Анна Литвинова

Солнце против правил

Ей часто хотелось выбить из головы все мысли, выпасть из мира. И когда разгонялась на электросамокате до максимальной скорости, это получалось.

На личный транспорт Лия копила полгода. Хранить средство передвижения приходилось в сарае — грязь в комнате квартирная хозяйка разводить запрещала. В холодные ночи девушка беспокоилась, бегала, укрывала любимца старым одеяльцем. И гоняла на самокате в любую погоду — хоть в дождь, хоть в морозы. Впрочем, в Целебноводске за суровую зиму и легкий снежок почитают.

Лия по происхождению «ма-асквичка» (как подкалывали ее местные). Но с одиннадцати лет в интернате, и в столице ничего не держало. Сразу, как медучилище окончила, подалась на юга. В Краснодарском крае не понравилось. Летом жара адская, толпы, на работе пахать приходится в три смены. Зимой — ледяная сырость с моря, отдыхающих ноль, и зарплата резко падала. В Целебноводске, на Ставрополье, показалось комфортнее. «Курортных волн» нет — народ круглый год водичку попивает. И климат мягче.

Считалось, что в хороший санаторий устроиться здесь можно только по протекции, но Лия путь от социального, с вредными бабками, до лучшей в городе пятизвездки «Исток совершенства» прошла без всякого блата. Хороший специалист сам себя продаст. Иных коллег отдыхающие раздражали, а ее, наоборот, азарт разбирал: как даже самую противнющую старушенцию умаслить, чтоб гнев на милость сменила? Оказалось, всего-то и надо: с улыбкой про здоровье осведомиться, спросить, комфортная ли водичка, после процедуры полотенце подать с видом, будто ты гардеробщица, а пациентка королева. Ну и процедуру, душ Шарко, не просто делать по всем правилам, но чего-то от себя добавить — например, массаж пяток горячими водяными струями.

Лия почти всегда улыбалась. Людям нравилось — прозвали «солнышком». И самой помогало: забыть про пустоту, что внутри.

Вот и сегодня с утра — мимоходом, по пути на работу, ослепила соседа Левушку (диковатого частного экскурсовода), бабу Пашу (та с раннего утра сидела у курортного парка, продавала орешки) и нескольких курортниц.

Сосед сразу приосанился, живот втянул, баба Паша сунула горсть чищеных грецких, а курортницы восторгаться начали: удивительно, мол, среди вечно хмурых местных приветливую девушку встретить.

Народ на Ставрополье, действительно, без дела зубы скалить не любит.

Лия, когда перебралась в Целебноводск, тоже поначалу ежилась под неулыбчивыми взглядами аборигенов. Но со временем разобралась: тут почти у всех кабардино-балкарские корни, и радостные гримасы попусту строить гордый народ не приучен. Зато если признали тебя своей — из любой беды вытянут. Пусть и без улыбки.

Когда Лия (молодая, симпатичная и одинокая) собиралась перебираться на Кавказ, все отговаривали:

— Утащат тебя в горы! Снасильничают!

Однако ж хоть и улыбалась почти всем встречным, и юбку короткую иногда надевала, а никто не трогал.

Как тот же сосед-экскурсовод говорил:

— Наш мужик чует — кого можно, кого нельзя.

Сам он давно предлагал — руку, сердце и роль помощницы в своем бизнесе, но Лие толстый Левушка совсем не нравился, поэтому категорически отказывалась: и от частной экскурсии, и даже от чашки чая в уличном кафе.

Семья, отношения — не для нее. От мужчин — даже самых с виду положительных — всегда ждала подвоха. Это еще с детства. Отец и брат отучили сильному полу верить.

…По узкому участку улицы, где полно пешеходов, Лия вела электросамокат «в поводу», но едва входила в курортный парк, разгонялась от души. Кайф неописуемый: несешься, в лицо хрусткий горный воздух, волосы развеваются, вороны (их в Целебноводске немерено) вслед орут.

Обычно затыкала уши громкой музыкой, для полного отрыва, но вчера забыла сунуть гаджет на зарядку, поэтому мчалась сегодня исключительно под свист ветра. И когда ехала мимо фонтана влюбленных, услышала истеричное мяуканье.

Притормозила, спешилась, подошла. Воду давно спустили — на дворе ноябрь. Глубина — метра три. И со дна вопит-надрывается мелкий котенок. Совсем малыш, лапы разъезжаются, но голос громкий, недовольный.

Зеваки (в основном пожилые курортницы) ахают:

— Кто ж тебя туда закинул, милый?!

А единственный среди зрителей мужчина — вполне себе молодой и спортивный — видеосъемку ведет, как животное по пустому фонтану в отчаянии носится.

Лия сразу к ютьюберу (или кто он там). Мышцы лица растянула в привычной улыбке, предложила:

— Достанем?

— А вылезать как?

— Придумаем, — беспечно отозвалась она.

— Не, я подтягиваться не умею.

Хотелось высказать, кто он есть, но жизнь на Кавказе приучила: язык придерживать. Молча отвернулась. Скинула куртку, положила на парапет. С сожалением поглядела на ногти (маникюр только вчера сделала). И прыгнула.

Котенок, несчастный, одинокий, саму себя напомнил — тоже никому не нужную. Так что и думать нечего, как потом выбираться, — надо помогать.

Но благодарности не дождалась — котейка от своей спасительницы бросился прочь, а когда смогла загнать в угол — выгнул спину, оскалился, зашипел.

— Бешеный! Лучше не трожь! — крикнул сверху ютьюбер.

Лия попыталась схватить звереныша за шкирку — извернулся, ускользнул, мечется, огрызается. Она бегает за ним, но животное шустрее. Да не просто удирает — цапнуть пытается.

Бабуси-наблюдательницы причитают:

— Боится он, бедненький! Тебе б его подцепить чем!

Но тут подошел пожилой густобровый смотритель. Загрохотал:

— Куда залезла?

— Котика она спасает! — вступились болельщицы-бабки.

Пожилой кавказец безжалостно хмыкнул:

— Всяко сдохнет, беспризорник.

А Лия — очень кстати — вспомнила дядечкино имя — городок-то маленький, знакомых полно. Улыбнулась:

— Дядя Бийберт, да он не скоро сдохнет. Еще пару дней может орать. Вам же курортники и будут мозг выносить! У вас есть что-то типа сачка?

— Да принес я. Только не справишься ты. Тяжелый он.

Протянул сачок — Лия едва не выронила. А неудобный какой — пока взметнешь, кот пять раз убежать успевает.

Но все-таки умудрилась: загнала в угол. Завопила диким голосом — котейка в страхе уши прижал. И захлопнула мышеловку. Бабки горячатся, советы дают:

— Теперь держи крепче! Рукой прихвати! Смотри, чтоб не цапнул!

Трус-ютьюбер с возбужденным лицом бегает, ракурсы выбирает. Еще несколько челов подошло, глазеют. И ни одна сволочь даже не пытается спрыгнуть, помочь. Вот и думай: какой вообще в мужиках смысл?

С трудом подняла на вытянутых руках тяжеленный сачок — котенок болтался внутри. Выпустила страдальца. Бабки пытались сюсюкать — оскалился, зашипел, кинулся прочь. Сейчас посыплются очередные советы — за что хвататься, как вылезать. Но дядя Бийберт деловито сказал:

— Приступочек видишь? Туда иди.

Как раньше не заметила? Очень даже опция — забралась на него и сразу сэкономила метр. Подпрыгнула, ухватилась за кромку фонтана, подтянуться не смогла, позорно сорвалась. Но тут уж мужики снизошли. Велели прыгать еще раз, подхватили, вытащили. Ноготь, правда, все равно сломался. А джинсы все в пыли и на коленке ободранные.

Бабки квохчут, хвалят. Одна все порывалась интервью брать о ее героизме — для местной газеты. Ютьюбер тоже подвалил:

— Телефон свой давай.

— Зачем тебе?

— Видео скину. Круто получилось. Смонтирую, музычку добавлю из «Звездных войн». В сториз выложишь — звездой станешь!

Лия — практически местная, тертый калач — номер свой на улице сроду никому не засвечивала. Но в социальной сети, тут парень прав, подвигом похвастаться надо — так что, в виде исключения, десять цифр продиктовала.

И только потом взглянула на часы. Ничего себе: уже семь пятьдесят шесть. А ровно в восемь ей надо на проходной отметиться. Пришлось взбаламутить чинное утро Целебноводска: выжимала из самокатика максимум, пешеходы шарахались, машины гудели. Санаторий у них живет по суровым законам: не явилась вовремя — тысяча рублей штраф и гневное назидание от начмеда.

К проходной подлетела в критические семь пятьдесят девять и сорок секунд. Вроде бы шансов нет. Но пожилой охранник дядя Макс тоже симпатизировал улыбчивой медсестре. Поджидал на улице, у сторожки — где надо было отмечать пропуск. Выхватил из рук магнитную карточку, рванул внутрь, приложил к считывателю, выдохнул:

— Ф-фух. Успел.

— Спасибо, дядечка Максичек!

Но у прибора отметиться — еще полпроблемы.

Быстренько припарковала самокат, рысью к себе, в душевое. Давно замечено: когда приходишь с запасом, первые пациенты вальяжной походкой являются часиков в девять. Но сегодня — закон подлости в действии — на диванчике уже сидела склочная на вид дама в белоснежном махровом халате и с огромной сумкой «Шанель». Тетя Люся, уборщица, суетилась — подавала травяной чаек, предлагала кислородный коктейль, — но пациентка надменно отмахивалась:

— Не надо мне ничего!

Увидела встрепанную Лию, напустилась:

— Уже пять минут вас жду!

— Простите. Форс-мажор.

— Вот что за страна! Вроде пять звезд у гостиницы, а сервиса все равно никакого, — продолжала возмущаться.

Даме лет пятьдесят с хвостом, лицо улучшено-закачано-перепахано так, что кукла прямо вылитая. Лия — с ее природной свежестью и натуральным румянцем — таких всегда раздражала. Но тем интереснее вину загладить и пациентку обаять.

Спросила дружелюбно:

— У вас следующая процедура когда?

— Тебе-то какая разница?

— Если не очень спешите, могу двойной Шарко сделать. В качестве компенсации за неудобства.

Глаза кукольной тети блеснули торжеством. Лия всегда удивлялась: цена на душ, в сравнении с более современными и модными усладами, — практически копейки, шестьсот рублей. Но пациенты бьются за каждую минуту насмерть. Однажды целый скандал ей устроили: склочный дядечка утверждал, что песочные часы «подкручены» и по факту его каждый день обделяют. До начмеда дошел, вместе явились — внезапно. Сравнивали время по таймеру. Когда все сошлось до тютельки — извиниться даже не подумал.

У молодящейся дамы в медицинской карте — процедур на сто тысяч, а сумка от натуральной «Шанели», как объяснили Лие старшие медсестры, стоит сумасшедшие евро. Но поди ж ты: обрадовалась. Кивнула милостиво:

— Ладно. Так и быть.

И царственно пошагала в душевое.

Лия мухой бросилась в раздевалку, одежду оставила на полу, сломанный ноготь, чтоб не мешал, откусила — только бы пациентку больше не задерживать. Но когда заглянула в предбанник — тетя еще только раздевается. Под халатом зачем-то и бюстгальтер, и майка с кружевами. Шлепанцы на каблучках и с пушистым помпоном.

Вот блин. Опять проблема. Под душ в таких не встанешь, помпон облысеет. А тряпочные санаторные тапочки — жутко скользкие. Опытные пациенты приносили собственную пластиковую обувь — пусть не гламурную, но устойчивую. Но куколка, конечно, обрядилась в одноразовые.

Лия предупредила:

— Вы только осторожно. Там плитка. И напор воды сильный.

Отмахнулась:

— Справлюсь.

Но едва медсестра включила душ, попросила приподнять стопу — чтобы помассировать водяной струей пятку, — тапочку с ноги сорвало, унесло.

— Совок — он и есть совок, — пригвоздила пациентка. — Все у вас через ж… — Пинком сбросила вторую тапку. Проворчала: — Еще грибок тут подцепишь.

— Могу принести шлепки, — предложила Лия.

— Свои? — ухмыльнулась красавица.

— Нет. Новые.

Несколько раз говорила начмеду: нужно что-то решать со скользкими тапками, но вопрос уже который месяц на рассмотрении. Так что пока за собственные средства купила на городском рынке несколько дешевых, но устойчивых пар — специально для таких склочников.

Куколка отмахнулась:

— Ладно! Давай работай уже. А то до ночи тут у тебя проторчишь.

Прочно угнездилась на кафеле босыми ногами, фигура ядреная — чисто памятник «Колхозница» с ВДНХ, несмотря на все великосветские понты.

Лия сделала напор побольше и сосредоточилась на проблемных зонах дамочки. Когда увлекалась, без разницы, что клиент противный, — все силы прилагала, чтобы максимально разбить целлюлит и обрисовать водяной струей талию.

Куколка послушно, по команде, поднимала и опускала руки, поворачивалась то одним, то другим боком, а когда удвоенный Шарко завершился, снисходительно сказала:

— Считай, что отмазалась.

Но чаевых все равно не дала.

Лия вышла из душевой. Уборщица тетя Люся встретила сочувственным вопросом:

— Как у тебя только терпения хватает на таких?

— Железная воля, — улыбнулась медсестра.

Она давно привыкла носить броню и никому о собственных переживаниях не рассказывать.

— Чего опоздала-то?

— Самокат не заводился.

— Ох, зачем он только нужен тебе! Ездила бы, как все, на маршрутке.

Тетя Люся вечно пыталась загнать Лию под каноны как надо, но медсестра рьяно отстаивала свободу. С какой стати посторонняя тетя (пусть и милая) будет ее жизни учить?

Достала — под укоряющим взглядом уборщицы — энергетический напиток.

— Да что травишь себя! — привычно запричитала та. — Давай коктейль кислородный!

— Сами эту гадость пейте, — Лия с наслаждением глотала бодрящую смесь кофеина, таурина и гуараны. — Спросила: — Какие новости?

— Булочки с корицей сегодня знатные.

Персонал кормили тем, что курортники не доедят, но выпечки, да еще когда вкусная получалась, обычно не оставалось, а у Лии с кондитером Али дружба, так что понятно, к чему разговор.

— Сейчас сгоняю. Выпрошу, — пообещала медсестра.

— И в процедурный по пути загляни, — загадочно улыбнулась тетя Люся.

— Зачем?

— Там такой кадр! Вчера вечером заселился, девочки угорают с него. На бровях уже второй день. Ночную смену пытался шампанским поить. С утра у него капельница, пришел уже «тепленький», спрашивает: «Ничего, что я пьяный?»

— Выгнали? — заинтересовалась Лия.

— Нет. Специально к начмеду ходили, она сказала: мексидол или мельдоний в состоянии алкогольной интоксикации нельзя. А озон — ничего страшного. Так что лежит, капается. И песни поет.

— Да ладно. А народное возмущение?

В процедурке несколько кушеток, и пациенты вечно грызутся — то канал не поделят по телевизору, то кто-то по телефону посмел громко поговорить. А тут пьяный, да еще поет.

— Даже взрослым тетям нравятся красивые хулиганы, — хмыкнула уборщица.

Ладно, посмотрим — хоть что-то новенькое в череде болезненных старичков и дрессированных мужей. Но булочки, безусловно, важнее.

Прибежала на кухню. Повар поманил в закуток, куда видеокамеры не доставали, заулыбался:

— Целых три тебе отложил.

— Дядечка Али, ты такой классный, спасибо тебе огромное! Приходи на Шарко, я сегодня до шести.

Положила источающий ароматы бумажный пакет в рюкзачок — ее ноу-хау. Когда с сумкой по корпусу идешь, сразу подозрительные взгляды. А если у тебе к спине прицеплена небольшая емкость — начальству в глаза не бросалось.

В процедурке обычно медицинским спиртом пахнет, а сегодня прямо с порога запах хорошего коньяка шибанул. Но никакого красавца — на кушетках одни молодящиеся старушки.

— Где?

— В барокамере. Сморило его там, — шепнула процедурная сестра. — Такой хохмач! Нелька с ингаляций прибегала, рассказывала. Она прибор заряжает, а он ей: «Можно ли, пожалуйста, мне дышать не шалфеем, а коноплей?» К тебе тоже придет. Жди.

Лия над пьяным красавцем собиралась чисто поржать. Но остальных сотрудниц санатория (в большинстве своем незамужних) незнакомец заинтриговал чрезвычайно. Тетя Люся (в ее-то пятьдесят и с пьющим сожителем чего мечтать о столичных красавцах?!) в азарте собирала информацию из бухгалтерии и отдела бронирования. Экстравагантному пациенту оказалось 35 лет. Москвич. Не женат. Место работы — «индивидуальный предприниматель». Имя, только подумать, Борей! Тут уж и Лия заинтересовалась, спросила у интернета — оказалось, сын каких-то Астреи и Эоса, божество холодного северного ветра. Живет — один — в двухкомнатном люксе. Процедур набрал самых дорогих. Денег, видно, хренова туча — Юлия Карловна, их суровый начмед, стелется перед ним конкретно, даже когда Андрей Малахов приезжал, и то меньше прыгала.

Лие хотелось, когда между клиентами паузы, спокойно початиться в интернете, но тетя Люся твердо вознамерилась представить товар — молодую медсестру — лицом. Совала пилочку, заставляла привести сломанный ноготь в порядок. Пробник блеска для губ от косметологов принесла.

— Да плевать мне на вашего Борея! — отбивалась девушка.

Но когда вертлявая Милка с барокамеры похвасталась, что пациент ей целую тысячу чаевых презентовал, упрямиться перестала.

И даже заплела, вместо обычного хвоста, косичку «колосок».

После обеда принц, наконец, явился.

Лия из подсобки услышала хорошо поставленный бархатный голос:

— Добрый день, девочки! Возьмете меня шарконуться?

Хмыкнула: надо запомнить словечко, пригодится — ей-то, сотруднице душа Шарко!

Странно только, почему голос знакомым кажется? Выглянула в щелку. Поначалу не узнала. Красавец. Атлет. Лицо породистое. Губы секси. И никакой надменности, свойственной богам. На тетю Люсю (а ей реально до пенсии пара лет!) смотрит ласково — та сразу взбудоражилась, улыбается, суетится: пожалуйста, присядьте, а не хотите ли чаю травяного?

А в глазах, на первый взгляд чужих, что-то неуловимо родное.

Пригляделась внимательнее — и в страхе отступила.

Разве может вернуться тот, кто умер?

Он очень, фатально, разительно, изменился. Но еле заметный шрам на левом виске остался. И улыбка прежняя — одновременно хамская и беззащитная.

Боже мой. Это не может быть Борька. Но это все-таки он.

Ее старший, единокровный, брат. Хотя Лия его много лет назад похоронила.

* * *

Считается, что дети себя с трех лет помнят, но у Лии самая первая картинка гораздо раньше: деревня, двор утопает в снегу, и она — босиком. Пятки обжигает лютым холодом, каждый новый шаг — слезы. Борька тоже здесь, в воспоминании. Защищает ее, кричит:

— Папа! Хватит! Она же маленькая!

Но отец рокочет:

— Всего двадцать шагов. Ничего страшного. Пусть закаляется.

Семья у них была необычная. Мама — тихоня, хозяюшка. Своего мнения нет, отцу в рот смотрит.

А батя — великий реформатор. Из детей пытался вырастить людей нового типа. Закалял, развивал, официальную медицину гнал прочь.

— Хорошо, ты не помнишь, — рассказывал Борька. — Он тебя, совсем мелкую, держал за ноги вниз головой. И ледяной водой окатывал. Знаешь, как ты вопила!

Хотя детям хотелось обычного семейного тепла, а не превращаться в сверхчеловеков.

Лия, когда выросла и завела себе «Живой журнал», однажды опрос среди подписчиков устроила: у кого что из детства в памяти самое яркое? И реально завидно оказалось читать: про любимого попугайчика или как пирогами пахнет.

У них дома — с папочкиными закидонами — ни о чем подобном даже подумать было немыслимо. Коты и прочие твари — разносчики кишечных паразитов. Игрушки могут быть только развивающими. Про пироги тоже только мечтать — начинал отец с вегетарианства, потом перешел в веганы, дальше вовсе стал сыроедом. И вся семья должна была следовать его правилам.

Борька — он на пять лет старше, чем Лия, — против порядков в их доме всегда бунтовал. Хохотал гомерически, когда мама начинала рассказывать, как больно бедной коровке, когда ее убивают. Притаскивал от сердобольных соседей конфеты, булочки, подкармливал младшую сестренку.

Лия вечно меж двух огней. Родители оздоравливают и закаливают. А Борька ей уже в пять лет дал сигареткой затянуться. И пусть замутило нещадно, но от проростков с маслом гхи ее еще больше воротило.

Мама, очень робко, пыталась убедить отца, что растущим организмам мало одной растительной пищи. Предлагала давать хотя бы молоко, яйца — в деревне-то они хорошие, без нитратов. Отец долго ворчал и наконец разрешил — один бутерброд с маслом раз в неделю, по воскресеньям. Но Боря малостью не довольствовался. Уже лет с десяти удирал из дома, от отцовских бесплатных трудовых повинностей, и к соседям нанимался в огороде помогать. Потом приносил Лие честно заработанные хлеб, сало, домашние сыры. А если давали деньгами — покупал в сельпо шипящие на языке конфеты, ядовито-красную колбасу, чипсы, исходящие жиром.

