы. – Он тупой, потому что всех равняет по себе… Но я не могу понять, с чего вдруг вот та симпатичная девушка к нему прилипла? У нее, вроде, такие умные глаза и такой потрясающий макияж…

– Это не макияж, – ответил я. – Это ее естественное лицо.

Акулов встрепенулся, заметив движение моих губ.

– Ты хочешь мне возразить?

Ирэн смотрела на меня так, словно этот вопрос задала она. Если бы ее не было рядом с Акуловым, я бы наплевал на его любопытство, попытку втянуть меня в эту дебильную дискуссию и промолчал бы. Но сейчас выпал необыкновенно удобный случай через Акулова объясниться с Ирэн.

– Я хочу сказать, что ты ошибаешься, – ответил я. – Я не испытываю к тебе ненависти. Ты мне глубоко безразличен, потому что не интересуешь ни как человек, ни как соперник. И не ради денег я участвую в Игре.

Акулов, необыкновенно заинтересовавшись моим ответом, подал плечи вперед, глядя на меня с нескрываемым любопытством.

– Ух ты! – воскликнул он. – Какой редкий экземпляр! Интересно бы узнать, ради чего ты вляпался в эту авантюру, если не ради денег?

– Ради женщины, – ответил я только потому, что подобного ответа ждала от меня Ирэн.

– Феноменально! – произнес Акулов и с недоуменным лицом развел руками.

– И я не ради денег, – беспрерывно двигаясь, словно сидела на канцелярских кнопках, ответила Марго, и щелкнула пузырем из жвачки. – У меня денег столько, что тебе и не снилось. Мне было скучно, вот потому я здесь.

Началась цепная реакция. Высказаться теперь каждый посчитал своим долгом.

– Триста тысяч баксов – это, конечно, неплохо, – почесывая затылок, признался лысый. – Но посмотрите на меня! – он повернулся к Акулову и похлопал по своему тугому животику. – У меня нет никаких иллюзий. С моей комплекцией, гипертонией и атеросклерозом мне никогда не выиграть эти деньги. Дай Бог вообще до финиша доползти!

– Так какого лешего ты за нами увязался, инвалид? – усмехнулся Акулов.

Лысый поморщился, пошевелил мясистым носом. Ему, кажется, очень не хотелось говорить правду.

– Если честно… если начистоту… В общем, я с женой поругался. Она к нам в дом другого мужика привела. А мне куда деваться? И я решил: чем терпеть такое унижение, лучше где-нибудь красиво… Ну, в общем, по-человечески, по-мужски…

Он осекся, махнул рукой и сел на крайнее сидение.

Я ждал, что скажет Ирэн. Какие бы слова она ни произнесла – они будут предназначаться только мне. «И я здесь не ради денег, а ради любимого человека…» Нет, это прозвучит двусмысленно. Лучше так: "Я думала, что деньги решат мои проблемы. Я пыталась уйти от себя. Но сейчас понимаю, что нет ничего дороже любви, и в сравнении с любовью близкого мне человека меркнут все выигрыши на свете!"

Но Ирэн молчала и с едва заметной улыбкой смотрела на кардиолога, которая, наполнив свой стаканчик в очередной раз, вышла на середину прохода.

– Я хоть еще женщина молодая, – произнесла она детским голоском, стыдливо потупив взгляд, – и на здоровье пока не жалуюсь, но все-таки тоже не слишком рассчитываю на победу. У меня другая цель. Не хочу лгать и скажу прямо: здесь я ради рекламы. Да! Я работаю в частном кардиологическом центре "Эпикур", и моему директору пришла в голову идея отправить меня на это шоу. Теперь я должна при любом удобном и неудобном случае упоминать кардиологический центр "Эпикур". И чем чаще это название будет звучать с телеэкранов, тем больше у меня будет шансов остаться работать в центре. Но несмотря ни на что, я всё равно люблю вас всех. Вы славные ребята!

Она одним махом выпила водку и вернулась к бутылке. Оператор, крадучись, пошел за ней следом, фиксируя каждый ее шаг, затем сделал наезд на бутылку и отступил к задней переборке, чтобы взять в кадр следующего, кто изъявит желание высказаться.

– Снимай, братишка! Снимай… – великодушно разрешил Акулов, сунул в рот сигарету и прикурил от зажигалки, похожей на патрон от крупнокалиберного пулемета. – Только все равно твой редактор вырежет весь этот трёп. Потому что нельзя разочаровывать зрителя. Зритель не хочет смотреть на благородных и бескорыстных героев. Он любит смотреть на алчных, жестоких и подлых людей, вроде меня.

Кучерявый юноша, стремительно покрываясь розовыми пятнами, вскочил с сидения и, кидая взгляды то на камеру, то на Акулова, торопливо произнес:

– Наверное, я тоже должен дать какие-нибудь объяснения… Деньги, это, конечно, неплохо. Мне бы заполучить триста тысяч баксов – о-о-о! я бы сумел ими распорядиться! Мне таких денег за всю жизнь не заработать! Но я попросился в это шоу по другой причине. Точнее, не столько из-за денег.

Он повернулся к камере и сложил руки крестом, словно оператор был иностранцем и не понимал по-русски.

– Стоп! Стоп! Не надо снимать! Лучше будет, чтобы они об этом не узнали… В общем, я живу в общежитии с азербайджанцами, и они почему-то решили, что я украл у них деньги. А у них там целая мафия. Они на рынке торгуют. И вот они начали на меня охотится. Жить мне негде, и я неделю ночевал на пляже, но они и там меня нашли. Говорят, зарежем, если деньги не отдашь. А через две недели вся эта мафия укатит в свой Баку… Короче, мне надо было исчезнуть на пару недель, чтобы они меня не нашли.

– Молодец! Здорово придумал! – похвалил Акулов, криво ухмыляясь. – Лучшего места, чтобы спрятаться от мафии, просто не существует! Разумеется, я тебе верю, и никаких денег ты у азербайджанцев не крал, и мафия гонялась за тобой просто от нечего делать. Но самое ценное зерно твоей идеи заключается в том, что теперь ты всегда сможешь оправдаться. Откуда деньги на дорогую иномарку или, скажем, квартиру? Да выиграл призовой фонд в телевизионной игре! Так, малыш?

– Да вы что, не верите? – пролепетал кучерявый, и его лицо стало похожим на перезрелую клубнику.

Высказались все, кроме Ирэн. Мне показалось, что она решила промолчать, и не озвучивать прилюдно свои чувства ко мне, но она вдруг распрямила плечи, оглядела отсек и, непринужденно улыбаясь, остановила свой ласкающий взгляд на мне.

– Что касается меня, то я оказалась здесь исключительно ради денег, – сказала она приглушенным бархатистым голосом. – Потому что это единственное, ради чего можно рискнуть.

Проклятье! Ирэн всё же решила добить меня! Мне хотелось заткнуть уши и не слушать, что она скажет еще.

– Любовь, обиды, тщеславие – это все химера, пустые звуки, – продолжала Ирэн, медленно скользя взглядом по моим ногам, ботинкам. – А деньги дают силу и власть. У кого сила и власть, у того всё. В том числе, и любовь (это слово она произнесла нарочито презрительно). Если, конечно, в ней кто-то всерьез нуждается.

– Она мне нравится! – произнесла Марго, негромко хихикнула и хлопнула в ладоши. Потом прильнула ко мне и шепнула на ухо: – Вот же стерва! Наверное, она мужиков пачками меняет…

Я оттолкнул Марго от себя, посмотрел на нее как на мелкую, глупую собачонку, посмевшую тявкать на людей.

– Слушай, ты… – процедил я сквозь зубы. – Что ты берешься судить о людях, которых совсем не знаешь? Сколько тебе лет? Что ты понимаешь? Да тебе, соплячка, только с подружками о мальчиках сплетничать!

Марго ничуть не обиделась на мой выпад, обрадовано улыбнулась, будто нашла в магазине безделушку, за которой долго охотилась и, с удовольствием рассматривая мои глаза, произнесла:

– Ага… Всё понятно… Суду всё ясно…

Я встал и пересел ближе к рампе. Ирэн ударила меня в самое больное место. Она считает, что ей позволительно издеваться надо мной!.. После такой чувствительной оплеухи сидеть на месте было невыносимо. Я снова вскочил, быстро подошел к Марго, взял ее за плечи, приподнял и крепко поцеловал в губы.

– Извини, – сказал я ей.

– Ты просто прелесть! – ахнула Марго и всплеснула руками.

Всё! Отныне Ирэн для меня не существует. И у нее нет власти надо мной. Я свободный человек. Я знаю себе цену. Мне только раз свистнуть – и выстроится очередь самых красивых девушек Побережья. А Ирэн – это мой комплекс, химера, это мое глубокое заблуждение. Она никогда меня не любила, лишь только разыгрывала передо мной скверный спектакль, вздыхала и закатывала глазки. Головой я дошел до этого лишь сейчас, но сердце мое давно чувствовало фальшь, и потому оставалось холодным, на какие бы ухищрения Ирэн ни шла.

Я хотел выйти в тамбур, чтобы немного прийти в себя, но в отсеке появился ведущий с командой помощников.

– Уважаемые спасатели! – объявил ведущий. – Самолет приближается к конечной цели. Сейчас мои помощники помогут вам правильно надеть парашюты и походные рюкзаки, в которых вы найдете всё необходимое.

Я взглянул на часы. Три часа ночи! Значит, мы в небе уже шесть часов. Где мы сейчас? Какая местность прячется под покровом ночи? Хорошо бы выйти в туалет и заглянуть под зеркало – может, там лежит очередная записка с разведданными от Морфичева?

Оператор включил освещение и принялся за работу. Помощники стали нахлобучивать парашютные ранцы на плечи спасателей. На нестандартной фигуре кардиолога лямки не сходились, и вокруг женщины суетились два помощника сразу, заставляя ее то втянуть живот, то расправить плечи. Марго придирчиво рассматривала парашют, который ей преподнесли, нашла на нем жирное пятнышко и, состроив брезгливую мордашку, потребовала, чтобы парашют заменили. Когда ее просьбу выполнили, она стала надевать на себя систему так, словно примеряла новый, вызывающе-экспансивный костюм. В черном иллюминаторе частично отражалась ее фигура, и Марго, любуясь собой, то поворачивалась боком, то приседала, то наклонялась. Я пристроил парашют на себе без посторонней помощи. Акулов тоже игнорировал опеку помощников; сначала он экипировал Ирэн, а потом уже разобрался со своим парашютом.

Затем началась выдача походных рюкзаков. Они были пронумерованы, на каждом из них болталась именная бирка. Прежде чем закинуть лямки рюкзака на плечи, я, не сдержав любопытства, раскрыл молнию и заглянул внутрь. Аптечка. Примус. Пластиковая бутылка с бензином… Я не заметил, как рядом со мной оказалась Марго.

– О! – произнесла она. – Тебе еще и веревку дали! А мне почему-то нет…

– Это потому, – ответил я, закрывая рюкзак, – что меня сбросят на горы, а тебя – в тайгу.

Это было первое, что пришло мне на ум, но, тем не менее, другого объяснения найти было трудно. Так я узнал, что рюкзаки укомплектованы по-разному, для каждого спасателя индивидуально, и потому снабжены именными бирками. Я не стал ломать голову, разгадывая хитроумный замысел продюсера и тонкости его Игры. Нас предупреждали: мы должны быть готовы к самым неожиданным, самым невероятным поворотам событий, и мне, как альпинисту, видимо выпало счастье совершить прыжок на вершину какой-нибудь камчаткой или чукотской горы.

Один из помощников, прижимая к уху радиостанцию, стал поторапливать. Ведущий и оператор встали по обе стороны люка, через который нас в самое ближайшее время вышвырнут наружу. Кардиолог, обвешанная ранцем и рюкзаком, словно колхозница, возвращающаяся с рынка, безостановочно крестилась и что-то шептала. Акулов, подражая бойцу спецназа, прыгал в полном снаряжении, определяя на слух, все ли хорошо закреплено. Ирэн, как тень, была где-то рядом с ним, но я старался не смотреть на нее. Марго пялилась на дисплей мобильного телефона, тыкала пальчиком по клавишам.

– Не ловит, – сказал она мне, пряча телефон в кожаный футляр, висящий у нее на шее. – Хотела ребятам в Австралию позвонить, там сейчас утро…

Я встал на сидение коленом и прильнул к иллюминатору. Полный мрак. Ничего не видно, кроме крыла и проблескового маячка… Приставил ладони к вискам, чтобы плафоны отсека не отражались в стекле. На какое-то мгновение я увидел под крылом, в плотном матовом облаке, слабый всполох.

– Ребятки! Давайте! Не выливать же!

Я обернулся. Кардиолог протягивала мне и Марго стаканчики с водкой. Марго воинственно пискнула, вскинула вверх кулак и залпом выпила. На потолке вспыхнула и часто замигала красная лампочка. Я почувствовал, как самолет начал сбавлять скорость и проседать. Помощники засуетились и стали расставлять спасателей в том порядке, в каком они должны будут прыгать. Первой у люка поставили Ирэн. Щёлк – и карабин вытяжного фала пристегнут к тросу.

– Вацура!! Мать вашу!! – донесся до меня крик ведущего. Оказывается, я должен прыгать вторым, после Ирэн.

– Удачи! – звонко крикнула мне в ухо Марго и, едва я проглотил водку, прижалась своим ртом к моим горьким губам.

Я встал за спиной Ирэн. Меня пристегнули к тросу. Я был так близко от нее, что улавливал запах яблочного шампуня. Мы уже миллион лет не были так близко, как сейчас. Ирэн убрала волосы наверх, туго стянув хвостик лентой. Я рассматривал ее шею, маленькую родинку, похожую на жучка. Она должна была чувствовать мое дыхание. Догадывалась ли она, что я стою за ней, что я так близко, что можно расслышать лихорадочный стук моего сердца?.. Самолет плавно качнулся, и я невольно прижался рюкзаком, который висел на моей груди, к парашютному ранцу Ирэн. Она не обернулась. Но она обязательно обернулась бы – чисто машинально – если бы не знала, что это я. Значит, она знает, она чувствует… Я с трудом подавил в себе желание протянуть руку и дотронуться до ее шеи. Ирэн излучала какие-то невообразимые флюиды, которые парализовали мою волю и мысли, и я снова испытывал мучительное чувство вины перед ней.

– Ку-ку! Привет!

За мной поставили Марго. Ее жвачка оглушительно лопнула у моего уха. Ослепительный свет видеокамеры брызнул мне в глаза. Ведущий что-то орал в микрофон. Кто-то из экипажа распахнул створку люка, и ураганный ледяной ветер ворвался в отсек. Ирэн невольно отступила от края пропасти. Помощник с рацией, перекрикивая рев ветра, начал отсчет для Ирэн.

– По моей команде прыгаешь! Девять! Восемь! Семь!..

Где-то впереди, в соседнем отсеке, у распахнутого люка так же стоял Крот и тоже готовился к прыжку. На меня вдруг накатило странное чувство, чем-то похожее на панику. Сейчас Ирэн сделает шаг вперед, и ночной мрак поглотит ее навеки. И я никогда ее больше не увижу. Я никогда не скажу ей того, что уже столько лет собираюсь ей сказать… Неужели я не в силах что-либо изменить? Неужели мы стали заложниками судьбы, и она неумолимо ведет нас с Ирэн к катастрофе?

Я схватил ее за плечи.

– Ирэн!!

Она повернула голову.

– Ирэн, не прыгай! – твердо и с полным осознанием смысла этих слов, крикнул я.

Ее брови выгнулись, в милых глазах застыл вопрос.

– Шесть… Пять… Четыре… – считал помощник.

– Не прыгай, Ирэн! Не делай этого! Нам надо остаться и поговорить.

Я торопился. Я физически чувствовал, как летит время, как оно хлещет, будто кровь из глубокой раны.

– Я был не прав! – выкрикнул я ей в лицо. – Ты нужна мне…

– Кирилл! – произнесла Ирэн, как мне показалось с отчаянием.

– Два… Один… Приготовились! – крикнул помощник.

Камера слепила нас. Ветер срывал с губ слова.

– Кирилл, – повторила Ирэн и слегка подала корпус вперед. – Я тебя… я тебя… – И тут она с жаром, с веселым озорством выпалила: – Я тебя на дух не переношу! Я видеть тебя не могу! Понял?

И нырнула в бездну. Карабин, звякая, скользнул по тросу. Ремень змеей взвился в потоке ураганного ветра…

Помощник, оттеснив меня от края проема, захлопнул дверь.

– Готовность две минуты! – крикнул он, размахивая перед моим лицом растопыренными пальцами.

У меня было такое чувство, словно с меня сорвало ветром какую-то очень ценную деталь то ли моего снаряжения, то ли тела, и я теперь не смогу полноценно жить, я буду убогим, нищим, инвалидом.

– Крепись! – приободрила меня из-за спины Марго.

Ноги едва держали меня. В голове была пустота. Я не мог сосредоточиться и осмыслить то, что услышал от Ирэн. Я тупел и слабел. Мне было безразлично, через какое время меня выкинут из самолета, и выкинут ли вообще. Помощник, прижав радиостанцию к уху, что-то кричал. Марго, утыкаясь носом мне в затылок, о чем-то неразборчиво бормотала. Самолет ревел моторами… Я заткнул уши, чтобы не сойти с ума. Где я? Что со мной делают? Зачем это всё?

Дверь снова распахнулась. Ледяной мрак ворвался в отсек, подобно щупальцу гигантского осьминога, опутал меня и сдавил мое дыхание.

– Пять… Четыре… Три… – орал у меня над ухом помощник.

Гладкая и теплая ладонь Марго коснулась моей щеки. Помощник взмахнул рукой и легко хлопнул меня по спине. Я пружинисто оттолкнул от себя самолет, эту железное корыто, набитое грохотом моторов и незнакомыми людьми, вместе с их глупыми проблемами, лысинами, кудряшками и пластиковыми стаканчиками. Я падал прямо в черную пасть осьминога, туда, где двумя минутами раньше исчезла Ирэн. Шум моторов вытеснил свист ветра. Чувство пустоты в животе невольно заставило меня сжаться в комок, как бывает при ожидании неминуемого удара. Я даже не заметил, как раскрылся надо мной парашют. Последние слова Ирэн, крик помощника, ладонь Марго и свободное падение в бездну спрессовались до размеров мгновения и затерялись в далеком прошлом, где-то среди обрывков моего сознания.

Глава девятая. Пюре с мясом индейки

Я был уже в другом мире, где всё было иным. Покачиваясь на стропах, я погружался в сырой душный туман, который время от времени вспыхивал, словно испорченная неоновая лампа, и раскатисто громыхал; я видел вокруг себя округлые комковатые тучи, похожие на горы трупов каких-то тяжеловесных животных. Порывы ветра раскачивали меня, как амулет на шнурке, по лицу хлестал дождь. Я смотрел вниз, но землю не видел; казалось, я буду висеть в этой бездонной парной вечно. Парашют, намокая, тяжелел, и я чувствовал, что снижение становится всё более стремительным. Снова вспыхнуло – совсем рядом – и тотчас оглушительно треснула молния, разрывая своим острым жалом тучи. Ее трупный свет на долю секунды выхватил из темноты землю. Как мне показалось, она была совсем близко, в каких-нибудь двух-трех метрах, этакая болотистая полянка с округлыми, поросшими жирным мхом кочками, и я даже ноги согнул в коленях и подтянулся на стропах, ожидая приземления. Но я продолжал падать, и подо мной по-прежнему была пустота, и когда сырой воздух снова вспыхнул, я уже отчетливо увидел то, что сначала принял за болотные кочки. Подо мной теснились плотные, упругие, как пучки шпината, кроны могучих деревьев. Они сплелись друг с другом воедино, и на их волнистой поверхности не было видно ни малейшего разрыва или проплешины, куда я мог бы направить парашют.

Тучи остались выше, и теперь я снижался под проливным дождем, который барабанил по куполу парашюта, как по зонтику. Черные кроны стремительно надвигались на меня, и уже не было времени искать место для посадки. Я крепче сжал ноги, заботясь о том, чтобы не напороться на какой-нибудь сук, как на кол. Мокрая листва хлестко прошлась по подошвам ботинок, и тотчас дерево захватило меня в свои объятия, вцепилось в ткань брюк и куртки сотней острых веточек и шипов, намотало мне на шею стропы, запутало в парашюте, перевернуло вверх ногами, и я, ломая собой ветки, разрывая путаницу лиан, вонзился в самую гущу кроны.

Некоторое время я неподвижно висел среди хаотичных конструкций дерева в позе марионетки, которой вволю поиграл озорной малыш, да потом закинул на люстру. Правая нога, запутанная в стропах, оказалась выше головы, левой я касался скользкого ствола. Руки были относительно свободны, и я принялся совершать какие-то немыслимые телодвижения, стараясь принять вертикальное положение. И тут где-то сверху с треском обломалась ветка, и я продолжил полет к земле, на сей раз с нераскрытым парашютом. Пересчитав все попутные ветви и получив несчетное количество пощечин мокрыми листьями, я упал в бурный грязевой поток, который несся по глинистому склону, увлекая за собой обломки веток и камни. Здесь силы природы поиздевались надо мной вдоволь. Я почувствовал себя как в стиральной машине, запущенной на всю мощь. Проехав на животе весь склон, я, наконец, окунулся с головой в омерзительную жижу. Парашют, превратившись в рваную грязную тряпку, накрыл меня сверху – ласково и аккуратно, как мать укрывает одеялом свое дитя. Чувствуя, что задыхаюсь, я начал изо всех работать руками и ногами, стараясь выбраться из топи и освободиться от парашюта. Мне это удалось не сразу, и я совершенно выбился из сил, когда, наконец, заполз на трухлявый ствол поваленного дерева и отстегнул лямки.

Я медленно приходил в себя, и по мере того, как отпускал страх, я начинал чувствовать и осознавать окружающий меня мир. Дождь продолжался. Это был сильный, теплый ливень, сопровождаемый нескончаемой чередой молний. Раскаты грома, необыкновенно яростные, заставляли меня всякий раз вздрагивать и напрягаться. Короткие вспышки, с трудом пробиваясь сквозь плотную крону, освещали заросший до предела лес, покатый склон и многочисленные грязные ручьи, стекающие по нему. Где-то внизу ревела река, подпитанная их силой. Нетрудно было представить, что было бы со мной, свались я в ее беснующуюся воду. Со всех сторон меня обступили могучие стволы, похожие на исполинские колонны, поддерживающие тяжеловесную кровлю. Меня трясло, но не от холода, а от нервного напряжения. Я был мокрым насквозь; грязь пропитала мою одежду, она хлюпала в ботинках, попала в уши и ноздри. Я не мог нащупать даже клочка сухой земли, на котором бы моя нога не скользила, словно на банановой шкурке. Черный, прогнивший внутри ствол, на котором я сидел как на необъезженном мустанге, продавливался под моей тяжестью; мои пальцы то и дело проваливались сквозь рыхлую кору в клейкое нутро, и я чувствовал на руке шевеление каких-то насекомых – то ли муравьев, то ли гнилостных червей.

Не очень гостеприимное местечко! Я больше не мог сидеть под потоками грязи, низвергающимися сверху и, цепляясь руками за осклизлые камни и ветки, пополз наверх. Я не знал, насколько глубоким был овраг, куда я угодил, но был готов карабкаться до изнеможения, лишь бы выбраться на ровное место и найти укрытие под кронами деревьев. Сырая земля, смешанная с перегноем из старых листьев, не хотела меня держать, и я, сделав два-три шага, неминуемо терял опору и съезжал на животе назад, к трухлявому бревну. Я злился на себя, на погоду и проклятый лес, и начинал подъем снова. Этот сизифов труд был бы не столь продолжительным, если бы не моё упрямство. Стиснув зубы, я вновь и вновь кидался на штурм склона, и всякий раз терпел поражение. Отчаянье подкрадывалось ко мне, но перспектива дожидаться конца ливня на гнилом бревне, в каких-нибудь двух десятках метрах от бурной грязевой реки, была слишком непривлекательной.

Тут я вспомнил и про рюкзак, который висел у меня на груди подобно младенцу, и про веревку. Прежде чем найти бегунок молнии, я соскоблил с рюкзака глину. Всё в грязи! Всё! Я даже не мог протереть лицо, и довольствовался лишь тем, что сдувал грязные капли с кончика носа. Сунул бухту под мышку и стал на ощупь перебирать альпинистское снаряжение. Несколько карабинов и крючьев, жумар, пара закладок, один средних размеров "фрэнд". А вот и "кошка"! Складная трехпалая "кошка"! Очень кстати…

Я привязал "кошку" к концу веревки и сильным броском швырнул ее вверх, к стволу дерева. Несколько попыток увенчались успехом, "кошка" зацепилась за ствол, и я, наматывая веревку на руку, полез по склону. Этот простой фокус я проделывал множество раз, с упорством и настойчивостью, будто знал, что наверху меня ждет приют, где сухо и чисто, и можно будет сбросить с себя пропитанную жидкой глиной одежду, встать под теплый душ, несколько раз намылить голову, от души высморкаться, тугой струей промыть уши… Мысли о приюте нагло вламывались в мое сознание, но я не отгонял их, а, напротив, смаковал, потому что они были приятны, и придавали моим движениям какой-то смысл.

Крупицы песка и мелкие камешки, попавшие мне за воротник, очень скоро натерли шею и подмышечные впадины, отчего каждое движение стало приносить мне острую боль. К счастью, высота склона была не слишком велика. Я выбрался на ровное место и рухнул у широкого – никак не меньше трех обхватов – ствола дерева с разлапистыми ветвями. Нельзя было сказать, что его крона защищала меня от дождя, и все же я никуда не соскальзывал, потоки воды не норовили смыть меня в реку, и рыхлая земля не разверзалась подо мной. И я расслабился, прижался спиной к гладкому, как корабельная мачта, стволу, закрыл глаза и отдышался.

Однако, Игра на выживание началась стремительно, сразу окунув меня в водоворот событий. Никакой раскачки! С корабля – на бал… Где я нахожусь? Когда начнет светать?

Я поднес к глазам часы, надавил на кнопку подсветки. Без пяти минут четыре. Выходит, прошло никак не меньше сорока минут после того, как я спикировал в крону дерева. Кстати, а где Морфичев? Ведь нас должны были выбросить с самолета одновременно!

Кажется, я только сейчас начал нормально соображать и вспомнил, что я уже с головой погрузился в сценарий Игры, что я – спасатель и обязан как зеницу ока оберегать жизнь и здоровье Морфичева, и нельзя понапрасну терять время, и надо бежать вперед, к финишу, к призовому фонду, к тремстам тысячам баксов, чтобы утереть нос Ирэн и Кроту!

Я вскочил на ноги. Шум дождя напоминал затянувшиеся, излишне продолжительные аплодисменты. Я сложил ладони рупором и несколько раз позвал Морфичева по фамилии. Как это часто бывает, действительность оказалась совсем не такой, какой она представлялась в фойе кинотеатра "Сатурн" и даже в самолете. Я вспомнил слова Морфичева: "Мы не станем дожидаться рассвета, а начнем марш сразу же после приземления…" Да уж, приземлились в чистом поле, крепко держась за руки, и сразу же радостно поскакали по прямой асфальтовой дороге.

– Морфичев!! – снова крикнул я. – А-уу!!

Я поплелся в сторону, противоположную оврагу, и обратил внимание, что начинаю различать контуры ветвей, вросшие в землю мшистые камни и даже низкие серые тучи в брешах кроны. Значит, уже светало. Почти на три часа раньше, нежели на моем родном Побережье. Впрочем, вычисление местного часового пояса я решил оставить на потом и, приставив ладони ко рту, снова принялся звать Морфичева. Сейчас всё замыкалось на нем. Мало того, что я отвечал за его благополучие. У него была карта местности, по которой надо было определить направление движения. Без карты я уподоблялся слепому котенку в подполе, который определяет границы мира, тычась носом в окружающие его предметы.

Мужик он тертый, но в таком лесу и с ним могла приключиться беда. Стропы его парашюта могли запутаться в ветвях на большой высоте, и тогда Морфичеву суждено болтаться как лампочка под потолком до тех пор, пока он не отстегнет лямки подвесной системы. Но отстегнув их, он рискует разбиться насмерть… Мне не хотелось предполагать худшее, но нельзя было исключать, что Морфичев напоролся на острый сук, как кусочек мяса на шампур. Что бы с ним не случилось, я был обязан найти его.

С каждой минутой светлело, и я уже хорошо видел кроны деревьев, опутанных лианами, словно колючей проволокой. Не заметить застрявший там парашют было невозможно, и я большей частью смотрел наверх, подставляя вымазанное в глине лицо дождевым каплям. Натертая шея настолько болела, что я стащил с себя куртку, обмотал ее вокруг бедер и связал узлом рукава. Было тепло, я хотел снять и тельняшку, но ее некуда было деть. Дождь утихал, гром напоминал о себе всё реже, и его раскаты доносились откуда-то издалека. Теперь я видел и густые кустарники с широкими жесткими листьями, и траву с крепкими коленчатыми стеблями, значительно превышающими мой рост. Если я не полный кретин в географии, то ничего похожего в Сибири и на Дальнем Востоке не растет. Может быть, это Сахалин? Или Приморье? Или юг Забайкалья?

Пройдя прилично, я свернул в сторону и по большой дуге стал возвращаться к месту своего приземления. Совсем некстати я вспомнил Ирэн. Это было неприятное воспоминание, как о какой-то тяжелой болезни, которая периодически мучает меня. Что она сказала перед тем, как выпрыгнуть? Что она меня на дух не выносит?.. Я скрипнул зубами от обиды.

– Морфичев, черт тебя подери!! – рявкнул я. – Куда ты запропастился?!

Не заметив, я ступил ногой в лужу. Вода в ней была чистая, просвечивалось дно, устланное опавшими листьями. Я скинул рюкзак, опустился перед ней на колени и с наслаждением окунул голову в воду. Блаженство – в чистоте. Сполоснув шею, которая полыхала огнем, я постирал платок, выжал его и повязал на голове. Что ж, теперь жить можно. Я выпрямился и уже хотел было закинуть за спину рюкзак, как увидел фигуру человека, который неподвижно стоял у ствола дерева, будто подпирал его плечом.

– Морфичев, – с облегчением произнес я. – Но нельзя же так! Я всю глотку изорвал!

Я двинулся к нему, но человек не шелохнулся, будто не узнавал меня; я сам всё еще не видел его лица, которое из-за сумерек казалось покрытым непроницаемой вуалью.

– Морфичев… – пробормотал я, замедляя шаги. – Это ты?

Мне стало нехорошо. Человек, стоящий в нескольких шагах от меня, не был похож на Морфичева. Не тот рост, не та комплекция. Я видел контуры рюкзака за его спиной, крупную, низко посаженую голову, широкие плечи… Он вдруг бросился на меня. Хворост затрещал под его ногами, зашуршали листья. Я невольно остановился и чуть не заорал от ужаса. На меня, вытянув вперед руки, несся Крот!

– Где?! – диким голосом заорал он, вцепившись мокрыми руками мне в горло. – Где она, негодяй?!

Всё произошло столь неожиданно, что я на какое-то время оцепенел и утратил способность сопротивляться. Крот тряс меня, сжимая шею, чем причинял мне острую боль. Лицо его было перекошено, рот приоткрыт, и в нем угадывались черные десны. С налипшей на лоб мокрой пряди волос сочилась вода.

– Что вы с ней сделали?! – хрипло кричал Крот. – Отвечайте, не то я вас придушу!

Наконец, я оттолкнул его от себя. Крот отшатнулся, сделал несколько шагов назад и непременно упал бы, если бы на его пути не оказалось дерево. То, что сейчас происходило в этом странном, сумрачном лесу, казалось мне сном. Я даже головой тряхнул, пытаясь избавиться от наваждения.

– Что за бред вы несете? – пробормотал я, озираясь по сторонам – не окружают ли меня все игроки во главе с ведущим, оператором и грузчиками, которые взломали мой офис. – Откуда вы тут взялись?

– Это вы откуда тут взялись? – с ненавистью прошипел Крот. – Где Ирэн, я вас спрашиваю?!

– А с чего вы взяли, что она должна быть здесь? – осторожно возразил я, потираю шею и продолжая озираться.

– Послушайте, не надо прикидываться дураком! Она должна быть здесь, потому что она прыгнула сюда с парашютом!

– Вы уверены, что именно сюда?

Казалось, Крот не выдержит и снова кинется на меня. Но он лишь поднял над головой кулаки и издал сдавленный вопль.

– Вы у меня как кость в горле! Что вы всё время путаетесь у меня под ногами?

– По-моему, это вы у меня путаетесь, – возразил я.

Происходила какая-то чертовщина, какая-то нелепая путаница, и мне катастрофически не хватало мозгов на то, чтобы правильно истолковать ситуацию. Надо было как можно быстрее разыскать Морфичева. Этот трезвомыслящий геологический разведчик разберется во всем.

– Ирэн!! – заголосил Крот, точно так же, как и я, приставляя ладони ко рту. – Ирэн, отзовись!!

– Морфичев!! – рявкнул я в другую сторону. – Морфичев, где ты?!

Мы были очень похожи на двух идиотов, и меня совсем некстати стал душить смех. Я опустился на землю и обхватил голову руками.

– Стоп! – произнес я. – Хватит… Давайте разбираться.

– Давайте, – согласился Крот и, уподобляясь мне, тоже сел на землю.

– Во-первых, – сказал я, стараясь быть последовательным и логичным, – Ирэн здесь быть не может, потому что она выпрыгнула из самолета на две минуты раньше меня. А две минуты полета – это почти двадцать километров.

– Мы выпрыгнули с ней одновременно! – уточнил Крот и громко высморкался в платок.

– Вы хотите сказать, что какой-то неведомой силой, каким-то ураганным ветром вас пригнало сюда, в это место, куда приземлился я?

– Я не знаю, где вы приземлились, – скептически заметил Крот и стал с деланным вниманием рассматривать свои грязные ногти. – Может быть, это вас приволокло сюда ураганным ветром.

Мы некоторое время молчали, потому как ни у кого не нашлось веских аргументов, чтобы доказать, кому по праву принадлежит это место. Я стал вспоминать, как опускался на парашюте в тучах, как подо мной сверкали молнии, и громыхал гром. Да, небольшой ветер, в самом деле, был. Но если он был способен отнести меня на двадцать километров в сторону, то в таком случае он сделал бы это со всеми остальными игроками, раскидав их на огромной территории. Мы никак не могли приземлиться с Ирэн и Кротом в одной точке.

И тут меня осенило.

– Постойте! – воскликнул я. – Вы каким по счету прыгали?

– Конечно вторым! Не думайте, что я настолько потерял…

– Вторым?! – возопил я, не дав Кроту договорить. – И я тоже прыгнул вторым, понимаете?! Мы прыгнули с вами одновременно! А Ирэн прыгнула первой!.. О-о-о, Боже! Эти гребанные организаторы перепутали пары!

Крот напряженно смотрел на меня, дожидаясь, когда смысл моих слов дойдет до него.

– Что значит перепутали? – с возмущением произнес он.

– Кто из вашего отсека прыгнул первым? – стал я разжевывать Кроту ситуацию.

– Этот… – нахмурившись, ответил Крот и тронул себя под носом. – С усами… Ну, ваш напарник, не знаю его фамилии.

– Правильно! – едва не плача, проговорил я. – Первым из вашего отсека прыгнул Морфичев. А из нашего, одновременно с ним, – Ирэн. И только две минуты спустя – мы с вами. Эти идиоты перепутали очередность!.. Господи, за что же ты меня так наказал!

Я снова обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону.

– Вас наказал! – не сдержал обиду Крот. – Меня, между прочим, он тоже наказал!

– Конечно! – съязвил я. – Вы же мечтали оказаться со мной в одной паре! Можно сказать, что вам повезло, ваша мечта сбылась.

– Мечта-то сбылась, но…

– Что "но"?

– Команды-то рассыпались. А мне нужен верный спасатель, чтобы вместе с ним победить и взять призовой фонд.

– Вы всё шкуру неубитого медведя делите.

– Это вопрос принципиальный, и с ним надо определиться сразу.

Я поднялся на ноги и поправил на себе лямки рюкзака.

– Вот что, Лобский, – сказал я. – Не знаю, на какой выигрыш вы рассчитываете. Это ваши проблемы.

– Что значит, мои проблемы? – заволновался Лобский. – Куда это вы собрались?

– Искать Морфичева.

Крот вскочил и схватил меня скользкой рукой, будто вымазанной в жирном креме.

– Постойте, постойте! Так дело не пойдет! – категорично заявил он. – Вы спасатель, но собираетесь бросить меня здесь одного?

– Я не ваш спасатель. Ищите свою напарницу.

Но Крот еще сильнее стиснул мое запястье. Он шумно выдыхал воздух через ноздри, на его щеках проступил румянец, глаза заблестели, как будто Крота лихорадило.

– Знаете что, Вацура, – сказал он проникновенно, с глубоким чувством. – Помимо Игры существуют еще и нравственные, общечеловеческие понятия. Неужели вы оставите меня здесь одного, и ваша совесть будет спокойной? Неужели из-за ошибки легкомысленного и безответственного продюсера вы возьмете такой грех на душу?

Я поморщился как от зубной боли.

– Лобский, не стройте из себя жертву бессердечия. Вы что, инвалид? Или беременная женщина? Ноги-руки, надеюсь, целы? Идите за мной и не отставайте. Нам, в общем-то, пока идти в одном направлении.

И тут я понял, что угодил в ловушку к Кроту. И он это понял. Его глаза лукаво блеснули. Он сделал осторожный шажок назад и взялся за лямки своего рюкзака.

– В одном направлении? – переспросил он. – А вы знаете, в каком именно?

И как это вылетело у меня из головы! У меня же не было карты! Спасателям она не выдавалась, как, собственно, и компас. Я попал в полную зависимость от Крота. Судьба надсмехалась надо мной! Я оставался сильным, выносливым, полным здоровых амбиций, но без карты и компаса я был слеп, как полуденная сова.

Незачем было долго размышлять. У меня не было выбора.

– Хорошо, – сказал я, мучительно признавая свое поражение. – Пойдем вместе. Давайте карту!

Я требовательно протянул руку. Но Крот, неприятно улыбаясь, еще отступил на шаг.

– А вы… не обманете меня?

– Лобский, мы зря теряем время! – напомнил я.

– Почему же? Вовсе не зря, – возразил он. – Вовсе не зря… – Он смотрел на меня исподлобья, слегка щурясь. – А где гарантия того, что вы, заполучив карту, не убежите от меня? Ведь я ваш соперник, и грех не воспользоваться таким удобным случаем… Разве я не прав?

Он выводил меня из себя. Я подбоченил руки и набычился.

– Вы мне подсказали блестящую идею, – прорычал я. – Как вы думаете, сколько мне понадобится времени, чтобы отобрать у вас карту силой? Или вы считаете, что я не смогу этого сделать?

Я с многозначительным видом шагнул вперед. Крот немедленно встал в позу, которая, по его мнению, была боксерской стойкой.

– Имейте в виду, – предупредил он, – во мне девяносто пять килограммов натренированных мышц. Мой удар обладает колоссальной разрушительной силой. Я с легкостью разбиваю стопку кирпичей…

– Вы мне надоели, – признался я. – Будем искать своих напарников или слушать ваши рассказы про кирпичи?

Некоторое время Лобский подозрительно смотрел мне в глаза, размышляя над тем, как выгоднее распорядиться тем козырем, который ему выпал, и не остаться в дураках.

– Отойдите на десять шагов! – потребовал он. – И не вздумайте ко мне приближаться, пока я не разрешу.

Я не стал с ним спорить, отошел к своей луже и стал отмывать от глины ботинки. Лобский, убедившись, что я нахожусь достаточно далеко от него, скинул рюкзак, вынул из него планшет и пристроил его на коленях. Вязкую, как пластилин, глину мне приходилось соскабливать с подошв коротким охотничьим ножом, который я нашел у себя в рюкзаке. Время от времени я кидал взгляды на Лобского. Моя заноза, не выпуская меня из поля своего зрения, крутил компасом и планшетом, пытаясь сориентироваться на местности, и хмурил брови.

– Куда они нас забросили? – с раздражением бормотал он. – Ничего не понимаю. Пьяные были, что ли…

Я подумал, а чем сейчас занимаются Морфичев и Ирэн? Надеюсь, никакого конфликта между ними не произошло? По логике вещей, Морфичев должен убедить Ирэн как можно быстрее разыскать нас с Лобским. А что еще остается Морфичеву? Ирэн он не бросит, но и к финишу с ней не пойдет. Зачем ему эта обуза? С ней ему не видать призового фонда, как своих ушей.

Этот вывод несколько успокоил меня, хотя я вовсе не горел желанием встречаться с Ирэн. То, что она сказала мне перед прыжком, слишком задело меня за живое. Я не скажу ей ни слова при встрече. Даже не взгляну на нее. Молча пожму руку Морфичеву, и мы сразу же побежим по своему маршруту. А Ирэн пусть остается с Кротом и слушает байки про колоссальную разрушительную силу его удара.

Но что там притих Крот? Я посмотрел на него. Крот уже закончил расчеты, уложил линейку в планшет и затолкал его в рюкзак. Выглядел он сконфуженным, хотя старался не подавать виду. Если этот чудик неправильно определит направление, то нам придется очень долго искать Морфичева с Ирэн.

– Видите вон то дерево с расщепленным стволом? – спросил он, махнув рукой в лесные дебри. – Вот туда и шагайте. А я за вами.

– Вы уверены, что правильно определили направление?

– Не надо принимать меня за полного неуча, – колко ответил Лобский. – Я помню школьную программу и способен нарисовать равнобедренный треугольник. – Он отломил сухую ветку и стал крошить ее и кидать себе под ноги. – Один его катет – это мой маршрут к финишу. Другой – маршрут вашего напарника. А гипотенуза – расстояние между нами и ними.

– А как вы узнали это расстояние? – спросил я, надеясь "завалить" Крота на импровизированном экзамене.

– Так вы ж мне сами сказали: две минуты полета самолета, двадцать километров.

Ах, я шляпа! Действительно, я говорил ему это. Отдаю должное: Крот все рассчитал верно. Если, конечно, правильно сориентировал карту. Мне ничего не оставалось, как молча повернуться и зашагать в направлении расщепленного дерева. Крот на некотором отдалении последовал за мной. Я слышал его частое и тяжелое дыхание, будто он волочил за собой тяжелую тележку.

– Если они пошли нам навстречу, то мы скоро увидим их, – сказал он после недолгого молчания. – Надеюсь, что через пару часов… Как вы думаете, где мы находимся?

– Вы хотите спросить, в какой стране? – уточнил я, не оборачиваясь.

– А вы полагаете, что мы не в России?

– А вы полагаете – в России?

Странно мы общались – одними вопросами.

– М-да, задал он нам задачку, – произнес Крот. – Я пытался раздобыть хоть какие-нибудь сведения о продюсере, но бесполезно. Его имени не знает даже ведущий.

– Врет, что не знает, – предположил я.

– А зачем ему врать? – возразил Крот. – Продюсер не заинтересован в том, чтобы какие-нибудь секреты Игры раньше времени стали известны участникам. Это бы значительно снизило степень драматизма, которую так обожает зритель.

– Одно только общение с вами, – процедил я, – является для меня высочайшей степенью драматизма. К сожалению, операторов по близости нет.

Крот натянуто расхохотался.

– И за что вы меня так не любите? Может быть, вы ревнуете Ирэн ко мне?

– Ошибаетесь. Ирэн мне совершенно безразлична.

– Ой ли?

Я не вытерпел, резко остановился и повернулся. Крот на всякий случай попятился, чтобы сохранить безопасную дистанцию.

– Вы можете оставить свое глупое мнение при себе? – поинтересовался я. – Вы можете не лезть мне в душу и не упоминать Ирэн?

– Конечно, – тотчас ответил Крот. Я обратил внимание на то, что лицо его было красным, как мухомор, и по нему струился пот.

Некоторое время мы шли молча. Мне казалось, что лес становится все более густым. Валежник, покрытый мхом и опутанный колючими лианами, заставлял меня обходить, и я часто менял направление, но Крот, не выпуская компас из руки, поправлял:

– Пожалуйста, чуть левее… Немножко правее, если это вас не сильно затруднит…

Он был моим конвойным, а я – арестантом. Я прилагал немало душевных усилий к тому, чтобы вынести эту унизительную роль. Я позволял Кроту упиваться своей небольшой властью надо мной только ради того, чтобы как можно быстрее, не отвлекаясь на ссоры и ругань, встретиться с Морфичевым. С разведчиком я буду идти и день, и ночь, лишь бы подальше оторваться от Крота и Ирэн. Конечно, они попытаются увязаться за нами; не исключено, что Ирэн станет играть на моих чувствах, постарается вызвать во мне жалость и сострадание, начнет умолять не оставлять ее в этой глухой чаще вместе с громоздким и малосильным Кротом. Но я должен спокойно и жестко сказать ей: "Ты можешь идти с нами, если, конечно, выдержишь наш темп". И мое воображение в мельчайших деталях рисовало картину, как Ирэн со стонами и слезами бежит за мной, спотыкается, падает в грязь. Ее волосы спутаны, лицо выпачкано, ноги дрожат. Она умоляет меня простить ее. Она с трудом поднимается, но через несколько шагов падает снова, и горько рыдает… А я, гордый и непреклонный, бегу рядом с Морфичевым, стискивая зубы, и моя душа пуста, и нет в ней места для жалости…

– Я устал, – сказал Крот. – Давайте немного передохнем.

– Мы и так еле плетемся, и пока прошли не больше двух километров, – недовольным тоном заметил я.

– Я устал, меня уже не держат ноги! – капризно повторил Крот, сел на землю и привалился спиной к стволу дерева. – Никуда они от нас не денутся. Часом раньше, часом позже…

Я продолжал стоять. Крот открыл рюкзак, вынул флягу с водой и сделал несколько больших глотков.

– У вас длиннее ноги, чем у меня, – сказал он, оторвавшись от фляги. – Потому вам легче идти.

– Оставьте свой рюкзак здесь, – предложил я. – Встретитесь с Ирэн и вернетесь за ним.

– Лучше, – произнес Крот, заталкивая флягу обратно, – лучше вы оставьте свой, а понесите мой.

Он начинал наглеть. Я отвернулся от него и уставился на густой куст с тонкими стреловидными листьями, которые были усеяны какими-то странными черными ягодами. Я машинально потянулся к одной из них, чтобы сорвать, но тотчас с брезгливостью отдернул руку. То, что я принял за ягоды, оказалось омерзительными черными слизняками с оранжевым ободком на гофрированном тельце.

– Как вы думаете, они ядовиты? – спросил Крот.

– Сейчас узнаем, – ответил я и, сорвав один лист с прицепившимся к нему слизняком, кинул его Кроту.

Тот с необыкновенной прытью вскочил на ноги и принялся со всей дури отряхиваться.

– Вы что?! – орал он, широко раскрывая перекошенный от брезгливости рот. – С ума сошли? У вас идиотские шутки! Я вам тоже брошу эту мерзость за воротник!

– А вы, оказывается, симулянт, – сказал я и, подтянув лямки, пошел дальше.

Крот не без труда догнал меня. Он тяжело дышал мне в затылок и часто шмыгал носом.

– Я вообще не переношу насекомых, – признался он. – Предпочитаю иметь дело с крокодилами, тиграми, удавами – с любой хищной тварью. А все эти пиявки, пауки, черви – нет, это не для меня. Змею или, скажем, лягушку, я вообще могу съесть… Кстати, а вы еще не проголодались?

– Я поем с Морфичевым.

– А я бы сейчас перекусил. Нас снабдили неплохим провиантом. Есть кофе, чай, сублимированное мясо, каши и супы. Признайтесь, что вы бы не отказались от порции картофельного пюре с мясом индейки? Или, скажем, от спагетти с креветками? Предлагаю взаимовыгодный обмен: ваш примус – моя еда. Идет?

– Я не голоден.

– Вы упрямитесь, – гнул свое Крот. – Голову на отсечение даю, что ваш напарник давно нашел общий язык с Ирэн. И наверняка угостил ее каким-нибудь деликатесом. Обратите внимание – за ваш счет! Так что, у вас нет резона отказываться от моего предложения. Вы действуете себе в убыток.

Я решил не продолжать дискуссию на тему еды и, чтобы отвлечься, стал изучать растительный мир. Но слова Крота прицепились к моему сознанию как пиявки. Вопреки своему желанию я стал представлять, как Морфичев обхаживает Ирэн, как они разжигают примус, перебирают пакетики с концентратами и спорят, что лучше приготовить. Морфичев еще тот котяра! Старый ловелас! Это он только с виду фанатик Игры. А как топорщились его усики, когда он разглядывал Ирэн! "Вот та шатенка мне приглянулась. Хороша, правда?"

Я невольно участил шаги.

– Эй, эй! – тотчас напомнил о себе Крот. – Не так быстро!

Прошло еще немного времени, и Крот без предупреждения повалился на землю, раскинул в сторону руки и ноги, закрыл глаза и притворился мертвым. По моим подсчетам, мы прошли километров семь. Если Морфичев и Ирэн шли в нашу сторону в таком же темпе, мы должны встретиться с ними уже через час.

– Можете делать со мной что угодно, – пробормотал Крот, не открывая глаза, – но без еды я больше ни сделаю ни шага.

Если бы сквозь густую крону пробивалось солнце, я запомнил бы направление движения и пошел дальше один. Но над моей головой по-прежнему темнела непроницаемая, сотканная из веток и листьев крыша, и небо, по всей видимости, всё еще было затянуто тучами, и никак нельзя было обойтись без компаса. Крот предусмотрительно затолкал его в карман брюк, а на рюкзак, где была карта, как на подушку положил голову. Конечно, я без особых усилий мог скрутить Кроту руки, вывернуть его карманы, выпотрошить рюкзак, но это была бы уже не Игра. Я не мог уподобиться Акулову, готовому идти к победе по трупам. Я презирал бы себя, если бы применил физическую силу, заведомо зная, что Крот слабее меня. В конце концов, компас и карта принадлежат ему, и мы с ним не заклятые враги, а всего лишь участники телевизионного шоу.

Мне опять пришлось принять его условие.

– Хорошо, обедайте, – сказал я, скидывая на траву рюкзак.

– А вы? Вы что, отказываетесь от картофельного пюре с мясом индейки?

Я хотел сказать, что отказываюсь в пользу Ирэн, но промолчал. И что эта Ирэн всё время висит у меня на языке? Свет клином на ней сошелся, что ли? Просто я не голоден. И вообще, мне неприятно есть в компании с Кротом. Я потерплю немного. Еще чуть-чуть, и я встречусь с Морфичевым, а с Кротом расстанусь, и уже тогда буду решать, когда и что мне есть.

Глава десятая. Рыночные отношения

– Разжигайте примус, – приказным тоном произнес Крот и стал выкладывать на траву пакетики с сублиматом.

– Сто долларов, – ответил я и зевнул.

– Что? – не понял Крот, отрывая взгляд от пестрой упаковки с куриным супом.

– Сто долларов за пользование примусом, – повторил я, стаскивая с ноги мокрый ботинок.

– Вы что, смеетесь? – с надеждой спросил Крот. – С какой стати я должен вам платить за примус?

– А с какой стати я должен давать вам его в пользование?

Я стянул носки, выжал их и осмотрел ноги. Ай, молодец Морфичев! Тысячу раз он был прав, когда велел мне купить пять пар носков и лейкопластырь.

– Ну, знаете! – с возмущением прошептал Крот и покачал головой. – Сто долларов за какой-то паршивый примус!

– Поищите дешевле, – предложил я. – Лес большой, может, найдете.

Крот вздохнул, пошевелил губами, поиграл глазами, выказывая немое возмущение, и стал нервным движением надрывать пакетик с супом. Оторвав уголок, он высыпал немного желтого порошка на ладонь, лизнул его и тотчас сплюнул.

– Гадость, – пробормотал он и, исподлобья взглянув на меня, уточнил: – Вы что ж… вы серьезно, насчет ста долларов?

– Абсолютно, – заверил я. – Что такое для вас сто баксов? Для вас, крутого бизнесмена? На Побережье вы диктовали мне условия. А здесь – я. Рыночные отношения!

– Ах, вот вы о чем, – с пониманием кивнул Крот. – Значит, вы мне мстите? За то, что я уступил принадлежащий мне офис другому человеку?

– Я расплачиваюсь с вами вашей же монетой.

– Я, между прочим, могу утолить голод и сырым сублиматом. А вот вам придется на своем примусе варить слизняков.

– Что ж, ешьте сырой сублимат. Приятного аппетита!

Крот рассерженно отшвырнул пакетик с супом в сторону и, нахмурившись, стал придирчиво рассматривать ногти на руках. Он упорно молчал несколько минут и, наконец, произнес:

– У меня и денег таких с собой нет… Может быть, завалялись где-то… Хотя вряд ли…

Расстегнув куртку, Крот сунул руку в нагрудный карман и с озабоченным видом стал исследовать его содержимое.

– Ваше счастье… – пробормотал он и, не глядя в мою сторону, протянул мне стодолларовую купюру. – Грабитель… Сто баксов за примус! Безумие! Скажи мне кто-нибудь, что я отдам такие деньги за примус, ни за что бы не поверил.

Я взял из пальцев Крота сырую купюру, посмотрел через нее на свет и затолкал ее в карман. Затем вынул из рюкзака примус и поставил его перед Кротом.

– Пользуйтесь!

– А вы не хотите его разжечь? – претенциозно вопросил Крот.

– Нет. Это отдельный тариф.

На некоторое время Крот потерял дар речи. Склонившись над примусом, он принялся рассматривать его, трогая и ковыряя пальцем то чашечку, то клапан, то ручку насоса.

– Только теперь я понимаю, – бормотал он, – как мне повезло, когда вы отказались быть моим спасателем… Первый раз вижу настолько безответственного человека. Удивительно, как вы могли заниматься частным предпринимательством? Хотя, чего я спрашиваю? Печальный конец существования вашего агентства – это закономерный и логический итог… Где здесь надо поджигать?.. Идиотская конструкция, я с ней совершенно не знаком…

– Не надо ломать клапан, – посоветовал я. – Несколько раз качните насосом, подогрейте форсунку таблеткой сухого топлива и тогда уже включайте подачу топлива.

Я лежал с закрытыми глазами на пружинистой подстилке из опавших листьев, прислушиваясь к лесной тишине. Крот кряхтел и бормотал ругательства неподалеку от меня. Я слышал, как он чиркал зажигалкой. Едкий дым отравлял чистый сырой воздух. Наконец, примус загудел. Приободрившись, Крот наполнил миску водой и поставил ее на огонь.

– В детстве я любил ходить в походы, – разоткровенничался он. – Бывало, наберем с ребятами бутербродов и пойдем по обочине шоссе. Через километров пять свернем в лесок, и там у нас привал. Обязательно костер. Если хлеб оставался, насаживали его на палочки и поджаривали. Казалось, ничего вкуснее не бывает…

– Выходит, последний раз вы ходили в поход в детстве?

– Выходит, что так. Если бы не Игра, ни за что бы не выбрался в лес с рюкзачком. А вам, если не ошибаюсь, много приходится путешествовать?

– Когда как, – уклончиво ответил я, не горя желанием откровенничать с Кротом.

– И все-таки я никак не могу понять, где мы находимся, – сказал Крот, помешивая ложкой в миске. – Может, где-нибудь на границе с Китаем?

– На вашей карте обозначены какие-нибудь населенные пункты? – спросил я с вялым интересом, будто засыпал.

– В нескольких местах нарисованы домики, – после недолгой паузы ответил Крот. Он зачерпнул ложкой, подул на нее и попробовал свое варево. – Сольки, кажется, маловато… Но никаких названий не обозначено. Реки и горные вершины тоже не подписаны. Наш продюсер – еще тот хитрец! Он нарочно придумал такие карты, чтобы мы не искали помощи у местных жителей.

– А вы не заблудитесь? Хочу вас предупредить, что Ирэн очень плохо ориентируется на местности, и потому на нее вам не стоит полагаться.

– Что значит – плохо ориентируется? – насторожился Крот.

– У нее феноменальное отсутствие объемного воображения и слабая память на объекты местности, – пояснил я. – Как-то она взялась отвезти меня с работы домой. Я ни во что не вмешивался, проверяя ее способности. Это было что-то ужасное! Она не могла найти дорогу от нашего офиса к моему дому, который находился всего в двух кварталах. Смотрела схему города, спрашивала у прохожих – бесполезно! После долгих мучений она заехала на территорию известкового завода, где с ней случилась истерика. Пришлось мне сесть за руль.

– Спасибо, что предупредили, – проворчал Крот.

– Потому рекомендую вам все время быть рядом с Ирэн. Не отпускайте ее от себя. Она может зайти за три дерева и заблудиться.

– Хорошенькая новость…

– А когда ей понадобится уединиться в кустах, обязательно привяжите ее, как козу, к веревке.

– М-да, это ужасно, – пробормотал Крот. Я испортил ему настроение, чем немного улучшил свое.

Крот шумно хлебал суп. Я прислушивался – не трещат ли ветки под ногами Морфичева и Ирэн, не раздаются ли голоса. Под конец мне нестерпимо хотелось окончательно изгадить Кроту настроение, нарисовав перспективу общения с Ирэн.

– Иногда по ночам она страдает сомнамбулизмом, – бесстыдно лгал я.

– А это еще что такое? – Крот застыл, не донеся ложку до рта.

– Ходит во сне. Вы не беспокойтесь, для вас она не будет представлять никакой опасности, если, конечно, ей под руку не попадется нож или топор. Но вот сама Ирэн может пострадать – свалиться в пропасть или, опять же, заблудиться в лесу. А потому я бы посоветовал вам окружить место, где будет спать Ирэн, натянутой леской с подвешенными на ней пустыми консервными банками.

Крот хмыкнул и покрутил головой.

– Вы, наверное, все это придумали, чтобы меня напугать, – предположил он. – Для меня это неожиданная новость.

– Конечно неожиданная, – согласился я. – Откуда вы могли об этом узнать? От Ирэн? Нет. Она сама не знает о своей особенности…

– Ирэн, конечно, ничего бы мне не сказала, – согласился Крот и выпил остатки супа прямо из миски. Аппетитно чмокнув губами, он добавил: – Но если бы какой-нибудь сомнамбулизм за ней водился, я бы сам это увидел.

И я тотчас встретился с ним взглядом. Крот не без удовольствия наблюдал, какой эффект произведут на меня его слова. Смысл их не сразу дошел до меня. Что он хотел мне сказать? Что неоднократно спал с Ирэн? Всю ночь, да еще и в одной постели?

Удар оказался чувствительным. Я едва сдержался, чтобы не кинуться на Крота с кулаками. Конечно, он лжет! Он лжет столь же беззастенчиво, как и я! Никогда он не спал с Ирэн! Он никогда не видел ее спящей или даже дремлющей. Он просто парирует, мстит мне, стараясь ударить как можно больнее.

Я схватил примус и, несмотря на то, что тот еще был горячим, как утюг, затолкал его в рюкзак.

– Зря, – говорил Крот, торопливо вылизывая тарелку и ложку. – Зря вы отказались от супчика. Я буквально физически ощущаю, как мое тело наполняют жизненные силы, как по груди и конечностям разливается живительное тепло. Теперь я готов идти до самого вечера, не зная усталости…

Я едва сдерживался, чтобы не ответить ему какой-нибудь грубостью. Ни слова не говоря, взвалил рюкзак за спину и пошел танком через густой кустарник. Надо терпеть. Осталось совсем немного, какие-нибудь считанные минуты до встречи с Морфичевым. И я не стану произносить прощальные слова, и даже не взгляну на Ирэн. Молча возьму геолога под руку, отведу куда-нибудь подальше от Крота и Ирэн, в глухие заросли, окруженные топким болотом, чтобы никто не видел и не слышал нас, и только тогда переведу дух и спокойно обсужу с ним наши дела.

Крот догнал меня. В его рюкзаке бряцала посуда.

– Что ж вы так разогнались! – произнес он, часто и шумно дыша. – Возьмите немного правее… Да будет вам известно, что в течение получаса после принятия пищи физические нагрузки вредны… Да, да, я знаю, что вы хотите мне сказать. Что вы – не мой спасатель, и вам безразлично мое здоровье и самочувствие. Но в связи с этим меня интересует один вопрос: если бы вы были профессиональным врачом, давшим клятву Гиппократа, оказали бы вы мне медицинскую помощь, случись со мной какая-нибудь неприятность? Или спокойно бы созерцали, как я, так сказать, мучаюсь, слабею…

– Тихо! – оборвал я его и так резко остановился, что Крот уперся лбом мне в спину.

Я затаил дыхание. Мне послышалось, что меня позвали по имени.

– Э-э-эй! – крикнул я. – Морфичев!

– Ириша! – не преминул напомнить о себе Крот.

Мы разом замолчали и прислушались. Отозвалась лишь какая-то птица, голос которой напоминал скрип несмазанной двери.

– Наверное, вам показалось, – решил Крот.

Мы двинулись дальше. Мое нетерпение росло стремительно, и я уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о приближающемся расставании с Кротом. Я вглядывался в заросли, ожидая увидеть там поджарую фигуру Морфичева и плетущуюся за ним Ирэн. Несколько раз я принял за геолога стоящий торчком полусгнивший пень, свисающую с веток тяжелую листву и тень от дерева, и радость угасала столь же стремительно, как и возникала.

Крот постоянно отставал и жаловался на усталость. Назло ему я еще прибавил темпа, но мое упрямство закончилось тем, что я перестал слышать его шаги за своей спиной. Пришлось остановиться и обернуться. Я оторвался от него на такое расстояние, что перестал его видеть. Я почувствовал себя так, словно в моем желудке лежал килограмм тротила. Мысленно проклиная Крота, я вернулся. Крот, как ни в чем не бывало, сидел на земле, жуя шоколад.

– Я устал, – сказал он мне таким тоном, словно я был в этом виноват.

– Что-то вы слишком быстро устаете, – процедил я. – Может, у вас слабое сердце? Инфаркт миокарда? Стенокардия? Как бы у вас внезапно не остановилось сердце.

– Типун вам на язык! – прошептал Крот и махнул на меня рукой.

Я глянул на часы и не поверил своим глазам. Мы были в пути уже больше пяти часов, и за это время, даже с учетом всех привалов, прошли никак не меньше пятнадцати километров. Если Морфичев и Ирэн пошли нам навстречу, и никто из нас не ошибся в направлении, то мы давно должны были встретиться.

Я подошел к Кроту и опустился перед ним на корточки.

– Послушайте, Лобский, – сказал я ему, внимательно глядя в его светло-водянистые, подвижные глаза. – А вы уверены в том, что точно рассчитали направление?

– У вас есть повод усомниться в этом?

– Мы должны были давно встретиться с ними.

– Понимаю. Но почему в качестве слабого звена выбрали меня? Ошибиться в расчетах мог ваш напарник. И вообще, с чего вы взяли, что он обязательно пойдет вам навстречу? Зачем вы ему нужны? У него есть красивая спортивная девушка, да еще и с примусом, и ее общество вряд ли вызовет у него большой дискомфорт…

– Лобский, когда вы начинаете чесаться, у меня возникает желание взять мухобойку и бить вам по рукам! – в сердцах обронил я.

При всей моей ненависти к Кроту я вынужден был признать, что в его словах есть резон. В элементарных расчетах геолог-разведчик вряд ли бы ошибся. Значит, стоило крепко усомниться в том, пошел ли он к нам навстречу. Сколько я знаю этого человека? Пару раз виделись, немного пообщались накоротке. Кто знает, как он относится к Игре и ко мне? И как он истолковал сложившуюся ситуацию? Может, он решил, что самое разумное – смириться с непредвиденной путаницей и рвануть к финишу с новым спасателем. Разведчики всегда мыслят рационально. Поиск природных богатств они воспринимают как абсолютную цель, перед которой меркнут аморфные понятия о морали и долге. Да и чем он мне обязан? Почему он должен тратить драгоценное время, приносить в жертву выигрыш только ради того, чтобы избавить меня от Крота?

– Что-то вы в лице изменились, друг мой! – издевательским тоном произнес Крот, вытирая платочком выпачканные в шоколаде губы. – Вас огорчило, что в глазах вашего напарника вы представляете намного меньшую ценность, нежели Ирэн? Извините за правду. Но это так. Скажите честно: вы когда-нибудь держали в руках триста тысяч долларов?.. Молчите? Я полагаю, что нет. Так вот, хочу вам сказать, что эти деньги способны изменить всякого человека до неузнаваемости. Мировоззрения и убеждения становятся с ног на голову. Векторы ненависти и любви разворачиваются в противоположные стороны. Филантроп может стать расистом. Верующий – атеистом. Гомофоб, извиняюсь, "голубым"…

– А вы что, уже как-то испытывали на себе эти перевоплощения? – рявкнул я и, оскалив зубы, двинулся на Крота. – В общем, так, господин Лобский. В общем, так…

Игра выходила за допустимые рамки. По замыслу организаторов, я должен был стоически терпеть сырость, комаров, голод, холод и прочие бытовые неудобства. Но никто не обязывал меня терпеть Крота. Помощники продюсера допустили ошибку, и я имел полное моральное право эту ошибку исправить. Гениальное по своей простоте решение снизошло на меня сразу, словно прозрение. У меня уже не было сомнений, что Морфичев вместе с Ирэн включились в Игру и устремились к финишу. Ирэн для Морфичева – хоть и небольшая, но всё же обуза, и больше пяти километров за час им не пройти. Я оставлю свой рюкзак здесь и налегке побегу им наперерез. Преодолеть за час десять-двенадцать километров для меня не составит большого труда. Я догоню их через пару-тройку часов. Ирэн оставит мне свой рюкзак и так же, налегке, по азимуту, вернется сюда, к Кроту. Как спасатель, она обязана будет это сделать. Она сама выбрала его в напарники, и я предоставлю ей возможность продемонстрировать свою заботу и внимание. Всё просто и логично. Не хватает только самой малости, сущего пустяка – карты и компаса.

– Что это вы задумали? – с тревогой произнес Крот, и его руки непроизвольно стали подниматься к лицу, готовясь прикрыться от моего удара.

– Я хочу убедиться, что ваши расчеты были верны, – произнес я. – Ваши математические способности вызывают у меня большие сомнения. Я не успокоюсь, пока сам не рассчитаю маршрут. Дайте мне карту и компас. Прошу вас по-хорошему. Сделайте это, чтобы я не причинял вам физических страданий, чтобы не рылся в вашем рюкзаке…

– Опять вы за старое! – проворчал Крот, опуская руки. Мне показалось, что он произнес эти слова с заметным облегчением. Бедолага, наверное, поначалу решил, что я собираюсь силой отобрать у него продукты. – Не пытайтесь меня обмануть! Я же чувствую, что вы задумали. Вы хотите бросить меня здесь одного. Разве я не прав?

– Как ни странно, но вы правы. Я действительно намерен бросить вас здесь одного. Но вы не беспокойтесь за свое благополучие. Я оставлю вам свой рюкзак. И не позднее вечера к вам придет Ирэн, и все ваши проблемы возьмет на себя.