Мама — когда засекала — всегда расстраивалась, но не выдавала. А отец бесился конкретно. Однажды обнаружил их тайник с куличами пасхальными — приложил Борьку в наказание головой о чугунную печку. Ездили потом в травмпункт зашивать, и шрам на виске навсегда остался.

Врач смотрел подозрительно, долго расспрашивал, кто ударил, но Борис упрямо повторял, что свалился сам.

У него с раннего детства — характер и свои понятия. И отец, возможно, психовал потому, что чувствовал: пацан, дохляк, его сильнее. Пусть не телом, но духом.

Папа, в принципе, человек-то не злой. И хорошее в его оздоровительно-воспитательной системе тоже имелось. Обливаться водой ледяной, босиком по снегу ходить — да, жестко, зато простудами Лия с Борькой никогда не болели. Гимнастические упражнения, впоследствии сменившиеся йогой, дали им гибкость, хорошую осанку. И от игр развивающих толк имелся: говорить начали рано, с математикой школьной никаких проблем. Что без прививок — бог тоже миловал, обошлись без туберкулеза или полиомиелита. Но вот вечная трава-растительность на завтрак, обед и ужин — это, конечно, жесть. Лия уже девятнадцать лет как дома не живет, а никак не может булочками-шашлыками наесться. Лишнего веса килограммов восемь набрала, и с каждым годом все прибавляется.

Отец, впрочем, искренне считал: он безусловно, однозначно, навсегда прав.

А мама смотрела ему в рот.

Но Борьку — вечного нарушителя спокойствия — как могла защищала. Хотя ей он неродной.

Родители познакомились в санатории. Мама, восемнадцатилетняя студенточка, восстанавливала здоровье после воспаления легких. Отец лечил нервы — совсем недавно в аварии погибла его супруга. Оставила вдовцом с четырехлетним сыном.

Печаль в его глазах и трогательная забота о ребенке произвели на маму неизгладимое впечатление. Да и лично ее смог удивить. После болезни никак не могла полной грудью вдохнуть, а новый знакомый научил особой дыхательной гимнастике, мигом излечившей недуг. Плюс трогательно заботился, много интересного рассказывал.

Поженились, мама быстро забеременела. Бросила институт, помогала отцу в делах — СССР только что развалился, и батя на его руинах пытался подняться, стать гуру смутного времени, вроде Чумака с Кашпировским.

Боря принял мачеху настороженно, но та изо всех своих робких сил старалась заменить ему родную погибшую маму. И когда в семье родилась общая дочь, не задвинула пасынка на второй план — распределяла между детьми любовь поровну. Боре иногда даже больше доставалось.

Впрочем, он мачеху все равно презирал. Называл (не в глаза, конечно) селедкой снулой. Говорил Лие:

— Вот почему она не взбунтуется? Не скажет: будем есть мясо, и точка! Ее голос, мой — уже два. Твой — ладно, половинка, ты мелкая. Но все равно получается абсолютное большинство.

Но мама лишь просила робко:

— Ребята, не спорьте, пожалуйста, с папой. Он лучше знает, что делать.

Хотя гордиться отцом, как уверял Борис, оснований никаких. Адептов не нажил, Чумака с Кашпировским не потеснил. Вел жалкие группы здоровья, писал для журналов статьи про правильный образ жизни, зарабатывал крохи. Да еще и дома почти все время торчал, воспитывал их обоих — постоянно, до зубной боли.

Впрочем, Лия — уже потом, когда выросла, — оценила еще один плюс отцовской системы. В лихие, непонятные, отчаянные девяностые строгий отцовский регламент и его непоколебимое знание, как надо, давало хотя бы минимальную стабильность.

И все в их жизнях могло сложиться вполне нормально.

До пятнадцати-шестнадцати лет их бы с Борькой держали в узде, а дальше — пойти в училище, съехать в общежитие, ешь что хочешь, и никакой больше гимнастики босиком на снегу.

Но когда Борису было четырнадцать, а Лие девять, в семье случилась беда.

Лето и все каникулы они проводили в деревне, а на время учебы перебирались в столичную квартиру. Лие с Борисом в Москве нравилось куда больше. Никакой тебе трудотерапии в огороде, и достать вредной еды куда больше возможностей.

Отец их от влияния улицы ограждал, требовал, чтоб сразу после школы домой, но Борька с упоением врал про классные часы, концерты и прочие активности — и для себя, и для маленькой Лии. Третьеклассница свободой не злоупотребляла — ходила после школы к подружке: грызли чипсы, смотрели мультики по видео или рекламу без разбору по всем каналам. А Борис постоянно что-то придумывал — вместе с дружками фары машинам протирали на светофорах, на спор из магазинов таскали всякую мелочь, петарды самопалили, стрелки-разборки устраивали со старшеклассниками.

Пару раз попадались, но жалобы, по счастью, попадали к маме, та грустила, плакала, укоряла, но отцу не выдавала никогда.

Приближался новый, 2001-й, год, следующее тысячелетие. Лия скромно ждала от Деда Мороза особенного подарка, Борис готовился к торжеству с размахом. Обзавелся бутылкой шампанского, многозарядным фейерверком и хвастался сестренке:

— Эх, зажжем!

— Как? — удивлялась Лия.

Ее на Новый год приглашала подружка. Мама девочки даже родителям звонила, уговаривала отпустить, но отец сказал строго: «Семейный праздник, из дома ни ногой».

— А я не буду с этими занудами сидеть. Сбегу, — заверял брат.

И не испугался ведь!

Часов в девять вечера выпросил у мамы поручение — сходить за хлебом. Сунул в карман мелочь, пакет, подмигнул Лие — и домой не вернулся.

Отец с каждым часом мрачнел. Мама трепыхалась, хотела звонить в «Скорую», в полицию, но батя играл желваками:

— Не надо. Нагуляется — сам с ним разберусь.

Мобильники на излете тысячелетия имелись только у обеспеченных, пейджеры отец называл происками дьявола. Борькин одноклассник (единственный, кого родители знали) сказал, что в компьютерном клубе вроде как планировался последний баттл тысячелетия и Борис туда собирался.

Отец прежде был уверен, что сын вообще не касается электронных игрушек, поэтому набычился еще больше. Тщетно Лия и мама пытались его развеселить, втянуть в хоровод вокруг елки. А когда пришел Дед Мороз, папа едва взглянул на пушистый свитер, что принес ему волшебник. Зато дочкин подарок (Кен в салатовых шортах и чудесной сетчатой майке) его взбесил. Он обозвал игрушку плохим словом и рвался выкинуть в окно. Мама умоляюще прижимала к груди руки и причитала, что Лия уже второй год пишет в Великий Устюг, просит друга для своей Барби.

Поначалу девочка собиралась сидеть, как большая, минимум до полуночи, но без Борьки тоскливо, и на сердитые лица родителей тоже неинтересно смотреть. Поэтому свободу отвоевывать не стала. Когда папа велел идти спать, схватила Кена и вместе с ним дисциплинированно отправилась в кроватку. Взрывы фейерверков и радостные крики, возвестившие приход нового тысячелетия, слышала в полусне. А утром проснулась от чужих мужских голосов на кухне.

Посмотрела на часы: девять. Странное время для гостей первого января. Схватила нового своего друга Кена, босиком прокралась по коридору, выглянула, пискнула еле слышно: милиционеры. Отец сидит — на щеках красные пятна пылают. А мама плачет горько.

Ее, конечно, сразу прогнали. Но полицейские говорили громко, и Лия даже сквозь стену разобрала: Борька вместе с приятелем пытался обнести богатую соседскую квартиру. И попался.

Она ни секунды не верила, что умный, сильный, добрый, потрясающий брат может оказаться вором. Боря мог хулиганить по мелочи, сырок творожный или булочку в магазине незаметно слопать или под курткой вынести. Но он никогда бы не совершил настоящего зла.

К счастью, милиционеры оказались не зверями и сами предложили парня отмазать. Вернуть украденное, повиниться перед соседями, заплатить компенсацию и дело замять.

Мама чуть ли не впервые повысила голос, крикнула:

— Конечно! Мы согласны!

Но отец усмехнулся:

— Ты полагаешь, я стану жить в одной квартире с преступником?

Лия совсем забыла, что ей нельзя встревать во взрослые разговоры. Вбежала на кухню, завизжала, затопала ногами:

— Папа, папа! Давай Борьку вернем! Пожалуйста!

Но он сурово повторил:

— Если мой сын вор, иметь с ним дел я не буду.

— Не мог Боря, — в отчаянии прошептала мама. — Оговорили его.

Милиционер взглянул с сочувствием. Мягко сказал:

— К сожалению, все против них. Взяли с поличным. Да они уже и признались.

— Значит, Боря просто не успел подумать, — твердо сказала Лия.

— Мальчику всего четырнадцать лет, мы понимаем, — улыбнулся человек в форме, — поэтому и предлагаем ему загладить вину.

И снова мама, непривычно решительно и громко, произнесла:

— Хорошо. Сколько?

Полицейские переглянулись. Один из них достал из внутреннего кармана блокнот, ручку. Но успел написать только единичку — отец взорвался:

— Я не буду давать вам взятку! Мой сын украл — значит, пусть отвечает по закону!

И сколько мама потом ни плакала, ни умоляла — поколебать его упертость не смогла.

Борьку осудили.

Лия не хотела терять брата. Хоть в тюрьме, хоть где — все равно родная кровь. Ее лучший друг. Но на свидания девочку не пускали. На письма Борька не отвечал. А когда в семнадцать лет вышел — поговорили только однажды. Она шла к нему радостная, с подарками, с фруктами. В детской памяти оставался прекрасный, заботливый, благородный принц. Но увидела совсем постороннего. Рот без нескольких передних зубов, причмокивает противно. Смолит сигарету без фильтра. Хлебает (в десять утра!) алкогольный коктейль из железной банки.

Встретил сестру словами:

— Какая ты страшная, Лийка, стала! Вся морда в прыщах.

На рисунки ее даже не взглянул, апельсины равнодушно отшвырнул:

— Ладно. На закусь сойдет. Водку будешь?

— Боря, — прошептала она. — Что с тобой сделали?

Он осклабился:

— Ты чего вообще явилась?

Борька был в майке, и вены — она увидела в ужасе — все исколоты.

Двенадцатилетняя девочка прошептала:

— Спасти тебя хочу!

Но брат заржал:

— Малявка! Нужна ты мне!

Выпихнул из комнаты и захлопнул перед ее носом дверь.

Сестра еще несколько раз ходила — ждала у общежития, где Борис поселился, караулила у стройки, куда он устроился на работу. Он продолжал ее гнать — грубо, с матом. А через несколько месяцев снова сел, на этот раз за грабеж — как раз исполнилось восемнадцать, поэтому влепили по полной.

Лия снова писала ему. Борис по-прежнему не отвечал. И сестра отступилась. Постаралась его тоже вычеркнуть из сердца. Как научилась вычеркивать все саднящее, неприятное, болезненное.

* * *

Поговорить решили без посторонних ушей.

Борей отменил все процедуры после шести и предупредил, что не придет на ужин. Лия в начале седьмого встретилась с ним у проходной.

Самокат остался на велопарковке. Санаторий в самом центре, навстречу пациенты после вечернего водопоя бредут, здороваются с медсестрой, сверлят любопытными взглядами. Борис усмехнулся:

— Нас принимают за пару.

— Какое это имеет значение!

Никак ей не верилось, что брат вернулся, да еще в образе прекрасного принца. Лия медик и знала: те, кто колется, почти никогда не выбираются из болота. Да и какие шансы, если в восемнадцать лет у тебя уже второй срок, да еще на строгом режиме? Но Борис совсем не выглядел уголовником. Цвет лица прекрасный. Ногти отполированы, ботинки с логотипом, где мужик на лошади (старшее поколение объяснило — бренд дорогой). Галантный, клевый, и голос ему будто специально ставили, как артисту.

— Ты почему имя поменял? — потребовала ответа Лия.

— Да просто прикалываюсь, — усмехнулся он. — Борисов много, а Борей — один.

Едва выбрались из курортной толпы, сестра жадно спросила:

— Как ты сумел?

Отец бы мигом пригвоздил, что не умеет формулировать. Но единокровный брат понял:

— Ты считала, я давно спился? Скололся? Сдох под забором?

— Ну… или каким-нибудь вором в законе стал.

— Может, я он и есть, — усмехнулся Борей.

— Врешь. Я бандитов с ходу вычисляю.

— Ты еще и психолог, «солнышко»? — ее прозвище он произнес с насмешкой. — Но ладно, угадала. С криминалом дел не имею.

— Говорят, оттуда не вырваться.

— Можешь смеяться, но на меня просветление снизошло. В двадцать лет. Я тогда второй срок мотал, от ломок мучился, от бессмысленности жизни. И решил покончить со всем. Но прежде чем вешаться, захотел посмотреть, как на зоне хоронят. И увидел, как. В ящике из гнилых досок. Без отпевания, без прощаний. Вместо имени на могиле табличка с номером. Ни человека, ни памяти о нем. Такая вдруг злость разобрала. Что ж я за идиот — по течению плыть? Тем более не сам путь выбирал — отец в болото столкнул. Ну и решил, ему назло, выползать. В честную, — он подмигнул, — жизнь.

— Честные в двухкомнатных люксах редко живут, — парировала она.

— Да уж, санаторий у тебя дорогой. Пришлось кредит брать. Один миллион наличными в день обращения.

— С ума сошел?

— Люблю в глаза пыль пускать.

Лия сама слегка запуталась в кредитах, но как можно последнее на номер люкс тратить, когда у них и «стандарты» вполне приличные?

Спросила:

— А чем вообще занимаешься? Бизнес?

— Ну, типа. Проги пишу. Приложения делаю. Скажи лучше, как ты, сестренка? Всем улыбаешься, помогаешь. Это я выяснил. А тоску как снимаешь? Коньячок в одиночку? Селфхарм? Или, может, с руферами гуляешь? У вас тут заброшек много.

Да. Сколько лет прошло, а Борька ее по-прежнему насквозь видит.

Хихикнула:

— Да, ты прав. Солнышком я для самозащиты стала.

— «Плачет ночами та, кто идет по жизни смеясь», — подхватил он.

— Песню слышала. Но это не про меня. Когда совсем хреново, я не плачу, а скупаю всякую дрянь.

— Дурь?

— Ты все о своем. Нет. Именно что бесполезную дрянь. В интернет-магазинах. Ночью лежу, лежу, уснуть не могу. И начинаю время убивать. Вроде просто посмотреть захожу. Но сравню, отзывы почитаю. И обязательно что-то себе куплю. Сегодня вот должны шапочку с шарфом привезти. Ножеточку. И настойку восковой моли.

— О боже. Моль-то тебе зачем?

— Народ хвалит: для иммунитета хорошо. В сезон простуд.

— Да, Лийка. Мы с тобой, похоже, два моральных урода, — лицо закаменело, взгляд стал злым.

Она не считала себя ущербной. Но вытравить из памяти, как поступил с ними обоими отец, нелегко, тут Борей прав.

Впрочем, и брат хорош. Мог бы, раз начал выгребать, сестренку прихватить с собой. Или хоть весточку о себе подать.

— Ты почему не отвечал мне? Я тебе столько писем отправила.

— Из тюрьмы не хотел. А когда вышел, тем более.

— Почему?

— Не люблю выглядеть жалким. Ждал, пока смогу на коне явиться. Как сейчас.

— Ты дурак. Мне было так тяжело одной.

Борька (какой он там Борей) с ненавистью сказал:

— Скажи папуле спасибо. Всю жизнь нам обоим сломал.

В носу защипало. Прошептала:

— Ну вот зачем? Зачем ты напоминаешь? Я так старалась: вычеркнуть. Забыть.

— Скажи еще, что простила его.

— Как я могу? После того, что он сделал с тобой?!

— Ну, он и с тобой тоже не очень по-родственному поступил.

Лия поморщилась. Спасибо, конечно, что не колония для малолетних, но пять лет в школе-интернате, куда отправил ее отец, оказались далеко не сахаром.

— Ты с ним общаешься? — спросил он мимоходом.

— Нет.

— А он на связь не пытался выйти?

— Пытался. Когда я уже здесь жила. Я симку поменяла и все профили в соцсетях удалила. Отстал.

— Ты хочешь его окончательно раздавить?

— Я вычеркнула его из жизни. Разве этого мало?

— Полагаю, что папа наш заслужил много большего. Я ведь глаз с него не свожу.

— Зачем?

— Жду, когда представится возможность. Отплатить добром за добро. Он по-прежнему эзотерик, энергопрактик. Последовательницы имеются. Немного. Человек сто. И сейчас, — Борей остановился, развернул ее лицом к себе, — наш прекрасный родитель здесь.

— Где? — побледнела Лия.

— Тут. В Целебноводске.

— Меня приехал искать?

— Зачем ты ему нужна? Нет. Папочка наш отдыхает по социальной путевке в санатории «Мечта». Но цель у него не просто оздоровиться. На своем сайте широко огласил: планирует одиночное восхождение к водопаду Каракая-Су. Знаешь такой?

— Ну да. Там какие-то меридианы сходятся. Сгустки энергии. Йоги ездят. И всякие прочие сумасшедшие.

— Вот и папуля: с высшей сущностью хочет встретиться. Сейчас ноябрь, в горах давно снег лежит. Как думаешь, много будет народу у Каракая-Су глубокой ночью?

— Скорее всего, никого.

— Я тоже так думаю. Этим и воспользуемся.

— Что ты хочешь с ним сделать? — спросила Лия в ужасе.

Брат расхохотался:

— Не делай круглые глаза. Убивать его я не собираюсь. Не дурак: новый срок из-за этой гниды хватать. Просто явиться к нему — когда будет ночью один, перед лицом вечности. Напомнить о всем добре, что сотворил. Напугать как следует. Ты со мной?

В детстве Лия принимала идеи старшего брата безоговорочно. Но сейчас сказала твердо:

— Мне надо подумать.

Давить он не стал:

— Думай. Папуля планирует свою экспедицию на субботу, когда не будет процедур. Сегодня четверг. У меня есть время посмотреть город. Покажешь?

Лия вздохнула с облегчением.

— Смотреть тут особо нечего. Питьевые галереи девятнадцатого века, странно, что до сих пор не рухнули. Грязелечебница старинная, цари ездили. Десяток санаториев. Культ писателя. Довольно скучного, на мой взгляд.

— Я хотел съездить на место его дуэли.

— Ничего особенного. Просто парк и памятник. Но экскурсоводы местные всячески нагнетают. Мой сосед, — она хихикнула, — например, утверждает, что официальная версия, будто Лермонтов обидчика мартышкой назвал, для школьников придумана. Хотя в реале писатель по поводу половых возможностей Мартынова высказался. В присутствии его девушки.

— А в Целебноводске Лермонтов бывал?

— Нет. Но на экскурсии по городу тебе обязательно покажут скамейку, где он целовался с какой-то там княжной.

— Мэри.

— Наверно.

— Ладно. По поводу культуры я понял. Как у вас с ресторанами?

— Из приличного только кавказская кухня. Но у тебя ведь больной желудок, — улыбнулась Лия, — а там все острое.

— Нормальный у меня желудок и путевка просто оздоровительная. Так что веди. В лучший шалман, куда все местные ходят.

— Туда не могу никак. Я здесь живу и практически кавказская девушка. Один раз появилась с мужчиной — все. Ты уедешь — мне потом проходу не дадут.

— Хорошо. Тогда поехали в Кисловодск.

И немедленно вызвал такси — естественно, класса люкс.

* * *

Не умей Лия отключаться от тяжких мыслей — давно бы сошла с ума, еще в интернате. Но как привыкла на лицо улыбку навешивать, так научилась и мозг переключать.

Когда вышла из такси (чтоб не радовать любопытных соседок, в паре кварталов от дома), еще на улице кинулась смотреть мессенджеры. И обнаружила видео с незнакомого номера.

Пятьдесят секунд ее сегодняшнего утреннего подвига.

Вроде бы по факту ничего особенного: спрыгнула в фонтан, вытащила котенка. Но ракурсы видеооператор выбрал шикардосные. Музыку наложил зачетную. И смонтировал отлично.

Какая там «сторис»! Такое — без вариантов — надо в «Тик-ток» выкладывать. Тем более давно мечтала там засветиться.

Прибежала домой и немедленно занялась: регистрировала аккаунт, заливала видео.

Народу зашло сразу!..

Пока заваривала чай — уже тысяча просмотров. Сбегала в душ — еще плюс пять к. В Ватсап шлепнулось письмо от ее утреннего знакомца:

— К утру будет минимум сто тысяч. А то и двести. Меня, кстати, Юра зовут.

Отправила в ответ смайлик. И начала шарить в интернете: сколько «Тик-ток» платит? Пять долларов за миллион просмотров. Не впечатляет. Но если хотя бы десять тысяч человек подпишутся, уже можно контракт на рекламу получить.

Лия без социальных сетей себя не мыслила. Но выкладывать фото завтраков или селфи с памятником Лермонтову не круто. Совсем другое дело — подвиг с котейкой, да еще правильно снятый.

А просмотров-то уже — двадцать тысяч! И лайков огромная куча.