– А я, значит, буду весь день тут прозябать…

– Лобский, вы напрасно пытаетесь меня уговорить. Если вы по-хорошему не отдадите мне карту, я возьму ее у вас силой.

– Я подозревал, что вы человек низких моральных качеств. Может, вам заплатить за то, чтобы вы не уходили?

– Не пытайтесь меня отговорить. Всё уже решено окончательно.

Крот пожал плечами, вздохнул и снял рюкзак. Расстегнув его, он вынул оттуда планшет и кинул его мне.

– Пожалуйста!

Я поднял планшет с земли и раскрыл его. Карты в нем не было.

– Лобский, – повторил я, едва сдерживая злость. – Мне нужна карта.

– А ее уже нет, – ответил Крот, рассматривая зеленого жука, который лениво полз по его штанине.

– Что значит нет?! – крикнул я и, отшвырнув планшет в сторону, схватил Крота за волосы. – Куда вы ее дели?!

– Я разогрел ею форсунку примуса…

Я крепко сжимал в кулаке влажный чуб Крота, глядя в его глаза с такой ненавистью, что она испугала даже меня: я был слишком близок к тому, чтобы сотворить к этим мерзким человеком что-то ужасное.

– Вы лжете… – произнес я и, оттолкнув голову Крота, схватил его рюкзак. Крот с необыкновенным проворством, какого я от него не ожидал, тоже вцепился в рюкзак, не позволяя мне оторвать его от земли. Мне показалось, что рюкзак был необыкновенно тяжел.

– Нет ее там! – хрипло закричал он. – Я сказал вам правду! На кой хрен мне эта карта, если ее совсем нетрудно запомнить во всех деталях! Я знал, что вы попытаетесь отобрать ее у меня, и сжег ее!

Ах, какая же скотина этот Лобский! Я сразу почувствовал и притяжение земли, и тяжесть в ногах, и слабость в руках, и обессилено рухнул на листву. Крот, очень недовольный моим поведением, торопливо приглаживал взъерошенные волосы, словно я на людях сорвал ему парик, обнажив лысину, и теперь Крот спешил прикрыть свой стыд.

– Чего вы добиваетесь? – спросил я. – Вам же было бы лучше вместе с Ирэн.

– Я не уверен, что выживу в этих дебрях, если останусь здесь один, – ответил Крот.

– Я же сказал вам, что пришлю сюда Ирэн! Посидите здесь немного, сварите себе еще один супчик или картофельное пюре с мясом индейки. Поешьте вволю за мой счет!

– Я бы посидел и поел, если бы был уверен, что Ирэн придет ко мне.

– А куда она денется?

Крот с многозначительным видом пожал плечами.

– Кто знает, что девчонке придет в голову? У нее настроение меняется, как погода у моря. Вдруг она категорически откажется идти ко мне? И что я буду здесь делать без карты и компаса? Ждать, когда меня сожрут медведи или волки? – Он помолчал и добавил: – Идет Игра на выживание. Я, как и вы, очень хочу выжить. Мной управляет инстинкт самосохранения. И я буду делать всё, чтобы мне не стало хуже. Признайтесь, что это естественно и нормально.

– Да, ваше желание быть со мной рядом естественно, – ответил я. – Как и мое желание держаться от вас подальше.

– Но у вас нет выбора.

– Почему бы нам вдвоем не догнать Морфичева и Ирэн? – не сдавался я. – Они не слишком оторвались от нас.

– Нет, такой марафон мне не по силам, – категорически возразил Крот и прижал ладонь к груди, прислушиваясь к ударам сердца. – Крутые горки укатают сивку, и тогда вам придется нести меня на себе.

Мне хотелось заплакать.

– Лобский, ну откуда вы взялись на мою голову? Почему вы преследуете меня, как злой рок?

Крот усмехнулся – с добрым снисхождением.

– Да не убивайтесь вы так, – мягким голосом произнес он. – Зачем нам кого-то догонять, делать лишний крюк? Не проще ли направиться сразу к финишу? Смиритесь, Кирилл, с тем, что произошло. Подумайте о выигрыше. У нас, я считаю, пока еще есть шансы взять его.

– Если я, конечно, доживу до этого счастливого момента, – пробормотал я. – Понимаете, Лобский, вы мне глубоко несимпатичны, и потому общение с вами – это моральное преступление перед самим собой. Я терплю вас, стиснув зубы.

– Ну, я тоже от вас не в восторге, – расплатился тем же Крот. – Когда я впервые с вами познакомился, вы произвели на меня куда более радужное впечатление. Но я готов простить вам всю вашу колкость и заключить, так сказать, мирный договор.

– Я потрясен вашим великодушием. И о чем же вы хотите со мной договориться?

– О сотрудничестве, – совершенно серьезно ответил Крот, словно сейчас мы сидели в офисе в окружении своих консультантов и помощников, и намеревались подписать контракт. – Я обязуюсь быть вашим верным навигатором и вывести вас точно к финишу. А вы – помогать мне преодолевать все препятствия, которые встанут на нашем пути. Вы должны понять, что мы не сможем выжить друг без друга.

Я задумался о том, насколько реальны наши шансы победить. Был бы я сейчас с Морфичевым, этот вопрос бы не встал, итог Игры можно было бы считать предрешенным. Теперь же ситуация изменилась радикально. Мы с геологом стали соперниками, и у каждого из нас появилась обуза. Если принять априори, что я и Морфичев по своим возможностям приблизительно равны, то какая обуза – Крот или Ирэн – в большей степени обуза?

– Хорошо, – согласился я. – Вы даете мне компас, говорите направление и идете за мной.

– Нет, – покрутил головой Крот. – Компас будет у меня, и я буду указывать вам ориентиры.

Этот Крот оказался жутким перестраховщиком. Он исключал даже ничтожную возможность того, что я брошу его одного, а сам побегу к финишу. Спорить с ним я не мог. Время играло против меня. С каждой минутой Морфичев и Ирэн удалялись все дальше, а наши шансы опередить их становились все меньше. Едва я представил себе, как Ирэн под бурные аплодисменты получает из рук продюсера чемоданчик, набитый долларами, и смотрит на меня со снисхождением и сочувствием, мне захотелось превратиться в реактивный снаряд и немедленно запустить маршевый двигатель.

– Всё? – нетерпеливо спросил я у Крота, поглядывая на часы. – Какие еще условия?

– Коль мы стали с вами одной командой, и все снаряжение, которое мы несем, считается теперь нашей общей собственностью, то прошу вас вернуть мне сто долларов.

– А это еще почему? – удивился я, закидывая рюкзак за плечи и поправляя лямки. – Когда я дал вам примус, мы еще не были командой. Закон обратной силы не имеет. Я же не требую от вас бензин, который вы истратили на личные нужды. И не припоминаю вам карту, которую вы сожгли…

– Ну, вы и жук! – пробормотал Крот.

Глава одиннадцатая. Болото вампиров

Я только собрался дать Лобскому достойный ответ, как вдруг мы оба вздрогнули от внезапного треска веток. Первой моей мыслью было, что это продираются сквозь кусты Морфичев с Ирэн, и это счастье, свалившееся на мою голову, херит наше дурацкое соглашение с Кротом, и сейчас мы снова станем соперниками, и я напоследок одарю его каким-нибудь смачным напутствием, а на Ирэн, разумеется, даже не взгляну. Но… но наше приятное общение потревожил вовсе не геолог. Обернувшись на звук, мы с Кротом замерли и даже рты раскрыли. В каких-нибудь десяти шагах от нас, широко раздувая ноздри и глядя на нас раскосыми глазами, стоял крупный олень с грубой, дымчато-бурой шерстью, которая от самой шеи до хвоста была вымазана в зеленоватой грязи. В холке он был никак не ниже меня, а его метровые рога задевали высокие ветки тика. Животное, не ожидавшее встречи с нами, машинально потянулось губами к жестким листьям невысокого кустарника, похожего на фикус, и отщипнуло его макушку.

– Это еще что за грязнуля? – нетвердым голосом произнес Крот. Он сильно побледнел и не сразу оправился от испуга.

Олень немедленно отреагировал на его вопрос. Согнув колени, он совершил головокружительный прыжок вверх и, развернувшись в воздухе на пол-оборота, ринулся от нас прочь. Я успел увидеть, как во все стороны полетели рваная зелень и ломаные ветки. Прошло мгновение, и вновь наступила тишина.

– Фу-у! – с облегчением вздохнул Крот. – Так, в самом деле, инфаркт получить можно. Но каков красавец, а? Его бы отмыть в реке, да в зоопарк.

– Не надо его отмывать, – ответил я, прихлопывая мошку на своей щеке. – Он нарочно извалялся в грязи, чтобы его не донимали клещи. Если не ошибаюсь, это был замбар.

– Замбар? – повторил Крот. – Очень любопытно. Никогда не думал, что у нас в России еще можно встретить таких красавцев.

– Правильно делали, что не думали, – мрачным голосом ответил я. – Если это, действительно, замбар, то он водится только в тропических лесах.

– Выходит, мы с вами в тропическом лесу?

– Ну, уж не в арктической тундре, это точно, – ответил я и пошел к кустам, в которых олень проделал приличный проход.

Крот определился с направлением и указал мне на маячивший впереди замшелый валун. То ли выказывая мне доверие, то ли опасаясь встречи с каким-нибудь иным представителем тропического леса, он теперь шел не за мной, как конвоир, а рядом. Я видел, как Крот боязливо озирается по сторонам. Встреча с оленем не выходила из его головы.

– Вы думаете, что здесь много клещей? – спросил он, осторожно оттягивая ветку, мешающую ему пройти.

– Они здесь просто кишат.

– Какая прелесть…

Я вовсе не собирался испортить Кроту настроение, хотя уже сделал это помимо своей воли. Мне не давал покоя вопрос: в каком месте нас выкинули? Неужели организатор Игры обладал такими деньгами и возможностями, чтобы высадить группу людей на территории чужой страны, минуя такие обязательные формальности, как таможня и пограничный контроль? Впрочем, за деньги можно всё. Хорошо бы только заблаговременно выяснить, землю какой именно страны мы сейчас с Кротом топтали, чтобы не совершить в будущем какой-нибудь досадной глупости.

Однако вернемся к нашим баранам, то есть, к оленю. Я назвал его замбаром почти что наобум, потому как мои познания в области мировой флоры и фауны были достаточно скромны. Термин "замбар" запал мне в память по той причине, что этим словом когда-то давно меня обозвал мой друг Влад. Мы угодили с ним в кишащее пиявками болото в пойме Амазонки, вымазались с ног до головы в грязи, и Влад сравнил меня с замбаром. Позже, ради любопытства, я выяснил, что это единственный в мире олень, который валяется в грязи, дабы обезопасить себя от укусов мошкары и прочей кусающейся твари. Но водится он вовсе не в Южной Америке, а в лесах Мьянмы, Шри-Ланки, Тайваня и в других близлежащих к этим странам районам.

Я мобилизовал все свое богатое воображение и память, пытаясь представить карту Азии. До Шри-Ланки за шесть с половиной часов мы бы не долетели. Тайвань тоже достаточно далеко. Может быть, это юго-восточная часть Афганистана? Или, скажем, Иран? Чем черт не шутит, но нельзя исключать и Пакистан…

– О чем вы думаете, Кирилл? – спросил Крот, желая, должно быть, нарушить зловещую тишину, наполненную лишь пронзительным писком мошкары. Он посмотрел на меня и тотчас обо что-то споткнулся. Я успел заметить, как из-под его ноги отлетела в сторону короткая белая палица. Крот чертыхнулся, лицо его сморщилось от боли. Он остановился, наклонился, охая и рассматривая предмет, о который споткнулся.

– Мать честная! – пробормотал он, поднимая с земли то, что я принял за белую палку. Это была мощная кость какого-то крупного животного, обглоданная до белизны. Крот бережно положил кость на землю и огляделся по сторонам.

– Не останавливайтесь! – крикнул я. – Нам тут многое предстоит увидеть…

Я все чаще обращал внимание на то, что у меня болит шея. Наверное, укусила какая-то тварь, и теперь место укуса нестерпимо зудело, и всякий раз, когда я прикасался к нему, пальцы окрашивались кровью. Липкий влажный воздух напоминал желе – никакого движения, ни малейшего ветерка. Тучи мошкары преследовали нас. Этот летающий мусор постоянно мельтешил перед глазами, попадал в рот, глаза. Крот без устали махал руками, будто это могло помочь.

– У вас хорошая обувь? – спросил он, тяжело дыша. – А у меня дрянь. Надо было надеть кроссовки, а я выбрал ботинки. На пятке уже мозоль. Если было бы сухо, может, обошлось бы.

– Вы не жалеете, что ввязались в Игру?

– Нет, – после недолгой паузы ответил Крот. – А что толку жалеть? Разве у меня был другой выход?

Я посмотрел на его потемневшую спину. Вот идет человек, тужится, сутулится. Редкие волосики на затылки слиплись от дождя, просвечивает белая кожа черепа. Вены на шее вздулись… Чуть оступился, ботинок погрузился в жижу. Обернуться полностью лень, да и тяжело, вот он и поглядывает на меня боковым зрением, как конь. Видно же, мучается человек! И какая только сила затащила его в эту Игру? Ради чего страдает? Неужели самая искренняя, самая выстраданная его цель – это триста тысяч долларов?

Снова пошел дождь. Одежда отяжелела и стала прилипать к телу. Дождевые капли щекотали лицо. Казалось, что по лбу и щекам толпами ползают какие-то гады. Я тряс головой. А каково сейчас Ирэн и Морфичеву? Они испытывают те же чувства, что и мы. Ирэн трудно, но она вряд ли станет жаловаться незнакомому мужчине. Будь она со мной, обязательно бы хныкала. И не потому, что она такая безвольная и слабая… Интересно, а как Морфичев обустроит ночлег? Построит шалаш или натянет пленку, которая должна быть в рюкзаке Ирэн? С пленкой проще. Но под ней очень мало места, едва хватит на двоих. Чтобы укрыться от дождя, Ирэн и Морфичеву придется лежать почти что в обнимку.

– Невыносимая боль, – ворчал Крот. Он всё заметнее хромал.

Мы пошли под уклон. Мокрая листва скользила под нашими ногами, и Крот, в конце концов, упал.

– Давайте передохнем малость, – попросил он. – Там дальше будет болото. На карте оно обозначено как "Болото Вампиров". Тонкий юмор продюсера.

– Его никак нельзя обойти?

– Стрелка, указывающая маршрут, пересекала его как раз посредине. А мы должны строго придерживаться маршрута.

Я опустился на корточки у его ног.

– Снимайте ботинки, – сказал я.

Когда Крот начал соскабливать глину с ботинка, чтобы найти кончик шнурка, я заметил, что его пальцы опухли.

– К каждому шагу, каждому этапу Игры мы должны относиться с педантичной точностью, – говорил он, не без труда стаскивая ботинок. – Таков замысел. Иначе не стоило ввязываться… Ух ты, какой мозолище!

Он, насколько мог, задрал ногу вверх. Чуть повыше пятки сидел матовый пузырь. Я вытряхнул из своего рюкзака аптечку и ножницами отрезал полоску пластыря.

– Это всё равно, что мертвому припарки, – сказал я, наклеивая на мозоль пластырь. – Завтра будет еще хуже.

– Спасибо, утешили, – ответил Крот, выжимая носок.

Я кинул ему новую пару из своего запаса.

– Далеко до болота?

– Километра три, – кряхтя, ответил Крот. Он вылил воду из ботинка и принялся натягивать его на ногу. – Может, съедите чего-нибудь? Суп грибной. Или кашу перловую с мясом… Признайтесь, что дома вы бы эти концентраты под угрозой смерти есть бы не стали. А здесь они очень даже… Вот, надел! Ничего. Сейчас полегче. Спасибо вам…

Он попытался встать на ноги, не снимая рюкзака. После нескольких безуспешных попыток Крот схватился за тонкий ствол дерева, напрягся, но ствол сломался, и Крот снова сел на землю. Пришлось мне помочь ему.

– У вас что там, кирпичи? – спросил я.

– Таков замысел, – уклончиво ответил Крот. – Спасатель должен идти налегке, чтобы быть мобильнее своего напарника… Не обращайте внимания. У меня широкая кость. В детстве я даже тяжелой атлетикой занимался. Свой вес – на плечи, и приседал до одури. Главное, держать спину. Спина – это всё… Ну что? Вперед!

Дождь усиливался с каждой минутой. Обгоняя нас, по склону устремились грязные ручьи. Стало сумрачно. Откуда-то издалека донеслись раскаты грома.

– Вас достают мухи, Кирилл?.. Меня уже достали. Тупые, настырные твари… Вы не чешитесь, терпите! У вас уже вся шея в крови. Где-то я читал, что они чувствуют запах крови за несколько километров.

– Вы путаете мошкару с акулами.

– Правда? Возможно… Значит, вы утверждаете, что мы с вами в тропиках? Вы имеете ввиду Индию?

– Или что-нибудь другое… Пока мы не набредем на какой-нибудь населенный пункт, это не имеет принципиального значения.

– Сомневаюсь, что набредем. Наш маршрут не пересекает населенные пункты. Таков замысел. Нам придется, в самом деле, бороться за жизнь.

Глина чавкала у нас под ногами. Мошкара, несмотря на ливень, совсем обнаглела. Я отвязал с пояса куртку и накинул ее на голову. Слой листьев сползал под моими ногами, словно слоновая кожа с разлагающегося тела… Что было на ногах Ирэн? Не могу вспомнить. А вот лыжный комбинезон оказался очень даже кстати. Он не пропускает воду и надежно предохраняет от всевозможных гадов. Она в нем как в броне. Как будто заранее знала, где ей придется бродить.

Чем ниже мы спускались, тем заметнее менялась растительность. Казалось, что деревья, боясь промокнуть в болоте, встали на цыпочки, и оголялись их могучие корни, похожие на змеиные клубки. Мы входили в мангровый лес, залитый черной жижей. Болото Вампиров…

– Не представляю, как здесь можно идти, – произнес Крот. Он ступил на торчащий из воды корень, тотчас поскользнулся и упал.

– Не наступайте на них! – с опозданием предупредил я его. – Давайте руку!

Охая, Крот не без труда принял вертикальное положение.

– Грязь, сырость – это невыносимо, – бормотал он. С его куртки струями стекала вода. Он расставил руки в стороны, напоминая огородное чучело, стоящее под дождем. Я вынул из рюкзака тесак и срубил относительно прямую ветку. Опираясь на нее, я пошел вперед.

– Ставьте ногу между корнями… Идите за мной – след в след…

– Вы спрашивали – жалею ли я, – вполголоса говорил за моей спиной Крот, делая большие паузы между словами. – Мне кажется, многие уже пожалели. Всё ведь совсем не так, как вы себе представляли. Я прав?.. Ах, собака! Я провалился по колено!

Я уже давно шел по колени в жиже. Мангровые корни превращали наше шествие в настоящую пытку. Под ногами клубились сплетения скользких корней. Каждый шаг надо было тщательно выверять, чтобы нога не проскочила слишком глубоко, откуда ее не так-то просто будет вытащить.

– Вы обратили внимание, как быстро стемнело? – спросил Крот. – Вот и пролетел первый день… Нам бы выбраться отсюда до того, как насупит полная темнота… Кирилл, я отстаю…

Жижа доставала мне уже до пояса. Ливень набирал силу. Потоки воды низвергались с небес, пробивали своей тяжестью крону деревьев и обрушивались на нас. Казалось, что поверхность болота кипит. Я отшвырнул ставшую бесполезной палку и взвалил рюкзак на голову, чтобы не подмочить его. Зловонная липкая масса засасывала меня, сковывала движения, и каждый шаг давался мне с усилием. Ирэн не вынесла бы такой радости. Может, ей и Морфичеву больше повезло с маршрутом?

Крот начал громко стонать. Наверное, таким способом он напоминал мне о своем существовании.

– Постойте, Кирилл! – позвал он, перекрикивая шум ливня.

– Не останавливайтесь!

– Сил совсем нет… Может, забраться на эти корни и переждать?.. У вас нет такого чувства, что под одежду заползают черви?.. Стойте! Стойте! Что это у вас на шее?

Я остановился. Руки были заняты, и я не мог провести ладонью по шее. Крот, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно приблизился ко мне.

– О-о, какой ужас! – с брезгливостью произнес он. – На вашей ранке… Боже мой…

– Да не тяните вы! – прикрикнул я. – Что там, на ранке? Удав?

– Хуже! По-моему, это пиявка.

– Ну так оторвите ее!

– Оторвите… Знал бы, чем это сделать…

– Руками, Лобский, руками!

С выражением гадливости на лице Крот потянулся к пиявке и взялся за ее мягкое тельце. У меня было такое чувство, словно он тянет за край пластыря, налепленного на мою шею, да никак не может его оторвать.

– Ничего не получается… Она крепко вцепилась, да еще и скользкая… Меня сейчас стошнит…

– Не будьте же вы таким беспомощным! Если скользит, схватите ее зубами!

– Ага, зубами! Да я на нее смотреть без содрогания не могу… Сейчас, попробую достать платок… Да что же это такое! Карман набит грязью!

Мы слишком долго стояли на одном месте, и болото все глубже засасывало нас.

– Подержите мой рюкзак! – с раздражением крикнул я, понимая, что Крот будет воевать с пиявкой до тех пор, пока мы не погрузимся в трясину по уши.

– Ага, сейчас… секундочку…

Над нашими головами оглушительно шарахнула молния, на мгновение осветив исполинские стволы мангровых деревьев. И в этот момент с Кротом случилось что-то необъяснимое. Он вдруг резко поддался назад, словно какой-то невидимый тяжелый предмет толкнул его в грудь. Крот сдавленно вскрикнул и стал погружаться спиной в жижу. Я сначала подумал, что он зацепился за корягу.

– Кирилл! – завопил он страшным голосом, он которого у меня похолодела спина. – Умоляю вас… Уберите его!

И тут я увидел, что в рюкзак Кроту вцепился крокодил. Его плоские продолговатые челюсти были плотно сомкнуты, между ними проглядывали неровные зубы, похожие на гвозди, забитые наспех и кое-как. Тварь шлепала по жиже тяжелым хвостом, усаженным остроконечными шишками, и пятилась, часто перебирая короткими когтистыми лапами. Никакой спасительной идеи мне не пришло в голову, и я, бросив рюкзак, схватил Крота за грудки. Крокодил покрутил головой и, почуяв во мне соперника, заработал лапами и хвостом с удвоенной силой.

– Он мне прокусит затылок!.. Он меня сожрет, Кирилл! – с ужасом кричал Крот. Он был парализован страхом и утратил способность сопротивляться. Черное тело крокодила извивалось и крутилось, как сильная рыбина на крючке. Грязь фонтаном разлеталась во все стороны. Тварь дралась за добычу отчаянно, постепенно подтаскивая Крота к корням ближайшего дерева. Если крокодил почувствует под собой опору, ему не составит большого труда выдернуть Крота из болота и растерзать. Я изо всех сил сжимал воротник куртки Крота; откинув плечи и голову назад, тянул несчастного напарника на себя.

– Бросьте рюкзак!! – заорал я, чувствуя, что мои пальцы уже немеют от напряжения. – Отдайте его, пусть подавится!!

Но Крот, потеряв рассудок от страха, еще крепче вцепился в лямки. Крокодил пружинисто изогнулся подковой, и его тяжелый хвост влепил мне чудовищную пощечину. Я не удержал воротник Крота и упал на спину. Жижа на мгновение сомкнулась надо мной. Едва не хлебнув ее, я изо всех сил заработал ногами и руками, выталкивая себя на поверхность. Ухо, по которому пришелся удар, звенело как церковный колокол. Гнилостная тина залепила мне глаза. Я поднял лицо, чтобы потоки ливня смыли их. Крот издавал ужасные вопли, словно крокодил уже принялся рвать зубами его тело. Задние лапы пресмыкающегося уже царапали оголенные корни. Я прыгнул на Крота, хватая его за голову.

– Бросьте рюкзак!! – рявкнул я и принялся стаскивать с Крота лямки, но Крот вдруг оттолкнул меня, скользнув своей ладонью по моей щеке. Он сошел с ума! Он рехнулся! Набрав в грудь воздуха, я окунулся в жижу, нащупал свой рюкзак и вырвал его на поверхность. К боковине должно быть привязано мачете. Я искал его на ощупь. Крот издавал душераздирающие вопли и пытался бить крокодила локтями… Вот рукоятка… Все покрыто слизью. Я оборвал ремень, на котором держалось мачете, и стиснул рукоятку. Удержать бы…

– Лобский, постарайтесь перевернуться на бок! – крикнул я.

Он ухватился рукой за торчащий из болота корень, изогнутый дугой, и попытался подтянуть к нему тело. Крокодил, свирепея оттого, что так долго не может справиться с добычей, принялся размахивать во все стороны хвостом. От тяжелых ударов вокруг вскипела вода. Вспышки молний на долю секунды вырывали из тьмы длинное, покрытое трещинами и шишками тело, узкую голову и впившиеся в рюкзак зубы. Ломая ноги на подводных корнях, я проталкивал себя к чудовищу. Шаг. Еще шаг. Еще! Я должен подойти к нему как можно ближе, чтобы ударить наверняка. Хвост, словно шиповатая булава, пронесся у моего лица, но я успел пригнуться, пропустив его над собой. И тут вдруг крокодил отпустил рюкзак и, резко мотнув треугольной башкой, хлопнул челюстями перед моей рукой, которой я сжимал мачете. У меня уже не было времени на раздумья. Вторая попытка крокодила оттяпать мне руку наверняка будет удачной. Я схватился за рукоятку двумя руками, вскинул мачете над головой и со всей дури загнал его в рифленое черное тело, как раз между передних лап. Крокодил снова дернул головой, показал мне свою верхнюю челюсть, и оголенные зубы гвоздями прошлись по рукаву, царапая и разрывая ткань.

Я отдернул руки. Чудовище медленно погружалось в жижу, слабо, будто лениво, двигая хвостом. Крот, издавая утробные звуки – "гы-гы, гы-гы" – пятился к дереву, судорожно хватаясь руками за корни.

– Вы что ж это? Рюкзаком больше жизни дорожите? – крикнул я, не без труда закидывая на плечо лямку, на которой висели килограммы грязи.

– Вы уверены, что он мертв? – пролепетал Крот, выползая на корни и подтягивая к животу колени.

– Не знаю. Пощупайте у него пульс… Из-за вас я чуть не лишился руки.

– Да, конечно, это ужасно… Но мой рюкзак… там еда… я совсем потерял голову от страха… Как вы думаете, здесь много этих тварей?

– Пойдемте, Лобский, – мрачным голосом произнес я. – И чем быстрее, тем лучше. На труп обязательно сползутся его сородичи.

– Я понял… я понял, – забормотал он, опуская ноги в жижу с таким выражением на лице, словно засовывал их в пасть крокодилу.

Гроза, кажется, достигла кульминации. Нам на головы обрушился настоящий водопад. Оглушительные разряды заставляли нас кричать, чтобы услышать друг друга. Черная вода вокруг нас пузырилась, кипела, словно в ней бесновались все тропические гады планеты. Я чувствовал, что невольно начинаю втягивать живот и напрягать ягодицы. Омерзительное чувство охватило меня, едва я представил, как пиявки и болотные черви пытаются проникнуть внутрь моего тела. И это называется Игрой? И в этом – ее смысл? Гениально! Но обратного пути нет. Тот, кто это придумал, заставил меня забыть про условности. Я уже всерьез боролся за жизнь – без поблажек, без скидок и льгот. Стиснуть зубы и терпеть! Идти вперед, только вперед, во мрак болот, в самую омерзительную клоаку, в гнездовья тварей, которые вызывают у человека омерзение и панический страх. И все это во благо зрителей. Им надоело игровое кино. Им наскучили актеры. Они хотят видеть настоящие страдания, а не игру; живую кровь, а не кетчуп; горькие слезы, а не глицерин из пипетки. Что ж, получайте, смотрите, наслаждайтесь… Чем хуже нам и мягче будет диван под задницей зрителя, тем круче эффект, которого так добивается продюсер! Может, между деревьями притаились операторы, и они снимают мое черное от болотной жижи лицо, мой разодранный зубами крокодила рукав, мой перекошенный от страданий рот? В чем же притягательная сила человеческих страданий? Почему людям так интересно смотреть на то, как другие люди корчатся в муках? Может, потому, что хотят узнать, где предел человеческой терпимости и выносливости? Чтобы увидеть самое страшное, что может быть в этой земной жизни, и перестать бояться?..

Глава двенадцатая. Троянская лошадка

– Если в первый день нам пришлось пережить такое, то ждет нас в ближайшем будущем? Вы как думаете, Кирилл, в этом лесу может быть что-нибудь похуже мангрового болота?

Крот закатывал мой рваный рукав к локтю и светил фонариком на мою руку. Свет был слабенький, и ему приходилось низко склонять голову.

– У-у, скверно, скверно, – протянул он и покачал головой. – Он распорол вам кожу… Сильно болит?

– Присыпьте септиком, – ответил я. – Он у меня в рюкзаке, в аптечке. А потом туго перебинтуйте.

Видимо, я пребывал в некотором шоке после общения с крокодилом, и потому не сразу почувствовал боль. Только когда мы выбрались из болота на относительно сухое место и принялись натягивать между деревьями пленку, у меня нестерпимо заныла рука.

Крот, задевая темечком провисшую под тяжестью дождевой воды пленку, подобрался к моему рюкзаку, но, взявшись за него, в нерешительности взглянул на меня.

– Знаете, я не привык копаться в чужих вещах…

– Это не чужие вещи, – с безразличием ответил я. – Аптечка принадлежит нам обоим.

– И все-таки будет лучше, если вы сами достанете ее.

– Как считаете нужным, – пожал я плечами.

Дождь не утихал. Журчали ручьи. По навесу безостановочно шлепали капли. Ночь была непроглядно-темной. Мошкара, похоже, не собиралась угомониться и продолжала атаковать нас. Мы как заведенные лупили себя по щекам.

– Не беспокоит? – заботливо спросил Крот, аккуратно посыпая порошком рану. – Вы не поверите, но, несмотря на всё, что мы с вами сегодня пережили, я испытываю огромное удовлетворение… Мы преодолели первую ступень. Мы приподнялись над житейской суетой. Мы стали, наверное, немножечко чище… Не шевелитесь, сейчас я забинтую… И еще, знаете, какое чувство не покидает меня? Мне все время кажется, что главный организатор Игры где-то рядом. Он видит нас, он знает, как нам трудно, он переживает за нас. Это очень умный и сильный человек. Он управляет нашими судьбами. Он дает нам испытания, он дает нам возможность пройти по самой опасной грани, и все-таки никогда не допустит гибели игроков.

– Вы делаете из него фигуру, едва ли не равную Богу, – заметил я.

Крот потуже затянул края бинта и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Возможно, вы правы. Ведь он действительно в какой-то степени играет роль Бога. Потому сейчас мы живем по его сценарию, преодолеваем испытания, им посланные, и полностью зависим от него.

– Сейчас вы договоритесь до того, что нам следует помолиться продюсеру.

Крот вздохнул, ничего не ответил и принялся сгребать в кучу прелые листья, чтобы мягче было спать. Я занялся костром. Нечего было и думать о том, чтобы поджечь мокрый хворост, лежащий на земле, и я срубил несколько нижних, относительно сухих тиковых веток, которые потом расщепил на тонкие лучины. Над костром, чтобы его не заливал дождь, я пристроил хвойный лапник. Пламя занималось вяло, за ним надо было все время следить, но без огня было бы совсем плохо.

Я выпил чашку бульона, который приготовил Крот, лег на ложе из листьев, поднял воротник насквозь промокшей и пропитанной болотной грязью куртки, скрестил на груди руки и поджал ноги к животу. В такой скрюченной позе я попытался сохранить скудное тепло, которое отдавало мое тело.

– Разбудите меня через пару часов, – сказал я. – Постарайтесь не уснуть, иначе загаснет костер.

Крот кивнул и боязливо посмотрел по сторонам.

– Дикие звери должны бояться огня, – успокаивая себя, произнес он. – Это заложено в них на уровне инстинкта… Скажите, а вы крепко спите?

– Из пушки не разбудишь, – ответил я и зевнул.

Крот подкинул в костер несколько лучинок.

– Вас не удивляет, – произнес он, желая продолжить разговор, потому как полная тишина угнетала его, – как радикально изменились наши с вами отношения? Еще утром мы готовы были кинуться друг на друга с кулаками, а теперь – мы союзники, и вы доверяете мне свой сон. И в этом тоже мне видится гениальный замысел Игры. Может быть, продюсер нарочно спутал пары?

– Зачем? – пробормотал я.

– Чтобы испытать в одной связке совершенно незнакомых людей, которые даже не успели подготовиться к общению. Согласитесь, это намного интереснее! Экстремальные условия могут породить необыкновенные, подчас неожиданные отношения между чужими людьми. Партнеры по Игре могут стать партнерами по бизнесу, единомышленниками по вере или политическим убеждениям. Между мужчиной и женщиной, которые доселе никогда не знали друг друга, может вспыхнуть страстная любовь, которая не угаснет с годами…

– Лобский, вы не могли бы дать мне поспать? – проворчал я.

– Да, да, конечно! Просто я неожиданно пришел к очень интересной мысли. На меня, знаете, как бы снизошло озарение. В испытаниях люди очищаются от мелочных и пустяковых мыслей и побуждений, которые просто душат нас в обыденной жизни. И тогда на первый план выходят главные, стержневые качества человека, и он с удивлением начинает замечать, что прежние заботы и обиды теперь кажутся смешными и наивными… Вот признайтесь, что вы не испытываете ко мне никаких отрицательных эмоций.

– Пока не испытываю. Но еще два слова, и я…

– Понял, понял, замолкаю. Просто, знаете, такая удивительная ночь. Я буду помнить ее как сон: дремучий лес, дождь, запах прелой земли…

Не только Крот, но и кровососущие твари донимали меня. Десятки хоботков, подобно медицинским иглам, вонзались в мои щеки, лоб, веки и начинали жадно выкачивать из меня кровь. Чесаться я уже не мог, мое лицо и без того полыхало и зудело. Пришлось наковырять рядом с собой сырой глины и намазать ею лицо. Омерзительная процедура! Глина засыхала и стягивала кожу. Мне казалось, что я превращаюсь в гипсовый бюст. В гипсовый бюст, снятый с пьедестала и брошенный в сырую канаву. Липкие прикосновения холода заставили меня скрючиться в позе зародыша. Я невольно подгребал к себе листья, как если бы это было одеяло. И все-таки сон одолевал меня. Мне казалось, что я куда-то проваливаюсь, и сотни голосов что-то невнятно бормочут, и я иду по лесу, и под моими ногами шуршат купюры; их так много, что они пружинят подо мной, а Крот идет за мной подобно собаке, на четвереньках, и заталкивает купюры за пазуху…

– …Кирилл! Кирилл, проснитесь!

Я с трудом вернулся в реальность, в непроглядную ночь, сырость, шум дождя. Крот, склонившись надо мной, тормошил меня. Слабые отблески костра освещали половину его лица, и я видел малиновое, просвечивающееся насквозь ухо и один широко раскрытый глаз.

– Кирилл! – шептал Крот. – Там кто-то идет…

Я приподнялся, смахнул с головы листья. Крот, движением руки призывая меня к тишине, раскрыл рот и замер. Некоторое время я ничего не слышал, кроме шума дождя да тихого потрескивания лучин в костре.

– Может, вам показалось? – спросил я, но Крот тотчас прижал ладонь к моим губам и поднял вверх палец. Он смотрел в темноту с таким нескрываемым ужасом, что мне стало не по себе. И тут я отчетливо услышал, как где-то рядом треснула ветка, затем зашелестела листва… Крот схватил меня за руку, словно это была винтовка. Несколько тягостных мгновений мы ждали невесть чего. Если к нам пожаловал какой-то хищный зверь, то не стоило слишком полагаться на костер. Я поискал рукой – нет ли поблизости какой-нибудь увесистой палки, и тотчас из мрака проступили призрачные очертания женской фигуры.

– Ирэн! – воскликнул я, немедленно вскакивая на ноги.

– Какая я тебе Ирэн…

Придерживая на груди края полиэтиленовой пленки, перед нами стояла Марго.

– Как вы нас, однако, напугали, – пробормотал Крот.

Несколько мгновений, пока отпускало напряжение, мы пялились друг на друга. Марго тряслась от холода. Пленка, в которую она закуталась как в плащ, во многих местах была порвана. Ее широкие модные брюки цвета хаки до колен были выпачканы в грязи. Голова девушки выглядела так, будто ею, как шваброй, мыли пол. В многочисленных спутанных косичках застряли веточки и листья.

– Что это с твоим лицом? – произнесла Марго, в изнеможении опускаясь перед костром на корточки. – Я думала, что свихнусь в этом дурацком лесу… – Она поднесла ладони к огню. – Какой тепленький огонечек! Как хорошо… А здесь много наших? Я весь день вообще ничего не ела, только курила, как дрессированная обезьяна. Дайте чего-нибудь скушать!

Крот все еще никак не мог прийти в себя. Он переводил полный недоумения взгляд с Марго на меня и обратно, будто ждал от меня какого-либо объяснения по поводу появления здесь этой особы. Я сам ничего не понимал. Почему Марго одна? Где ее напарник, водитель троллейбуса? Как она оказалась здесь, если ее маршрут пролегает как минимум в двадцати километрах от нас?

– Вы одна? – наконец, выдавил из себя Крот, озираясь по сторонам.

– Словно в ночи луна, – буркнула Марго, дрожащей рукой доставая из влажной пачки сигарету. – Я не знаю, куда мой водитель делся. Я приземлилась на дерево, часа два висела на нем, как колокольчик на шее козы, орала песни, но меня никто не нашел. Пришлось обрезать стропы… – Марго перевела взгляд на меня. – А что с твоим лицом? Где ты так вымазался?

Я подивился ее самообладанию. Выходит, Марго не нашла своего напарника и, коль у нее не было ни карты, ни компаса, пошла по лесу куда глаза глядят. Весь день она блуждала по дебрям, но вовсе не выглядела отчаявшейся и подавленной.

– Суп будешь? – спросил я у Марго.

– Я все буду! И суп, и второе, и третье. И хлеб тоже.

Я взглянул на Крота:

– Достаньте, пожалуйста, продукты!

Марго, млея от тепла костра, усмехнулась.

– Какая у вас тут кайфушка! На "вы" друг к другу. Общество приличных джентльменов… Интересно, этот дурацкий дождь закончится когда-нибудь?

Крот казался заторможенным. Он долго копошился в своем рюкзаке, перебирая пакетики. Я разжег примус, наполнил миску дождевой водой, скопившейся на пленке, и поставил ее на огонь.

– Кирилл! – сухо покашливая, произнес Крот. – Вас можно на секундочку?

Он смотрел на меня с каким-то тайным умыслом. Я подошел к нему. Крот молча взял меня под локоть и отвел в сторону.

– Вы верите словам этой девчонки? – тихо спросил он, кидая взгляды через мое плечо на сидящую у костра Марго.

– А что вас насторожило?

– Разве по ее виду скажешь, что она почти сутки провела в одиночку в незнакомом лесу?

– Да, – согласился я. – Держится она намного лучше, чем вы.

– Это потому, что она не одна! – яростно зашипел Крот, стреляя в спину Марго глазами.

– Эй! – крикнула Марго, не оборачиваясь. – Больше двух – говорят вслух!

– Ее напарник где-то рядом! – продолжал шипеть Крот, словно пробитая шина. – Они хотят вывести нас из Игры, как своих конкурентов. Эта девочка – троянская лошадка! Гоните ее в шею!

– По-моему, вы делаете поспешные выводы.

– Если вы не послушаете моего совета, то будет беда.

– Но что она может с нами сделать?

– Да что угодно! Подсыпать нам в чай отраву. Похитить компас. Или слопать все продукты. Обратили внимание? Она сразу потребовала еды, причем много!

– Это естественно, ведь она ничего не ела весь день.

– Но почему мы должны кормить ее за свой счет?

– Покормите ее за мой счет!

Мы вернулись к костру. Крот был очень недоволен мною и, не скрывая своих чувств, насупил брови.

– Как вам не стыдно шептаться за спиной у беззащитной девушки! – с укором произнесла Марго.

– Мы обсуждали один деликатный вопрос: куда положить тебя на ночь, – сказал я.

Крот кинул мне пакетик с супом. Я надорвал его край и высыпал порошок в кипящую воду.

– А что здесь деликатного? – пожала плечами Марго, отправляя окурок в огонь. – По-моему, будет разумно, если я лягу между вами. Девушкам нельзя простужаться.

– Между нами не получится, – не преминул заметить Крот. – Мы, девушка, по очереди дежурим, чтобы не допустить в наш лагерь незваных гостей.

– Ах, какая вкуснюшечка! – тоненьким голоском протянула Марго, принюхиваясь к миске с супом. Казалось, она не услышала того, что сказал ей Крот, потому как его слова интересовали ее намного меньше, чем еда. – Сюда бы еще зеленюшки и черного перца!

Крот нервничал и, поглядывая на Марго, играл молнией на рюкзаке. Ему не нравилось, что я так легкомысленно отнесся к появлению здесь Марго. Но как я мог отказать ей в помощи, не убедившись, что девушка лжет.

– Скажи, а почему ты решила идти именно в эту сторону? – спросил я, помешивая в миске ложкой.

– Я ничего не решала. Я пошла наобум. С самолета сбросили такую кодлу, что трудно никого не встретить. Скоро все будут друг другу на пятки наступать… Это куриный или грибной? Что-то он какой-то жиденький…

Марго хотелось думать и говорить только о еде. Она была похожа на беспризорную собачку, которая прибилась к людям, пристроилась у очага и, втягивая носом головокружительный запах еды, с нетерпением ждала, когда ей перепадет что-нибудь вкусненькое, чтобы утолить голод и здесь же уснуть со спокойной уверенностью, что она обрела хозяев. И ей даже в голову не приходило спрашивать нас, как мы собираемся распорядиться ею, и куда, по нашему мнению, мог запропаститься водитель троллейбуса. Эти и другие вопросы находились вне сферы ее интересов, заполненной лишь супом, костром да мною с Кротом. Наверное, Марго воспринимала нас приблизительно так же, как и парней, которые приглашали ее на виндсерфинг в Австралию.

– Неужели вы не заметили никаких следов вашего напарника? – спросил Крот. Он сел рядом с костром, напротив Марго, глядя на нее через огонь.

– Да какие там следы! – махнула рукой Марго, не сводя глаз с миски. – А сколько его надо варить? Пятнадцать минут? Может, уже готов?

– А где ваш рюкзак? – продолжал допрос Крот.

– Я его бросила. Какой толк таскать его, если в нем не было ничего полезного?

– Вы бросили свой рюкзак? – воскликнул Крот и со значением взглянул на меня, как бы желая сказать: "Обратите внимание на этот момент. Мои опасения подтверждаются". – Но как вы могли! Там ведь было всё необходимое для выживания!

Марго презрительно скривилась.

– Ага, всё необходимое! Хотела бы я посмотреть, как с моим рюкзаком будет выживать продюсер. Там была только вот эта пленка, бутылка с водой и какие-то тряпки. Хорошо, что я с собой зажигалку прихватила, а то б даже не покурила.

На сей раз я тоже взглянул на Марго с недоверием.

– Ты хочешь сказать, что в твоем рюкзаке не было примуса?

– Какой примус? О чем ты говоришь? Повторяю: пленка, бутылка с водой и тряпки, из которых можно разве что халаты для пациентов дурдома шить.

– Вы, девушка, что-то путаете, – отводя взгляд, произнес Крот. – В рюкзаке Кирилла, например, есть все необходимое: и примус, и аптечка, и альпинистское снаряжение…

– Да, правильно! Я еще в самолете ему сказала, что мне не дали веревку, – напомнила Марго. – Ой, ну хватит меня мучить! Давайте быстрее кушать!

Она сняла миску с примуса, поставила ее перед собой и, обжигаясь, начала работать ложкой.

– А хлеб где?

Крот поджал губы и сложил руки кренделем.

– Мне, конечно, приятно видеть ваш здоровый аппетит, – заявил он, – но дело в том, что запас продуктов, которым мы располагаем, рассчитан на двух человек.

– Понятно, жаба душит, – сделала вывод Марго, но, судя по ее виду, ничуть не обиделась на Крота. – Вы не переживайте сильно. Я как только найду своего вагоновожатого, так сразу от вас отчалю.

– Сделайте милость, отчальте завтра с рассветом, – поставил условие Крот. – Не забывайте, что это Игра на выживание, и мы с вами соперники.

– Ой-ой-ой, какие мы серьезные игроки! – с иронией произнесла Марго, облизывая ложку. – Боитесь, что я отберу у вас победу? Я, такая нежная и беззащитная, лишенная всего самого необходимого? – Она посмотрела на дно миски, затем перевела взгляд на меня. – Кто-то недавно говорил, что играет не ради денег, а ради женщины. Вот она, истинная цена мужских слов…

Лучше бы Марго съела еще что-нибудь, но помолчала. Крот погасил примус, сказав, что надо экономить бензин. Марго ответила ему, что утром компенсирует бензин дровами. Крот великодушно заявил, что будет вполне удовлетворен, если Марго приготовит завтрак на своих дровах лично себе. Марго отпарировала, что глубоко сочувствует Кроту, коль он получает удовлетворение лишь от экономии бензина.

Мне надоело слушать их перепалку, и я снова устроился под навесом, чтобы продолжить прерванный сон. Крота уже не беспокоило предстоящее дежурство. Он не стал допытываться у меня, боятся ли лесные хищники огня, и крепко ли я сплю. Казалось, что появление Марго беспокоит его намного больше, нежели какие-то звери. По-моему, он сгущал краски. Я не видел особых проблем, которые принесла бы с собой Марго. Но где ее клиент? Где водитель троллейбуса? Может, человек получил серьезное ранение при приземлении и нуждается в помощи. А Марго, проявив легкомыслие, махнула на него рукой и пошла куда глаза глядят, вместо того, чтобы шаг за шагом обыскать район приземления. Также не стоило переживать из-за продуктов. Насколько я понял, их запасы были крайне скудными. По всей видимости, организаторы Игры умышленно снабдили команды провиантом лишь на первые пару-тройку дней. В дальнейшем мы должны будем добывать еду самостоятельно. Так что Марго в этом смысле не наносила нам чувствительного ущерба. Уже засыпая, я подумал, что не буду поддерживать Крота в его стремлении избавиться от Марго. Пусть девчонка плетется за нами столько, сколько захочет. Эта любительница острых впечатлений помимо своей воли развеивала тягостные чувства, которые я испытывал, находясь наедине с Кротом.

Глава тринадцатая. Косоглазие

Крот разбудил меня около четырех часов утра. На этот раз я выбирался из сна мучительно долго, как пытается выбраться из засасывающего его болота обессилевший человек. Я балансировал на грани между сном и реальностью, где смешалась явь и игра моего заторможенного сознания. Крот ныл, что тоже до смерти хочет спать, и запас лучинок закончился, и проклятый дождь не прекращается, а мне так не хотелось выходить из теплого забытья, где была Ирэн, и я улавливал сиреневый запах геля, которым она мылась, и мы с ней объяснялись в любви, и я обнимал ее, прятал свое лицо в ее растрепанных волосах, и целовал ее в шею…

– Какие нежности, – сонно пробормотала она. – Лучше бы угостил девушку кофеём…

Тут я пришел в себя, открыл глаза, и увидел рядом с собой лицо Марго. Мы лежали с ней в обнимку, и я, кажется, целовал ее в полусне. Я вскочил и потряс головой, прогоняя остатки сна. Тьфу, какая нелепица! Всё смешалось в одну кучу – Марго, Ирэн, любовь… Мне было немного стыдно. Сон – коварная штучка. Он навязывает человеку странные роли и заставляет играть их с упоением.

Я приподнял палкой середину навеса, заставляя скопившуюся воду стекать тонкой струйкой, с наслаждением отмыл лицо от глины, да сполоснул плечи и грудь. Крот, улучив момент, шепнул мне на ухо:

– Постарайтесь не спускать с нее глаз. Мало ли что взбредет ей в голову…

Сказав это, он стал ходить кругами вокруг моего ложа, недовольным лицом показывая, что хочет спать, но не хочет ложиться рядом с Марго. Девушка то ли проявила сострадание к Кроту, то ли расхотела спать, и тоже встала. Обрадовавшись, что ему не придется делать нравственное усилие, Крот тотчас рухнул на листья, подложил под голову рюкзак и притих.

Я поручил Марго разжечь примус, а сам принялся рубить сухие сучья, чтобы потом нарезать из них лучины. Дождь утих, но на лес опустился сырой туман. Мне было зябко, и я тоже мечтал о кружке горячего кофе. Интересно, как пережила эту ночь Ирэн? Неужели Морфичев не остановился на ночлег? Я подкинул несколько сухих веточек в огонь. Костер, вспыхнув с новой силой, осветил лицо Марго. Я обратил внимание, что она пристально смотрит на меня, словно изучает выражение на моем лице и невольную мимику, которая отражала мысленный разговор с самим собой.

– Ты разожгла примус? – спросил я.

Я наполнил водой большую алюминиевую кружку и поставил ее на огонь. Марго, вооружившись пилочкой для ногтей, стала приводить в порядок ногти. Крот громко сопел во сне. Медленно светало, и из темноты проступал безликий и неподвижный строй деревьев.

– Разве это Морфичев? – спросила Марго, любуясь отшлифованным ноготком на указательном пальце.

Я знал, что она обязательно спросит об этом. Морфичева она не запомнила в лицо, но не могла не запомнить Крота после того, как я публично отказался играть с ним в паре. Но сейчас мы были вместе. Как это понимать?

– Перепутали пары, – ответил я, не желая слишком вдаваться в подробности.

– Может, и со мной что-то перепутали? – вслух подумала Марго. – Может, моего шофера просто забыли скинуть с самолета?

– Ты плохо его искала, – упрекнул я Марго.

– Я два часа подряд орала песни! – возразила она. – У меня даже горло охрипло… Да что ты меня совестишь? Что я должна была сделать? Я к нему нянькой не нанималась.

Ей не нравилось оправдываться передо мной. Она не привыкла чувствовать себя виноватой, и не собиралась отвечать за какого-то водителя троллейбуса, который на свое несчастье выбрал ее своим спасателем. Я видел, как Марго капризно нахмурилась, и на ее переносице появилась сердитая складка. Мне не составило большого труда представить, в каком тоне Марго разговаривает со своими родителями и преподавателями. Она всегда права, она не терпит нравоучений, она не выносит, когда ее пытаются в чем-либо переубедить… Но уже через минуту она забыла о моем упреке, лицо ее разгладилось, расслабилось, и Марго стала с интересом рассматривать бордовый лист в форме куриной лапы, из середины которого рос тонкий, как нить, стебелек, увешанный ядовито-желтыми бусинками.

– Какой странный цветок… Похож на детскую погремушку, правда?.. Слушай, я никогда не думала, что парашют раскрывается с таким грохотом! У меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

– Насчет грохота, ты, конечно, немного преувеличила, – ответил я, глядя, как закипает в кружке вода, и ее дно покрывается перламутровыми пузырьками. – Небольшой хлопок разве что…

– Ничего себе хлопок! – возразила Марго. – Так надо мной шарахнуло, будто снаряд разорвался!

Я не стал спорить с Марго. Если она уверена, что ее парашют раскрылся с артиллерийским грохотом, то пусть так оно и будет.

– Достань кофе и сахар, – попросил я, снимая с примуса кружку.

– А где у вас кофе и сахар?

– В рюкзаке под головой Лобского.

– Он мог бы догадаться, что мы захотим кофе, – проворчала Марго.

Приблизившись к спящему Кроту, она опустилась перед ним на корточки и стала осторожно раскрывать молнию на его рюкзаке. Крот сопел и кряхтел во сне. Марго от усердия высунула кончик языка и дышать перестала. Она почему-то напомнила мне воровку, промышляющую в спальном вагоне. Рука Крота, свисающая с рюкзака, мешала ей, и девушка бережно, как сапер неразорвавшуюся гранату, приподняла ее за обшлаг. Но едва она сдвинула бегунок молнии до упора и просунула руку внутрь рюкзака, как случилось непредвиденное. Я был уверен, что Крот спит крепко, но ошибся. Он вдруг раскрыл дурные, полные ужаса глаза, резво вскочил и с силой прижал рюкзак к своей груди.

– Ты что?! – закричал он, глядя на Марго так, будто она совершала смертный грех. – Ты что делаешь?! Ты как посмела?! Да я тебя… я… я…

От возмущения он не находил слов. Марго на всякий случай отодвинулась от него подальше и посмотрела на меня так, словно хотела сказать: "Что ж ты не предупредил, что он психический?" Я сам не ожидал такой бурной реакции от Крота.

– Успокойтесь! – сказал я ему, уверенный в том, что Кроту приснился дурной сон. – Мы хотели взять кофе и сахар.

– Кофе и сахар, кофе и сахар, – задыхаясь, повторил Крот. – Знаю я ваш кофе! Вы… вы… да какое вы имели право без спросу лезть в мой рюкзак! Я не позволяю себе прикасаться к вашим вещам, и требую от вас того же! Это просто верх бескультурья! Свинство! Самое настоящее свинство!

Марго с сочувствием взглянула на меня.

– И как ты с ним уживаешься?

Зря это она сказала. Крот повернул к ней перекошенное от злобы лицо.

– А вас, девушка, я попрошу покинуть наш лагерь. Уже рассвело! Ищите своего напарника, а нас оставьте в покое.

Марго скривила ротик и фыркнула:

– А я не знаю, куда идти.

– Это ваши проблемы.

– Ошибаетесь. Теперь это ваши проблемы тоже.

– Вы хотите, чтобы у вас начались большие неприятности? – мстительно проговорил Крот.

– Ой! – весело воскликнула Марго. – Неприятности! Интересно, можете ли вы придумать большую неприятность, чем общение с вами?

Крот едва не задохнулся от гнева. Я стал опасаться за его нервную систему.

– Лобский! – прикрикнул я. – Да успокойтесь же вы, в конце концов!

Я заметил, как при этих словах Марго вскинула голову и внимательно посмотрела на Крота, словно фамилия Лобского была ей знакома.

– Я не могу успокоиться! – отрезал Крот. – Потому что вы копались в моем рюкзаке!

– Да никто не покушался на ваш драгоценный рюкзак. Что вы устроили скандал на голом месте? Отдайте нам половину продуктов, и подобных недоразумений между нами не будет.

– Вы говорите "отдайте нам"? – встрепенулся Крот и, приоткрыв рот, обнажил свои воспаленные десна. – Значит, вы собираетесь взять эту… эту…

– Да, – ответил я, избавив Крота от необходимости мучительно подыскивать подходящее определение для Марго. – Пока она будет с нами.

– Ну, уж нет, – произнес Крот и так энергично покрутил головой, что его губы издали шлепающий звук. – Не дам я вам продукты. И не потому, что мне жалко. Я не хочу – слышите? – не хочу, чтобы вы прикормили ее, как собачонку.

– Пусть он подавится своим кофеём! – предложила мне Марго, с презрением глядя на Крота. – А я сейчас позвоню в службу сервиса, и нам сюда доставят и кофе, и козий сыр, и холодную баранину.

Я подумал, что Марго шутит, но она, в самом деле, извлекла из чехла, висящего на шее, мобильный телефон, включила его и, ожидая, пока он найдет сеть, с кривой ухмылкой уставилась на Крота.

– Что за бред? – пробормотал Крот. – Какая еще служба сервиса?

Трубка несколько раз пискнула, и дисплей погас. Маго разочарованно вздохнула:

– Роуминга нет. Жаль.

– А вы надеялись, что здесь телефон будет ловить? – хлопая глазами, спросил Крот. – Не принимайте меня за идиота. У вас же не спутниковая связь, в конце концов!

– Не спутниковая. Но у меня почти везде ловит. Я звонила в службу сервиса с Кирибати, Сейшел, Непала. Даже с острова Пасхи. Наверное, здесь просто низкое место. Надо подняться повыше.

По-моему, Кроту не очень понравилась идея Марго заказывать завтраки прямо в лагерь, несмотря на то, что поверить в ее осуществление было очень трудно. Он присел у своего рюкзака и стал выкладывать из него пакеты с концентратами.

– Вот! – говорил он, распаляя себя невиданной щедростью. – Вот… И вот еще! Это всё вам! Кушайте! Завтракайте! Кофе со сливками! Чай с бергамотом! Суп с мармеладом, черт вас подери! Всё съешьте! И соль тоже! И перец!

Марго, не церемонясь, подошла к раскиданным на земле продуктам, выбрала две пачки и, спрятав их за спиной, подошла ко мне.

– В какой руке?

– Надеюсь, вы будете довольны, – бормотал Крот, закидывая рюкзак за спину. Возможно, он уже пожалел о своем поступке, но давать задний ход было поздно – Марго держалась поблизости от раскиданных упаковок, и вряд ли бы так просто отдала бы их.

– Вы далеко собрались? – спросил я, видя, что Крот подбирает себе палку покрепче.

– Поищу ее напарника, – ответил он с непоколебимой решимостью. – Если даже он ранен, я его на себе принесу. Я даже заплачу ему, лишь бы он увел это милое создание отсюда. Я перед ним на колени встану…

– А вы знаете, где искать?

– Вот ее следы, – ответил Крот, тыкая палкой в землю. – Размер тридцать восьмой или тридцать седьмой, правая нога заметно косолапит. Ошибиться невозможно.

– Это у кого нога косолапит? – немедленно отреагировала Марго. – Это у вас, наверное, глаз заметно косоглазит.

– Я недолго, – бубнил Крот, поднимаясь по вязкому склону вверх. – Подождите меня немного…

– Что-то вы не слишком спешите к финишу, – заметил я.

– С такой обузой мы к нему вообще никогда не придем… Я найду ее напарника, вручу ее ему, и все будет хорошо. Всё встанет на свои места…

Он еще что-то невнятно бормотал, но я уже не мог разобрать ни слова. Вскоре Крот исчез из виду.

Глава четырнадцатая. Киса пришла

Марго высыпала в кружку кофе, размешала его и, пока оно остывало, принялась рассматривать свое лицо в маленьком зеркальце, вмонтированном в крышку мобильника.

– Зря он старается, – сказала она. – Не найдет он его.

– Почему ты так решила? – спросил я, на ощупь смазывая противоожоговой мазью укус на шее.

– Я искала этого водителя полночи и полдня.

– Может, ты действительно плохо искала?

– Может, и плохо, – сразу же сдалась Марго и подвела кайму губ огрызком косметического карандаша. – Мне, вообще-то, все равно, с кем идти. Лишь бы человек не был занудой и трусом…

Тут ее осенило. Она просветленными глазами взглянула на меня.

– Слушай, а давай вдвоем пойдем? Я не хуже твоего Лобского умею ногами передвигать. И еда у нас теперь есть. А Лобский пусть топает дальше с водителем.

– Я уже думал об этом, – признался я. – Но у меня нет карты.

– А где же она?

– Лобский сжег ее, даже не показав мне. Он боялся, что я оставлю его в лесу одного.

– Фу, какой подлый человек! – покачала головой Марго, пряча мобильник в футляр. – Теперь ты просто обязан его бросить! А что, на этой карте свет клином сошелся? Разве мы не сможем обойтись без нее?

– Без нее можем. А без компаса нет. Куда мы с тобой пойдем? Туда? – кивнул я в сторону. – Или туда, где болота? Или вслед за Лобским? Ты знаешь, где финиш?

Марго показалось, что я излишне сгущаю краски. Наверное, у нее в жизни еще никогда не было неразрешимых проблем.

– Мы поднимемся повыше, – стала объяснять Марго таким тоном, будто растолковывала туповатому ученику элементарную истину. – Я для надежности залезу на дерево и оттуда позвоню в службу сервиса. И у нас будут самые лучшие карты и компасы.

– Служба сервиса – это, конечно, палочка-выручалочка на все случаи жизни, – согласился я. – Но мы сейчас не на Кирибати, не на Пасхи, и даже не в Непале.

– Ну и что! – пожала плечами Марго и безапелляционно добавила: – Сотовая связь сейчас везде есть. Даже в самых отсталых районах России. Уж поверь моему опыту!

– А ты уверена, что мы в России?

– Конечно, – улыбаясь, ответила Марго и, чуть склонив голову, хитро взглянула на меня. – На Южном Урале.

Она дала мне понять, что помнит про записку, которую я нашел за зеркалом в самолете. Я не стал ее разубеждать и предложил сейчас же забраться на дерево. Марго, удивляя меня своей готовностью осуществить всё, что сама задумала, тотчас поплевала на ладони, подпрыгнула и ухватилась за нижний сук тикового дерева. Она поднималась вверх легко, без видимого усилия и страха, словно по пожарной лестнице, ловко перебирая руками и ногами. Вскоре она скрылась в густой кроне. Изредка до меня доносился треск мелких веток, да сыпалась на голову листва.

– Если дозвонишься, – громко сказал я, снимая с руки мокрый и грязный бинт, – то закажи какой-нибудь репеллент. Мошкара совсем обнаглела.

Рана выглядела скверно. Ее края отвернулись кнаружи, при надавливании сочилась сукровица, а кожа вокруг нее покрылась розовыми пятнами. Я промыл ее крепким раствором марганцовки.

Марго спустилась. Вид у нее был озадаченный.

– Странно, – сказала она, снимая через голову безрукавку и отряхивая ее. – Связи нет. Как же нам теперь быть?

– Ты что ж, вообще не можешь обойтись без телефона? – спросил я, протягивая Марго бинт.

– А зачем без него обходиться? – с удивлением спросила Марго. – Телефон – это удобно. Я всё делаю по телефону: заказываю билеты на самолет, машину к подъезду, пиццу на дом, стоматолога или еще какого-нибудь врача, узнаю программу в ночных клубах, меню в ресторанах, фильмы в кинотеатрах, о потерянных вещах, курсах валют и всякой другой лабуде. Без мобилы никак нельзя. Это мой верный дружочек, мой помощник и собеседник.

Она звучно поцеловала корпус мобильника и принялась перебинтовывать мне руку.

– Где это ты так?

– Крокодил укусил.

Марго улыбнулась.

– Ага, крокодил! Это ж каким обдолбанным надо быть, чтобы куст терновника или шиповника принять за крокодила!

– Я правду говорю.

– В нашей стране, если не ошибаюсь, крокодилы водятся только в зоопарках.

– А мы не в нашей стране.

– А в какой же еще? – Марго пожала плечами и, чтобы туже затянуть, взялась за кончик бинта зубами. – В другую страну так просто не улетишь, мне об этом рассказывать не надо. Где кастэмз сарвэй? Где рэджистрэйшн сэртификит?

– Таможня и паспортный контроль – это для нормальных людей. А мы ненормальные. Мы играем на выживание. У нас всё шиворот-навыворот.

– Если ты не лукавишь, то всё это мне очень даже нравится, – сказала Марго, любуясь тем, как она наложила повязку. – Такого у меня еще не было. Папик в обморок упадет, если узнает, что я была за границей нелегально… Когда я отдыхала в Таиланде, то ходила на шоу с крокодилами. Но там мне не понравилось. Зверюги какие-то вялые, и любой желающий за десять баксов мог сунуть им в пасть голову.

– Моему крокодилу тоже можно было сунуть в пасть голову, – заверил я. – Причем бесплатно… Ты расскажи, что сверху видно?

Идея оставить Крота и уйти с Марго терзала мой мозг, словно бормашина. Неужели всё упирается только в компас? Но компас – не проблема, я знал много способов определения сторон света. Я чувствовал себя… Нет, не так. Мне казалось, что расставаться с Кротом преждевременно, что я еще должен выпытать у него что-то очень важное для себя.

– Лес. Везде лес, – ответила Марго. – Только вот там, впереди, – она махнула рукой в ту сторону, куда ушел Крот, – торчат скалы. Не слишком высокие, кое-где покрытые деревьями. В общем, как за пляжем Мури на Раротонге.

– Ну да, как за пляжем Мури, я прекрасно себе это представляю, – кивнул я и почесал затылок. – Только одного не могу понять. Если твой папик такой щедрый, то почему он не отправил тебя в какой-нибудь цивилизованный экстремальный тур, чтобы тебе не пришлось месить грязь в мангровых болотах? Допустим, на джипах через саванну…

– Было! – махнула рукой Марго.

– Или на слонах через джунгли…

– Каталась!

– Тогда на воздушном шаре по Европе!

– Только не по Европе, а над странами Прибалтики, – поправила Марго. – Холодно и скучно… Всё скучно, что ты перечислил. Сначала вроде интересно, а потом такая тоска, что выть хочется.

– А здесь тебе нравится больше?

– Здесь в сто раз лучше. Правда, пока мало приключений.

Я рассматривал Марго с любопытством и даже с удовольствием. Ей мало приключений! Интересно, что бы она сейчас говорила, если бы перешла с нами Болото Вампиров. Когда эта романтика ей надоест, и она станет мечтать о пятизвездочном отеле с кондиционером и джакузи?

Как было и вчера, с рассветом дождь утих. Мы сняли пленку, отряхнули ее, и я затолкал ее в свой рюкзак. Марго с удовольствием выпила вторую кружку кофе, затем подогрела две порции фасоли с мясом и орехами по-гречески. Я не останавливал ее и не призывал к экономии. Как минимум через два дня, в каком бы составе мы ни продолжали наш путь, нам придется самим добывать еду. Но эта перспектива меня не слишком пугала. Только за сутки мы с Кротом встретили двух животных, мясом которых вполне можно было утолить голод: оленя и крокодила. А если поставить перед собой цель, идти тихо, незаметно, прислушиваться и присматриваться к следам, то можно рассчитывать на удачную охоту всякий раз, когда добыча будет нам необходима.

Мы позавтракали с хорошим аппетитом. Мне нравилось смотреть, как Марго уминает фасоль, энергично работая челюстями. Из-за своей необыкновенной прически и великого множества висящих на шее безделушек Марго напоминала молодую крашенную дикарку с какого-нибудь полинезийского острова, склонившейся над костью жареного бизона. Энергетика хлестала через край. Еды и приключений! Марго в жизни успела испытать многое. Оставшиеся удовольствия, способные вызывать у нее всплеск эмоций, наверняка можно было пересчитать по пальцам. Мне даже трудно было предположить, где она еще не была и чего не видела. Но что будет потом, когда Марго исчерпает все мыслимые и немыслимые предложения? Полетит в космос? Сегодня это уже возможно.

– А ты в космос не собираешься? – вроде как шутя спросил я.

Марго отрицательно покрутила головой и, не отрываясь от стаканчика с фасолью, сказала:

– Папик говорит, чтоб я сначала родила, а потом уже в космосе здоровье гробила.

Ого! Значит, космос уже стоит в очереди. Это хорошо. Пока еще есть цель, можно жить дальше.

Марго отставила от себя пустой стаканчик, сладко потянулась и посмотрела на склон.

– Нет его, – сказала она и с мольбой взглянула мне в глаза. – Ты же видишь – он сам не хочет к нам возвращаться. Потому что я его раздражаю. Я слишком много ем, слишком много пью, слишком часто попадаюсь ему на глаза…

– И слишком много говоришь, – оборвал я Марго.

– Давай уйдем! Придумай что-нибудь! Пожалуйста! Прошу тебя!

– А если Лобский не найдет твоего водителя?

– Тогда останется один. А почему тебя это беспокоит? Он ведь не раненый. У него руки и ноги целы. Кто он тебе, брат, друг? Ты переживаешь за здорового и крепкого мужика! А он, между прочим, хочет меня выгнать из вашей компании, и у него даже мысли не возникло, как я выживу в лесу одна!

– И всё-таки я хотел бы узнать, куда подевался водитель?

– Да он тоже меня бросил! – запальчиво ответила Марго, выбирая из косичек хвойные иголки и мелкий древесный мусор. – Пойми же ты! Здесь никто никому не обязан. Каждый сам решает, нужен ему спасатель или нет. Но разве есть дураки, которые захотят делиться выигрышем? Так задумана Игра: должен быть нравственный выбор. Мой водитель давно понял, что спасатель из меня никудышный, толку от меня мало, я лишь продукты перевожу. И пока я болталась на стропах и горланила песни, он тихонько свалил. Ну как? Я тебя убедила?

Я ничего не ответил, взял из остывшего костра щепотку угля, растер его в ладони и, как порошком, почистил им зубы. Марго пялилась на меня с нескрываемым восторгом. Я велел ей почистить песком ложки и кружки. Это занятие, по-моему, должно было доставить ей необыкновенное удовольствие. Пока любительница приключений в поисках песка разгребала листья, я походил вокруг лагеря, стараясь определить, откуда мы с Лобским пришли. Вскоре я наткнулся на кустарник со сломанными ветками, а под ним нашел след своего ботинка. Я воткнул в это место шест, который можно было бы увидеть из лагеря, и вернулся к Марго.

– Дай-ка мне свой мобильник! – попросил я.

– Ничего у тебя не получится, – сказала Марго, но все же сняла с шеи телефон и, как пращу, кинула его мне. Она думала, что я собираюсь звонить в службу сервиса.

Я снял с аппарата крышку и вынул из него аккумуляторную батарею. Марго, вытирая руки платком, подошла ко мне, с интересом наблюдая, как я беру из аптечки иголку для инъекций и отламываю у нее головку.

– Что ты задумал?

– Хочу сделать компас и определить направление, в каком меня вел Лобский.

– Компас?! – восторженно воскликнула Марго и даже подпрыгнула. – Молодец! Правильно!

Мне нужна была тонкая медная проволока с изоляцией. Для начала я обыскал свои карманы, затем рюкзак и, наконец, подошел к Марго. Я рассматривал ее грудь долго и очень внимательно.

– Что ты так на меня смотришь? – на всякий случай уточнила она и невольно тронула пуговицу на рубашке.

Замечательные у нее бусы, веревочки и кулончики. Много золота, много янтаря и агата. Но весь этот мусор в условиях выживания мало пригоден.

– Ну-ка, не шевелись! – приказал я и коснулся пальцем бус, сделанных из кусочков черного дерева. Резные негритянские головки были расположены парами и смотрели друг на друга, выпятив толстые губы, а между ними – тонкие, как спички перемычки, похожие на обглоданные косточки.

– Это я в Камеруне купила, – сказала Марго. – Нравится?

– Очень, – признался я и поскреб ногтем по "косточке". То, что надо! Каждая "косточка" была обмотана сверху кусочком лаченой медной проволоки. Я сковырнул ее кончик и стал осторожно разматывать.

– Ты варвар, – решила Марго.

– А с кем лучше, с варваром или с Лобским? – спросил я и, не дыша, поднял к глазам Марго бесценную проволочку. Ее концы я зачистил ножом и столь же бережно намотал спиралями на медицинскую иглу. Осталось подсоединить к концам проволоки батарейку и намагнитить иглу током.

Пока я занимался этим делом, Марго вылила остатки кипяченой воды во фляжку и тотчас, прильнув губами к ее горлышку, отпила как минимум половину.

– Жажда мучает? – спросил я.

– Да, после кофе всегда пить хочется.

– Набери полную флягу из лужи и брось в нее кристаллик марганцовки.

– Из лужи? – недоверчиво переспросила Марго и выразительно посмотрела на батарею мобильника, которую я сжимал в руке. Наверное, она хотела сказать, что вода из лужи не так вкусна, как ледяная пепси-кола, которую очень скоро нам доставят сотрудники службы сервиса. Но я кинул на девушку такой колкий взгляд, что она лишь молча кивнула и пошла искать чистую лужу.

Вот о чем я не подумал, когда решал, уйти нам с Марго или нет. На двоих с Кротом у нас был один примус и одна фляга для воды. Допустим, примус я оставлю Кроту без всякого сожаления. Разжечь костер для меня не проблема, и уж, тем более, приготовить на нем еду. Но как быть с флягой? Взять ее с собой? Трудно предсказать погоду, не видя неба из дремучего леса, но вполне может статься, что дождей больше не будет. Значит, Крот вряд ли найдет лужу или соберет воду пленкой, что мы до сих пор с успехом делали. Забирая флягу, я обрекал Крота на пытку жаждой. От этих мыслей мне вдруг нестерпимо захотелось пить. Я стал смотреть по сторонам, прикидывая, что бы приспособить под емкость для воды.

– У тебя с собой случайно нет полиэтиленового пакета? – спросил я.

– Вряд ли, – ответила Марго и, похлопав по многочисленным карманам на брюках, стала вынимать из них все содержимое. Я присутствовал при этом процессе, словно милиционер при досмотре личных вещей, но Марго меня совсем не стыдилась, даже когда положила рядом с пудреницей и записной книжкой розовый кондом в прозрачной упаковке.

– Молодец, что предпочитаешь безопасный секс! – похвалил я Марго, взял резинку и зачем-то посмотрел сквозь нее на свет. – Жертвуешь этой штукой ради нашего с тобой общего блага?

Марго, боясь неправильно истолковать мои слова, на всякий случай уточнила:

– Смотря что ты имеешь ввиду под нашим благом.

– А вот что…

Я вскрыл упаковку, вынул кондом и осторожно размотал его.

– Ну-ка, подай флягу!

– Ты хочешь налить в него воды? – догадалась Марго. – Но у него это… вкус банана.

– Вкус банана воду не испортит, – заверил я.

Марго стала лить воду тонкой струйкой. Кондом, покачиваясь, оттягивался, принимая форму огромной капли.

– И как мы это понесем? – спросила она.

– Найди в рюкзаке пару новых носков.

Марго достала носки, (две тысячи раз был прав Морфичев, когда велел мне купить пять пар!) сорвала с них ярлычок и собрала один из них в гармошку, как делают мамаши, чтобы легко надеть носок на непослушную ножку ребенка. Затем осторожно натянула его на резиновую тару. Я завязал горловину бечевкой. Получилась мягкая матерчатая фляжка, в которую запросто можно было влить два литра воды.

– И где ты этому научился? – уважительно сказала она, взвешивая импровизированную фляжку в руке.

– В Афгане, когда служил в отдельном батальоне спецназ, – ответил я. – Нам эти резинки с продпайком каждый месяц выдавали. По десять штук старшим офицерам, по двадцать младшим, и по сорок – рядовому составу. Женщин, сама понимаешь, в батальоне не было. И каждый использовал их в силу своей фантазии. Кто-то надувал и раскрашивал, как воздушные шарики. Кто-то делал отличные рогатки. Кто-то натягивал на ствол автомата, чтобы ни вода, ни песок не попадали. А я в них шароп хранил.

– Шароп? А что такое шароп?

– Что-то вроде самогонки из кишмиша… Ладно. Идти, так идти. Сгоняй-ка еще за водой! Надо и нам сделать приличный запас, и Лобскому полную флягу оставить.

Обрадовавшись, что все-таки уговорила меня уйти, Марго вприпрыжку побежала за водой. Я тем временем отсоединил проволочку от батареи и снял ее с иглы. Тот конец иглы, который был рядом с "минусом", должен будет показывать на север. Срезав кусочек коры, я придал ей форму пробки и насквозь проткнул иглой. Этот необыкновенный поплавок я опустил на поверхность воды, предварительно налив ее в алюминиевую миску. Поплавок тотчас пришел в движение, развернулся по своей оси и замер. Прекрасно! Стороны света определены. Остался пустяк – вычислить направление, по которому вел меня Крот.

Я расчистил от листьев небольшую площадку, поставил в середине миску с поплавком, обозначил стороны света и стал выкладывать из маленьких веточек шкалу градусов. В этот момент я услышал восторженный писк Марго.

– Ты только посмотри, какая прелесть! Ты только взгляни на это чудо! Ой, мамочка, я такую лапочку в жизни не видела!

Я выпрямился, взглянул на Марго, и мне показалось, что волосы на моей голове зашевелились от ужаса. Марго шла ко мне и несла маленького, размером с кошку, тигрёнка. Она держала зверька обеими руками за тельце, и малыш смешно растопырил лапы, выпустив коготки и демонстрируя нежные розовые подушечки. Его открытое брюшко отливало чистой белизной, шерстяной писюн стоял торчком, пушистый полосатый хвост раскачивался из стороны в сторону, а круглые желтые глаза с белым ободком, смотрели весело и озорно. Тигренок тихо урчал, возмущаясь по поводу столь фамильярного обращения к себе, и шевелил маленькими круглыми ушами.

– Марго, – сдавленным голосом произнес я, кидая очень нехорошие взгляды на кусты. – Ты с ума сошла… Немедленно оставь его! Ты соображаешь…

Но Марго, едва не целуя тигренка в мордочку, с умилением произнесла:

– Да что ты его боишься! Он такой миленький и совсем не кусается! Ты представляешь – он пил из нашей лужи воду! У него такой красненький язычок!

И она снова запищала от нежности и удовольствия. Я кинулся к ней, кричащим взглядом пронизывая тигренка. Марго несла бомбу с часовым механизмом, и я твердо знал, что время на исходе, что пошел отсчет последним секундам, а потом произойдет нечто ужасное. Я выхватил у нее из рук живую игрушку, и почувствовал в ладонях трепетное горячее тельце, и проступающие сквозь пушистую кожу ребрышки, и частое биение маленького сердца. Я их чувствовал, эти последние секунды… Я заметался, озираясь по сторонам, не зная, куда лучше эту бомбу кинуть, где она будет не так опасна для нас.

– Ну что ты делаешь! – обиженно воскликнула Марго. Она влюбилась в тигренка по уши. Котенок, действительно, был замечательным, но любовь Марго к нему была просто ничтожной и жалкой в сравнении с чудовищной любовью зверя, породившего это полосатое чудо на свет; и эта чудовищная любовь, подпитанная самым могучим животным инстинктом, была страшнее несущегося на нас локомотива, сорвавшейся с вершины лавины, смывающего всё на своем пути селевого потока…

Я опустил тигренка в кусты; он снова заурчал, хотел было побежать со мной и продолжить знакомство, но я уже схватил Марго под локоть и потащил от этого места прочь. Под ноги попался мой самодельный компас, и миска, расплескивая воду, полетела в сторону. Марго едва успела перепрыгнуть через рюкзак. Машинально прихватив по пути увесистую кривую палку, я толкнул Марго к широкому стволу дерева, прижался к ней и замер. Марго хотела возмутиться, но я зажал ей ладонью рот. Именно в это мгновение, с треском ломая кусты, к своему чаду выскочила тигрица.

Эта красивая кошка с прекрасным, отливающим золотом мехом, где на ржаво-желтом фоне отчетливо выделялись темные полосы, вызвала у меня и дичайший трепет, и восхищение одновременно. Может быть, страх вынудил меня значительно завысить оценки, но мне показалось, что еще никогда мне не приходилось видеть более крупных и мускулистых представителей кошачьих. Тигрица, повернув плоскую массивную голову в нашу сторону, сверкнула большими желтыми глазами с бурыми зрачками, отливающими фосфорическим светом, раскрыла страшную пасть и издала клокочущий рык, похожий на кашель. Я увидел ее мясистый язык, покрытый роговыми шипами. Марго, невольно прижимаясь ко мне, будто желая спрятаться у меня под курткой, едва слышно прошептала:

– Киса пришла…

"Киса" сделала совершенно неслышный шаг в нашу сторону, и оголила серповидные перламутровые когти. Намерения ее были просты и ясны, как день, но ни я, ни Марго не в силах были даже пошевелиться. Гибкое и сильное тело хищника, его грациозно-змеиные движения словно загипнотизировали нас. Инстинкт самосохранения вопил во мне во всю силу, но я понимал, что всякая попытка убежать от тигрицы или оказать ей сопротивление, не имея в руках крупнокалиберного пулемета, бессмысленны. Догнать нас она сможет одним прыжком; одного удара ее могучих лап будет достаточно, чтобы раздробить каждому из нас череп. А потом… Потом тигрица вонзит серповидные когти в грудь и с легкостью вскроет грудную клетку… То, что эта жуткая казнь неминуема, я почти не сомневался, хотя надеялся на чудо. Вопрос стоял только в том, кому первому из нас тигрица отмстит за своего котенка.

– О-о-ой, – дрожащим голосом прошептала Марго, когда хищник сделал второй шаг. Третий шаг тигрица не завершила, и ее мягкая шерстяная лапа с кинжальным блеском когтей зависла в воздухе. Из кустов, куда я положил котенка, раздалось нежное урчание. Малыш, играя с ветками, пятился, и вскоре из мешанины листьев показался его полосатый хвост. Усы мамаши вздрогнули, верхняя губа чуть приподнялась, оголяя мощные желтые клыки, и она повернула голову, чтобы взглянуть на своего отпрыска. Я глаза закрыл, дышать перестал и сотворил в уме молитву, умоляя Всевышнего отягчить желудок тигрицы непомерной сытостью, мышцы леностью, а сердце – гуманностью.

Глянув на нас еще раз, словно оценивая, насколько мы опасны для ее малыша, тигрица прищурилась, морда ее расслабилась. "Хрен с вами, живите!" – наверное, подумала она и изящно повернулась. Покачивая отвислым белым брюшком, она не спеша вернулась к котенку, на ходу лизнула его и на прощанье взмахнула хвостом, подняв в воздух охапку прелых листьев. Вскоре они оба исчезли в зарослях.

Мы еще долго стояли неподвижно, обнимая ствол дерева, не в силах пошевелиться или что-то сказать. Наконец, я стряхнул с себя оцепенение и нежно взял Марго за ухо.

– Ты взрослая девушка, – назидательно произнес я, дергая мочку словно колокольчик при входе в чужой дом. – И должна понимать, что нельзя в диком лесу трогать детенышей тигров, львов, пантер и прочих животных. Ибо они могут больно укусить!

– Ай! Ухо оторвешь! – жалобно произнесла Марго. – Откуда я знала, что рядом тигрица бродит!

– Об этом нетрудно было догадаться! Ты же умная девушка, в космос собираешься…

– А в Индонезии мне давали играться с львенком, и ничего!

– Я тебе сейчас такую Индонезию покажу! – вспылил я, так и не почувствовав в интонации Марго раскаянья. Я поднял с земли тугой носок с раздутым кондомом и, желая продемонстрировать всю глубину своего негодования, замахнулся на Марго. Девушка немедленно обратилась в бегство. Взбежав на середину склона, она остановилась, присела и сунула в рот сигарету.

– Не сердись! – крикнула она. – Я больше не буду.

И все же я не сразу успокоился. Только чудо спасло нас от гибели. Мы с Марго выжили вопреки обстоятельствам. И это уже была не Игра, это была суровая реальность. Однако организатор Игры мог бы подумать о безопасности участников. Где это видано, чтобы безоружных, незащищенных людей сбросили в дремучий лес, где царят дикие законы джунглей. Я принял бы как должное какой-нибудь очень правдоподобный розыгрыш или инсценировку. Но разъяренная тигрица не была гениальным фокусом, и нас с ней не разделяло бронированное стекло. Как тогда это понимать? Продюсер, закрыв глаза, надеется на авось, что все участники шоу останутся живы и невредимы, а непредвиденные трудности и опасности лишь придадут Игре динамизм и драматизм? Но толку от этого драматизма, если зрители не увидят эту совершенно ошеломляющую сцену с тигрицей. Оператора ведь рядом не было. Кстати, а почему нас, в самом деле, не снимают?

Я убрал резиновую тару, посуду и пакеты с концентратами в рюкзак. Примус и флягу с водой я положил на землю рядом с потухшим костром, и состроил над ними пирамиду из палок, которыми подпирал пленку. Даже издали Крот должен был обратить внимание на эту конструкцию. Затем я опять склонился над площадкой, где наметил палочками стороны света и шкалу градусов. Теперь я знал, в каком направлении вел меня Крот: почти на север, если быть более точным – курсом на 6 градусов. Где-то там, далеко, находился финиш, та точка, в которой рано или поздно сойдутся все участники Игры, и где нас ждет великий, всемогущий и коварный продюсер с заветным чемоданчиком в руке. Но я уже не мечтал снять призовой фонд и тем самым удовлетворить свое тщеславие на глазах у Ирэн. Желание мести улеглось и стало казаться мелочным и постыдным. Кроме того, поиски Морфичева, а потом водителя отняли уйму времени, и догнать идущие впереди команды вряд ли было возможно. Пусть деньги достанутся Ирэн или Акулову, словом, тому, кто отправился в это путешествие ради них. А я уже был счастлив оттого, что сбежал от Крота, общение с которым угнетало меня сильнее, чем назойливая мошкара.

Глава пятнадцатая. Марго спорить не любит

Марго болтала без умолку. Я редко видел людей, которые были бы способны задать такое огромное количество вопросов за одну минуту. У меня складывалось ощущение, что она вламывается ко мне в душу так же, как последний пассажир в переполненный автобус: работает локтями, головой, бьет кулаком в чужие зады и спины, «граждане, ну еще на одного человечка, ну еще на полчеловечка!»

– А где ты работаешь? В маленькой фирме? А что значит, в маленькой? Мой папик оставляет мне тоже относительно маленькую фирму по продаже алтайской древесины. Так в ней четыреста человек… У тебя какое образование? Педагогическое? Никогда бы не подумала! А почему ты в школе не работаешь? Мастер спорта по альпинизму – это, наверное, круто. Мне кажется, всех альпинистов надо поделить на две категории: на тех, кто сорвался и погиб, и на мастеров спорта. Третьих попросту быть не может…

Я шел впереди Марго, удерживая направление по намеченным ориентирам. Лес постепенно открывал свои страшные и непредсказуемые стороны. Он был полон опасностей, которые подстерегали нас на каждом шагу, и я чувствовал их, словно сапер, идущий по минному полю. Нервы мои были напряжены, слух обострен, взгляд безостановочно скользил по мохнатым стволам пальм, широким, словно разделочные доски, листьям фикусов, поднимался к небу по исполинским батангорам и путался в хаосе воздушных корней баньянов. Я видел омерзительных змей, которые перетекали с ветки на ветку, уподобляясь тягучему тесту; замечал притаившихся среди густой листвы лангуров – худосочных обезьян с мелкой, недоброй рожицей и кроваво-красной оскаленной пастью; из-под моих ног, шурша щетинистыми лапками, убегали пауки всех цветов и оттенков и чешуйчатые, ядовито-оранжевые ящерицы. Я старался не заострять внимание Марго на всем этом буйстве животного мира. Вряд ли это сделало бы ее прогулку более безопасной, но гарантированно отравило бы ей настроение. А вот этого мне не хотелось. Марго разительно отличалась от брюзжащего и постоянно жалующегося на жизнь Крота, и ее бесшабашный оптимизм и подростковое отсутствие страха благотворно влияли на меня. С ней я душевно отдыхал, и даже ее дотошные вопросы не раздражали меня. За те полчаса, которые мы взбирались по склону, она успела выпытать у меня огромное количество информации: о моем одиночном переходе через сельву, о детективном агентстве, о преступниках, которых я разоблачил, о моей любимой еде, фильме, книге и киноактрисе. Круг ее вопросов сужался; Марго хотела ненавязчиво выпытать у меня то, что ее интересовало более всего. Она была наблюдательна и, по-моему, обладала неплохой памятью. Конечно, она не забыла о нашем разговоре в самолете, и как я отговаривал Ирэн прыгать, и как минувшей ночью принял Марго за Ирэн. Она с трудом скрывала разгорающееся в ней любопытство. Я был для Марго источником интереснейшей интриги, душераздирающей любовной истории, подробности которой она считала своим долгом вынюхать.

– Двум мужикам скучно тащиться по лесу, – не то вопрошающе, не то утверждающе сказала Марго. – И вообще, без женщин мужчины склонны к деградации. Они начинают ругаться, перестают следить за собой и, в конце концов, становятся слабыми и беспомощными.

– Ты бы об этом Лобскому сказала.

– Лобский – исключение из правил. Он женоненавистник.

– С чего ты взяла, что он женоненавистник?

– Я это чувствую. Интересно, у него есть жена?

– У меня, например, тоже нет жены, – возразил я. – Но к женоненавистникам себя не причисляю.

– Заметно, – кивнула Марго.

– Что именно заметно? – уточнил я. – Что не женоненавистник, или что нет жены?

– На месте организатора Игры, – ушла от ответа Марго, – я бы сложила пары исключительно из женщин и мужчин. И с условием, что они прежде не встречались. Представляешь, какие букеты чувств мы имели бы на финише, какие яркие любовные пары!

Она провоцировала меня, ввязывая в разговор об Ирэн. Я добровольно сел на этот крючок.

– С чего ты взяла, что обязательно получатся любовные пары?

Марго посмотрела на меня с недоверием. Она считала, что ее мысль даже нельзя ставить под сомнение.

– А как иначе? Мужчина и женщина несколько дней отрезаны от окружающего мира. Они вынуждены вместе есть, охотиться, умываться и спать. Они преодолевают одни и те же трудности. Они живут одними проблемами. При этом мужчина мобилизуется и проявляет свои лучшие качества. А женщина – свои. Игра – это идеальные условия для того, чтобы зародилась любовь.

Ее слова словно плетью по ребрам огрели меня. Я мысленно признался, что уже думал об этом и рисовал в своем воображении детальные картины того, как Ирэн и Морфичев едят, охотятся и спят.

– Если мне женщина не нравится, – сухо ответил я, – ты хоть на Луну отправь меня вместе с ней – никакой любви не получится.

– А почему ты так уверенно об этом говоришь? Тебя уже когда-то отправляли на Луну?

– Нет, не отправляли. А потому нельзя ни доказать мою правоту, ни опровергнуть.

Марго искоса взглянула на меня и улыбнулась, будто хотела сказать: ну-ну, посмотрим. Потом ее взгляд упал на мое плечо. Она протянула руку и сняла с моей куртки фиолетовый цветок с длинными колючими усами.

– Люди могут годами думать, что любят друг друга, – сказала она. Понюхала цветок, скривилась и кинула его под ноги. – Потому что жизнь в городе, в комфортных квартирах не заставляет людей раскрываться до конца. Но вот вдруг наступает момент, и происходит что-то особенное, редкое, из ряда вон выходящее, и люди выходят за рамки привычного поведения. И тут у них открываются глаза. "Как я могла любить этого жалкого труса?" "Как я мог любить эту безмозглую курицу?"

– И у тебя открывались глаза?

– Ухаживал за мной один молодой человек, – произнесла Марго, задыхаясь от быстрой ходьбы и своей словоохотливости. Она остановилась, чтобы перевести дух. – Долго ухаживал. Обычно мы встречались в его "БМВ", да в ресторанах. Он очень храбро вел себя на дорогах – подрезал машины, сигналил и громко орал на водителей "запоров" и "жигулей", заставляя их притормаживать, съезжать на обочину. И в ресторанах он был очень отважным. Подзовет к себе мальчишку-официанта и давай его распекать: почему туфли плохо почищены, почему вино не с той руки разливает, почему долго пришлось ждать горячего… Очень любил в магазинах спрашивать сертификаты. Зайдет в какой-нибудь жалкий продмаг, положит живот на прилавок и начнет по полной программе: где лицензия, где договора с поставщиками, где сертификат подлинности. Не ленился, мог часами скандалить и ждать, когда ему принесут ту или иную бумажку. Или приходит в какой-нибудь косметический салон на педикюр, разваливается в кресле, раскидывает босые ноги и любуется, как девушка, склонившись над его ногами, подпиливает ему ногти и срезает мозоли. И обязательно делает ей замечание: "Что-то вы плохо стараетесь! Ну-ка помассируйте как следует между вторым и третьим пальцем!" Я думала, что он хоть и склочный, зато ничего не боится в жизни и стоит на ногах крепко, как дуб. И сейчас бы так думала, если бы знала его только по ресторанам и косметическим салонам.

– Но однажды на него напали хулиганы, – предположил я.

– Нет. Всё было проще. Однажды ограбили его квартиру. Вынесли телевизор, видак… Словом, какую-то бытовую технику. И я увидела моего героя другим. Он неделю плакал навзрыд! Скажи мне кто-нибудь об этом, я бы ни за что не поверила, если бы не увидела это собственными глазами. Он при мне ходил по квартире в одних трусах, не брился, пил водку, кричал визгливым голосом и плакал. Целую неделю его лицо было мокрым от слез и соплей. Особенно меня поразил его голос: тонкий и высокий, как у бабы.

– Ты его пожалела?

– Я пожалела, что воры так мало вынесли… Пойдем, я уже отдышалась.

– И с той поры его ухаживания ты уже не принимаешь? – спросил я, поддерживая эту малоинтересную мне тему ради того, чтобы Марго перестала выпытывать у меня про Ирэн.

– Я не принимаю. Но вот моему папику этот тип очень нравится. Мой папик – человек практичный. Он оценивает людей только по их способности зарабатывать деньги… Но к чему я все это тебе говорю? Эта Игра многим откроет глаза, многое поставит с ног на голову. Так что, не надо зарекаться.

Эта белка с косичками учила меня жизни! Она говорила со мной менторским тоном, как человек бывалый, знающий все тонкости житейских передряг. Я сделал вид, что не понял ее намеков на мои с Ирэн отношения.

– Да, ты права, – задумчиво произнес я. – Игра открыла глаза Лобскому. Он вряд ли мог ожидать, что я оставлю его.

– Какие же эти мошки настырные! – вдруг раздраженно сказала Марго и шлепнула себе по щеке. – Тупые и настырные! Вот зациклились они на моем лице, и ничего другого видеть не хотят!

Марго, безусловно, была права в одном: Игра поможет лучше узнать друг друга. Я уже твердо знал, что Марго не выносит чьего-либо мнения, если оно идет вразрез с ее собственным. Если она была в чем-либо убеждена, то это убеждение было для нее истиной. И спорить с ней было бесполезным делом.

Глава шестнадцатая. Дырка в черепе

Лес менялся прямо на глазах. Он становился все более редким, и всё чаще нам попадались открытые прогалины с высокой сочной травой и редкими пальмами с короткими и пузатыми, похожими на ананас, стволами. Я впервые после приземления увидел небо и солнце, и услышал щебет птиц.

Марго, развивая свою теорию о предопределенности высоких чувств между мужчиной и женщиной, помещенных в экстремальные условия, бодро шагала рядом со мной, заставляя меня всякий раз убирать с ее пути усаженные шипами ветви пальм, словно раскрывать перед ней многочисленные двери. Но делал я это вовсе не ради этических норм. Марго, что мне очень нравилось, не играла со мной в поддавки, любыми способами вынуждая меня ухаживать за ней. Мне казалось, что она вообще не видела эти колючие пальмовые ветви, способные оставить глубокие шрамы на лице, как, собственно, не замечала ни змей, ни пауков. Она была настолько поглощена разговором, настолько увлеклась процессом вовлечения меня в свою веру, что перестала воспринимать окружающий ее мир. Если бы не я, шипованные ветки безжалостно хлестали бы Марго по лицу, царапая щеки и лоб.

– …я вообще предпочитаю никогда не доверять первому чувству, какое вызывает у меня незнакомый человек, – говорила она, глядя на меня и стремительно сближаясь со стволом дерева-гиганта сала. Я едва успел притянуть к себе за руку, иначе было не миновать столкновения. – Бывает, увидишь какого-нибудь красавца – улыбка, губы, глаза. Ах! За сердце хватаешься. А проходит время, и крутишь носом: выпендрёжник, любит только себя, жадный, мелочный… И становится стыдно. А я не люблю, когда мне стыдно. Я терпеть не могу угрызений совести! И потому я взяла себе за правило: не делать поспешных выводов о человеке, какое бы сильное впечатление он на меня не произвел.

– А как же Лобский? По-моему, ты уже сделала о нем поспешный вывод.

– А я давно его знаю! – сделала неожиданное заявление Марго, хотя, как мне показалось, она тотчас пожалела об этом. – Точнее, не я, а мой папик.

– Твой отец знает Лобского? Надо же, как мир тесен!

– Не то, чтобы знает, – принялась корректировать свои же слова Марго. – Но была у них одна неприятная встреча… Как-то папик вел в США переговоры о совместном строительстве на Алтае бумажно-целлюлозного комбината, и американцы пригласили для консультации по экологическим вопросам Лобского…

– А с какой стати американцев консультировал Лобский? – удивился я.

Марго уже откровенно сожалела о том, что проболталась.

– Я не хотела бы… Понимаешь, папик просил меня не распространяться об этом… – мучительно подыскивала она слова. – В общем, когда-то давно Лобский руководил секретным институтом ядерных технологий. Он находился где-то там, на Алтае, его уже давно закрыли… И американцы почему-то решили, что никто лучше Лобского не знает, насколько Алтай загрязнен радиоактивными отходами. Вот и пригласили его в качестве консультанта. А тот – рад стараться! – наговорил американцам про запредельную радиоактивность алтайской древесины. Переговоры, разумеется, сорвались, хотя продукция моего папика идет на экспорт во все страны Европы, а там ее проверяют по десять раз. Папик очень переживал, он говорил, что Лобский гадит соотечественникам от зависти, потому как ничем другим заработать не может…

– Неужели только в роли консультанта он заработал на роскошный "мерседес"?

Марго пожала плечами.

– Не знаю, откуда он взял деньги. Папик пытался разнюхать об этом типе побольше, но в биографии Лобского оказалось столько белых пятен! А вообще, он хоть и сволочь, но несчастная сволочь. От него ведь сбежала жена. И ни с кем-нибудь, а со студентом университета Дружбы народов. И умотала с ним в какую-то далекую страну. А студент за несколько лет сделал себе головокружительную карьеру, и стал премьер-министром. Так что, бывшая супруженция Лобского теперь вторая леди государства. Представляешь, какой это удар по самолюбию Лобского? Вот он и бесится от злости и гадит всем подряд.

– Лобский, наверное, узнал тебя?

– Как он может меня узнать? Он меня ни разу не видел, и фамилию мою не знает. Если, конечно, ты не скажешь ему, кто мой папик…

Я хотел ответить, что скорее лангуры растрезвонят о папике Марго, нежели я хоть словом обмолвлюсь о нем, как вдруг увидел то, что заставило меня замереть на месте. В каких-нибудь десяти шагах от нас, верхом на стволе поваленного дерева сидел Крот. Он сидел к нам спиной, ссутулившись, как дремлющий на дрожках извозчик. Рюкзак за его плечами напоминал горб. Крот не шевелился. У меня на мгновение появилась надежда, что мы сможем незаметно скрыться, но Марго, по-прежнему не замечая ничего вокруг, продолжала громко щебетать и идти вперед. Я с опозданием схватил ее за руку, когда Крот уже повернулся к нам вполоборота.

– Хорошо, что вы не стали ждать и пошли за мной, – сказал он каким-то странным голосом. – Идите сюда, я покажу вам нечто любопытное.

Марго скривилась так, как если бы разжевала горькую пилюлю, и посмотрела на меня с укором, словно хотела сказать: что ж ты, старый воробей, на мякине попался? Мне хотелось выть от досады. Откуда он здесь взялся? Ведь Крот пошел к месту приземления Марго, а это совсем в другой стороне. Судьба-злодейка столкнула нас нос к носу в огромном лесу, где шансы на встречу были ничтожны.

Словно пленные, мы с Марго приблизились к Кроту.

– Не нравится мне эта штука, – произнес он, подняв голову и взглянув на нас.

Я не сразу понял, о чем он говорит, пока не посмотрел ему под ноги. На земле лежало помятое колесо с широкой шиной, покрытой полосами продольных протекторов. Втулка была выбита, и на ее месте зияла рваная дыра. Я хотел бы ошибиться, но это явно было колесо от самолета.

– Что это? – спросила Марго, постукивая кончиком кроссовки по тугой шине.

– А вы, Кирилл, знаете, что это такое? – спросил Крот. Вид у него был очень серьезный.

Я посмотрел по сторонам и сразу же увидел покореженный кусок дюраля, лежащий недалеко от нас. От недоброго предчувствия мне стало не по себе.

– Мало ли… – неуверенно произнес я. – Мало ли откуда оно могло свалиться.

Я присел перед колесом на корточки и стал внимательно его рассматривать. Крот встал с дерева, на котором сидел, и подошел к его основанию.

– Обратите внимание, – сказал он. – Это свежая крона, листья на ней еще не успели завянуть. И ее срезало от основного ствола, как ножом. Вопрос: чем ее срезало?

Вывод, к которому подводил нас Лобский, был слишком страшным, и я стал крутить колесо, изучая его со всех сторон, выискивая какие-нибудь детали, царапины, следы, лишь бы возразить: нет, ты ошибаешься, у тебя слишком богатая фантазия.

– А в чем, собственно, дело? – спросила Марго, опускаясь на корточки рядом со мной.

Крот не преминул ее поддеть:

– Если у вас, девушка, не хватает ума понять, в чем дело, то хотя бы не демонстрируйте свой недостаток.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал я и зачем-то посмотрел наверх, словно там могла находиться некая механика, от которой бы отвалилось это колесо.

– А вам птичка на плечо накакала, – сказала Марго Кроту, тыча пальчиком в его куртку.

– Вот вам и ответ на вопрос, куда подевался водитель, – сказал мне Крот, делая вид, что не услышал слов Марго, хотя и заметно покраснел. – Он не успел выпрыгнуть…

– Вы отдаете отчет своим словам? Колесо само по себе еще ничего не доказывает.

– Боюсь, что мы скоро найдем другие, более веские, доказательства, – мрачным голосом ответил Крот.

Мы говорили с ним недомолвками, старательно избегая слова "катастрофа", словно боялись, что неправильно поняли друг друга. Марго же в этом отношении не испытывала никаких затруднений.

– Вы думаете, что наш самолет грохнулся? – весело воскликнула она, и от этих слов Крота даже передернуло. – Не смешите меня! Что ж вы, мужики, такие доверчивые?

Теперь мы с Кротом могли говорить открытым текстом.

– А как, по-вашему, попало в дремучий лес колесо от самолета? – не без сарказма произнес Крот, глядя на Марго с высокомерием ученого, который вынужден был вести унизительный для него спор с тупым, малограмотным человеком. – Его сюда приволокли туристы? Или, может быть, прикатилось само?

Ирэн, мило улыбаясь, смотрела на Крота как на роскошное пирожное, которое ей было позволено съесть.

– Нет, – ответила она, склоняя голову то на одну сторону, то на другую. – Конечно, оно не прикатилось сюда само.

– Вы осмотрели вокруг? – спросил я Крота.

– Мне стало нехорошо, и я решил дождаться вас.

– Хотите, я дам вам маленькую таблеточку, от которой вам станет хорошо-хорошо? – предложила Марго.

– Кирилл, пожалуйста, – сквозь зубы процедил Крот, – повлияйте как-нибудь на вашу… на вашу, так сказать, подопечную.

Я не хотел думать о том, что это колесо именно от нашего самолета, что он упал спустя всего несколько минут, как я из него выпрыгнул. Мало того, что это событие само по себе было ужасным. Оно ломало все наши планы и низводило до пустоты мои чувства, симпатии и антипатии. Что мне теперь Крот с его занудством? Что мне Ирэн с ее победой? Что Марго со своим подростковым максимализмом? Игра закончена, она потеряла смысл. Теперь надо совершать другие поступки…

Марго села на колесо, посмотрела на Крота, потом на меня, потом снова на Крота.

– Что ж вы, мужики, такие запуганные и легковерные? Вас же предупреждали, что в Игре будет много неожиданных сюрпризов и розыгрышей. И эта штука (она похлопала ладонью по шине) – и есть тот самый розыгрыш. Давайте пошарим по кустам! И мы найдем оператора с камерой, который снимает ваши испуганные физиономии крупным планом.

И я, и Крот невольно посмотрели по сторонам. Если в кустах, действительно, сидел оператор, то замаскировался он очень хорошо.

– Возможно, она права, – сказал я.

Лицо Крота перекосилось.

– Кирилл, не слишком ли могущественным должен быть продюсер, чтобы ради нашего короткого испуга и смятения угробить целый воздушный лайнер?

– А где вы видите лайнер? Пока мы имеем только колесо.

– Что ж, – произнес Крот с таким видом, словно угрожал мне скорой расправой. – Давайте поищем. Я очень, очень хочу, чтобы ваша… э-э-э… чтобы наша молодая леди оказалась права.

Мы быстро нашли дерево, точнее, его ствол, с которого была срезана крона. Место среза находилось достаточно высоко от земли, и все же можно было увидеть, что оно свежее, и на нем отсутствуют следы топора или пилы. Крот заострил на этом мое внимание:

– Край неровный. Это говорит о том, что дерево было именно сломано. Если исключить версию с самолетом, то я затрудняюсь сказать, каким инструментом можно сломать такой мощный ствол. – Он перевел взгляд на Марго. – Может быть, вы знаете?

Марго не ответила, посчитав это унижением своего достоинства. Она лишь фыркнула и решительно направилась к срезанной кроне. Она правильно выбрала вектор поиска. Если самолет, в самом деле, падал, то падал именно в этом направлении. Я последовал за Марго. Крот на всякий случай отстал. Наверное, он щадил свои нервы, предоставляя Марго возможность первой увидеть жуткое зрелище.

Я не стал гадать, кто был ближе к истине – Крот или Марго. Конечно, игры подобного масштаба и размаха еще не было в нашей стране, и нам, в самом деле, надо быть готовым к самым неожиданным поворотам, ловушкам, западням и розыгрышам. Но дело в том, что самолет, к сожалению, мог упасть вопреки сценарию продюсера.

Не прошли мы и сотни метров, как снова увидели срезанные кроны исполинских деревьев. На сей раз их было не меньше десятка. Свежие, полные сочной зелени, они либо лежали на земле, представляя собой труднопроходимое препятствие, либо висели над нашими головами, застряв в ветках деревьев. Сделав еще несколько шагов, Марго остановилась, задрала голову и, как мне показалось, потянулась к нависающей над землей мощной ветке. Тут на нее, словно нож гигантской гильотины, поехал какой-то тяжелый серый предмет. Он с треском ломал ветки и срывал листву, и птицы, населявшие дерево, вдруг хором и на все лады закричали и вспорхнули со своих веток. Я был рядом с Марго и успел притянуть ее к себе. "Гильотина" с тяжелым грохотом вонзилась в землю. Некоторое время сверху еще сыпались ветки и листья.

– Гениально! – произнесла Марго, быстро оправившись после испуга, и стряхнула с головы мусор.

Я подошел к предмету, который едва не проломил голову Марго, очистил его от веток и провел по нему рукой. Это была крайняя часть, конец самолетного крыла с обломком элерона.

Крот подбежал к нам. Он тяжело и часто дышал, будто его мучила лихорадка. Глаза его горели.

– Ну? – дрожащим голосом спросил он и ударил ладонью по крылу. Оно загудело, словно барабан. – Что вы скажете по этому поводу?

– Когда я была в Чехии, в Замке Страха, – сказала Марго, продолжая улыбаться, – то мне на голову падали окровавленные челюсти, отрезанные уши и пальцы. Но – вы представляете? – я так и не поверила, что там расчленяли людей. И правильно сделала, что не поверила… Кстати, я могу достать вам очень эффективное чешское средство от облысения. Причем, совершенно бесплатно. Запишите номер моего телефона…

И она назвала несколько цифр. Крот яростно сплюнул, повернулся ко мне, и я почувствовал на себе его пытливый взгляд. Он ждал, когда я выскажу свое мнение.

– Что вы от меня хотите? – с раздражением сказал я. – Пойдемте дальше! – И добавил для Марго: – Только не надо ничего трогать руками!

Заросли становились все более густыми. Тонкие, усеянные шипами лианы опутывали деревья подобно колючей проволоке. Мне пришлось взяться за мачете и прорубать проход. Крот теперь следовал за мной, а Марго плелась в конце. Повсюду, куда не кинь взгляд, лежали на земле, висели, запутавшись, в лианах и на ветвях большие и маленькие куски покореженного металла. Я уже безоговорочно верил в то, что здесь потерпел катастрофу самолет. Не знаю, тот ли, на котором мы летели, или какой-нибудь другой, но это был именно самолет, и произошло это недавно. "Какое счастье, что Ирэн успела выпрыгнуть, – думал я, ужасаясь этим мыслям. – Какое счастье…"

– Наверное, пилоты сбились с курса из-за непогоды! – громко и возбужденно говорил Крот. – Или в самолет ударила молния… Нам надо немедленно сообщить об этом спасателям! Как вы думаете, Кирилл, есть шансы, что кто-нибудь остался жив?

Я молчал, отчаянно размахивая мачете. Время от времени лезвие со звоном ударяло в металл. Всё вокруг нас было засыпано обломками.

– Ну? Что вы, голубушка, теперь скажете про Замок Страха? – горланил Крот. Он в душе ликовал, что оказался прав. – Тонкая работа, правда? Ничего подобного не снилось даже Дэвиду Копперфилду! На площади в добрый гектар раскидать обломки самолета. Это вам не ёлку игрушками украсить. Здесь, без сна и отдыха, трудилось никак не меньше сотни рабочих… А посмотрите, как правдоподобно они нарезали и скрутили в трубочки куски самолетной обшивки! Ювелирная работа, не правда ли?..

– Лобский, перестаньте! – прорычал я. – И без вас на душе тошно!

– Мне уже давно тошно, – всё же отозвался Крот. – А вашей кукле всё нипочем. Для нее жизнь – сплошная игра, нескончаемое шоу…

– А за куклу можно и по физиономии схлопотать! – предупредила Марго.

Я широко замахнулся, полоснул по зарослям остро отточенным лезвием, и едва не свалился с обрыва. Сделал шаг назад и на всякий случай ухватился за бамбуковый ствол. Лес вплотную подступал к крутому обрыву, из глубин которого доносился рев реки. Марго и Крот осторожно приблизились к краю.

– Осторожнее! – крикнул я. – Может обвалиться.

Несколько минут в полном молчании мы смотрели вниз. В узкой расщелине, сдавленной каменными стенами, застрял самолет. Точнее, от него осталась всего лишь задняя часть фюзеляжа с килем и стабилизатором. Ни крыльев, ни шасси не было. Этот ужасный обломок напоминал гигантскую обезглавленную рыбину, выброшенную на камни и наполовину склеванную птицами. Рампа была немного опущена, и между ней и корпусом зияла жуткая черная щель, похожая на смертельную рану, и казалось странным, что оттуда не вывалились внутренности. Почти во всех иллюминаторах были выбиты стекла, из рваного края фюзеляжа, словно реберные кости, торчали погнутые, изуродованные шпангоуты, трубы и обрывки проводов.

Первым нарушил молчание Крот. Он повернулся к Марго, долго сверлил ее взглядом и, наконец, едко спросил:

– Что вы теперь скажете?

– Бутафория, – спокойно ответила Марго. – Фанерный макет фюзеляжа. Грубая подделка.

Крот, хлопая глазами от возмущения, повернулся ко мне. Я не знал, что сказать, но версия Марго показалась мне уж слишком оптимистичной.

– Сомневаюсь, что это бутафория, – произнес я.

– Больше всего я боялся этого, – пробормотал Крот и перекрестился. – Мои худшие опасения оправдались… Но что же мы стоим? Надо что-то делать! Надо куда-то бежать!

Я скинул с плеч рюкзак, раскрыл его и вынул оттуда веревку.

– Для начала надо выяснить, не остался ли там кто-то в живых, – сказал я.

– Правильно! – поддержала Марго. – А заодно выяснить, есть ли там мертвые. И тогда мы узнаем наверняка, Игра это или нет.

Крот встрепенулся и суровым взглядом одарил Марго.

– Как вам не стыдно! Вы же кощунствуете!

– Да что вы меня всё время совестите?! – крикнула Марго. – Что вы одергиваете меня каждую секунду?! Уж не вам говорить о совести! Забыли, как хотели бросить меня одну в этом лесу?

– Марго! – прикрикнул я. – Прекрати!

– Нет-нет! – взмахнув рукой, ответил Крот. Он стремительно покрывался пунцовыми пятнами. – Пусть девушка выговорится! Она упрекает меня в том, что я хотел ее бросить. Да! Я и сейчас хочу держаться от вас подальше. И знаете почему? Потому что меня настораживает ваше неудержимое стремление убедить нас в том, что это всё розыгрыш. С чего бы это, а? Может быть, вам что-то известно о катастрофе? Может быть, вы каким-то боком причастны к ней? Отвечайте!

Он надвигался на Марго, как бык на тореадора. Я, не желая вмешиваться в эту перепалку, поскорее привязал конец веревки к дереву, натянул на себя страховочную обвязку и пристегнул к коушу "восьмерку". Сбросил веревку вниз. Ее конец немного не достал до самолета.

– Да! – подбоченившись и выставив ногу вперед, заявила Марго. – Я к этому причастна! Я его подбила переносным зенитным комплексом. Он у меня до сих пор в штанах спрятан. Хотите посмотреть?

И Марго плавным движением, словно исполняла стриптиз, расстегнула верхнюю пуговичку на брюках.

– Кирилл, обратите внимание, как она издевается над нами! – попытался найти у меня защиту Крот.

– Честно говоря, вы мне оба немного надоели, – признался я, пропуская виток веревки через "восьмерку".

– Может, вы возьмете с собой аптечку? – заволновался Крот, когда я подошел к краю обрыва и встал к нему спиной. – Вдруг понадобится оказать кому-нибудь медицинскую помощь?

– По-моему, это вам давно надо оказать медицинскую помощь! – отозвалась с другой стороны Марго.

Они вяло переругивались, а я стал спускаться, упираясь ногами в стену. Вскоре рев реки заглушил голоса Марго и Крота. Мои подошвы расшатывали мелкие камешки, они падали вниз и с глухим стуком ударялись об обшивку самолета. Я быстрыми движениями травил веревку, пропуская ее через "восьмерку", и с нетерпением поглядывая на страшный обломок самолета, который с каждым мгновением становился все ближе. Наконец, вся веревка вышла. Я висел в каких-нибудь двух метрах над фюзеляжем, который, словно гигантский клин, застрял между стен расщелины. До меня донесся звонкий голос Марго. Она что-то кричала сверху, но громогласная река заглушала ее слова.

То, что находилось подо мной, не было бутафорией. У меня не осталось сомнений в том, что это был именно наш самолет. По-видимому, он начал разрушаться еще над лесом, задевая крыльями и шасси макушки деревьев. Потом он рухнул в ущелье, его передняя часть, скорее всего, обломилась и упала в реку. Оставшийся фрагмент фюзеляжа вместе со стабилизатором и килем застрял в расщелине. Я не видел каких-либо следов пожара. В некоторых иллюминаторах даже уцелели стекла. У меня появилась слабая надежда найти уцелевших пассажиров внутри фюзеляжа. Но как туда забраться? Как назло, длина веревки оказалась недостаточной.

Оттолкнувшись ногами, я качнулся маятником, пролетел над фюзеляжем из конца в конец, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки жизни, и вдруг мой взгляд наткнулся на тело человека. Я видел его всего мгновение, и мне показалось, что человек прячется от меня, забившись в узкое пространство между фюзеляжем и стеной. Меня понесло в другую сторону, я сделал несколько прыжков по стене, разгоняя себя, и снова оттолкнулся обеими ногами. Это было похоже на тарзанку; я летел рядом со стеной, и ветер свистел в моих ушах. Вот я снова увидел совсем близко стабилизатор с планкой триммера, сорванной с одного шарнира, а под ней – человека. На этот раз я рассмотрел его получше. Он лежал в какой-то странной позе, уткнувшись лицом в щель между обшивкой самолета и стеной, причем его ноги были выше головы, а руки раскинуты в стороны. Одна его рука от локтя и ниже была перебинтована и, как мне показалось, к ней не очень умело была прилажена шина – так делают при переломах. Я узнал человека по лысине: это был один из спасателей, тренер по спортивному ориентированию.

Веревка пошла в обратную сторону. Я остановил раскачивание. А что если отстегнуть карабин и прыгнуть на фюзеляж? Два метра – не Бог весть какая большая высота. Когда мне надо будет выбраться из ущелья, я доберусь к нижнему концу веревки по стене – на ней полно трещин и "полочек", за которые можно зацепиться пальцами.

Не думая о последствиях, я отстегнулся и прыгнул вниз. От удара тяжелых ботинок фюзеляж загудел, словно барабан. Мне показалось, что он дрогнул подо мной и даже чуть просел. Я побежал к стабилизатору. Каждый мой шаг отзывался гулом, идущим из недр фюзеляжа. Серебристая обшивка была гладкой и мокрой, и я старался бежать строго посредине, чтобы не скатиться с покатых боков. Ухватившись рукой за край киля, похожий на огромный акулий плавник, я осторожно ступил на треснутый стабилизатор. Маленькое крыло прогнулось под моей тяжестью. Я сделал еще шаг. Раздался негромкий треск. Казалось, что это какое-то животное предупреждает меня об опасности. Я опустился на колени, на четвереньках добрался до края и, свесив голову, посмотрел вниз. Лысый лежал совсем рядом. Еще немного, и я бы смог дотянуться до него рукой.

– Эй! – крикнул я. – Ты живой? Тренер! Ты меня слышишь?

Стабилизатор со страшным скрипом раскачивался подо мной. Ухватившись за его края, я свесился еще сильнее, пытаясь увидеть лицо несчастного… О, господи! Что я вижу! На загорелой лысине, между темечком и лбом, чернело пулевое отверстие. Под ним загустела капля крови. Эту страшную отметину я не мог спутать ни с чем другим.

Внезапно опора стала уходить из-под меня. Мне показалось, что в животе у меня стало пусто. Раздался жуткий скрип, похожий на стоны и стенания огромный толпы. Фюзеляж, словно подводная лодка при погружении, пошел вниз. Край стабилизатора начал со скрежетом царапать стену. Казалось, умирающий самолет, агонизируя, пытался остановить падение в пропасть. Корёжась, металл крошил и стирал в пыль камень. Не раздумывая, я прыгнул на стену и схватился руками за колючий куст, вросший в камни. Фюзеляж, будто только и ждал, когда я уйду с его спины, сразу ухнул вниз, обдирая свое израненное тело о камни, высекая искры с белым дымом, упал в реку, подняв тучу брызг; мощное течение тотчас поставило его вертикально, но фюзеляж – расчлененный, изуродованный – столбом повалился в воду, сверкая в солнечных лучах белым брюшком, и его потащило куда-то, по узкой скальной расщелине.

Я висел на руках над ревущей рекой. Чахлый куст, за который я держался, хоть и сопротивлялся отчаянно, но все же не мог совладать с моим весом. Он трещал, словно молил о пощаде, его корни, которые несколько лет с великим трудом пробивали себе путь в камне, рвались как веревки, и я чувствовал, что мне отпущено совсем мало времени. Я подтянул ноги, стараясь найти опору, какую-нибудь крохотную полочку, но, как назло, стена в этом месте была почти идеально гладкой, и мои ноги соскальзывали с ее поверхности. Я подтянулся. Мне на лицо посыпались мелкие камешки и влажные комки земли. Вот перед самыми глазами узкая горизонтальная расщелина. Я только успел вставить в нее пальцы, как куст с корнями вырвался. Я повис на одной руке, и жизнь моя сосредоточилась на кончиках пальцев. Отшвырнув растение, которое спасло мне жизнь, я стал пристраивать вторую руку. Ладонь скользила по скале, ощупывая ее поверхность так, как слепой ищет брошенную ему монету, которая звякнула о пол где-то рядом. Мои пальцы зацепились за выступ. Очень маленький выступ, едва ощутимая неровность. Река ревела подо мной, будто свора голодных хищников, которые, задрав оскаленные пасти, смотрели на меня и ждали, когда я сорвусь. Высота и близость смерти пытались парализовать мою волю. Я касался мокрым лбом шероховатой поверхности стены и молил о спасении. Если я упаду, то не выживу. Течение протащит меня по своим каменным внутренностям, как через вращающиеся жернова. Если мое тело и всплывет на поверхность, то оно уже будет мертвым. Глупая, нелепая смерть! Я прикусил губу, болью заставляя себя собраться силами. В метре над головой – карниз. Очень удобный, на него можно встать ногами и выпрямиться в полный рост. Но дотянуться рукой невозможно. Подпрыгнуть?

Я несколько раз глубоко вздохнул, резким движением подтянулся и на мгновение разжал пальцы, чтобы перенести руки выше. Ухватиться за карниз удалось только одной рукой, и то пальцы едва не сорвались. Меня прошибло холодным потом. Мать честная, как же страшно! Ладони вспотели, стали скользкими. Не делая резких движений, я подтянулся, закинул на карниз колено. Руки и ноги дрожали, словно сквозь меня пропускали ток. Но главное, что я живой, я слышу грохот реки под собой, я ощущаю лицом прохладную водяную пыль, я чувствую, как молотом колотится в груди сердце. Расставив руки в стороны, я приставными шагами пошел по карнизу к веревке. Поднял лицо. Где-то высоко, среди лохматых кустов торчали две головы. Крот и Марго следили за мной.

Я добрался до веревки, немедленно пристегнул к ней жумар, потуже затянул предохранительное кольцо карабина, и лишь после этого расслабился. Несколько минут, закрыв глаза, я висел на веревке, упираясь в стену ногами. Что я видел? Перебинтованного тренера с дыркой во лбу. Странное сочетание ранений – сломанная рука и пробитая пулей голова. Надо полагать, несчастный тренер получил ранения в разное время и при разных обстоятельствах. Руку он мог сломать во время крушения самолета. Кто-то наложил шину и перебинтовал ее. А потом кто-то выстрелил ему в голову… Труп спасателя стоял перед моими глазами. Странная поза – голова внизу, ноги вверху. Он не мог принять такую позу, будучи живым. В такой уродливой и неестественной позе может застыть лишь мертвое тело, подобное тряпичной кукле. Его перетащили по фюзеляжу к килю и затолкали под стабилизатор? Вряд ли. Я бы увидел следы крови на обшивке. Как же он туда попал?

Я открыл глаза, посмотрел наверх и сразу понял: тренера сбросили сверху. С того места, где над обрывом дугой склонилось растрепанная пальма. Это чуть правее, в шагах двадцати от Марго и Крота…

Марго что-то крикнула. Слов не разобрать, но тонкий, пронзительный голос слышен отчетливо. Эхо заметалось в узком пространстве среди стен… Как же скверно на душе! Что-то болит там, саднит, мучает. Хочется разорвать грудную клетку и вырывать этот комок ноющих нервов. А почему скверно на душе? Да потому, что из головы не выходит пистолет Морфичева. Он столько раз говорил мне про него, но ни разу не объяснил, зачем он ему нужен. Теперь мне понятно. Почему я не догадался об этом сразу? С его помощью Морфичев начал устранять конкурентов. Жуть. В голове не укладывается. Узнать бы только, где в это время была Ирэн. Стояла рядом и смотрела, как Морфичев целит в голову раненому тренеру? Нет, это абсурд. Кто угодно, но только не Ирэн может по своей воле присутствовать при казни невинного человека. Морфичев мог сделать это скрытно от нее. Он мог ее связать, ударить…

Мою фантазию понесло так лихо, что я даже головой потряс, как бы желая вытряхнуть из нее эти безумные мысли. Я не должен делать поспешных выводов. Потому что я еще ничего не знаю. Я видел убитого выстрелом в голову тренера. И всё. Точка. Что произошло здесь в недавнем прошлом – тайна за семью печатями. Отношения, которые сложились между Морфичевым и Ирэн, покрыты мраком… Эх, сюда бы сейчас Марго. Она бы нашла десятки доказательств того, что останки фюзеляжа – это бутафория, а труп сделан из каучука и воска, и все эти "страшилки" – всего лишь дорогостоящая декорация, и коль я поверил в катастрофу и убийство, значит, организатор Игры достиг своей цели… Наверное, моя фантазия пожалела психику и немедленно нарисовала в моем воображении веселую картину с хэппи-эндом: я поднимаюсь наверх в удрученном настроении, и тут из кустов появляется съемочная бригада, все весело похлопывают меня по плечу, смеются и удивляются, как это я мог поверить в такую чепуху, а затем к нам присоединяется лысый тренер, и мы все пьем шампанское…

Как я хотел этого чуда! Но вероятность его была ничтожна. Ничтожна, и все же… Я взялся за жумар и поднял его по веревке вверх. Клацнула лапка зажимного замка. Я перенес всю тяжесть своего тела на жумар и поднялся на метр… И все же, нельзя полностью исключать, что это розыгрыш. Я не прикасался к трупу, не чувствовал холод мертвого тела, и потому не могу с уверенностью сказать, что это не чучело. Да и фюзеляж повел себя как-то странно. Он стал падать именно в тот момент, когда я попытался приблизиться к телу как можно ближе. Будто кто-то следил за мной и в определенный момент рванул рычаг рубильника, который привел сложный механизм в действие… Но что это за Игра, если я едва не погиб?.. Вот-вот, не погиб! Не погиб же, ёлки-моталки!

Как только я не изворачивался, споря с самим собой, лишь бы развести подальше труп с пулей в голове и Ирэн! Я должен, должен увидеть ее как можно скорее!

– Ну что?! – в один голос крикнули Марго и Крот, как только я выбрался на край обрыва. – Почему так долго? Зачем ты сбросил самолет? Видел кого-нибудь?

– Я его не сбрасывал, он сам упал, – ответил я, сматывая веревку в бухту.

– Но хоть кто-нибудь жив остался? – выпалил Крот, хватая меня за рукав.

– Никого там не было, – ответил я. – Ни живых, ни мертвых.

– Что и требовалось доказать, – с удовлетворением подытожила Марго.

Глава семнадцатая. Третья записка

Заложив руки за спину, Крот прохаживался вдоль обрыва, стараясь, однако, держаться от его края на безопасном расстоянии.

– И все-таки, мы должны что-то предпринять, – говорил он. – Если это розыгрыш, то пусть надо мной потом смеются. Пусть народ потешается и показывает нам меня пальцем. Я тоже буду смеяться над своей доверчивостью и наивностью. Пусть это будет потом. А сейчас я намерен сообщить о катастрофе организаторам Игры. И чем скорее, тем лучше. Может быть, кто-то еще остался жив!

Марго лежала на траве, подложив руку под голову, и играла в тетрис. Ее палец ловко нажимал на клавиши мобильника, и на голубом дисплее, как снежинки, сыпались всевозможные фигурки. Мобильник пищал, урчал, хрюкал и свистел. Я сидел на другой стороне полянки, подпирая спиной ствол пальмы.

– И как это вы собираетесь сделать? – спросил я.

– Как, как! – передразнил меня Крот, словно я задал глупый вопрос, но надолго замолчал, раздумывая: а в самом деле, как связаться с организаторами?

– Если вы рассчитываете на мой телефон, – не отрываясь от игры, произнесла Марго, – то делаете это напрасно… Ах, не туда влепила!

Крот остановился и посмотрел на Марго таким взглядом, словно он был капитаном тонущего судна, а девушка – балластом.

– Сделаем так, – решительно сказал он. – Мы дадим вам запас еды, компас и отправим в ближайший населенный пункт. Оттуда вы свяжетесь с властями…

– Ага, – певуче ответила Марго. – Уже бегу! Уже танком продираюсь сквозь заросли, и звери в ужасе разбегаются в стороны…

– Вы посмотрите, как она со мной разговаривает! – воскликнул Крот, призывая меня в свидетели, и всплеснул руками. – Да я же вдвое старше вас, девушка!

– Уж не хотите ли вы записаться ко мне в папочки? – продолжая играть, спросила Марго.

Кроту стало не хватать воздуха от возмущения.

– Да будь я твоим отцом, – суровым голосом произнес он, – то я бы…

– Знаю, знаю! – перебила его Марго. – Все это мы уже слышали! Вы бы сначала задрали мне юбку. Потом сняли бы с меня трусы. Потом расстегнули бы свой ремень…

Крот ждал от меня поддержки, но я ничем не мог ему помочь, кроме как вступить в спор и тем самым прервать красноречие Марго.

– Я не согласен с вами, Лобский. Марго нельзя отправлять одну через лес. Она не дойдет. И мы будем иметь еще один труп.

Я, конечно, проболтался, и Крот тотчас отреагировал на мои слова.

– Почему вы сказали "еще один"? – с подозрением спросил он. – Разве уже…

– А вы надеетесь, что после такой катастрофы выжили все пассажиры? – ответил я, старательно исправляя ситуацию. – Не надо себя обманывать! Если это настоящая авиакатастрофа, то жертв может быть десятки.

– Вы правы, вы правы, – забормотал Крот, кивая. – Но почему вы считаете, что девушка не сможет дойти до ближайшего населенного пункта? Она выносливая, спортивная, смелая…

– Золотые слова! – поддержала Марго. – Но почему бы вам самому не пойти? Раз вы убеждены, что это настоящая катастрофа, то вам и карты в руки! Мы разрешим вам забрать с собой компас. Вперед!

Кроту очень не понравился ход мыслей Марго, тем более, что я не возразил ей.

– Мы с Кириллом должны дойти до финиша, чтобы сообщить всем о катастрофе, – ответил Крот. – Только мы сможем сделать это быстро, не отвлекаясь на всякие дурацкие игрушки. И не забывайте! – Он повысил голос. – Не забывайте, что вы участвуете в Игре в роли спасателя! Вот и выполняйте свои прямые обязанности!

Крот находил все новые и новые аргументы в пользу того, чтобы отправить Марго. Конечно, все они были адресованы мне, так как Крот прекрасно понимал, что сам никогда не сможет убедить Марго, но в моих силах повлиять на девушку. Я же вовсе не думал о том, послушается меня Марго или нет. Я вел свою игру и был озабочен только тем, чтобы преждевременно не поднимать шума. Во что бы то ни стало, я должен был повидаться с Ирэн и убедиться, что с ней все в порядке, и у нее есть железное алиби в отношении убийства тренера. А потом можно ставить на уши местные власти, вызывать полицию и спасателей.

– Ну, так что, Кирилл? – обратил на меня свой взгляд Крот. – Почему вы молчите? Скажите ей! Пусть встает и идет!

Марго оторвалась от игры и тоже вопросительно посмотрела на меня. Я поднялся на ноги, подхватил свой рюкзак и закинул его за плечи.

– Марго одна не пойдет, – повторил я. – Вы, Лобский, отказываетесь идти. Значит, пойду я.

– Вы что, спятили?! – воскликнул Крот, не ожидавший от меня такого решения. – Вы хотите оставить меня вместе с этим маленьким чудовищем?

– И не мечтайте! – презрительно фыркнула Марго. – Я с вами не останусь. Я пойду с Кириллом. А вы топайте к финишу!

– Неплохая идея! – поддержал я Марго.

Крот явно не ожидал от меня такого предательства. Он замолчал, нахмурился и некоторое время молча прохаживался по полянке. Он не мог подыскать веских аргументов, чтобы возразить мне, ибо загнал себя в западню. Коль он сам минуту назад убеждал меня, что Марго без особых проблем дойдет до населенного пункта в одиночку, то почему сам не способен сделать это?

– Я не настолько вынослив и здоров, чтобы отправиться в такой рискованный путь, – наконец, произнес он.

– Вы просто хотите от меня избавиться! – сказала Марго Кроту. – И потому делаете вид, что верите в катастрофу. Я вас сразу раскусила. Вы хитрый жук. К тому же еще завистник и неудачник!

Вот чего Марго не умела, так это держать язык за зубами и следить за своей речью. После таких слов на месте Крота я бы точно сиганул вниз с обрыва. Крот заметно покраснел. Недоумение и обида переполнили его настолько, что он раскрыл рот, широко распахнул глаза и развел руки в стороны. Застыв в такой позе, он смотрел на Марго, как мне могло показаться, с мольбой о пощаде. Мне даже стало жалко его. Назови Марго его дистрофиком, и Крот лишь недоуменно пожал бы плечами, да тотчас забыл бы об оскорблении, потому как был человеком достаточно упитанным. Но эти два слова – "завистник" и "неудачник" – попали точно в цель. Значит, Крот знал, что это правда.

Я подошел к Марго, взял ее за руку, заставив подняться, и отвел в сторону.

– Ну всё, всё, не убивай! Больше не буду, – на всякий случай покаялась она.

– Ты говорила, что твой отец как-то звонил продюсеру, – негромко, чтобы не услышал Крот, сказал я.

– Не только звонил, но и деньги перевел на счет Игры.

– Наверняка у отца остался номер его телефона. Так ведь?

– Может остался, – пожала плечами Марго. – А тебе зачем?

– Как только твой мобильник найдет сеть, надо будет позвонить продюсеру и рассказать о самолете.

– Ты все-таки продолжаешь сомневаться?

– Это надо сделать для очистки совести.

– Сделаем, – равнодушно ответила Марго. – Нет проблем. Если связь будет, позвоню… Но ты все же расскажи, что там видел?

– Да я ведь уже рассказал!

– Да ладно юлить, – усмехнулась Марго. – У тебя же на лице все написано.

– Ну, раз было написано, то чего спрашиваешь?

Когда мы вернулись, Крот торопливо заталкивал в карман куртки компас. Усердно избегая смотреть на Марго, он сказал мне:

– Нам надо поторопиться, Кирилл.

Я согласился с ним, хотя мы торопились по разным причинам: он стремился к финишу, чтобы сообщить организаторам о самолете, а я – чтобы на подступах к финишу встретить Ирэн. Крот взвалил на спину рюкзак, поднял воротник куртки, дабы защитить себя от мошки, и попросил у меня мачете. На сей раз он решил идти первым и прокладывать в зарослях новый путь. Он вел себя так, словно Марго с нами не было. Должно быть, он решил взять ее измором, показав высший класс пешеходной ходьбы. Не дожидаясь, когда Марго застегнет курточку и перешнурует кроссовки, Крот ринулся на заросли, словно буденовец на шеренги белогвардейцев. Он хоть и отчаянно махал мачете, но удары получались слабыми и часто попадали мимо цели. В конце концов, он запутался в лианах и быстро выдохся.

– Давайте я вас сменю! – предложил я.

– Нет-нет! Я ничуть не устал.

Он снова принялся размахивать мачете. Мы с Марго терпеливо ждали, когда он упадет от усталости, и его место займу я. Крот не только плохо орудовал мачете, но и неумело выбирал путь. Вместо того, чтобы искать естественные проходы и обходить слишком густые заросли, он упрямо пёр прямо. Наконец, Марго надоело смотреть на то, как наш вожак превращает кусты в силос. Она взяла меня за руку.

– Давай обойдем. Немного левее есть нормальная тропа.