Смайлика за такое мало. Отправила большие спасибки и даже губки-поцелуйчик, имя занесла в адресную книгу. На часы старалась не смотреть.

Время — давно за полночь. А ей завтра на работу к восьми.

Заставила себя лечь в постель, закрыла глаза. Но каждые минут десять не удерживалась, проверяла, сколько просмотров.

И только в два провалилась в тяжелый сон.

А в шесть утра телефонный звонок. Юра. Трусливый мужчина и талантливый режиссер. Хохочет:

— По деревьям лазить умеешь?

Спросонья совсем ничего не поняла, спросила хрипло:

— О чем ты?!

— Я в парке. Твой кот сумасшедший на дуб залез. На самой вершине сидит. Тот же самый. Так что прилетай. Будем опять спасать.

* * *

Федор Олегович деньги считать умел — что остается, если вынужден выживать на пенсию? Но хотя продуктами отоваривался в будни до часу дня, чтоб со скидкой, и в санаторий поехал по бесплатной путевке, на дорогое сердцу средства выделял.

Экспедицию к водопаду Каракая-Су он задумал давно и планировал тщательно. В Минеральные Воды быстрей и дешевле добраться на самолете, но мужчина приехал на поезде. Привез без переплаты за багаж палатку, спальник, термобелье, теплую одежду и даже керосинку, чтоб иметь возможность согреваться холодной ночью горячим чаем.

Заранее, еще из Москвы, начал вести переписку с местными экскурсоводами. Поездки в горы обычно заканчивались в октябре — с ноября погода становилась непредсказуемой. Но отдельные смельчаки рисковали. Кто вот только согласится — построить маршрут под его потребности, днем отвезти, а на следующее утро забрать?

Поначалу Федора Олеговича уверяли: самому никак не получится. Лютый холод, волки, рыси, одного вас не оставим, ибо несем ответственность.

Пришлось скрепя сердце намекнуть, что готов на повышенный тариф. И проводник нашелся — восемнадцатилетний парень предложил доставить на отцовском «уазике». Федор Олегович сильно подозревал, что водительского удостоверения юноша не имеет и отец, владелец машины, про экспедицию ведать не будет. Но когда за ВИП-тур тридцать тысяч драли, а мальчишка за пять согласился, сложно отказаться от выгодного предложения.

Прогноз погоды не благоприятствовал — обещали сильную облачность, возможен дождь и снег. Пацан начал трепыхаться: колеса лысые, дорога обледенеет, не проедем.

Пришлось сделать широкий жест: поднять ставку до семи тысяч рублей.

И в субботу, ранним утром, когда холодное светило только выглядывало застенчиво из-за гор, к санаторию «Мечта» с громким рыком подлетел его личный транспорт.

Федор Олегович с неудовольствием отметил, что машина грязная, без глушителя, стекло лобовое треснуто. И пацан — зеленый совсем, нечесаный, сопли утирает рукавом.

«Как бы в пропасть с ним не улететь», — мелькнула опасливая мысль.

Но сдаваться (тем более когда об экспедиции на его сайте официально объявлено) Федор Олегович не привык.

Погрузил палатку и рюкзак в багажник, сел в машину, строго спросил:

— Где у вас ремень безопасности?

— Нету, — заржал мальчишка. — Это ж «уазик», какая тут безопасность?

Федору Олеговичу стало совсем тревожно. Предвкушал скользкую дорогу, неуправляемое боковое скольжение. Но даже подумать не мог, что опасность надвигается совсем с другой стороны.

Ни он, ни его юный водитель не обратили внимания, что от самой «Мечты» вслед за ними движется огромный, вызывающе лакированный «Ранглер».

* * *

Система проката автомобилей в Целебноводске представлена в основном «Ладами», но Борька оказался упрямым и джип все-таки разыскал. Строгое предупреждение — «за пределы Ставропольского края не выезжать» — его не смутило:

— У вас не Москва, камер мало.

Лия в Кабардино-Балкарии бывала и боялась, что брат просто не представляет, насколько тамошние дороги отличаются от образцово-показательных столичных трасс. Сосед-экскурсовод Левушка любил показывать видео — как выводит свое авто из заноса на заснеженных горных тропах. Но Борей отмахивался:

— Джип на зимней резине где угодно пройдет. А вот папуля на своем «уазике» запросто может в обрыв улететь.

Впрочем, хоть водитель и юнец, а плелся, словно старый дедушка. Тащиться вслед за ним на черепашьей скорости даже Лие казалось тоскливо, а уж взрывной Борька только глаза закатывал, причитал:

— Хуже автобуса похоронного!

Миновали Кисловодск, въехали в Кабардино-Балкарию. Ям на дороге прибавилось, но машины с местными номерами лихо их обгоняли. Каждый водитель своим долгом считал миновать на максимальной скорости, обрызгать грязью и снисходительно при этом улыбнуться.

— За сопляка меня считают, — страдал Борей.

— Тебе не все равно? — удивлялась Лия.

— Стыдно на хорошей машине еле тащиться.

Да, выделываться у брата в крови — не стал бы иначе кредит брать на то, чтобы жить обязательно в люксе.

Но волочиться за «уазиком», нет спору, и скучно, и подозрительно. Поэтому Лия предложила:

— Мы ведь знаем, куда конкретно они едут. Можем их обогнать и посмотреть пока скалы Аватара. Хочешь?

— Это что такое?

— Ну… просто скалы. Похожие на те, что в фильме. И если там в пропасть орать, эхо сумасшедшее будет.

— Давай!

— Тогда тормози вот здесь, у кафешки.

Насколько Лия помнила, то был последний оазис цивилизации перед дикой красотой гор. Борька с интересом изучил дощечку меню, что стояла перед входом, оживился:

— Кутабы. Кофе на песке. Зайдем?

— Там очень бдительная хозяйка. Запомнит нас надолго. Неразумно афишировать нашу экспедицию.

— Да, ты права.

Обошли кафе, прогулялись по тропинке — завершилась она у опасного провала.

Борька выхватил телефон:

— Ух, красотища. Скалы складчатые! Правда, как в кино. Становись, сниму!

— Меня-то зачем? Я местная.

— У тебя улыбка — как солнце здесь. Это надо запечатлеть.

Рассмеялась:

— Ну, если так, то давай. Приятно быть любимицей режиссеров.

— У тебя их много?

— Ну… ты второй.

— А кто первый?

Как не похвастаться! И время есть поболтать.

— Некто Юрик. Он меня для «Тик-тока» снимает. Я, кстати, там звезда. За два дня — почти миллион просмотров.

— Да ладно! Покажи!

— Только не смейся.

И показала брату целых три ролика. Котенок в фонтане. Он же — на дереве.

И последний Юрин шедевр — его сделали вчера.

С темой сюжета вышел спор. Ютьюбер считал: раз народ зацепило, надо продолжать кошачью тему. Изловить того же (ну, или похожего) усатого-полосатого бедолагу, закинуть его, к примеру, на крышу заброшки. И в очередной раз выручить из беды. Но Лия воспротивилась:

— Я, конечно, не специалист, но, по-моему, с котиками перебор. И нехорошо специально животное мучить.

— У кошаков девять жизней. Зато ми-ми-ми — беспроигрышное.

— Давай лучше кого-то по-настоящему спасем.

— Есть варианты?

— Ну… я недавно в Минеральные Воды ездила. И услышала: во дворе частного дома скулит собака, очень жалобно. Забор не глухой, видно отлично: совсем щенок, еще лапы разъезжаются. А хозяин его на цепь посадил. Малыш плачет, мамку зовет.

— И что ты предлагаешь?

— Перелезу через забор и заберу его.

— А хозяин подстрелит.

— Увернусь.

— И куда дальше того щенка?

— Себе возьму.

— «Угон быка из Куальнге»[1].

— Чего?

— Не бери в голову. Я к тому, что эпичная ты девушка.

— Но разве не свинство: малыша беспомощного на цепь сажать?

— Как иначе вырастить его сильным и злым?

Лия вспомнила про отца с жесткой системой воспитания, усмехнулась:

— Этот метод не всегда работает. Ну что? Поедем?

— Если поймают, спасать тебя не буду.

— Да я уже поняла — ты не по этой части.

Не обиделся:

— Каждому свое. Кому-то драться. Кому-то творцом быть.

Лия за исход авантюры тревожилась. Кавказ — это вам не мягкотелая средняя полоса, где обматерят или в крайнем случае солью пальнут — тут могут и прирезать.

Но обошлось — хозяина дома не оказалось. Лия без помех преодолела невысокий забор. Арматурные ножницы не понадобились — цепь к ошейнику крепилась за карабин. Щенок — в отличие от неблагодарного котенка — к Лие прижался, благодарно заскулили. Юрик заорал:

— Стой смирно! Крупный план снимаю!

Из соседнего дома выглянула старуха:

— Вы что творите?!

Лия щенка под куртку, прочь от конуры, перемахнула через забор — и бежать, блогер за ней.

Бабка попробовала броситься в погоню, но быстро отстала.

А ролик получился — просто загляденье.

— Мне уже и первый рекламный контракт предложили, — похвасталась Лия. — Собачий корм продвигать.

Борис сказал, почти с завистью:

— Интересная у тебя жизнь.

— Не жалуюсь. Хозяйка квартирная, правда, хотела меня выгнать вместе со щенком. Но я ее уболтала. Так что теперь у меня новый друг. Поршем назвала.

Борей заржал:

— Почему Порш?

— Люблю скорость.

Брат показал на лошадь, что паслась неподалеку со спутанными ногами:

— Собачек с кошками на твоем канале уже перебор. Спасешь, может, ее? А я сниму.

— С конем в дом точно не пустят, — развеселилась Лия. — Ладно, давай есть уже.

Удивительно легко ей с Борькой. Прямо жаль, что брат, а не потенциальный сердечный друг.

Устроились над пропастью, на большом мшистом камне. Лия достала скромную вареную колбасу. Борею в санатории собрали целый экскурсионный мешок — там и салями, и помидорчики, и булочки ее любимые. Выпили кофе из термоса. Полюбовались складками-скалами, покричали в пропасть, послушали, как отзывается эхо. Когда шли обратно, Борей со смехом предположил:

— «Уазик», наверно, успел от нас оторваться — километров на пять.

— Поймаем. На Каракая-Су дорога одна.

Лию горный воздух опьянил — пустилась вскачь. Борей притворялся, что хочет поймать, она хохотала, уворачивалась. Как не хватало ей все эти годы надежного, близкого человека рядом!

На парковку вышли запыхавшиеся, счастливые, румяные. А у кафе — вот злосчастье! — с папироской стоит сосед Левушка. Ну, конечно. Суббота. День экскурсий. Можно было ожидать.

— Блин, — прошептала Лия, — уходим!

Но тот орлиным взором кавказским углядел, загрохотал:

— Так-так! С кем это мы тут?!

Она мигом стерла улыбку с лица. Сухо сказала:

— Привет.

Лева взглянул неласково. Ледяным тоном попросил:

— Познакомь меня со своим молодым человеком.

— Борис. Лева, — представила она.

Экскурсовод испепелить готов, брат улыбается:

— Кто сей горец с большим кинжалом[2]?

Лия не сильна в классике, но эту цитату знала. Эх, не с тем человеком Борька острит. Левушка туристов по лермонтовским местам возит и Михаила Юрьевича горячо осуждает. Лию убеждал, что классик сам в своей гибели виноват — нечего было Мартынова доводить.

— Я тебе щас дам горца, — побагровел сосед. — А ну отошел от девушки моей!

— Это твой парень? — с сомнением спросил Борей.

— Нет, конечно. Просто сосед.

— Ну и сам иди тогда лесом, — посоветовал брат.

Лия примирительно сказала:

— Лева, что ты, правда? Я тебе никогда повода не давала.

— Так понятно, почему не давала! — отозвался запальчиво. — Искала себе джип подороже!

Она старалась не хамить местным, но тут даже ангельского терпения не хватит. Выпалила:

— Захлопнись, дебил.

И поспешила к «Ранглеру».

Сосед зловеще выкрикнул вслед:

— Ладно-ладно! Попомню тебе.

Борей притормозил, развернулся к нему:

— Что ты сказал?

— Боря, все, хватит, — взмолилась Лия.

В машине сказала брату:

— Не бери в голову. Этот Левушка несчастный какой-то. Вроде профессия располагает — экскурсовод, на своем джипе, постоянно туристок-красоток фотографирует, в Инстаграм свой выкладывает. А жениться никак не может. Пару раз какие-то девчонки оседали у него, но быстро сбегали.

— Не обидит он тебя? — спросил с тревогой брат.

— Пусть попробует, — фыркнула Лия.

— Не понимаю, как ты вообще выживаешь в местном колорите? В кафе не сходи, перед соседом оправдывайся. Поехали со мной в Москву! Найдем тебе там дело.

— Да ну. Пациенты-москвичи — самые несчастные. Напряженные, вспыльчивые. Недельку отдохнут — хоть на людей становятся похожи.

— Зато в столице динамика. А у вас тут болото.

— Если стану крутой тиктокершей, тогда подамся, конечно, к вам. Поближе к светским тусовкам.

Дорога медленно, но неуклонно поднималась все выше в горы. Лия предупредила:

— Сейчас будет теневая сторона. Там наверняка снег.

Боялась, что Борей красоваться начнет, но тот сразу сбросил скорость, сосредоточился на дороге. Когда снова выехали на сухой асфальт, спросил:

— А этот водопад — совсем дикое место?

— Ну… айран продают, сыр домашний. Курортный сбор берут — с выдачей чека. Но если ты про отели с ресторанами, то ничего такого.

— И туристы все точно разъезжаются до темноты?

— Обычные да. Йоги и разные прочие тоже только летом ночуют. Зимой опасно. Холод адский, ветер может подняться, лавина сойти. Так что наш папаша герой.

— Посмотрим… какой он герой, — лицо Бориса заледенело.

Девушка внимательно посмотрела на брата.

Официальная версия гласила: они явятся к бате, когда тот не ждет. Используют эффект неожиданности. Слегка испугают.

Но сейчас Лия начала подозревать: у Борея на уме, похоже, нечто иное, чем просто высказать детские обиды.

Спросила со страхом:

— Борька. Что ты задумал?

Суровая складка меж бровей мгновенно разгладилась:

— Лиечка, ну я же тебе сказал. Просто милая семейная встреча.

«Зачем я вообще согласилась с ним ехать?»

Но Борьку обратно не развернешь. И из дела выходить тоже поздно. Тем более самой до цивилизации все равно не добраться. Только если у Левушки милости просить.

* * *

Двадцать два года назад

В среде обывателей считается: тюрьма — ад, и коли там оказался, жизнь закончилась — унизят, «опустят», низведут до уровня животного.

Борька тоже ждал: голода, издевательств, жестоких «прописок». А оказалось — ничего, нормально. Койка собственная имелась, и белье, и душ, и кормили — ха-ха! — даже иногда мясом, повкуснее, чем домашнее сыроедение.

В тюремном регламенте он не разбирался, но интуитивно повел себя правильно. Не юлил, не гоношился. С тертыми калачами разговаривал уважительно. Себя не выгораживал. Статья тоже не позорная. Хотя сам поверить не мог, что попался — за такое.

Красть — в масштабах, чтобы срок получить, — Борис не дурак. Когда по мелочи в магазинах подворовывал, прекрасно знал, куда можно соваться, а куда лучше не надо. В дорогих супермаркетах управляющие жалостливые, иногда даже делают вид, что не заметили. В магазинах попроще выносили мозг, могли и по шее дать. А к «Ашану» даже близко нельзя подходить — там за любую ерунду десять тысяч отступных требуют или сразу в полицию.

Тридцать первого декабря двухтысячного года воровать он не собирался. И в чужую квартиру попал случайно.

Все из-за соседей. С ними Борька враждовал с малолетства. Те жили в квартире этажом ниже и вечно бегали к родителям жаловаться: дети топочут. Дети кричат. Окурки на их балкон швыряют — и бесполезно объяснять, что сверху еще три этажа. Хотя сам сосед, как и супруга его, — те еще перцы. Он бухал, жена пьяного в квартиру не пускала. Тот вытрезвлялся во дворе. Участковый считал его мирным, не тревожил. Сосед и правда не буянил. Но, когда под газом, доставал всех конкретно — особенно подростков любил жизни учить.

А супруга его в другом отличалась. Она хронически не умела парковаться. Когда в очередной раз цепляла заборчик или бордюр, народ не возражал. Но и вход в подъезд могла загородить, и машину чужую зацепить (честно признаться и заплатить за ремонт не предлагала, а видеокамер повсюду тогда еще не было). Борьке после доноса соседей пару раз изрядно влетало от отца, поэтому враждовал с упоением. И дохлую кошку под дверь приносил, и протухший квас в почтовый ящик выливал.

Однажды теплым осенним вечером пьяный сосед сладко спал на лавочке у подъезда. Борька с приятелем проходили мимо, увидели — на скамейке валяются ключи, вылетели, видно, из кармана. И пацаны не удержались: ключи забрали, а в карман от души навалили красной слизи из магазина приколов.

Когда мужик протрезвел, в очередной раз явился с претензией: будто бы видел — именно Борька ему одежду испортил. Подростку традиционно влетело от папаши. Но про ключи ничего сказано не было, и те так и остались валяться в ящике Борькиного школьного стола.

Однажды его приятель — с кем вместе лили слизь — спросил:

— Как думаешь, сменил этот перец замок?

— Наверно. Что ж он — дурак?

— А давай проверим.

Убедились, что никого дома нет, попробовали и обалдели — ключи подошли.

— Надо вернуть, — запоздало раскаялся Борька.

— Зачем? — удивился приятель.

— Ну а нам они на фига?

— Да хотя бы… Новый год скоро. А этот хрен уже всему двору растрезвонил: они в Таиланд едут. Под пальмой будут встречать. Сечешь?

— Нет.

— Мы ж собирались в парке бухать. А там холод, сыро. Менты могут докопаться. А тут, прикинь! Отпросимся гулять. Зайдем. Да и отметим культурно. В тепле.

Борис авантюры обожал, но эта по сердцу не пришлась. Звучало вроде безобидно — просто вроде как зайти и встретить праздник в чужой квартире. Но если кто увидит? Донесет? Отношения и без того накалены. А за вторжение вредные люди обязательно отомстят. Придумают: вещи из дома пропали. И будешь отвечать за то, что не делал.

— А если у него на охране квартира? — с надеждой спросил Борис.

— Если на охране, перед дверью должна мигать красная лампочка. А там ее нет, — уверенно сказал его более старший приятель.

Дружок учился в десятом классе, тоже любил пошкодить, в магазине то-другое стащить, но при этом учился неплохо, мечтал поступить на химический факультет. Объяснял: «Специальность перспективная. Хоть наркоту бодяжить буду, хоть в фармбизнес пойду».

Борька всегда уважал целеустремленных, да и интересно: друг показывал, как делать самопальные петарды, бодрящий чай готовил — сразу глаза на лоб и энергии через край. Поэтому на приключение все-таки согласился, и в девять вечера — до нового тысячелетия оставалось три часа — встретились в подъезде. Прошли на соседский этаж. Квартира расположена удачно — в дальнем углу. Дверь рядом деревянная, без глазка, а больше ниоткуда не просматривается.

Борька дергался, озирался. Друг вполголоса хихикнул:

— Не ссы!

Уверенно (будущий химик!) натянул латексные перчатки и вставил в замок ключ.

Проскользнули в квартиру. Приятель строил из себя опытного: свет включить не позволил, сначала шторы задернул.

Борис, хотя знал точно: соседи не появятся, все равно тревожился. А друг, наоборот, ликовал:

— Ты посмотри! Как будто нас ждал, стол накрыт!

В гостиной и правда — бутылка хорошего коньяку выставлена, бокалы. Крекеры. Сухофрукты.

— Празднуем? — приятель потянулся наливать.

— Подожди, — остановил Борька. — Помнишь, в новостях показывали? У мужика постоянно дачу грабили, и он на столе водку оставил? С крысиным ядом?

— А ты осторожный, — похвалил друг.

Отвернул у бутылки крышку горлышка, понюхал, пробормотал:

— Херасе. Миндалем пахнет. Понюхай.

— Да. Орешками, — согласился Борис.

— Вот гад! — приятель от возмущения аж осип. — Цианид где-то раскопал! Мы б щас за минуты сдохли!

— Он, видно, догадался, что это мы ключи сперли. И специально ждал нас. С гостинцами, — предположил Борька.

— Что будем делать? — щеки друга вспыхнули румянцем.

— Если бы мы померли, его в тюрьму. На шесть лет. Как того мужика с водкой, — блеснул познаниями Борис. И робко добавил: — Но пока только нас могут в тюрьму. Пошли, а? Не хочу здесь больше оставаться.

— А Новый год?

— Шампанское же приготовили. Давай в парке и выпьем. Как собирались.

— Ладно, — неохотно согласился друг. — Щас. Подожди. Хоть нагажу в квартире его.

Отправился в туалет. Борька нервно ходил по комнате, разглядывал безвкусный и давно устаревший хрусталь в горке. Лучше б обставил сосед квартиру нормально, чем деньги на Таиланд тратить.

Вышли. Заперли дверь. Отправились в парк. Борька хотел по пути выкинуть ключи в мусорку, но почему-то этого не сделал.

Бутылка шампанского хранилась в дупле трухлявого дерева. Достали, откупорили, отпраздновали. Без друзей и девчонок показалось скучновато — но больше никого на самостоятельное празднование родители не отпустили, а бежать никто не решился.

Когда возвращались обратно, рядом притормозила милицейская машина. Борис испугался: будут, что ли, на алкоголь проверять? Но по поводу запаха спиртного ни слова. Отвезли в отделение и там огорошили: кража. Есть свидетели. Предъявите личные вещи.

Ох как он пожалел, что не выбросил ключи! Но все-таки надеялся: отделаться хулиганством, незаконным проникновением в чужую квартиру. Про отравленный коньяк собирался рассказывать.

А из кармана у друга извлекли изрядную пачку долларов.

— Зачем ты их взял? — ахнул Борис.

— В смысле, зачем? — буркнул друг. — Вместе брали, вместе тратить собирались.

— Ты охренел? — его затопила ярость, бросился на приятеля.

Милиционеры растащили.

Так и получилось: только пару часов в новом тысячелетии успел на свободе побыть. И оказался за решеткой.

* * *

В камере их было четверо, все постарше, и остальные пацаны на Борькиного друга очень удивлялись:

— На фига он тебя-то сдал? За сговор больше дают.

Сам Борис, когда общался со следователями, все рассказывал честно: что враждовали с соседом давно и когда в его квартиру пришли, собирались просто выпить-похулиганить. В голову прийти не могло, что друг деньги возьмет:

— Он вроде в туалет только ходил.

Следователи разговаривали почти дружелюбно. День примерно на третий дали понять: преступление не тяжкое, с потерпевшим можно примириться, возместить моральный ущерб и дело отправить в архив. Но, ясное дело, не бесплатно.

На отца Борьке плевать, а перед матерью дико было стыдно. И понимал, конечно, что деньги — из беды его вытаскивать — ей придется доставать, папаня ни копейки не даст.

Когда пришла к нему на свидание, плакал, клялся:

— Мам! На работу пойду! Все тебе возмещу!

А она смотрела жалостливо, вздыхала:

— Какой ты у меня еще дурачок маленький…

После Рождества следователь сказал:

— Все на мази. В понедельник домой пойдешь.

Хохотнул, добавил:

— Знатные у тебя получились каникулы.

Но Борька особо не печалился, что праздники за решеткой провел. Люди вокруг оказались очень даже неплохие, опыт интересный. Даже кое с кем подружился. Собирался на зоне новых знакомых поддерживать — если говорить правильно, то «подогревать».

Но в понедельник его не отпустили. Как не выпустили и во вторник. А в среду следователь вызвал и велел мужаться:

— Беда у тебя в семье. Мама умерла.

* * *

У Лии в воспоминаниях эти десять дней зимних каникул — самые страшные в жизни. Мама постоянно плакала. Отец ходил с видом независимым, непреклонным. Несколько раз девочка подслушивала, как мама просила его найти деньги. Десять тысяч долларов. Ее одноклассница хвасталась, что у них только машина стоит пятьдесят.

Но отец отвечал одно:

— Никогда и ни за что.

Тогда мама начала уходить из дома. Возвращалась, приносила какие-то распечатанные листы.

— Что это? — спрашивала девочка.

— Кредит пытаюсь взять. Но мне не дают. Никогда на работала. А квартиру заложить нельзя — потому что дети прописаны.

— Давай я попрошу эти десять тысяч! У кого-нибудь из друзей!

— Кто ж тебе даст, — безнадежно вздыхала мама.

Но Лия попробовала — поговорить с родителями своей лучшей подружки. Получила вместо денег строгий наказ: в гости больше не приходить. Никогда.

Десятого января мама с утра снова ходила в банк и вернулась грустная. Но потом прилегла отдохнуть, а когда вышла из спальни, Лия заметила: у мамочки лицо свеженькое, глаза подрисованы, губы накрашены. Хотя прежде никогда, даже на Новый год, косметикой не пользовалась. Еще и вместо обычных брюк бесформенных надела платье — свое единственное.

— Ты куда? — потребовала дочь.

— На собеседование. — Торопливо отозвалась. — Хочу на работу попробовать устроиться.

Лия хотела спросить маму, где она может работать, если закончила только один курс института, и зачем для собеседования макияж. Но увидела в ее глазах столько решимости и горя, что даже маленьким своим еще сердчишком поняла: лучше рану не бередить. Поцеловала мамочку, шепнула:

— Я тебя очень люблю.

— И я тебя люблю, милая.

Отец пару дней назад отбыл в деревню — напоследок устроил страшный скандал, что жена отказалась с ним ехать. Лию, к счастью, не взял:

— Как я там с ней один справлюсь?

Мама сказала:

— Собеседование — это долго, я могу прийти поздно. Пожалуйста, веди себя хорошо.

Лия, чтобы хоть чем-то ее порадовать, немедленно кинулась в квартире убирать. Тряпка, пылесос, полы. Потом взялась картину для мамы рисовать — еще час. Дальше книжку читала. За окном давно стемнело, а мамы все нет.

И только в десять вечера в дверь позвонили. На пороге — опять милиционеры, но Лия их не испугалась.

Те переглянулись:

— Девочка, ты одна? Где родители?

— Папа уехал в деревню. Мама пошла на собеседование. А Боря, — сглотнула, — Боря пока в тюрьме, но он скоро вернется.

— Отцу как можно позвонить?

— Никак. Телефона в деревне нет.

— У тебя есть еще родственники?

— Нет. Но вы подождите. Мама сейчас придет.

— Видишь ли в чем дело… — пробормотал пожилой милиционер, — боюсь, что с мамой твоей случилась беда.

А дальше у Лии что-то вроде как с головой произошло. Помнила очень смутно: свой плач, перешедший в истерику, потом врачей, больницу.

Она не могла поверить, что мама умерла, — сколько ей ни пытались всунуть горькую пилюлю.

Но через три месяца щадящей детской психотерапии признать все-таки пришлось: не только мамы нет. Еще и Борьке помочь больше некому. Потому что отец своего принципиального решения так и не изменил.

* * *

Уже к семи вечера температура воздуха упала до минус пяти, но Федор Олегович к трудностям был готов. Вязанку сухих дров прихватил с собой. И на месте, пока не стемнело, успел веток подсобрать. Костер уютно расцвечивал ледяную тьму, в котелке булькала вода. Водопад Каракая-Су грохотал примерно в пятистах метрах.

Выйти в медитацию он планировал ровно в полночь. А пока что максимально утеплился, приготовил спальный мешок и юркнул в палатку. Прежде гордился, что умеет, словно Штирлиц, заснуть, когда нужно, но общение с нытиками из санатория «Мечта» на пользу не пошло. Наслушался о «стариковской бессоннице», и, поди ж ты, — его тоже накрыло. То холодно, то неудобно, то вроде как чей-то вой совсем близко от палатки. Вдруг дети вспомнились.

Судьба вора и хама Бориса его не интересовала. А за Лией приглядывал. Знал, что дочка работает здесь, в Целебноводске. И в нынешний свой приезд сходил однажды на вечерний променад к ее санаторию. Притворялся, будто выбирает продукты пчеловодства в ларьке напротив, а сам наблюдал через стекло витрины, как разбегаются по домам врачи и медсестрички. Оценил здоровый цвет лица дочери, осудил ее лишний вес и особенно электросамокат. Желание подойти, пообщаться подавил.

Женский контингент в «Мечте», где он отдыхал, постоянно трещал о внуках, правнуках, детях. Федор Олегович искренне изумлялся: как могут взрослые, цельные люди настолько растворяться в чужих жизнях? Тратить на наследников невеликие свои пенсии и совсем уже небольшое оставшееся время на этой планете?

Лично он категорически предпочитал: не распыляться на привязанности и чужие проблемы, а вместо этого развивать собственное тело и дух.

До восьми вечера откуда-то издалека еще доносились голоса, смех, гудки автомобилей. Дальше его логово накрыла тишина — кромешная и звенящая, как бывает только в горах.

Федор Олегович надеялся: лихих людей здесь нет, а хищников отпугнет костер, но отключиться-расслабиться никак не выходило. Однако заставил себя до одиннадцати вечера полежать, ибо покой тела даже при бодрствовании мозга все равно приводит к успокоению души.

В двадцать три ровно вышел из палатки. Расшевелил костер, съел заранее заготовленный вечерний рацион — курагу с орехами и зубчик чеснока, выпил травяного чая. Ночь обступила со всех сторон — величественная, холодная и манящая.

Федор Олегович взял йоговский коврик, включил фонарик и отправился по еле различимой тропе к финальной цели путешествия — водопаду Каракая-Су.

Нашел максимально ровное место — так, чтобы брызги не долетали, но махину видно, а сырость приятно холодила лицо. Расстелил коврик, тщательно проверил, чтоб под ним никаких неровностей. Устроился в позе полного лотоса. Пальцы сложил в джняна-мудру. Закрыл глаза. На часы не смотрел — и без хронометра знал, что полночь совсем близко.

Сумасшедшая энергия гор и воды захлестнула. Даже малейшего усилия делать не пришлось — мгновенно удалось погрузиться в собственный мир. В состоянии измененного сознания часто слышишь звуки, музыку, люди являются в виде контуров, полутеней, и когда чья-то рука коснулась плеча, Федор Олегович не удивился. Сейчас вселенная передаст послание. Надо только понять, какое именно.

Однако трясли слишком уж реально, и помимо воли он вышел из пограничного состояния, открыл глаза, обернулся. Чудится? Лия. Его дочь. В драматическом черном пальто. Волосы развеваются на ветру.

Как могла здесь оказаться? Или все-таки это видение — удивительно яркое, потому что он находится в месте силы?!

Но тут из тьмы выступил еще один человек. Мужчина. Сильный, широкоплечий. Внешне от строптивого дохляка-сына ничего. Но Федор Олегович узнал сразу. По глазам — пронзительным. Жалящим. Обвиняющим.

— Привет, папа, — доброжелательно произнесла дочь.

А сын перехватил его взгляд и с удовольствием добавил:

— Ссышь.

— Что вам тут надо?

— Не рад, что родные дети пришли навестить? — усмехнулся Борис.

Ох, как теперь раскаивался Федор Олегович, что оповестил весь свет о своих планах. И название места силы выболтал, и дату, когда планирует свою медитацию. Но кто подумать мог, что наследник идет по его стопам? Кто мог вообще подумать, что жалкий вор, ничтожество, алкоголик до сих пор жив?!

Он начал расплетать из «лотоса» ноги, чтобы подняться, но Борис грубо и сильно толкнул его обратно на ковер.

— Сиди уж, папуля.

— У меня здесь машина. И водитель. И в санатории знают, куда я поехал.

— А что ты так нервничаешь? — удивилась Лия.

Борис же злорадно добавил:

— «Уазик» твой уехал шесть часов назад. А в санатории тебя искать начнут в понедельник, не раньше.

Федор Олегович постарался, чтобы голос звучал твердо:

— Борис. Хватит театральщины. Что тебе надо? Давай говори.

— Окей, папуля. Хочу вместе с тобой один счастливый день вспомнить. Последний день тысячелетия. Ты не против?

И Федор Олегович сразу скукожился.

* * *

Двадцать два года назад

Долгими бессонными ночами в СИЗО Борису оставалось только вспоминать. И думать. Саднящую рану, мысли о погибшей маме (формально — мачехе) гнал, слишком больно. Чтоб загрузить мозг, отвлечься, пытался в уме двузначные числа перемножать. Вспоминал немногие стихи, что вдолбили в школе. И, конечно, бесконечно прокручивал в голове тот злосчастный день — тридцать первое декабря двухтысячного года.

Очень Борьку занимал вопрос: кто все-таки их сдал? Кому в новогоднюю ночь было дело до двух подростков?

На этаж к соседу они прокрались без лифта. У остальных квартир не светились — сразу проследовали в нужный закуток. Видеонаблюдение вряд ли имелось. Как еще их могли вычислить? Какая-то бдительная старуха подглядывала через щелку?

Милиционеры сказали четко: «У нас есть свидетели». Однако ж никакого опознания не проводили. И на прямой вопрос следователь не отвечал, темнил, хотя в целом был настроен дружелюбно.

С приятелем, кто втянул Борьку в эту историю, ему видеться не давали — развели по разным этажам. Однако он сумел передать дружку маляву. Ни в чем не упрекал — просил только одно: признаться, кому тот рассказывал о планах на Новый год?

Друг отозвался быстро. Клятвам его, конечно, большой веры нет, но отвечал вроде твердо. Что не дурак и никому не трепался.

А вот Боря стал вспоминать: сам-то не удержался, малолетней сестренке рассказал. Про ключи, о том, что теперь доступ в квартиру противного соседа имеется. О планах встречать там новое тысячелетие не говорил — но хвастался, что «собирается зажечь». Эх, зря. Лийка ведь девчонка совсем. Могла кому угодно проболтаться.

Но не мстить же ребенку. Сам дурак — не мог язык за зубами держать.

Борька до последнего надеялся: ему дадут условно. Но украденная сумма потянула на особо крупный размер, характеристику школа дала плохую, заступиться за парня оказалось некому, и ему влепили по максимуму — три года в детской воспитательной колонии. Про отравленный коньяк на столе суд даже слушать не захотел — счел информацией, не относящейся к делу.

За день до этапа его вызвал следователь. Попросил держаться, не терять себя. И наконец поведал, откуда стало известно о краже. Выехали в тот день опера по анонимному звонку. О только что состоявшемся преступлении сообщал мужчина. Взрослый. Из телефона-автомата на улице. Он уверял, что видел, как Борис Буянов с каким-то парнем вскрывает дверь в чужую квартиру.

«Вероятно, этот тип тебя прекрасно знал».

* * *

Лия дрожащим голосом пробормотала:

— Не может быть.

А Борька ласково улыбнулся:

— Это ведь ты меня сдал… дорогой папочка?

Федор Олегович молчал. Играл желваками.

Сын продолжал напирать:

— Ты меня терпеть не мог. И знал, что мы враждуем с соседом. И ключи от его квартиры я особо не прятал. И как мы с другом договаривались встретиться, тоже мог слышать. Давай. Скажи уж честно, перед лицом вечности: как все было?

Отец не отвечал. А Лия выкрикнула:

— Боря, я вспомнила! Про тот день, тридцать первое декабря. После того, как ты ушел, папа мусор ходил выбрасывать, в бак на улице! А я за ним в окно наблюдала! И удивилась, что после помойки он отправился не домой, а зачем-то со двора, в сторону магазина. Там телефон-автомат как раз стоял!

— Будь последовательным, батя, — жестко улыбнулся Борис. — У тебя осознанная гражданская позиция. Неприятие воровства. Так озвучь ее. Не стесняйся.

— Гаденыш, — выплюнул Федор Олегович.

И наконец поднялся на ноги. С вызовом взглянул в лицо своему оппоненту.

— Будем считать, что это «да». Отец-иуда. Спасибо за три прекрасных года в колонии под Вилюйском.

— Папа, — голос Лии дрожал, — но Боря ведь твой сын. Родной. Как ты мог?

— Да просто плевать ему на всех, кроме себя, — горько сказал Борей. — Ты на собственную жизнь посмотри. Девочка. Беззащитная. За власть с ним не боролась, против порядков его не бунтовала. Но и тебя вышвырнул в интернат.

— Ну и черт с ним! — выкрикнула Лия. — Как он с нами, так и мы с ним. Жили без него — и дальше будем жить. Пусть пока молится на свой водопад. А дряхлым станет — в дом престарелых сдадим.

— Нет, сестричка, — усмехнулся Борис. — Я свою предъяву еще не закончил. Шоу начинается только. Перейдем к опросу свидетелей.

Вдруг обернулся к сестре, сказал официальным тоном:

— Лия, пожалуйста, расскажи. Что ты запомнила про день, когда мама умерла?

Девушка побледнела:

— Зачем про это?

— Я тебе объясню. Чуть позже. Пожалуйста. Вспомни все. Поминутно.

— Борис. Давай прекратим это шоу, — потребовал Федор Олегович.

— Нет уж. Я его много лет готовил. Так что давай, Лия. Говори.

И она послушно начала:

— С утра ходила в банк, просила очередной кредит. Ей отказали. А после обеда она принарядилась, подкрасилась. Мне сказала, что идет на собеседование, хочет устроиться на работу. Куда, с кем — не объяснила, да я и не спрашивала. Я ее ждала, до позднего вечера. Но вместо мамы пришли милиционеры. Дальше ничего не помню. Пришла в себя уже в больнице.

— А ты, папуля? Что-нибудь можешь нам про тот день поведать?

— Я виноват, — буркнул Федор Олегович. — Я не должен был уезжать в деревню. Не должен был оставлять ее одну.

— Ох, что я слышу! В кои-то веки ты признал, что виноват! Но скажи: куда мама на самом деле ходила в тот день? Какое такое у нее было собеседование? И с кем? Как она в шесть вечера оказалась одна на Хорошевском мосту? А главное: почему прыгнула вниз?

— В смысле… прыгнула? — прошептала Лия.

Отец тоже взорвался:

— Что ты несешь! Это несчастный случай! Мама стояла у перил, у нее закружилась голова. Она упала.

— Мне и милиционеры так сказали, — прошептала Лия, — что мама просто смотрела на воду и не удержала равновесие…

— Ты была когда-нибудь на этом мосту?

— Н-нет.

— Там высокие перила — ей по грудь. Даже выше. Если закружится голова — можно облокотиться на них. Упереться. С какой стати ей было падать?

— Она могла перегнуться через них. Смотрела на воду, пыталась успокоиться, — прошептала Лия. — И не удержалась.

— Сама хоть понимаешь, что это ерунда?

Обернулся к отцу:

— А ты, папа, что скажешь?

Федор Олегович сказал мрачно:

— Я много лет думал об этом. И пришел к выводу: она действительно могла со всем покончить. Кто знал, что она настолько на грани…

— Ты всерьез считаешь, что мама могла сдаться? Предать свою дочь, оставить меня в тюрьме? — спросил Борис. — Она никогда бы не бросила нас. В отличие от тебя.

— Я тоже не могу поверить, что это самоубийство, — прошептала Лия. — Пусть лучше будет несчастный случай.

— Но есть еще один вариант. Третий, — вкрадчиво сказал Борей.

* * *

Борис окончательно завязал с криминалом в две тысячи девятом.

Без профессии и без денег выживать оказалось тяжко. Но куда сложнее, когда в жизни никаких ориентиров и маяков.

Идти за поддержкой к младшей сестре, когда нищ и гол, не позволяла гордость. А больше никого близких у него не осталось.

Съездил к маме на кладбище. Принес охапку любимых ее белых тюльпанов — назло отцу, который дарил по три жалких цветочка раз в год.

Пока крутило его, вертело по криминальной колее, официальная версия — несчастный случай — Бориса устраивала.

Но сейчас задумался.

Съездил на Хорошевский мост. Постоял у перил, посмотрел на неприятно-серую, никогда не замерзающую Москву-реку.

Упасть отсюда непросто — перила высокие.

А что мама могла по доброй воле прыгнуть — никак поверить не мог.

Но как спустя столько лет выяснять правду?

Однако обратил внимание: метрах в двухстах — жилой дом. По виду не новый. Маловероятно, конечно, что найдутся свидетели несчастного случая, произошедшего девять лет назад, но заняться ему, с тех пор как бросил наркотики, все равно нечем. Поэтому решил попробовать.

Раздобывать фальшивое удостоверение или придумывать легенду не стал. Купил пол-литру, закусь, стаканчики пластиковые — и отправился во двор. Местные алкаши охотно приняли в компанию собутыльника. Борей терпеливо выслушал неизбежное про политику и переустройство мира. А потом стал расспрашивать: у кого окна на мост?

— Зачем тебе?

— Да хрущобу мою расселяют, предлагают жилье с видом на дорогу. Хочу понять: не шумно?

Среди выпивох нашлось сразу двое владельцев видовых квартир. Оба заверили: если окно стеклопакет и закрыто, то нормально. Даже интересно. Один (сопляк) начал хвастаться, что однажды крутую аварию заснял, в ютьюб выложил. А пожилой дядька Семеныч заговорщицки поведал:

— А я видел, как мужик женщину столкнул.

Борис постарался сохранить беспечный вид. Собутыльники зашумели:

— Достал ты уже своими сказками!

И объяснили новому другу: Семенычу вечно что-то мерещится. И тот случай — когда якобы мужчина тетку толкал — менты специально проверяли. Не подтвердилось.

— А когда это было?

— Да сто лет назад. В двухтысячном. В январе.

Борис, конечно же, напросился к Семенычу в гости. Тот охотно позвал.

Седьмой этаж. Мост — словно на ладони. И освещен неплохо.

— Вдвоем они стояли! — горячился выпивоха. — На перила облокотились и говорили. А потом он столкнул ее — и бежать.

— Прямо видел, как столкнул?

— Да.

Но без особой уверенности.

Сам Борис, как ни щурился, редких пешеходов на мосту мог разглядеть с большим трудом. Даже непонятно: кто мужчина, кто женщина. Но версия Семеныча все равно легла на его сердце.

Надо обязательно искать еще доказательства.

На опорах моста сейчас камеры. Имелись ли они в двухтысячном?

Борис — на правах сына — добился встречи со следователем. Тот заверил: классический несчастный случай, дело даже не возбуждали. Никаких оснований подозревать злой умысел нет.