Мы пошли в обход, прислушиваясь к натужному кряхтенью и аханью. Опять нам стали попадаться обломки самолета. Я видел застрявшие в ветвях фрагменты крыльев и лопастей. Марго показала рукой на дверь входного люка, которая наполовину вонзилась в рыхлый лесной грунт. Ей было интересно, словно она находилась в музее, где были выставлены какие-то необыкновенные экспонаты. Меня же не покидало чувство, что я сейчас наткнусь на разорванное тело, оторванную руку или ногу. Наверное, так оно и было бы, если бы мы поискали как следует. Что могло случиться с самолетом? Отказ двигателя? Или отказ навигационных приборов, из-за чего пилоты потеряли ориентацию и снизились до критической высоты? Не исключено, что произошло сваливание: ведь во время прыжков самолет снижает скорость до предельных значений… Я представил себе весь тот кошмар, который творился в отсеках самолета спустя всего несколько минут после моего прыжка. Захлебывающийся рев двигателей, неодолимые перегрузки, чудовищный треск ломающегося фюзеляжа, ураганный ветер взбивает как в миксере битое стекло, людей, рюкзаки и парашютные ранцы… Должно быть пилоты и все те, кто был в первом отсеке, погибли. Шансы спастись были только у пассажиров моего, второго отсека. Сколько человек, помимо тренера, выжили? А сколько из них потом получили пулю в лоб?..

Я стал вспоминать лица спасателей, которые летели со мной во втором отсеке. Кардиолог с блеклыми водянистыми глазами и пушком на оттянутом книзу подбородке. Бритоголовый боксер Акулов с расплющенным носом и тяжелой челюстью. Кучерявый юноша с пунцовыми пятнами на щеках. Тренер по спортивному ориентированию, не по годам лысый. Ирэн, моя Ирэн… "Я тебя на дух не переношу! Я видеть тебя не могу!" Она выкрикнула эти слова с каким-то странным озорством и сразу же прыгнула в черную бездну. Одновременно с ней, из другой двери, прыгнул Морфичев. Двумя минутами позже – я и Крот. Потом Марго. С ней должен был прыгнуть водитель, но мы его так и не нашли. Может, он не успел? Может быть, самолет стал заваливаться на крыло и падать сразу же после того, как из него выпрыгнула Марго? Ведь место ее приземления совсем недалеко от места крушения самолета…

– Ты оглох?

Я настолько погрузился в свои мысли, что не сразу расслышал слова Марго. Остановился, обернулся. Девушка сидела на корточках и рассматривала какой-то темно-матовый плоский предмет, лежащий на траве. Я подошел.

– Не узнаешь? – спросила она и, подняв лицо, взглянула на меня.

Я не сразу понял, что это. Кусочек закопченного стекла, оплавленного по краям, держали на вздувшемся пластмассовом щите два закопченных уголка… Это было то самое зеркало из туалета, за которым Морфичев оставлял мне записки. Марго просунула пилочку для ногтей под осколок, провела, извлекая сажевый мусор. Потом еще раз… Стекло и металл издавали звук, от которого у меня заболели зубы.

– Прекрати! – сказал я.

Но Марго слишком увлеклась своим занятием. Наконец, ей удалось подцепить и вытащить из-под осколка обгоревший клочок бумаги. Она взяла его, бережно разровняла. Уцелела только небольшая часть записки, и с трудом можно было разобрать лишь несколько слов и букв. Это была записка, которую я не успел прочитать.

– Дай-ка! – попросил я и протянул руку, но Марго с завидной реакцией сжала обгоревший клочок в кулаке, вскочила на ноги и отбежала от меня на несколько шагов.

– Спокойно, – ответила она, не скрывая восторга, словно нашла какой-то скандальный компромат на меня. – Это мой трофей!

Я не стал гоняться за Марго по всему лесу, тем более что записки Морфичева большой информационной ценностью не обладали. Первый раз он сообщил мне, что успешно пронес пистолет. А второй – что мы будет десантироваться на Южный Урал. О чем он мог написать в третьей записке? О том, что нас непременно сбросят в районе Восточной Сибири?

– "Кирилл! – стала читать вслух Марго, близко поднеся клочок к глазам. – Рядом с… о… у…" Ничего не разберу… Так, начнем сначала. "Рядом с… я остав… бомбу с часов… под сидением… и помощники… реагируют… собствен… взгляни на…"

– Ты чего там бормочешь? – поморщился я. – Какую еще бомбу?

Марго сама опешила от прочитанного.

– "Я остав… – еще раз, но медленнее, прочитала она, – бомбу с часов…"

Я подскочил к Марго и выхватил у нее клочок. На этот раз она отдала его мне без сопротивлений. Большая часть записки сгорела, осталась только ее левый край. Я прочел слова, которые можно было отчетливо разобрать. Бред какой-то! Морфичев, в самом деле, что-то написал про "бомбу с часов…" Наверное, имелось ввиду, с часовым механизмом… Я почувствовал, как у меня между лопаток заструился пот. Неужели геолог пронес на борт самолета не только пистолет, но еще и бомбу? Он что, сумасшедший?

– Кирилл! – донесся до нас крик Крота. – Вы где?

– Я занят, Лобский! – крикнул я в ответ.

Я вышел туда, где было больше света и сел на землю. "Кирилл! Рядом с…" Все остальные слова этой строки были сожжены. Новая строчка: "я остав…" И уже на третьей строчке: "бомбу с часов…" Из-за недостающих слов смыл фразы мог быть совершенно иным, чем казалось на первый взгляд. И все-таки в одном можно было не сомневаться: Морфичев пытался предупредить меня о какой-то бомбе с часовым механизмом.

– Так что же получается, – произнесла Марго, не сводя с меня пытливых глаз. – Этот твой приятель, Морфичев, грохнул самолет?

– Не хочется в это верить, – ответил я, скручивая клочок в трубочку и пряча его в карман. – Как он мог его грохнуть?

– Очень просто. Включил часовой механизм у бомбы и спрыгнул с парашютом. Может, ты с ним заодно?

Она хоть и задавала страшные вопросы, но страха в ее глазах не было. Она смотрела на меня с уважением и даже завистью, словно признавала, что ей еще ни разу в жизни не приходилось откалывать такие крутые номера с самолетами.

– Ну что ты говоришь, Марго! – ответил я, но оправдываться не стал. Ничего более унизительного для меня бы не было. Но Марго и не требовала от меня оправданий. То ли она сразу поверила, что я ни в каком сговоре с Морфичевым не был, то ли, напротив, не захотела разубеждаться в моей причастности к катастрофе. Мне казалось, что ее вполне устроил бы любой из этих вариантов.

– Так вот что так громко хлопнуло надо мной, когда я с парашютом прыгнула! – догадалась она. – Это бомба взорвалась, а я думала, что парашют раскрылся! Как я вовремя успела! Ты представляешь? Если бы я прыгала не третьей, а четвертой, то мне были бы кранты. И бедный папик никогда бы не дождался дочурки своей.

Она даже о смерти говорила, как об Игре. На ее лице было и восхищение, и восторг, и адреналин хлестал через край. Она легко, без колебаний поменяла убеждения, и поверила в крушение самолета. Потому что это событие ей стало интересным, и она ощутила себя в его эпицентре. Друзья умрут от зависти, когда она расскажет им, как она сиганула из самолета за мгновение до взрыва! Да что там виндсерфинг на рифах Австралии! Это безобидная детская забава! А слабо потискать тигренка на глазах у его свирепой мамаши? Вот где ощущаешь самое острие жизни!

– Не говори ему пока о записке, – попросил я.

– Могила! – поклялась Марго. – Мне можно доверять.

– Всегда? Или пока я храню твою тайну?

Марго усмехнулась и бережно, как к цветку, прикоснулась пальцем к моим губам.

– Пока мне не надоест твое доверие.

Сзади нее треснула ветка и зашуршала листва. Не отнимая пальца от моих губ, Марго повернулась. Застыв, мы некоторое время смотрели в плотную тень зарослей. Наверное, это было какое-нибудь небольшое животное – может, обезьяна, может, виверра. Услышав наши голоса, оно затаилась и больше ничем не выдавало себя.

Марго думала так же.

– Я жалею, что у тебя не было фотоаппарата, и ты не снял меня с тигренком в руках, – сказала она, вспомнив нашу недавнюю встречу с хищником. – Ты потом подтвердишь моим друзьям, что нас чуть не сожрала тигрица, ладно? А то они никогда не верят моим рассказам, хотя я редко вру.

Глава восемнадцатая. Московская «Ява»

Мы вернулись к Кроту напрямик, через заросли, которые приходилось раздвигать в стороны, словно тяжелые театральные кулисы. Крот, сидя на земле, встретил нас недобрым взглядом. А когда я принялся отряхивать Марго спину от прицепившихся к ней веточек и листьев, и она при этом застегнула несколько верхних пуговиц на своей рубашке, Лобский неожиданно взорвался.

– Ну, Кирилл, у меня просто нет слов! – с возмущением произнес он, гордо отвернув лицо. – Для утех можно было бы найти более подходящее время и место… Удивляюсь, как вы можете думать об этом после всего, что мы пережили…

Пока я ломал голову над тем, какое мое действо вызвало у него приступ брюзжания, Марго аж подпрыгнула от предвкушения удовольствия. Ее лицо засветилось счастливым азартом. Она плавным движением выставила вперед ножку, выгнула бедро и опустила на него руку.

– А мы об этом и не думали, – ответила она томным голосом, глядя на Крота. – Думать об этом как раз не обязательно. Этим занимались наши гормоны. А мы просто получали удовольствие. Да, Кирюша?

И она потрепала меня по щеке. Мне стало смешно от того, как Крот ханжески сплюнул под ноги и вскочил на ноги. У Марго были свои счеты с Лобским, и я не мешал ей их сводить. Пусть изгаляется над ним, сколько ее душеньке угодно. Это безобидно и весело. А то, в каком свете я представал в глазах Крота, меня вовсе не беспокоило.

– Возьмите свое мачете, – буркнул он и, отвернув глаза, протянул мне оружие – лезвием ко мне. – Оно совершенно тупое, и я выбился из сил.

Мачете было острым, как бритва. Я пожалел Крота и не стал опровергать его утверждение. Мы заняли прежние позиции, когда шли на поиски самолета: я впереди, Марго за мной и в конце – Крот.

– Куда пойдем? – спросил я Крота.

– Держите курс вот на то огромное дерево!

И он махнул рукой, показывая на заслонившую солнце крону гигантского батангора.

– Вы ничего не путаете, Лобский? – на всякий случай уточнил я. – Вы хорошо помните карту и направление движения?

– Если будет надо, я дойду к финишу с закрытыми глазами, – заверил Крот.

Я принялся за работу. Лезвие мачете звонко срезало стебли и лианы. Я проделывал туннель со скоростью средней мощности комбайна. Липкий пот заливал мне лицо, струился по шее и груди. Я привык во время какой-нибудь монотонной и однообразной работы – будь то бег на длинные дистанции или марафонские заплывы – решать наиболее сложные и запутанные проблемы. При этом не выбирал, за какую из них взяться в первую очередь. Что заполняло мое сознание и требовало решения, над тем я и ломал голову. Словно я был врачом, и ко мне на прием вламывался настырный и капризный пациент: "Нога у меня болит! Но руку тоже пощупайте. И в глаза загляните. И на всякий случай проверьте сердце!" Я и безропотно крутил и вертел это пациента, изучая его со всех сторон и заглядывая ему куда только можно. Так, увлекшись работой, я снова стал думать о Морфичеве. Я искал ему алиби, потому что его алиби автоматически переходило и на Ирэн. Это было несвойственное для моего ума упражнение, потому как в своей детективной деятельности я больше привык атаковать, чем обороняться или защищать кого-либо. Но случай был исключительный.

Итак, обвинение приписывало Морфичеву авторство убийства тренера, ибо точно было известно, что у геолога был с собой пистолет. Мотив: желание убрать конкурентов. После прочтения обгоревшей записки можно было добавить и второй мотив: желание убрать свидетелей крушения самолета, которые могли рассказать экспертам о взрыве бомбы. Морфичев вполне мог оказаться у обломков самолета раньше нас, не торопясь расправиться с ранеными, а затем скинуть их с обрыва… Какими фактами я мог опровергнуть эти выводы? А никакими! У меня были только эмоции: с виду порядочный человек, начальник геолого-разведывательной партии (кстати, почему я так уверен, что он действительно геолог?). Вот и вся защита. Если бы я мог доказать, что тренер был застрелен в ближайшие часы после катастрофы, то это было бы достаточное и исчерпывающее алиби для Морфичева. Ибо от того места, куда Морфичева приземлился, и до обломков самолета – несколько десятков километров джунглей, которые невозможно преодолеть пешком за несколько часов. Но точно определить время смерти по силам только криминальной экспертизе, да и она уже бессильна, потому как тело несчастного тренера вместе с останками фюзеляжа рухнуло в реку…

И вдруг я резко остановился и застыл с поднятой рукой. Марго налетела на меня и наступила мне на пятку. Я отчетливо вспомнил тот момент, когда фюзеляж дрогнул и начал проваливаться в пропасть. В ту секунду я лежал на стабилизаторе и, свесившись с него, рассматривал тело тренера. Раздался скрежет металла… Камни, сдирая обшивку, стали дымиться и искрить. Фюзеляж провалился на метр, потом на несколько секунд замер, после чего сорвался вниз окончательно. И в моей памяти отчетливо запечатлелось, как тело тренера, зажатое между скалой и фюзеляжем, стало кувыркаться… Оно действительно напоминало тряпичную куклу, потому что было гибким, подвижным. Оно не было окоченевшим! Так бывает, если смерть наступила совсем недавно. Значит, не исключено, что убийца где-то рядом…

Я кинул мачете под ноги и повернулся. Марго с испугом взглянула на мое лицо.

– Ты что? Палец себе отрубил?

– Нет, – пробормотал я. – Просто, я забыл…

– Что ты забыл? – заволновалась девушка.

– Я забыл…

Не договорив, я оттолкнул Марго, а затем и Крота, и бегом кинулся по тоннелю в обратную сторону. Уцелевшие после зачистки ветки секли меня по рукам и лицу. Под ногами трещало и хрустело. Птицы, потревоженные мной, взмывали в небо, громко хлопая крыльями. Я несся как метро… Вот место, где нас ждал Крот. Я остановился, перевел дух и ринулся через кусты к тому месту, где Марго нашла обгоревшее зеркало. Шипованные лианы, словно щупальца осьминога, цеплялись к моей куртке и пытались разорвать крепкую ткань. Я перешел на шаг. Нельзя шуметь. Надо идти тихо, незаметно, как это делала тигрица. Остановился, посмотрел по сторонам. У джунглей есть одна скверная особенность: всё время кажется, что за тобой следят десятки глаз, со всех сторон, даже сверху. Но я должен быть уверен, что невидим для других и, напротив, вижу всех, контролирую малейшее движение и ничего не упускаю… Я пошел вприсядку. Лианы я осторожно отцеплял от куртки и отводил их упругие зеленые усы от себя.

Я выбрался из кустов и, делая руками движения, словно плыл кролем, пошел по высокой мокрой траве. Трава примята. Мы с Марго оставили в ней борозду. А вот и зеркало. Еще несколько шагов вперед… Здесь, где больше света, я рассматривал записку. Марго стояла напротив меня, и мощная ветка фикуса нависала как раз над ее головой. А за ее спиной…

Теперь я смотрел только на густые заросли, хранящие в себе сумерки, и шаг за шагом приближался к ним. Это будет очень хорошо, если я найду там обиталище обезьяны. Будет просто замечательно, если там сидит узконосая виверра. Но если там притаился Морфичев с пистолетом… Нет-нет, он не станет стрелять. Звук выстрела обязательно услышат Марго и Крот. Эхо несколько раз продублирует этот звук. В небо с криком, свистом и курлыканьем взлетят десятки птиц. И Марго со всех ног кинется на звук. И Крот трусливо, соблюдая приличную дистанцию, пойдет за ней. Морфичев просто не успеет скинуть с обрыва мой труп…

Я приближался к кустам, как к вражеской амбразуре. Мне уже мерещилось чье-то тяжелое и частое дыхание. Я готов был поклясться, что слышал, как тихо клацнул затвор. Мои губы дрожали от напряжения, их сводило судорогой от желания крикнуть: "Не стреляй!" Как нелепо выглядят те несчастные, которые, глядя в глаза своему убийце, молят о пощаде. Криминальные психологи утверждают, что подобные просьбы, слезы и стенания лишь приближают развязку. Убийцы не любят, когда их пытаются отговорить от того, к чему они шли мучительно долго – к решению убить. Но я не потому молчал. Мои слова, обращенные к Морфичеву, могли услышать Марго и Крот. Но ни они, ни одна живая душа на свете не должны были узнать о его преступлении, пока я не выясню, где была и что делала в это время Ирэн.

Я сдвинул ветки в сторону. Глаза, ослепленные светом прогалины, не могли ничего различить. Шагнул в сумрачное царство флоры, нещадно ломая хрупкие побеги, раздавливая желтые цветы, забивая глиной муравьиные скважины. Еще шаг… Прохлада. Запах прелой земли. Никого. Ни обезьяны, ни виверры, ни тигрицы. Но здесь кто-то был. Мои глаза привыкли к сумеркам, и я стал различать сломанные ветки, примятую траву. Я опустился на корточки. А вот и неопровержимое доказательство. Окурок! Тот самый банальный окурок, который сыщики во все времена находили на местах преступлений. Великая, вездесущая, безжалостная улика! Будь моя воля, я воздвиг бы памятник окурку.

Я взял его и поднес к глазам. Окурок был свежий, если, конечно, это определение приемлемо в отношении него, то есть, не намокший, не заплесневевший. Человек, стоявший здесь, накуриться вволю не успел, затушив о землю почти целую сигарету. Как говорят в народе, "забычковал". Сделал он это сильным движением, буквально вдавив тлеющий кончик в землю. Фильтр сухой, целый, не прикушенный. Марка – московская "Ява"… Я не мог припомнить, курил Морфичев или нет?

Опять я испытал чувство, будто за мной следят. Я выпрямился и осмотрелся. Безнадежное занятие! Кругом одни кусты, из травы повсюду торчат гнилушки и трухлявые стволы, которые при наличии воображения легко принять за головы, плечи, ноги людей. Поди разберись, следят за мной или нет.

Кстати, а какие сигареты курит Марго? Наверное, что-нибудь изысканное, дорогое, какой-нибудь "супер-лайт" с двойным ментолом и тройным фильтром. Так что, если даже Марго и покурила здесь, то вряд ли "Яву".

Я обыскивал близлежащие кусты до тех пор, пока не услышал, как Марго зовет меня. Возвращаясь, я уже издали увидел перепуганные глаза моих попутчиков.

– На обрыве забыл, – сказал я, вращая на пальце "восьмерку". – Очень ценная штука. Без нее никак нельзя.

Марго, кажется, поверила. Но вот в глазах Крота я заметил настороженность. Он ничего не сказал и, скрывая свое недоверие, быстро отвернулся. Все правильно. Я бы тоже не поверил. "Восьмерка" – это не чемодан баксов, чтобы за ней со скоростью метро бежать.

Я снова взялся за мачете. Окурок не выходил из моей головы. Если Морфичев где-то рядом, то что он предпримет? Со всех ног кинется к финишу, убедившись, что мы не составляем ему достойной конкуренции, или попытается каким-то образом вывести и нас из Игры? Второй путь показался мне более реальным. Коль Морфичев выбрал тактику устранения соперников, то вряд ли теперь откажется от нее. Значит, он будет до поры до времени незаметно идти за нами, не выпуская нас из поля зрения. Когда же выпадет удобный случай, он… А что он может сделать с нами? Кинуть нам под ноги змей? Натравить на нас разозленных хищников? Подсыпать нас в чай яд, когда мы будем спать на привале? Трудно сказать, на что он пойдет, но ничего хорошего от него ждать не стоило.

Время, когда можно было спокойно идти по лесу, думая только о финише, бесследно прошло. Я уже не мог сосредоточиться на мачете, не мог думать о предстоящем ночлеге и добывании еды. Теперь я всматривался и прислушивался, настораживаясь всякий раз, когда замечал что-либо подозрительное. Постепенно заросли становились все более редкими, необходимость в моей работе отпала, и Крот вырвался вперед. Мы с Марго стали отставать.

– Прибавьте шагу, Кирилл! – крикнул Крот, обернувшись. – Мы и без того потратили слишком много времени!

А вот торопиться нам теперь не просто нежелательно, но даже опасно. Во-первых, это может спровоцировать убийцу на решительные действия. А во-вторых, пока я не был заинтересован в том, чтобы Крот растрезвонил по всей округе о крушении самолета. Потому как не очень-то надеялся, что Марго сохранит в тайне текст обгоревшей записки. Стоит ей только заикнуться о бомбе, как сыщики сразу же возьмут под свой контроль не только Морфичева, но и его напарницу, то есть, Ирэн. И, конечно, следствие не обойдет стороной и меня. Начнутся допросы: какие еще записочки получил я от Морфичева, с какой целью спускался к фюзеляжу, и зачем сбросил его в реку – не для того ли, чтобы скрыть следы террористического акта?

– У меня создается впечатление, – ответил я, вытирая шею платком, – что вы все-таки надеетесь взять призовой фонд. Может, организуем привал?

Крот опять обернулся. Его лицо было красным от напряжения и перекошенным от обиды, которая застряла в его душе, словно кость в горле. Слипшиеся волосы сосульками спадали ему на лоб. Куртка потемнела на груди от пота. Крот с мученическим видом сжимал и разжимал кулаки, будто хотел дать мне в морду, но боялся плачевных последствий этого действа. Марго, оставаясь моим союзником, не могла упустить возможности затеять очередную перепалку с Кротом, и стала развивать мои слова.

– Точно! Я тоже об этом догадывалась!

Ни о чем она не догадывалась. Просто избалованная натура Марго требовала постоянных впечатлений и динамического развития событий. Упавший в ущелье самолет и сожженная записка немного развлекли ее, но однообразная ходьба по лесу быстро сгладила впечатления. Коль никаких других возбудителей эмоций вокруг не просматривалось, Марго принялась ворошить нервы Крота.

– Так вот какой вы, оказывается, липовый герой! – презрительно говорила она, потуже затягивая брючной ремень на своем впалом животе. – Я-то думала, что вы беспокоитесь о пассажирах самолета, что вы благородный и сочувствующий человек, а на самом деле вы озабочены только о том, как захапать деньги!

Крот хотел проигнорировать обидную реплику Марго и промолчать, но слова девушки уж слишком задели его.

– Если бы вы, моя дорогая, кроме своих веревочек и цепочек несли еще и рюкзак, то, уверяю вас, подобные глупые мысли не посетили бы вашу светлую голову.

– Правда? Так давайте я понесу ваш рюкзак! – немедленно предложила Марго. – Я так хочу избавиться от навязчивых мыслей, что вы хапуга и лицемер! Так хочу очистить свои мозги от вашего образа!

Мне стало любопытно: уступит ли Крот Марго свою ношу, к которой столь ревностно относился? Крот недовольно засопел и схватился за лямки, словно опасался, что Марго начнет насильно стаскивать с него рюкзак.

– Вы надорветесь, – пробурчал он. – И тогда вашему другу придется нести вас на руках. Драгоценное время будет потрачено на вас, вместо того, чтобы использовать его для спасения пассажиров!

Марго этим ответом не удовлетворилась.

– Какие глупости! – хищно улыбаясь, возразила она. – Я лично затаскивала на вершину Аибги тяжеленный сноуборд и пару ботинок! Вы даже не подозреваете, какая я выносливая! Да я как необъезженная кобылка! Как винторогая козочка! Даю слово, что с вашим рюкзаком я поскачу к финишу как голодная кошка к гастроному.

Желая доказать серьезность своих намерений, Марго принялась насильно стаскивать рюкзак с Крота. Такое откровенное насилие едва не повергло нашего путеводителя в шок.

– Вы что себе позволяете! – испуганно закричал Крот, изо всех сил вцепившись в лямки руками. – Вы как смеете? Вы… вы… Да отстаньте же вы от меня!

– А вы не упрекайте, что я ничего не несу!

Я уже не первый раз видел, как бурно реагирует Крот на всякую попытку покуситься на его рюкзак. Это не только выглядело забавным, но и вызывало у меня удивление. Неужели Крот так беспокоился за пищевые концентраты? Мне захотелось выяснить этот вопрос.

– Вы, Лобский, хитро устроились, – сказал я. – Вы так быстро идете потому, что ваш рюкзак легче моего. Я несу почти все снаряжение! У меня только одна вода на два кило тянет!

Еще не остыв от борьбы с Марго, Лобский перекинулся на меня и тотчас попался в мою ловушку:

– Это у вас рюкзак тяжелее моего?! – зашелся он в праведном гневе, и лицо его сделалось красным, как седалище у орангутанга. – Да как вы можете это утверждать, если ничего не знаете, если даже не проверяли мой рюкзак на вес! Что вы несете? Примус, пленку, немного продуктов да воду!

– А вы что? – воткнула вопрос Марго. – Давайте, перечисляйте!

Крот моментально осекся и замолчал. Опасаясь, как бы Марго не начала инвентаризацию, он маленькими шажками отошел от нее подальше.

– Я несу то, что мне положено условиями Игры, – глухим голосом ответил он. – Надеюсь, вопрос исчерпывающий?

Не желая развивать эту тему, он быстро повернулся и пошел дальше. Марго, глядя ему в спину, произнесла:

– Много бы я отдала, чтобы узнать, за какое такое барахло он так трясется? Ты как думаешь?

Я пожал плечами. Марго посмотрела на свои ногти, вздохнула и сказала:

– Надоела грязь. Надоел Лобский. И мухи. А так всё здорово.

И она, оторвав с дерева ветку, усыпанную белыми цветами, пошла за Кротом. Я сделал вид, что перешнуровываю ботинки, и внимательно осмотрелся. Где же ты, убийца? Идешь за нами? Или бежишь, сломя голову, к финишу?

Лес был наполнен тяжелой гнетущей тишиной.

Глава девятнадцатая. Короткий поводок

Мы с Марго тормозили самоотверженное продвижение Крота к финишу всеми доступными нам средствами, и до вечера мы одолели никак не больше десяти километров. Крот заметно нервничал, даже поглядывал на часы, словно опаздывал на поезд. Но перед заходом солнца и он сдался. Тем более что мы неожиданно нашли прекрасное место для лагеря. Лес вдруг истончился, поредел, и мы вышли к мелкой и чистой реке, которая весело бежала по снежно-белой пойме из крупной, идеально-гладкой гальки. Здесь легко дышалось, лес не давил, не сжимал, и самое главное – была возможность искупаться и постирать донельзя выпачканную в глине одежду.

Марго первая ринулась к реке, прыгая по камням как, в самом деле, винторогая коза. Она на ходу скинула с себя курточку, рубашку. Потом в разные стороны полетели кроссовки. Ничуть не стесняясь нас, она сняла брюки, трусики и с восторженными возгласами зашла в воду.

– Глядя на это существо, я все время думаю: что ждет человечество в будущем? – произнес Крот с выражением омерзения на лице и повернулся к реке спиной. – Как вы к этому относитесь, Кирилл?

– Нормально, – ответил я, скидывая на камни рюкзак и с наслаждением стаскивая ботинки. – Она ведет себя естественно, потому как ей очень хочется помыться. К тому же, у нее неплохая фигура.

– Она ведет себя развратно! – менторски поправил Крот. – Прыгать нагишом перед двумя малознакомыми мужчинами… Я, например, тоже очень хочу искупаться, но не позволю себе раздеться перед этой порочной девкой.

– Да, вам не стоит этого делать, – с самым серьезным видом согласился я.

Пока я возводил из булыжников стены, которые должны были оберегать наш покой ночью, Крот в некотором удалении от меня определял по компасу наш дальнейший маршрут. Он смотрел то на стрелку компаса, то на терракотовые скалы, возвышающиеся над лесом в том месте, откуда текла река. Наметив только ему известный ориентир, Крот убрал компас и, воровато поглядывая на меня, стал копаться в своем рюкзаке. Он это делал с таким заметным удовольствием, словно рюкзак его был набит деньгами, и Крот в очередной раз убеждался, что ни одна купюра не пропала, не намокла и не порвалась. Удовлетворившись, он закрыл молнию рюкзака, проверил, надежно ли держит замок, и вернулся ко мне.

Я уже натягивал на стены пленку, когда подошла Марго. На ней была только рубашка, доходящая ей почти до колен. Склонив голову на бок, она скручивала свои многочисленные косички жгутом и выжимала воду.

– Не пора ли позаботиться об ужине? – спросил Крот, глядя на меня, но вопрос явно был адресован Марго.

– Конечно! Давно пора! – поддержал я. – Доставайте продукты! Да не скупитесь. Мы сегодня заслужили дополнительный паек.

Крот почесал щетину на щеке, покосился на мой рюкзак и осторожно предложил:

– Давайте сегодня поужинаем вашими запасами.

Я сделал вид, что не понял, о чем идет речь:

– Какими запасами? Нет у меня никаких запасов.

– Я же отдал вам половину продуктов! – напомнил Крот.

– А мы их уже съели! – выдала Марго и подморгнула мне.

Лицо Крота помертвело. Его хорошее настроение вмиг улетучилось. Взявшись за голову, словно у него начался сильнейший приступ мигрени, он посмотрел на меня, требуя объяснений.

– Да, – скорбным голосом ответил я, искренне сожалея о случившемся. – Ничего, кроме воды, предложить не могу. Продуктов у меня больше нет.

– И примуса тоже! – встряла Марго. – Я его нечаянно сожгла.

– Это просто… это просто какой-то саботаж, – пробормотал Крот. Трудно было сказать, поверил он нам или нет. – Я не представляю, как мы с вами дойдем до конца.

Страшная новость не просто повергла его в уныние. Казалось, из Крота выдернули позвоночник. Он медленно сел на гальку, опустил плечи, сгорбился и тоскливыми глазами уставился на скалы. Он пребывал в таком глубоком унынии, что я проникся к нему жалостью и попытался добавить ему оптимизма.

– А что в вашем понимании конец, Лобский? – поинтересовался я.

Этот вопрос Кроту не понравился. Он посмотрел мне в глаза как на дисплей, по которому бежала строка текста с очень важной для него информацией.

– Я полагаю, то же, что и для вас. Кажется, мы (сказав "мы", он указал пальцем на себя, а затем на меня) хотим как можно скорее сообщить о катастрофе. Разве не так?

– И именно потому вы ведете нас к финишу, до которого еще несколько дней пути? Не разумнее ли нам всем пойти в какой-нибудь ближайший поселок, где есть полицейский участок или, на крайний случай, телефонная связь?

– Так я же предлагал отправить в поселок Марго, но вы отказались! – с волнением крикнул Крот. Наверное, у него снова появилась надежда избавиться от Марго. У меня же появилась надежда затормозить его здесь на несколько дней.

– Лобский, я еще раз повторяю: одну Марго я не отпущу! Идти по лесу в одиночку смертельно опасно! Но у меня есть другое предложение.

Крот смотрел на меня недоверчиво, ожидая от меня какого-нибудь подвоха. Впрочем, правильно делал, что ожидал.

– Здесь, у реки, безопасное и удобное место, – продолжал я, не теряя надежды добиться своего. – Много воды. Каменная хижина. Поживите здесь, пока мы с Марго сходим в ближайший населенный пункт.

Я был уверен, что Крот сразу же и категорически откажется от этого предложения. Но он задумался, потом посмотрел на горную гряду, слоистые стены которой возвышались над лесом. Казалось, он раздумывал, какая опасность может исходить от этих гор. Марго уже предвкушала то счастье, когда мы избавимся от Крота, и нервно поглаживала меня между лопаток.

– Мы заготовим для вас приличный запас дров, – продолжал я давить, чувствуя, что Крот колеблется. – Я даже мачете отдам вам. Отдохнете, выспитесь как следует!

– Мы быстро, – ласково и заискивающе добавила Марго. – Одна нога там, другая – здесь. Вы даже не успеете по мне соскучиться…

– Нет, – вдруг твердо и резко произнес Крот. – Вы не должны уходить.

– Но почему? – в один голос воскликнули мы с Марго.

– Наверное, я ошибался. Мы все ошибаемся. Откуда в убогих деревушках, затерянных среди этих лесов, полицейский участок или телефонная связь? Да в них наверняка нет даже электричества!

Марго раздосадовано хмыкнула и в сердцах стукнула меня по спине кулаком. Я тоже пребывал не в лучших чувствах. Оттащить Крота подальше от финиша не удалось. Он упрямился. Должно быть, он почувствовал, что и я, и Марго преследуем совсем иные цели.

– Что ж вы посылали меня в деревню, если знали, что там нет ни полицейских, ни телефона? – воскликнула Марго с таким видом, словно была готова ринуться на Крота с кулаками.

– Я заблуждался, – спокойно ответил Крот.

– Вы мелкий пакостник! – никак не могла успокоиться Марго. – Вы не просто хотели избавиться от меня, вы отправляли меня на верную смерть! Знаете, кто вы после этого? Да вы… да вы убийца!

Перебор! Марго явно увлеклась. Бедный Крот, получив такую ощутимую словесную оплеуху, даже потерял дар речи. Он заметно покраснел, его губы задрожали. Не в состоянии ответить на столь тяжкое обвинение, Крот молча отошел к своему рюкзаку, сел на камни и со скорбным видом уставился на реку.

– Ты его обидела, – сказал я.

– А ты его пожалел?

– Я не умею долго ненавидеть человека, что бы он ни сделал, – признался я. – Если я вижу, что мой враг стал слабее меня, то начинаю его жалеть.

– А я мстительная и злопамятная! – в пику мне заявила Марго. – Никогда не прощу его подлость по отношению к моему папику. Кротик еще у меня поплачет!.. Снимай куртку!

– А это еще зачем?

– Постираю. Ты так извалялся в глине, что стал похож на Большого египетского сфинкса.

Я не стал противиться, снял куртку и вынул из ее карманов все, что там было, в том числе и обгоревшую записку Морфичева.

– Интересно, а для чего ты ее хранишь? – спросила Марго.

– Хочу разыскать Морфичева и спросить у него, что он имел ввиду, когда писал про бомбу.

Марго усмехнулась, послюнявила палец и потерла им коленку.

– А мне кажется, тебе нужен не столько Морфичев, сколько… э-э-э… м-м-м… совсем и головы вылетело… Напомни-ка мне имя!

Безусловно, она имела в виду Ирэн. Я не стал напоминать ее имя и ответил, что понятия не имею, о чем она бормочет. Марго закинула мою куртку себе на плечо и, весьма довольная собой, пошла к реке. Она запела какую-то легкомысленную песенку и стала прыгать на цыпочках с камня на камень.

Я занялся заготовкой дров и разведением костра. Крот некоторое время молча наблюдал за мной, потом принялся помогать.

– Надеюсь, вы не считаете, что я хотел убить Марго? – спросил он, вместе со мной поднимая большую сухую корягу. – Сказать такое! Я даже растерялся. Вы знаете, бывают обвинения настолько абсурдными, что невозможно даже возразить… Да, я не скрываю, Марго не вызывает у меня симпатий. Но убить! Ужасно… Это каким же надо быть жестоким и бессердечным человеком, чтобы послать человека на заведомую смерть!

– Лобский, отпустите, пожалуйста, конец ветки! Вы же повисли на ней!

– Да, да, извините!.. Эти разбросанные по лесу обломки, этот кусок фюзеляжа, застрявший в расщелине – все это буквально затуманило мне мозги. Мне захотелось немедленно и решительно действовать. Это теперь я понимаю, что в этом дремучем лесу нет и не может быть никаких объектов цивилизации. Только к финишу, и чем быстрее, тем лучше!

Я свалил сушняк рядом с каменной хижиной и стал ломать хворост. Крот сел рядом и стал в задумчивости перекатывать из ладони в ладонь камешек.

– А Марго использует любой повод, чтобы оскорбить, унизить, – сказал он, продолжая развивать свои мысли, большую часть которых я не слышал, потому как они не были озвучены. – Цинизм вообще присущ современной молодежи, а Марго в особенности… Знаете, она очень напоминает мне мою бывшую жену.

Я обложил горку хвороста камнями, чтобы не задуло ветром, и чиркнул зажигалкой. Пламя потекло по сухим веткам, словно расплавленное золото.

– До сих пор не могу понять, зачем она вышла за меня замуж, – продолжал Крот, все более погружаясь в воспоминания. – Она обожала смеяться надо мной. Самым любимым ее занятием было перечислять мои недостатки при гостях. Гости смеялись, всем было весело, а моя благоверная весь вечер была в центре внимания. Я потом спрашивал у нее: если я такой смешной и неуклюжий, то зачем ты живешь со мной? Найти себе кого-нибудь другого! А она мне цинично отвечала: я как раз этим и занимаюсь… Язык у нее был острый, сарказм так и переливался через край. Ее раздражало во мне всё. Когда я был младшим научным сотрудником, она терзала меня вопросами, почему у меня нет ученой степени. Когда я стал доктором наук и возглавил институт ядерных технологий, она начала донимать меня скандалами, требуя, чтобы я перешел на работу в министерство. Чего бы я ни добивался, ей был мало. Ее не устраивала площадь нашей квартиры; ей не нравился пейзаж, который открывался из окон нашей дачи; ее раздражала моя служебная "волга"…

Я ломал палки и подкладывал их в костер. Крот смотрел в огонь, его глаза блестели.

– Самое тяжелое унижение то, которое испытываешь в семье, – тихо говорил Крот. – Профессия требует строго ограниченного набора качеств, по которым тебя оценивают сотрудники. Пришел в кабинет, отыграл свою роль и ушел. Особенно приятно быть начальником. Никаких особых усилий не надо прилагать к тому, чтобы подчиненные считали тебя жестким, волевым, целеустремленным, принципиальным. Достаточно подписывать соответствующие приказы. А в семье всё было иначе. Жена выворачивала мою душу наизнанку. Она знала все мои слабости. Она выдавливала из меня все мои пороки и грехи, раздувала их до вселенского масштаба и, размахивая ими словно транспарантами, издевалась надо мной.

– Почему же вы не ушли от нее? – спросил я.

Крот долго не мог ответить. Он пожал плечами и снова принялся играть камешком.

– Трудно сказать, почему… Она была сильнее меня. Она всегда знала, что нужно делать сейчас, что она будет делать завтра, через год и через десять лет. Она шла по жизни как ледокол. Я не помню, чтобы она хоть раз впала в отчаянье… Вы обратите внимание на Марго! Она никогда не краснеет. Она всегда весела и не боится завтрашнего дня.

– Может, это не самое худшее качество?

– Это качество приносит пользу только ей самой! Но беда тому человеку, который волею судьбы вынужден быть рядом с ней. Эта пустоголовая кукла заставит любого человека по-другому посмотреть на себя. Умный и осторожный посчитает себя трусливым. Опытный – пессимистом и нытиком. Так и моя жена. Она, оказывается, была просто глупой, а смеялась и радовалась жизни по той же причине, по какой прыгают, скачут и играют физически здоровые и сытые животные. У моей жены было всё, кроме ответственности.

– Вы так говорите… Она что, умерла?

Крот выдержал паузу, подкинул камешек на ладони и с силой кинул его в реку. Ему не хотелось отвечать на этот вопрос. Но и промолчать он не мог.

– Не то чтобы умерла… – медленно произнес он. – Она исчерпалась, хихикать надо мной ей надоело… В общем, она снюхалась с каким-то иностранным студентом и сбежала с ним за границу. Правда, я ей отмстил, и через суд оставил нашу дочь себе… Дочь – это для меня всё, это величайший козырь…

– Где же она сейчас?

– Дочь или жена?

– Жена.

– Я не знаю! – быстро и твердо ответил Крот. – Меня это совершенно не волнует. Я о другом: ведь кому-то в жены достанется эта Марго. И будет она ломать и корежить судьбу какого-нибудь хорошего парня… Но мне кажется, что вы со мной не согласны?

– Всё у вас, Лобский, расписано и предопределено, – ответил я, глядя на кромку леса. – Если считаете, что Марго похожа на вашу жену, значит, обязательно будет стервой и сволочью. А будущий муж Марго, следуя вашему шаблону, непременно окажется хорошим парнем. В общем, таким, как вы. Другие варианты возможны?

– Их нет и быть не может, – категорично заявил Крот. – Странно, что вам нравится эта особа.

– Почему странно? У меня, к счастью, не было такого горького опыта, как у вас.

– Но у вас был другой опыт. Я имею в виду Ирэн. Она разительно отличается от Марго. И это притом, что Ирэн… как бы точнее сказать… у Ирэн тоже были, образно говоря, свои особенности…

Он заинтриговал меня. Мне трудно было сделать вид, что я равнодушен к его словам.

– Какие особенности, Лобский? Говорите прямо!

– А вот об этом, мой дорогой друг, мы поговорим как-нибудь в другой раз. Когда будем недалеко от финиша. Обещаю вам, что вы узнаете про Ирэн много интересного.

Он привязал меня на короткий поводок. В который уже раз! Знать бы, ради чего.

Глава двадцатая. Тетя Алла

Костер набирал силу. Он размахивал оранжевой лохматой шевелюрой, и из нее устремлялись в небо россыпи искр. Крот нанизал на тонкие веточки баварские консервированные колбаски и стал поджаривать их над углями. Марго, спрятавшись за камнями, шлепала по воде мокрой одеждой и громко пела. Внезапно лес наполнился гомоном птиц. Не меньше сотни пернатых одновременно поднялись в воздух, и их многоголосый хор заглушил даже шум реки. Мы с Кротом одновременно повернули головы, глядя в мрачные трущобы джунглей.

– Что это? – спросил Крот.

– Может, какой-нибудь зверь, – сказал я, стараясь убедить Лобского в том, что это меня мало волнует. – Да мало ли… Пойду, посмотрю!

Я взял мачете, сунул его за спину и неторопливой походкой направился к лесу. Опять мне казалось, что Морфичев следит за мной. Это чувство уже стало навязчивым, и ничего, кроме раздражения не вызывало. Если это он сейчас ползает по кустам, пугая птиц, то я его найду чего бы мне это не стоило. Я буду охотиться на него всю ночь, пока не схвачу геолога за воротник куртки. Это будет забавная игра в прятки!

Чем ближе я приближался к кромке леса, тем шире становились мои шаги. Птицы продолжали курлыкать и пищать, словно возбужденные болельщики на трибунах. Не справляясь с нетерпением, я уже хотел было побежать, как меня привлек крик Марго. Я остановился и посмотрел на реку. Сумерки накрыли плотной тенью каменные завалы, и лишь только поверхность воды излучала серебряный свет. Я не сразу увидел фигуру Марго. Девушка, кажется, стояла по колени в воде и размахивала руками.

– Ой, больно, больно! – кричала она. – Кто там рядом? Помогите же… Ой, мамочка! Сейчас помру!

Когда на самом деле умирают, то кричат по-другому, и потому я не кинулся со всех ног на помощь Марго. Раздосадовано сплюнул и посмотрел на Крота, который, как ни в чем не бывало, сидел у костра.

– Лобский! – крикнул я. – Вы что, оглохли?!

– Где же вы, черт вас подери! – скулила Марго. – Поможет мне кто-нибудь или нет?

– А что случилось? – донесся до меня спокойный голос Крота.

– Посмотрите, что там с Марго стряслось? – крикнул я.

– А что с ней?

– Об этом она вам сама расскажет!

– Ай-ай-ай! – пуще прежнего закричала Марго. – Быстрее же! Быстрее на помощь!

– Лобский! – рявкнул я.

– Может, вы сами ей поможете? – равнодушно предложил Крот и подкинул в костер палку.

Я взвыл от бессильной злости, повернулся и побежал к реке. Марго, заламывая над головой руки, стояла в воде недалеко от берега, в том месте, где течение было особенно сильным. На ней из одежды не было ничего, даже фигового листочка. Ее рельефное тело со всеми изгибами и складками отражалось в воде. Зрелище было бесстыдно-притягательным. Марго была голой в абсолюте, как бильярдный шар из слоновой кости, и мой взгляд свободно, без торможенья, соскользнул с ее белых выбритых подмышек, прошелся по маленькой, будто полированной груди, чуть задел пирсинговое кольцо, торчащее в глубоко утопленном пупке, и ушел ниже, к розовым коленям, не обнаружив бархатного треугольника.

– Ну что ты там застрял? – жалобно произнесла Марго. – Тоже мне спасатель! Пока докричишься, сто раз умрешь.

– Что ты там делаешь? – спросил я, ставя под сомнение слова Марго о своей близкой кончине.

– Ноги парю! – сердито крикнула Марго. – Да подойди же ты ко мне, наконец!

Я кинул мачете на гальку и в ботинках зашел в воду. На всякий случай оглянулся. Лес был неподвижен, словно он был всего лишь изображением на гигантских фотообоях. Птицы, успокаиваясь, возвращались в свои гнезда. Марго протянула мне руку и схватилась за мое плечо.

– У меня нога застряла между камней, – сказала она. – Ужасно больно!

Я опустился перед ней на корточки. Пирсинговое колечко сияло перед моим носом, как маленькая луна. Я взялся за гладкую и холодную голень Марго и осторожно потянул ее вверх.

– Ой! – вскрикнула она. – Мучитель! Без ноги меня оставить хочешь?

Я опустил руки в воду, пытаясь нащупать лодыжку. Камни, камни… Ухватил один из них, поднял и кинул в сторону. Затем еще один.

– Пальчиками пошевелить можешь? – спросил я.

– Откуда мне знать? Разве я могу увидеть свои пальчики? – усмехнулась Марго, вынула из воды свободную ногу и поставила ее мне на колено. Наверное, она это сделала для лучшего равновесия. И все-таки хорошо, что эту композицию не видел Крот.

– Какой-то ты медлительный, – сделала замечание Марго. – Работай, работай! Не останавливайся!

Я извлек из воды еще один камень и кинул его рядом. От холодных брызг Марго пронзительно крикнула и вцепилась обеими руками мне в волосы.

– По-моему, твоя нога давно свободна, – сказал я, щупая под водой ступню Марго.

– Какое счастье! – с облегчением вздохнула Марго. – Как ты думаешь, кости целы?

– Чьи? – уточнил я и поднял Марго на руки. Она обвила мою шею руками. Я вышел на берег. Ботинки чавкали от воды.

– Ну? Чего ты остановился? – шепнула Марго. – Не знаешь, что спасатель должен делать дальше?

Я опустил ее на камни. Марго притянула к себе мою голову и нежно прикусила мою губу. Потом обхватила мою талию ногами. Я беспокоился, чтобы пряжка от ремня не зацепила ее пупковое колечко. Складной нож, выпавший из кармана, цокнул о камни. Мои локти и колени ворошили гальку, и она шуршала так, словно по пляжу шел взвод солдат. Где-то рядом мелодичным звоном отзывалось лезвие мачете. Мы издавали столько звуков, сколько не выдал бы даже старый, продавленный и скрипучий диван… Я перевернулся на спину, и Марго оказалась на мне. Силуэт ее головы и плеч застыл на пронзительно синем небе. Какая-то крупная птица, едва качая крыльями, неслышно пронеслась над нами. Мне захотелось уподобиться ей, и я закрыл глаза, раскинул руки, расслабился. Галька, продавленная моей тяжестью, в точности повторила все изгибы моего тела. Ни с чем не сравнимый анатомический матрац! Кажется, что наступила невесомость, и нет ни рук, ни ног, ни головы – одна воспаренная душа… Я слышал, как Марго плещется в реке. Потом она подошла ко мне, легла рядом и уткнулась носом мне в подмышку. Ее ладонь лежала на моем лице, пальцы скользили по носу, бровям, губам, гуляли по щетине. Марго изучала меня, но это было не прежнее поверхностное любопытство. Девушку уже интересовали детали, как если бы она купила новую машину и, забравшись в салон, трогала рычаги, кнопки и ручки на панели. Я был объектом ее маленькой завершенной цели, но воспринимал свою неожиданную роль спокойно, не чувствуя себя униженным. В конце концов, мы оба обладали друг другом, и моя плоть не противилась ласкам Марго. Я был умиротворен и ленив, и душа не конфликтовала с телом. Об Ирэн я сейчас не думал, но даже если бы ее милый образ озарил мое сознание, муки совести не потревожили бы меня. И все дело было в том, что близость с женщиной не вызывала во мне ассоциации с Ирэн. Того, что так легко и просто произошло у меня с Марго, никогда не было с Ирэн. Моя милая, странная, недоступная и, вместе с тем, такая родная сотрудница обитала в какой-то иной сфере, никак не связанной с физическим наслаждением.

– Ты торопишься к финишу? – спросил я.

– Еще бы! Как овечка на колбасный завод.

– Поживем здесь пару дней?

– С тобой хоть до конца жизни. А Лобского выгоним!

– Пусть он сам решает, оставаться или идти одному… Только ты должна дать мне слово.

– Какое слово?

Ее пальцы притаились на моих губах, словно кошка у мышиной норы. Я раздумывал, как предупредить ее об опасности, но не упомянуть о Морфичеве.

– Ты все время должна быть рядом со мной. Ты должна помнить, что нас окружают джунгли, в которых полно опасных животных. И если ты вдруг заметишь что-нибудь подозрительное…

Марго приподнялась надо мной и принялась рассматривать мои глаза. Ее сырые косички щекотали мне щеки.

– А ты дай мне слово, что расскажешь все без утайки, – сказала она.

– Что тебя интересует?

– Я же вижу, как ты все время озираешься по сторонам, прислушиваешься…

– Не хочется, чтобы нами позавтракал тигр.

– Неправда! Ты не с тигром ждешь встречи, а с человеком. Хотелось бы узнать, кто тебя больше интересует: Морфичев или…

– Или, – ответил я.

Марго коснулась пальцами мочки моего уха и слегка сдавила ее.

– Может, ты ее любишь?

– Не знаю, – признался я.

– Есть один очень надежный способ, который помогает определиться. Представь, что кто-то тебе говорит: "Сейчас я расскажу про твою девушку такое, что у тебя волосы дыбом встанут!" И вот, если ты не захочешь слушать, закроешь этому человеку рот, убежишь от него, значит, ты боишься, что твои чувства могут рухнуть, как хилая кровля под тяжестью снега. Это не любовь. А вот если ты ответишь: "Давай, валяй! Мне все равно, потому что я люблю ее со всеми недостатками, и ничто не повлияет на мои чувства"…

– Ты хочешь испробовать этот способ?

– К сожалению, я не знаю о ней ни хорошего, ни плохого.

– А тебе не все ли равно, как я к ней отношусь?

Марго немного подумала и ответила:

– А тебе не все ли равно, все ли равно мне?

Мы могли до бесконечности перекатывать друг к другу этот клубок вопросов, усложняя и запутывая его всякий раз, но я первый вышел из этой игры и пошел купаться. Стемнело уже настолько, что нельзя было рассмотреть лица Марго. На речной глади отражался малиновый огонек костра. Рядом с ним застыла сутулая фигура Крота. Небо, лес и галечный пляж, три широкие полосы, различались едва заметными тонами. От пляжа исходило дневное тепло, и в темноте он напоминал заснеженную опушку. Лес выглядел как смоляно-черное пятно, источающее сырость и многообразную гамму запахов.

Вода была слишком холодной, но удовольствие от ощущения чистоты затмевало некоторый дискомфорт. Марго растерла меня своей рубашкой. Мое тело горело, я чувствовал вырывающееся из него тепло и силу.

– Сейчас я объявлю Лобскому, что мы остаемся, – сказала Марго, втягивая носом запах баварских колбасок, долетавший к нам от костра. – А ты умеешь охотиться? Что мы будем есть, если он уйдет?

Она хотела еще что-то сказать про еду, но ее отвлек звук шагов. Шуршала галька, цокали камешки.

– Какой же все-таки он бесцеремонный! – произнесла Марго с усталой обидой, как говорят о недостатках совершенно неисправимого человека. – Если мы уединились, то это значит, что мы никого не хотим видеть! Зачем он идет сюда?

Я привстал, глянул на костер, и увидел, что Крот по-прежнему сидит на месте. Моя рука машинально опустилась на плечо Марго и прижала ее к гальке.

– Тихо! – шепнул я, на ощупь отыскивая мачете. – Это не Крот!

Словно опасаясь снайперского огня, я осторожно выглянул из-за камня, за которым мы сидели. Прямо на нас шел человек. Он шел крадучись, останавливаясь и прислушиваясь. Его фигура, слабо освещенная отблесками реки, казалась полупрозрачной, аморфной, как причудливо застывший клок тумана. Наверное, человек до недавнего времени прятался в кустах у кромки пляжа и, услышав наши с Марго голоса, пошел к нам. Теперь, когда мы замолчали и затаились, он начал проявлять беспокойство.

Я подтянул мачете ближе и стиснул его рукоятку. Если это был Морфичев, и он собирался прикончить нас с Марго, то при свете солнца сделать это было намного проще. Почему он дождался темноты? И почему он раньше времени выдает себя, шурша галькой? Позор старому разведчику земных недр!

Я раздумывал, как мне поступить, когда Морфичев окажется рядом? Свалить на камни одним сильным и точным ударом? Или приставить к его горлу лезвие мачете и потребовать выбросить пистолет? Марго сопела мне на ухо, наблюдая из-за моего плеча за безликой тенью. Человек остановился в десяти шагах от нас, чуть согнул ноги в коленях и опустил плечи. Его голова и лицо были закрыты капюшоном, который торчал конусом, как у капуцинов, но я догадался, что человек смотрит на костер, и прячется не столько от нас, сколько от Крота. Может, он вообще не догадывался о нашем существовании? Тогда сам Бог велел проследить за ним, не выдавая себя.

Однако Марго все испортила. Когда человек сделал еще несколько осторожных шагов в нашу сторону, Марго вдруг резко вскочила на ноги и выдала претензии:

– Что это вы здесь шлындаете, будто по торговым рядам, на пальцы нам наступаете?

Мне очень хотелось треснуть Марго по голове, но было уже поздно. Человек вскинул руки, словно защищаясь от удара, и капюшон съехал с его головы. Я был готов увидеть Морфичева, Ирэн, пропавшего водителя или вообще незнакомого мне человека, но только не кардиолога из группы спасателей! Укатанная жизнью женщина с невыразительным лицом, на котором не сразу найдешь глаза и губы, стояла перед нами и отмахивалась.

– Ой! Напугали! Зачем же так кричать? А я весь лес обыскала, пока вас нашла… – Растопырив пальцы, она прижала ладонь к груди и поклонилась. – Если помешала – простите ради Бога. Хорошо, что у вас костер. Я его издали заметила, а не то бы пропала. Надеюсь, Илья Тимофеевич и этот кучерявенький мальчик живы-здоровы? Ой, ребятки, вы себе даже не представляете, что я пережила! Сейчас, немного приду в себя и всё по порядку…

Она встала рядом со мной и взяла меня под руку. Я пытался догадаться, откуда она здесь взялась, и здоровьем какого Ильи Тимофеевича интересовалась. А когда я более детально осмотрел ее выпачканную в глине рыжую штормовку, порванные на коленях лосины, растрепанные волосы, в которых было полно всякого мусора, то с трудом изгнал из головы мысль о тихом помешательстве женщины.

– Дайте за мужчинку подержаться, – тоненьким, мяукающим голосом произнесла она, крепко прижимаясь к моей руке. – Надеюсь, Ритуля не станет ревновать? Ах, ребятки, как же я вас всех люблю! Но какой кошмар я пережила!

– С вами еще кто-нибудь? – спросил я, глядя на черный бастион леса.

– Нет, всё, уже никого! А сколько гадов в этом лесу! Жуков я не боюсь, я даже в руки с удовольствием их беру, но вот змеи – брр!.. Еле на ногах стою! У вас выпить есть что-нибудь?

– У Лобского, по-моему, должен быть спирт, – сказал я.

– Замечательно! Спирт – это как раз то, что мне сейчас нужно, так сказать, профессиональный напиток… Ну что? Пойдемте к костру? Я за вас буду держаться, хорошо? Ах, простите, я забыла, как вас зовут! Вот Ритулю я хорошо запомнила, а ваше имя почему-то из головы вылетело…

Она висела на моей руке и без умолку болтала. Она была погружена в себя, в пережитый кошмар, и шла со мной, словно слепая с поводырем, покорно и доверчиво. Мне казалось, что если бы я сейчас свернул в лес, кардиолог даже не спросила бы, почему я это сделал. Марго явно не пребывала в восторге от появления здесь этой женщины. Она понимала, что наше романтическое одиночество у реки может быть круто разбавлено нежелательной персоной, с которой даже на пустом обширном пляже казалось тесно.

– Вы прыгали с парашютом? – спросил я. Мне не терпелось узнать, как она появилась здесь.

– Какой парашют! – махнула рукой кардиолог. – Вы что, ничего не знаете? Конечно, лучше бы вам ничего не знать…

Она не сводила взгляда с костра и сидящего рядом Лобского, и я чувствовал, как невольно напрягается ее рука, и шаги становятся скованными и замедленными, как если бы кардиолог приближалась к незнакомой собаке и гадала: кинется на нее зверь или же завиляет хвостом?

– Лучше бы вам ничего не знать, – повторила она, но на вопрос отвечать не стала. Похоже, она хотела рассказать о своих злоключениях в присутствии Крота, чтобы он всё слышал. Крот, ослепленный костром, не смог сразу узнать женщину. Он встал, приставил ладонь к виску, закрывая глаза от света, и приблизился к кардиологу почти вплотную.

– Кто это? Ничего не вижу… Кто это такая? Откуда она здесь взялась?

– Она летела в нашем отсеке, – ответил я. – Спасатель, кардиолог.

– Алла Геннадиевна! – представилась кардиолог и потянулась губами к щеке Крота, но тот отпрыгнул в сторону, как от пасти крокодила. Женщину это ничуть не смутило. – Можно просто Алла. Или Алуся, – добавила она. – Как хотите! На работе, например, меня Алёнкой зовут. Я как беспризорная собака на все клички откликаюсь… А где же остальные? Где Илья Тимофеевич? А кудрявенький мальчик?

Трудно было предположить, какие мысли вызвал у Крота этот сухофрукт по имени Алёнка (иначе, чем "Тетя Алла" я в своих мыслях назвать ее не мог), но его лицо щедро удобрил траур. Судя по тому, как он нервно двигал плечами, шмыгал носом, кривил губы и крутил головой, можно было представить всю мощь умственного торнадо, царившего в его голове. Кардиолог растерянно озиралась по сторонам, словно мы играли в прятки, и ей выпало водить. Она заглянула в хижину, сделала несколько шагов к реке, затем вернулась обратно и крепко схватила меня за руку.

– Выходит, у вас их нет? – с отчаянием сказала она.

Кажется, она действительно тронулась умом.

– Нет, – ответил я, не без усилий высвобождая руку. – Только Лобский, Марго и я. Никого больше с нами не было.

– Это ужасно, – произнесла Тетя Алла, опускаясь на гальку у костра и протягивая к огню руки. – Я так надеялась… Куда же они могли деться, деточки мои?

Марго, с брезгливым страхом поглядывая на кардиолога, подошла к костру, сняла с углей положенную ей баварскую колбаску и ушла подальше в тень. Тетя Алла, отогревая руки, охала и ахала от блаженства, и лицо ее постепенно расслаблялось. Только короткие взгляды, которые она изредка кидала на Крота, оставались напряженно выжидающими, словно она затаила на него обиду за то, что он не предлагает ей спирта.

– Нет, нет, я кушать ничего не буду! – наотрез отказалась Тетя Алла от предложения, которого, впрочем, ей никто не делал. – Мне бы – чтобы только дрожь унять – немножечко спирта!

– Налейте ей спирта, – попросил я Крота. Почему-то я решил, что спирт не только уймет дрожь в конечностях женщины, но и приведет в порядок ее растрепанные мысли.

Хорошо, что была ночь, и рядом шумела река, иначе бы Крот до смерти напугал нас своей деформированной физиономией, и оглушил скрежетом зубов. Он подошел к своему рюкзаку, словно сапер к бомбе особой разрушительной силы, очень долго копался в нем и, наконец, поднес Тете Алле кружку.

– А что ж я одна? – фальшиво заволновалась женщина, нюхая край кружки, словно букет полевых цветов. – Ах, милые мои! Как я вас всех люблю! Вы славные ребята! Но не приведи Господь вам испытать то, что мне!

Фраза прозвучала как тост, и Тетя Алла одним махом выдула профессиональный напиток. Мы все молча смотрели на нее. Тетя Алла бережно поставила кружку рядом с собой, должно быть с перспективой еще раз использовать ее по тому же назначению, и протянула мне ладонь.

– Вот пощупайте! Пощупайте! – сказала она голоском, ставшим еще более тонким, чем он был минуту назад. – Чувствуете, как дрожат пальцы?.. Никак не могу успокоиться… Сначала все было хорошо. Люди начали прыгать. Вы, Кирюшенька, кажется, прыгали третьим?

– Вторым, – поправил я.

– Правильно, вторым! А третьим…

– Третьей прыгала я, – отозвалась Марго, кинув веточку, которая служила шампуром, в костер и облизала пальчики.

– Правильно! Вот и разобрались! – сказала Тетя Алла. – Я уже стояла у двери. Ритуля выпрыгнула, дверь за ней закрыли, и тут вдруг как шарахнет!

Крот, который наматывал круги вокруг костра, прислушиваясь к словам кардиолога, остановился. Марго мельком глянула на меня, мол, видишь, я не лгала, когда рассказывала тебе про хлопок.

– Что шарахнуло? – уточнил Крот. – Что там могло шарахнуть?

Тетя Алла покрутила головой.

– Не знаю!.. Ой, Боже мой, как я волнуюсь! – Она взялась сначала за сердце, потом за кружку. Посмотрела в нее и поставила на место. – Звук был громкий, неприятный – будто бутылка об асфальт. Меня отбросило к стене, и я затылком – шварк! Свет погас – или это у меня в глазах потемнело? – все закричали, потом что-то затрещало, а потом я, наверное, потеряла сознание… Я вас прошу, – обратилась она к Лобскому, протягивая ему кружку. – Плесните еще глоточек, а не то нервы сейчас мне на шею намотаются!

Глава двадцать первая. Что-то важное

При полной тишине, которую нарушал разве что треск костра, Крот налил в кружку спирт. Кардиолог употребила профессиональный напиток и, облизнув губы, продолжила:

– Когда я очнулась, то увидела такое… Ребяточки, милые мои, не дай вам Бог такое увидеть! Мне сначала показалось, что я снова в канализационной трубе валяюсь, даже не поняла, что это самолет. Стену, за которой туалет находился, срезало, и там пустота, белый свет. Под нами река, над нами скала. Я себя трогаю и не могу понять, целы ли ноги. Хорошо, нашла под сидением бутылку – и как она только уцелела? Промыла, в общем, все свои ссадины и царапины, всё продезинфицировала…

– Кроме вас еще кто-нибудь уцелел? – перебил Крот.

– Конечно! А кого, по-вашему, я в лесу искала? Это было просто чудо! Я потом всем говорила: молитесь, молитесь за свое чудесное спасение!

– Так кто же уцелел? – нетерпеливо повторил вопрос Крот.

– А те, кто не вывалился из отсека. Все, кто удержались в нем, уцелели. Во-первых, Акулов. Помните этого сердитого молодого человека? У него вообще ни одной царапинки не было, в рубашке родился. Во-вторых, Илья Тимофеевич…

– Тренер? – наконец, догадался я. – С лысиной?

Крот как-то странно взгляд на меня, словно заподозрил меня в совместном с Тетей Аллой умопомешательстве.

– Да, да! – подтвердила Тетя Алла и сокрушенно покачала головой. – Но он весь поломался, весь. У него и рука была сломана, и ребра. Он так кричал, так кричал! Даже водку пить не смог!.. И еще мальчишка – не знаю, как его зовут – кучерявенький такой, румяный, словно девушка. У него что-то со спиной случилось, разогнуться не мог.

– Значит, выжило четверо? – спросил я.

– Если считать и меня тоже, то четверо… – подтвердила Тетя Алла.

Крот снова стал ходить вокруг костра, погруженный в тягостные мысли. Какие выводы так испортили ему настроение? Может, он ужаснулся тому, сколько едоков вдруг свалилось ему на голову? В отличие от него, Марго этот вопрос вряд ли волновал. Она смотрела на кардиолога как на экран телевизора, по которому шли новости, и диктор рассказывала о крушении самолета. Такие события! И она в центре их!

– Акулов такая умница! – продолжала кардиолог. – Он смог подняться по скале, а потом вытащил всех нас. Мы с ним перебинтовали и Илью Тимофеевича, и мальчика. Потом решили так: Акулов пойдет за помощью, а я останусь с ранеными. Хорошо, что уцелела кое-какая еда и водка, так что можно было беспрерывно дезинфицироваться…

Она замолчала, чтобы перевести дух. Мне трудно было сохранять спокойствие, выдерживая эту паузу. Я знал, что случилось с Ильей Тимофеевичем. Значило ли это, что такая же участь постигла и кудрявого парня? Я надеялся получить ответы на все свои вопросы, дослушав кардиолога до конца. Крот зачем-то приволок свой рюкзак, который лежал поодаль, и лег на гальку, положив на него голову. Марго подсела ближе ко мне, нащупала в темноте мою руку и стала теребить мои пальцы.

– Ночь прошла относительно спокойно, – рассказывала дальше Тетя Алла. – Но я почти не спала. Обхаживала своих мальчиков, как наседка цыплят. То одному попить, то другому рану перевязать. Илья Тимофеевич вдруг жену свою вспомнил и плакать начал. Уж как я его успокаивала! С трудом водкой его отпоила, и только тогда он смирился и немного поспал. Утром я их всех накормила, правда, мальчик тот почти ничего не ел, ему плохо было. А Илья Тимофеевич ничего, даже встал разочек, чтобы в туалет сходить. А я всё хлопочу, хлопочу. И понадобилось мне за водой сходить к роднику – Акулов нашел родничок где-то неподалеку. Взяла я бутылку и пошла. И вдруг на полпути я почувствовала слабость – ведь ночью я почти не спала – вот и прилегла под кустиком и сразу потеряла сознание. А потом глаза открываю, и сразу мою голову пронзает мысль: а как же там мои мальчики, мои деточки? Я бегом назад… Ох, опять руки трясутся! Ну что ты с ними сделаешь? Нервы, нервы…

Крот сделал вид, что не понял намека, и не пошевелился.

– Возвращаюсь я, – рассеянно произнесла Тетя Алла, будто забыла, что было дальше, – возвращаюсь… Бегу во весь дух, кусты ломаю… аж сердце зашлось…

– Да что ж вы так тянете! – вдруг не выдержал Крот, резко поднялся и уперся тяжелым взглядом в глаза Тети Аллы. – Заснуть можно от вашего рассказа! Что вы увидели, когда вернулись! Отвечайте коротко и по существу!

– Хорошо, – негромко ответила Тетя Алла. – Я вернулась… а моих мальчиков и след простыл.

– Куда ж они могли деться, раненые-то? – усмехнулся Крот. – Может, вы не на то место вернулись? Может, у вас после потери сознания наступил делириозный синдром, и вы утратили пространственную ориентацию? И почесали через лес напролом, а раненые так и остались в лесу?