— У меня есть свидетель, — сказал Борис.

— Семеныча разыскал? — усмехнулся его оппонент. — Этот вечно воду мутит. Даже в голову не бери.

И с сочувствием произнес:

— Понимаю. Сын. Горе. Виноватого хочется. Но никто не толкал ее.

Однако записей с видеокамер, запечатлевших момент рокового падения, ему так и не предоставили.

И Борис задумался: а ведь никто не проверял, где этот день — десятое января две тысячи первого года — провел отец.

* * *

И сейчас попер словно танк:

— Папуля, ты не учел, что на Хорошевский мост выходят окна многоквартирного дома. Милиция, конечно, это дело расследовать не собиралась. Никто не искал и не опрашивал возможных свидетелей. Но я нанял частного детектива. И он разыскал человека, который утверждает: самоубийца на мосту была не одна. Рядом с ней находился мужчина. И когда женщина облокотилась на парапет, именно мужчина столкнул ее вниз. Что скажешь на это?

— Бред!

— Никто не может подтвердить, что ты торчал в своей жалкой деревне. Ты запросто мог вернуться в Москву и уничтожить маму, как уничтожил меня.

— Но зачем мне это, Борис? — взмолился Федор Олегович. — Ты строишь из себя следователя, так скажи: какой у меня мог быть мотив?

— Затем, что не терпел, когда кто-то идет поперек твоей воли. Я не подчинялся — упек меня в тюрьму. Мама тебя не послушалась, попыталась меня спасти — ты ее за это убил.

— Боря, — голос отца окреп, — тебе не кажется, что ты помешался? На своей великой персоне?

— Но если ты действительно любил маму, — вмешалась Лия, — почему сам не выяснил, как она попала на этот мост? И с кем там была?!

— В милиции сказали, — опустил голову отец, — она встречалась с бывшим одноклассником, пыталась взять в долг у него. Он отказал. Это была ее последняя надежда. Мама просто отчаялась. И уже не контролировала себя.

— Как все удобно и просто. Отчаялась. Не контролировала. Тебя эта версия, конечно, устроила.

— Все, хватит! — рявкнул Федор Олегович.

Но Борей еще больше возвысил голос:

— Ты всех убиваешь! Всех!

— Кого еще? — хладнокровно спросил отец. — Огласи уж весь список сразу.

— И оглашу. Расскажи, сволочь, при каких обстоятельствах ты овдовел в первый раз? Когда мне четыре года было?!

— Боря, Боря, успокойся, — встряла Лия. — Это здесь при чем?

— Господи, Лийка, ты не знаешь, что ли? Это ведь он был за рулем, когда моя родная мама погибла. Пьяный сел за руль и въехал в столб. На нем ни царапины, а она насмерть. С тех пор переродился, начал грехи замаливать. Здоровый образ жизни повел. Учит всех, как жить правильно. А у самого — руки в крови.

— Борька, хватит. Папа — обычный человек. Он имеет право ошибаться. Ты тоже не всегда прав. Здесь место силы. Давайте, наконец, объявим перемирие.

Федор Олегович взглянул на дочь с благодарностью.

Однако Борей отрезал:

— Не получится у него отмолить грехи. Никогда не прощу.

Внезапно размахнулся — и ударил.

Отец нападения не ожидал и уклониться не успел. Кулак попал по скуле. Ноги мужчины подкосились, и он рухнул на землю.

Лия вцепилась в брата:

— Борис, прекрати!

Но он стряхнул ее, словно песчинку, и пару раз от души врезал лежащему без движения отцу ногой в живот.

Улыбнулся:

— Стало легче.

Лия опустилась перед упавшим мужчиной на колени, прижала пальцы к сонной артерии. На несколько секунд навалилась полнейшая тишина. А потом медсестра хриплым голосом сказала:

— Он не дышит.

— Лийка, брось, — отмахнулся Борей. — Я его еле тронул.

— Он на валун упал. Посмотри, у него кровь на затылке.

Ощупала голову, прошептала:

— Вмятина. Перелом черепа, похоже.

— Без паники.

Присел на корточки, попытался нащупать пульс.

— Мертвый он! — взвизгнула Лия. — Что ты наделал?!

Ее охватил дикий ужас. Ну почему, почему она не прислушалась к интуиции?!

Ей ведь очень не хотелось ехать вместе с братом к водопаду! Заранее чувствовала, догадывалась: не так все просто. Не для того, чтобы пугать, задумал эту экспедицию Борька. Но убедила себя: все будет нормально. И вот, получи. Они оба теперь убийцы. Соучастники.

Однако брат не выглядел ни виноватым, ни испуганным.

Взглянул в черное небо, улыбнулся полной луне. Сказал:

— А тебе не кажется, что это воздаяние?

— И что нам теперь делать? — безнадежно спросила Лия.

— Есть два варианта, — спокойно отозвался брат. — Можно вызвать ментов. Но как по мне, разумнее сделать вид, что нас здесь вообще не было. Он сам виноват. Один уехал ночью медитировать в горы. Мало ли что с ним тут могло произойти? Видеокамер нет. Никто ничего не докажет.

— Но…

— Если нас обвинят, я все возьму на себя. В этом не сомневайся.

Недвижимое лицо отца осветила луна. Лие показалось: губы застыли в страдальческой гримасе.

— Я медик, — пробормотала она. — Я не могу оставить его здесь.

— А чем ты можешь помочь мертвецу?

— Тут звери, птицы. Представляешь, что они сделают с телом?

— Зато моих отпечатков точно не останется.

— Зачем ты так говоришь?

— Ой, ну что ты из себя святошу строишь? Сдох и сдох. Он лично тебе что-то хорошее дал?

— Борька, пожалуйста, не надо. Ты ведь не такой, — прошептала она.

— Когда-то я был добрым, — жестко ответил он. — До того, как этот самый человек меня в тюрьму не отправил. В четырнадцать лет. — И приказал: — Все, хватит. Пошли отсюда.

Она могла бы настоять. Или сама остаться при пострадавшем. Но взглянула еще раз в застывшее, страшное лицо отца — и позволила Борею себя увести.

* * *

Всю дорогу домой брат убеждал: они поступили правильно.

— Я не хотел его убивать. Но, похоже, есть в мире высшая справедливость. Не заслужил батя коптить до старости.

Лия молчала. Думала. Отец никогда не был им близок. Но такой ли он злодей? Не могла она поверить, что папа сдал собственного сына. И что маму отец убил — тем более не верила.

Пробормотала:

— Борька, а как зовут этого одноклассника — у кого мама денег якобы пыталась занять?

— Понятия не имею. Может, отец вообще его придумал.

— А если нет? И если мама действительно была на мосту с мужчиной… вдруг то не отец был, а одноклассник? Я помню: она в тот день нарядилась. Накрасилась. Для папы никогда не старалась.

— И что?

— Ну… допустим, они поссорились, и он ее в воду столкнул.

Щеки раскраснелись, голос дрогнул:

— Тогда мы обязательно должны этого человека найти. И выяснить правду.

Борей слегка смутился:

— Я не могу утверждать, что ее вообще кто-то толкал.

— Но ты ведь отцу другое говорил!

— Слегка сгустил краски. Официальная версия — действительно несчастный случай. А мой свидетель — человек пьющий, ненадежный. Да и видно из окон его квартиры, прямо скажем, не в деталях.

— Зачем же ты отца обманул?!

— А как его еще было прижать? Как заставить раскаиваться?! Ты считаешь, он нормально себя вел в той ситуации? Я маме неродной, однако она с ума сходит, рыщет по всему городу, пытается деньги найти, чтобы вытащить меня. А батя, скот, от всего устранился, ее одну бросил и в деревне сидит, медитирует. Может, он и не сталкивал маму — физически. Но морально, по совести — только он в ее смерти виноват.

— Ох, Борька… Зря ты это затеял. Я всегда считала, что с ней несчастный случай произошел. И мне так было гораздо легче.

Взглянул презрительно:

— В сложной ситуации засунуть голову в песок. Очень по-женски.

— Зато убить пожилого, беззащитного человека — очень по-мужски.

— Ой, Лия. Не надо громких слов. Какое убийство? С ним — как и с мамой — произошел несчастный случай. Темно, тропинка узкая, скользкая. Сам упал и ударился. Главное, чтобы нас с тобой с ним никак не связали. Здесь кто-то знает, что у тебя есть отец?

— Я всем говорю, что в интернате выросла.

— А фамилия у тебя какая?

— Мамина. Поменяла, когда получала паспорт.

— Ну и все тогда. Нет у тебя никого — ни отца, ни брата. Но если вдруг менты докопаются — что крайне маловероятно, — даже не волнуйся. Я тебя пальцем не позволю тронуть.

Ангел (или дьявол) охранил их на скользкой ночной дороге, и уже в начале третьего въехали в Целебноводск. Лия, как обычно, попросила остановить машину в паре кварталов от дома и категорически не позволила Борису ее провожать.

Но когда торопилась по сонным улочкам, заметила: у Левушки окно светится. И штора вроде бы шевельнулась. Неужели дожидается ее, следит? Только этого не хватало.

Сунула руку в карман пальто — ключей нет. Может быть, в джинсах? Тоже пусто. Борьке звонить, чтобы в машине посмотрел? Пока размышляла, во двор вышла хозяйка. Поверх ночнушки жилетка из овчины, в волосах топорщатся бигуди. Отворила калитку, налетела:

— Где гуляла?

— В Кисловодск с девчонками ездили.

— Развлекаешься, значит. А псина твоя скулит и всю квартиру небось зассала. Берешь животную — так следи за ней.

— Тетечка Джалиля, — виновато улыбнулась Лия, — дайте, пожалуйста, ключики запасные. Я свои внутри захлопнула…

— Пьяная, что ли? — еще больше набычилась хозяйка.

— Нет. Могу дыхнуть.

— Ох, одни хлопоты с тобой.

Принесла запасной комплект, наказала:

— Завтра верни.

Хорошо хоть, вместе с Лией не потащилась в ее комнату.

Спасенный щен только на видео выглядел мягкой игрушкой. А в жизни оказался реальным маленьким монстром. Комнату ее разгромил конкретно — всего-то за несколько часов. Непонятно, как от хозяйки скрывать прогрызенный ковер, ободранную дверь, разбитую на мелкие осколки вазу.

— Ты что натворил? — ахнула Лия.

Порш прыгал вокруг нее, бешено вертел хвостом-бубликом, умильно заглядывал в лицо. А еще мотал башкой в сторону двери и скулил. Пусть маленький, но уже гордый. Дом порушил, но делишки свои не сделал, терпел.

Пришлось идти на прогулку. Ноги подкашивались, в голове шумело. Шла и страдала: что ж она за бесхребетное создание? Зачем у брата пошла на поводу? Пусть бы сам ехал и восстанавливал справедливость. Нет, потащилась с ним. И что теперь с ней самой будет? Вон, Борька денег тоже не крал — однако получил, как соучастник, целых три года. А здесь убийство!

Спать оставалось четыре часа — к восьми на работу.

Но только легла в постель — явилось сообщение от Юры:

— Гляжу, ты в Сети. Позвоню?

И немедленно телефон завибрировал. Конечно, не удержалась. Ответила.

— Есть крутая идея… — С места в карьер начал сообщник. — Животных на фиг. Едем в Кисловодск, в детский сад.

— Зачем? — опешила Лия.

— Там воспитатель неадекватная. На детей орет, мочит их. На родительских форумах жесть что пишут! Будем малышню спасать.

Лия представила, как в ее съемную квартиру, в компанию к буйному щенку, селятся человек сто сбежавших из садика малолетних детей, и нервно хихикнула.

Но когда подписчики ждут, автор постоянно обязан новинками радовать. Иначе слетишь в безвестность еще быстрее, чем на вершине оказался.

Тема, правду сказать, не очень. Но Юрик заверил: злые воспиталки или училки «заходят» народу покруче котят. И она, конечно, согласилась. Договорились встретиться с Юрой в ее единственный выходной, понедельник.

Уже когда засыпала, вспомнила, что по утрам у нее теперь новая обязанность — гулять с собакой.

Хотя, может, уже на заре придут за ней? Арестуют за убийство отца?

Сна сразу ни в одном глазу. Рука сама потянулась к телефону. Сначала хотела Борькин номер набрать. Но рука упала. Это мужчины должны звонить, чтобы поддержать. Только брату плевать на нее. Использовал для собственной игры. Не совсем в роли NPC[3], но что-то очень близко к тому.

А больше звонить и некому. Решила, по давней привычке, на маркетплейсе забыться. Но сайт открыть не успела. В постель неуклюже запрыгнул щенок. Чуть не свалился, вцепился когтями в простынь, удержался. Лизнул в нос. Она малыша обняла, горько заплакала и рыдала долго. Себя оплакивала, отца, маму, Борьку — не нынешнего, а несчастного, четырнадцатилетнего. Так и уснула.

* * *

Воскресное утро выдалось ветреным, колким, морозным. Лия ждала, что проснется разбитой, но, видно, внутренние резервы включились. Голова не болела, и вчерашний поступок в свете дня не представлялся таким уж кошмарным.

Борька, наверно, прав. Не заслужил батя счастливой старости. И если маму физически не убивал, в могилу именно он ее свел. Да и с дочкой как поступил? Она так просила не отправлять в интернат. Обещала сама готовить, квартиру убирать. Но отец был непреклонен. Если Всевышний все видит, то должен оценить, что они с братом грешнику по заслугам воздали. И оградить их от людского правосудия.

Лия быстро собралась, выгуляла радостно повизгивающего Порша и помчалась на работу.

Когда проезжала мимо минерального источника, притормозила, пригляделась: Борька должен бы сейчас минеральную воду пить. Но его среди дисциплинированных курортников не оказалось.

Девчонки в санатории немедленно налетели:

— Что ты с Бореем сделала?!

Вот ведь блин.

Изначально Лия собиралась всех разочаровать — амура не будет, импозантный красавец ей брат. Но сразу правды не рассказала. А после того, что случилось в горах, признаваться в родственных связях никак нельзя. В итоге сплетня, что началась в четверг, к воскресенью разрослась до пределов немыслимых. Ничего ж не скроешь в их деревне. Официантки Борею сухой паек собирали. Охранник видел, как он в джип садился. А Лия на субботу брала отгул. Так что налетели во главе с тетей Люсей:

— Он вернулся ночью! И с тех пор не узнать его. Мрачный. Не разговаривает ни с кем. Что случилось? Из-за чего вы поругались?

— Да не ругались мы!

— А что тогда произошло? Из номера не выходит. На завтрак не явился. Все процедуры пропустил.

— Откуда я знаю? Может, запил, — буркнула Лия.

Однако к ней на Шарко — точно в 14.12, по расписанию — Борис пришел. И пьяным не выглядел — так, слегка коньячком тянуло. Тетя Люся впилась вопрошающим взглядом. Брат вымученно улыбнулся. Сказал:

— Привет, красавицы!

А когда они с Лией остались в душевой одни, огорошил:

— Я вечером улетаю.

— А как же я? — ахнула девушка. — Ты ведь обещал меня защищать… если что.

— Слушай, — поморщился, — давай рассчитывать на худший вариант. Если меня посадят, надо дела привести в порядок. Сейчас. Пока есть возможность.

— Но я не хочу оставаться здесь одна!

— Можем вместе поехать. Хотя это… не очень разумно.

— Да скажи уж правду. Зачем я тебе в Москве? Роль свою сыграла — и все, пошла вон.

— Лия, ты ничего не понимаешь!

— Да все я понимаю. Становись лицом к стене.

Никаких оправданий больше слушать не стала. Включила душ и отхлестала Борея струями на максимальном напоре.

Полотенце не подала — убежала в дежурку плакать. Тетя Люся увидела ее зареванное лицо и в сокрушении покачала головой.

Лия подсознательно ждала: Борей предпримет еще один заход. Напишет. Позвонит. Зайдет.

Но часа в четыре уборщица позвала к окну: смотреть, как блистательный пациент грузится в лимузин.

Тетя Люся вздыхала: «Как подменили его». На медсестру смотрела вопросительно. Та в разговор не вступила. Но Борису, пока тот не улетел, кинула сообщение: «Ты мои ключи в машине не находил?» — «Нет. Лия, пожалуйста, держись. Все будет хорошо».

Что за омерзительный штамп!

И про неотложные дела в Москве, наверно, Борька врет. В другой самолет в столице пересядет — да смоется. В страну, откуда преступников не выдают. А она останется здесь одинешенька отдуваться.

Новости в Целебноводске разлетаются быстро, и уже с обеда Лия ожидала услышать: «В «Мечте» чэпэ».

Отец, кажется, говорил: джип за ним должен был приехать в воскресенье утром. Утром — это во сколько? В десять? В одиннадцать? И что будет дальше? Водитель не застанет его у палатки, пойдет к водопаду. Найдет тело. Мобильной связи в горах нет. Рация у парня тоже вряд ли имеется. Побежит за помощью к коллегам-экскурсоводам? Помчится на «большую землю» за подмогой?

В любом случае, к вечеру — решила Лия — новости до города дойдут.

Однако до конца смены все было тихо.

После работы первым делом заскочила в металлоремонт, сделала дубликат ключей. Домой специально поехала не через парк, а по городу. Решила прокатиться мимо пятачка, где собирались экскурсоводы, залавливали клиентов. Лия на правах старожила с ними здоровалась, улыбалась привычно. И что остановилась поболтать — ничего удивительного, вечер после морозного утра неожиданно приятный, теплый.

Неадекватного Левушки среди мужчин, по счастью, не оказалось. Аборигены Лию с удовольствием приветствовали. Привычно поругали, что гоняет на «пиндюрке» (самокате), попытались, тоже традиционно, зазвать на шашлык.

— Что там у вас в горах? — беззаботно спросила девушка.

— Гололед. В Азау[4] канатка загорелась.

— Все живы?

— Да это в отстойнике. Ночью. Проводку замкнуло.

— А туристы в горы ездят еще?

— Дураков, по счастью, хватает.

Странно. Почему они не знают? Может быть, пацан на «уазике» решил вовсе не приезжать за своим клиентом? Или у него машина не завелась? Или увидел тело — и в страхе сбежал?

Лия понимала: идет по кромке обрыва, но все же спросила:

— А на Каракая-Су сейчас можно проехать?

— Наши крейсеры везде пройдут, — заверили экскурсоводы.

— Давно там были?

Мужчины переглянулись.

— Я в пятницу возил индивидуальную, — сказал один.

— А я в субботу группу.

Отец погиб в ночь на воскресенье. Его не нашли, что ли, еще?

Нет ничего хуже неизвестности.

Заглянуть в «Мечту»? Лия когда-то там работала, остались знакомые.

Любой опытный преступник бы сказал: нельзя собственными руками предоставлять следствию улики — но когда одна, без поддержки, поневоле наделаешь глупостей.

Поэтому заехала и в «Мечту». Но и там никто не огорошил. А спрашивать напрямую Лия побоялась.

Не удержалась все-таки. Позвонила Борьке — телефон вне зоны, видимо, в самолете как раз.

«Может, мне все вообще приснилось?» — подумала с надеждой.

Вернулась домой. Погуляла с Поршем. Навернула, на нервной почве, полный пакет сушек. Но есть только еще больше захотелось. А в доме шаром покати, холодильник пуст. Металась по комнате. То жарко, то холодно. Щенок переживал вместе с ней, мотал головой в сторону двери, предлагал пройтись-успокоиться. Вышли. Купили и поделили на двоих хачапури. Лия шагала, нервно прислушивалась к разговорам. Но местные обсуждали всякую ерунду: снос незаконных домов, куры снова подорожали. Пришлось возвращаться домой и успокаиваться шопингом в интернет-магазине. Приобрела очередные таблетки для похудения (вдруг эти помогут?), пижамку с псиной, очень похожей на ее питомца, ночник с музыкой, обложку для телефона с милой собачкой — и только тогда смогла провалиться в забытье.

* * *

Щенок оказался воспитанным — терпеливо ждал, пока Лия выспится. И даже позавтракать позволил — только изредка подходил, деликатно трогал лапой, показывал башкой на дверь: пора, мол, гулять.

Она пила кофе, ковырялась в криминальных новостях. Аварии, пожары, драки. И ни слова о погибшем в горах туристе.

Очень хотелось обсудить ситуацию с Борькой. Но сам тот не звонил. А Лия подумала: может, и правильно? Не надо им общаться? Вдруг оба под подозрением и их телефоны уже на прослушке?

Оставалось плыть по течению. И забываться текущими делами. Выкинула из головы драму в горах и отправилась на встречу с Юрой. Тот явился с пачкой распечатанных на принтере листков. Гордо пошуршал бумажками:

— Сценарий.

— Что?

— Все как у больших. К звездному каналу нужен серьезный подход.

Лия начала читать вслух:

— Сцена один. НАТ. Это еще что?

— Натура. Ну, улица.

— Лия — это я, понятно. Выходит из ЗТМ. Откуда?!

— Из затемнения. Короче: тебя снимаем.

— Ну и снимай. Зачем всякую чушь писать?

— Сама ты чушь! Любой приличный сценарий пишется по шаблону.

— Ты случайно не депутат? — хихикнула Лия.

— Это при чем здесь?