– Нет, я не ошиблась, – прошептала Тетя Алла и перевернула кружку над открытым ртом, пытаясь вытряхнуть из нее последнюю каплю. – Я хорошо помню ту полянку.

– Да мало ли что с вашей головой могло случиться после такого потрясения! – махнул рукой Крот и снова лег. – Плюс к этому неожиданные потери сознания, регулярная дезинфекция…

– Как знать, как знать, – пробормотала Тетя Алла.

– Постойте! – вмешался я, обратившись к ней. – Как долго вас не было рядом с ранеными?

– Я часы не люблю носить, – ответила Тетя Алла, растягивая звуки и поглаживая покрытое синяками и царапинами запястье. – Счастливые времени не замечают… Может быть, часика два. Или три.

– Или четыре, – добавил Крот, глядя в звездное небо. – А может быть, пять. Уложите ее спать, Кирилл! Уверяю вас, что утром мы услышим этот же рассказ в совершенно иной интерпретации. Я больше чем уверен, что она случайно или с умыслом оставила этих несчастных в лесу. Какая ей радость сидеть с немощными мужиками, дожидаясь помощи, если на финише ждет своего хозяина чемоданчик с тремя сотнями тысяч баксов?

– А что это вы ее по себе равняете? – неожиданно заступилась за Тетю Аллу Марго. – Думаете, если вы хотели меня в лесу оставить, значит, каждый из нас на такую подлость способен?

– Да молчите уж! – махнул рукой Крот. – Только вашего мнения здесь не хватало! Тоже мне, защитница нашлась.

– А что вы мне рот затыкаете? – вспылила Марго, вскакивая на ноги. – Вас послушать, так кругом одни негодяи!

– Нет, не все! – ответил Крот и, повернув голову, посмотрел на Марго. – Не все. Но они, к сожалению, всё-таки есть. Думаете, я не знаю, куда подевались примус, продукты и фляжка? Это ведь вы подбили Кирилла на то, чтобы сбежать из лагеря! Да, я предлагал отправить вас в деревню. Но делал это открыто. А вы, моя милая, действовали тайно, подло.

– Это было мое решение – уйти из лагеря, – вставил я, заступаясь за Марго.

– Это вам только так кажется! – отмахнулся Крот. – Мужчина, которому… э-э-э… В общем, умная и хитрая женщина умеет так навязать свое решение мужчине, что он будет искренне уверен, что это его личное решение. А Марго, вынужден признать, достаточно умная и достаточно хитрая особа.

– Увы, не достаточно! – возразила Марго. – Была бы умной, так не слушала бы сейчас ваши речи, и не видела бы вашу омерзительную физиономию.

– Ребятки! – взмолилась Тетя Алла. – Мальчишки! Ритуля! Ну перестаньте ссориться. Я вас всех люблю. Вы все – славные, добрые ребята!

– Особенно Лобский славный и добрый, – едко произнесла Марго. – Вам, тетенька, давно бы пора научиться разбираться в людях.

– Какая же я тетенька? – обиделась Тетя Алла. – Да, я не скрываю своего возраста, мне уже за тридцать. Но моя душа еще не успела зачерстветь и загрубеть, и я вижу в людях только хорошее.

– Мне бы научиться этому искусству, – пробормотал Крот. – Просто любопытство разбирает: что бы я увидел у вас или, скажем, у Марго?

– Лучше научитесь искусству видеть собственное ничтожество, – посоветовала Марго. – На начальном этапе обучения могу бесплатно помочь.

Эта мелкая и ленивая перебранка топила возможность быстро разобраться в том, что случилось около обрыва. К тому же, Тетя Алла стремительно пьянела и у нее начал заплетаться язык. Я сел между Кротом и Тетей Аллой, чтобы хоть как-то оградить кардиолога от острых реплик.

– Почему вы решили, что они ушли? – спросил я, надеясь при помощи косвенных вопросов получить достоверную картину убийства. – Может, вы видели ведущие в лес следы?

– Следов я не видела, – ответила Тетя Алла так, словно собиралась говорить еще, но неожиданно замолчала.

– А что видели? – допытывался я. – Что вы увидели в том месте, где оставались раненые?

– Что я видела? – эхом отозвалась Тетя Алла. – Я многое, что видела.

– Ну? Например? – Мне хотелось схватить женщину за штормовку и как следует потрясти.

– Да что вы мучаетесь, Кирилл! – с состраданием произнес Крот. – Вы посмотрите на нее – она же лыка не вяжет! Пусть отоспится, а завтра утром вместе с нашей непорочной Марго отправляется на поиски раненых.

– А там некого уже искать, – ответила Тетя Алла, играя кружкой.

– Это почему же? – возразил Крот.

– Ушли они оттуда. И уже не вернутся. Не надо их искать.

Тетя Алла, в самом деле, говорила не слишком убедительно. Мне показалось, что она знает об убийстве спасателей или, во всяком случае, догадывается об этом, но почему-то пытается убедить нас в том, что они живы. И тут на мою голову обрушилась нелепая догадка: а не принимала ли Тетя Алла участие в убийстве? Эта догадка родилась на пустом месте, и все-таки я тотчас задумался, имеет ли она право на существование. Допустим, после катастрофы выжило четверо. Акулов ушел за помощью, а Тетя Алла осталась с ранеными. И вот появляется Морфичев. Он сразу же раскрывает перед ней карты и предлагает прикончить раненых, чтобы избавиться еще от двух соперников. Она соглашается… Она соглашается… М-да, эта версия шита белыми нитками. С какой стати убийца доверится незнакомой женщине? И какой тварью должна быть Тетя Алла, чтобы сразу согласиться принять участие в казни беззащитных и беспомощных людей! Не та фигура. Не верю. Сговора между Тетей Аллой и убийцей быть не могло. И все же, почему она темнит, почему что-то недоговаривает? И откуда такая уверенность, что они ушли с обрыва и туда уже не вернутся. Будто она знает, что оба спасателя мертвы и сброшены в реку. Но если знает, то почему открыто не скажет об этом? Боится, что мы заподозрим ее? Или боится мести со стороны убийцы? Стоп! Стоп…

Как же мог вылететь у меня из головы Акулов, этот мрачный тип с кривым боксерским носом! Вот личность, которая потенциально могла совершить убийство. Я прекрасно помнил наш спонтанный спор в самолете незадолго до прыжков, и как Акулов кричал, брызгая слюной: "Я готов к победе идти по трупам! Ломать челюсти и сворачивать шеи!" Этот человек наверняка был способен вызвать у Тети Аллы чувство панического ужаса. Он мог загипнотизировать ее, словно удав кролика… Что-то резануло мне слух, когда Тетя Алла рассказывала о катастрофе? Ага, вспомнил! Она назвала Акулова умницей, потому как он вытащил всех наверх, и потом еще помог перебинтовать раненых. Да уж, умница! Это определение уж слишком натянуто, и совсем не подходит к Акулову. Тетя Алла нарочно использовала этот эпитет, чтобы никто не догадался о ее истинных чувствах к нему. Но зачем тогда Акулову понадобилось вытаскивать раненых, если он собирался пристрелить их и сбросить в реку? Видимо, чтобы заполучить алиби. Тетя Алла была свидетелем его благородного порыва, этого-то он и добивался. Затем он сказал, что идет за помощью, а сам спрятался в кустах и стал ждать удобного момента. Этот момент наступил, когда Тетя Алла пошла за водой. Тогда он вышел из кустов, застрелил тренера и кудрявого и скинул их с обрыва… Нет, опять какая-то ерунда получается! Ради чего Акулов просидел почти целые сутки в кустах, теряя драгоценное время? Ради того, чтобы вывести из Игры двух доходяг? Да какие они соперники, если даже самостоятельно передвигаться не могли? И откуда у Акулова пистолет? Не много ли пистолетов на одно телешоу?

Мои версии рассыпались, словно рукопись, сожженная в камине, и едва я прикасался к невесомым черным страницам, как они тотчас превращались в прах. Нет, не сидел Акулов в кустах, не курил "Яву". Он оставил Тетю Аллу с ранеными, а сам торпедой помчался к финишу. И ни одной лишней минуты он не провел на обрыве! Ведь с крушением самолета он заполучил реальный шанс выиграть приз!

– Пожалуй, вы правы, – пробормотала Тетя Алла, потирая лоб. – Надо выспаться. А завтра я все вспомню. Обязательно вспомню… Что-то очень важное…

– Вспоминайте, вспоминайте, – усмехаясь, поддержал ее Крот.

– Вспомню, – пообещала Тетя Алла, как мне показалось, с каким-то скрытым намеком.

– Удачи вам в этом нелегком деле! Только интересно бы узнать, а где вы собираетесь спать?

– А разве вы меня не пустите в свой домик?

– Видите ли, этот домик строился на трех человек. Про вас мы как-то не подумали.

Марго была бы не Марго, если бы промолчала.

– Если вы, господин Лобский, – произнесла она, смакуя каждое слово, – ляжете на бочок, да еще втянете животик, запросто вместятся четверо.

– А почему я должен спать на боку, если привык спать на спине?

– Спать на спине вы будете у себя дома или в гробу, – нехорошо пошутила Марго. – А здесь экстремальные условия, потерпите!

– Я лягу у костра, – сказал я, ибо эта словесная перестрелка мне уже порядком надоела. Марго, досадуя, что я помешал ей поставить Крота на свое место, больно ущипнула меня за плечо. Крот, торопясь занять лучшее место, опустился на четвереньки и полез в хижину, толкая впереди себя свой рюкзак. Марго наполнила водой кружку и поставила на угли. На какое-то мгновение Тетя Алла оказалась со мной рядом. Оглянувшись на хижину, из которой торчали ноги Крота, она резко приблизила ко мне свое лицо, отчего я подумал, что любвеобильная женщина хочет поцеловать меня, и шепнула на ухо:

– Мне надо сказать вам что-то очень важное. Но только…

Тут к нам подсела Марго. Она высыпала в кружку пакетик с растворимым кофе и стала помешивать ложкой. Тетя Алла заткнулась и быстро отвернулась от меня. Крот, застолбив место у левой стены, выполз из хижины.

– Ты любишь горячий? – спросила Марго, протягивая кружку мне.

– А чего вы не укладываетесь? – спросил Крот у Марго. Ему очень хотелось, чтобы Марго легла с ним рядом, создав таким образом живой барьер между Кротом и Тетей Аллой.

– А я тоже буду ночевать у костра, – ответила Марго. – Так что вы теперь можете спать и на спинке, и на животике, и вообще, на чем только захотите.

Я мысленно ругал Марго самыми скверными словами. Как не вовремя она подсела ко мне! И Крот никак не угомонится. Такое ощущение, что все вокруг знают, что Тетя Алла хочет выдать мне какой-то секрет, и любыми способами мешают.

Крот недовольно заворчал. Перспектива спать вдвоем с Тетей Аллой его совсем не устраивала, но расположиться на открытом воздухе, отдав хижину в полное распоряжение приблудной женщины, он не мог. Как же! Мало того, что теперь придется кормить ее за свой счет, так еще и лучшее место для ночлега ей отдать?

Я маленькими глотками пил кофе. Марго сидела рядом, опустив голову мне на плечо. Уединиться с Тетей Аллой, где бы она поведала мне "что-то очень важное", уже не было никакой возможности. Я гадал, что же она хотела мне сказать? Наверное, мои предположения, что Тетя Алла оказалась свидетелем убийства, окажутся верными. Неужели она назовет мне имя? Или, на худой конец, опишет внешность преступника? Но почему она решила доверить эту тайну только мне, а не Марго или Кроту?

Я подумал о том, что завтра, когда Тетя Алла протрезвеет, надо будет незаметно подсунуть ей карандаш и лист бумаги. Марго подложила в костер дров. Тетя Алла задремала и едва не упала лбом на головешки – я успел вовремя ее схватить за плечи и оттащить подальше от огня. Раздавая во все стороны слова глубокой благодарности и любви, она забралась в хижину, повалилась на гальку и мгновенно уснула.

– Это ужасно, – произнес Крот, глядя на меня, будто нуждался в поддержке и понимании. – Никогда еще мне не приходилось спать с такой… с такой малоприятной женщиной.

– Ох! – не преминула прокомментировать это заявление Марго. – Какие мы избалованные! Ему фотомодель подавай! Голливудскую кинозвезду! По-моему, вам радоваться надо, что хотя бы Алёнка разделяет с вами ложе.

– Ну что вы за человек! – сокрушенно покачал головой Крот. – Обязательно надо испортить настроение?

– Обязательно! Я и впредь буду портить вам настроение, изводить вас, трепать вам нервы. И буду делать это до тех пор, пока вы не оставите нас с Кириллом в покое!

Крот не нашел, чем ответить, лишь вздохнул и полез в хижину. С минуту он кряхтел там, шуршал галькой, поправлял рюкзак, потом, наконец, затих и засопел. Я взял мачете и сделал пару ходок к лесу. Из огромных листьев веерной пальмы я соорудил роскошную постель, которая пружинила не хуже матраца.

Мы с Марго уснули крепко обнявшись. Кажется, уже засыпая, я назвал ее Ирэн. Или это мне приснилось?

Глава двадцать вторая. Цилиндр

Сон мой был таким глубоким, что истошный вопль, доносящийся из хижины, долго пробивался ко мне, будто бур шахтера преодолевал мощный угольный пласт.

– Змея!! Змея!! Уберите ее!! Уберите эту гадость!!

Я открыл глаза и вскочил, с трудом соображая, приснился мне этот крик или же он был в реальности. Ночь была необыкновенно темной. Звездное небо заволокло тучами, костер едва тлел, и все же мне показалось, что над хижиной нависает что-то исполинское и зловонное. Марго тоже проснулась и тотчас схватила меня за руку.

– Алла! – позвал я. – Это вы кричали?

– Да кто меня толкает! – раздался испуганный голос Крота. – Кто здесь?! Уберите от меня это!!

Где-то рядом вспыхнула молния, громыхнул гром. Снова раздался вопль, и к нему еще добавился скрежет камней. Я кинул в костер палку, надеясь, что она тотчас вспыхнет и осветит лагерь, и услышал рядом голос Марго, от которого меня продрал мороз:

– Что это, Кирилл?

Гора цвета асфальта нависала над хижиной. Вспышка молнии осветила ослепительно белые бивни, могучие ноги и хобот, напоминающий крупного удава. Слон! Огромный, свирепый, черный, он хлопал ушами с рваными краями, качал массивной головой и поддевал бивнями каменную кладку. Путаясь в накрывшей их пленке, Крот и Тетя Алла истерично кричали и пытались выбраться из полуразрушенной хижины. Их пронзительный крик еще больше нервировал животное; слону казалось, что опасность исходит из-за каменной кладки, и он яростно сокрушал ее, то поддевая дугообразными бивнями, как экскаваторным ковшом, то разбирая хоботом. Я кинулся к Тете Алле, чьи ноги в лосинах торчали из-под пленки. Слон, увидев меня, на мгновение замер, затем широко распахнул уши, вскинул хобот вверх, изогнув его вопросительным знаком, опустил голову вниз и издал оглушительный трубный звук, который мне сразу напомнил наш морской порт и уходящие в плаванье сухогрузы. Слон приготовился к нападению. Признаюсь, страх едва не сковал мою волю. Я схватил край пленки и отшвырнул ее в сторону. Хобот со свистом пронесся над моей головой, будто стрела башенного крана, в одно мгновение поймал и скомкал пленку, словно выжал ее. Я понял, что следующим объектом атаки буду я.

– Алла! Лобский! – крикнул я. – Выбирайтесь же отсюда, черт вас возьми!

Желая помочь, я протянул руки в темноту и ухватился за волосы Тети Аллы. Полагая, что это сделал слон, и ее голова сейчас будет оторвана, Тетя Алла завыла дурным голосом и принялась неистово царапать мои руки. Мне пришлось применить силу, чтобы вытащить женщину из-под завала. Тут слон, согнув ногу в колене, пнул последнюю уцелевшую стену. Она упала прямо на бедного Крота. Я отправил обезумевшую Тетю Аллу в руки Марго и крикнул:

– Бегите в лес! Спрячьтесь в кустах!

Хобот снова просвистел над моей головой, а затем, свернувшись в спираль, пошел в обратную сторону. Я не успел пригнуться. Страшный удар в спину свалил меня с ног. Казалось, меня сбила машина. Боль была настолько сильная, что у меня сразу онемела спина. Я едва не потерял сознание. С немалым трудом мне удалось подняться на четвереньки. Мимо меня, вопя диким голосом, пробежал Крот. Марго что-то крикнула мне, но у меня так звенело в ушах, что я не разобрал ни слова. Я попытался встать на ноги, как подо мной стала содрогаться земля, будто рядом на полном ходу мчался груженный товарный состав. Меня обдало горячим теплом; тяжелый навозный запах животного шибанул в нос. Слон приблизился ко мне, и уже поднимал свою чудовищную ногу, намереваясь раздавить меня, размазать по гальке; у меня было пару секунд на то, чтобы откатиться в сторону, но рядом вдруг оказалась Марго и наступила мне на ладонь. Я хотел оттолкнуть ее и крикнуть, чтобы она убиралась отсюда подальше, но было уже поздно, асфальтовая гора с трубным воем обрушила на нас свое самое страшное оружие. Я успел заметить, как в руке Марго блеснуло мачете. Или Марго жиганула острым лезвием по ноге слона, или громоздкий дикарь сам напоролся на острие, как бы то ни было, раздался оглушительный вой, слон присел на задние ноги, подался назад и в ярости стеганул по нам хоботом. Марго упала на меня; мы, схватившись друг за друга, покатились по гальке. Продолжая гудеть в свою иерихонскую трубу, слон в бешенстве раскидывал камни и перепахивал гальку бивнями, как плугом. Булыжники, из которых я возводил стены хижины, пролетали над нами словно пушечные ядра. Один из них угодил мне в голову. У меня уже не было сомнений, что жизнь моя подошла к своему печальному финишу. Подмяв Марго под себя, я прикрыл ее собой и замер.

Еще несколько жутких минут слон бесился рядом с нами, сравнивая с землей руины хижины, разметывая во все стороны головешки костра, посуду и рюкзаки. Я не шевелился и не позволял Марго проявить признаки жизни. Всё же она ненормальная! Кинуться с мачете на слона! Какая глупая отвага!

Наконец, животное удовлетворилось погромом, медленно повернулось к нам задом и, издав победный вой, неторопливо побрело прочь. Я был готов к худшему финалу и, подозревая слона в коварстве, не спешил подняться на ноги. Однако Марго высвободилась из-под меня и проворно, как ящерица, поползла вслед за слоном. Я схватил ее за пятку, но девушка лягнула меня, едва не угодив мне в нос. Что с ней? Она хочет добить слона? Или ей жалко упускать такое количество мяса? Какие бы цели Марго ни преследовала, она очень рисковала. Слон услышал шуршание гальки за собой, остановился и повернул свою массивную голову. Тотчас в разрывах туч показалась луна, и в ее свете блеснули жуткие бивни. Я мог ошибиться, но мне показалось, что я увидел налитый кровью глаз, обрамленный длинными и острыми, как шипы, ресницами.

– Марго, вернись! – зашипел я.

Слон издал очень низкое утробное рычание. Он словно сказал сам себе: "Что за вошь ползет за мной? Раздавлю одной ногой!" Ненормальная девчонка, тем не менее, продолжала уподобляться ящерице, и метр за метром продвигалась к живому прессу. Я выругался и пополз за ней. Похоже, что мы забавляли слона. Не меняя позы, он смотрел на нас одним глазом и вяло помахивал обгаженным хвостиком. Высоко вверх взметнулся хобот. Я настиг Марго и схватил ее за лодыжку. На сей раз она не пыталась освободиться. Лежа на животе в нескольких шагах от морщинистых ног слона, она принялась разгребать камни. И тут до меня дошло, ради чего Марго испытывала судьбу. Девушка извлекла из каменного завала рюкзак Крота, притянула его ближе к себе, раскрыла молнию и принялась выгребать его содержимое. На гальку посыпались пакеты, коробочки, вакуумные упаковки с продуктами, теплый свитер, сумочка с бритвенными принадлежностями, пластиковая бутылка со спиртом… Марго торопилась. Слон провел кончиком хобота над галькой, словно сапер миноискателем, хлопнул пыльными ушами и начал поворачиваться к нам.

– Вот оно! – прошептала Марго, пытаясь вытряхнуть из рюкзака нечто объемное и тяжелое.

Я принялся помогать ей: Марго держала рюкзак за дно, а я вытаскивал какой-то странный предмет цилиндрической формы, похожий на большой цельнометаллический термос. Он был необыкновенно тяжелым для своего размера – килограммов пятнадцать, не меньше. Я подсунул под него ладони и приподнял, словно гаубичный снаряд.

– Кто бы мне сказал, – прошептала Марго, – какого черта он тащит с собой эту дурынду? Я умру, если не узнаю, что там внутри…

Слон недовольно покачал головой и медленно двинулся на нас. Марго попыталась выхватить цилиндр у меня из рук, но я как пришлось затолкал его в рюкзак и принялся охапками закидывать туда же продукты. За мгновение до того, как слон распустил уши и с воем ринулся на нас, я схватил Марго за руку, и мы побежали к лесу. Марго отставала, спотыкалась, но я не выпускал ее руку. Под нами содрогалась земля, горячее дыхание животного обжигало спины, от ожидания чудовищного удара у меня одеревенел затылок. Казалось, мы убегаем от паровоза, который преследует нас по пятам.

Мы влетели в кусты, которые тотчас капканом схватили мои ноги, и мы с Марго спикировали на сырую землю. Прошло несколько минут. Прогремел гром. По листьям застучали тяжелые капли.

– Эй, вы живы? – услышали мы голос Крота. – А слоник-то ушел!

– Ой, ребятки! – отозвалась с другой стороны Тетя Алла. – Такого у меня в жизни еще не было. После такого чудесного спасения сам Бог велел неделю пить не просыхая.

Мы с Марго, не двигаясь, лежали в кустах. Клейкий листочек налип мне на переносицу, и я улавливал свежий лимонный запах. Марго тихо дышала мне в ухо. Приподняв руку, она на ощупь нашла мои губы, придвинулась ко мне и стала меня целовать. Зашуршала галька: Крот побежал к тому месту, где полчаса назад стояла хижина. Я понял, что он беспокоится о своем рюкзаке. Но не о продуктах, которые в нем лежали, не о спирте. Его волновал только цилиндр.

Глава двадцать третья. Как познать счастье

Утром, под непрекращающимся дождем, Марго подсчитала все раны, которые я получил при выяснении отношений со слоном. Под лопаткой разлилась бурая гематома, на затылке кровоточила рана. Плюс к этому несчетное количество ссадин и царапин. Марго заставила меня лечь навзничь, села на меня верхом и стала обрабатывать мой затылок зеленкой. Я стонал, может, не столько от боли, сколько от удовольствия, и незаметно следил за Кротом.

Крот был хмурым и задумчивым. Пристроив на голове обрывок пленки, который спасал его лысеющее темечко от дождя, он бродил вокруг руин хижины, часто останавливался у своего рюкзака, втыкал в него взгляд и при этом долго оставался неподвижным. Надо полагать, его мучил вопрос: беспорядок в рюкзаке – это результат безобразного поведения слона, или же следствие чьего-то любопытства.

Тетя Алла тоже была невесела, молчалива и часто косилась на рюкзак Крота, но совсем по другой причине. Ее мучила абстинуха, и Игра на выживание для Тети Аллы достигла предельной остроты.

Марго прижала к ране ватный тампон, и я негромко скрипнул зубами.

– А тебе не кажется, что это была бомба? – спросила она.

– А зачем ему бомба? Что он собирается ею взорвать?

– Продюсера. В отместку за все мучения, которые пришлось пережить.

Марго не слишком верила в то, что говорила, и потому я не стал с ней спорить. Мы сидели под кроной фикуса, которая худо-бедно защищала от дождя. Я думал о записке, в которой упоминалась какая-то бомба. Что имел в виду Морфичев? Цилиндр, подобный которому мы с Марго видели в рюкзаке Крота? Один взорвался в самолете, другой прет на себе Крот. И если у него, в самом деле, бомба, что он намерен взорвать?.. Как я ни ломал голову, не смог родить ни одной, даже самой хлипкой версии. Всё странное и необъяснимое, с чем встретился я после приземления в джунглях, представляло собой ворох фактов, которые мне никак не удавалось сложить в цельную картину. Это было похоже на детали странного конструктора, состоящего из гайки, куска теста, флакона чернил, лопаты, стоматологического бора и бинокля. И сколько бы я не перебирал эти детали, как бы ни прикладывал их друг к другу, ничего путного у меня не выходило. Единственную надежду, которая могла бы частично прояснить ситуацию, я возлагал на Тетю Аллу. Разумеется, если ее таинственный намек на очень важную информацию не был алкогольным бредом.

– А давай зададим ему вопрос в лоб, – предложила Марго, выкинув тампон в кусты. – Спросим: что это за дурында у тебя в рюкзаке?.. Только не трогай ранку грязными пальцами!

– Рано, – ответил я. – Понаблюдаем за ним.

К нам подошел Крот. Лицо его по-прежнему было озабоченным и безрадостным.

– Вы что-нибудь потеряли? – спросила его Марго.

Крот игнорировал ее вопрос и обратился ко мне:

– Не слишком ли мы долго здесь прохлаждаемся?

– А вы предлагаете искать раненых?

– Это бесполезно. Я думал об этом. Чтобы найти двух человек в джунглях, нужна специальная поисковая команда. Мы ничем не сможем им помочь. Надо торопиться к финишу.

Он говорил быстро, отрывисто, и при этом старался не смотреть мне в глаза. Он отказался от поиска раненых, в чем его убеждала вчера Тетя Алла, и потому Крот испытывал мучительный стыд. Он признал ее правоту. Он согласился со словами пьяной женщины. Какой унизительно!

– И в какую сторону мы пойдем? – спросил я.

Крот махнул рукой на скалы, которые из-за дождя едва просматривались.

– Это опасно, – сказал я. – Лазать по мокрым камням – самоубийство. Подождем, пока выйдет солнце.

– Кирилл, но оно может не выйти ни завтра, ни послезавтра, – дрогнувшим голосом произнес Крот.

Я пожал плечами, мол, на все воля Господня. Я был хозяином положения и навязывал свою волю. Пока не узнаю, что мне хотела сказать Тетя Алла, пока я не выслежу убийцу, пока не разберусь с Ирэн – шагу не сделаю.

– Вам же русским языком объяснили! – прокомментировала мое молчание Марго. – О-па-сно! Вы хотите упасть и разбиться? Нет. Я тоже не хочу. И Кирилл не хочет. И даже Алёнка еще нуждается в жизни, потому как не весь спирт вылакала. Значит, мы никуда не идем. Будем ждать солнышка.

Крот обмер. Он переводил взгляд с меня на Марго. На горле, под кожей, судорожно двигался кадык, словно Крот подавился теннисным шариком. Дождевые капли стекали с самодельного капюшона на лоб и щеки. Глаза были полны неподдельного отчаяния.

– Кирилл, – прошептал Крот, и его ноги стали медленно сгибаться в коленях. – Я вас очень, очень прошу… Я бы сам пошел, но не умею лазать по скалам… Умоляю вас… Пожалуйста, пожалуйста!

Я не мог в это поверить – Крот встал на колени! Из его круглых, тоскливых, красных от недосыпания глаз полились слезы.

– Я в отчаянии, – всхлипывая, говорил он. – Я сам не думал, что со мной может случиться такое… Но я уже не принадлежу себе. Я ведь не только втянул в эту Игру вас и Ирэн, я ведь и других убедил… А теперь понял: Игра не терпит неуважения к себе. Она требует, чтобы к ней относились серьезно… Слишком серьезно…

– Лобский, вы с ума сошли! – сказал я, пытаясь поднять Крота с колен. – Встаньте немедленно!

Но он сопротивлялся, и все ниже опускал голову, и его слезы капали на мои ботинки. Голос его стал ломаным и неузнаваемым.

– …я хотел познать счастье, пережив несчастье… Но беда затронула других. Я чувствую себя виноватым перед этими людьми, понимаете? Я уже не могу ни спать, ни есть, ни дышать… Слишком большая цена… Я хочу помочь этим несчастным… Мне очень больно… Простите меня, ради Бога, если я причинил вам зло. Но не отказывайте мне! Дайте мне возможность спасти их. Это даже не столько им, сколько мне надо…

– Да может быть уже некого спасать!

– Нет, не говорите так! Я чувствую, что они живы. Все дело во времени. Надо спешить, надо бежать… Кирилл, умоляю вас!

Он коснулся лицом моих ботинок. Марго презрительно скривилась. Я схватил Крота за плечи.

– Лобский! Да возьмите же себя в руки!

– Кирилл, дорогой мой, умоляю вас! Я еще никогда никого так не просил…

Плечи его дрожали. Он продолжал стоять на коленях и плакал с закрытыми глазами. Не в силах больше видеть такое унижение, я встал и пошел к реке. Марго догнала меня.

– Ты пойдешь? – спросила она.

– Да.

Марго фыркнула.

– Как быстро он тебя уломал.

– Да не могу я ему отказать! Не могу! – крикнул я, обозлясь не столько на Марго, сколько на себя. – Я не переношу все эти слезы и сопли! Он же умрет, если я ему откажу! Он мне всю душу вымотает! Ты представляешь, до какого отчаянья надо дойти, чтобы вот так, на коленях, передо мной и тобой!

– Странно, – пробормотала Марго.

Она недоумевала. Я задал ей задачку, которую она не смогла решить. Проблема, которая по ее мнению выеденного яйца не стоила, превратилась в камень преткновения. Я видел, как Марго машинально вынула из чехла мобильный телефон, включила его, потрясла, постучала пальцем по дисплею. Лицо ее исказили ненависть к мобильнику и раздражение. Связи не было. Палочка-выручалочка не работала. Кажется, впервые в жизни Марго была бессильна что-либо сделать, ибо обстоятельства играли против нее.

– Я его сейчас выкину! – произнесла она, сжимая мобильник как гранату, и взглянула на меня так, будто я приглянулся ей в качестве мишени.

Я подошел к реке и стал извлекать из-под завалов свой рюкзак. Тетя Алла ходила вокруг меня, постепенно сокращая радиус орбиты. Марго все еще пряталась от дождя под деревьями, а Крот стоял слишком далеко, чтобы подслушать. Я присел у рюкзака, исподлобья глядя на женщину. Удачнее момента быть не может. Ну что же она медлит, будто забыла те важные слова, которые хотела мне сказать! Быстрее, пока никто не подошел!

– Кирюшенька, – негромко произнесла Тетя Алла и боязливо покосилась на Крота.

– Да, я слушаю, – процедил я. – Говорите быстрее!

– Не знаю как начать… Мне так неудобно говорить об этом… Не могли бы вы – простите за откровенность – попросить у Лобского для меня глоточек спирта. Что-то меня знобит, наверное, я простыла…

Это и есть ее "что-то важное"?! Злость переполнила меня, и была готова перелиться через край терпения! Каждый считал своим долгом использовать меня по своему усмотрению. Каждый видел во мне лишь средство для достижения своих целей! Мне надоела эта пластилиновая роль! И эта нелепая компания мне тоже надоела! И Морфичев надоел, потому что мысли о нем не выходили их головы! И Ирэн надоела со своей оригинальностью и непредсказуемостью. И лес мне надоел. И комары! Я хочу быть один! Один!

Я закинул рюкзак за плечо и быстро направился по пляжу к скальной стене, издали похожей на краюху черного хлеба с пористым срезом да грубой кряжистой коркой, с которой зелеными чубами свисали ветви кустов. Вскоре меня догнал Крот. Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, он пошел рядом и, задыхаясь от нагрузки, торопливо заговорил:

– Я вам очень благодарен… Вот увидите, вы потом признаетесь, что я был прав… Спасибо вам, спасибо… Я, конечно, понимаю, что Марго навязывает вам негативное отношение ко мне…

Он еще что-то говорил, но я его не слушал. Третьей к нам присоединилась Тетя Алла. Она выглядела неважно и ничего не говорила, но сил ей придавали мысли о спирте. Марго плелась сзади на некотором удалении. Должно быть, она до сих пор пребывала в глубоком недоумении по поводу того, что ей пришлось подчиниться и уступить чужой воле, что, надо полагать, с ней случалось крайне редко.

Река ушла в сторону, а мы стали подниматься по сыпучему каменистому склону к подножью стены. Ее поверхность, изборожденная вертикальными складками, казалась неприступной. Слоистые камни блестели от дождя, и отливали сиреневыми, багровыми и вишневыми тонами. Чем ближе мы подходили к этому исполину, тем более высоким и отвесным он казался.

– Это самое трудное препятствие на маршруте, – сказал Крот, глядя на стену глазами забитой собаки, стоящей перед свирепым хозяином.

– Откуда вы знаете, что самое трудное? – спросил я. – На карте, которую вы сожгли, так и было написано: самое трудное препятствие?

– Нет. На карте это место было обозначено как "Скала Слез". И отсюда же начинается альтернативный маршрут, в обход, который займет три дополнительных дня. Но только здесь есть право выбора, потому что место очень опасное.

Мы подошли к самой стене. Я скинул рюкзак и, задрав голову, посмотрел на вершину, к которой прицепилось рыхлое облако. Поверхность стены была скользкой и хрупкой. По многочисленным трещинам, как по желобкам, стекала дождевая вода.

– А пойти в обход не желаете? – спросил я, хлопая ладонью по стене, словно по крупу норовистого коня.

– Кирилл, дорогой! Три дня лишних! В обход я бы и без вас пошел.

– На такую гору без ста грамм не взберешься, – высказала мысль Тетя Алла.

Я думал о том, как на эту стену будет взбираться Морфичев, если ему взбредет в голову идея увязаться за нами. А если Ирэн с ним, то как поднимется она? Есть ли у нее скальное снаряжение?

– Как вы думаете, Лобский, – обратился я к Кроту, вытряхивая из рюкзака веревки и скальное "железо", – те люди, которые уцелели, пойдут этим же маршрутом?

– Не берусь судить, в какую именно сторону пошел Акулов. Но Ирэн и ее напарник никак не могли здесь оказаться. Вы же не хуже меня знаете, что они высадились в другом месте, значит, у них другой маршрут.

Я почувствовал на себе взгляд Марго. По моему лицу она хотела узнать, как я отнесусь к словам Лобского: огорчусь, что Ирэн так далеко от меня, или обрадуюсь, что ей не пришлось рисковать жизнью на "Скале Слез". Не думаю, что Марго разглядела что-нибудь определенное. Я сосредоточенно натягивал на себя обвязку, прилаживал к ней веревку и навешивал "железо". Акулов отпадает. Во всяком случае, по этому маршруту, на который я смотрел, высоко задрав голову, он не поднимался. В противном случае из скалы торчали бы проушины крючьев, без которых подняться невозможно.

Я кинул бухту у ног Крота, помог ему пропустить веревку за спиной и под мышкой, и объяснил ему, как ее стравливать по мере моего продвижения вверх.

– Когда я поднимусь, то скину обвязку и начну по очереди вытаскивать вас. Кто пойдет вторым?

Марго и Крот ответили одновременно: "Я!" Мне стало понятно, что этот вопрос надо решить здесь и сейчас, чтобы спокойно подниматься и не беспокоиться о том, держит Крот веревку, или же с дубиной гоняется за Марго. До поры до времени я не вмешивался в разгорающийся конфликт и сел на землю.

– Я, девушка, член команды, а вы – посторонняя, и потому знайте свое место и помалкивайте, – пока еще сдержанно говорил Крот. – Вторым иду я. Это решено и обжалованию не подлежит.

– То, что вы член, мне хорошо известно, – ответила Марго, подбирая с земли брошенное мной мачете и засовывая его за поясной ремень. – Я видела, как вы драпали от слона, оставив своего напарника в опасности. Герой, ничего не скажешь! И сейчас вы поступаете, как настоящий член, потому что не хотите уступить девушке!

– Но почему я должен вам уступать? Кто вы такая?

– Действительно, Ритуля, – прогнулась перед Кротом Тетя Алла. Наверное, она надеялась заслужить глоток профессионального напитка. – Пусть сначала поднимутся мужчины, а потом уж мы с тобой. Это не то место, где нас надо пропускать вперед. Я могу последней пойти, мне ни к спеху.

– Не кажется ли вам, что все мы слишком зависим от ваших капризов? – повысила голос Марго. – Если бы не ваше… не ваше омерзительное поведение, мы бы сидели сейчас на берегу реки и ловили рыбу!

– Вы еще слишком молоды, чтобы давать оценку моему поведению!

– А я не хочу подчиняться вам! Хватит с меня того, что я по вашей милости тащусь в дождь неизвестно куда и зачем!

– Ребятки! Ребятки! Вы все милые и хорошие люди, так зачем же нам ругаться?

Время, в течение которого я был способен спокойно выносить эти разборки, вышло. Хоть не было никакой принципиальной разницы, кто в какой последовательности пойдет, все же я поддержал Марго. Она была права – Крот исчерпал свой лимит, и больше не имел права диктовать кому-либо свою волю.

– Лобский, вы пойдете после Марго, – твердо сказал я и, чтобы исключить какие-либо возражения, тотчас встал, подпрыгнул и ухватился за выступ. Подтянулся, нашел опору для ноги; еще шаг, еще. Я поднимался быстро и легко, как ящерица, шлифуя грудью камни. На своих притихших спутников я посмотрел уже высоты пятого этажа. Крот, на удивление быстро смирившийся, старательно стравливал веревку и с волнением следил за мной. Марго помогала, взявшись за веревку позади него. Ей в затылок дышала Тетя Алла с бухтой на руках, словно с пряжей. Это было смешное и трогательное зрелище. Мышка за кошку, кошка за Жучку… Я забил первый крюк и навесил на него карабин с оттяжкой.

Глава двадцать четвертая. Данко

Путь наверх оказался намного более простым, чем мне казалось поначалу. Я использовал всего четыре крюка, загнав их в стену в тех местах, где шансы вернуться к своим спутникам в свободном полете были особенно велики. Выбравшись наверх, я снял обвязку, скинул ее вниз и обмотал веревкой мощный ствол хлопкового дерева.

Марго я вытягивал, словно ведро из колодца, наполненное ртутью. Кажется, девушка не поняла, что я не лебедка, и моя роль – страховать. Пока я надрывался на краю обрыва, Марго, дабы не скучать, получала удовольствие от подъема. Она ни разу не прикоснулась к стене руками, лишь пару раз оттолкнулась от нее ножкой, как если бы сидела на носу лодки и отталкивалась от прибрежных камней.

– Мне так понравилось! – с восторгом сказала она, оказавшись рядом со мной, и не заметила, как я дую на воспаленно-красные ладони, сожженные веревкой. – Будто снова воспарила на воздушном шаре! Тебе не очень было тяжело?

Я подумал о том, что если Кроту с его неподъемным рюкзаком тоже захочется воспарить на воздушном шаре, то иметь мне грыжу, осложненную искривлением позвоночника и ног. Но Крот меня приятно удивил. Насколько хватало ему сил, он взбирался самостоятельно, лишь несколько раз повис на веревке, не удержавшись на скользких выступах. На вершинный карниз он выбрался на четвереньках и тотчас повалился навзничь.

– Никогда не думал, что это такой титанический труд, – пробормотал он. – У меня все поджилки трясутся.

– По-моему, титанический труд был у Кирилла, – справедливо, но с опозданием заметила Марго. – Вам следовало бы сначала отправить свой рюкзак, а уже потом самому лезть в обвязку. Или побоялись?

– Чего я побоялся? Чего? – вспылил Крот.

– Догадайтесь с трех раз!

– Вы наглая и глупая девчонка!

Они сведут меня с ума! Я скинул конец веревки с обвязкой Тете Алле, которая уже заскучала внизу, и попросил Крота помочь мне. Он повиновался, взялся за веревку, но все еще сердито поглядывал на Марго. Воинственный дух в нем не угас. У меня начало складываться впечатление, что ему доставляет какое-то странное удовольствие ругаться с Марго. Может, таким образом он выплескивал из себя скопившиеся в нем отрицательные эмоции, которые вызывало наше безрадостное путешествие.

Мы взялись за работу. Надо признаться, я уже здорово устал, и мои ладони полыхали огнем. Тетя Алла поднималась очень медленно, и мы с такой же скоростью выбирали веревку. Марго ходила кругами вокруг нас и, как мне казалось, придумывала, как бы больнее поддеть Крота.

– Ну что она там копошится? – ворчал Крот. Он опять спешил, а у меня до сих пор не было никакой, даже самой рыхлой версии убийства. И я ничего не знал о судьбе Ирэн. Сколько осталось до финиша? Неделя? Три дня? Два? А что, если он рядом? И остались считанные часы до того, как Лобский объявит организаторам шоу и журналистам о месте крушения самолета? И в ущелье высадится бригада криминалистов. И начнутся допросы. И пытливый следователь начнет выворачивать наизнанку душу Марго. Будет ли она молчать о сожженной записке, написанной Морфичевым и предназначенной мне? Я помню, что Марго ответила на вопрос, как долго она будет хранить эту тайну: "Пока мне не надоест твое доверие". Кажется, только теперь я понял истинный смысл этой фразы. Понимать ее надо было так: "Я буду хранить эту тайну, пока я с тобой, пока я твоя…" В общем, она меня купила, как привыкла покупать услуги по доставке пиццы, билетов и такси.

Тетя Алла добралась уже до середины подъема, и повисла на веревке, как памятник на стреле башенного крана. Кардиолог не просто устала и решила передохнуть. Там было одно нехорошее место, гладкое, как проплешина, как стена панельного дома, где даже Крот со своим усердием не смог удержаться и "воспарил на воздушном шаре". Мы с Кротом напряглись, и стали вытягивать веревку по моей команде: и раз! и два!..

И вдруг произошло что-то жуткое. Когда я скомандовал "три!", и мы с Кротом одновременно приналегли на веревку, она вдруг резко пошла на нас, и мы, не удержавшись на ногах, повалились на землю. Оттолкнув от себя Крота, я вскочил на ноги, подбежал к обрыву и с замиранием сердца посмотрел вниз. Брезентовую штормовку я заметил не сразу, так как ее закрывал скальный выступ. Я схватился рукой за ветку и навис над бездной. Кардиолог неподвижно лежала у подножья стены, широко раскинув руки, словно пыталась удержаться на сыпучем склоне.

Я крикнул – она не отреагировала.

Марго и Крот смотрели на меня молча, раскрыв рты. Я схватил ставшую невесомой веревку и, сматывая ее у своих ног, выбрал до конца. Кончик веревки был оборван. Точнее, оборван был только нейлоновый сердечник, распушившийся, как многожильный провод, а прочная многослойная оболочка была аккуратно надрезана.

– Я… я только выполнял ваши команды, – дрожащим голосом ответил Крот, когда я поднял на него безумный взгляд. – Вы говорили "и раз!", и я так же и поступал, говорили "и два!", и я делал два…

– Оборвалась? – необыкновенно спокойно спросила Марго. – Что ж такую слабую веревку выдали? Надо будет подать в суд на продюсера.

– Встаньте к дереву! – приказал я, едва сдерживая ярость. – Оба!

– Кирилл, ты что? – удивилась Марго.

– Я сказал оба!

Пятясь от меня с неподдельным испугом, Крот и Марго приблизились к стволу хлопкового дерева.

– Вытряхивайте ваш рюкзак и выворачивайте карманы! – приказал я Кроту.

– Это еще почему? – бледнея, пролепетал он. – Вы что, Кирилл? Что вы задумали?

– У вас нож есть?

– Нож? Да, конечно!

– Где он?

– Вот, в кармане.

– Покажите!

Крот, с вытянутым от недоумения лицом, поспешно сунул руку в карман и достал нож. Я схватил его, открыл лезвие, попробовал пальцем.

– Теперь ты! – крикнул я Марго, едва не схватив ее за воротник курточки.

– Что – я? – уточнила Марго, и рот ее презрительно скривился.

– Нож у тебя есть?!

– Всё, что у меня есть, ты уже видел. Ножа, увы, нет.

– Кирилл, а вы обратите внимание, что у нее за спиной! – скороговоркой произнес Крот и на всякий случай отодвинулся от Марго.

– Ах, да! – усмехнулась Марго и слегка порозовела. – Забыла.

И она извлекла из-за поясного ремня мачете и кинула его на землю. Я переводил взгляд с Марго на Крота и задыхался от бессилия и ненависти.

– Стоять здесь!! – рявкнул я. – Ничего не трогать!! Не шевелиться!!

Крот вытянулся по стойке "смирно" и послушно закивал:

– Да, да, конечно!

Марго сплюнула под ноги и присела на корточки. Сорвала травинку, зажала ее кончик в зубах. Я схватил веревку, обернул ее вокруг груди и, нещадно протирая куртку на спине, стал спускаться по стене. Нет, надежды не было никакой. Падение с такой высоты не оставляло кардиологу никаких шансов. Я рычал и выл от досады и безысходности. Что происходит? По каким законам в этих лесах свершаются убийства? Ради чего? И, наконец, кем?

Когда до земли оставалось немного, я спрыгнул. Ботинки глубоко ушли в сыпучий грунт. Надо было сделать еще три широких шага, чтобы поравняться с кардиологом. Женщина лежала навзничь. Я присел рядом и, затаив дыхание, коснулся ее плеча.

– Алла Георгиевна!

Меня испугал мой собственный голос. Одиночество голоса в звенящей тишине – вот что страшно. Я перевернул женщину на спину и сдавленно крикнул. Труп был изуродован донельзя. Лоб несчастной напоминал расколотый кокосовый орех. В бело-красных сгустках залипли пучки волос. Левого глаза не было. Правый, полный кровавой слезы, смотрел на меня. Нос ушел глубоко внутрь черепа. Между губ просачивалась вишневая кровь… И это – Игра?! Я схватил ее запястье, сдавил пальцами лучевую кость. Пусть меня разыграют! Я ничуть не обижусь на шутников, я буду смеяться вместе с ними, помогу Тете Алле смыть с лица вишневое варенье, соскоблить сырое тесто и отодрать резиновую маску. И прилюдно признаю, что эта Игра – высший класс, ни с чем не сравнимое шоу, гениальное изобретение! Пожалуйста, сделайте так, чтоб это было розыгрыш!

Но пульс женщины молчал. Я осторожно, чтобы не выпачкаться в крови, приподнял подбородок и коснулся сонной артерии. Какая теплая кожа! Как у парной свинины, если она полежит немного под полуденным солнцем на открытом базарном прилавке… От этого сравнения меня чуть не стошнило. Я сел рядом и обхватил голову. Всё смешалось, всё спуталось. Кто поднимался после меня? Крот или Марго? Они еще ругались, спорили… Что ж у меня с головой, ничего не помню! Крот или Марго?… Ах, да, Марго! Я сам определил такую очередность. Сначала Марго, потом Крот. А уже затем Тетя Алла. Она поднималась после Крота. Выходит, это он надрезал веревку? На первый взгляд, подозрение падает только на него. Но если покумекать, то сей вывод еще не есть факт! Веревку могла надрезать Марго. Но под тяжестью Крота она не оборвалась, нейлоновый сердечник вопреки расчетам убийцы выдержал. Постепенно запас прочности иссяк, и когда поднималась Тетя Алла, сердечник оборвался.

Я снова склонился над телом и принялся обыскивать карманы. Я должен узнать о ней как можно больше. Какая досада! Ведь она собиралась сказать мне что-то важное! Но алкоголь затуманил ее сознание, и она решила эту информацию обменять на спирт. Вот как следовало понимать ее просьбу сегодня утром у реки. Увы, откровения не получилось. Не успела. Теперь мне придется долго и дотошно докапываться до истины, которую можно было получить просто так, без всяких усилий. И в первую очередь мне надо выяснить мотив! Это главное! Кто бы ни подрезал веревку, я хотел понять – была ли Алла приговорена к смерти, или женщина оказалась жертвой дьявольского невезения? Я вынул из ее кармана расческу со сломанными зубцами и застрявшими между ними седеющими волосами. Из второго кармана – смятые, сплющенные салфетки… И это всё?.. Но вот еще один карман – на молнии, под грудью, на уровне пупка, названный туристами "кенгуру". В нем паспорт с серой невзрачной фотографией, зажигалка и пачка сигарет.

Я вскочил на ноги, рассматривая сигареты. "Ява", московская табачная фабрика. Что за чушь? Тетя Алла курила "Яву"? Неужели, это не простое совпадение? Неужели это она пряталась в кустах, подслушивая нас с Марго, когда мы читали текст обгоревшей записки? Но это меняет все мои представления о том, что произошло на обрыве! Выходит, Морфичев вовсе не следит за нами, не идет по нашим следам. А вот несчастная Тетя Алла вызывает теперь слишком много вопросов. Не все было правдой, о чем она нам рассказывала. Она не блуждала по лесу в поисках раненых товарищей. Она незаметно шла за нами, а когда мы расположились у реки, вышла к нам и разыграла небольшой спектакль… Значит, она подслушала нас с Марго. О чем мы говорили? О моей переписке с Морфичевым. О том, что в самолете взорвалась бомба с часовым механизмом. Марго клялась хранить эту тайну…

Меня прошибло холодным потом. Черт подери! Если говорить о мотивах, то именно я, а не Марго и Крот, был заинтересован в смерти Тети Аллы. Она узнала о записке. Она была посвящена в мою тайну. Она могла проболтаться, что я вместе с Морфичевым организовал террористический акт и взорвал самолет. Значит, Тетя Алла была опасна для меня…

Я скомкал в руке пачку сигарет и посмотрел по сторонам, отыскивая место, где бы ее закопать этот компромат. Поднял голову. На обрыве, как две любопытные кукушки, торчали Марго и Крот. Они следили за мной. Один из них убийца. Видели ли они, как я обыскивал одежду убитой? А то нет, не такая уж большая высота! Пришлось сунуть пачку в карман. Шляпа я! Надо было сначала подумать, прежде чем так откровенно шарить по карманам покойницы. Убийца из кожи вон будет лезть, чтобы кинуть на меня улику, и обязательно припомнит следователю, как я спрятал у себя в кармане какую-то штуку, принадлежащую убитой.

Ситуация усложнилась настолько, что я растерялся, не зная, что теперь делать. Когда я увидел останки самолета и труп тренера с пулевым ранением в голове, то сразу подумал о Морфичеве. Я приписал ему окурок, найденный в кустах, я чувствовал его присутствие, его напряженный взгляд, и ствол пистолета, направленный мне между лопаток. Но падение кардиолога спутало все карты. Человек, подрезавший веревку, был рядом, до вопиющей наглости открыт и доступен: Крот или Марго. Но как теперь осмыслить всю полосу трагедий, начиная с крушения самолета? В ущелье орудует один убийца, который добивает раненых и сбрасывает их в реку. Здесь, на стене, оставляет кровавую метку другой мокрушник. Что ж это за шоу такое, где каждый второй участник из числа выживших – убийца? Это не шоу. Это беспредел. Это выпущенные в джунгли кровожадные звери, которые готовы "к победе идти по трупам, ломать челюсти и сворачивать шеи"!

Я оттащил тело кардиолога в сухую промоину и заложил камнями. Было жутко смотреть на каменистый холмик, под которым замурован человек. Эх, Тетя Алла! Никогда мне не узнать, что ты собиралась сказать мне. И вот как странно получилось: свою тайну она хотела доверить только мне, тщательно оберегая ее от Марго и Крота, именно от тех людей, которых я подозревал в убийстве кардиолога. Случайно ли это?

Я поднялся наверх, едва не сорвавшись на "проплешине". Когда выбрался, силы оставили меня, и я сел на траву. Марго и Крот, стоящие по разные стороны, выжидающе пялились на меня.

– Вот что, спутники мои, – произнес я. – Алла Георгиевна погибла по вине кого-то из вас.

– Наверное, ты хотел сказать "из нас"? – поправила Марго и при этом сделала рукой жест, будто нарисовала на воздухе круг.

– Нет, я хотел сказать то, что сказал. Веревка была подрезана. Можете посмотреть и убедиться.

Крот посчитал нужным проверить правильность моего вывода. Он взял конец веревки и поднес его к глазам с таким видом, будто это был оголенный провод под убийственным напряжением.

– М-да, – сделал он умозаключение. – Очень похоже, что здесь поработали острым предметом.

– Например, складным ножичком, – не преминула вставить Марго.

Крот поднял глаза и строго взглянул на девушку.

– Да, – спокойно ответил он. – Может быть, складным ножичком. – И перевел взгляд на меня. – Я полагаю, что Кирилл справедливости ради не объявит себя вне подозрений априори? Только ради Бога не подумайте, что я вас в чем-то подозреваю. Нет, нет и нет! Это не моя прерогатива. Просто я хочу, чтобы презумпция невиновности в равной степени относилась к каждому.

– Хорошо, – согласился я. – Кто-то из нас подрезал веревку.

– Я этого не делала! – сразу заявила Марго. – Эта тетка мне ничуть не мешала.

– Но вам, если не ошибаюсь, мешал я! – напомнил Крот.

– Даже очень! Но если бы я решила от вас избавиться таким способом, то упали бы вы, а не она!

– Как видите, я не упал. И знаете почему? Потому что на веревку почти не опирался, а полагался на свои руки и ноги. Интуиция, что ли, подсказала так делать? Или шестое чувство дало знать, что после вас маршрут стал смертельно опасным. А вот у Аллы Георгиевны это чувство, увы, не сработало.

Я заметил, как Марго покрылась пунцовыми пятнами. Она чувствовала, что проигрывает Кроту. Повернулась ко мне. Взгляд такой… лучше б мне его не видеть!

– Кирилл! И ты тоже думаешь, что это я?

Она не просто интересовалась моим мнением на этот счет. Она хотела, чтобы я защитил ее в глазах Крота. Я молчал, тянул время со слабой надеждой, что вдруг на меня снизойдет какое-нибудь озарение, и я твердо скажу: "Нет! Это сделала не ты!" Я поднял с земли мачете, наступил ногой на веревку и натянул ее, как тетиву. Аккуратно надрезал остро отточенным лезвием по кругу. Оболочка оголила голубую сердцевину. Тот же почерк! Словно оба надреза были сделаны одной рукой. Крот тоже это заметил и не без удовольствия сказал:

– А у вас неплохо получается.

Я сунул мачете за пояс и проверил, надежно ли держится.

– Не хотелось бы впредь давать вам повод так думать, – сказал я.

– Вот-вот, – поддержал Крот. – Мы все говорим об одном и том же, только разными словами.

Я понял, что озарения не произошло. Я выдохся. У меня не было ни улик подозревать кого-либо, ни алиби, чтобы освободить от подозрения. Но Марго продолжала обжигать мое лицо своим взглядом. Она ждала ответа на свой вопрос.

– Нет, Марго, я не думаю, что это ты, – сказал я и, подойдя к ней, провел ладонью по ее щеке. – Мне меньше всего хочется, чтобы это была ты. И к Лобскому у меня нет претензий. Но, к сожалению, от этого ничего не меняется. Алла убита кем-то из нас. Мы все в равных условиях.

– Вот это нормальный разговор, – с облегчением вздохнул Крот. – Именно так: мы все в равной степени находимся под подозрением. Хотя на вашем месте, Кирилл, я бы не делал столь категоричного заявления.

– Что вы имеете в виду?

– Пусть наша девушка не принимает близко к сердцу мой выпад в ее адрес. Я всего лишь хотел поставить ее на место и дать понять, что негоже перекидывать тяжкое бремя убийства на другого человека и выбеливать себя, если за душой нет никаких фактов. Что касается лично меня, то я не думаю, что убийца находится среди нас. Каким надо быть отчаянным, глупым и безрассудным, чтобы пойти на преступление в такой узкой компании! А мы – люди не глупые, так ведь? И, решившись на эту мерзость, отчетливо бы осознавали, что обрекаем себя на неминуемое обличение!

Он говорил с легкостью и убедительностью хорошего адвоката. По-моему, даже Марго понравились его слова.

– Спасибо за моральную поддержку, Лобский, – глухим голосом произнес я. – Только в сказки я давно не верю.

– А почему сказки? Почему сказки, ёлки-палки! Где гарантия, что на веревке не было заводского брака?

– Сильно сомневаюсь, – ответил я. – Такой глубокий надрез я бы обязательно заметил еще в тот раз, когда спускался к самолету. Жумар попросту застрял бы на нем.

– Хорошо, брак отпадает! – легко согласился Крот. – Тогда можете ли вы дать нам гарантию, что ни разу не оставляли свой рюкзак без присмотра, как например, делал я?

– Оставлял, оставлял, – за меня ответила Марго, которую стала утомлять излишняя обстоятельность Крота. Ей нужна была суть, конечный вывод, а его обоснование ее мало интересовало. – Дальше что? Продолжайте!

Крот повернул лицо к Марго. Впервые она стала его благодарным слушателем, она нуждалась в его словах, и он чувствовал упоение.

– А дальше… а дальше ответьте мне на такой вопрос: кто такой Акулов?

– Наглый и жестокий тип, – ответила Марго. – Мастер спорта по боксу. Уж если кому и суждено выиграть приз, то ему. Этот ни перед чем не остановится. По головам соперников пойдет.

Мне показалось, что Крот ожидал иной характеристики. Личность Акулова его явно заинтересовала. Некоторое время он молчал, о чем-то напряженно думая и, пытаясь скрыть это от нас, с нарочитым вниманием уставился на пурпурные цветы, гроздьями свисающие с дерева.

– И что вы хотите нам сказать? – напомнил я ему о своем существовании.

– Что? – Крот повернулся ко мне, но мыслями он витал еще где-то далеко. – Ах, да! Извините. Я немного задумался. Так вот, Акулов. По словам Аллы, он оставил ее и раненых на обрыве, а сам побежал за помощью. Может быть, он побежал вовсе не за помощью, а за призом? А по пути не упустил возможности напакостить нам и подрезал веревку, пока вы с Марго, так сказать, отдыхали у реки.

"И еще он пристрелил раненых", – мысленно добавил я к словам Крота. Черт подери! А ведь в этой версии было рациональное зерно! Почему, в самом деле, у Акулова не могло быть с собой пистолета? Эка невидаль, пистолет! Что это такое? Стальная игрушка, которую при желании можно купить за относительно небольшие деньги. Морфичев, умница, взял с собой такую игрушку, и даже не счел необходимым скрыть от меня сей факт. И Акулов взял. И впрямь, а почему эта идея не могла взбрести ему в голову? Чем Акулов хуже Морфичева? И куда еще, спрашивается, брать с собой пистолет, как не в дремучий лес, где полно гадов и тварей всех мастей?

Я убеждал себя, что это именно так, что именно Акулов – центр злодейства. Версия была удобной во всех отношениях: она выводила из подозрения Морфичева, снимала бремя моральной ответственности с Ирэн и, наконец, выводила из тени Марго. Я цеплялся за эту версию, как за самого верного, испытанного друга, который мог выручить меня из беды. Ничего сказочного здесь нет! Именно Акулов подрезал веревку вчера вечером. Может быть, Тетя Алла и застукала его за этим занятием, да не успела меня предупредить. А я не заметил бы надрез, будь у меня хоть дюжина глаз! Я поднимался по стене свободным лазаньем, а веревка хвостом волочилась за мной. Марго она выдержала потому, что Марго мелкая и легкая. Сколько в ней кило? Пятьдесят два? Пятьдесят пять? Сердечник альпинистской веревки лишь слегка оттянулся при таком весе. Крот – тот да, тот потяжелей, да плюс его неподъемный рюкзак. Но Крот говорил правду. Он, в самом деле, почти весь маршрут прошел без помощи веревки, лишь пару раз, на "проплешинах", я его подтягивал. Сердечник был на пределе, но выдержал эту нагрузку. А вот вес Тети Аллы оказался для него критическим…

Избыток положительных эмоций заставил меня подойти к Марго и крепко впиться ей в губы. Ей не сразу удалось оторваться от меня. Тяжело дыша и закатывая глазки от восторга, она прошептала:

– Какой ты милый! Вот только очень колючий…

Она вовсе не имела в виду мою щетину. Крот подобрал с земли палку, и примерил ее к себе.

– А вот теперь, пожалуй, мы можем и расстаться, – сказал он, чем нимало удивил меня. – Дальше я дойду сам. А вы – как хотите.

– Отличная идея! – признала Марго. – Эх, господин Лобский! Вот были бы вы всегда таким, заботливым, отзывчивым, порядочным – хоть в джунглях, хоть в Америке – цены бы вам не было!

Крот вроде бы как пропустил упоминание об Америке и, печально кивнув головой, пошел вглубь леса, опираясь на свой посох. Я немедля позвал его. Марго с недоумением посмотрела на меня: что меня еще не устраивает?

– Лобский, – сказал я. – Мы пойдем все вместе. Никто один никуда не пойдет.

– Кирилл! – опешила Марго, которая уже предвкушала удовольствие от путешествия без Крота. – Да на фиг он нам нужен! Пусть топает!

– Нет! – тверже повторил я. – Мы пойдем все вместе!

Меня задела, словно осколком, спокойная вальяжность Крота, когда он излагал свои догадки. К выводу, что все убийства совершил Акулов, первым должен был прийти я! Я, частный детектив! Моя профессиональная гордость встала на дыбы. Я не мог простить себе такой оплошности! Я хотел во что бы то ни стало отыграться. Догнать, поймать и уличить в преступлениях Акулова стало для меня делом чести. Для меня началась новая игра, намного более азартная и увлекающая, чем Игра на выживание. Что такое триста тысяч долларов? Мелочь по сравнению с тем восторгом, какой испытываешь отлавливая и изобличая негодяя. Потому я не собирался медлить ни минуты.

– У вас, Кирилл, семь пятниц на неделе, – пробурчал Крот. – Не пойму, что вы хотите? Может быть, компас? Возьмите! Я и направление вам скажу.

– Правильно! – поддержала Марго. – Мы возьмем компас, а вы дуйте своим путем!

– Вы что!? – крикнул я. – Вам мало троих убитых? Вы хотите, чтобы Акулов прикончил нас по одиночке? Чтобы прошел к финишу по вашим черепам, как по мощенной мостовой? Мы должны держаться вместе! Смотреть в оба! Не расслабляться! Иначе подохнем в этих взопревших джунглях!

Крот пожал плечами, развел руками:

– Пожалуй, вы правы! Я не возражаю.

Марго поджала губки:

– А я возражаю. Потому что мне становится скучно. Опять та же компания, те же разговоры, тот же лес… Ничего новенького!

– Ведите нас, Лобский! – сказал я, чтобы поскорее прекратить бессмысленный спор. – Ведите как Данко. Вам надо время, чтобы сориентироваться? Хотите, мы отвернемся?

– А какой в этом теперь смысл? – усмехнулся Крот. – Теперь наши цели совпадают. Вы, как и я, торопитесь к финишу. А до него рукой подать… Возьмите и сориентируйтесь сами.

Он сунул руку за пазуху и вынул оттуда сложенный, протертый на углах бумажный пакет, обернутый в полиэтилен, и протянул его мне. Я развернул его. Это была карта, разрисованная подобно детскому атласу: с домиками, означающими деревни; с синей лентой реки, полной рыбы; с черным, как клякса, "Болотом Вампиров"; красной, как пламя, "Скалой Слез"…

– Да-да, – подтвердил Крот, встретив мой недоуменный взгляд. – Это та самая карта. Я вас обманул. Я ее не сжег.

Я пялился на карту, словно в книгу откровений. Может быть, сама судьба подсказала Кроту спрятать ее от меня? Представляю, что было бы, если бы я отобрал ее силой! Помчался бы к финишу, сломя голову, отравляя себя дебильными мыслями о том, спала Ирэн с Морфичевым или нет. А Крот, плетясь по моим следам, находил бы обломки самолета да трупы. Быть может, нашел бы и труп Марго…

Я судорожно сглотнул. Нервная система дала неожиданную слабину, и мне на глаза навернулись слезы.

– Ты чего глаза трешь? – спросила Марго. – Плохо видишь?

И она взяла карту из моих рук.

Маршрут был обозначен красной линией. Крот ни разу не ошибся, выбирая направление. После "Скалы Слез" красная линия разрезала шрамом небольшой лес, после чего утыкалась в символ, очень похожий на забор из колючей проволоки. За ним – "Поле Горячих Пчел". Там же нарисован то ли домик, то ли сарай с острой треугольной крышей, подписанный как "Чистилище"… И это всё? Конец пути? Километров пятнадцать от силы. Часов пять ходьбы.

– Самое интересное еще впереди, – сказал я Марго, приподняв ее подбородок и внимательно посмотрев ей в глаза.

– Ты уверен? – с надеждой спросила она.

Глава двадцать пятая. Яд

Мы уже несколько часов шли молча. Я впереди, за мной Марго. Крот болтался сзади, словно разбитый, ржавый автомобиль на буксире: его вело то в одну сторону, то в другую, он часто останавливался, и тогда его ботинки погружались в болотную жижу. Но Крот этого уже не замечал. У него не было сил даже на то, чтобы смахнуть с лица назойливое комарье. Когда я оборачивался, я видел измученного, глубоко страдающего человека, и мое сердце наполнялось жалостью к нему. Он погрузился в Игру, чтобы стать немного счастливее, чем был раньше. Он страдал ради того, чтобы теплый душ и сухая постель доставили ему такое головокружительное наслаждение, какое в обычной, пресыщенной жизни уже не познаешь. А я? Я становился счастливее?

Стемнело. Усилился ветер, теплый, пахнущий прелой листвой и горькими приправами. По кронам деревьев застучал дождь. Мы шли под уклон, и почва все более становилась податливой. Ноги погружались в вязкую глину, и каждый шаг отбирал уйму сил.

– Когда же? Когда же? – устало говорила Марго, глядя на дисплей мобильника, и делала плачущее лицо. – Должна быть связь! Я чувствую, что должна быть.

Через некоторое время, когда мы проталкивали ноги в жидкой грязи, она, взявшись за мою руку, тихо мечтала:

– Когда появится связь, я закажу номер в лучшей гостинице с широкой двуспальной кроватью. Только чтобы окно не выходило на лес. Я ненавижу лес! Я его всегда ненавидела… Я люблю море и белый песочек. Или горы. Там чистый снег и никогда не бывает грязи… И вот мы с тобой отмоемся, ты меня будешь тереть мочалкой изо всех сил, до боли, чтоб кожа стала красная, потом намылишь меня гелем для душа – только смывать его не надо! – завернешь в махровое полотенце и отнесешь на кровать… Скажи, что может быть лучше ощущения чистоты? Ты только на секундочку закрой глаза и представь себя чистым, голым, лежащим под снежной шелковой простыней, и балконная дверь раскрыта нараспашку, и теплый ветер играет с тюлем, и солнечные блики на потолке…

Ненавистные ветки хлестали меня по щекам. Ненавистный дождь плевал в лицо. Я хватался руками за воздух, крепко сжимал зубы, пробивал головой завесу дождя.

– Давайте передохнем, Кирилл!

Крот хрипел от напряжения. Его качало из стороны в сторону, он машинально опускал руки, как бы желая опереться о поверхность болота, они проваливались по локоть, Крот немедленно выдергивал их, словно жижа обжигала и, глядя на склизкие черные комки, налипшие к коже, выл дурным голосом от отвращения и боли.

– Меня заживо жрут пиявки! – скулил он. – Вы не ошиблись направлением? Почему это болото не обозначено на карте? Почему нам не выдали резиновый комбинезон для химической защиты? Почему нет операторов, врачей, горячего чая?

Я выбрался на относительно сухую кочку и повалился навзничь. Мне казалось, что я стал частью болота, растворился в нем, и комок черной грязи, которым я сейчас был, потихоньку осядет и тягучей струей сольется с кочки. Хватаясь руками за траву, ко мне подползла Марго. Она выглядела ужасно. Я не мог различить, где ее лицо, где волосы, плечи и шея. Кажется, она тихо всхлипывала и, может быть, даже плакала, и из ее залепленных глиной глаз пытались пробиться наружу горькие и чистые слезы. Крот с громким чавканьем выдергивал из болота ноги, громко стонал, махал руками, и комки глины со шлепками приставали к нашим с Марго физиономиям.

– Не могу, – стонал Крот. – Не могу выбраться… Дайте же мне руку…

Я с трудом ухватился за черную, скользкую субстанцию, которая была рукой Крота, и потянул. Крот выл дурным голосом, вырывая из тягучего клейкого плена свое тело вместе с рюкзаком.

– Как вы нас затрахали своим рюкзаком! – с ненавистью процедила Марго, пытаясь выдоить из косичек грязь и выбрать запутавшихся там пиявок. – Как вы нас достали… Если все это скоро не закончится, то я ударю вас по голове вашей железной чушкой.

– Понюхала, – бормотал Крот. – Я знал, что вы копались в моих вещах… О-о! Ну, тяните же вы сильнее!.. Придет время, вы все узнаете… А пока я не могу… Боже, как я устал…

Я схватил Крота за воротник и дернул на себя.

– О-о! Я хлебнул этой гадости… Если было бы чем, меня бы вырвало… Сколько еще надо пройти кругов ада, кто мне скажет…

Он встал одним коленом на кочку и придавил руку Марго. Девушка чертыхнулась и пнула Крота ногой.

– Вы как бегемот, обожравшийся лягушками! Смотреть надо!

Крот вдруг резко и громко вскрикнул. Я подумал, что Марго сделала ему в отместку какую-нибудь пакость – ущипнула или в свою очередь наступила ему на руку, но Крот – и откуда у него только силы взялись? – проворно выбрался на сухое место, повалился на спину и, согнув ногу в колене, заохал.

– Что с вами? – спросил я.

– Мне показалось… – испуганным голосом произнес Крот. – Дайте фонарик! Скорее!

Я скинул с плеч рюкзак, расстегнул молнию, стал искать на ощупь. Крот стонал и раскачивал ногой, которую по-прежнему держал навису. Вот фонарик! Стекло заляпано грязью. Крот выхватил его у меня, дрожащим пальцем нажал на кнопку включения. Тусклый свет упал на поверхность болота. Блеснули скудные отблески.

– Вот она!! Вот она!! – не своим голосом заорал Крот. – Она меня укусила! У-у-у, гадина, гадина…

Марго истошно запищала и вскочила на ноги. Я последним увидел жирное черное тело змеи, которая беззвучно скользила по поверхности болота прочь от нас, приподняв крупную стреловидную голову. Ужас и отвращение омерзительным холодком наполнили мою грудь и провалились вниз, к ногам.

– Куда она вас укусила? – спросил я, опускаясь на колени перед Кротом. – Может, вам показалось?

– Да какое показалось!! Боль страшная!!

– Не орите, снимайте ботинок! Где болит?

– Вот здесь, повыше лодыжки… Ай, что вы так дергаете, мучитель?!

Ботинок с ноги Крота – долой! Я закатал штанину, но толку от этого никакого, под ней нога столь же черная, как руки и лицо.

– Спирт достань, – сказал я Марго.

Марго нравилось, что я не кричу, не психую. Я давно заметил: просьбы, произнесенные спокойным и почти безразличным голосом, всегда охотнее выполняются, чем приказы, отданные криком. Она встала за спиной Крота и стала искать в потемках молнию на его рюкзаке.

– Ох, подохну я! – сдавленным голосом произнес Крот, скрипя зубами. – Сделайте же что-нибудь, спасатель вы хренов! Что вы стоите как пень! Меня кобра укусила, понимаете!

– Закройте рот, больной! – голосом бывалой медсестры прикрикнула на него Марго и расстегнула молнию.

– Я сам! – запротестовал Крот и попытался встать. – Не сметь копаться в моих вещах!

– Да успокойтесь же вы! Видела я вашу бомбу!

– Что? Что вы такое говорите? – залепетал Крот, и голос его становился все слабее. – Что вы бочку на меня… вы еще чего-нибудь придумайте… придумать такое… я тут подыхаю, а вы…

Он разрыдался, закрыв грязными руками лицо. Марго вынула бутылку со спиртом и протянула ее мне. Я полил на ногу Кроту. Тонкая струя спирта смывала грязь. Кожа казалась неестественно белой. Крот опять заохал и стал жаловаться, что жжет. Я увидел ранку, два глубоких кровоточащих прокола. Хорошо, что темнота и грязь скрывали мое лицо, иначе бы Крот понял, насколько его положение серьезно.

– Дай веревку или резинку… – сказал я Марго. На этот раз спокойный голос дался мне с большим трудом. – Ну, что-нибудь, чтобы перетянуть вены…

– Я умру? – всхлипывая, бормотал Крот. – Кирилл, скажите правду, я умру?

Марго нащупала у себя на шее кожаный шнурок, сняла его через голову и сполоснула спиртом. Я туго намотал его выше ранки, под коленом, выхватил бутылку из рук и Марго и прополоскал спиртом рот.

– Кирилл, не надо! – приглушенно произнесла Марго, догадавшись, что я собираюсь делать. – У тебя разбита губа…

Она еще не договорила, а я уже прильнул ртом к ноге Крота и стал отсасывать и сплевывать кровь. Крот замолчал, только часто, лихорадочно дышал и мял руками траву. Я делал эту страшную процедуру отчаянно, не думая о последствиях. В нашей ситуации это был единственный шанс спасти жизнь Кроту. Не знаю, сколько времени я припадал к ранке губами и сплевывал, припадал и сплевывал. Обессилев, откинулся, взял бутылку со спиртом, но она оказалась пуста. Марго, торопясь, развязывала горловину резиновой фляжки. Теплая вода хлынула мне на лицо широкой сильной струей и тотчас пропала, вода кончилась. Я не успел даже набрать в рот воды.

– Впрочем, это уже не имеет значения, – махнул я рукой, и у меня тотчас с острой болью скрутило желудок. Я едва успел отойти в сторону и опуститься на четвереньки. Меня вырвало. Я кашлял и обливался слезами. Спазмы медленно утихали. Наверное, я внушил себе, что наглотался яда.

– Как вы там, Лобский? – не оборачиваясь, спросил я.

– Кровь идет, – жалобным голосом ответил Крот.

– Пусть идет. Чем больше, тем лучше. А еще я вам советую прикормить пиявок, чтобы они покрепче присосались к ранке… Будем ждать… Минут пятнадцать…

– А что будет через пятнадцать минут? – едва не закричал Крот и схватил меня за штанину.

– Помрете, вот что! – не выдержала Марго. – Как вам ни стыдно! Возьмите себя в руки! На вас же смотреть противно! Кирилл жизнью рисковал ради вас!

– Нет, мне не стыдно, не стыдно… – бормотал Крот. – Я знаю, что я слабый человек, и пережить такое испытание для меня все равно, что совершить подвиг, какой вашему Кириллу, может быть, не по силам… Вы еще глупая, вы мало что понимаете…

– Надо идти, Лобский, – произнес я, поднимаясь на ноги. – Только в движении ваше спасение. Если финиш недалеко, ваши шансы возрастают… Идите через силу… Кусайте губы, кричите, стоните, ползите, в конце концов. И пусть вас ничто не остановит…

– Кирилл… Господи, дай мне ошибиться!.. Мне кажется, что у меня отнимается нога… Кирилл, что это?! Это уже смерть?! Это агония?!

– Нет, нога просто онемела от шнурка. Но если вы хотите, я вас понесу. Я готов это сделать…

– Да, да, сделайте милость. Не бросайте меня!

– …но только без рюкзака…

Какое-то время Крот тихо всхлипывал, делая, должно быть, самый сложный и трудный выбор в своей жизни. И вдруг он завопил, по-женски тонко запищал и стал неистово шлепать ладонями по поверхности болота. Марго отвернулась – брызги попадали ей в лицо.

– Ненавижу! Ненавижу себя! Я урод! Я ничтожество! Я тварь, вошь, клоп! – голосил он, схватил свою палку, оперся на нее и со стоном умирающего бегемота поднялся на ноги. Грязный, злой, слабый, гадкий.

– Земля и небо, – произнесла Марго, горстями доставая из карманов брюк жидкую глину, в которой кишели мелкие, лунного цвета черви. – Земля и небо – путешествовать с Лобским и без него. Правда, он омерзителен?.. Кирилл, ты только не смейся, но у меня даже в трусах полно глины… Но ничего. Все в жизни надо испытать. Когда я была в США, то видела прикольное шоу, где голые тетки играли в регби в котловане с болотной жижей. Зрители, в основном, были мужчины, и это зрелище им почему-то очень нравилось. Так что…

Наверное, судьба под конец решила нас добить окончательно. Разразилась настоящая буря. Дождь полил с такой силой, что мы за несколько минут отмылись от черноты и стали белыми, как английские старушки из королевского дома презрения. Я чувствовал темечком виноградную упругость каждой капли. Гроза лупила меня по голове, наказывая за все мои грехи и ошибки, она обрушила на меня весь свой гнев и все свое презрение, она громогласно орала на меня и закидывала водяной икрой. Мне казалось, я сбился с пути, остался один в этом аду, только крики Марго и Крота за моей спиной убеждали, что мои обессиленные спутники все еще идут за мной, как слепые за поводырем. Уклон становился все более крутым, и болото постепенно превращалось в бурный грязевой поток. Я несколько раз падал, и меня тотчас накрывало грязной водой с головой, тащило волоком вниз, лицом по камням и корням деревьев. Марго вцепилась мне в руку. Мы могли общаться с ней только криком.

– Придурок отстал! Надо подождать! Ты как?

Мне было плохо. Везде плохо – и в теле, и в душе. Болела голова, во рту было сухо. Явные признаки отравления змеиным ядом. Значит, Кроту будет легче, коль часть его дозы досталась мне. Вспышки молнии позволяли видеть Крота. Это было похоже на слайд-шоу. Вспышка молнии, и вот первый кадр: Крот стоит по пояс в грязи, широко расставив руки для равновесия; вспышка, и Крот уже ссутулился, подал плечи вперед, проталкивая ноги сквозь поток; вспышка, и вот отчетливо видно его лицо с перекошенным ртом и безумными глазами… Вода прибывала с каждой секундой. Казалось, что мангровое болото, как гигантский ковш, медленно опрокидывается, и вся масса кисельной жидкости устремляется на нас…

– Ну что он там возится?! – У меня не выдерживали нервы.

Марго медленно двигалась по течению, хотя не переставляла ноги. Густое болотное варево, разбавленное ливнем, волокло ее словно поплавок. Она ухватилась за мою шею, попыталась рассмеяться и сравнить все происходящее с аквапарком в Анталье, но тут и я не удержался, и мы оба плюхнулись в аспидную реку. Поток проявил подлое коварство: сбив нас с ног, он тотчас поволок нас вниз. Марго вытягивала шею, чтобы дотянуться губами до поверхности, и инстинктивно продолжала держаться за меня, хотя я был под ней, и она попросту топила меня. С нечеловеческим усилием я вытолкнул из воды и себя, и Марго.

– Отпусти мою шею!!

– Что?! Я тебя не слышу!!

Гром не прекращался. Это была бесконечная канонада, от которой содрогалась земля. Поток, набирая силу, играл с нами, и мы кружились в нем, словно белье в стиральной машине. Марго топила меня; ее руки были везде – скользкие, цепкие; она погибала, но не знала об этом, и развлекалась, и получала странное удовольствие от новых ощущений, но только мудрый инстинкт самосохранения управлял ее телом, заставлял неосознанно хвататься за все, что могло бы спасти. Я не отталкивал ее от себя, не отрывал от воротника ее руки, хотя они становились для меня петлей виселицы; я понимал, что если Марго отпустит меня, то ее, более легкую и слабую, течение уничтожит немедленно, разорвет, сломает, перетрет в жерновах камней. Я задыхался, урывками хватал губами воздух, захлебывался водой, отплевывался, что-то кричал или пел, испытывая и восторг, и страх; а потом мы понеслись вниз с головокружительной скоростью, уравнявшись со скоростью потока, и наступила какая-то фиксация, обманчивая неподвижность, и тела наши невольно напряглись, утратили гибкость и подвижность, и вся плоть замерла, в ужасе ожидая чудовищного удара.

Я отчетливо запомнил лишь пронзительный крик Марго и сильный удар спиной о воду. Потом мрак и тишина… Марго отпустила меня. Я коснулся темечком песчаного дня. Мои руки и ноги были свободны, я дергал ими, словно лабораторная лягушка, через которую пропустили электрический ток. Мне не хватало воздуха. Глупые легкие судорожно бились в груди, словно сильная птица в тесной клетке, и пытались втянуть в себя воду… Я вынырнул в последний момент, когда уже был готов разжать зубы. Я барахтался посреди реки, угомонившейся, тихой, с ровной поверхностью. Она насытилась, приняв жертву, и перестала быть свирепой. Где-то рядом ревел водопад. Я видел его коричневый маслянистый язык только во время вспышек молнии… Страха уже не было. Полное отупение и безразличие… Рядом барахталась Марго. До меня доносились обрывки ее фраз. Кто-то должен был подохнуть от зависти, узнав, как она купалась в водопаде.

Я выбрался на берег и упал на траву. Марго, пошатываясь, склонилась надо мной, опустилась на корточки, провела пальцами по моим губам, снимая с них то ли длинные водоросли, то ли полудохлых червей.

– Знаешь, где мы? Рядом с забором из колючей проволоки.

Глава двадцать шестая. Сорок четвертый размер

Я искал Лобского с такой же самоотверженностью и упрямством, как и отсасывал яд из его раны. Я знал, что время – самый беспощадный судья, который обязательно припомнит самые тяжкие грехи, и начнет терзать твою совесть, жечь ее каленым железом, бесконечно повторяя: «Ты ведь мог его спасти! Мог! Но поленился! Тебе надоело! Ты его бросил!» И чтобы для меня никогда не наступил такой судный час, я дал себе зарок: всегда, при любых обстоятельствах, делать все возможное, чтобы спасти человека.

– Хватит! – не выдержала Марго, налетая на меня и толкая меня в грудь. – Ты уже час орешь, как ненормальный! Ты сорвал себе голос! Посмотри, на кого ты похож!

Она заставила меня сдаться. Если Крот погиб, то река наверняка отнесла его тело очень далеко от нас. Если же он выжил, то почему-то не слышал, не видел нас и не отзывался. Близость финиша придала нам сил. Марго дрожала от озноба и волнения, когда мы подошли к ограждению вплотную.

– Вот оно, "Поле Горячих Пчел", – произнесла она, оттягивая проволоку книзу, чтобы она не мешала смотреть. – А дальше «Чистилище». Что там?.. Не разгляжу. Очки надо носить… Пошли, что мы застряли!

– Подожди, Марго! – Я схватил ее за руку. Нехорошее предчувствие закралось мне в душу. Ослепительно, на долю секунды, словно дразня, вспыхнула молния, и в моих глазах запечатлелась широкая долина, покрытая лужами и чахлыми кустиками. Мне показалось, что неподалеку, вдоль линии ограждения, торчат вышки. Скрещенные конструкции, открытые лестницы, увенчанные громоздкими будками с пирамидальными крышами. Всё это здорово смахивало на приграничную зону. Марго, не обращая внимания на мою нерешительность, согнулась, переступила через проволоку и оказалась на другой стороне.

– Ну что же ты! Прям, как Лобский! Меня просто распирает от любопытства: что будет дальше? «Чистилище» – это как надо понимать? Последнее и самое сильное испытание перед финишем? Я на все согласна, лишь бы душ, да чистая постель. Закажем шампанское, свинину, запеченную на гриле…

Эти желания показались ей настолько реальными, что она нетерпеливо выхватила из чехла мобильник, потрясла, словно хотела вылить из него воду, и нажала на кнопку загрузки. Я снял с себя рюкзак, чтобы не зацепиться за проволочные шипы, и перебрался на другую сторону.

– Ой! – вдруг восторженно вскрикнула Марго, запрыгала и замахала руками. – Связь есть! Господи, наконец-то! Наконец-то! Ожил! Мой хороший, мой милый!.. Сейчас у нас будет всё, что мы захотим… Как я ждала этого момента!

Марго даже заурчала в предчувствии удовольствий. Она торопливо тыкала пальцем по клавишам, мазала и начинала набирать заново. Наконец, связь установилась. Марго прижала телефон к уху и на всякий случай закрыла ладонь мне рот.

– Папуля! – закричала она, прыгая от восторга. – Ты меня слышишь? Это я… Кто, кто… Конь в пальто! Дочь не узнаешь?.. Что значит откуда? Ты разве забыл, куда я уехала?.. Да не верь ты никому, это всё Игра!

Некоторое время она молча слушала, лицо ее постепенно становилось скучным и даже сонным.

– Не знаю, папуля. Сейчас спрошу! – Она опустила трубку и повернула лицо ко мне: – Слушай, а мы в какой стране?

– Где-то между Индонезией и Ираном, – ответил я, глядя в поле, которое нам предстояло перейти.

– Между Индонезией и Ираном, – повторила Марго. – Нет, папуля, я не сошла с ума, и не страдаю топографическим кретинизмом. Ты думаешь, здесь на каждом дереве висит табличка с названием страны?..

Мне показалось, что на ближайшей к нам вышке на секунду сверкнул красный огонек и тотчас погас. Марго тоже заметила его и, продолжая говорить по телефону, толкнула меня в плечо, привлекая мое внимание к этому факту.

– Что, и очень сильно просил? – продолжала болтать Марго. – Обязательно прямо сейчас? Ох, папуля, я бы лучше еще раз с тигрицей встретилась, чем с ним разговаривать…

Она отключила телефон и с радостным волнением крикнула:

– Ты видел красный огонек? Отгадай с трех раз, что это?

– Тлеющая сигарета, – предположил я.

– Нет, – ответила Марго и не стала дожидаться от меня других версий. – Это лампочка на видеокамере, которая означает, что идет съемка. Нас готовятся снимать, как приближаемся к финишу! А вдруг мы самые первые? Вот это будет прикол, да?

Сказав это, она погрустнела и снова занялась телефоном.

– Погоди немного, мне надо еще своему бойфрэнду позвонить. Папик велел… Кстати, на Побережье паника, только и разговоров о том, что пропал российский военный самолет. Папик звонил продюсеру, но его мобильный все время недоступен, а офис заперт. Папик стучал и в дверь, и в окна – по нулям. Говорит, странный офис, там даже мебели нет, одни пустые стены. Только новенькая табличка на входе… Алло! – громче заговорила она, обращаясь к какому-то далекому человеку из какой-то недосягаемой и почти нереальной жизни. – Медвежонок, милый! Привет. Я тебя разбудила? Прости, мохнатенький, прости. Ты хотел мне что-то сказать?..

Я не собирался слушать разговор Марго с бойфрэндом, но это получилось как-то против моей воли. Я даже удивился: с какой стати у меня проявился интерес к личным делам Марго? Я отвернулся, чтобы доказать самому себе, что никакого интереса на самом деле нет, и мне до фени ее бойфрэнды, но это не помогло, и я даже дышать перестал, боясь пропустить хоть слово.

– …Мой размер? Сорок шестой. Хотя, знаешь, уже, наверное, сорок четвертый… Давай красное. Но лучше белое. У меня после болота тяга ко всему белому… Можно парижское, но говорят, и в Голландии неплохо шьют… Да, разберись сам, мне сейчас некогда. Ага, чао, малыш! Целую.

Это просто какой-то идиотизм! Меня уже не интересовала ни Игра, ни поле чудес, ни вышки вдоль ограждения, и в голову с бараньим упорством лезли мысли о сорок четвертом размере Марго.

– Значит, ты красному вину предпочитаешь белое? – спросил я, прикинувшись дурачком.

– Нет, вино тут не при чем, – усмехнулась Марго. – Я думаю, какое подвенечное платье заказать: красное или белое? Красное – слишком ярко, правда? К тому же, оно больше подходит женщинам в возрасте или если брак не первый… А отец обещал выяснить, из какой я страны звонила.

– Да какая разница, из какой! Тебе от этого легче станет, что ли? Хватай выигрыш и дуй домой! Вот и вся забота.

– Ты куда так разогнался? Я за тобой не успеваю…

– Ползешь, как черепаха, потому что ноги еле передвигаешь!

– А чего ты злой такой? Мы должны выглядеть счастливыми, со слезами радости на глазах. Нас на всю страну показывать будут…

Марго не договорила. В сыром воздухе, словно передразнивая гром, прогремела автоматная очередь. У меня со времен войны сохранился стойкий рефлекс на этот звук, и я повалился в траву, увлекая за собой Марго.

– Да что ж ты меня лицом в землю тычешь? – беззлобно возмутилась она. – Стреляют-то холостыми! А ты так серьезно в роль вошел!

– Извини, – сказал я. – Привычка. Но если не нравится, можешь идти без меня.

Марго посмотрела на меня. Вспышка молнии осветила наши лица.

– Пожалуй, я так и сделаю.

– Давай-давай! – подзадорил я ее. – Скатертью дорога!

Она вскочила на ноги, нарочно наступила мне на руку и быстро, не оглядываясь, пошла к вышке. Оттуда снова раздалась очередь.

– Всё! Хватит! – крикнула Марго и помахала рукой. – Убедили! Я очень испугалась!

С соседней вышки донесся сухой негромкий щелчок, и вдруг Марго встрепенулась, будто налетела на какое-то невидимое препятствие, схватилась за плечо и стала медленно приседать – с ровной спиной и сомкнутыми коленями, как если бы находилась на многолюдной улице, да в короткой юбке, а потом некрасиво и неуклюже повалилась на бочок.

Я похолодел. Что с ней? Она разыгрывает меня? Или… О, нет! Только не это! Я позвал ее. Она не откликнулась. Я вскочил на ноги, прыгнул вперед лягушкой, покатился по траве, и тотчас рядом со мной мокрыми комьями взметнулась земля. Какие же это, к чертям собачим, холостые! Самые что ни на есть боевые патроны! Что происходит? Куда мы попали?

– Марго!

– Ой-ой-ой! – тихо заскулила она.

Я подполз к ней, раздвигая перед собой траву. Очередная автоматная очередь срезала верхушки стеблей. Марго стояла на коленях, низко склонив голову к земле, будто молилась, и держалась за плечо. Я повалил ее на себя.

– Что ты делаешь?.. Ой, как больно!

С обеих вышек начали безостановочно стрелять по нам. Я прижал голову Марго к земле и крикнул:

– Не шевелись! Замри!

Потом тронул ладонь Марго, которую она крепко прижимала к плечу. Пальцы были влажные и липкие.

– Тебя ранило?!

– Да я откуда знаю! – с досадой выкрикнула она. – Больно очень и кровь идет… Они что, ополоумели? За кого они нас приняли?

Я силой заставил ее отпустить плечо, приподнял рукав майки. Было слишком темно, чтобы хорошо рассмотреть рану, и все-таки я разглядел черную кровоточащую полоску, идущую наискосок от локтя в сторону ключицы. Не поднимая головы, я освободился от лямок рюкзака, раскрыл его и вытащил аптечку. Упаковку бинта разорвал зубами.

– Ты думаешь, это меня пулей?

– Я ничего не думаю. Я просто медленно шизею – уже который день… Да не крути ж ты головой!

– Может, мы не туда пришли?

Это было бы слишком страшно и позорно для меня. Я знал, что не ошибся. Я не мог даже предположить иного. Даже если нас снесло течением в сторону – разве каких-то пятьдесят или сто метров имели принципиальное значение?

– Туда мы пришли! – произнес я резко, будто ответил на оскорбление. – Именно, туда, куда указывала стрелка на карте. И у меня есть подозрение, что нас ждали…

– Ой, больно, больно, больно!

– Не дергайся! Терпи!

Я туго стягивал рану бинтом. Он быстро пропитывался кровью. Марго охала, стонала, скрежетала зубами, а потом заплакала. Стрельба утихла. Я не знал, что думать обо всем этом. Если продюсер придумал под финал такое испытание, то я лично прострелю этому продюсеру мошонку. Кретины! Пулять по людям боевыми патронами без предупреждения! Но что теперь делать? Снять с себя тельняшку и, размахивая ею как белым флагом, пойти к вышке? Или лежать здесь, дожидаясь, пока кто-нибудь не подойдет?

– У тебя больше нигде не болит? Только здесь?

– Да откуда я знаю! Отстань!.. Ох, мамочка! Когда с мотоцикла грохнулась, не так было больно. Все плечо изгадили, говнюки! Куда я теперь с таким шрамом? Платье без рукавов уже не наденешь! И сарафан не наденешь. А представляешь, какая я буду в купальнике? Такой рубец будет, как у бомжихи после пьяной драки…

Было бы о чем беспокоиться! Я никогда не понимал женщин до конца. Быть может потому приносил им только разочарование и слезы… Ах, блин горелый! А если они так всех игроков встречают? Тогда как же Ирэн с Морфичевым? Марго лишь задело, дай Бог, обойдется. А ведь могли засадить пулю и в голову, и в сердце… Ну, уроды! Дайте мне только добраться до вас! Я вам такую игру придумаю!

Я чуть приподнял голову и посмотрел по сторонам. Наверное, взошла луна, и ее свет стал пробиваться сквозь тучи. Теперь я всё более отчетливо различал детали местности, которые раньше не видел. За вышками просматривались темные грани каких-то строений; я видел контуры трубы на растяжках, угловатую крышу какого-то длинного и вытянутого, как конюшня, здания; ветер доносил запахи угля, скота и бензина.

– "Поле Горячих Пчел", – всхлипывала Марго, осторожно двигая локтем, чтобы определить границы боли. – Шутники хреновы!

– Ты по-пластунски ползать умеешь?

– А чем я, по-твоему, последние часы занималась? Фуэте раскручивала?.. Всё, другого выхода нет, придется звонить в пластическую хирургию. Там, говорят, из любого урода могут красавца выстругать…

Ее горе было настолько искренним и глубоким, что мне понадобилось немало усилий сдержать порыв нежности и сострадания. Мне хотелось прижать эту чужую невесту к себе, и гладить ее по головке, и целовать, и вытирать ее слезы, и тихим шепотом успокаивать.

– Ну, чего ты пялишься на меня, как санитар хосписа? – проворчала Марго, взяла с земли обрывок бинта и высморкалась в него. – Крови не видел, что ли?

– Делать мне больше нечего, как на тебя пялиться!

Я отвернулся от Марго. Пусть успокоится. И мне надо успокоиться и взять себя в руки. Жалость – плохой спутник, особенно, когда по тебе лупят из автоматов. Под пулями надо быть нервно-злым и нечувствительным к чужой боли. Иначе, всем кранты. Думать, шевелить мозгами! Что случилось? Может быть, допущена ошибка на карте. Может, за то время, пока мы блуждали по лесу, появились какие-то разногласия между организаторами Игры и местными властями. Да чем только черт не шутит – война началась! Совсем недалеко от нас темнела груда бетонных плит, беспорядочно наваленных друг на друга. Между ними выросли кусты и тонкие деревца. Лучшего места, чтобы затаиться, не найдешь. Переждем до утра. А там видно будет. Либо вернемся назад, за пределы ограды, и попытаемся обойти ее. Либо выкинем белый флаг и попытаемся прояснить недоразумение.

– Эй, невеста! Ползи вперед, а я за тобой!

Марго не могла опираться на раненую руку и поползла на боку, смешно, некрасиво, неуклюже, чем-то напоминая большую гусеницу. Глаза ее еще были влажными от слез, но на лице уже не было ни боли, ни страха, лишь досада и растерянность. Она все еще тихо поскуливала от жалости к самой себе. Только что обсуждала с женихом цвет подвенечного платья, представляла свадебный эскорт, дорогие машины, украшенные лентами, разодетых гостей, и вдруг спикировала с поднебесья в грязь, в боль, в унижение. Какой-то подлец выстрелил в нее, в девчонку, безобидное, слабое существо! Я посочувствовал ее мохнатенькому Медвежонку. Он тоже строит планы на будущее, планирует жизнь с Марго, думает о детях, квартире, но даже не подозревает, нежась в своей постели, как все это хрупко, на какой тонкой нити висит его счастье… И вот ведь каким боком повернулась судьба – счастье неизвестного мне парня теперь во многом зависело от меня. А он-то, наверное, думает, что его счастье – у него в кулаке, как в бронированном сейфе, и оно монументально, гарантированно, незыблемо… Никогда нельзя зарекаться.

В разрывах туч показалась луна. Темное сырое чудовище смотрело на нас с неба одним глазом. Теперь, когда призрачный лунный свет осветил окрестности поля, мы сравнялись по возможностям с теми, кто следил за нами через приборы ночного видения. Марго вымоталась, растянулась на земле, как на кровати, и замерла. Я взял ее на руки и встал. С вышек нас уже не могли увидеть, нас надежно закрывал ряд кустов с широкими жесткими листьями. Я побежал, насколько быстро мог это делать. В рюкзаке бряцала посуда. Марго крепко обнимала меня одной рукой за шею. Наверное, ей было приятно, что я так хлопочу. Моя немногословная целеустремленность действовала на нее успокаивающе. Я пытался искусственно вызвать у себя безразличие к ней, но все же я сомневался, что это могло бы у меня получиться. Что-то в душе саднило, какая-то странная боль, словно меня обокрали, да потом унизили… Нет, не так! Словно я в одним миг стал нищим, уродом, больным и старым… Опять не то! Впрочем, стоило ли ломать голову над новыми и неопознанными ощущениями, вдруг возникшими в груди? Но вот что тем более нельзя было делать – так это попытаться обмануть себя. Разве я не знал, что настроение мне испортила Марго… Правильнее сказать, настроение мне испортил мой собственный рейтинг… Стоп! Опять не то! Причем тут рейтинг? Мне стало плохо от того, что моя фигура выпадала из сферы интересов и перспектив Марго… В общем, я запутался.

Я нашел замечательное убежище под плитой – чистое и сухое, надежно защищенное от дождя и посторонних глаз. Стащил с себя куртку, свернул ее и положил под голову Марго. Невеста хренова! И зачем влезла в Игру? Ей сейчас по брачным магазинам бегать, а не под пулями ползать. А жених? Китайский панда, пчелами покусанный. Да была б у меня невеста, разве я позволил бы ей участвовать в каком-то сомнительном шоу? Я бы с ней вообще не расставался ни до свадьбы, ни после, потому что, по моему глубокому убеждению, смысл семьи именно в том, чтобы каждый шаг – веселый или печальный, легкий или тяжелый – делать вместе, как солдаты в одном строю, в ногу, в такт, и так до конца жизни, неизменно, одним целым, с одним взглядом, с одним дыханием.

Странное у меня было настроение. Я ломал ветки кустов, маскировал ими наше убежище и при этом мысленно, в пух и прах разносил чужие судьбы. Почему-то я считал, что имею полное моральное право не только иметь свое мнение по поводу предстоящей свадьбы Марго, но даже воздействовать на ее решение. Я настолько себя накрутил, что уже был готов высказать Марго свои претензии в ультимативной форме: а почему это она без моего разрешения выходит замуж за какого-то облезлого коалу? А с какой стати? Это что за своеволие? Что за анархия, в конце концов! И я, может быть, действительно ляпнул бы какую-нибудь глупость, если бы вдруг мелодично не запиликал мобильник Марго.

Глава двадцать седьмая. Камень в спину

– Кого? Вакулу?.. Ошиблись!

До меня с опозданием дошло, что Марго неправильно расслышала мою фамилию. Я грохнулся перед ней на колени и хотел выхватить из ее руки телефон, но она уже его отключила.

– Ну что ты сделала! Это же меня!

– Тебя?.. А разве ты… Но с чего это вдруг тебе звонят на мой мобильник?

– Как трудно догадаться! Потому что у меня нет с собой своего мобильника!

Я выхватил у нее трубку. Ничего подобного я не ожидал, и тем сильнее было мое любопытство, тем острее я чувствовал тяжесть и масштабность пока неизвестной мне новости, приближение неведомой беды, как если бы меня посреди обычной жизни, посреди обычной ночи разбудил звонок из милиции, больницы или морга.

– Он определяет входящие номера? Как зайти в список? Куда надо нажать?

Марго не успела ответить. Телефон в моей ладони ожил, заиграл, синим светом вспыхнул дисплей, словно маленький телевизор, по которому началась трансляция концерта. Я внутренне собрался, прежде чем поднести трубку к уху. Иногда это бывает равносильно тому, чтобы поднести к уху заряженный пистолет… Откашлялся. Постарался придать голосу спокойный тон:

– Слушает Вацура!

Мой абонент тоже выждал паузу, внутренне собираясь, и тоже постарался придать голосу спокойный тон. Разговаривая по телефону, люди часто вводят друг друга в заблуждение своими неестественными голосами.

– Это я, Кирилл… Я, Ирэн…

– Ирина?! – крикнул я и невольно вскочил на ноги, крепко ударившись темечком о бетонную плиту. – Ты где? Ты откуда звонишь?

– А ты где?

Вводить меня в заблуждение ей становилось труднее с каждой секундой. Я уже слышал ее частое и прерывистое дыхание, улавливал дрожь в голосе, и слезы, море слез, готовых вот-вот прорвать плотину воли и низвергнуться.

– Я? – Оглянулся по сторонам, придумывая, как бы коротко объяснить свое местонахождение. – Я тут… э-э-э… под плитами. В общем, за колючей проволокой…

Она не дослушала. Подробности ее не интересовали. Ей было достаточно, что я жив и нахожусь на Земле. Торопливо, боясь, что слезы хлынут и не дадут внятно сказать то, что сказать было необходимо, Ирэн заговорила:

– Кирилл, я попала в очень плохую ситуацию. Меня держат взаперти, в каком-то подвале… Я ничего не понимаю! Я не знаю, кто эти люди и что они от меня хотят. Я не знаю, что делать. Я уже схожу с ума. У меня начинается истерика…

– Ирэн! Погоди, Ирэн! – громко, даже слишком громко заговорил я, перебивая, потому как Ирэн, как все испуганные и отчаявшиеся женщины, не знала, что мне следовало бы сообщить в первую очередь. – Я тоже ничего не понимаю! В каком ты подвале? В каком городе? В какой стране?

– Я не знаю! – со стоном протянула она.

– Бррр! – издал я и схватился за волосы. – Постой! Где Морфичев?

– Его избили и куда-то уволокли! Я требовала, чтобы обо мне сообщили представителю российского посольства, но никто…

– Молчи! Вы с Морфичевым шли по маршруту?

– Да!

– Ограждение из колючей проволоки, поле, вышки…

– Да, да! – воскликнула она. – Мы всё это прошли! Потом нас обступили какие-то вооруженные люди. Морфичева стали бить ногами, а мне связали руки и кинули в подвал! Кирилл, родненький, что делать? Мне очень страшно. Я уже ничего не понимаю. У меня в голове сплошной кавардак…

– Так. Тихо. Спокойно. Спокойно, – бормотал я, потому как сам еще не знал, что нужно делать, и по этой причине старался успокоить сначала себя. – Дай мне какой-нибудь ориентир. Подвал, подвал… А до подвала каким путем тебя вели? Улицы, дома, мосты… Что ты запомнила?

– Да какие мосты, Господи! – Она все-таки заплакала и стала говорить в нос, как при насморке. – Там были одни сараи. Машину видела, ну, типа военного джипа… Труба была…

– Какая труба? Железная, высотой с дерево, на растяжках?

– Да, да, да! Вот в этом здании, откуда торчит эта труба, я и сижу!

– Что там? Дверь? Решетка?

– Маленькая решетка выходит на улицу. А дверь железная. Снаружи засов.

– В общем так, Ирина, милая моя! Слушай меня. Ничего без меня не делай. Ничего не предпринимай. Сиди тихо, как мышь. Замри! Затаись! Я сейчас к тебе приду. Обязательно приду, ты даже не сомневайся…

– Кирилл, пожалуйста, будь осторожен!

Я отключил телефон и вытер ладонью взмокший лоб.

– Вот это, блин, Игра!

И посмотрел на Марго. О, какое удовольствие было видеть сейчас Марго! Она отвела взгляд. На губах появился гордый излом. Она выхватила из моих рук мобильник, с брезгливым выражением вытерла его о подол футболки и затолкала в чехол. Потом вытащила из-под головы мою куртку и швырнула ее мне.

– Она так провоняла твоим потом, что у меня уже асфиксия начинается!

Я, конечно, сделал вид, что не вижу лежащей под ногами куртки.

– Марго, пока будь здесь. Я тебе оставляю рюкзак, там медикаменты…

– Ты собрался куда-то идти? – перебила она. – Так идти! А за меня не беспокойся. Я позвоню в службу спасения. У меня огромный список телефонов экстренной помощи… В общем, сама за себя побеспокоюсь. Прощай! Удачи тебе и успехов в личной жизни!

Марго меня посылала, причем почти открытым текстом. Говорить с ней больше было не о чем. Честно говоря, я ожидал от нее других слов и другой интонации. Но… но разве это сейчас самое важное? Я сделал для нее все, что мог. Моя роль в ее игре сыграна до конца. Теперь надо подумать об Ирэн.

Я ничего не ответил, молча повернулся и пошел по лабиринту между плит. Мне в спину полетел камешек и стукнул между лопаток.

Глава двадцать восьмая. Без базара, братан!

Хорошо, что тогда я почти ничего не знал ни о поле, ни о вышках, ни о здании с трубой. И не понимал смысла всего происходящего. Иначе, я бы просто захлебнулся обильной и ядовитой информацией, как человек, тонущей в цистерне с бензином. Ползком километр – пустяк. Тем более что луна снова спряталась за тучами, и гроза, передохнув, принялась буянить над землей с удвоенной силой. Без рюкзака и Марго я чувствовал себя сторожевым псом, которого вдруг спустили с цепи. У меня была цель; я дрожал от нетерпения. Ни страха, ни сомнений! Одно из прекраснейших мгновений в моей жизни, когда я выполнял суровую мужскую работу, и выполнял ее ради женщины.

Добравшись до угла здания с трубой, я поднялся на ноги. Вымазанный в черной глине, я был чернее ночи, и вряд ли кто мог меня заметить. Дождь громко барабанил по металлической крыше, стекал ручьями вниз, и один из них лился мне прямо за ворот. Я не шевелился, лишь вращал зрачками из стороны в сторону. Я различал смутные силуэты низких построек с плоскими крышами, гаражи с распахнутыми настежь воротами, врытые в землю полосатые столбы, блестящие дорожки из старого, потрескавшегося асфальта и несколько древних ржавых грузовиков, стоящих на голых ободьях. Очень похоже на военный гарнизон. Но вот только людей не видно. Тишина жуткая… Прижимаюсь к стене. Стараюсь не дышать. Слух напряжен до предела. От раскатов грома вздрагиваю. Медленно продвигаюсь вдоль стены приставным шагом… А вот и решетка! Чуть побольше сливного канализационного отверстия и на уровне моих колен. За ней – мрак. Опускаюсь на корточки. Из подвала тянет затхлым сырым воздухом.

– Ирэн!

Мой шепот кажется мне таким же громким, как и раскаты грома. Оглядываюсь. Нельзя торопиться. Исправить ошибку значительно сложнее, чем не допустить ее… Сердце вдруг замирает в груди. Из-за угла дома, где я только что стоял, показалась фигура человека. Я не видел ничего – ни лица, ни рук. Только черный силуэт. Похоже, на нем широкий и длинный плащ с капюшоном. Человек стоит неподвижно. Знать бы, куда он смотрит. Я затаился. Это ужасная пытка – не шевелиться. Особенно, когда очень стараешься не шевелиться. Кажется, не пожалел бы никаких денег на то, чтобы покрутить головой, наклониться, почесаться… Ах, как щекочет водяная струя кончик уха… Человек идет дальше – беззвучно, словно плывет над землей. Нижний край плаща волочится по лужам. Наконец, скрывается за полуразрушенной кирпичной стеной. Я хватаюсь руками за решетку и снова прижимаюсь к ней лбом.

– Ирэн! Ты здесь?

И вдруг из темноты подвала на меня быстро надвигается страшное, бледное, щетинистое лицо мужчины с уродливым кривым носом. Крик едва не вырывается из моей груди…

– О! Как хорошо, что ты здесь… Слушай, братан, помоги…

Фу! Нельзя же так! Это же боксер! Акулов!.. Я еще раз огляделся.

– Говори тише! – прошептал я. – Ты один?

– Один, один… За тобой, около кучи угля, лебедка с тросом. Я ее давно приметил. Давай прицепим трос к решетке…

Акулов… Нет, я не его собирался здесь увидеть. А впрочем, чему я удивляюсь? Все игроки, кто выжил, должны были прийти сюда. «Чистилище».

– Ты Ирэн видел?

– Кого?.. А, Ирину! Я покажу, покажу… Давай трос, только быстро, пока охранка не нагрянула!

Он говорил скороговоркой, с каким-то сдержанным азартом и озорством. Мне понравилась его выдержка. Ни страха, ни отчаянья. Глаза быстрые, подвижные, с молниеносным взглядом. Лицо немного подпухло от укусов мошкары, засохшая царапина под глазом. А так по его виду не скажешь, что человек пережил тяжкие испытания. Мне хотелось расспросить его о многом и сравнить его рассказ с тем, что рассказала Тетя Алла. Я должен был получить подтверждение своих выводов или же опровергнуть их… Я метнулся к лебедке. Чтобы конец троса достал до решетки, пришлось сделать несколько оборотов рычагом. Лебедка щелкала. Мне приходилось замирать и прислушиваться.

– Давай, давай! Крути! – сдавленным голосом шептал из-за решетки Акулов. – Нет тут никого! Главное, все сделать быстро…

Распушившийся стальными жилками конец я просунул в решетку. Акулов схватился за него и стал наматывать его на прут. Я смотрел на его руки, будто хотел представить в них пистолет и определить, насколько естественно он бы в них смотрелся.

– А за что тебя сюда упекли? – спросил я и сам ужаснулся тому, насколько глупо прозвучал этот вопрос.

– Как за что, братишка? – недоуменно произнес Акулов, затягивая узел. – В каком смысле, за что?.. Так ведь играем, да? Или как?

Он или прикидывался, или на самом деле считал, что все происходящее – это продолжение Игры. Я вернулся к лебедке и взялся за рычаг. А правильно ли я делаю, что освобождаю Акулова?

– Ну? Что же ты? Давай крути! Сильнее!

Я сделал один оборот. Лебедка затрещала, как пулеметная очередь. Трос натянулся.

– Давай, давай! – иступлено шипел Акулов. – Поднажми!

Я поднажал. Трос натянулся, как струна, и решетка с коротким щелчком вырвалась из ниши и просвистела над моей головой. Я едва успел пригнуться. Акулов немедленно выбрался наружу. Лицо его сияло счастьем. Он крутил головой и нервно сжимал кулаки.

– Молодчина, братан, – бормотал он. – В долгу не останусь… Где-то здесь был джип. Не видел, нет? Хорошо, если заправлен под завязку…

– Где Ирэн? – повторил я и схватил Акулова за плечо.

– Ирка? Да чего ты дергаешься! Раз сказал, что покажу, значит, покажу. Только быстрее, у меня, братишка, понимаешь ли, времени в обрез… Пошли!

Мягко, пружинисто ступая, он пошел вдоль стены. Кулаки его были крепко сжаты. Его напряженная фигура выдавала жажду драки, готовность к борьбе и победе. Дойдя до угла, он остановился, осторожно заглянул за него и поманил меня пальцем.

– Видишь открытую дверь? – шепнул он. – Ее туда завели. Но там еще несколько дверей. Где конкретно Ирина, не знаю. Имей в виду, там может быть охранка.

Я подвинул Акулова и тоже заглянул за угол. Мрак, грязь, тонкие нити дождевых струй, стекающих с крыши. Металлическая дверь, распахнутая настежь, блестела так, словно ее только что покрасили.

– Поможешь? – спросил я, хотя это, вроде бы, было само собой разумеющимся.

– Без базара, братан, – ответил Акулов и провел кулаком по носу. – Разомнем косточки. Только давай быстро!

Я чувствовал себя как на старте. Сам себе дал короткий отсчет и быстрым шагом направился к двери. Присутствие за моей спиной Акулова придавало мне сил и уверенности. Боксер как никак! В проеме я на мгновение замешкался. Внутри, хоть глаз выколи, ничего не было видно, но я уловил запах сигаретного дыма. Акулов, помогая мне преодолеть нерешительность, подтолкнул меня в спину. Я сошел по каменным ступеням в непроглядный мрак и с необыкновенной силой почувствовал присутствие человека. Кажется, в темноте зашелестел плащ, и вслед за этим под потолком вспыхнула яркая как солнце лампочка. Она ослепила меня, но я все же разглядел летящий мне в лицо кулак. Я присел, увернулся, но тотчас получил чувствительный удар в голову с другой стороны. Два человека в мокрых серых плащах налетели на меня с двух сторон. Боль сразу же включила форсажный режим для всего организма. Я как никогда почувствовал себя готовым к драке, сразу же встал в стойку и попытался повернуться спиной к стене, но пропустил еще один скользящий удар по подбородку… Ничего, это пустяк. Против нас с Акуловым всего два человека. И на вид не слишком-то страшные. Лица узкие, землистые, губы мясистые и снежные белки глаз… Акулов хорошим ударом в плечо отправил к стене одного охранника. Я припечатал кулак к челюсти другого. Наши противники путались в полах своих плащей, во все стороны летели брызги. Мне удалось уйти еще от одного удара, но я слишком пригнул голову, и охранник достал мое лицо своим коленом. Боль была жуткая, в другой обстановке я бы обязательно взвыл. В носу сразу захлюпало, наверное, оттуда кровь хлынула как из-под крана… Через силу выпрямился, одновременно с этим запуская кулак апперкотом. Куда-то попал, и это уже хорошо. Добавил левой, но удар получился слабым, скользящим, зато правая пошла точно в челюсть моему противнику, напористо и быстро, как тактическая ракета. Удар получился столь сильным, что у меня даже кулак онемел. Охранник откинул голову и спиной повалился на своего товарища. Здесь бы Акулову применить свою тяжелую артиллерию, но он почему-то замешкался в дверях. Я подскочил ко второму охраннику, приободренный успехом, но тот вдруг выхватил из-под плаща обрезок арматуры и с сильного замаха обрушил его мне на голову. Я едва успел подставить руку, иначе он бы раскроил мне череп. Как рука выдержала такой удар – не знаю. Я лягнул ногой и попал охраннику в живот. Тот охнул, но снова вскинул свое грозное оружие. Замахнулся, но неожиданно ударил сбоку и угодил мне по ребрам. От боли у меня даже в глазах потемнело. И снова удар по голове. Я прикрылся плохо, и конец железной палицы чиркнул меня по виску. Тут очухался первый охранник, которого я сбил с ног, и начал атаковать меня со спины… Черт, где же Акулов?! Удары сыпались на меня градом. Теперь мне приходилось больше защищаться, и мой кулак в основном попадал в пустоту. Силы быстро покидали меня. Я упал на колени, потом повалился на пол. Акулова пропал. Он бросил меня… Охранники били меня ногами. Тот, которого я уложил, старался особенно и норовил попасть мне в лицо. Озверев от боли, я схватил его ногу и вцепился в нее зубами. Охранник заорал и стал метаться по тесной конуре. Я висел на его ноге до тех пор, пока не ударился темечком о каменную ступеньку.

Как мне было обидно! Я не только не выручил Ирэн, но и сам серьезно вляпался. И все из-за того, что понадеялся на Акулова… Я едва не терял сознание. Мои мучители перестали меня бить. Рывком подняли меня под мышки, подвели к запертой на засов железной двери, открыли ее и втолкнули меня внутрь.

Я мешком повалился на сырой земляной пол. Разбитыми губами прижался к прохладной земле. Боль отступала. Я приоткрыл глаза и увидел тусклую лампочку на потолке, закованную, словно рыцарь, в металлическую кольчугу.

Глава двадцать девятая. Глубокий старик

– Вы что, с ума сошли?! – донесся до меня приглушенный голос Ирэн. Я сначала подумал, что она находится за дверью, где меня били. – Вы что себе позволяете, идиоты?!

Почему они идиоты, подумал я. Могли и убить. А всего-то минут пять меня месили… А вот и она, голубушка. Вот ее лицо! Так близко, что даже не верится! Такое родное, такое знакомое! Только губы немного бледны и глаза такие, словно много плакала и мало спала. Ее пальцы на моем лице. Осторожно повернула голову. Да что ж ты так стараешься, даже дышать боишься! Моя голова – это не бомба, снятая с предохранителя. С ней можно обращаться попроще. Можно даже за уши схватить, они все равно, что ручки у кастрюли.

Ирэн, рассмотрела мое лицо и ахнула. Вскочила, кинулась на дверь с кулаками.

– Вы что с ним сделали, подонки?! – И пяткой в дверь: бум! бум! бум!

Скрипнув, открылся глазок. Я увидел черный глаз, похожий на навозного жука, и мохнатую, как гусеница, бровь. Потом декорация сменилась, и из отверстия высунулись сизые, почти что фиолетовые губы. На скверном английском, смеясь и аппетитно причмокивая, они произнесли:

– In the morning to you will cut off heads![1]

Губы исчезли. Глазок закрылся. Ирэн еще раз ударила ногой по двери. Мне было хорошо. Я бы сказал, что испытывал настоящее блаженство, если сравнивать с побоями. Я лежал, смотрел на Ирэн и удивлялся. Неужели это она? Моя сотрудница, моя мучительница, моя загадка? Как странно мы расстались, и еще более странно встретились. Но что она сделала с горнолыжным костюмом, в котором была со мной на Эльбрусе? Разве так можно обращаться с хорошими вещами! Молния разошлась. Рукав изодран так, будто на нем тренировались бойцовские собаки. А что с его цветом? Где волнующий лунный блеск? Почему теперь костюм напоминает робу шахтеров?

– Отсюда можно убежать, Ирэн?

Она не ответила. Присела рядом, схватила меня за плечи и попыталась поднять. Как это трогательно! Она пыталась поднять девяносто килограммов! Я встал. Руки и ноги слушаются, вот только голова гудит, и боль в ней пульсирует, словно в черепе извергается маленький вулканчик, и выплескивает раскаленную лаву, и она постепенно заполняет все, и скоро вот-вот начнет вытекать из ушей и ноздрей… Мы сели на скамейку у стены. Ирэн рассматривала меня так, как глубоко верующая женщина смотрит на скульптуру распятия. Красота Ирэн, безусловно, богаче красоты Марго. Марго проще, в ней меньше загадки, меньше работы для души. Марго, в отличие от Ирэн, кажется доступной и уютной, как домашний зверек, хорошо прикормленный и ухоженный, но в этом есть свой плюс… Да что это я вдруг сравнивать начал? Тупая мужицкая природа: когда плохо и некуда торопиться – все мысли о бабах… Непостижима глубина ее глаз! Сколько там всего: и сострадание, и любовь, и лукавство, и чисто женский прагматизм. И все меняется каждое мгновение, как река, как волнующееся море, ни за что не угонишься, разгадывая ее мысли.

– Сними куртку!

– Зачем?

– У тебя кровь на тельняшке.

– Это не моя, а этой… ну, в общем… Слушай, а откуда у тебя телефон Марго?

– У меня есть телефоны всех игроков.

– А как ты узнала, что я нахожусь именно с ней рядом?

– Я не знала… Я искала тебя, обзванивала всех подряд, но только Рита ответила.

Как она напряжена! Спинка ровная, руки лежат на коленях, подбородок поднят, и речь – отрывистая, приглушенная, как будто Ирэн сделала глубокий вдох, но не выдыхает, так и сидит. Может показаться, она чего-то ждет, какого-то важного события, как абитуриентка самого главного экзамена… А я, в отличие от нее, расслаблен. Боль отпускает, и это уже само по себе наслаждение. Хочется лечь, прикрыть глаза и смотреть на какую-нибудь красивую картину с натюрмортом… Ау, Кирилл, очнись! Какой натюрморт? Видать, охранники отбили мне мозги, и я перестал нормально соображать. Я не помог Ирэн, и мы с ней заперты в камере, и остались считанные часы до утра, когда нам должны отрезать головы!

Я вскочил на ноги и кинулся к маленькому зарешеченному окошку. Все ушибы и ссадины тотчас дали о себе знать, как чайки на прибрежных скалах, если их потревожить. Я крякнул и схватился одной рукой за поясницу, другой за бедро.

– Акулов! – негромко позвал я, коснувшись лбом решетки. – Акулов, сукин сын! Ты где?

Там, на свободе, по-прежнему лил дождь, и я видел большую черную лужу, которая будто кипела. Неужели Акулов меня бросил? Слишком его поступок хрестоматийный, слишком его предательство явное. В голове не укладывается! Я не мог в это поверить. Может, он поступил мудро, и вовремя дал деру, чтобы потом подтащить к этой решетке лебедку и вызволить нас с Ирэн так же, как я вызволил его?

– Кого ты зовешь? Акулова?

– Он обещал мне помочь.

– Кирилл! Оставь решетку. Подойди ко мне… Акулов не придет к тебе на помощь. Разве ты не видел, что это за человек? Он до сих пор уверен, что все это Игра. Он думает только о призовом фонде. Ты помнишь, что он говорил в самолете?

– То же, что и ты.

– У меня был приступ ревности, я говорила не то, что думала… Дай мне руку, не мечись! Отсюда невозможно выйти. Я изучила каждый сантиметр стен, потолка и пола. Бетонная коробка… Давай просто посидим и помолчим.

– Да не хочу я молчать! – крикнул я. Мой разум оживал. Я начинал осознавать весь ужас нашего положения. – Ирина, милая! Где мы? Кто эти люди?

– Не знаю. То ли банда, то ли повстанцы. Они не подчиняются никаким законам.

– А что говорил Морфичев по этому поводу?

– Он тоже так говорил.

Я метался по камере, держась за голову.

– Давно ты здесь?

– Мы попали к ним вчера после обеда… Кирилл, пожалуйста, успокойся! Я сначала тоже не могла найти себе места, кидалась на стены. Не трать зря силы…

– А на кой хрен мне их экономить?! – крикнул я. – Для чего мне их беречь?! – Я врезал ногой по двери. – Чтобы утром подохнуть полным сил и здоровья?.. Что ты на меня так испуганно смотришь, будто я богохульствую? У тебя есть надежда?

– Не знаю… Но, может быть… может быть, это все же розыгрыш? Жестокий, скверный, но розыгрыш? Акулов до сих пор верит, у него даже капельки сомнения не возникло. Вдруг он знает больше, чем мы, и потому так уверен…

– Розыгрыш? – Я кинулся к Ирэн и схватил ее за плечи. – Взорванный самолет – это розыгрыш? А трупы – это просто шутка? А стрельба боевыми патронами – безобидная страшилка, да? Здорово! Гениально! Игра закончилась после того, как упал самолет, а мы до сих пор лелеем надежду, верим, ждем, что рухнут стены темницы, оживут трупы, и толпа болельщиков встретит нас бурными аплодисментами. Мы сами себя обманываем, потому что не хотим признать страшную правду, мы даже готовы умереть с верой в то, что все это – шутка, понарошку, что мы обязательно воскреснем, и для нас наступит другая, счастливая и яркая жизнь… Ты хоть знаешь о том, что самолет разбился?

– Да. Акулов успел мне сказать.

– А он сказал тебе, что выжило только четверо? Всего четыре человечка, да и то трое из них уже на том свете! Сказал? Нет? Очень жаль, что вы с Морфичевым не видели обломков, тогда не посетили бы твою светлую головушку столь глупые мысли. Ах, какая хорошая Игра, правда? Какая захватывающая! Да как ты можешь думать о розыгрыше? Как ты вообще смеешь говорить об этом вслух? Это даже не надежда, не вера в чудо. Это чистейшей воды идиотизм, деградация мозга, неизлечимая тупость…

Она не выдержала и ударила меня по щеке. Звонко! Пустяки. Что такое женская пощечина в сравнении с ударом по лицу кованым сапогом? Нежнее бывает разве что прикосновение ладошки ребенка. Все познается в сравнении. И прав был Крот: Игра способна сделать нас немного счастливее. Я уже почти счастлив.

– Ты… ты… – пробормотала Ирэн и заплакала.

Тут я пришел в себя окончательно. Мозги просветлели. Пелена забвения спала. Я посмотрел по сторонам. Вскинул голову и взглянул наверх. Потом на решетку… Ничего нет. Только стены и несколько часов жизни. И Ирэн… Моя любимая, моя единственная Ирэн. Самое близкое, самое родное мне существо! Я крепко обнял ее и стал покрывать ее лицо поцелуями.

– Прости меня, пожалуйста, прости…

– И ты меня прости…

– Сколько непростительной глупости я совершил, Ирэн! Ты должна меня презирать.

– Нет, нет! За что мне тебя презирать? Ты самый близкий для меня человек! Ты самый лучший, самый смелый, самый сильный! Я счастлива уже от того, что могу видеть тебя, слушать твой голос, быть с тобой рядом. Я восторгаюсь тобой! Закрываю глаза и вижу твое лицо, каждую черточку, каждый изгиб…

– Ирэн, я не такой, каким ты себе представляешь меня. Все это маска, бравада. Я пустой человек! Я не достоин тебя! Я высокомерный и наглый тип, который ничего путного в жизни не добился. Что я создал? Кого сделал счастливым? Я все время думал только о себе. Я не чувствовал чужой боли, и никогда не замечал, что делаю больно тебе. Главное, что мне было хорошо. И я, тупица, лишь теперь понял, что мне было хорошо только потому, что ты была рядом. Сколько потрачено впустую времени! Почему я не ценил каждое мгновение, когда мы были вместе?

– Кирилл, дорогой мой, зачем ты себя клеймишь?

– Молчи, Ира, молчи! Все намного страшнее, чем тебе кажется. Я испортил не только всю свою жизнь, но и твою тоже. Теперь, потерявши всё, буду плакать. О, если бы я мог начать все заново! Если бы я знал, как быстро моя жизнь зайдет в тупик! Как обидно… Ты понимаешь, я чувствую, что вдруг стал глубоким стариком. Я постарел в одно мгновение! Но любой старик счастливее меня, потому что подходит к финишу медленно, постепенно; у него была возможность подготовиться, раздать долги, исправить ошибки, доделать то, что не сделано. А мне всегда казалось, что впереди еще море, океан жизни, целая Вселенная! Я всё откладывал на потом. Успею исправиться, успею помириться, успею полюбить… И вдруг – всё! Конец! Утром меня не будет. Ты понимаешь, что самое страшное – не смерть. Страшно то, что позади, за плечами, в прожитой жизни, ничего не осталось, пустота. Ни семьи, ни детей, ни дерева, ни дома. Одна суета, бессмысленные телодвижения… Не надо вытирать мне щеки, я не стыжусь слез… И всё время думал: пора остановиться, оглянуться, одуматься; хватит бродить по свету, искать приключения на свою голову, сражаться с мельницами! Надо пожить не для тела, а для души… Знаешь, о чем я всю жизнь мечтал? Ты не поверишь. Я ведь по образованию педагог. Мне не челюсти ломать надо, а детей учить. И я представлял – в мельчайших деталях! – как захожу в класс, кладу на стол журнал, беру указку и поворачиваюсь к карте мира. И начинаю рассказывать о Земле. Я, по сути, буду рассказывать о своей жизни: как переходил сельву, штурмовал Гималаи, воевал в Афганистане, прыгал на Северный Полюс, умирал в лодке посреди океана… Я бы рассказал им о природе, как о сфере существования человеческих страстей, где переплетаются любовь и ненависть, верность и предательство, боль и наслаждение, страх и отвага, отчаяние и надежда… Как мне хочется рассказать обо всем этом пацанам и девчонкам, этой пестрой и непорочной ватаге с роликами, жвачками, плеерами, пивом, поцелуями, этим амбициозным максималистам, брюнетам и блондинам, лысым, длинноволосым, с африканскими косичками… Это ж сколько надо времени и терпения, чтобы заплести несколько десяток косичек?.. Я думал, что всё это так близко, только руку протяни, и так реально… Не успел я остановиться, Ирина. А ведь жить хочется, любить хочется. Сердце разрывается…

Ирэн покрывала мое лицо поцелуями. Горячие слезы катились по ее щекам и обжигали меня.

– Я люблю тебя, Кирилл…

– И я люблю тебя, Ира… Я тебя всегда любил… Ах, как обидно, как больно! Почему мы не сказали этих слов друг другу раньше? Зачем мы мучили друг друга и тянули время?

…Не знаю, сколько прошло времени до рассвета. В эти часы я попытался вместить все то, что не успел пережить раньше. Мы объяснились с Ирэн, открыли друг другу простую истину и тем самым подвели итог нашей жизни. Ирэн задремала на лавке, согнув колени. Я накрыл ее своей курткой и принялся ходить по камере. Три шага в одну сторону, три шага в другую. Нелепо, чудовищно! Двадцать первый век, а нам собираются рубить головы. И никто не пытается остановить этот средневековый беспредел, никто не поднимает шум, не призывает в помощь цивилизованный мир. Мне известно только одно: мы нарушили какую-то границу и зашли туда, куда нельзя было заходить ни при каких обстоятельствах. Но о чем думали организаторы Игры? Кто подыскал территорию для Игры, кто разработал маршрут? Разве трудно было дотошно проверить все политические, религиозные и криминальные нюансы в районе проведения Игры? Продюсер негодяй. Он обрек два десятка человек на гибель и трусливо спрятался, когда узнал о крушении самолета. Никто о нас не позаботится. Наша великая страна, наверное, даже не знает, сколько человек уцелело, и где, по каким джунглям они разбрелись. Игра переродилась в жестокую реальность, и выживание перестало быть условным. Надеяться осталось только на себя. Но что я могу сделать, запертый в клетке?

Я кинулся на решетку, схватился за нее и стал неистово дергать, пытаясь выломать. Акулов! Акулов, чтоб ты утонул в болоте! Чтоб тебя крокодилы сожрали, тигры расчленили, змеи отравили! Горькая истина: на земле выживает тот, кто не играет в выживание, а выживает на самом деле. Серьезный человек. Предупреждал ведь, что к победе пойдет по трупам. А я думал, что это всего лишь слова, рассчитанные на внешний эффект.

Сквозь тучи на землю проседал сырой тяжелый рассвет. Теперь я мог видеть то, что раньше скрывала от меня ночь. Край улочки с глубокой колеей от машин, серый бетонный забор с отпечатками досок опалубки, черные крыши, столбы электропередачи и вышки. Конечно, это пограничная застава. Какие здесь могут быть игры?

Я чуть отпрянул от окошка. На раскисшей площадке, как раз напротив меня, появился мужчина в плаще. Я хорошо рассмотрел его землистое лицо с глубоким старым шрамом на щеке. Мужчина принес два эмалированных таза с отколотыми краями и кинул их на землю. Выровнял их ногой, чтобы находились в шаге друг от друга. На одном из них я заметил кровавый след подтека… И тут мне стало дурно до тошноты. До меня дошло, что означают эти приготовления. Эти тазы – для наших с Ирэн голов, для нашей крови. В какой-то документальной хронике я видел, как азиаты казнили человека: связали ему сзади руки, поставили на колени перед тазом и одним ударом сабли снесли голову. Голова упала в таз, туда же полилась кровь. Палачи, как хозяева плахи, всегда думают о крови. В древнем Риме арену амфитеатров засыпали опилками. Французская гильотина снабжена специальной душевой лейкой. А здесь, значит, подготовили тазы.

Именно это ужаснуло меня больше всего. Увидел бы я взвод солдат с автоматами или виселицу – не почувствовал бы столь мучительного, животного страха, как при виде обыкновенного таза. Мы что, бараны? Мы люди! Люди! И пока хоть искра сознания будет теплится в моей голове, я буду сопротивляться, я не допущу этой омерзительной процедуры!

– Ирина! Проснись!

Я тормошил ее и несильно шлепал по щекам. Ирэн не без усилий открыла глаза, и тотчас вскочила, стала поправлять волосы и озираться по сторонам.

– Что? Уже? Уже утро?

– Ирина! Надо попытаться что-нибудь сделать. Нам терять нечего. Уж лучше получить пулю в спину, чем быть баранами.

– Но я не знаю, что мы можем сделать!

– Дай телефон! Я позвоню Марго! Может, она что-нибудь сделает!

Ирэн протянула мне мобильник. Я долго слушал гудки. Ну же! Ну, ответь! Ответь!

Марго не ответила. Кому еще позвонить? У меня были десятки друзей во всех городах России, но никто из них не мог нам помочь.

– Значит, будем надеяться только на себя, – бормотал я. – Когда нас выведут… Нет, раньше! Сейчас! Немедленно! Я лягу на пол и притворюсь мертвым. А ты стучи в дверь и кричи. Главное, чтобы открыли дверь! Ты должна выбежать отсюда, понимаешь? Любой ценой! Любой, Ирэн!

– Они не поверят!

– Но у нас нет другого выхода! Ты должна выбежать отсюда! Должна! Должна!

Она не верила, что мы сможем что-либо изменить. И я не верил, но был готов противиться палачам, даже если это было бессмысленно.

– Ну что мне кричать?

– Что хочешь! По-русски, по-английски!

Настолько мучительно было ожидать медленного приближения казни, что я предпочел умереть здесь и сейчас. Я воспринял бы пулю как блаженство, как милость Бога. Лег на пол, лицом вниз, правую ногу согнул в колене, правую руку положил под грудь.

– Это безумие, – бормотала Ирэн, приближаясь к двери, и добавила навзрыд: – Кирилл! Ну за что нам это всё? За какие грехи?

– Ты знаешь, за какие. Стучи!

Она принялась бить ногой в дверь и кричать. Меня трясло, и я никак не мог унять дрожь. Пусть только приблизятся ко мне. Я стану рвать их зубами, я выдавлю им глаза, я буду душить их, только лишь бы Ирэн успела выбежать. Лишь бы успела!.. Грохот стоял такой, что подо мной дрожала земля. У Ирэн сдавали нервы. Она кричала и плакала.