— Да был у нас на районе. Хозяйка квартирная ходила к нему, жаловалась, что фонарь на улице не горит. Так он ей допрос устроил на час. И расписал проблему на три страницы. Хотя можно было уложиться в пару слов.

— Не умеешь ты в будущее смотреть, — поморщился Юрик. — И тенденцию не видишь. С моим талантом и твоей фотогеничностью скоро весь «Тик-ток» порвем. Тогда сценарий можно будет на аукцион выставлять. За приличные деньги.

— Ну это ты загнул, — развеселилась она.

— Как потрясающе, когда в твоих глазах искорки вспыхивают, — взглянул с вожделением.

В принципе, блогер ей нравился. Стройный, черты лица милые. А главное, в ней умеет красоту разглядеть — и другим показать. Но как-то совсем он не вписывается в ее окружение, в ее жизнь. Да и трус, вот что главное. Впрочем, брат еще более ненадежным человеком оказался. Что за мужики пошли?

— Юрик, ты ведь не местный? — Лия взглянула внимательно.

Парень закатил глаза:

— Конечно, не местный.

— А что в наших краях делаешь?

— Поджелудочная у меня больная. Лечусь в вашей дыре. Раньше в Карловы Вары ездил, а теперь туда не пускают из-за ковида.

— Я так и поняла, что отдыхающий. А почему тогда гуляешь в утреннее время? Должен на процедурах быть.

— Забил я на процедуры. Вполне хватает ваших омерзительных «Ессентуков».

Лие местная минеральная вода тоже не нравилась, но что, право, за дурная манера: пользоваться благами и отчаянно их же хаять? Спросила с иронией:

— Ты, конечно, москвич?

— А ты, конечно, москвичам завидуешь и терпеть их не можешь.

— Да мне-то нормально. Но ты лучше будь аккуратней. За борзость здесь можно и в пятак получить.

Она быстро пролистала сценарий. Если отбросить шелуху, колонтитулы и ремарки, Юрик планировал всего-то подъехать к детскому саду в момент, когда дети пойдут на прогулку. И заснять, сквозь прутья забора, непотребное поведение воспитательницы. Подобные видео Лия видела многократно. Неплохо, но «Тик-ток» не взорвет.

Спросила капризным тоном:

— А где роль для меня?

— Будешь читать закадровый текст.

— Скучища. Надо как-то спровоцировать эту воспитательницу.

— Но что мы можем сделать?

— Есть у меня одна мысль.

Идея пришла в голову утром — когда с Поршем гуляла и умилялась, насколько дворовое животное милое, преданное и смышленое.

Может не сработать, конечно, но почему не попробовать?

* * *

На воспитательницу Марину Андреевну жаловались давно, но заменить ее было некем. Всем возмущенным родителям заведующая детским садом предлагала оформиться на работу самим. Однако желающих целый день возиться с детьми за зарплату в восемнадцать тысяч не находилось. И Марина Андреевна продолжала тешить свой дурной нрав. Для советского времени вела себя почти нормально. Но избалованные демократией миллениалы искренне возмущались, когда воспитательница орала на их детей: «Ты что, дебил?», «Куда полез? Носом к стенке до конца прогулки!».

По понедельникам малолетним воспитанникам приходилось тяжелее всего — возвращаться после долгожданных выходных к постылой работе Марине Андреевне всегда не хотелось.

Лия с Поршем и Юриком приехали к двенадцати дня — дети как раз гуляли.

Сад ограждал неглухой забор, и оператор немедленно кинулся снимать: как некто Сидоров (хулиганистый парень лет четырех) посмел бросаться песком — и в наказание остался стоять в песочнице на коленках. Как его одногруппница толкнула подружку — и получила от Марины Андреевны увесистый подзатыльник.

Лия притворялась, будто оператора не знает, выгуливала вдоль садовского забора Порша. Щенок с увлечением обнюхивал чужие какашки и нагло задирал взрослых собак.

Злые люди часто сюсюкают над животными, но ей почему-то казалось: Марина Андреевна, женщина с лицом всем недовольной бульдожки, ненавидит весь мир.

Юра перехватил ее взгляд, махнул рукой: мол, пора. Лия нагнулась, отцепила поводок. Порш взглянул удивленно. А она швырнула сквозь прутья садовского забора небольшой мячик. Щенок с восторгом рванул за ним.

— Собачка! — обрадовались дети.

И дружно кинулись гладить щенка. Порш (не зря Лие казалось, что у него слишком добрые глаза) героически терпел малышачьи нежности.

Марина Андреевна набрала полные легкие воздуха:

— А ну, отошли от собаки!

Дети шарахнулись. Порш прижал уши, взглянул затравленно. Юрик — видела Лия — с азартом снимал крупные планы. А воспитательница подошла к щенку и без малейших сомнений пнула его в бок ногой.

— Пустите меня, пустите! — закричала от калитки Лия.

Порш скулил. Багровая от гнева Марина Андреевна заорала:

— Твоя собака?

— Да, простите, пожалуйста! Он сорвался с поводка, убежал!

— Так следи за псом, тварь. Ходят тут, срут, еще на детей бросаются!

И — благо щенок не огрызался — еще раз залепила ему ногой.

На глазах Лии выступили совсем не театральные слезы. Она закричала:

— Что вы делаете! Он же маленький!

Дети тоже переживали, дружно начали всхлипывать.

Зажужжал зуммер — охранник открыл калитку. Лия бросилась к Поршу, схватила на руки. Щенок дрожал. Марина Андреевна рыкнула:

— Убирайся.

— Вы могли ребро ему сломать.

— Пошла вон отсюда!

Юра энергично махал: мол, достаточно, уходи. Но Лия не удержалась. Припечатала на прощанье:

— Подлая ты, жирная, мерзкая сука.

Дети неуверенно захихикали, а воспитательница разразилась ей вслед матерной тирадой.

Юрик встретил у калитки, обнял, расцеловал в обе щеки. Восторгался:

— Гениально! Тарантино отдыхает!

А Лия смотрела в печальные глаза щенка и чувствовала себя дико виноватой.

Отметить окончание съемочного дня Юрик позвал в грузинское кафе.

— Ты ж больной, — напомнила она.

— Не умру от одного раза. Воротит меня уже от парового.

И смело заказал лобио, пхали, капусту по-гурийски, вина домашнего.

— Не рано? — покосилась на бутылку Лия.

— Нам, киношникам, можно.

Будто забыл, что эффектный сценарный ход как раз она придумала. Весь обед разливался: как важно неопытной, молодой актрисе найти своего талантливого режиссера.

А когда принесли десерт, вкрадчиво спросил:

— Поедешь в Москву со мной?

— Что мне там делать?

— На массовках тысяч пятьдесят в месяц будешь поднимать без проблем. Ты красотка и улыбашка, везде возьмут. Ток-шоу, сериалы. А там, может, и повезет. Эпизод. Роль. Ну и канал будем дальше развивать. В столице возможностей больше, чем на диком Кавказе.

Официант восточной наружности последнюю реплику услышал. Насупил кустистую монобровь.

— Получишь ты скоро в глаз, москвич, — предрекла Лия. И решительно сказала: — Не поеду я никуда. Мне и здесь нормально.

— Не понимаю. Три банкомата и единственный сетевой фастфуд на весь город. Как можно здесь жить?

— Наверно, счастье в другом. — Лия потрепала по загривку Порша — тот, в ожидании новых приключений, глодал куриную косточку.

— Ну и кисни дальше в своей деревне, — фыркнул Юрик.

Расплатился точно по счету. Лия, за его спиной, оставила официанту сто рублей.

Вышли из кафе. Юра властно положил руку на ее плечо:

— Я тебя провожу.

Лия усмехнулась:

— Проводи. Только руками не трогай.

— Горная, дикая, неприступная козочка.

— А если я тебя козлом назову?

— Ладно, — вздохнул. — Я понял. Тебе надо поломаться. Буду ждать третьего дринка.

Лия хотела сказать, что все равно ничего не светит, но вместо правды привычно улыбнулась.

— Какая ты солнечная! — облизнулся Юрик.

Шли неторопливо, Порш недовольно подлаживался под их неспешный ход. Ютьюбер всю дорогу набивал себе цену. Успешные кейсы в соцсетях, десятки тысяч лайков, миллионы просмотров. И продолжал подбивать клинья:

— Ты настоящая Маргарита. Талантливая и необычная.

Про тетку, ставшую ведьмой, Лия читала. Но такого мастера, как Юрик, ей точно не надо.

За пару кварталов от дома, как давно привыкла, остановилась:

— Ну все, дальше я сама. Когда видео пришлешь?

— Да сейчас и засяду монтировать. Вместо тихого часа.

Значит, уже вечером можно начать лайки собирать.

Собиралась Юрику просто помахать, но тот, московский пижон, перехватил ее ладошку, припал губами.

Порш оглушительно чихнул. Лия вырвала руку. И в этот момент из переулка вынырнул черный джип. Лихо взвизгнул тормозами прямо перед ними, преградил дорогу.

— Что за му… — начал Юрик.

— Тихо, — велела Лия.

Машина знакомая. Левушка.

Вывалил из кабины мощное тулово. Цепко обшарил обоих взглядом. Гнусненько усмехнулся:

— Уже другой. Да ты, Лийка, я смотрю, по мужикам пошла.

Отношения с местными обострять нельзя, но и проглотить не получится. Спокойно спросила:

— Лева. А тебе какое дело до моей личной жизни?

— Такое, что ты девушка моя, — отрубил без тени сомнений.

— Да ладно! — удивился Юрик. — Этот жирный хрен твой парень?

— Нет, — поспешно отозвалась Лия. — Он не мой парень. И мирным тоном спросила: — Лева, что с тобой?

Мимо текут прохожие. Что джип дорогу перегородил, никто не возмущается, обходят.

А сосед разоряется:

— Ты проститутка! С одним в горы ездишь! С другим на улице целуешься!

— С кем я целуюсь? — втянулась сдуру в полемику.

Но Лева теперь на Юрика попер:

— Не смей к моей девушке подходить!

— Да пошел ты! — возмутился блогер.

— Мальчики! Хватит! — умоляла Лия.

Пешеходы притормаживали, ждали развязки. И она наступила. Прежде всегда такой милый, плюшевый Левушка вдруг размахнулся — и влепил московскому гостю в челюсть. Мышц у соседа мало, но сил за счет жира хватило — у Юрика из разбитой губы сразу хлынула кровь. А почуявший дичь экскурсовод уже примерялся, куда ударить дальше.

Лия в отчаянии прыгнула между ними, закричала:

— Лева! Прекрати!

Тот отодвинул ее, увернулся от не слишком умелой атаки Юрика и обрушился на столичного гостя с новым ударом.

Блогер рухнул на асфальт. А Лева властно схватил Лию выше локтя, поволок в джип.

Она отчаянно вырывалась, но тот сжимал крепко, до синяков. Что ж это происходит?

— Помогите! — взмолилась Лия.

Но никто из взиравших на сцену прохожих даже не шевельнулся. А пожилая кабардино-балкарка в платке резюмировала:

— Проститутка.

Юрик сидел на асфальте, очумело вертел головой. Порш (поводок Лия выронила) отчаянно лаял, наскакивал на экскурсовода, рвал ему брюки.

Понятно, конечно, было изначально, что Юрик не боец, но все равно неприятно, когда спутнику влепляют в челюсть и он даже не пытается встать на твою защиту.

Лева отпихнул собаку. Лию грубо, словно кулек, зашвырнул в машину. Сразу заблокировал двери, вдавил педаль газа. Она сидела в оцепенении. Что делать? Грозить полицией на Кавказе неэффективно. Семьи у нее нет, на защиту никто не встанет, и Левушка об этом знает прекрасно. И Порша жаль. Один на улице остался. Пропадет ведь теперь.

Обратилась к Леве максимально миролюбиво:

— Давай не будем ссориться. Просто остановись и выпусти меня.

Хмыкнул. Прибавил газу.

— Выпусти по-хорошему. Ты не имеешь права вмешиваться в мою личную жизнь.

Тот усмехнулся:

— Я и не вмешивался. Пока ты себя нормально вела. А раз со всеми гуляешь — значит, и мне дай. Не убудет.

И лезет нагло лапой под куртку.

Оттолкнула, завопила:

— Охренел?

Подло заулыбался. Левая рука на руле, правой по-хозяйски продолжает охотиться на ее грудь. Да что ж это происходит?!

На торпеде держатель, в нем стеклянная бутылка с минералкой — реверанс экскурсовода туристам. Уже нечего думать про хорошие отношения — надо просто спасаться. Любой ценой.

Машина как раз затормозила на светофоре. Лия выхватила емкость и швырнула в лобовое стекло. Бросок получился так себе — бутылка разлетелась в осколки, но стекло уцелело — только трещинами пошло.

— Ты что, сука?! — взвыл Левушка. Несколько осколков попало в него, выступила кровь.

Она вцепилась в острый огрызок стекла — сам упал в руки. Выкрикнула:

— Я убью тебя! Открывай дверь!

— Бешеная.

Лия со всей силы ударила локтем в окно со своей стороны. Разбить не получилось, в локте дикая боль. Однако Лева взглянул дико и дверь разблокировал. Она выпрыгнула из машины. Экскурсовод крикнул вслед:

— Посчитаемся еще.

Лия бросилась прочь. По лицу текли слезы. Вот и полетела к черту вся ее налаженная и гармоничная жизнь.

Больше всего хотелось сейчас закрыться в комнате, спрятаться от всех, но побежала, конечно, не домой. Первым делом надо Порша найти. Далеко отъехать, по счастью, не успели.

На месте скандала — ни блогера, ни собаки, только темно-бурые пятна крови на асфальте.

«Как Борька появился — так все и рухнуло», — вдруг подумалось. Провинция — это вам не Москва. Чуть нарушишь здесь равновесие жизни — сразу все под откос летит.

Лева не простит, что она ему машину испортила. А сейчас ссора с соседом вдвойне некстати. Теперь, когда они на ножах, тот, конечно, вспомнит и донесет куда следует: что видел соседку с неизвестным мужиком неподалеку от места гибели туриста в горах.

«Может, правда с Юркой в Москву сбежать?»

Остановилась. Набрала номер блогера.

Тот приветствовал хмуро:

— Ну спасибо. Удружила. Минус два зуба.

— Юр, прости. Лева с ума спятил. Я вообще не понимаю, что с ним случилось сегодня. Сама еле вырвалась.

— А что за мужик, с кем ты в горы ездила?

— Отдыхающий попросил наши края показать.

— Да, девушка. Низок ваш уровень социальной ответственности. Как и у всех актрис, — хмыкнул Юрик.

— Да пошел ты, — разозлилась она. — Где собака моя?

— Бабка какая-то забрала.

— Что за бабка?

— Я знаю? Деревенская. В жилетке и в калошах.

Квартирная хозяйка, похоже. Значит, тоже видела представление. И весь квартал теперь будет смаковать — драку соседа и ее московского поклонника.

— Ладно, Юрик. Тебе тоже спасибо. Что поддержал и защитил.

Нажала на сброс, поспешила домой.

Порш действительно ждал во дворе, радостно бросился навстречу. А хозяйка мрачно предрекла:

— Зря с Левой поссорилась. Теперь жизни тебе не будет.

— Тетечка Джалиля, да я ж ему никогда повода не давала!

— Значит, давала. Раз за тебя драться пошел.

Вот ничего с местными реалиями не поделаешь. Мужчина всегда прав — и точка.

Лия подхватила собаку, спряталась в своей комнате. Ее колотило, дыхание перехватывало. Даже жаль, что она не пьет. Было бы, наверно, дешевле купить самое дорогое вино, чем резвиться для успокоения нервов на торговых площадках.

После сегодняшних переживаний девушка вошла в какой-то экстаз. Шапочка из нутрии с шерстью. Спортивный костюмчик с медвежонком. Робот-пылесос с сумасшедшей скидкой. И — самая необходимая покупка! — смокинг для Порша. Настоящий. С галстуком. Штаны, правда, в комплект не входят. От недавней зарплаты — жалкие воспоминания. Зато внутренняя дрожь наконец прошла.

А тут и Юра — хоть без зубов и в обиде, но готовое видео прислал.

Не зря говорят, что страдания вдохновляют творцов — сегодня сам себя превзошел. Лия оторваться не могла — до чего шикарно снято. В ярких красках, без полутонов. Мерзкая воспитательница. Несчастный щенок. И она — безусловная героиня.

«Может, разослать ролик всем режиссерам известным? На телевидение?» — задумалась девушка.

Но пока что залила на свой канал в «Тик-ток». Сколько появится лайков, даже не следила. Не сомневалась: их будет много.

Юрик, вместо того чтоб наслаждаться триумфом, бесконечно звонил, чтобы поныть. Обломки зубов болят, цены на импланты огромные. И — тоже нашелся ревнивец! — никак не мог успокоиться. Продолжал выспрашивать: что за мужик, с кем ездила в горы? Что у тебя было с соседом?

Ближе к полуночи Лия психанула. Отключила телефон. Порша выгуляла во дворе — чтобы случайно не столкнуться на улице с Левой. Что с ней сделает экскурсовод после сегодняшнего унижения, страшно было подумать.

Боялась, что опять не уснет, но вырубило ее мгновенно. Только сон накрыл нехороший, с кошмарами. Отчетливо вдруг увидела: окно дребезжит, приоткрывается. За ним, в тусклом свете луны, — бледное, страшное лицо отца. И услышала, как Порш отчаянно лает.

Вздрогнула. Проснулась. Села на постели. Окно закрыто. Но собака надрывается.

— Порш, ты чего? — попыталась урезонить.

Но на руки к ней щенок не пошел. Носится по комнате, брешет без устали.

Страшно до смерти. Взяла себя в руки, встала, выглянула: никого нет во дворе. Только ночное светило, слегка уже ущербное, зловеще проглядывает сквозь тучи.

Дрожащими руками включила телефон. Открыла местные криминальные новости. В районе Эльбруса сошла лавина. В Минеральных Водах ограбили магазин строительных материалов. Но про погибшего в горах — опять ни слова.

Решила все-таки кинуть сообщение Борьке:

«Его до сих пор не нашли».

Тот отозвался:

«Шакалы походу сожрали».

И смайлик.

Вообще у человека сердца нет. Лия снова выключила телефон. Накрылась подушкой. Холодно, хотя окно закрыто, и Порш опять лает. Непонятным чудом смогла снова провалиться в сон. И проснулась оттого, что тряхнули за плечо. Цепко, грубо. Вскрикнула, в полусне попыталась оттолкнуть. И услышала знакомый голос:

— Ну здравствуй, Лия.

Боже. Это отец. Галлюцинация? Инсценировка?

Порш бился, лаял рядом — но не нападал.

Родитель перехватил ее взгляд, усмехнулся:

— Собаки меня не трогают. Что? Не ждала?

— Но…

— Нет, милая. Я не сдох.

* * *

Федор Олегович освоил технику умирания много лет назад. Путь к ней тяжел, через страх, аскезу и боль. Зато те, кто владеют, реально способны останавливать биение сердца и задерживать дыхание на долгое время.

Очень пригодилось, когда явился к нему страшный, нервный и безжалостный человек, считавшийся его сыном. Федор Олегович боялся: тот может войти в раж и забить его до смерти. Поэтому, когда после Борькиного удара упал и в голове зашумело, приказал себе: замри. Так будет лучше. И безопаснее.

На самом деле псевдосмерть — это даже не летаргический сон. Внимательный врач прощупает нитевидный пульс, достанет зеркальце и увидит на нем туман от дыхания.

Но Лия — всего-то молодая, провинциальная медсестра. А Борис и вовсе не стал разбираться. Федора Олеговича больно задело, что сына его гибель не опечалила ни капли.

Великие гуру могут пребывать в пограничном состоянии до часа. Он еле выдержал пятнадцать минут. По счастью, любящие чада не слишком долго спорили, как им поступить, поспешили смыться.

Федор Олегович открыл глаза, начал жадно дышать. Воздух горный, разреженный, никак им не напиться. Голова жестоко болела — о землю он приложился прилично, хорошо хоть действительно не на камень упал. Череп цел, где там дочка вмятину увидела? Зато в солнечном сплетении дискомфорт — от души сынок приложил.

Впрочем, он всегда — подспудно — ждал, что Борька придет за расчетом.

Но навечно оставаться отрицательным героем в глазах дочери Федор Олегович не хотел. С ней следовало объясниться. Сначала думал банально в санаторий прийти. Но потом решил ночью, незваным гостем. Тем более что обнаружил возле своего йоговского коврика связку ключей со смешным котиком-талисманом, а проследить, где дочка живет, труда не составило.

* * *

Как дети только над ним не изгалялись — с Борькиной подачи, конечно. И Карабас он, и доктор Лектор, и Кинг-Конг, и во всех смыслах злодей. Хотя хотел самой малости: чтобы в доме порядок и близкие здоровы.

Исторически в русских семьях всегда строгий отец, добрая мама. Он наказывает, к ней бегут за утешением.

Федор Олегович с женой себя тоже вел сдержанно, строго. Хотя на деле супругу со сказочным именем Василиса боготворил. Просто не хотел баловать.

Познакомились в лихом девяносто первом. Он вместе с четырехлетним Борькой на последние гроши приехал в санаторий — залечивать душевную рану. На душе гаже некуда. Недавно погибла первая жена. Только что закончился суд, бывшие тесть с тещей выставили его конченым подлецом и — в наказание — оставили без копейки: мало, что квартиру оттяпали, даже технику бытовую скрупулезно переписали, все вывезли в качестве компенсации за моральный ущерб. А вот на внука почему-то не претендовали.