И вдруг лязгнул дверной засов… Господи, помоги! Помоги! Я почувствовал, как по моей голове прошелся сквознячок. Ирэн, икая от слез, сказала по-английски: "Он не встает". Я слышал, как шуршит плащ. Потом дыхание. Мне на ухо капала вода. Человек в плаще нависал надо мной. Пусть только прикоснется ко мне! Я вопьюсь ему в горло зубами… Удар ногой в живот. Так пинают дохлую собаку. Я сжал зубы и терпел… Пусть бьют. Я ничего не чувствую. Я мешок с соломой. Меня можно пинать до самого вечера, можно скинуть с самолета, закопать в землю – со мной ничего не случится, потому что я мешок с соломой… Сильная рука сдавила мне плечо, комкая тельняшку… Помоги, Господи! Меня перевернули на бок…

Я выстрелил кулаком в лицо человека, склонившегося надо мной. Тотчас ударил ногой, и вцепился обеими руками ему в горло. Сколько у меня сил! Я не человек, я зверь, я танк, я атомная бомба! Я оторвался от пола, ломая, сжимая, разрывая врага. Он повалился и закричал. Я безостановочно бил его по лицу. Удары были страшные, брызги крови летели во все стороны. Второй охранник прыгнул на меня, как на матрац, и накинул мне на шею ремень.

– Беги, Ирэн!! – хрипел я. – Беги!! Беги!!

Меня душили. Кровавые круги плыли у меня перед глазами, но я продолжал рассыпать во все стороны удары руками и ногами. Мои враги рычали. Я тоже рычал. Мы превратились в клубок, в сгусток обезумевших убийц. Я слабел. Мне заломили руки и связали за спиной ремнем. Все-таки быть мне бараном, стоящим на коленях перед тазом?.. Меня оставили лежать на полу. Хлопнула дверь, лязгнул засов… Я боялся повернуть голову и увидеть Ирэн. Я лежал неподвижно, чувствуя, как кровоточит рот, и липкая струйка сползает по щеке. Как тихо! Только частые удары моего сердца, да тихий шелест дождя за решеткой… Ирэн не подходит. Она обязательно опустилась бы передо мной на колени. Неужели, Бог услышал меня?

Я медленно, с опаской повернул голову. Дверь закрыта, рядом с ней Ирэн нет. Я поднялся на ноги – для этого мне сначала пришлось встать на колени. Ирэн в камере нет! Ее нет! Нет! Она убежала!

Я закричал от сумасшедшей радости! Эти два идиота, занявшись мной, забыли про Ирэн! Кинулся к решетке, уперся в нее лбом. Неужели, это свершилось? Моя девочка, моя ласточка, моя птичка упорхнула из мрачной клетки! Господи, спаси и сохрани ее! Дай хитрости, осторожности, воли и бесстрашия добраться до леса живой и невредимой. А там, быть может, встретит Марго. А вдвоем они обязательно выживут. Красивые, милые, добрые девчонки должны выжить!

Я что-то пел себе под нос и ходил из угла в угол. Связанные руки за спиной онемели. Я сплюнул кровавой слюной. Интересно, на моей роже осталось уцелевшее место? Жаль, драка так быстро закончилась. Руки связаны, но у меня еще есть ноги, еще есть голова. И пока она на плечах, я буду драться!

За дверью шаги, голоса. Что? Уже идут за мной? Выведут во двор и поставят на колени перед тазом? Уже? Так быстро?.. Пустота в животе. Невольно приходят мысли о туалете. Отвратительное чувство страха! Постыдное чувство! Как же унять дрожь? Я опустился на колени, пригнул к ним голову и вытер разбитые губы о штанину. Перед казнью надо выглядеть достойно, без кровавых соплей… А что это валяется на земле? Гвоздь! Обыкновенный ржавый гвоздь! Я потянулся к нему губами. Прежде чем удалось схватить его зубами, наелся земли. Вскочил на ноги. Гвоздь в зубах – это уже оружие. Подошел к двери, близко-близко, и прицелился в глазок, закрытый металлической задвижкой. Голоса приближаются. Мне трудно было дышать носом. Наверное, разбили переносицу, и там клокотала кровь… Я напряг шею. Задвижка ушла в сторону, и в кружочке показался глаз. Я подал голову вперед, будто собирался клюнуть. Гвоздь нырнул в кружочек, как швейная игла. Наверное, я достал цель, потому как за дверью тотчас раздался вопль. Выплюнул гвоздь и отошел на шаг… Драться хочу, драться! У меня еще полно крови, на моем теле еще много не отбитых мест! Дверь распахнулась. Я прыгнул к потолку, и хлестко ударил ногой по лицу охранника. Его отбросило к косяку. Я согнулся и таранил его живот головой. Бить, бить, бить! Встречный удар пришелся мне в лицо. Закрыться нечем, руки связаны. Кажется, хрустнул нос. Да черт с ним, с носом! На что мне этот нос, коль голову будут рубить? Охранник толкнул меня к стене, схватил одной рукой за горло, а другой стал наотмашь бить. Какое у него свирепое лицо! А глаз все-таки цел. Я лишь проткнул ему кожу на скуле… Я ударил его коленом. Охранник взвыл. Я добавил ногой, толкнул плечом, а затем врезался своим лбом ему в нос. Кровь во все стороны! Фонтаны крови! Царство крови! Мочи! Лупи! Бей! Снова коленом, снова головой! Охранник упал. Я прыгнул ему на грудь, наступил ногой на горло…

Но достаточно. Это предел. Я озверел, но я все-таки не зверь. Я не зверь. Да и звери не всегда убивают. Тигрица повернулась и, помахивая полосатым хвостом, ушла. Подарила нам с Марго жизнь и ничего не попросила взамен. Благородство силы… Я отошел от распростертого на земле человека и, широко расставив ноги, чтобы не упасть, дышал, дышал, дышал. С моего лица на тельняшку ниспадал Ниагарский водопад. Потоки крови, реки крови! Тельняшка стала красной, как турецкий флаг. Охранник, хрипя, отполз к стене. Прижался к ней, поднял лицо.

– Браво! – услышал я за своей спиной.

Я обернулся. В дверях стоял Крот и аплодировал мне.

Глава тридцатая. Декорация

Он был в чистом, бежевом, перетянутом ремнем и портупеей костюме с накладными карманами и золотистыми пуговицами. Волосы аккуратно уложены, гладко выбритое лицо источало запах дорогого одеколона. Если бы не розовые пупырышки укусов, рассыпанные по щекам и лбу, да оцарапанные руки, я бы подумал, что это двойник Крота, который видел джунгли только по телевизору.

– Сколько неподдельных эмоций! Сколько живых чувств! – театрально восторгался Крот. – Куда там "Последнему герою" с его пляжными конкурсами! Куда "За стеклом" с его сопливыми подростковыми страстями! Вот где настоящая драма! Кирилл, я преклоняю голову!

– Спасибо, – пробормотал я, сплевывая кровью. – Откуда вы тут взялись? Я вас искал…

– Всё знаю, дорогой мой! Всё знаю!

Он обернулся на коридор и щелкнул пальцами. В камеру зашли двое молодых мужчин с невозмутимыми лицами. Один из них помог подняться охраннику и вывел его, а второй развязал мне руки. Крот посторонился и сделал приглашающий жест рукой.

– Выходите! Для вас Игра закончена.

Я ничего не понимал, но ни о чем не спрашивал. Когда вопросов слишком много, и не знаешь, с какого начать, лучше некоторое время помолчать. Мы прошли через коридор и поднялись по ступеням к выходу. Я заметил, что Крот немного прихрамывает. Угрюмый детина, ожидающий нас у двери, раскрыл над нами зонтик.

– Я смотрю, вы здесь не последний человек, – заметил я, жадно шаря глазами по сторонам.

– Мне всегда импонировала ваша наблюдательность, – похвалил Крот, рассмеялся и похлопал меня по плечу. – Вы правы. Не последний. Я продюсер Игры, а все эти парни (он кивнул на подвал, из которого мы вышли) – актеры, статисты, словом, наемный персонал.

Эта новость заставила меня остановиться. Мне показалось, что я утрачиваю способность понимать что-либо. Мне захотелось сунуть голову в ведро с ледяной водой.

– Вы продюсер? То есть, вы хотите сказать, что всё это… – Я тряхнул головой и посмотрел по сторонам. – Послушайте, а где Ирэн?

– С Ирэн все в порядке. И с Марго, и с Морфичевым, и с Акуловым… Идемте-идемте, я всё вам расскажу. Представляю, какой шок вы испытали! И, тем не менее, держитесь молодцом. У вас поразительная воля к жизни! Поразительная! Вас просто невозможно сломать! Но, увы, в финал вы не вышли. Знаете почему? Потому, что вы… Как бы точнее сказать… – Он остановился и повернулся ко мне. – Вы забыли о своей главной задаче: выжить любой ценой. Любой! В том числе и за счет других участников. А что сделали вы? Стали помогать им! Вы пошли на непозволительное самоотречение! Начали проявлять благородство! И добровольно отдали свою победу Акулову… Ну не переживайте сильно! Думаю, что на приз зрительских симпатий вы можете рассчитывать.

– Зрительских симпатий? – машинально повторил я.

– М-да, – произнес Крот, с тревогой рассматривая мои глаза. – Кажется, вы еще не готовы воспринять все то, что я вам сказал. – Впрочем, это нормальное явление… Сейчас вас проводят в душ, вы помоетесь, переоденетесь, потом вас осмотрит врач, и… – он вскинул руку и взглянул на часы, – и через час я жду вас у себя в кабинете… Видите зеленый флигель? Вот там вы меня найдете.

Крот взял у сопровождающего нас детины зонтик и, насвистывая что-то веселое, пошел по асфальтовой дорожке. Некоторое время я стоял под дождем и смотрел ему вслед. Детина тронул меня за плечо и кивнул головой.

Он отвел меня в котельную, где была тесная душевая кабинка. На полочке я нашел всё необходимое: мыло, шампунь и бритвенный станок. Я пустил струю на всю мощь и стал смотреть, как с меня стекает розовая вода и, закручиваясь в спираль, исчезает в сточном отверстии… Это была Игра? И для меня она закончена?.. Мозг отказывался воспринимать это, как если бы я столкнулся с неким необъяснимым паранормальным явлением. Я рассматривал свое тело, руки, ноги, а потом вдруг схватил мочалку и попытался отмыть многочисленные синяки и ссадины, словно это были чернильные пятна… Может, меня звезданули чем-то тяжелым по голове, и я сейчас лежу на земляном полу камеры, и угасающий разум рождает чудовищ в виде Крота, душа и мочалки?.. Синяки и ссадины не отмылись. И ноющая боль была настоящей… Я чувствовал, как меня покидают силы. Несколько минут назад я чувствовал, как жизненная энергия переливается через край, я был готов драться весь день, всю ночь – до тех пор, пока в камеру будут заходить люди в мокрых плащах. А сейчас у меня не было сил даже на то, чтобы нормально побриться. Руки дрожали, острое лезвие плясало по горлу, и я несколько раз порезался… Всё. Конец. Игра закончена. Это была Игра. Как, однако, забавно! Но что делать теперь? Куда идти? Чем заниматься? Мне казалось, что меня остановили на взлете, вырубили форсаж, обломали крылья. Теперь остается только падать…

На лавочке я нашел пакет с одеждой: такой же, как у Крота, бежевый костюм, только без ремня и портупеи. Я взял рубашку, а брюки надел свои. Тельняшку отстирать от крови не удалось, и я бросил ее на пол. Тряпка.

Детина, дожидавшийся меня у входа в котельную, поманил меня за собой и сказал: "Doctor!" Я отмахнулся от него и поплелся к зеленому флигелю. Дождь утих, среди туч показалось голубое небо. По дороге мне встречались люди в военной форме, при оружии. Они с любопытством смотрели на меня, улыбались и приветственно вскидывали вверх руки. Я едва передвигал ноги. Усталость давила мне на плечи бетонной плитой. Вялое любопытство, которое я испытал при виде Крота, угасло, и теперь мною овладела апатия. Мне хотелось выпить и уснуть, и я шел к Кроту с единственной целью: выяснить у него, где можно найти водку и койку.

Когда я зашел в кабинет (у входа стоял охранник, но он пропустил меня беспрепятственно), Крот сидел за столом и по-английски говорил телефону. Он знаком показал мне, чтобы я сел на диван. Едва я сел, так тотчас стал бороться со сном. Карта местности, которая висела на противоположной стене, стала двоиться у меня в глазах. Крот говорил бегло, отрывисто, при этом он кидал в рот орешки из фарфоровой тарелочки, но я все-таки понял, что речь идет о его дочери, которая прилетает чартерным рейсом из Дели, и самолет уже вот-вот приземлится, и в связи с этим бумага должны быть отправлена нарочным немедленно…

– Я прошу прощения, – сказал Крот, опустив трубку. – Срочные дела… Вы были у врача?

– Я здоров. Только спать хочу.

– Понимаю… Мне, правда, удалось подремать пару часиков… Кофе?

Он встал, подошел к журнальному столику, на котором стоял сервиз и чайник, и стал звенеть посудой.

– Лобский, где сейчас Ирэн? – спросил я. – Мне бы очень хотелось ее видеть.

– Потерпите. От силы еще сутки. И вы ее увидите… Вам сколько сахара?

– Где она?

Крот поднес ко мне чашку, раздумывая, что мне можно сказать, а что нет.

– Она вместе с Акуловым продвигается к финишу. Я думаю, они уже на полпути к конечной цели.

– Выходит, Ирэн вышла в финал?

– Нет, – рассмеялся Крот, возвращаясь за стол. – В финал вышел только Акулов. А Ирэн – администратор Игры. У нее другие задачи.

Я не успел поднести чашку к губам. Рука застыла на полпути.

– Что значит администратор? – не понял я.

– Неужели вы даже не догадывались?.. Что ж, это еще раз подтверждает высочайший профессионализм Ирэн. Я не ошибся, когда остановил на ней свой выбор. Она необыкновенно талантливый человек. Какая у нее бурная фантазия! Какой стремительный полет мысли! Тысячи идей витают в ее светлой головушке!

– Вы хотите сказать… – едва ворочая языком, произнес я, – вы думаете, что Ирэн была в курсе? Она знала, что это Игра?

– Она не только была в курсе… О, простите! Я вам не предложил – может, хотите коньяку?

– Лобский! – Я вскочил. – Ирэн знала, что это Игра?

– Знала! – усмехнулся Крот. – Да она была главным сценаристом! Мы вместе с ней разрабатывали все те нюансы, с которыми вы встретились на маршруте!

Мне показалось, что я сейчас упаду. Пришлось опереться на край стола.

– Не может быть, – прошептал я. – Бред… Выходит, там в камере, она знала…

– Разумеется! Она знала, что повстанцы, камера, приготовление к казни – всего лишь искусный розыгрыш, и она, надо признать, талантливо сыграла пленницу…

Сметая со стола тарелочку с орешками, бумаги и ручки, я кинулся на Крота и схватил его за воротник рубашки.

– Ты лжешь, сволочь! – закричал я. – Лжешь, поганец! Ирэн не играла! Она верила, что нас казнят! Она была искренней! Она говорила мне правду!

Крот не сопротивлялся, терпеливо дожидаясь, когда я его отпущу, лишь покраснел немного.

– Хорошо, – сказал он. – Я вам докажу…

Я отпустил его. Он поправил воротник, поднял с пола бумаги, затем придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер. Включил внешний динамик и прибавил громкости. Раздались длинные гудки. Затем щелчок и голос Ирэн:

– Слушаю вас, шеф!

– Как у тебя дела? – спросил Крот, не спуская с меня глаз.

– Мчимся на всех парах! Думаю, к обеду мы будем на финише.

– Шансы на победу?

– Очень высоки! Акулов уже составляет список гостей, которых намерен пригласить на банкет… Как там Кирилл?

– Он в полном порядке, – ответил Крот и подмигнул мне. – Проходит курс реабилитации под наблюдением врача.

– Большой привет ему от меня. Скажите, что…

Я попытался выхватить из руки Крота трубку, но он увернулся и нажал кнопку отбоя. Я в ярости раздавил ногой тарелочку из-под орешков. Случилось светопреставление! Ирэн оказалась декорацией к спектаклю, ее слова – тщательно отредактированным монологом, а чувства – талантливой актерской игрой. Слезы хлынули из моих глаз. Как больно! Как больно!

– Ну что вы, Кирилл! – укорил меня Крот. – Нельзя же так расстраиваться по пустякам! У вас нервное переутомление. Вы слишком вжились в роль… Расслабьтесь, друг мой! Выпейте коньяку!

Он кинулся к дверце встроенного в стену бара, как санитар за лекарством для умирающего. Я грохнулся на диван, обхватил лицо руками. Я не мог успокоиться. Боль и обида душили меня.

– Зачем, зачем… – бормотал я. – Ради чего? Я впустую тратил себя…

Крот поднес мне бокал с коньяком. Испугался за мое состояние и потому налил до краев. Я выпил залпом. Разбитые губы словно вспыхнули пламенем. "Кирилл, дорогой мой, я люблю тебя…" Какая низость! Какая мерзость! Мне стыдно за себя. Зачем же я так распахнул перед ней душу? Как же я мог так обмануться? Дурачок, изливал чувства перед куклой, в рот которой вставили магнитофон с записанной кассетой! "Ты самый близкий для меня человек… Я счастлива от того, что могу быть с тобой рядом. Я восторгаюсь тобой!" Неужели этот ублюдочный эпизод в камере отсняли на пленку и запустят в эфир? Мерзавка! Лживая мерзавка! Администратор Игры! Сколько она заработала на мне?

– Я познакомился с Ирэн давно, – сказал Крот, наливая коньяку и себе. – Лет восемь назад. Я тогда отдыхал в Германии, и совершенно случайно попал на грандиозное феерическое шоу. Ирэн там исполняла стриптиз… Нет-нет, не смотрите на меня так! Я имею в виду только то, что сказал, раздеваться на публике еще не значит…

– Вы решили меня добить, Лобский?

– Я решил говорить с вами начистоту, Кирилл. Вы мне симпатичны, я очень ценю вас, но не хочу, чтобы наши с вами отношения были омрачены какими-то недомолвками и подозрениями. Не скрою, Ирэн тогда мне очень понравилась, и я был приятно удивлен, когда узнал, что она не только моя соотечественница, но также одна из авторов шоу. Надеюсь, вам известно, что Ирэн прекрасно танцует и может с успехом преподавать хореографию… К сожалению, мы с ней расстались, а встретились снова совсем недавно… Вижу по вашим глазам, что вы поняли, когда именно. Да, на Эльбрусе, после соревнований по скоростному восхождению. В те дни я был с головой погружен в работу по организации Игры на выживание, и мне позарез нужны были энергичные молодые люди, которые разбирались бы в вопросах шоу-бизнеса. Я предложил сотрудничество Ирэн, и она, к счастью, приняла предложение…

– После того, как вы припомнили ей прошлое, – дополнил я. – Я знаю, что вы шантажировали Ирэн, отправив ей какие-то фотографии.

– Да что ж с вами поделать?! – воскликнул Крот и раздосадовано хлопнул в ладоши. – Вот видите вы во мне злодея, и не хотите изменить своего мнения! При чем тут шантаж? Да, я выслал ей старый снимок, на котором Ирэн была запечатлена на сцене во время выступления в шоу-программе. Но тем самым я хотел сказать, что восхищен ее талантом, что до сих пор нахожусь под впечатлением от ее выступления. У меня и мысли не было шантажировать ее!

Он помолчал, насупив брови, обмакнул губы в коньяк и продолжил:

– Словом, она согласилась. Я поручил ей очень ответственную работу: она должна была свежим взглядом просмотреть сценарий и внести в него какие-нибудь новые идеи: остроту, напряженность, нестандартность. Так, с ее легкой руки, в Игре появились обломки самолета, многочисленные трупы…

– Какие обломки, Лобский? Какие трупы? Вы о чем говорите? О том, что было в сценарии, или о том, что было на самом деле?

– А это, голубчик, одно и тоже, – ответил Крот, и его губы растянулись в самодовольной ухмылке.

– Значит, следуя сценарию, вы уничтожили самолет, убивали людей?

– Зачем? Всё было понарошку. Но очень, очень правдоподобно!.. Ох, как же вы на меня смотрите! Вы думаете, я сумасшедший?.. Кстати, почерк Ирэн знаете? Тогда взгляните на это!

Он вынул из стола несколько скрепленных листочков и протянул мне. Без всякого сомнения, листочки были исписаны рукой Ирэн. Сверху, крупным буквами: "Исправления к сценарию". Подчеркнуто двойной линией – хорошо известная мне манера. Я пробежал взглядом по тексту. "Обломки самолета, раскиданные на большом пространстве (чтобы хватило на всех участников), должны привести к "фюзеляжу", установленному в труднодоступном месте… Муляжи трупов со следами насильственной смерти расположить таким образом, чтобы невозможно было приблизиться к ним чрезмерно близко… На первом этапе Игры (прыжки с самолета) снять с дистанции максимальное количество неперспективных игроков, чтобы немногочисленные и дорогостоящие технические средства имитации работали только на лидеров…"

– Лобский! – Я поднял глаза. – Я собственными руками щупал пульс у Аллы Георгиевны! Это был мертвый человек. Это был труп!

– Это был муляж, Кирилл, – вздохнув, словно сожалея о сказанном, ответил Крот. – Муляж. Мастерски сделанная кукла. Алла Георгиевна была снята с маршрута как неперспективный игрок, и сейчас она вместе со своими коллегами отдыхает на запасной базе.

– А труп тренера с пулевым отверстием во лбу? Я видел его так же близко, как вижу сейчас вас!

– Вы были когда-нибудь в музее восковых фигур?

– Что ж это за Игра, если по нам с Марго стреляли боевыми патронами?! – крикнул я и снова вскочил на ноги. Я боролся за свою репутацию! Я не мог признать, что меня так ловко окрутили за нос!

– Холостыми, друг мой!

– Но Марго была ранена в плечо! Где Марго? Пусть ее осмотрит врач!

– Уже осмотрел. Марго была ранена вполне безобидной резиновой пулей.

Он отбивал все мои атаки. Я ходил вокруг стола и давил ногами рассыпанные по полу орешки.

– Что ж получается? Тигрица была всего лишь мягкой игрушкой? А слон надувным? А змея силиконовой?

– Эть! – азартно воскликнул Крот. – Вот тут вы попали в десятку! Все звери, включая змею, были настоящими. И я, действительно, мог умереть, если бы не ваш самоотверженный поступок. К тому же, мне вкатили лошадиную дозу противозмеиной сыворотки, и сейчас я уже почти как огурчик. Только еще немного побаливает нога.

Я подошел к окну, глядя на ряды колючей проволоки, идущие вдоль леса. Казалось, что проволока сдерживает вовсе не лес, а толпу разгоряченных манифестантов, которая на короткое мгновение замерла перед ограждением, чтобы затем с безумной силой и отчаянием кинуться на шипы, прорвать препятствие, повалить столбы и, орошая землю своей кровью, начать без разбору громить, жечь, топтать и убивать. Я все еще не мог поверить в то, что сказал мне Крот, но и сопротивляться уже не было ни сил, ни аргументов. Душа опустела. Крот была прав: я слишком близко принял к сердцу Игру, и она успела проделать там свою разрушительную работу, и ничего не оставила взамен, потому что оказалась пустышкой. Теперь я не только не хотел встречаться с Ирэн, я боялся этой встречи. Кровь ударяла мне в лицо от стыда, и невольно сжимались кулаки, едва я представлял себе Ирэн, и ее лукавую усмешку, и ее невинный вопрос: "Ты не очень на меня сердишься, Кирюша? Но как я тебя разыграла! Признайся, что у тебя даже капли сомнения не было в том, что утром нас казнят!"

– Они скоро вернутся? – спросил я.

– Я же вам говорил: от силы через сутки. Совсем немножко осталось потерпеть. Да вам не придется скучать, Кирилл! Здесь полно развлечений! Бар, сауна, интернет. Хотите, сыграем с вами в шашки?

– Как отсюда можно уехать?

– Без проблем! После финала и завершения Игры мы вручим победителю главный приз… Кстати, могу открыть вам секрет. Теперь это уже можно. Вы с Марго очень интересовались моим рюкзаком, вас волновала проблема, почему он такой тяжелый, и что я в нем несу. Докладываю: я нес главный приз. А это двенадцатикилограммовый слиток золота высочайшей пробы в стальной капсуле! Теперь колбу со слитком несет к финишу Акулов. И даже не догадывается, какое богатство оттягивает его плечи! В этом-то вся изюминка Игры: свой крест, который вознесет победителя к триумфу, должен нести сам игрок.

– Лобский, я хочу уехать отсюда сейчас, немедленно!

– Сейчас? – повторил Крот и часто заморгал. – А к чему такая спешка, друг мой? Неужели вы так тяжело переживаете свое поражение? А как же церемония награждения и торжественный банкет? Уверяю вас, что вы украсите собой нашу компанию! К тому же, вы должны дождаться возвращения Ирэн. Она так беспокоится о вас! Столько трогательной заботы и внимания!

– Я хочу уехать сейчас! – тверже повторил я.

– Это невозможно, – отрезал Крот безапелляционно, как разговаривают бюрократы с просителями. – Вертолет будет только завтра. А свободных машин, чтобы добраться до города, нет. Остались только тягачи да бронетранспортеры. Не дам же я вам бронетранспортер, правда? Вы напугаете всю страну. Тем более что здесь сейчас работает специальная комиссия ООН.

На столе затрещал телефон. Крот поднял трубку.

– А-а, – протянул он с наигранной радостью. – Лапусик! Здравствуй, здравствуй! Ну, как, встретила малышку? Теперь ты счастлива?..

Крот кидал на меня настороженные взгляды, как бы беспокоясь, что я стал невольным свидетелем этого разговора.

– …я готов подписать отказную, и подпишу ее сразу, как только Симбуа передаст мне то, что обещал… Да, именно чрезвычайные и абсолютные… Он рядом? Ну-ка, дай мне его!

Крот опустил трубку, прикрыл ее ладонью и виновато посмотрел на меня.

– Прощу прощения, Кирилл, у меня важный разговор. Сами понимаете, в связи с Игрой приходится решать уйму вопросов с местными властями…

Я кивнул и вышел. Закрывая за собой дверь, я услышал, как Крот, перейдя на английский, жестким и холодным тоном внушал какому-то Симбуа, что торговаться не намерен, потому как безопасность соотечественников для него – превыше всего. Он так и сказал: "Above all!"

Глава тридцать первая. Спи, девочка!

Я вышел из флигеля и, погруженный в тягостные чувства, побрел по дорожке. Вышло солнце, лужи быстро подсыхали, и окружающий меня мир уже не казался таким враждебным, как ночью и утром. По обе стороны от меня тянулись глинобитные заборы, когда-то давно оштукатуренные, побеленные, но теперь имеющие довольно неряшливый вид. Вдоль них, огороженные металлическими рифлеными лентами, чернели нарезки огородов с чахлой зеленью, возвышались на опорах цистерны с водой и кое-где выглядывали облезлые крыши грузовых автомобилей. Весь этот странный, неясного назначения лагерь напоминал свалку старых, отживших свое крупногабаритных вещей, начиная автомобилями и заканчивая сараями.

За котельной я свернул в противоположную сторону от тюрьмы, в которой дрался, признавался в любви и готовился к смерти. Снова увидеть этот серый дом с решетками на маленьких окошках было выше моих сил. Воспоминание о минувшей ночи вызывало чувство омерзения. Отныне ничто не должно напоминать мне о существовании Ирэн! Ее нет и не было, а все, что когда-то связывало нас двоих, кануло в вечность.

Под ногами что-то блеснуло – осколочек зеркала, что ли? – и я машинально остановился, повернулся, глянул на землю, и в то же время мне показалось, что за угол котельной метнулся человек. Словно кто-то следил за мной и, чтобы остаться незамеченным, спрятался. Я пошел дальше и теперь, коль внушил себе слежку, уже не мог избавиться от неприятного чувства. По левую руку от меня, в зарослях кустов, приютился на редкость аккуратный домик, обшитый голубым сайдингом. На фасаде мокрой тряпкой свисал флажок с изображением красного креста. Медицинский пункт? Я свернул к крыльцу и, перед тем как зайти внутрь, кинул взгляд на дорогу. Так и есть! В мою сторону шел рослый человек с автоматом на плече. Мой взгляд заставил его остановиться. Человек, нарочито повернув лицо в сторону, вынул из кармана сигареты и начал прикуривать. Ясно, тут не обошлось без Крота. Что-то насторожило продюсера, и он приказал за мной следить. Уж не думает ли он, что я, сломя голову, побегу следом за Акуловым, чтобы отобрать у него капсулу с золотым слитком?

Я оказался в прохладном сумрачном коридоре. Крайняя дверь была открыта. В маленькой перевязочной, на топчане, застеленном пленкой, лежал молодой мужчина. Над ним склонился щуплый врач в огромных очках с толстой оправой и, вооружившись палочкой с ваткой, обрабатывал распухшие, почерневшие от крови губы. Пациент то стонал, то выдавал короткие невнятные слова и царапал пальцами край пленки, свисающей с топчана. Я узнал его. Это был охранник, которому я едва не выколол гвоздем глаз. Бедолага! Ладно, я страдал за собственную глупость и сомнительное удовольствие с лихвой залиться адреналином. А он-то за что? Сколько ему заплатил Крот, чтобы парень согласился на столь жестокий бой?

Другие комнаты были либо пусты, либо завалены коробками из-под медикаментов, тряпками, ведрами и тазами. Сильно пахло карболкой, словно в инфекционном отделении. Последняя, торцевая дверь, вела в лазарет. Я зашел туда на цыпочках, тихо прикрыл за собой дверь и некоторое время стоял у порога, рассматривая некогда белые стены и потолки, заставленные пустыми бутылкам и банками подоконники, облупленные госпитальные койки на колесиках. На той, что стояла у окна, завернувшись в рваное одеяло, спала Марго. Одна, в пустой, чужой, неуютной комнате, пропахшей дезинфицирующими средствами. Я присел на край койки и долго, не отрываясь, смотрел на ее лицо. Девушка спала крепко и, наверное, видела сны. Ее веки дрожали, губы непроизвольно то смыкались, то размыкались, дыхание было ровным и сильным. Может быть, сейчас она вновь переходила кишащее пиявками болото, или неслась в грязевом потоке к обрыву, или ругалась с Кротом. А может быть, тискала тигренка, щекотала его пушистое белое пузо, а тигрица, щурясь от удовольствия, лежала у ее ног и тихо урчала.

Из всех многочисленных "африканских" косичек Марго уцелел лишь пяток, да и те были в плачевном состоянии, распушились на кончиках, словно обтрепались. Я принялся осторожно выбирать из них колючки, чешуйки коры… Видел бы ее сейчас папик. Если у человека сохранились в душе нежные чувства к дочери, то как бы дрогнуло отеческое сердце! Руки потемнели, под ногтями грязь, лак наполовину отслоился. А лицо? Забыли глазки, когда их ресницы ласкали щеточкой с тушью, а поверх век скользила кисточка с пастельной тенью. И бровки соскучились по пинцету, и на нежных щеках появились незваные гости прыщики, и пухлые губки зачерствели как хлебные корки… Я чуть сдвинул край одеяла. Плечо перебинтовано, сквозь бинт проступило алое пятнышко… Я судорожно сглотнул и чуть не закашлялся. Случается, что нежность и жалость душат сильнее, чем виселичная петля. Что ж ты, девочка, себя так изводишь? Неужели новые впечатления стоят того? Лежишь в убогом лазарете на больничной койке, съёжившись под старым солдатским одеялом да забывшись в тяжелом сне, смертельно уставшая, всеми брошенная, в какой-то далекой стране, среди дремучих лесов, то ли в концлагере, то ли в воинской части – черт знает где! И в твоем смиренном, усталом сне столько женской покорности, доверительной расслабленности и беззащитности, что хочется сидеть рядом день и ночь, сдерживая дыхание, и не шевелиться, чтобы вдруг не скрипнули пружины, да только осторожно поправлять ветхое одеяло и не сводить с тебя глаз…

Но она все-таки проснулась, глубоко вздохнула, чуть приоткрыла глаза и счастливо, безмятежно, совсем как ребенок, улыбнулась мне. Взяла мою ладонь, прижала к губам, а потом легла на нее щекой и снова закрыла глаза. Я боялся пошевелиться. Марго дышала глубоко и ровно. Я любовался ею, как неким редким, мимолетным и прекрасным явлением. Мне дорога эта девочка? Она запала мне в душу? Наверное, да. Меня влечет к ней, в моей душе что-то оттаивает, размягчается и обретает повышенную, обнаженную чувствительность. Я хотел, чтобы эти мгновения продолжались долго-долго, чтобы она спала, а я был рядом, оберегал ее сон и смотрел на нее… Но что же я делаю? Я опять снимаю с себя доспехи, броню, открываю лицо, кидаю на землю холодные железные перчатки и преклоняю колени перед женским обаянием? Но у моего сердца излишняя готовность принимать, впитывать в себя чарующий образ, к нему опасно легко приживается любовь. А вот избавляться от нее потом приходится через боль, муки и слезы… Стоит ли повторяться?

Я осторожно высвободил ладонь. Марго не проснулась. Спи, девочка, спи. Не держись за меня. Это всего лишь сиюминутный порыв, следствие усталости. Там, на большой земле, где при помощи мобильного телефона ты можешь добиться всего, чего только хочешь, мы станем чужими друг другу людьми. Твоя жизнь – словно маленький и дорогой ресторанчик, где каждая деталь продумана до мелочей, где каждый предмет изысканный, штучный, где на сцене играет, сверкает, поет и танцует безостановочное шоу, и меню никогда не повторяется, и официанты не выходят в зал в одном и том же костюме дважды, и ничто там не имеет смысла, как узоры в калейдоскопе, сложенные из битых разноцветных стеклышек. А моя жизнь – продуваемая всеми ветрами степь…

В маленьком лазарете было столько света, что когда я вышел в коридор, он показался мне погруженным в непроглядный мрак. Побитый охранник все еще лежал на топчане, а доктор все так же прикладывал к его разбитым губам ватный скатыш, словно заставлял пациента съесть его, но тот противился, мычал и ругался… Не могу больше смотреть на кровь! Осточертело все! Бежать отсюда, бежать! Вернуться в родной город, запереться в холостяцкой берлоге, лечь на диван перед телевизором и неделю подряд смотреть передачи про животных, про красивых и уродливых, добрых и свирепых, хищных и травоядных зверей, чьи отношения с миром всегда чисты и естественны, лишенные фальши и лицемерия.

Мужчина с автоматом по-прежнему курил на дороге и делал вид, что я ему до лампочки. Надо проверить, насколько он неуклюже шпионит за мной. Воровато оглянувшись, я быстрыми шагами зашел за угол медицинского пункта, прислонился к стене и сложил на груди руки. Ждать пришлось недолго. Грохоча ботинками и тяжело дыша, мой преследователь выскочил из-за угла, едва не налетев на меня, тотчас остановился и с предельным вниманием стал рассматривать землю у себя под ногами, словно потерял здесь сто долларов.

– Хэллоу! – приветливо воскликнул я, вскидывая руку вверх, и с лучезарной улыбкой прошествовал мимо.

Теперь шпион старался держаться от меня подальше, но всякий раз, когда я оборачивался, видел его физиономию, выглядывающую из-за угла здания или забора. Меня интересовал вопрос: насколько будут серьезны его намерения задержать меня, если я попытаюсь выйти за пределы лагеря?

Я был не совсем прав, когда посчитал лагерь свалкой старой и разбитой техники. На ровной площадке, засыпанной песком и огороженной колючей проволокой, я увидел группу людей в военной форме, которые с усердием чистили и смазывали орудия. Пока я шел мимо площадки, то успел насчитать никак не меньше десяти гаубиц и дюжины минометов. По периметру стояли колесные бронетранспортеры вполне грозного вида. Вдоль техники, поглядывая за работой подчиненных, ходили командиры. Они покрикивали на бойцов и пинками учили их добросовестности. Стоило мне замедлить шаг и остановиться напротив бронетранспортера, как тотчас ко мне подскочил один из командиров и, размахивая руками, грозно закричал. Не знаю, на каком языке он ко мне обращался, но я сразу понял, что он просил меня убраться вон.

Размышляя над тем, какое отношение эта военизированная компания имеет Игре, и какими снарядами – резиновыми или обыкновенными, стреляют эти гаубицы, я дошел до конца лагеря. Дорога привела меня к выездным воротам, опутанным колючей проволокой. Тут же были оборудованы огневые позиции, и над мешками с песком торчали головы в касках. За воротами волнами простирались пологие холмы, поросшие, как мне показалось, неухоженными чайными кустами. Между ними змейкой скользила разбитая грунтовка, которая уходила в лес. На сырой глине отчетливо были видны многочисленные следы автомобильных протекторов. Наверняка эта дорога связывает лагерь с цивилизованным миром.

В качестве эксперимента я подошел к воротам и сделал вид, что хочу открыть их и выйти из лагеря, но тотчас услышал, как клацнул затвор. Один из бойцов, сидящих в окопе, зарычал и направил на меня автоматный ствол. Я улыбнулся и отрицательно покрутил головой, давая понять, что вовсе не хочу менять столь близкий моему сердцу и несказанно гостеприимный лагерь на проклятую свободу.

Мой шпион, зная, что через ворота я не смогу выйти, спокойно стоял поодаль, дожидаясь, когда я поверну в обратную сторону. Я так и сделал. В душе появилось чувство азарта. Что ж, теперь можно поиграть. Крот приставил ко мне увальня с автоматом и считает, что я не смогу уйти из лагеря?

– Хэллоу! – снова приветствовал я шпиона, который сидел на обочине дороги и нюхал цветок.

Площадка с боевой техникой, медицинская часть, котельная… Я шел быстро, едва ли не бежал, увеличивая дистанцию между мной и моим преследователем. Перед тем, как свернуть за угол котельной, я обернулся и помахал ему рукой. Затем кинулся к трубе, схватился за скобы и поднялся до середины. Тут объявился мой шпион. Хватая воздух широко раскрытым ртом, он замер у подножья трубы и принялся с тревогой озираться по сторонам. Во все стороны посмотрел, а вот задрать голову вверх не догадался. Ну точно как свинья под дубом! Я едва сдержался, чтобы не крикнуть ему сверху: "Хэллоу!" Он рассерженно взмахнул рукой и побежал дальше, к цистернам с мазутом и кучам угля.

Я спустился и пошел в другую сторону, прямиком к глинобитному забору. Перемахнул через него и оказался на узкой полосе с высокой, в мой рост, травой. Сзади – глинобитный забор, спереди – колючая проволока, а за ней – чайные плантации и дорога в цивилизованный мир. Я шел к "колючке", раздвигая перед собой траву, словно пробирался по рядам театрального партера к выходу, осторожно, чтобы не наступать зрителям на ноги, но решительно, ибо уже не было сил лицезреть игру неприятной, отталкивающей труппы, и погружаться в театральный сюжет, вызывающий лишь отрицательные переживания. Скорее, скорее на свежий воздух из душного, смрадного зала!

Перед "колючкой" я остановился. Следующий шаг не только окончательно выведет меня из Игры. Он отсечет от меня мою прежнюю жизнь, и самого меня, прежнего, с моими сомнениями, надеждами, мальчишеской доверчивостью и безоговорочной верой женским слезам.

Комок подступил к горлу. Я не стал оборачиваться, взялся за проволоку и оттянул ее книзу, чтобы перешагнуть. И вдруг кто-то схватил меня за плечо и сильным толчком повалил на землю.

Глава тридцать вторая. С Симбуа – ящик водки

– Ты с ума сошел! Там могут быть мины!

Знакомый голос. Я обернулся. Морфичев собственной персоной! Но что с его глазами? Он испуганно озирается по сторонам и невольно втягивает голову в плечи.

– Почему ты ко мне не зашел?

– К тебе? – повторил я.

Но что ответить на этот странный вопрос? Почему я к нему не зашел? Не знаю. А почему я вообще должен был к нему заходить? И куда это – к нему? И вообще, что это за начальственный тон?

Я отметил, что он хорошо выглядит. Гладко выбрит и пахнет одеколоном. В общем, почти как Крот. Только уж слишком его лицо серьезное. Может, геолог до сих пор уверен, что Игра продолжается?.. Я обратил внимание, что этот человек стал мне неприятен, казалось бы, без всяких на то оснований. Почему? Мы ведь не общались с ним после того, как расстались на контроле перед посадкой в самолет. Но я не стал докапываться до причины, которая изменила впечатление о нем, и полностью доверился интуиции, которая меня редко подводила.

– Почему ты не ответил на мою последнюю записку, которую я оставил тебе за зеркалом? – продолжал он отчитывать меня, и его глаза тревожно бегали, и в них отражалась то "колючка", то глинобитный забор, то закопченная труба котельной.

Он мне надоел.

– Послушай, – сказал я, убирая его руку со своего плеча. – Что тебе от меня надо? Что тебе теперь (я сделал ударение на этом слове) от меня надо?

Ну да, конечно! Я понял, почему Морфичев вызывал во мне раздражение. Во всем снова виновата Ирэн. Ее тень по-прежнему не дает мне покоя. Казалось бы, мне уже должно быть до глубокой лампочки спал с ней геолог или нет, и все-таки по душе елозит колючая, ржавая, покрытая заусеницами ревность. Сколько ж вреда от баб! Наверняка Морфичев, сам по себе, хороший мужик. А вот пробежала между нами черной кошкой Ирэн – и всё! Можно забыть о хороших отношениях. А ведь мы могли стать друзьями!

Я снова взялся за проволоку, но Морфичев с необыкновенной злостью схватил меня за воротник рубашки.

– Да уймись же ты, Вацура! – прошипел он, и я увидел, как в волевом изломе напряглись его тонкие губы, да проступили синеватые впадины на его щеках. – Отвечай на мои вопросы! Предупреждаю тебя по-хорошему…

Ого! Это уже серьезная заявка. Я не ожидал, что геолог сможет меня завести. Казалось – всё, мой эмоциональный мотор заглох, бензин испарился, поршни заржавели, и ничто не выведет меня из себя. Наверное, еще трепыхался во мне последний не уснувший рефлекс. Я перехватил руку геолога, вывернул ее на излом, и мы оба рухнули на траву. Теперь я держал его за воротник и с удовольствием наблюдал, как Морфичев приминает затылком траву, кряхтит, скрипит зубами, пытаясь освободиться от моей хватки. Может, теперь он оставит меня в покое? Но Морфичев неожиданно вскинул руку и приставил к моему лбу ствол пистолета.

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, – процедил он и большим пальцем оттянул курок.

Мне пришлось отпустить его. Отряхнув руки, я встал на ноги.

– Сидеть! – рявкнул Морфичев, продолжая держать меня на прицеле. – Ведешь себя, как пацан…

Я пожал плечами и сел. Хороший мужик оказался на редкость агрессивным, а я не мог ответить ему той же монетой. Ушла из меня агрессия минувшей ночью, словно воздух из надувного шарика. Нет больше желания драться. Но что с Морфичевым стряслось? Может, тяжелые испытания слегка повредили его ум? Я помню его совсем другим: спокойным, невозмутимым и даже чуть-чуть чудаковатым. Он тоже сел на землю и затолкал пистолет за пояс. Я равнодушно ждал, что будет дальше. Лучше, конечно, чтобы ничего не было. В сон клонит…

– Кто-нибудь видел, как ты сюда забрался? – спросил он и снова кинул настороженный взгляд на забор.

– Кроме тебя, пожалуй, никто.

Морфичев уставился на меня. Взгляд его был тяжелым, как у судьи, который знает, что подсудимый по горло увяз в смертных грехах, и ждет от него чистосердечного раскаянья.

– Ну? – произнес он, набычившись. – И как тебе это всё?

– Надоело, – неопределенно ответил я. Каков вопрос, таков и ответ.

– Ты зачем Акулова на свободу выпустил?

– Жалко стало.

– Жалко?!

Я подумал, что он опять вытащит свой пистолет, но Морфичев лишь выдрал пучок травы с корнями и отшвырнул его в сторону.

– Ты давно знаком с Ирэн?

Я же чувствовал, где собака зарыта! Вот оно что! Его волнует Ирэн. Ну и начал бы допрос с нее, а то ходил вокруг да около.

– Несколько лет.

– Она когда-нибудь упоминала фамилию Лобского?

Кажется, у меня начали слипаться глаза. Я больше не мог поддерживать этот идиотский разговор.

– Послушай, Морфичев, – зевая, сказал я. – Ты можешь пугать меня своим пистолетом, но я больше не хочу разговаривать с тобой. Тебя интересует Ирэн? Можешь порадоваться. Между нами ничего не было, и ничего нет. Она свободна, как птица в полете.

Видимо, я произнес это настолько убедительно, что Морфичев как-то сразу обмяк и опустил голову. Я поднялся и сделал третью попытку перелезть через колючую проволоку.

– Кирилл, – позвал он, но уже совсем другим тоном. – Подожди. Я должен сказать тебе что-то очень важное. Крайне важное.

Какой я необычный человек! Все хотят сказать мне что-то важное. Вот и Морфичев созрел. Сейчас объявит: "Я люблю Ирэн и хочу на ней жениться!" Как мне это неинтересно! Но его новость оказалась из другой оперы.

– Я полковник федеральной службы безопасности, и нахожусь здесь по служебной необходимости.

– Поздравляю, – машинально ляпнул я. Геолог, полковник – какая разница, когда идет ссора из-за бабы.

Ему было трудно говорить, он мучился, подыскивая слова. Задача перед ним стояла адская: сказать что-то важное, не говоря ничего.

– Я очень надеялся на твою помощь. Но поменяли пары, чего я не мог предвидеть. Вдобавок, ты не прочитал мою последнюю записку.

– Что ты! – возразил я. – Я прочитал ее… Правда, частично. И несколько поздновато. И, по правде говоря, почти ничего не понял… Отпусти меня, полковник федеральной службы! Я больше не играю в эти игры!

– Кирилл, это не игра! Речь идет об экспансии, о серьезном международном конфликте!

– Ты думаешь, я знаю, что такое экспансия? И вообще, при чем здесь я?

– Да погоди же ты! – Он начал злиться. – Можешь, не перебивая выслушать меня?.. Под скамейкой, в нашем отсеке, я нашел сумку с каким-то странным предметом. Я спросил у экипажа, и мне сказали, что весь багаж в отсеке принадлежит организаторам Игры. Тогда я незаметно вынес сумку в тамбур, к туалету, и написал тебе, чтобы ты взглянул на эту штуку своим опытным глазом. Ты ведь, если не ошибаюсь, разбираешься в саперном деле? Я просил тебя не поднимать шума и не вызывать подозрений у персонала, если этот предмет покажется тебе опасным, но немедленно сообщить об этом мне. Никакого ответа я от тебя не получил и решил, что мои опасения оказались безосновательными.

– Да, они были безосновательными, – подтвердил я. – Ничего с самолетом не случилось. Он по-прежнему цел и невредим. А по лесу, оказывается, разбросаны обломки муляжа. Это была Игра, Морфичев.

– Ты в этом уверен?

– Конечно! Меня в этом убедил Лобский. И, пожалуйста, не надо меня переубеждать снова. Мой мозг – не бифштекс, он развалится, если его опять перевернуть.

Мы смотрели друг другу в глаза, и оба без усилий выдерживали взгляд.

– Хорошо, – согласился Морфичев. – Я выложу перед тобой только надежные и проверенные факты. Постарайся меня не перебивать. У нас очень мало времени, а события развиваются стремительно… Несколько лет назад от Лобского ушла жена. У нее начался бурный роман со студентом университета Дружбы народов Симбуа, причем, настолько бурный, что молодая женщина уехала с темнокожим любовником на его историческую родину… По твоим глазам вижу, что ты уже слышал об этом?

Я с трудом подавил зевок.

– Семейные драмы необыкновенно похожи друг на друга и скучны.

– Но слушай дальше! Этот Симбуа оказался необыкновенно хватким парнем, и сумел сделать себе головокружительную политическую карьеру. Сегодня он занимает пост премьер-министра. – Морфичев пристально посмотрел на меня и уточнил: – Он возглавляет правительство страны, в которой мы с тобой сейчас находимся. Но ничего из ряда вон не произошло бы, если бы этот молодой правитель не вбухал почти все бюджетные деньги в развитие золотодобывающей промышленности. Он интуитивно чувствовал золото. И началось что-то! Геологи нашли колоссальные месторождения. Оказалось, что здесь повсюду золото, где ни копни. И не просто песчинки, а крупные самородки. Страна начала добывать его в таком количестве, что через несколько лет будет способна обрушить экономику ведущих мировых государств. В том числе и США.

Морфичев ненадолго замолчал, старясь по моему лицу понять, какие мысли появились у меня относительно этой информации. Зря он это делал. Никаких мыслей в моей голове не было, кроме острого желания расстаться с Морфичевым и перелезть через проволоку.

– Американские спецслужбы пытались поставить под контроль добычу золота, – продолжал Морфичев. – На Симбуа несколько раз покушались. Всё безуспешно. У него маленькая, но хорошо обученная армия и преданная личная гвардия. Тогда решили прибегнуть к не совсем честному, но достаточно надежному приему: обвинить правительство Симбуа в создании ядерного оружия и ввести в страну войска.

Какая скукота! Когда-то давно мой друг Валера Нефедов предлагал мне перейти на работу в органы госбезопасности. Хорошо, что я отказался.

– Уже несколько месяцев здесь работает специальная комиссия ООН. Обыскали все, что могли, но даже косвенных намеков на оружие массового уничтожения найти не удалось. Но военная машина запущена, американские авианосцы уже в Индийском океане…

Ай да молодец этот Симбуа! Мало того, что русскую бабу у живого мужа увел, так еще и ООН вокруг пальца обвел… Я сорвал травинку и стал играть с сиреневым жучком, который забрался мне на ногу. Морфичева, по-моему, это немного шокировало. У него в голове не укладывалось, как можно оставаться безучастным, когда вокруг кипят такие политические страсти! Эх, Морфичев, Морфичев. Счастливый ты человек. Наверное, тебя мало били, мало обманывали, и тебя не предавала любимая женщина.

– Лобский был у нас под контролем с того момента, – продолжал Морфичев свою скучную лекцию, – когда из института ядерных технологий при невыясненных обстоятельствах исчезло несколько килограммов изотопа плутония. Металл этот сколь опасный, столь и дорогой. Если изотоп имеет высокую степень обогащения, то для создания бомбы достаточно всего десяти килограммов. В некоторых странах это количество с руками оторвут за тридцать миллионов баксов! За тридцать миллионов, Кирилл! А десять килограммов можно запросто пронести в рюкзаке, если, конечно, имеется специальный контейнер.

Ах, всё-таки Морфичев сумел вызвать у меня вялое любопытство! К чему он меня подводит? Что Лобский тащил с собой… Нет, не буду делать выводов. Зачем мне эти выводы? Мне плевать на Крота и его темные делишки… Жук распустил крылышки и вертолетом взмыл в небо. Теперь мне будет совсем скучно.

– Мы подозревали Лобского в хищении плутония. Оперативники отрабатывали его день и ночь, прослушивали телефонные переговоры, контролировали переписку – всё по нулям. Лобский был осторожен и хитер… И вот, совсем недавно, его приглашают в качестве эксперта по алтайской древесине в Соединенные Штаты. Мы не стали препятствовать выезду, хотя с особой тщательностью проверили багаж. Вернувшись, Лобский сразу начал готовить "Игру на выживание". Он открыл счет, на который из США поступила впечатляющая сумма. Затем зафрахтовал самолет, закупил парашюты и снаряжение для участников, нанял несколько сот человек в качестве обслуживающего персонала. Он швырялся деньгами налево и направо… Пока можно только догадываться, о чем американцы говорили с Лобским. Но совершенно ясно, чем именно он им приглянулся. Во-первых, Лобский не американец, значит, ни при каких обстоятельствах не кинет тень на США. Во-вторых, он имеет доступ к плутонию. Но самое главное: у него личные счеты с Симбуа, он люто ненавидит этого человека как конкурента, лелеет мечту о его смерти и трепетно ждет, когда жена приползет к нему на коленях… Как ты думаешь, о чем американцы говорили с Лобским?

Он заставлял меня думать. Как это тяжело – думать, сопоставлять факты, делать выводы! Какая ненавистная, рутинная работа!

– Они предложили Лобскому набить Симбуа морду, – сказал я лишь ради того, чтобы Морфичев отвязался.

– Правильно, – ответил он, несмотря на почти откровенную издевку. – Они подсказали ему, как можно расквитаться с Симбуа. Как его втоптать в грязь, унизить, раздавить. Достаточно незаметно пронести на территорию страны и подкинуть под ноги ооновских экспертов контейнер с изотопом, да чтобы рядом оказалась приличная толпа журналистов. И всё! Это будет достаточным основанием для введения американских войск. Симбуа станет сопротивляться, но крылатые ракеты сотрут с лица земли правительственные здания. Если Симбуа выживет, его привезут в Гаагу и будут судить военным трибуналом.

Возможно, Морфичев был прав. Возможно, за ширмой Игры Лобский притащил в эту страну изотоп плутония, чтобы подставить ее под удар и удовлетворить свое самолюбие. Но мне какое дело до всего этого? Я не знаком с Симбуа, и не испытываю к нему никаких чувств. И к Лобскому я уже давно остыл. Я маленький человек, уставший от житейской суеты и своих мелких проблем.

– Послушай, Морфичев, – произнес я. – Зачем ты всё это рассказываешь? Тебе нужен мой совет? Но я не знаю, что делать. И зачем вообще нужно вмешиваться в чужие дела? Пусть в эту страну высаживаются хоть американцы, хоть чукчи, хоть марсиане – мне всё это по барабану. Ты, конечно, прости меня за политическую незрелость…

– Я не прошу тебя помогать правительству Симбуа, – жестко ответил Морфичев. – Я прошу тебя помочь мне, твоему товарищу, твоему знакомому.

– Хорошо, хорошо! – с раздражением ответил я. – Сейчас я расскажу солдатам, какой Лобский подлец и какую бяку он собирается здесь отчебучить. Они его арестуют…

– Это не солдаты, – едва разжимая зубы, ответил Морфичев. – Это повстанцы. Они тоже ненавидят Симбуа. Свергнуть власть они не могут – маловато силенок. Зато с успехом контролируют часть приграничной территории. Ее Лобский и выбрал в качестве своей базы… Не всё так просто, как тебе кажется. Не надо лезть в бутылку.

– А ты не ошибаешься? – на всякий случай спросил я, не давая погаснуть робкой надежде, что мне удастся отделаться от Морфичева. – Может, это лишь продолжение Игры? Золото, экономический обвал, экспансия? Лобский показывал мне сценарий, но я не дочитал его до конца. Теперь жалею.

– Все в жизни игра, – философски заметил Морфичев. – В том числе политика и войны. Жаль, что мы с тобой не оказались в одной паре, у нас было бы достаточно времени поговорить на эту тему. Но хватит об этом. Я получил сведения, что комиссия ООН едет на север страны, где будет проверять заброшенный горно-обогатительный комбинат. Сегодня утром Акулов и Ирэн тоже отправились в северный район, где, якобы, находится финиш. Это не простое совпадение. Акулов исполняет роль курьера и даже не догадывается об этом.

Впервые с начала нашего разговора Морфичев упомянул Ирэн. И я сразу почувствовал его скрытое, напряженное внимание: как я отреагирую?

– Да, – согласился я и аккуратно поправил Морфичева: – Они не ведают, что творят!

– Акулов не ведает!

Морфичев выразительно смотрел на меня. Что за чушь он несет, да еще при этом так нагло пялится на меня? Он хочет сказать, что Ирэн знает о содержимом цилиндра?

– Нет, нет! – категорически возразил я и замахал руками. – Ты ошибаешься! Ты это выкинь из головы! Ты даже думать об этом не смей! Это полный бред!

– Может быть, тебе неприятно об этом слышать, – твердо добавил Морфичев, – но факты говорят сами за себя: она сотрудничает с Лобским.

– Да, она с ним сотрудничает, но только в рамках Игры! Она уверена, что все это – шоу!

Морфичев смерил меня холодным взглядом.

– Это еще надо проверить.

Он поднялся на ноги. Я тоже вскочил и крепко схватил его за локоть.

– Я знаю Ирэн много лет! – запальчиво начал объяснять я. – Она мой давний друг. Она не станет заниматься грязными делами, тем более, связанными с политикой!

– Я должен это проверить, – невозмутимо ответил Морфичев.

– Ты знаешь меня всего несколько дней, но почему-то доверяешь мне! А я знаю ее много лет! Нам многое пришлось испытать и пережить. Ирэн может быть смешной, загадочной, глупой, она может заблуждаться, ошибаться, но никогда не ввяжется в авантюру, которая попахивает дерьмецом. Зачем это ей? Она нормальный человек!

– Кирилл! Мы теряем время!

– Выброси идиотские подозрения из головы! – требовал я. – Ирэн не знает и знать не может, что на самом деле находится в цилиндре!

– Она сама сказала тебе об этом?

Я взвыл как от боли.

– Я понимаю: тебе нужны только факты и доказательства. Ты не принимаешь во внимание эмоции. Но что делать, если у меня нет ничего, кроме бесконечной веры в Ирэн? Я верю ей, как самому себе!

– А разве я заставляю тебя изменить свое мнение? Веришь – верь. Это твое право. Но если хочешь меня в чем-то убедить, то нам следует поторопиться.

Меня снова распирала злая сила. Что за метаморфоза? Орган, который вырабатывает чувства, не атрофировался? Еще совсем недавно я клялся себе, что вычеркну Ирэн из своего сердца. А сейчас она волнует меня больше жизни! Но это потому, что я люблю справедливость, только и всего! Ирэн обманула меня, разыграла передо мной комедию – этого я ей не прощу. Но огульно обвинять ее в том, что она вместе с Лобским проворачивает гнусные делишки, не позволю никому! Никто не имеет права приписывать ей чужие грехи! У нее и своих достаточно! Нечего зря чернить девчонку.

– Уболтал, – сказал я. – Давай погоняемся за Акуловым. Но с Симбуа потом – ящик водки!

Глава тридцать третья. Конец света

Я всегда с удовольствием смотрю на людей, фанатично преданных своей работе. Морфичев был из их числа. Правда, мне непонятны были мотивы, которые заставляли его рисковать собой, я даже предположительно сказать не мог, какая выгода обломится нашей стране, если Симбуа останется у власти. На мой непосвященный взгляд, заинтересована в этом была лишь бывшая жена Крота, которой не могло не льстить положение второй леди государства. Как бы то ни было, Морфичев был отчаянно смел и шел к своей цели напролом. Памятуя, как дотошно он готовил меня к Игре, я ожидал подробного инструктажа с последующими учениями на местности и детальной отработкой взаимодействия. Но ничего подобного не произошло. Морфичев молчал, когда мы перелезали через забор и когда быстро шагали по центральной улочке лагеря. Тогда я мягко поинтересовался, какая передо мной стоит задача. На что Морфичев лаконично ответил: «Та же, что и передо мной».

Сказав это, он без предупреждения свернул на площадку, где бойцы обслуживали технику. Наглый и уверенный вид всегда действует на людей магически. Никто не остановил нас и не крикнул нам, пока мы не дошли до начищенного до блеска бронетранспортера. Только тогда какой-то малорослый начальник с громкими воплями подскочил к нам. Мне понравилась реакция на это Морфичева. Он обернулся и посмотрел на начальника столь уничижительно, с таким глубоким и безусловным презрением, что тот на мгновение опешил и заткнулся. Морфичев занес ногу, чтобы встать на колесо и подняться на броню, но начальник, придя в себя, схватил его за руку. Безо всяких раздумий, с чувством ответственности за выполняемую работу, Морфичев послал свой кулак в челюсть начальника. Я последовал его примеру, и последовательно приложился кулаком к двум физиономиям, которые были ко мне ближе всего.

И тут началось! Вся повстанческая братва одновременно заголосила и кинулась на нас, размахивая промасленными тряпками и гаечными ключами. Морфичев нырнул через люк на водительское сидение и запустил двигатель. Я задержался на броне, отбиваясь ногами от десяток рук, которые пытались стащить меня на землю. Морфичев надавил на акселератор. Машина дико взвыла и дала задний ход. Раздались вопли – кому-то отдавило колесом ногу. Где-то рядом прогремела автоматная очередь. Я съехал в люк головой вперед.

– В медицинский пункт давай! – крикнул я.

– Что?! Какой еще медицинский пункт? Тебя ранило?

Морфичев обеими руками вращал руль, навалившись на него грудью. В утробе машины пахло гарью, смазкой. Раскачивались ручки перископов и крепежные ремни. Я тер глаза. Мне казалось, что мне в лицо бросили горсть песка.

– Надо забрать Марго!

– Кирилл, у нас нет времени!

– Ее нельзя здесь оставлять!

Морфичев выругался, но все же круто вывернул руль и дал газу. Я повалился на ящики с пулеметными лентами и едва не снес головой ручку вращения башни. Когда добрался до переднего сидения и посмотрел через бронированное окошко, бронетранспортер уже мчался по дороге между рядов колючей проволоки и глухих заборов. На каждом ухабе его подбрасывало, и с грохотом подпрыгивали ящики, инструменты, каски, валяющиеся повсюду… Не притормаживая, Морфичев съехал с дороги и разнес в щепки деревянную ограду, придавил кусты, ломая их многотонной тяжестью колес, и остановился у мутного окошка медицинского пункта. Я выскочил на броню, прыгнул на горячий передок и выбил окно ногой. Согнувшись в три погибели, забрался внутрь дома. Запах карболки, пожелтевшие стены, койки…

– Марго!

У меня ёкнуло сердце – в первое мгновение мне показалось, что девушки здесь нет. Но тотчас скрипнула ржавая панцирная сетка, взметнулось рваное одеяло, и Марго растерянными глазами уставилась на меня.

– Кирюша! – восторженно завопила она, вскакивая с койки, кинулась на меня, схватила за уши и принялась покрывать мое лицо поцелуями. – Как хорошо, что ты пришел! А мне было так тоскливо, так одиноко, что я даже плакала!

Я схватил ее на руки и поставил на подоконник.

– Быстро в окно!

Бронетранспортер нетерпеливо выл мотором, словно аварийная сирена ему подвывал сигнал. Марго прямо с подоконника прыгнула на броню.

– Как здорово! Что ты затеял? А я думала, что всё, Игра закончена, и ты уехал, меня бросил. Это что, танк?

Откуда-то прогремела автоматная очередь. Морфичев, высунувшись из люка, обложил нас матом. Я схватил Марго за волосы и, насколько можно было это сделать вежливо, пригнул ее голову к люку – так несмышленому котенку показывают миску с молоком. С треском ломая остатки забора, машина задним ходом выехала на дорогу. Марго рухнула через люк прямо на голову Морфичеву. Я сорвал с крепежей пулемет и, высунувшись из люка по пояс, начал поливать длинными очередями придорожные кусты. Машина, оставляя за собой глубокие отпечатки на сырой глине да сизый дым выхлопов, стремительно набирала скорость и неслась на ворота пропускного пункта. Бойцы повыскакивали из окопов и, размахивая автоматными стволами, выбежали на дорогу, будто собирались защищать ворота собственными телами. Я дал короткую очередь поверх, и они сразу кинулись врассыпную, повалились на землю, и остались видны только их каски, похожие на болотные кочки.

Удар! Ворота, сорвавшись с петель, разлетелись в разные стороны. Бронетранспортер вырвался на волю и, раскидывая во все стороны комки глины, помчался среди чайных кустов. Сзади началась беспорядочная стрельба. Я нырнул в люк. Нутро машины было заполнено смрадом выхлопных газов и пылью. Марго схватилась за ручку перископа, уперлась лбом в резиновый валик и прильнула к призме. Она следила за тем, что происходит снаружи, с таким азартным напряжением, как если бы смотрела по телевизору боевик с любимым актером в главной роли.

Дорога свернула в лес, и Морфичев сбавил скорость. Теперь можно было отпустить скобы, не рискуя разбить себе голову. Внутри машины стало темно. Марго оторвалась от перископа. Выражение на ее лице можно было расшифровать как "хорошо, но мало"; она явно была не прочь еще погонять по лагерю, сшибая заборы, ворота и изгороди. Теперь ее внимание перекинулось на детали бронетранспортера. Она трогала все, что выступало за пределы брони, пыталась провернуть рукоятки башни и углового прицеливания пулемета, нажимала на кнопки электроники, ночного видения и, наконец, потянула пальцем спусковой крючок. Башенный пулемет с оглушительным лязгом выстрелил куда-то в небо. Морфичев, не отрываясь от управления, вскинул над головой кулак.

– Я еще никогда на такой штуке не каталась! – воскликнула Марго. – А куда мы едем?

Если бы я ответил, что в преисподнюю, то вряд ли бы Марго испытала неудовольствие или страх даже от такой одиозной перспективы. Ей понравилось бы любое путешествие, где присутствовал бы маломальский риск. Но уже была счастлива оттого, что Игра продолжается, и происходит какое-то развитие событий, и слышна стрельба, и ругается матом Морфичев, и страшно рычит двигатель, и, конечно, рядом я, и снова беру ее на руки, и выношу не через дверь, как все нормальные люди, а через разбитое окно – словом, полный прикол! А смысл происходящего ей вовсе не нужен. Какой смысл у захватывающих дух аттракционов? Главное, чтобы пробирало душу до самых косточек. В общем, я так и ответил: надо догнать Акулова. Марго вполне удовлетворилась этим ответом. Впрочем, и Морфичев тоже. Информация, которую он мне выдал, предназначалась только для моих ушей. Правда, мне было непонятно, как он будет закрывать ей глаза и уши на пике кульминации, когда мы догоним Акулова и отберем у него контейнер со смертоносным изотопом? И вообще, куда мы денем эту страшную штуковину? Нелегально вынесем за пределы страны? Снова пешком через мангровые болота, кишащие змеями и крокодилами?

Как я завидовал Марго в эти минуты! Ее молодая и горячая кровь была до предела насыщена адреналином и естественными морфинами, а сознание – почти что невесомым, свободным от балласта проблем, страха и тягостных мыслей. Какое буйство светлой энергии и непорочных страстей! Глядя на нее, я в который раз удивлялся ее детскости и способности удивляться не всегда привлекательным заворотам жизни. Лицо ее было светлым, расслабленным, будто его ласкал нежный теплый ветер. Материальная пресыщенность в какой-то мере пошла ей во благо: Марго не беспокоилась о завтрашнем дне, не грузила себя мыслями о том, что она будет есть и пить, на что сменит пришедшую в негодность одежду, и как будет выбираться без копейки денег из той дыры, куда мы с Морфичевым ее затаскивали. Болтающийся на ее шее мобильник по-прежнему оставался для нее самым надежным ключиком ко всем материальным благам цивилизации.

Я выбрался на броню, с наслаждением подставив лицо сырому лесному воздуху. Бронированная машина лихо катилась по разбитой, местами залитой водой грунтовке. Ветви деревьев иной раз так низко нависали над дорогой, что мне приходилось пригибаться; сучья, обсыпанные жесткими листьями, метлой прохаживались по броне и хлестко секли крышку люка. Соскучившись сидеть за вспотевшей спиной Морфичева, Марго последовала моему примеру. До того, как встретиться в медицинском пункте, мы с ней ползали по Полю Горячих Пчел, а потом я нашел ей убежище под бетонными плитами. Я до сих пор не знал, что было с Марго потом.

– Ты как в медпункт попала?

– Песни громко пела, и меня разыскали солдаты. Отвели меня к Кроту. Он сказал, что я проиграла, и теперь мне надо лечиться… Ай, ветка!

Что было со мной, ее не интересовало. Марго даже не спросила, сумел я помочь Ирэн или нет. И эта нелюбознательность давалась ей без усилий, что на мою юную спутницу совсем не было похоже. Значит, она узнала у Крота всё, что хотела, и теперь ее мысли раскрывались приблизительно таким веером: Ирэн далеко, рядом с ней мощный таран в виде Акулова, которому отныне сам Бог велел сдувать с Ирэн пыль, и эта вертихвостка не посмеет больше ахать и стенать по телефону, заставляя давнего приятеля сломя голову мчаться к ней на помощь. Подчеркнутое отсутствие интереса к Ирэн было своеобразным проявлением у Марго своих прав на меня. Она всем своим видом показывала: мне совершенно безразлично, где эта женщина, и что с ней происходит, и какие отношения были у вас раньше, ибо меня вполне устраивает то, что есть сейчас и произойдет в дальнейшем.

Лес закончился, и мы снова выскочили на поле. Через несколько сотен метров под колеса бронетранспортера легла хоть и плохонькая, но асфальтовая дорога с телеграфными столбами на обочине и ветхими указателями населенных пунктов. Морфичев, почувствовал близость цели, придавил на акселератор. Боевая машина стальным чудищем помчалась вперед, вынуждая встречные машины съезжать с дороги.

– По этой дороге должна была следовать комиссия ООН! – крикнул мне Морфичев, когда я сел рядом с ним. – Надо попытаться задержать ее любой ценой!

Я не представлял, как он собирается это сделать, но спрашивать не стал. Через четверть часа мы нагнали колонну, состоящую из десятка белых джипов с голубой надписью "UNO" на бортах. Возглавляли и замыкали колонну два полицейских автомобиля. Едва Морфичев пристроился в хвост колонне, из крайней машины высунулся полицейский и принялся грозно размахивать рукой в белой перчатке, приказывая нам убираться отсюда подобру-поздорову. Морфичев прибавил газу и пошел на обгон. Машины, идущие по встречной полосе, в ужасе съезжали на обочину. Видавшая виды "тойота" с полным кузовом арахисовых стручков метнулась из-под колес бронетранспортера в сторону и перевернулась. Полицейский, высунувшийся из окна, громко кричал и уже угрожал нам пистолетом. Он тряс своей игрушкой до тех пор, пока окно его машины не поравнялось с выхлопной трубой бронетранспортера. Едкий дым заставил его спрятать голову и быстро поднять стекло. Марго, высунувшись из люка, послала полицейскому воздушный поцелуй. Мы мчались вперед, приближаясь к голове колонны. Джипы, хоть и чувствуя за собой силу и авторитет мирового сообщества, все же дрогнули перед тупой мощью боевой машины, и невольно стали тесниться к обочине. Журналисты, сидящие вместе с инспекторами, быстро сориентировались и нацелили на нас фотоаппараты и видеокамеры. Яркая блондинка с распущенными волосами схватила микрофон и, прижав его к губам, громко заговорила по-французски. Она оказалась опытной лицемеркой и умело подбирала интонацию: то говорила тихо, то вдруг переходила на взрывной крик, едва ли не истеричный, отчего невольно становилось страшно мне, то начинала захлебываться, будто бронетранспортер, который она так лихо живописала, наезжал на ее французские ноги. Я посочувствовал нервной системе зрителей, для которых она готовила эту клюкву. Однако скандала нам было не избежать. Морфичев начал рубить сплеча. Мы приблизились к голове колонны. Полицейская машина, которую мы немного потравили выхлопным газом, пыталась нас преследовать, и даже включила проблесковый маячок, но не рассчитала скорости, влетела в дорожную выбоину, где и осталась. Вторая машина, возглавляющая шествие, не стала заниматься подобной глупостью и покорно уступила свое место нам. Похоже, что у Морфичева возникла идея увести колонну в другом направлении, как если бы машины инспекторов были бы слепцами, идущими за своим поводырем. Но ооновцы на такую приманку не попались, и колонна, постепенно загасив скорость, остановилась.

Мы продолжали болидом мчаться вперед.

– Надо остановить их на несколько часов! – кричал Морфичев. – Поищи в ящиках, может, есть лопата!

– Ты предлагаешь выкопать ров?

– А что ты еще умеешь делать?

Неугасимая жажда выполнить свой профессиональный долг подталкивала Морфичева к абсурду. Мне вовсе не хотелось рыть посреди дороги котлован или, скажем, сваривать из рельсов противотанковые ежи. Пора было прийти к нему на помощь и предложить ему свои варианты. Я попросил у него карту. Морфичев протянул мне помятый лист бумаги с паутиной бледных линий. По-видимому, эту примитивную схему он скачал из интернета и распечатал на плохеньком принтере. Тем не менее, я сумел сориентироваться и найти наше местоположение. Тонкая ломаная линия, означающая дорогу, соединяла город Стыкур и некий объект Хин, условно обозначенный домиком с остроугольной крышей и дымящейся рядом с ним трубой. Скорее всего, это и был горно-обогатительный комбинат, который намеревалась инспектировать комиссия. Двигаясь в его сторону, мы обязательно должны были пересечь небольшую реку, обозначенную на схеме. А если есть река, то будет и мост. Правда, мне еще никогда в жизни не приходилось взрывать, разводить или обрушивать мосты, и я не испытывал желания это делать, но другого выхода у нас нет было.

Я сказала об этом Морфичеву. Он выхватил у меня из рук карту, глянул на нее и, скомкав, кинул на пол. Лицо его выражало плохо скрытую тревогу. Должно быть, Морфичева беспокоило то, что мы до сих пор не догнали джип Акулова, а расстояние от колонны ООН до горно-обогатительного комбината стремительно сокращалось. К тому же мост, который я предлагал вывести из строя, находился на критически малом расстоянии от конечной цели инспекторов. Нервозность, охватившая Морфичева, передалась и на бронетранспортер. Машину трясло и кидало из стороны в сторону, будто у нее отказала рулевая система или коробка передач. Кусая губы, Морфичев маневрировал между дорожными ямами и автомобилями. Когда мы проезжали деревни, на обочину выбегали грязные, одетые в тряпье дети. Одни приветствовали нас восторженными воплями, другие забрасывали камнями. Когда мы обгоняли какую-либо легковушку, Морфичев отчаянно сигналил, заставляя ее снизить скорость и прижаться к краю дороги, и тогда я мог рассмотреть лица всех пассажиров, сидящих в салоне. Я делал это лишь для очистки совести, так как был уверен: догнать Акулова и Ирэн не сможем, как бы ни торопились. Слишком велик был разрыв во времени. Они выехали из лагеря на два, а то и три часа раньше нас и наверняка уже добрались до конечной точки. Но вот сумели ли они пронести на территорию комбината свою адскую ношу или нет, наверняка сказать было трудно. Это зависело и от смелости, хитрости и упорства Акулова, и от надежности охраны. В конце концов, от глубины глупости и доверчивости моей Ирэн, которая, смею надеяться, все происходящее по-прежнему принимала за Игру. Как бы то ни было, главные события ждали нас на территории комбината. Мне не хотелось преждевременно думать о том, выполнима ли в принципе та миссия, в которую меня втянул Морфичев. Незаметно проникнуть в помещение секретной лаборатории и оставить там капсулу с боевым плутонием сложно, очень сложно. Но стократ сложнее ее оттуда вынести!

Безумная гонка по разбитой дороге продолжалась слишком долго, и даже Марго успела надоесть. В ее поскучневших глазах я читал острое желание того, чтобы двигатель заглох и, желательно, больше не запускался. Проехав несколько десятков километров вдоль нескончаемого рисового поля, мы, наконец, выскочили на мост. Именно таким я себе его и представлял: старый, ржавый и скрипучий. Под колесами бронетранспортера он угрожающе закачался, опоры заходили ходуном, и грязно-желтая речная вода под ним пошла морщинами. Морфичев переехал на другую сторону и перегородил проезд.

– Перекрой дорогу с другой стороны! – крикнул Морфичев Марго и взялся за металлический трос с крюком, лежащий на полу. Раздирая руки до крови острыми заусенцами, мы вытащили его на броню и оттуда скинули на землю. Морфичев работал как на пожаре, спасая собственный дом от огня. И что мне очень нравилось, не торопил меня, не прикрикивал и вообще не упражнял командный голос. Казалось, он все собирался делать сам, а мою помощь воспринимал как проявлением доброй воли.

Марго отнеслась к поручению с особой тщательностью. Она встала перед мостом посреди дороги, широко расставив ноги и подбоченившись, а при появлении какой-либо машины, властно вскидывала вверх руку и громко объявляла:

– No thoroughfare![2]

Через несколько минут с обеих сторон моста скопилось приличное количество машин. Самые нервные и нетерпеливые начали подавать протяжные гудки. Умные, которых непреклонный вид Марго впечатлил, разворачивались и уезжали в обратную сторону. Несколько водителей, стоявших в заторе в числе первых, подошли к Марго, обступили ее и одновременно стали высказывать свое возмущение. Пристегивая трос к бронетранспортеру и разматывая его вдоль моста, я поглядывал на Марго, и мою душу теснило чувство надвигающейся опасности. Но у девушки хватало ума и такта пригашать конфликт. Мило улыбаясь и с изяществом демонстрируя обтекаемость своей фигуры, словно позируя фотографам для обложки мужского журнала, Марго волнующим голосом повторяла:

– Excuse, it is the order.[3]

Водителям этого было достаточно, они тоже начинали улыбаться и показывать свои редкие и кривые зубы, с пониманием кивали головами и возвращались к своим машинам. Тем временем мы с Морфичевым пытались зацепить крюком край листа рифленого железа, которым была застелена проезжая часть моста. Мы надеялись, что крюк, подобно плугу, сорвет с моста все покрытие, сделав его непреодолимым для машин. Но получалось плохо, крюк не держался и наверняка не выдержал бы даже слабой нагрузки. Но тут к нам на помощь подошли два чумазых, блестящих от пота водителя. Подвинув нас, они со знанием дела принялись связывать трос петлей. Знали бы бедолаги, что собственными руками перекрывают себе путь! Морфичев дал задний ход, чтобы ослабить трос и накинуть петлю на железный лист. Мне казалось, что мы возимся тут недопустимо долго. Вокруг Марго столпилось уже слишком много желающих поглазеть на ее улыбку и бедра. Меня начинало угнетать стремительно усиливающееся чувство тревоги.

Но вот парни накинули петлю на угол листа.

– Марго! – крикнул я. – Иди в машину!

Но на другой стороне моста что-то случилось. Я уже не видел Марго, а только темные, пропотевшие спины водителей, обступивших ее. Морфичев, высунувшись из люка, обложил меня крепкими словечками. Он не мог начать движение, из-за нас он терял драгоценное время. Но и я не мог оставить Марго. Со всех ног я кинулся к ней. Нашла время пудрить мозги мужикам! С ума сошла?.. Ворвался в толпу. Крепкий запах пота, табака, грозные выкрики. Толпа колыхалась взад-вперед, словно группа мужиков выкорчёвывала дуб. Я при помощи кулаков и локтей прорывался в середину. От моего внимания не ушло то, что лица у водителей были отнюдь не приветливыми. Меня окружали десятки налитых кровью глаз, изломанные в злобе губы, смуглые, неухоженные, побитые оспой и иссеченные шрамами лица. И непрекращающийся гул голосов, который с каждым мгновением становился все более громким и агрессивным… Я позвал Марго. Теперь внимание толпы частично перешло на меня. Кто-то крепко врезал мне кулаком между лопаток. Я сдерживал себя как мог. Драться в этой толпе – безумие. Схватился рукой за чью-то скользкую от пота шею, оттолкнул в сторону, навалился плечом, двинул в мягкую стену коленом и сквозь зубы:

– Р-р-разойдись!!

А вот и Марго! Девчонка перепугана – первый раз в жизни я видел испуг в ее глазах! Лицо бледное, волосы растрепанные.

– Кирилл, они почему-то взбесились!

Я не без труда высвободил зажатую горячими телами руку, обнял и прижал к себе Марго.

– Господа, спокойно! Спокойно! Сейчас во всем разберемся…

Скорее, это я прокричал для себя. Никто не мог меня понять. Какой-то страшный мужик с огромным носом, похожим на гнилой апельсин, схватил и сжал в кулаке эбонитовые бусы Марго, а затем резким движением сорвал их с ее шеи. Он что-то крикнул гортанным хриплым голосом, вскинул кулак с бусами над толпой, и на головы людям посыпались черные коровки и овечки. Толпа всколыхнулась, словно по ней пропустили электрический ток. Со всех сторон раздались жуткие вопли. Все смотрели на нас с лютой ненавистью, словно мы совершили некий безобразный, из ряда вон выходящий поступок. Я не мог понять, что явилось причиной столь резкой смены настроения, но ясно было одно: наше положение аховое, обезумевшая толпа все сильнее сдавливает нас со всех сторон и вот-вот станет нас бить, топтать и рвать на куски… Оглушительно прогремела пулеметная очередь. Морфичев стрелял поверх голов, но толпа, вместо того, чтобы испугаться и разбежаться во все стороны, завелась еще сильнее. Провокатор с гнилым носом орал пуще всех и размахивал над головой ниткой от бус, на которой уже не было ни одной фигурки. Я уже чувствовал на спине, животе и боках множество корявых пальцев; они щипали, царапали меня, напоминая стаю гигантских пауков, прицепившихся своими мохнатыми членистыми лапками к моему телу. Марго все крепче прижималась ко мне, впрочем, так получалось без ее воли, ибо мы попали в самые настоящие тиски, и ее щека коснулась моей груди, ее косички приникли к моим губам…

– Мне больно… Что они от нас хотят? Почему им так не понравились мои бусы…

Я зарычал, как попавший в болотную топь сильный и здоровый зверь, и принялся работать локтями с отчаянной надеждой если не вырваться самому, то хоть вытолкнуть из губительной трясины девчонку. И будто начался град: посыпались редкие удары кулаками в голову, в скулу, в плечо, сначала потихоньку, осторожно, словно проверяя, как я отреагирую, но с заметным нарастанием, и с каждым мгновением всё гуще, чаще, сильней; и вот смазанный удар уже задел больное плечо Марго, и она вскрикнула, но не столько от боли, сколько от злости; и я тоже начал молотить во все стороны, и мой кулак скользил по липким горячим лицам, и начиналась страшная мясорубка, и уже бездумно я попытался приподнять Марго, чтобы она побежала, поползла по головам наших мучителей… И тут будто туча накрыла изнуряющее солнце. Очень низко, оглушая тяжелым рокотом, пронесся черный вертолет с узким и вытянутым, как у утконоса, передком, с боевыми подвесками на куцых крыльях, с полупрозрачной "тарелкой" вращающихся лопастей, и едва в нос шибанул запах керосина и горячего металла, как воздух задрожал от тяжелой пулеметной очереди. Казалось, винтокрылая машина садится прямо нам на головы, чтобы срезать их с тонким свистом, как остро отточенная коса срезает головки одуванчиков… Толпа с воплями рассыпалась по берегу реки и дороге. Водители прятались в салонах своих машин, кидались под колеса и накрывали руками головы. Марго едва не побежала следом за ними, но я в последний момент успел схватить ее за руку и потащил через мост. Вертолет, облетев рисовое поле, вновь опустил свою узкую головку, как свирепый бычок, и понесся на бронетранспортер. Морфичев, отвязав от машины трос, что-то крикнул нам и едва успел нырнуть в люк. К грохоту лопастей примешался тяжелый стук пулемета и, взрывая изнутри землю, в воздух взметнулись фонтаны пыли; они вырастали друг за другом и быстро приближались к боевой машине. Высекая искры, броню ужалило несколько пуль…

Марго спотыкалась на неровных железных листах, падала, и я тащил ее за собой едва ли не волоком. Мы успели добраться до бронетранспортера и залезть на его броню до того, как вертолет в третий раз сделал боевой разворот. Сгрудившиеся у моста машины закрыли дорогу, и Морфичеву пришлось скатиться на обочину и, глубоко увязнув в рисовом поле, поехать к кромке леса. Только лес мог спасти нас от изрыгающего огонь вертолета! Мотор выл на пределе своих сил, все восемь колес его месили вязкую землю с проросшими зелеными стрелками, и все равно мы двигались слишком медленно. Вертолет снова набычился, его тень стремительно понеслась по полю, словно стая серых волков; блеснули в солнечных лучах бронированные стекла фонаря; мне показалось, что я даже разглядел фигурку пилота в большом шлеме с солнцезащитной шторкой…

В последнее мгновение я затолкал Марго в люк. Ей было интересно наблюдать за вертолетом, и она возмутилась, с обидой высказала мне, что "можно было бы и повежливее", но ее последние слова утонули в невыносимом шуме, где смешались змеиное шипение, львиный рык и волчий вой. Сорвавшись с подвесок вертолета, в нашу сторону неслись ракеты, и дымный комковатый след, оставленный ими, на несколько секунд скрыл от нас вертолет. Всё произошло настолько стремительно, что я успел лишь прижаться грудью к броне и накрыть руками голову. Мне показалось, что взорвался воздух. Броня дрогнула подо мной, горячая волна прошлась по моему затылку, и запахло чем-то тошнотворным, горько-кислым.

Я поднял голову. Перед глазами плыли розовые круги, в ушах звенело. Бронетранспортер, переваливаясь из стороны в сторону, словно старая телега, по-прежнему полз к лесу. За ним оставалась глубокая колея, которая тотчас наполнялась водой. Вокруг дымились аккуратные овальные воронки, словно выкопанные для посадки деревьев. Я крутил головой, потеряв из виду вертолет… Но вот он! Летит бесшумно, плавно, кажется, что висит на одном месте – маленький, безобидный, как стрекоза в летний полдень над рекой.

– Нас приняли за повстанцев! – крикнул Морфичев, когда я спустился в люк. – Дело дрянь… Надо успеть к лесу, иначе из нас мясные консервы сделают!

Марго, съежившись, сидела на маленьком боковом стульчике и теребила болтающийся на шее мобильник, словно нательный крестик.

– Вот это да… Вот это да… – бормотала она. Ее подбородок мелко дрожал, глаза были широко распахнуты, и все же Марго изо всех сил старалась показать, что ей вовсе не страшно. – Спасибо тем, кто всё это устроил. Действительность превзошла ожидаемое. Я вся в смятении…

Бронетранспортер водило из стороны в сторону, и он все глубже увязал в мокром грунте. Я только предложил выбраться наружу и устремиться к лесу бегом, как где-то рядом шарахнуло с необыкновенной силой, и мы с Марго повалились друг на друга, и на нас рухнули ящики, тряпки, инструменты. Путаясь в пулеметной ленте, я приник к перископу, чтобы посмотреть – низверглись мы в преисподнюю или еще нет, и не поверил своим глазам. В какой-нибудь сотне метров от нас, вдоль кромки леса, полз зеленый, в желтых пятнах танк. Его массивный ствол был нацелен прямо на нас. Из люков трансмиссии вырывались черные струи выхлопного дыма. Тяжелые гусеницы подминали под себя кусты и молодые деревца… Танк – это уже слишком. Мне в жизни приходилось драться и с людьми, и с животными, мне доводилось вступать в единоборство с маньяками, серийными убийцами и садистами. Но с танковым армейским подразделением – никогда… Морфичев лихорадочно дергал рычаги, давил на акселератор, и бронетранспортер выл и скулил, но не мог двинуться с места – то ли ему повредило движок, то ли разворотило колеса.

– Уходим! – крикнул Морфичев и полез в люк.

Я выбрался на броню, распластался на ней, как ящерица на камне, и подал руку Марго. Уносить ноги! Как можно скорей уносить ноги! Мы переступили черту дозволенного. Военные не станут разбираться, кто мы и с какой целью пытались остановить колонну инспекторов. Они наверняка приняли нас за террористов, и будут лупить по нам беспощадно, пока у нас дым из ушей не пойдет.

Мы побежали к лесу. Никогда не думал, что у Марго такие хорошие спринтерские данные. Даже мне было непросто за ней угнаться. Морфичев шел за нами, пригнувшись и озираясь по сторонам. Опять нас накрыло тенью и обдало запахом керосина. Вертолет развернулся на месте, задрал хвост и дал ракетный залп. Огненные стрелы устремились в бронетранспортер. Одна из ракет угодила прямо в открытый люк, разорвалась внутри, и окутанная пламенем и дымом машина перевернулась на бок. Взрывная волна кинула нас на землю. Сверху посыпались комья земли, будто нас с Марго хоронили живьем в одной могиле. Девчонка тихо поскуливала от страха и судорожно мяла в кулаке нежные зеленые побеги. Танк с тупым упрямством пёр прямо на нас, нацелив черный глаз орудийного дула. Антенна, торчащая из башни, раскачивалась по широкой амплитуде, со свистом рассекая воздух. Гусеницы наматывали на себя жирные куски дерна. Земля дрожала. Оглушительно прогремел выстрел из танкового орудия, и тотчас бронетранспортер разорвался на куски, словно банка с консервами, брошенная в костер. Нестерпимый жар, вонь гари, дым! Марго уткнулась носом мне под мышку – неужели там запах получше? Я схватил ее за воротник, заставляя подняться на ноги. Она сопротивлялась. Ей хотелось, как страусу, прижаться лицом к моей груди, спрятать его в складках одежды, чтобы не видеть и не слышать ничего. К нам подполз Морфичев. Лицо его было черным от копоти. В руке он сжимал пистолет, и глаза его были полны твердой решимости стоять насмерть.

– Ползите назад! – хрипло крикнул он нам. – Назад! На дорогу!

Я не понимал, почему мы должны ползти назад, если в лесу можно было спрятаться наверняка. Все, что сейчас происходило, казалось мне нереальным, бутафорным, пиротехническим фокусом на съемочной площадке, а почерневшее лицо Морфичева да пистолет, который он сжимал в руке, остро напоминали мне кадры из героического фильма об Отечественной войне, и Морфичев сейчас непременно вскочит на ноги, вскинет руку с пистолетом вверх, обернется и крикнет: "За Родину! В атаку – вперед!"

Как ни странно, он почти так и сказал:

– Уходите! Я вас прикрою!

И только затем я понял, почему мы должны были отходить. Из-за танка, низко пригибаясь к земле, веером рассыпались в обе стороны пехотинцы. Мать честная! Да это ведь классический боевой порядок! Солдаты разворачивались в цепь!

Я даже головой потряс, чтобы очнуться от этого кошмара. Что происходит? Куда мы попали? Неужели эта хорошо организованная боевая операция с применением авиации и тяжелой гусеничной техники затеяна только ради того, чтобы умертвить нас, трех человечков с повернутыми на Игре мозгами? Мое естество настолько категорично отказывалось в это верить, что мне в голову стало вламываться подозрение: а может быть всё это – Игра? И вертолет стреляет по нам резиновыми ракетами, и танк лупит резиновыми снарядами, а пехотинцы с автоматами – всего лишь напичканные электроникой роботы, а великий и коварный Крот сидит перед компьютером и джойстиком управляет всеми.

– Уходите! – зло закричал Морфичев.

Он был готов подняться и пойти с пистолетом в контратаку. Это стало бы заключительным апофеозом развернувшегося действа, полным идиотизмом, и я не мог этого допустить, хотя Марго тянула меня за руку, потому как дым горящих колес бронетранспортера нестерпимо выедал ей глаза.

Я выпрямился во весь рост.

– Морфичев! – крикнул я. – Не знаю, ради чего ты собираешься совершить подвиг. Может быть, ты и в самом деле борешься за интересы России, и тебя наградят за это орденом. Я тоже люблю свою родину, но эти люди, танки и вертолеты ей сейчас не угрожают, но готовы размазать нас по полю! Мне уже кажется, что я схожу с ума, и не соображаю, что есть Игра, а что – реальность. Всё это надо немедленно прекратить! Надо поднять руки и позволить себя обыскать. Это не унижение. Это здравый смысл!

– Да, – поддержала меня Марго, крепко обхватив мою руку. – Кирилл прав. А ну их всех в баню со своей стрельбой! У меня уши заложило, и грязь под ногтями, как у продавщицы картошки! Надо позвонить в службу спасения и вызвать полицию!

Морфичев был умным человеком, и понял, что мы не с ним. Он еще раз посмотрел на танк, на цепь пехотинцев, которые уже окружили нас полукольцом, и кинул пистолет в траву.

– Какой тут на хрен орден, – сквозь зубы процедил он. – С меня теперь погоны снимут. От силы через час комиссия прибудет на комбинат и найдет плутоний. И уже завтра здесь будут американцы.

Марго, не обнаружив никакой логической связи между погонами, плутонием и американцами, вопросительно взглянула на меня.

– Нас могут арестовать, – как можно спокойнее сказал я Марго и погладил ее по щеке. – И наверняка посадят по отдельным камерам. Но ты ничего не бойся. На допросах говори все, что было. Тебе нечего скрывать.

Доверчиво глядя на меня, Марго кивала. Ее глаза наполнялись слезами.

– А за что нас посадят?

– По недоразумению.

– А… а если тебя выпустят раньше, ты подождешь меня?

– Конечно. Я теперь без тебя – ни шагу!

– Правда?

Вертолет, облетев поле, начал снижаться и сел у края леса. Мы видели, как открылась дверь и, словно язык из пасти чудовища, выползла стремянка. По ней стали сходить люди. Человек пять или семь, в бежевой форме, в кепи. Некоторые из них что-то держали в руках.

Танк остановился и заглушил двигатель. Цепь пехотинцев перестала сжиматься вокруг нас. Солдаты расслабились, опустили автоматы. Кое-кто сел в траву.

И стало тихо-тихо.

Глава тридцать четвертая. Смысл игры

Трое людей, вышедших из вертолета, приближались к нам. Два солдата с автоматами несли складной стол и шезлонг.

– Посмотрите, кто к нам пожаловал! – воскликнула Марго, мгновенно воспрянув духом. – Я так и думала!

Последним, раскачивая плечами из стороны в сторону, шел Крот. Ему было жарко то ли от солнца, то ли от пережитых в вертолете ощущений, и он безостановочно вытирал вспотевшее лицо платком. Приблизившись к нам, он опустился в расставленный шезлонг, закинул ногу на ногу и долго смотрел на свое колено. Казалось, его одолевает сон, и сейчас голова упадет на грудь, и раздастся мерный и спокойный храп.

– Это ужасно, – наконец, пробормотал он. – Меня чуть не стошнило… До сих пор все плывет перед глазами. И как вертолетчики могут этим всю жизнь заниматься?

На столе появилась бутылка с минеральной водой, стаканы, и портативная магнитола. Крот нетвердой рукой плеснул в стакан шипящей водички и жадно выпил.

– А ты как думаешь, полковник службы безопасности? – грубо произнес он, не поднимая взгляда на Морфичева, и звучно икнул. – Разве можно всю жизнь летать на вертолетах?

Ни Морфичев, ни мы с Марго не проронили ни звука. Происходило то, чему мы не могли дать логического объяснения. Откуда здесь взялся этот бессмертный, вездесущий Крот? Почему солдаты стоят перед ним навытяжку, как перед генералом? И откуда ему известно, что Морфичев – полковник ФСБ? И еще десятки подобных "почему", "откуда" и "как"…

Оглашая окрестности воем сирены, по шоссе промчалась колонна белых машин. "UNO". Морфичев смотрел на них, и лицо его становилось безжизненным. Крот, наконец, поднял голову, повернулся, насколько позволяли ему тесный шезлонг и короткая шея, и с удовлетворением кивнул.

– Ну что примолкли? – буркнул он и вновь взялся за стакан. – Думаете, вы игроки? Увы, увы. Это вам только кажется. Игрок – я, а вы – всего лишь мои фигуры. Пешки… По сути, вы тут вообще никто. Граждане России, незаконно перешедшие границу независимого государства. Преступники, подлежащие уничтожению.

– А разве вы не такой же преступник? – не сдержалась Марго. – Вы хуже! Вы организатор! Да у меня десятки знакомых следователей, которые без труда пришьют вам уголовную статью!

Наивная девочка теребила мобильный телефон, висящий на шее, и надеялась испугать Крота. Лучше бы она помолчала. Крот рассмеялся.

– Какой же я преступник? Я действую от имени и поручению премьер-министра Симбуа. Мне вверены судьбы моих запуганных, отчаявшихся, затравленных соотечественников, потерявшихся в бескрайних лесах страны. И на этот счет есть документ… – Он вынул из накладного кармана сложенный лист, украшенный разноцветными вензелями и печатями, развернул его и зачитал: – "Я, премьер-министр страны, действуя на основе конституции, возлагаю чрезвычайные и абсолютные полномочия на господина Лобского…" Ну, и так далее по тексту.

– Хорошая бумажка, – оценил я.

– Еще бы! – подтвердил Крот, аккуратно заталкивая документ в карман. – Этой бумажке цены нет! Видали, какая у нее сила? Танки, вертолеты, пехота… Пальцем щелкну, и все эти бравые ребята ринутся туда, куда я скажу. А ведь здорово стреляют, правда? Я наводчику говорю: ты только колеса у бронетранспортера посшибай, но чтобы с ребятами ничего не случилось. Пожалуйста, сделал, как просил. Глаз – алмаз!

– Мне б такую бумажку, – завистливо сказал я.

– Э-э-э, дружок! – произнес Крот и, прищурив глаз, погрозил мне пальцем. – Такая власть – не для всех. А лишь для избранных.

– Это точно, что для избранных, – согласился я. – Таких сволочей, которые способны обменять собственную дочь на бумажку, на свете единицы.

Лицо Крота помертвело. Он шумно засопел, уставившись на меня. Автоматчики, стоящие рядом и ни слова не понимающие по-русски, тем не менее, насторожились и взяли оружие наизготовку.

– Заткнись, Вацура, – процедил он. – Не твоего ума дела, на что я ее променял. Не тебе судить о моих делах! Все вы – дерьмо! Вы своё уже отыграли. Теперь начинается моя игра. И от этой игры целые народы вздрогнут!

Я сломал Кроту весь сценарий. Он хотел выглядеть спокойным, улыбающимся шутником, и наслаждаться своей властью над нами, и любоваться страхом в наших глазах, но упоминание о дочери оказалось точным ударом по самому больному месту. Крот обозлился. Морфичев, воспользовавшись моментом, тотчас сказал:

– Тебе ведь уже неплохо заплатили за то, что ты украл из института изотоп плутония. И чего тебя сюда понесло? Зачем мучился, глотал мошкару, тонул в болотах? Ты же воришка! Тебе надо все время поддерживать себя в форме! Глядишь, может быть еще какой-нибудь изотоп спёр бы! Сейчас за радиоактивные материалы хорошо платят.

Это был второй удар, и Крот тоже болезненно воспринял его.

– Ты, полковник, напоминаешь мне спаниеля, натасканного на поиски наркотиков, – процедил он, силясь расслабить лицо и улыбнуться. – Всё пронюхал, ищейка? Влез со своими грязными ногами в мою личную жизнь?

– Твоя поганая личная жизнь интересует меня только в той мере, в какой хирурга интересует геморрой пациента, – спокойно ответил Морфичев и сплюнул.

– Ага, хирург! – ухмыльнулся Крот. – Нет, ты не хирург! Ты свинья, готовая за жалкие подачки копаться в дерьме…

Он смял в кулаке стаканчик и швырнул его в лицо Морфичеву.

– Вы все ввязались в Игру ради денег! Я вас всех купил на корню! А что для меня деньги? Мусор! Я никогда к ним не стремился, да будет вам известно, потому что знал, что они не сделают меня счастливым. Деньги приносят только страх. Страх перед будущим – вот что беспрерывно мучает богатых глупцов! Богатство – это бесконечный подъем в гору. И чем выше поднимаешься, тем страшнее бездна под тобой. И начинают душить мысли: а вдруг все это в одночасье рухнет? Вдруг я обнищаю? Вдруг все эти пачки бумажек, над которыми я трясусь, в один ужасный миг обесценятся? Как я буду жить? Придется ездить в автобусе, ходить за продуктами на рынок, экономить, покупать самую дешевую одежду, унижаться, просить… Когда-то давно я мечтал иметь шестую модель "жигулей". Несколько лет собирал деньги, купил машину и – стал счастливым. Сейчас у меня "шестисотый" "мерседес". Чего еще желать? Куда еще выше? И потому страшно: а вдруг все рухнет, и мне придется вернуться в "жигуль". Парадокс: "шестерка", которая когда-то осчастливила меня, теперь представляется ужасом, дном, полной катастрофой. Странно, не правда ли – один и тот же материальный объект вызывает диаметрально противоположные чувства. Вот потому-то я разочаровался в деньгах. И плутоний я вынес из института вовсе не ради денег. Довольствоваться только материальным достатком – это восторг свиней, какой они испытывают при виде корыта, до краев наполненного помоями. Счастливым человека делает лишь власть, величие, осознание, что ты – гора, каменный сфинкс, и об тебя разобьются пули, фанатики, дефолты, кризисы, дождь и снег. Ты вечен. Ты бессмертен…

Он был в этот момент страшен, хотя между его губ не вылезли клыки, и лицо не покрылось шерстью, и на пальцах не выросли когти. Он был страшен тем, что говорил искренне. На Марго, впрочем, его речь особого впечатления не произвела. Она кривилась, поджимала губки и поглядывала на меня с таким видом, словно хотела сказать: "И этот коротконогий кулан считает себя сфинксом?"

– По-моему, всё проще, Лобский, – сказал я. – Тебе не величия хочется. И даже не власти. Тебе всего-то нужно удовлетворить уязвленное самолюбие рогоносца.

– А что плохого в удовлетворении самолюбия? – вспылил Крот и даже привстал с шезлонга. – Да, я ненавижу правителя этой страны! И это нормально, это естественно! Потому что он украл у меня жену, и мне ее до сих пор жалко, я не могу смотреть, как она страдает вдали от родины, без ребенка! И повстанцы ненавидят Симбуа, потому что он не позволяет им жить по своим родовым обычаям! И президент США его ненавидит, потому что Симбуа плевал на экономические интересы других стран! Вот сколько людей мечтают увидеть Симбуа на скамье подсудимых! Вот что нас всех объединяет! И в его свержении весь смысл Игры, которую я затеял.

Он придвинул к себе магнитолу и посмотрел на часы.

– Нет, рановато. Новости от "Ай-Би-Ай" будут только через двадцать минут. Но ваши храбрые товарищи уже наверняка пронесли на территорию комбината капсулу и передали ее сочувствующему нам человеку. Этот человек капсулу распакует и выложит металл в шкаф. Конечно, радиационный фон будет ужасным. Остается дождаться, когда комиссия глянет на свои дозиметры и найдет изотоп, и журналисты растрезвонят по всему миру о том, что в этой стране обнаружен компонент ядерного оружия. И тогда… – Глаза Крота засверкали болезненным блеском, и его взгляд устремился поверх моей головы в какую-то заоблачную даль. – И тогда застонет земля от ударов крылатых ракет и авиационных бомб. И здесь будут насаждены другие порядки. И многовековый ход истории повернет в другое русло. И Симбуа умоется кровью своего народа… Он думает, что он всесилен, недосягаем, что его злодеяния останутся безнаказанными! Он не подозревает, как близок его крах! Я его достал! Схватил за нос, и он скоро он будет корчиться, хныкать у моих ног! И моя жена приползет ко мне на коленях!.. Вот, дорогие мои, вот когда для меня наступит минута блаженства! Вот когда свершится высшая справедливость!

Не знаю, как только у нас хватило воли и терпения слушать этот параноидальный бред! Как же я раньше не заметил, что Крот – психически ненормальный человек? У него мания величия. У него синдром навязчивой идеи отмстить целому государству за оскорбленное самолюбие. И самое страшное то, что он почти добился своего, а мы ничего не можем сделать, мы стоим, как бараны у дверей бойни, и ждем, когда свершится грандиозная афера. Но что мы можем сделать, стоя под дулами автоматов? Даже если мы одновременно кинемся на Крота и задушим его до того, как пули изрешетят нас, всё равно адский замысел Крота не удастся остановить. Комиссия ооновцев уже наверняка нашла изотоп, тем более что на комбинате работает "сочувствующий", как сказал Крот, человек. Уж он-то постарается, чтобы эксперты зашли в нужное помещение и заглянули в нужный сейф… У меня мурашки побежали по спине, когда я представил, что ждет в ближайшем будущем Ирэн! Очень скоро эта впечатлительная, совестливая и легко ранимая девушка узнает страшную правду о том, какое великое зло было сотворено ее руками. Как она сможет потом жить с таким тяжким моральным бременем? Как ей не сойти с ума от той мысли, что миллионы судеб исковерканы только потому, что она не смогла вырваться из плена заблуждения, что оказалась слишком доверчива? Бедная, бедная Ирэн!

Морфичеву надоело стоять, и он сел на траву, сорвал какой-то цветок и стал обрывать ему лепестки. Марго встала ближе ко мне, плечо к плечу, то ли испытывая потребность защитить меня, то ли надеясь на то, что я смогу ее защитить.

– Но что особенно приятно, – продолжал Крот, сделав большой глоток из бутылки, – это возвышенное, очищающее, облагораживающее чувство творчества. Признайтесь, дорогие мои соотечественники, кто из вас хоть раз в жизни занимался творчеством?.. Может, ты, полковник, испытывал творческий экстаз, когда писал доносы на политически неблаговидных граждан? Или ты, дрянная девчонка, страдала от мук творчества, когда думала, в какую позу встать, чтобы о-о-очень сильно впечатлить Вацуру и покрепче привязать его к себе?.. Не надо, не надо, Кирилл! Не дергайся и не сжимай кулаки! Ты сильный парень, но у тебя подростковое мышление, и ты до сих пор думаешь, что силой, выносливостью и дурацким благородством можно многого добиться в жизни. Увы! Ничего ты не добился. Ты даже не смог мне помешать. Мозгов не хватило. И поэтому я не спрашиваю тебя о творчестве… А я, ребятки, это прочувствовал! Я вкусил этот сладкий плод! Игра – это мое детище, созданный мною шедевр искусства, выстраданное мною произведение. И сейчас я наношу на полотно последний, завершающий мазок, ставлю в длинном тексте точку. Жирную, круглую точку!

От удовольствия, которое доставило ему его собственное красноречие, Крот заерзал на шезлонге, ударил ладонью ладонь и крякнул, словно выпил без закуски водки.

– Конечно, не все было гладко, – рассказывал Крот, устроившись поудобней. – Во-первых, меня подвел ты, Кирилл. Не скрою, свою жизнь я мог доверить только тебе. У тебя огромный опыт и в меру крутые амбиции. В общем, ты тот парень, который был мне нужен. Но ты вонзил мне нож в спину, отказавшись идти со мной в одной паре! Признаюсь, в тот момент я даже растерялся. Но потом мне пришла в голову идея изменить очередность прыжков. И мы с тобой оказались вместе!.. Во-вторых, ошиблись пилоты. Они дали команду на прыжки слишком рано, и мы приземлились достаточно далеко от базы повстанцев. Но ничего! Как видите, плутоний доставлен вовремя. Никто, даже члены экипажа не знали, что я главная фигура Игры. В эту тайну была посвящена только Ирэн, но она, как дурочка, слепо верила мне, потому что ее проницательная наблюдательность была приглушена чувством мести… По твоему лицу, Кирилл, вижу, что ты догадываешься, кому и за что Ирэн мстила. Но не будем предавать огласке секреты твоей личной жизни. Я ведь не полковник ФСБ, правда?

Он деланно расхохотался. Автоматчики, глядя на своего начальника преданными глазами, тоже загоготали.

– По моему замыслу, опуститься на землю с парашютами должны были только четверо: Я, Кирилл, Ирэн и ты, полковник. Остальные должны были погибнуть в авиакатастрофе. Для этого я пронес на борт часовую бомбу. Она взорвалась с некоторым опозданием, и самолет успела покинуть дрянная девчонка. М-да, очень жаль… Какие, однако, страшные вещи я вам рассказываю, да? Сердце в груди замирает, не правда ли?.. Но не будем отвлекаться. Бомба взорвалась, но из-за того, что в самолете оставалось совсем мало топлива, красивого фейерверка не произошло. Самолет спланировал на лес и развалился на части. Как я потом узнал, выжило еще четверо: Акулов, Алла, лысый тренер и молодой парень, имени его не знаю. Я чувствовал, что кто-то мог уцелеть, и поэтому под надуманным предлогом отправился в одиночку искать обломки самолета. Я нашел их очень быстро, а потом и двух раненых – тренера и парня. Они очень мучились, и я посчитал, что если добью их, то это будет актом гуманизма.

Он поднял указательный палец, внимательно посмотрел на него и дунул на его конец, словно это был дымящийся ствол пистолета. Крот у всех нас вызывал омерзение. Он кривлялся, делал несуразные ужимки, и изо всех сил старался показать нам, какой он остроумный.

– Но вот то, что с ними была Алла, я не знал. Должно быть, звук выстрелов прервал ее хмельной сон, и она из кустов подсмотрела, что я делаю. Позже я убедился, что она, действительно, видела мой акт гуманизма, и ей очень хотелось продать Кириллу эту тайну за стакан спирта. Пришлось мне подрезать веревку, чтобы эта порочная женщина больше не пыталась торговать чужими тайнами. Я вообще по своей сути очень справедливый и добрый человек. Убийство для меня – тяжелое моральное испытание. Если бы вы знали, как меня иной раз мучает совесть! Я вовсе не хотел никого убивать, но все вокруг буквально толкали меня на этот ужасный шаг! Неужто я возжелал бы твоей смерти, Кирилл, если бы ты не допустил непростительной оплошности! И зачем ты только спросил у Аллы, слышала ли она на обрыве выстрелы? Я чуть не рыдал от досады – ведь ты тем самым подписал себе смертный приговор! Как мне трудно было дать солдатам команду расстрелять тебя, если ты попытаешься перейти границу! На твое счастье стрелки попались то ли косые, то ли слепые. Мне доложили, что девчонка убита, а ты сбежал. А-я-яй! Разве я мог допустить, чтобы мой друг скитался ночью по гнилым болотам? Пришлось заманить тебя в сети, и эту задачу я поручил Ирэн. Вот у кого голова хорошо варит, когда дело касается Кирилла Вацуры! Наверное, ей очень хотелось, чтобы такой видный парень ради нее совершил подвиг. Только женщины могут знать, как греет душу осознание того, что любимый человек рискует ради нее своей жизнью! И ты, Кирилл, попался на крючок. Темная камера, подготовка к казни – жуть! Я слышал ваши разговоры о любви, о конце жизни, о том, что много еще не сделано. Ах, даже слезы на глаза наворачивались!

– Какая же ты сволочь, Лобский! – признался я.

– Нехорошо, – произнес Лобский. – Нехорошо называть меня таким словом. Я мог казнить тебя сегодня утром. Но я подарил тебе еще немного жизни. Мало того, я убедил тебя, что всё это – Игра, и тем самым очистил твою душу от подозрений и мучительных сомнений. И, коль дрянная девчонка сама пришла ко мне на базу, у меня родилась гениальная идея использовать вас троих еще раз. Я узнал, что полковник воспользовался интернетом, и с удовольствием прочитал всю его переписку. Он спрашивал у своих ищеек в Москве, где и когда будет работать комиссия экспертов. Мне стало понятно, что наш бравый полковник обязательно ринется вдогонку за Акуловым и Ирэн. И наверняка прихватит с собой вас. Очень кстати! Мне нужны были дурачки, которые наделали бы много шума и привлекли бы к себе всеобщее внимание, оставив в тени Акулова и Ирэн. Так и случилось. Вы блестяще справились со своей задачей. Я использовал вас на все сто процентов. Высосал из вас всё, что мог. Больше вы мне не нужны. Я доложу премьер-министру, что вы оказали яростное сопротивление, и мне пришлось дать команду применить огонь на поражение. Увы, увы, друзья мои. Как ни печально, но это так…

Мы с Марго одновременно вздрогнули от выстрелов. В первое мгновение я подумал, что у кого-то из автоматчиков не выдержали нервы, и он открыл по нам огонь. Но я не чувствовал боли, и меня не покидало сознание. И Марго по-прежнему стояла рядом со мной, лишь крепче обхватила мою руку. А Крот… Я не мог поверить в это чудо! Негодяй, откинувшись на спинку, хрипел, корчился; шезлонг вместе с ним опрокинулся, и Крот, раскрыв рот, затих, и его рука безвольно упала на землю.

Обернувшись, я увидел Морфичева. Полковник, сидя на траве, держал в вытянутой руке пистолет. Ощущение восторжествовавшей справедливости мгновенно вытеснил безысходный ужас. Что он наделал! Он же убил себя! Загрохотали автоматы. Звон в ушах, горечь пороховой гари, крик Марго… Несколько длинных очередей повалили Морфичева навзничь. Пули рвали его куртку, и каждая отметина тотчас пропитывалась кровью. Я машинально заслонил Марго собой. Следующие на очереди мы. Я окаменел, ожидая, как в грудь вломится смерть. Морфичев сжал обеими руками траву и замер. Марго за моей спиной тихо и тонко запищала, как автомобильные тормоза. Сейчас наступит темнота. Сейчас… Все произойдет легко и быстро. Умирать не страшно: Крот получил свое, долгов у меня ни перед кем нет, вдову я на этой земле не оставляю, плакать на моей могиле никто не станет. Не стоит моя жизнь ничего. Сейчас… Быстрее же, быстрее!.. Но нет, я все еще живу, я дышу, чувствую теплый ветер на щеке и лицо Марго, прижавшееся к моей спине. Она слабая, беззащитная. Все ее сноуборды, полеты на воздушных шарах, подводные плавания, ее нарочитая грубость и неестественный цинизм – всего лишь попытка поставить себя с этим жестоким миром на равных. А сейчас она стала сама собой. И ей страшно, и она плачет, и прижимается ко мне, и уже не вспоминает о всесильном мобильнике…

И вдруг Марго ударила меня кулаком по спине и крикнула:

– Подонок!

Подонок? Почему подонок?.. Нет, это адресовано не мне. Марго смотрит на Крота и сжимает кулаки. Я тоже кидаю взгляд на мертвое лицо, и мне кажется, что у меня волосы встают дыбом. Крот улыбается, открывает глаза и подмигивает мне. Потом протягивает руку, и ошарашенные солдаты помогают ему подняться.

– Такой костюм испортил, – ворчит Крот. Он неторопливо расстегивает пуговицы, стаскивает дырявую куртку, затем – через голову – оливковую майку. Под ней бронежилет. Пули застряли в нем, словно изюминки в пироге. Он снимает его и кидает на землю.

Справедливость не восторжествовала. Ее нет на земле. Марго плакала, прижимаясь ко мне, качала головой, комкала мою рубашку.

– Какой же он коварный! – говорил Крот, просовывая палец в дырку, зияющую в кармане своей куртки. – Хотел меня убить! Думал, вот так всё просто! Пух-пух, и нет Лобского. Целый полковник, а попался на мякине.

Двое солдат взяли Морфичева за ноги и отволокли в сторону. Я не мог смотреть, как безжизненно катается его голова, как из расслабленных ладоней выпадают пучки травы. Космический холод и чернота заполнили мою душу. Ничего в ней не осталось от прежнего Вацуры. Казалось, что я тоже умер, и сейчас меня оттащат к Морфичеву и положат рядом с ним. И мы будем лежать тихо, неподвижно, глядя мертвыми глазами в небо, словно неторопливо размышляя о прожитой жизни.

– О-о! Идут! – вдруг крикнул Крот и стал шлепать себя ладонями по груди. – А я в рваной майке! Какой стыд! Где мой смокинг? Где оркестр, цветы, лавровый венок?.. Даже расчески нет, чтобы причесаться! Кирилл, я хорошо выгляжу? Я не слишком бледен? Мои глаза полны чарующего блеска?

О чем он? Что за бред? Я посмотрел в сторону шоссе. На обочине стоял низкий армейский джип, и от него, прямиком к нам, неторопливо шли Акулов и Ирэн. У меня сердце сжалось от предчувствия той боли, какую сейчас было суждено испытать Ирэн. Какое потрясение ей предстоит пережить! Крот скакал вокруг стола как мячик и потирал руки, предвкушая удовольствие, с каким он будет раскрывать перед ними карты. Я опустил голову, чтобы не увидеть лица Ирэн. Наверное, сейчас она счастлива. Она считает, что утерла мне нос. Она показала, что не лыком шита, и не только обошлась без меня, так еще и победила в Игре!.. Лучше мне не видеть и не слышать, что с ней будет потом, когда она узнает всю правду.

Марго перестала плакать, торопливо вытерла слезы рукавом, даже попыталась наспех поправить прическу – как же, соперница идет! Взяла меня под руку. Сделала глубокий вздох, как перед прыжком в холодную воду. В общем, постаралась стать прежней Марго: полной оптимизма и уверенности в себе.

– Вы только посмотрите, посмотрите на них! – продолжал юродствовать Крот. – Какая поступь! Какая значимость в движениях! Сколько неподдельной гордости! Победители идут! Победители!

Дай мне, Бог, сил выдержать все это.

– А где оркестр? – требовательно произнес Акулов. – Почему не исполняется туш?

Я с трудом поднял глаза и тотчас встретился с ним взглядом. Мне показалось, что Акулов как-то странно посмотрел на меня, словно хотел сказать: "Мы же договорились с тобой пойти на пиво! Куда ты пропал?" А Ирэн… Ирэн меня вообще удивила. Она вовсе не выглядела счастливой и гордой. Она смотрела на меня одно короткое мгновение, и ее глаза кричали "Прости!"

– Туш? – спросил Крот. – А где доклад о выполнении последнего задания?

– Всё сделано! – ответил Акулов. Он бегло посмотрел по сторонам, но труп Морфичева, похоже, не заметил.

– Занесли колбу на территорию комбината? – уточнил Крот.

– Занесли. И передали кому надо.

Акулов, Акулов, счастливый идиот… Физиономия Крота расплылась в улыбке. Он сложил ладони, изображая трубу, и поднес их ко рту.

– Тогда вот вам туш…

И он, ужасно фальшивя, продудел мелодию. Ирэн стояла поодаль. Она была безучастна и напряжена. Взгляд мечущийся, бессмысленный, лишь раз скользнул по Марго: по ногам, груди и по лицу. Акулов излучал самодовольство. Он расхаживал перед столиком, поднимал и разводил в сторону руки, словно на нем был тесный костюм, играл мускулами, щелкал суставами пальцев.

– Денег, наверное, хочешь? – спросил Крот.

– Ага!

Глядя друг другу в глаза, они оба рассмеялись. Более неестественного и омерзительного смеха я еще в жизни не слышал.

– Ну, потерпи немножко. Ты долго терпел, осталось чуть-чуть.

– Без базара, шеф!

Крот придвинул к себе магнитолу, включил ее и настроился на волну экстренных новостей. Диктор начал хронику дня с землетрясения в Алжире. Он говорил по-английски очень бегло. Половину слов я не понимал.

– И чего он там лопочет? – почесывая под лопаткой, произнес Акулов. – У меня с английским всегда проблемы были. В школе трояк, в институте трояк… Да и хрен с ним! Как деньги получу, так сразу закатываю банкет!

– Ну-у, это само собой, – кивнул Крот.

– А потом куплю себе джип. "Мицубиси паджеро". С кондишином и этим… как его… абээсом.

– Очень правильное решение, – похвалил Крот.

– И поеду на нем на Канары.

– Замечательно! Только на Канары не ехать надо, а лететь самолетом. В крайнем случае, плыть пароходом. Канары – это острова.

– Правда? Первый раз об этом слышу… Позвольте ж вас обнять, дорогой вы мой продюсер! Я так вас люблю…

– Тихо! – прикрикнул Крот и сделал погромче. Диктор перешел к новостям о работе экспертов ООН.

Я почувствовал, как ногти Марго до боли впились мне в руку. Акулов, широко раскинув руки, двинулся на Крота, чтобы заключить его в объятия. Диктор говорил:

– Сегодня эксперты ООН инспектировали горно-обогатительный комбинат близ города Хин. По мнению ведущих аналитиков США, именно здесь могла находиться секретная лаборатория по созданию оружия массового поражения…

– Дорогой вы мой! – воскликнул Акулов и, обхватив щеки Крота, потянулся к ним губами.

– Молчать! – взревел Крот, пытаясь оттолкнуть Акулова от себя.

– …однако, несмотря на тщательную проверку всех помещений, подвалов и коммуникаций, никаких признаков производства ядерных изотопов обнаружено не было. Радиационный фон в районе комбината соответствует норме.

– Что?! – страшным голосом заорал Крот, сметая со стола магнитолу. – Почему?! Как это могло случиться?!

То, что передал диктор, было настолько неожиданным, что и я тоже не мог в это поверить. Может, мы все неправильно перевели английскую речь? Но даже на сомнения у меня уже не было времени. События стали развиваться стремительно. Акулов вдруг ловко выхватил из кармана нож и приставил его к горлу Крота. Автоматчики вскинули оружие. Я попятился назад, ближе к Ирэн.

– Прикажи им бросить оружие!! – рявкнул Акулов. Острое лезвие надрезало кожу на горле Крота, и выступила алая капля.

– Оружие… – хрипло произнес Крот, оцепеневший от столь резкого поворота события.

– Оружие на землю!! – закричал Акулов ему на ухо.

– Throw the weapon!! – пронзительно закричала Марго солдатам. Крот, шлепая губами, повторил ее слова. Марго пришла в чувство быстрее меня. Мне даже стало стыдно за свою неповоротливость. Миг удачи! Я кинулся к автоматчикам, которые уж слишком медлили, надеялись, что их шеф опять сумеет выкрутиться, перехитрить, выйти сухим из воды. Но нет, по кадыку, судорожно двигающемуся на горле Крота, бежала струйка крови. Я выхватил из рук солдат оба автомата. Акулов оттолкнул Крота от себя и ударом по затылку свалил его на землю.

– Автомат!! – крикнул он мне.

Я кинул ему оружие. Солдаты закричали, замахали руками и побежали к лесу.

– Get at grips!! – истошно вопил Крот из-под стола, приказывая солдатам взять нас.

– Кирилл, к джипу! – крикнул Акулов.

В цепи солдат, стоящих у кромки леса, началось оживление. Раздались первые выстрелы.

– Дайте мне тоже оружие! – умоляла Марго.

Ирэн схватила ее за руку и потащила за собой к джипу. Мы с Акуловым пятились спиной. Солдаты забегали, рассредоточиваясь между деревьями. Командир, который руководил ими, наверняка плохо понимал, что произошло. Снова прогремели разрозненные выстрелы.

– Идиоты!! Идиоты!! – скулил Крот, переворачивая стол и прячась за ним.

И тут началась безостановочная пальба. Над полем протянулись желтые нити трассеров. Мы с Акуловым рухнули в траву.

– Девчонки, ползком!! – крикнул я.

Мы отстреливались и отползали к шоссе. Пули впивались в землю рядом с нами и скашивали траву.

– Да что ж ты такая неуклюжая! – в сердцах крикнула Ирэн на Марго.

– Я неуклюжая? Да ты сама как каракатица ползешь!

Ожил танк, взревел мотором, выпустил облачко черного дыма и стал наводить на нас орудие. Я вскочил на ноги, поливая из автомата.

– Бегите, иначе будет поздно! – сорвавшимся голосом хрипел я. – Вставайте! Бегите!

Акулов стрелял с колена короткими очередями. Горячие гильзы из его автомата падали к моим ногам. Танк вздрогнул, окутавшись дымом, затем раздались оглушительный выстрел и грохот разорвавшегося снаряда. Перелет! Как ножом срезало опору у моста. Легковая машина, стоявшая на нем, скатилась к ограждению. Водитель, потерявший рассудок от страха, выскочил из нее и зачем-то прыгнул в реку. Мы бежали к джипу, стреляя куда попало. Акулов вошел в раж, он что-то пел или кричал, и лицо его было перекошено до неузнаваемости. Ирэн и Марго, эти две ненормальные, выясняли отношения впереди нас. Вокруг нас свистели пули, взрыхляя землю. На шоссе опять случился затор. Любопытные водители притормаживали и останавливались, чтобы поглазеть на необыкновенное зрелище. Танк снова принялся ворочать стволом… Но вот и обочина! Акулов, кинув автомат на заднее сидение, прыгнул за руль. Какой-то зевака с тряпкой на голове что-то крикнул нам и показал кулак с вытянутым большим пальцем. Лобовое стекло вдруг лопнуло и покрылось сеткой трещин. Еще одна пуля угодила в борт.

– Быстрее! – орал Акулов, неистово надавливая на педаль акселератора.

Я буквально перекинул через дверь на заднее сидение Ирэн и Марго, и запрыгнул в машину уже на ходу. Беспощадно сигналя, Акулов помчался по шоссе. Нам загодя уступали дорогу. Я продолжал стрелять, прикрывая наш побег, до тех пор, пока не кончились патроны.

– Мы ушли, ушли! – в неописуемом восторге кричал Акулов, ударяя по кнопке сигнала. Встречные машины, водители которых еще не видели баталии, отвечали нам пронзительными гудками. Я обернулся и посмотрел на девушек. Они сидели у разных бортов, и между ними запросто могли бы уместиться мы с Акуловым. Ветер трепал им волосы, закрывая лица. Целы! Невредимы! Красавицы вы мои!

Акулов недолго мчался по шоссе и свернул на грунтовую дорогу. Мы заехали в лес. Джип зарылся в густую зелень. Акулов заглушил мотор. Несколько минут мы сидели молча, не шевелясь, прислушиваясь к рокоту вертолета, который барражировал где-то над кронами деревьев.

Затем все стихло, и на раму ветрового стекла села пичужка с сиреневым хвостиком.

Глава тридцать пятая. Грех

– Ты молодец, – сказал Акулов Марго. – Неужели сама до такого додумалась? А то мы так бы и остались в дураках.

Он взял свой автомат, отстегнул магазин и стал выковыривать оттуда патроны.

– Это счастье, что в памяти ее мобильника сохранился мой номер, – сказала Ирэн и, выйдя из машины, присела у зеркала заднего вида. – Иначе всем нам пришлось бы очень плохо.

Я крутил головой, пытаясь понять смысл этого разговора. Акулов повернулся ко мне и развернул ладонь, на которой лежали патроны.

– Семь штук. Ну что? Поделиться с тобой?.. А впрочем, забирай все! Они тебе больше пригодятся.

И он высыпал патроны мне в накладной карман.

Я будто онемел. Я не знал, что говорить, о чем спрашивать. Я не знал, как себя вести, как жить дальше.

– У тебя кровь, – сказала Марго и, послюнявив платок, стала протирать мой лоб.

– Со слюной, между прочим, можно занести инфекцию, – заметила Ирэн, продолжая смотреть в зеркало и не без труда расчесывая спутавшиеся волосы.

– У тебя такой вид, – озабоченно произнес Акулов, глядя на меня, – словно ты что-то забыл на том поле.

– Я ничего не забыл. Я просто не понимаю, о чем вы говорите. При чем здесь номер Ирэн? До чего Марго додумалась?

– Так ты не в курсах! – почему-то обрадовался Акулов и хлопнул меня по плечу.

– Когда Крот вышел из вертолета и начал рассказывать нам о своих гадких делишках, – стала пояснять Марго, любуясь моим лицом, – я незаметно нажала кнопку вызова на своем мобильнике. И вызов пошел на последний входящий номер. То есть, на телефон Ирэн.

– Значит, вы услышали всё, что он говорил?! – воскликнул я и так резко вскочил с сидения, что едва не сорвал коленями приборную панель.

– Слава Богу! – ответил Акулов. – Иначе бы мы натворили дел. Телефон Ирэн зазвонил, когда мы стояли уже перед самыми воротами комбината. Послушали, за головы схватились и сразу дали задний ход.

– А где колба?

Ирэн и Акулов переглянулись.

– Видишь ли, – ответил Акулов, – у меня принцип жизни – чужого не брать. Этот изотоп принадлежит Лобскому. Вот я и вернул его ему.

– Как вернул?!

– Да что ж ты так реагируешь? У тебя уже нервы ни к черту… Перед тем, как подойти к вам, я незаметно подобрался к вертолету, развинтил колбу и затолкал плутоний под поролон сидения Лобского… Руки немного обжег, вот что плохо. Зато он вдоволь погреет свою задницу жестким излучением.

По листве застучал дождь. Какая-то слезливая весна в этой стране.

Акулов вышел из машины.

– Вы меня, ребята, простите, – сказал он. – Я сюда приехал за деньгами, и вернуться домой без денег не могу. А заработать тут есть где. Так что, я вас покидаю.

Он протянул мне руку. Я машинально пожал ее. Ирэн пойдет с ним?.. Нет, Ирэн села на капот спиной ко мне и скрестила на груди руки. Марго достала пилочку и занялась ногтями. Только я смотрел вслед Акулову. Скоро его фигура скрылась за кустами, и стихли шаги. Больше я его никогда не видел…

Я остался один с Марго и Ирэн. Вот, в общем-то, к чему я пришел.

Пикантнейшая ситуация, если не сказать идиотская. Только необходимость заботиться о жизни и здоровье двух девчонок не позволила моей крыше съехать окончательно. В этой стране мы считались террористами, и вряд ли могли выжить. И я не придумал ничего более умного, чем повести своих девушек обратно – через границу, болота и скалы к обломкам самолета, в надежде, что там нас найдут спасатели. Это был странный поход. Но еще более странным был наш союз. Мы вместе, выручая друг друга, тонули в мангровом болоте, отбивались от нападения свирепого льва, уходили от преследовавшего нас бешеного слона. Потом мы обустраивали наш лагерь, искали раскиданные по лесу консервы, строили жилище и развешивали на ветках сигнальные маяки. И при этом никто из нас ни взглядом, ни намеком не выказывал своей предрасположенности к кому-либо, ибо если бы это случилось, то случилась бы большая беда. Наши отношения напоминали паровой котел, в котором давление превысило все допустимые нормы, и я один держал крышку и вовремя выпускал избыточный пар… Когда-нибудь я подробно опишу, как мы жили, спали, мылись, готовили, несли дежурство у костра, и каких сил, какого напряжения мне стоило поддерживать в нашем кругу иллюзорную гармонию.

Спасатели обнаружили нас лишь две недели спустя и какими-то окольными путями переправили в посольство России в Непале. Там нас подлечили, приодели и посадили на самолет, улетающий на родину.

Из аэропорта в город мы ехали в одном такси, но при гробовом молчании. Ирэн назвала свой адрес, я – свой, а Марго не сказала ничего. На улице Гагарина Ирэн вышла первой. Я, сжав зубы, ждал, как она будет прощаться.

– Завтра у нас рабочий день или… или выходной? – спросила Ирэн.

– Выходной, – процедил я.

– Тогда можно тебя на минутку?

Марго со вздохом произнесла:

– Ну сколько можно одно и то же?!

Я вышел. Ирэн стояла передо мной, покусывала губы и покачивалась на каблуках.

– Я хочу тебе сказать…

Ну же! Говори! Говори!.. Как она терзала мое сердце!

– В общем, я тебя ни к чему не обязываю, потому что воспринимаю твои слова, которые ты мне сказал тогда, в камере, как игру, – на одном дыхании произнесла она и быстро отвернулась.

– Ирэн, но играла только ты! Я ведь не знал, что все это – спектакль!

– Ты играл, Кирилл, – дрогнувшим голосом возразила Ирэн. – Тебе легко было признаться мне в любви, так как ты был уверен, что завтрашний день для нас не наступит никогда, и тебе не придется доказывать поступками свое признание. Перед казнью можно сказать все, что угодно – ведь нет никакого риска пожалеть об этих словах в будущем.

– А ты? Ты?

– Что я? Там, в камере, я знала, что мы останемся живы. И потому готова ответить за каждое свое слово…

Сказав это, она повернулась и быстро пошла прочь. Я хотел кинуться за ней, но тут водитель начал нервно сигналить. Что происходит? Нелепость! Абсурд! Куда она уходит? Она же любит меня!.. Или все-таки играет в любовь?

Я повернулся к машине. Марго, моя маленькая Марго опустила голову на спинку водительского сидения и тихо плакала. В кулачке она крепко сжимала свой бесценный мобильник. Плечи ее вздрагивали. Шмыгая носом, она тихо сказала:

– Кирилл, пожалуйста, не оставляй меня… Я не могу без тебя… Я буду всегда тебя любить…

Девчонки, милые, что ж вы со мной делаете? Христианский грех беру на душу, потому что люблю вас двоих, и не знаю, что делать, что будет, и нервы вы мне все вымотали, и сердце как лимон выжали, и слезы иссушили, и бегу я от вас, и умираю без вас…

Я повернулся и пошел куда-то, через дорогу, через кусты, фонтаны, по газонам и клумбам…

Послесловие

США отвели войска и вернули флот на базу.

Крот вернулся в Россию, где вскоре слег в больницу с признаками острой лучевой болезни. Умирал он очень тяжело. Его лихорадило, беспрерывно кровоточили десны, выпали волосы и брови.

Я как-то навестил его. Он держал меня за руку, просил у меня прощения и шептал, что уже много, много лет безответно любит Ирэн, что мечтал расквитаться со старыми обидчиками и начать с ней новую жизнь. Потом он еще что-то говорил, но речь его уже была бессвязной и бессмысленной.

Я вышел в больничный коридор и тихо прикрыл дверь. На какое-то мгновение мне показалось, что я забыл в палате у Крота что-то очень важное, что составляло дело всей моей жизни. Или забыл у него что-то спросить, или что-то сказать ему…

На следующий день Крот умер. Игра на выживание закончилась.

Примечания

1

Утром вам отрежут головы!

2

Проезда нет!

3

Извините, это приказ.

Content

Андрей Дышев
Игра на выживание

Глава первая. Замечательная пара

Глава вторая. Как завоевать мужчину?

Глава третья. Мыши в голове

Глава четвертая. Кастинг

Глава пятая. Тест на любовь

Глава шестая. Доигрался!

Глава седьмая. Пистолет

Глава восьмая. Шаг в бездну

Глава девятая. Пюре с мясом индейки

Глава десятая. Рыночные отношения

Глава одиннадцатая. Болото вампиров

Глава двенадцатая. Троянская лошадка

Глава тринадцатая. Косоглазие

Глава четырнадцатая. Киса пришла

Глава пятнадцатая. Марго спорить не любит

Глава шестнадцатая. Дырка в черепе

Глава семнадцатая. Третья записка

Глава восемнадцатая. Московская «Ява»

Глава девятнадцатая. Короткий поводок

Глава двадцатая. Тетя Алла

Глава двадцать первая. Что-то важное

Глава двадцать вторая. Цилиндр

Глава двадцать третья. Как познать счастье

Глава двадцать четвертая. Данко

Глава двадцать пятая. Яд

Глава двадцать шестая. Сорок четвертый размер

Глава двадцать седьмая. Камень в спину

Глава двадцать восьмая. Без базара, братан!

Глава двадцать девятая. Глубокий старик

Глава тридцатая. Декорация

Глава тридцать первая. Спи, девочка!

Глава тридцать вторая. С Симбуа – ящик водки

Глава тридцать третья. Конец света

Глава тридцать четвертая. Смысл игры

Глава тридцать пятая. Грех

Послесловие

Примечания