Федор Олегович и сам страдал. Осознавал: виноват. Искупать вину был готов. После пьяного ДТП дал себе слово: больше ни капли.

Легко расстаться с привычкой закладывать за воротник не выходило. Когда жизнь летит под откос, ни поддержки, ни денег, очень сложно в трезвости удержаться. Терпел, раз поклялся, но ходил злой, срывался на сына. Ничто не радовало.

Вечерами, как везде в санаториях, танцы, гульбище, дамочки активно пару ищут — желательно на всю жизнь, но можно и на ночь. На территорию местные старушки пробираются, продают домашнее вино в пластиковых бутылках. Молодой мужчина с мальчонкой и обручальным кольцом на левой руке вызывал у курортниц горячий интерес, но Федор если и заглядывал на дискотеку, смотрел пустым взглядом, как сын вместе с другими детьми под «Белые розы» прыгает. А тех, кто рисковал его на белый танец пригласить, ожигал ледяным взглядом и мотал отрицательно головой.

Курортницы, конечно, умирали от любопытства, что за драматический красавец пожаловал в их пенаты, прикармливали Борьку конфетами. Выведали, что «мама умерла и папа переживает». И с вечным женским стремлением спасать кинулись соревноваться: кто сможет достучаться до разбитого сердца. А он, вечно мрачный, едкий, видел их насквозь: одинокие, никому не нужные, гулящие — отчаянно пытаются найти себе якорь. Пусть ржавый. Хоть какой.

Ни в столовой, ни в парке не давали прохода — заговаривали будто бы с Борькой, а сами так и пырскали в его сторону алчным взором. Так что старался: поесть пораньше, убежать подальше. Освещенные, расчищенные дорожки игнорировал — забирались с Борькой на задворки. Бродили вдоль заброшенных теплиц, уходили в примыкающий к территории лес, продирались сквозь колючки.

Борька поначалу пробовал ныть, что хочет с другими детьми на горку, но быстро понял: клянчить что-то у отца бесполезно. Требовать сказки, терзать бесконечными «почему» тоже перестал. Молча, словно маленький старичок, брел рядом, только вздыхал горестно, чем бесил его еще больше.

К санаторию прилагался терренкур, где отдыхающие тренировали сердечную мышцу. Заканчивалась лечебная тропа на холме. Там обожали собираться-тарахтеть курортные дамочки. Федор место общих сборищ избегал, но терренкур, пробивавшийся сквозь мрак вековых сосен, соответствовал его тоскливому настроению, поэтому сюда с сыном ходили. На заре, до завтрака. По утрам здесь никогда никого — санаторные феи отсыпались после ночных гульбищ.

Но однажды Борька сказал:

— Тетя.

Федор вынырнул из мрачного забытья. Без интереса взглянул, куда показывал сын. На лавочке, где обычно дамы испивали вино, дабы восстановить силы после двухкилометрового пешего перехода, сидело худенькое создание. Совсем юная. Бледная, кожа светится. Светлые волосы собраны в толстую косу. Он привычно попытался перехватить голодный, ищущий взгляд. Но девушка посмотрела на них с Борькой абсолютно без интереса. И снова повернула лицо к неуверенному весеннему солнцу.

— Папа, пойдем! — попросил сын.

А Федор почувствовал: от девушки веет точно таким, как у самого, одиночеством. И еще почему-то страхом. Кого боится-то?

Юное лицо на фоне только что проклюнувшихся листьев манило, звало. Велел сыну пойти поиграть, сам подошел к незнакомке.

Спросил дружелюбно:

— Ты в санатории отдыхаешь?

Смутилась:

— Д-да.

— Одна, с кем-то?

— Сама.

— И что лечишь?

Отозвалась, очень серьезно:

— У меня дыхательная недостаточность.

Улыбнулся:

— Откуда она у тебя?

— После воспаления легких.

Цветочек нежный, с виду хрупкий — но крепкий, он сразу почувствовал. Какая там недостаточность — нервы, выдумки. И хотя прежде даже в голову не приходило строить из себя целителя, сейчас сказал:

— Могу помочь тебе. Хочешь?

— Ну… попробуйте, — отозвалась вежливо, недоверчиво.

— Это совсем несложно. Встань прямо, руки вниз и чуть назад — как птица. Смотри на солнце и втягивай воздух губами. Будто нектар пьешь.

Она старательно исполнила, что велел. Федор заставил ее сделать пятнадцать глубоких вдохов. Лесной воздух с утра весной свеж, сосны фитонциды излучают. А если вдохнуть сложно — это обычная паническая атака. Самому полегчало, когда спокойно дышал рядом с чистым, юным созданием.

Когда закончили, взглянула с удивлением, почти со страхом:

— Я… я на полные легкие дышу! И в груди ничего не колет!

Федор не учил ни медицины, ни психологии. Зато неплохо разбирался в женщинах и знал: молодые скромняжки-тростинки обожают страдать от якобы смертельных болезней. И еще больше любят, когда находится тот, кто их исцеляет.

Он с удовольствием принял на себя миссию: окончательно избавить прекрасную царевну с удивительным именем Василиса от хандры. Неопытная девушка нескрываемо боялась санаторных отношений с вдовцом, дичилась, и это бодрило еще больше.

На фоне тертых и каких-то грязных прочих отдыхающих женщин ее чистота, восторженность, невинность — словно бальзам восхитительный.

Прежние пассии (а женщин у Федора было немало) всегда его финансовым положением интересовались. Но когда сразу сказал Василисе, что гол как сокол, она вдруг рассмеялась серебристым своим колокольчиком:

— Но это ведь хорошо!

— Почему?

— Старый мир как раз рухнул. И в стране. И у нас с тобой. Так что можно начать все с нуля. Во всех смыслах.

Федор, пока бродил одиноко по нехоженым тропам, ломал голову: чем на хлеб зарабатывать? Профессия по диплому (инженер-строитель) в новой жизни не котировалась. Иномарки из-за границы гонять? Открывать ИЧП? Торговать в Лужниках кроссовками?

Но Василиса предсказала его путь:

— Федор! Вы целитель! Со мной лучшие врачи бились, я столько процедур прошла! А вы за десять минут мне радость жизни вернули.

И он задумался: почему нет? Если вся страна перед экранами телевизора воду заряжает?

Иллюзий не строил. Понимал: рак и прочие серьезные хвори ему неподвластны. Но их и Чумак с Кашпировским не вылечат. Зато почти у каждой здоровой женщины обязательно имеется невроз, гормональный сбой, дистония или еще какая-нибудь самопридуманная болезнь.

А с ними — решил самонадеянно Федор — он уж справится. Гораздо лучше вести за собой паству, нежели таскать тяжеленные клетчатые сумки или гнуть спину на дядю.

И, конечно, в новую жизнь нужно было идти об руку с Василисочкой — его первой пациенткой, богиней и вдохновительницей.

Вдобавок к молодости и свежести оказалась девушка москвичкой, хозяйкой собственной квартиры. Бдительных старших родственников, кто препятствовал бы браку, у Василисы не нашлось, и уже к лету они поженились.

* * *

Лия оправилась от первого шока. Смотрела на отца, не могла наглядеться. Какое счастье, что жив! И как потрясающе, что им с Борькой ничего не грозит!

А еще настолько приятно, странно слышать в его голосе теплые, мечтательные, почти даже беспомощные нотки.

И Порш, что удивительно, папу окончательно за своего принял. Лаять перестал, улегся рядом, голову на лапы положил.

Лия только сейчас осознала: никогда прежде они не говорили с отцом откровенно. Тот всегда отдавал приказы — она повиновалась. Отчитывал — она признавала ошибки. Девочке в голову не приходило прийти за советом и уж тем более посекретничать.

Откуда было знать, что у твердокаменного мужчины свои сомнения, терзания, обиды? Сам на себя броню надел.

С мамой вел себя всегда сухо, сдержанно. Кто подумать мог, что здесь такая любовь? И целителем папуля, оказывается, стал с мамочкиной легкой руки?!

И вообще удивительно, что у него может быть настолько доброе лицо.

Впрочем, в амплуа романтического героя отец пребывал недолго. Встряхнул головой, словно отгоняя воспоминания, взглянул на дочь внимательно и строго спросил:

— Лия! Ты уже познала мужчин?

Она поперхнулась. Странно слышать такой вопрос в тридцать лет — да еще от родного папы.

Но ответа он не ждал. Раздумчиво произнес:

— Впрочем, о чем я? Двадцать первый век на дворе. Наверно, и в те времена девочек уже не оставалось. Это я, дурак, возомнил, на пьедестал твою мать вознес. Что еще было думать? Восемнадцать лет. Скромница, целоваться не умеет. Ее ни о чем не спрашивал, но сам был уверен: в первую брачную ночь намучаюсь. Тем более сама волновалась, губы кусала, когда раздел, грудь пыталась прикрыть. И шло у меня — с трудом, насухую. Но крови не уронила ни капли.

Мне простынь на обозрение вывешивать некому, но спросил, в шутку:

— С ротой солдат гуляла?

А она вдруг рыдать. И целую поэму мне: как в десятом классе возвращалась поздно, поймали, изнасиловали. Плачет:

— С тех пор мне и стало сложно вдохнуть. А воспаление легких — это уже потом.

Я, конечно, обнял, прижал, утешаю. И обращался с ней, с тех пор как рассказала, вдвойне бережно, чтоб не считала себя порченой, грязной. Раскрывал постепенно, терпел — что зажатая, деревянная. Про изнасилование то не расспрашивал — сразу плакать начинала. И считал, дурак, — хотя и попробовали ее уже мужчины, — по сути, все равно она девочка. Я единственный. Неповторимый и уникальный. Но оказалось — все вранье. Наглое и подлое.

* * *

Семья у них получилась старорежимная, почти домостроевская. Федор пробовал себя, взлетал и поднимался, приносил в семью деньги (изредка много, чаще — самый минимум). Она утирала детям сопли, вела дом и полностью поддерживала его во всех начинаниях. А ночами, когда кухня вычищена и остальные спят, еще и подрабатывала — вязала варежки и шарфы на продажу.

Жили небогато, трудно. Когда купили дом в деревне, ждали, что полегчает, но стало только хуже: словно прорва, тот постоянно требовал денег — то крыша течет, то печка дымит. Кормиться с огорода тоже не выходило — оба городские, неумелые. То нежданные заморозки в мае, то мучнистая роса весь урожай сожрет.

Но Василиса безропотно приняла новое их бытие. В пятницу, всем кагалом, в деревню на электричке. Летом — там безвылазно, в доме без удобств. Давно рухнули границы, кто-то открывал для себя все новые страны. Но они даже на российское море не съездили ни разу — зачем, если в деревне есть речка? Да и сколько ж это денег надо?

Но когда Борису было восемь, а Лие три, Василисе вдруг предложили социальную путевку в детский санаторий в Геленджик. И на семейном совете решили: раз бесплатно, чего отказываться?

Федор отправил семью в плацкартном вагоне. Что сам не попадет на море, не страдал: разве плохо пожить одному, помедитировать в долгожданной тишине, без детского визга?

Разрабатывал авторский курс закаливания и йоги. Давал консультации по здоровому образу жизни дамочкам за сорок (с одной из них — давно облизывался! — ввиду отсутствия жены переспал). Раз в три дня ходил на переговорную — сдержанно хвалил Бориса за успехи в плавании, почти с умилением слушал лепет Лиечки.

А на пятнадцатый день ночью ему позвонил строгий голос. Назвался врачом «Скорой помощи», сообщил: жена попала в больницу со сложным переломом ноги, нужно немедленно лететь на юг, забирать детей.

Федор ругнулся — Василиса впервые посмела доставить ему проблему.

К черту полетел налаженный, холостяцкий, быт. Пришлось выгребать все ресурсы, чтобы хватило на билет в разгар курортного сезона, и мчаться в Геленджик.

Социальный санаторий — где под присмотром недовольной внезапно свалившейся обязанностью медсестры ждали дети — его удивил. Заведение хоть и бесплатное, но на первой линии от моря, территория утопает в цветах, на завтрак — вообще немыслимо — икру подают. И номер Василиске достался классный — на пятом этаже, с балконом и видом на бескрайнюю водяную гладь.

Поначалу планировал детей в охапку и сразу домой, но в санатории предложили отбыть, вместо жены, до конца путевки. Решил не отказываться. Опять же на билет можно не тратиться, а на себя Василисин переоформить.

Супруга лежала в городской больнице на вытяжке. Ходить, даже на костылях, нельзя категорически — плюс ко всему, оказался поврежден позвоночник.

— Где ж ты так? — с укором спросил Федор.

— С пирса решила прыгнуть, — прошептала виновато она. — И попала на мелководье.

— В санатории? — удивился.

Еще до того, как поехать в больницу, сходил на пляж. Отметил: сервис на уровне. И спасателей человек пять.

— Нет. — Потупилась. — Мы с детьми вечером пошли в город гулять. И Борис меня упросил по лунной дорожке проплыть.

Что ж. Бывает.

Федор, неожиданно легко, втянулся в непривычную для него роскошную жизнь. Загорал в шезлонге. Ел фрукты (подавали бесплатно на полдник прямо на пляже). Когда дети спали после обеда в прохладе кондиционера, навещал в больнице жену.

Лечащий врач заверил: лечение будет сложным, но восстановится Василиса полностью. И даже от денег (после некоторых раздумий Федор решил сунуть ему двадцать долларов) благородно отказался.

За день до отъезда загорали с детьми на пляже. И трехлетняя Лия вдруг ткнула пальчиком в красивую яхту, что величаво бороздила морской простор:

— Хочу опять туда!

— Лийка! — предостерегающе вскинулся Борис.

Федор лениво оторвался от «Комсомольской правды».

— Куда ты хочешь?

— На водный велосипед, — торопливо сказал сын.

Но девочка упрямо повторила:

— Нет! Я хочу на большую красивую яхту с алыми парусами! Мне там понравилось!

Конечно же, Федор заинтересовался.

И трехлетняя дочка, несмотря на предостерегающие рожи Бориса, все ему выложила: на шикарный корабль их пригласил дядя. В белом пиджаке и в блестящих ботинках. Там все сначала было очень-очень хорошо. А потом мама поскользнулась, упала и начала громко-громко кричать. «Она ножку сломала, и ей было очень больно».

— Мама ведь с пирса прыгнула? — в растерянности пробормотал он.

— Мне сказали так говорить, — простодушно отозвалась Лия. — Но мама упала на кораблике. Мы купались, вылезли из воды совсем мокрые, и там был скользкий пол.

В тот день Федор (пожалуй, впервые в жизни) даже не спросил у таксиста, сколько будет стоить поездка. Сумрачный, потерянный, запихнул детей на заднее сиденье, сам сел спереди и велел ехать в городскую больницу. Приемные часы давно закончились, пришлось давать мзду охраннику, настрого наказывать детям, чтоб сидели тихо и ждали в больничном парке.

Отпираться Василиса не стала — сразу расплакалась:

— Мне так стыдно тебе говорить… Это Толик. Мой одноклассник.

Четыре года они женаты — и впервые она упомянула другого мужчину.

Глаза больные, несчастные:

— Мы с детьми гуляли, а он в ресторане сидел, нас увидел, окликнул. В Геленджике оказался по делам. Удивительное совпадение! Сколько лет прошло! Я когда-то за него сочинения писала. Ну а сейчас поднялся, раскрутился. Свой бизнес у него, «Мерседес», яхта. Здесь на причале стоит. Конечно, захотел похвастаться. И дети очень просили. Я подумала: когда еще они на настоящую яхту попадут! Кто ж знал, что я на скользком полу упаду?

Конечно, Федора резануло: случайная встреча. Случайная яхта. Но Василиса так горько плакала! В таком неизбывном отчаянии прижимала к груди худенькие ладошки, что он, усилием воли, прогнал из души все подозрения.

И только когда вернулся в Москву, задумался: а бывают ли социальные санатории, где вид на море, кондиционеры и бесплатные фрукты на пляже?

Жена пока что оставалась в Геленджике, в больнице, и он устроил детям допрос с пристрастием. Борька стоял насмерть: они шли по набережной, их окликнул мужик, сказал маме: «Сколько лет, сколько зим!» — и немедленно позвал кататься на яхте. Маленькая Лия уверенно показала: дядю в белом пиджаке она видела в первый и единственный раз. Вечерами мама тоже никуда не уходила.

Он предпринял еще одну попытку выяснить правду. Сходил в собес. Но там подтвердили — путевку в Геленджик его супруге выделило государство. Встречаются иногда везунчики, кому достается квота в реально хорошие санатории.

Василиса приплачивала нянечке, чтобы та ходила на почту, и каждый день слала нежные, ласковые письма. Когда вернулась в Москву, продолжила служить ему еще трепетнее и преданнее. И Федор снова ей поверил.

* * *

Василиса с мужем от школы всегда старались держаться подальше. Деньги на подарки учителям сдавали, однако если просили блины печь на Масленицу или класс украшать к Новому году, никогда не откликались. Тем более характер у Борьки сложный, придешь помочь, а тебе же еще и претензии высказывать будут на тему его безобразного поведения.

Но в январе двухтысячного вечно недовольная старушка-классная ушла на покой, ее сменила молодая еще пока энтузиастка и немедленно взялась объединять недружный класс. Сначала уговорила оболтусов вместе сходить в молодежный театр на спорный спектакль. Потом устроила в ближайшем к школе парке зимний пикник с безалкогольным глинтвейном и обсуждением представления. А на весенние каникулы объявила: все вместе едем в Санкт-Петербург.

Борька раньше уклонялся от классных активностей, но под обаяние новой классной руководительницы подпал и начал просить, чтобы отпустили. Василиса задумалась. Если подросток чего-то познавательного сам хочет, неразумно отказывать. Да и программа заманчивая — Русский музей, Кунсткамера, экскурсия по питерским дворикам. Одного, конечно, отпускать страшно — наклонности у мальчика нехорошие, как бы не разгулялся на свободе. Но классная горячо агитировала родителей тоже ехать — и предлагала в обмен на присмотр за оболтусами серьезную скидку.

Да и куда интереснее провести каникулы в культурной столице, нежели традиционно колотиться с дровами и домашним хозяйством в неотапливаемом деревенском доме.

Втайне от Федора начала подкапливать деньги и ближе к марту поставила мужа перед фактом — они едут. Втроем. Супруг, конечно, поворчал, что решили за его спиной, но препятствовать культурному досугу не стал.

Многие москвичи в Питер по несколько раз в год мотаются, а для них троих, неискушенных, все атрибуты поездки казались диковинкой. Приятная, совсем не похожая на типичных пассажиров поездов публика. Сумасшедшая скорость поезда ЭР-200.

Молодая классная руководительница нашла для своих подопечных эмоционального, неравнодушного экскурсовода. Тот ехал вместе с ними и уже в вагоне начал рассказывать — про Петра Первого, гибель Павла, вольные нравы Екатерины. Повествовал захватывающе — даже костяк хулиганов во главе с ее Борькой заслушался.

Скоростной ЭР-200 яркой кометой несся мимо жалких хибар, пустых полустанков, и Василиса радовалась: как хорошо, что она не там, не снаружи, не наблюдает, как жизнь проносится мимо, а сама находится внутри красивого поезда. И в Питере ее, конечно, ждет что-то замечательное.

* * *

Некоторых людей Федор Олегович умел видеть насквозь. Мысли своих последовательниц (в основном одиноких дам) читал легко. И когда дети набедокурят, понимал сразу.

А еще умел предчувствовать беду.

Сейчас бы надо радоваться: неожиданная передышка. Отпрыски на каникулах не будут путаться под ногами, жена приедет отдохнувшей, повеселевшей. Однако одолевало его беспокойство. И все время предыдущая разлука вспоминалась — когда верная Василиса вроде бы поехала вместе с детьми в санаторий, но сломала в итоге ногу на яхте постороннего мужчины.

Последние годы жена не давала ему никаких поводов. Всегда дома. При нем. И с этой поездкой вроде бы прозрачно. Он на всякий случай проводил на вокзал, убедился: только школьники, училка, несколько мамочек и экскурсовод, судя по сладкому лицу, неправильной ориентации. Но тревога все равно не оставляла. И даже совсем иррациональная мысль закралась: поехать вслед за ними. Тайно. Посмотреть — чем она там занимается на самом деле.

Но, конечно, отогнал паранойю.

Заставил себя наслаждаться: одиночеством, тишиной квартиры. Плоть немного потешил — навестил давнюю ученицу, по совместительству любовницу и почти соседку — проживала через пару домов.

Знакомы с ней были уже много лет. Федор Олегович предупредил сразу: «Семью бросать не стану». Пассия не настаивала. Но втайне (как все женщины), конечно, надеялась. И сейчас — пока любовник без супружеского присмотра — всячески демонстрировала товар лицом. Пекла плюшки (хотя он мучного не ел), облачала иссохшее тело в элегантные кружева. Уговаривала остаться на ночь. Сложно представить, что Василиса будет проверять, но осторожный Федор, конечно, отказался.

Подруга с недовольным лицом отпустила его домой. А в полночь (Федор уже спал) позвонила по городскому.

Он подскочил, перепугался. (Опять, что ли, с женой беда?) Недовольно выдохнул в трубку:

— Господи, что еще тебе?

А женщина вкрадчивым тоном сказала:

— Твою Василису по телевизору показали. С мужиком чужим.

— Что за чушь?

— Так и доказательства есть. Я эту передачу на видик записываю, для мамы. Приходи. Вместе посмотрим. Весело твоя благоверная время проводит!

Федор подхватился. Мчался бегом. От приветственного поцелуя увернулся. Мрачно уселся перед телевизором в кресло. Лучше бы самому, дома, но видеомагнитофона у них не имелось.

Передача называлась «Раздражай» и представляла собой истеричное повествование о том, как нехорошие богачи прожигают жизнь.

— Твоя супруга там на двадцать четвертой минуте, — радостно анонсировала любовница.

И не наврала.

Среди чужих яхт, бизнес-джетов и прочих богатств действительно промелькнула Василиса. С кокетливым лицом и распущенными волосами она сидела за столиком несомненно дорогого ресторана. А напротив помещался мужчина из совсем другой жизни. Федор не разбирался в брендах, но сразу понял: один пиджак стоит дороже, чем вся его жизнь. И волосы благородного цвета соли с перцем пострижены рукой истинного мастера.

Несчастный муж (хотя бранных слов всегда избегал) выразился непечатно.

Отвернулся от сочувственного взгляда любовницы. Бросился прочь. А едва оказался дома, кинулся звонить на Главный канал.

Странно было надеяться что-то выведать глубокой ночью, но Федору, по удивительному стечению обстоятельств, повезло. Оператор, снимавший сюжет, оказался на месте и с сочувствием отнесся к страданиям мужа. Поведал: ресторан называется «Европа», находится на Невском, средний чек сумасшедший.

— А когда вы там были?

— Вчера вечером. У них снимать под страхом смерти, но мы со скрытой пробрались, — похвастался телевизионщик.

По официальной версии вчерашний вечер его семья провела в Мариинском театре.

У Федора перехватило дыхание. Что ж ты творишь, милая моя, преданная, домашняя Василисочка?

Ему хотелось биться головой об стену и рвать в клочья ее фотографии. Посмотреть передачу снова не мог, но в память въелось накрепко: как она наклоняет головку, лукаво улыбается… элегантно подцепляет серебряной вилкой огромную креветку. Чокается хрусталем бокала.

Хотелось просто собрать чемодан и уйти. Навсегда. Однако же смог взять себя в руки. Еще раз прокрутил в голове сюжет. Вероятно, импозантный джентльмен — снова тот самый богатый одноклассник. Но их же не в постели застали! Его Василиса просто сидела. И улыбалась. И наслаждалась роскошью, вкусной едой. Можно ли рушить семью из-за того, что она просто поужинала с другим мужчиной?

Федор позвонил в железнодорожную справочную. Все ночные поезда уже ушли. Ждать не мог — и через полчаса мчался в аэропорт, чтобы успеть к самолету, вылетавшему в пять утра.

* * *

Школьный класс — а вместе с ним и Василиса — проживал в центре города, в недорогой частной гостинице. Федор добрался туда к восьми, но являться незваным гостем не собирался. Мобильного телефона ни у него, ни у кого из домашних не имелось — не могли себе позволить. Но городской номер отеля знал — пару раз звонил, просил пригласить жену. Милая администратор всегда без проблем подзывала.

Сейчас увидел — наискосок от гостиницы — будку уличного автомата. Телефонная карточка в портмоне нашлась. Администратор жизнерадостно ответила:

— Отель «Некрасов», чем я могу вам помочь?

— Могу я поговорить с Василисой Буяновой из девятого номера?

— Конечно.

Фоном раздавались детские голоса.

— Боря, маму позови! — услышал Федор.

Однако вместо Василисы к трубке явился сын:

— Ой, пап, это ты? Привет. Тебе маму? Можешь позвонить минут через десять?

— А в чем дело?

Хихикнул:

— Да она вчера корюшку пробовала. Это такая рыбка местная. Ее только в мае можно есть, когда свежая. А мама прошлогоднюю попробовала, замороженную. Так что сейчас в туалете. Болеет.

Подростки, вероятно, прислушивались к разговору и дружно заржали.

— Хорошо, — смиренно сказал Федор. — Я перезвоню через десять минут.

Из телефонной будки его никто не выгонял — там и устроился ждать. Не сводил глаз с гостинички. И уже через несколько минут увидел: со стороны Невского спешит его Василиса. Пальто нараспашку, волосы развеваются, лицо счастливое.

Автоматически бросил взгляд на часы: восемь двадцать утра. Откуда она идет в такое время? И почему Борис сказал, что мама в туалете?!

Больше перезванивать супруге не стал. Но весь день, безмолвной тенью, преследовал группу школьников и нескольких сопровождающих. В девять к «Некрасову» подкатил микроавтобус. Борька в окружении шумных подростков и Лия за руку с мамой — все залезли туда.

Федор нанял такси, чтобы добраться, вслед за микриком, до Царского Села.

Василиса от группы отколоться не пыталась. Всюду ходила вместе со школьниками — а за ней, хвостиком, таскалась маленькая Лия. Федор опасался: супруга или дети могут его заметить, поэтому близко не подходил. А когда экскурсия завершилась, снова потратил немалые деньги, чтобы сопроводить микрик обратно в гостиницу.

Обедала Василиса вместе со всеми — в жутком фастфуде (он семью к подобным заведениям и близко не подпускал). Дальше вернулись в отель. Федор, после бессонной ночи, еле держался на ногах. А близкие его (судя по кругленьким, довольным лицам) наслаждались послеобеденным сном. Вечером они снова вышли из гостиницы — чтобы отправиться пешком по улице Некрасова, а дальше пойти в цирк. Василиса выглядела типичной мамашкой, клушей, и Федор стал успокаиваться. Может, хватит играть в шпиона? Подойти. Удивить. В ресторан позвать, черт возьми. «Европа» не по доходам, но слышал, что вегетарианскую «Ботанику» очень хвалят.

Однако что-то его остановило.

Школьники вместе с родителями и учителями шумной толпой вернулись из цирка около десяти вечера. Часов до одиннадцати гостиница веселилась, шумела. Федор терпеливо мерз. И вскоре дождался.

Василиса, принаряженная, накрашенная, выскользнула на улицу. Каблучки (бог ты мой, он впервые видел ее в модельной обуви!) громко цокали об асфальт.

Дыхание перехватило. Вытянул из кармана темные очки, спрятал глаза. Каким идиотом он, наверно, сейчас выглядит!

Супруга шагала целеустремленно, быстро. Сначала Федор надеялся: бежит в какую-нибудь «Пятерочку», хочет разбавить здоровый образ жизни винцом. Но Василиса миновала магазинчики, простецкие бары — и вышла на Невский.

Федор сократил дистанцию и даже смог уловить аромат ее незнакомых, манящих и терпких, духов.

«Останови ее! — приказал внутренний голос. — Прижми к себе. Скажи: настолько сильно скучал, что сорвался сюда!»

Но, конечно, он позволил ей дойти до места назначения.

Представительный швейцар бросился навстречу Василисе и распахнул перед ней тяжелую дверь гранд-отеля «Европа». Федор смотрел жене вслед. Из-под глупых весной в полночь темных очков скатилась слезинка.

Окна в роскошной гостинице панорамные, блестят буржуазным блеском. Федор увидел, как Василиса танцующей походкой подошла к стойке ресепшена. Девушка вручила ей ключ, и птичка его порхнула к лифту.

* * *

— Извините, пожалуйста, за поздний звонок. Вы не могли бы пригласить к телефону Василису Буянову из девятого номера?

— Но… уже начало первого. У нее дети. Я боюсь их разбудить.

— Пожалуйста. Это очень срочно. Я ее муж.

— Хорошо.

…

— Пап, привет! Мама не может подойти. Ей совсем плохо. Она выпила восемь таблеток угля и сейчас спит.

— Борис, позови ее.

— Не буду я ее будить! Что у тебя такого уж срочного? Я ей передам.

— Мама ведь не в номере?

— Что ты за ерунду говоришь! Естественно, она в номере. Только ее тошнит!

— Ладно.

Он положил трубку и через десять минут пришел в отель.

Лия сладко спала. А Борис до последнего пытался уверить, что мама все-таки здесь, в гостинице. Просто зашла поболтать — к учительнице или к кому-то еще.

— Хорошо. — С напускной покладистостью согласился Федор. — Я подожду.

Но явилась Василиса только в восемь утра.

* * *

— Тогда все и кончилось, — глухо сказал Федор Олегович. — Ты, возможно, не поверишь мне, я никогда особо не демонстрировал чувства… но я ее любил. Я настолько ее любил! А твоя мама предала меня. Оказалось, что все время обманывала. Тонко. Расчетливо. Она просто меня уничтожила. Как человека и как мужчину.

— Я не верю, — Лия никак не могла осознать. — Мама не могла так поступить.

— Я тоже не верил. Но все, что рассказал тебе, правда. Ты разве сама не помнишь?

Лия всегда старалась стереть из памяти, накрепко, воспоминания детства. Но сейчас перед глазами всплыло: теплое море, ночь, и она на огромном кругу рядом с Борькой плывет по лунной дорожке. Навстречу яхте с алыми парусами. А вот про Питер в голове остались только статуи, атланты и несмешной клоун в цирке.

— Я даже не знала, что ты тогда приезжал, — в растерянности прошептала Лия, — и что вы с мамой поссорились.

— Мы с ней разумные люди. Мы не стали шумно выяснять отношения. Но в тот же день очень жестко поговорили. Она попросила развода. Я сказал: пожалуйста, но детей не отдам.

— Разве мы нужны были тебе? — прошептала Лия.

— Вы тем более были не нужны чужому мужику, — отрезал отец. — И мы в итоге решили, что будет разумным сохранять видимость семьи — хотя бы еще пару лет, пока ты немного подрастешь.

Лия горько усмехнулась:

— Ты знаешь, пап… Я всегда чувствовала: у нас дома что-то не так. Напрасно вы притворялись.

— Не прошло и года, как твой брат попался на краже. Надеюсь, ты хотя бы теперь понимаешь, почему я не бросил все силы, чтобы вытаскивать Бориса из тюрьмы. И не слишком поддерживал в той ситуации Василису.

— Да, теперь мне все ясно, — прошептала Лия.

— Что тебе ясно? — усмехнулся.

— За что ты его ненавидишь. И в тюрьму отправил.

Федор Олегович горько усмехнулся:

— Врать не буду. Борис никогда не был мне близок. Но неужели ты веришь, что я мог на него донести?

— Ты ж сам признался! Там, в горах.

— Я просто не счел нужным оправдываться, — устало отозвался отец. — Но я не воюю с детьми. И весь этот бред, будто я его сдал, пусть останется на совести моего сына.

— Но Борьке же следователь сказал!

— Не знаю, кто ему что сказал. Лично я ни в какую милицию не звонил. Хотя бы потому, что даже представить не мог, будто моя кровь, наследник, отправится грабить чужую квартиру.

— Но я тоже видела! Ты тогда, тридцать первого декабря, ходил на улицу, к телефону-автомату!

— Лия, девочка моя. Если ты так хорошо все помнишь, что у меня было в руках, когда я вернулся домой?

Лия наморщила лоб.

— Какой-то пакет. С розами.

— Правильно. Там был хлеб. Потому что за ним отправился Борька — да так и не принес.

— Кто же на него донес тогда?!

Лицо прорезала горькая складка:

— Я потом выяснил. Сосед, с кем Борис враждовал, сам похвастался. Он знал, что ключи потерял. И когда уезжал на Новый год, человека нанял. Из квартиры напротив. Попросил присматривать за своим жильем. Тот в милицию и позвонил, когда увидел, как парни дверь вскрыли.

Взглянул на дочь с укором:

— Так что не считай меня совсем уж ничтожеством.

Но она взглянула гневно:

— Все равно ты был должен Борьку спасти.

— Нет. Не должен. Когда его вину доказали, я счел это знаком судьбы. И принципиально не стал его вытаскивать. За подлые поступки должно обязательно следовать воздаяние.

— Чего-то я не понимаю тогда. — Лие вдруг стало холодно, она обхватила себя руками. — Если у мамы был богатый любовник… Настолько богатый, что у него своя яхта… Почему он тогда не дал ей денег, чтобы Борьку отмазать? Десять тысяч всего. Копейки для серьезного бизнесмена.

— Полагаешь, деловые люди способны помогать бескорыстно? — иронически вздернул бровь отец.

— Они, наверно, не отдадут чужим людям половину своего состояния, — нахмурилась Лия. — Но как можно не помочь любимой женщине спасти сына из тюрьмы?! Я ведь помню, как все тогда было. Ты сразу после Нового года уехал. Мама ходила по банкам. У каких-то знакомых денег пыталась занять. И только десятого января вдруг наряжается — и идет, как я думала, на собеседование. Почему она не попросила у своего любовника денег раньше?

— Возможно, он проводил каникулы в Куршевеле и только десятого вернулся, — хмуро отозвался отец.

— А ты точно уверен, что любовник был?

— Она провела две ночи в дорогом отеле. Этого разве недостаточно?

— Значит, мама ни в чем не призналась?

— Она сказала, что я все равно ничего не пойму. Хотя что уж тут понимать?

— Но ты считаешь, — Лия хотела собрать весь пазл воедино, — что она тебе изменяла. Со своим одноклассником. Именно с ним мама… э-ээ… потеряла невинность? Они и дальше продолжали встречаться?

— Полагаю, что да.

— Почему тогда я ничего не замечала? Никогда?

— Ты была мала. Да и твой старший брат, — лицо скривилось в гримасе ненависти, — умело ей помогал замести следы.

— А как Борька тебе объяснил — почему ей помогает?

— Он сказал, что ненавидит меня. И хочет, чтобы у мамы было десять, двадцать любовников. Только для того, чтобы сделать мне как можно больнее.

— Боже.

— Да. Такие слова запоминаются надолго.

— Поверить не могу, — прошептала Лия. — Я просто не могу в это поверить!

— Я простил бы ей мимолетную связь, — глаза отца увлажнились. — Сам человек, грешен. Понимаю. Если наваждение, морок — противиться сложно. Но строить из себя святошу, мать семейства. И вот так изощренно обманывать, в течение многих лет!

— Почему она просто не ушла от тебя?

— Полагаю, богатым бизнесменам неинтересно брать на содержание не слишком молодую женщину и двоих ее детей.

— Папа, — Лия в неожиданном порыве кинулась к нему, обняла: — Как мне жаль!

Он прижал ее к себе. Прошептал растроганно:

— Лия. Доченька.

Но она отстранилась.

— Я многое теперь понимаю. Но скажи. За что ты мстил мне?

— Тебе?

— Ты отправил меня в интернат. Когда мне было всего одиннадцать.

— Ну а что мне оставалось делать? Как бы я сумел воспитать тебя в одиночку?

И все теплые чувства к отцу мигом ее покинули.

Да, он, безусловно, страдал. Но думал всегда исключительно о себе. Как лично ему обидно и одиноко. А каково было маме, Борису и ей — среди чужих людей, в сиротском, считай, приюте, — папу интересовало в последнюю очередь.

Но все-таки хорошо, что он жив.

* * *

Отец ушел в пять утра. Лия проводила его до калитки. На хозяйской половине светился ночник — тетя Джалиля, несомненно, ночной визит незнакомца засекла, и санкции вскоре последуют. Небо оставалось чернильным, но вороны уже подкаркивали, предвещали утро. Через пару часов надо просыпаться на работу.

Коллега тетя Люся обожала жалиться, что раздумья ей постоянно мешают спать, и Лия над горемыкой посмеивалась. Но сейчас у самой в голове абсолютный хаос из мыслей. Когда только черное и белое, отец — злодей, а мама — страдалица — жить было как-то проще. А теперь вроде бы роли сменились, но только все равно папа ближе не стал.

И братишка, получается, вел собственную игру. Использовал ее втемную. Хотя уж сейчас-то, когда она выросла, мог Лие рассказать — как все происходило на самом деле. Да и после «гибели» отца явно не рыцарем себя проявил. Ни капли раскаяния. И ее одну бросил, считай, на месте преступления. Сидит в своей Москве, даже не позвонит, не побеспокоится. Или вовсе за границу сбежал.

Мысли — как жвачка, с каждой минутой все противнее становятся на вкус. Любой ценой гнать их прочь. Отвлеклась на любимый «Тик-ток», порадовалась — у нового ролика уже сорок тысяч просмотров. Почитала восторженные комменты.

Порш запрыгнул в постель, зевал, всем своим видом показывал — готов работать снотворным.

Лия обняла собаку и провалилась наконец в сон, будто в черную яму.

* * *

Душ Шарко у них в санатории без расписания, и иногда это хорошо. Случаются дни (не часто), когда по два, даже три часа никого. Но сегодня, по закону подлости, в восемь утра уже трое. И никого на восходящий или циркулярный (где только кран повернуть), и все торопятся — у каждого дальше процедуры по времени. Хорошо хоть, без драки обошлось, кто первым пойдет (как в социальных санаториях случается).

Когда ночь бессонная, душевой шланг всегда кажется страшно тяжелым. И живым, словно змея, — так и норовит выскользнуть из рук. В отделении жарко, влажно, но у Лии по спине мороз бежит мурашками. И голова от боли взорваться готова. Но, по многолетней привычке, даже в таком состоянии улыбалась.

А сразу после трех подряд клиентов тетя Люся примчалась с квадратными глазами: Лию срочно требует начмед.

Медсестра даже растворимый кофе не успела сыпануть в кипяток — поспешила на начальственный ковер.

Юлию Карловну в санатории считали зверем, но просто чтобы придраться, грызла редко, обычно по делу. Лия торопилась по коридорам, улыбалась приклеенной улыбкой, гадала: за что сегодня прилетит? Явных прегрешений не вспоминалось, но пациенты в пятизвездочном санатории претензии предъявляют самые разнообразные. Одно ясно: проблема серьезная — по мелочам Юлия Карловна приходила ругаться сама.

Начмедша сидит бледная — тоже плохой знак. Голос вкрадчивый:

— Лия, ты в курсе, сколько у нас в городе безработных?

Предпенсионное поколение от подобных зачинов сразу начинало оправдываться и блеять, но Лия только огрызнулась:

— С моей квалификацией мне безработица не грозит.

— Похвальная самоуверенность.

— Юлия Карловна, можно по делу? Меня пациенты ждут.

Специально провоцировала. Все в санатории знали: начмеду обязательно надо взорваться, выпустить пар. А дальше будет легче.

Но начальница (хотя обычно начинала наезжать сразу) продолжала ходить кругами:

— Неужели не понимаешь? Достаточно один раз выпасть из обоймы — и все, ни в один санаторий здесь не возьмут.

Тетя Люся (как и всем, ей от начмеда тоже доставалось) говорила, что в такие моменты вся жизнь пролетала перед глазами — начиная с аборта в шестнадцать лет. Но старшее, запуганное, поколение может сколько угодно трястись. Лия же без раздумий ляпнула:

— Да не вопрос. В Москву перееду. Или вообще в Канаду. Пройду сертификацию и получать буду — сколько вам не снилось.

— Попадешь в черный список — не возьмут нигде, — мгновенно парировала начальница.

Лия хотела сказать, что вряд ли столица и уж тем более Дикий Запад будет прислушиваться к рекомендациям из Целебноводска, но посмотрела в остекленевшие от гнева глаза начальницы и почла за благо промолчать.

А ее оппонентка наконец взвилась:

— Тебе кто разрешал «Тик-ток» заводить?

Лию бросило в краску:

— Мое личное дело. Вам-то что до него?

— Твое личное, пока котят из фонтана достаешь. А кто тебе право дал в чужую жизнь вмешиваться?

Все-таки выбила из колеи. Лия смутилась:

— Вы о чем?

— Посмеялась она. Повеселилась, — бледность Юлии Карловны начала сменяться багрянцем. — Лайки теперь собирает. Ценой жизни человеческой.

— Вообще не понимаю.

— Маринка — сватья моя, — шумно выдохнула начмед.

— Кто?

— Марина Андреевна. Воспитатель в детском саду. Над ней вся страна теперь потешается. По твоей вине, — выплюнула Юлия Карловна.

В родственных связях Лия разбиралась плохо. Сватья — это вроде бы мама жены сына. Но у начмеда отпрыск — красавчик, плейбой и точно не женат, вечно в санатории околачивается, а молодые медсестры пари заключают, кто его под венец поведет.

— А когда он успел жениться? — пробормотала Лия.

Юлия Карловна сквозь зубы выдала:

— У моего мужа есть сын от первого брака. Он женат на дочке Марины Андреевны. А ты ее выставила на посмешище!

— Так, значит, лично вам она не родственница!

— Лия, детка моя. — Куда легче, когда начмед бушует, но сейчас ее голос снова заледенел. — Это Кавказ. Здесь друг другу все родная кровь.

— Но эта Марина Андреевна — она на детей орет! И собаку мою ударила! Ее всем городом пытаются из сада выжить!

— Лиечка, — свистящим, тихим голосом сказала начальница. — Я внимательно просмотрела твой ролик. Это ты впустила на территорию сада собаку. Ты Маринку спровоцировала. Мерзкий, непорядочный поступок. Сколько тебе платят за каждый лайк?

— Ничего не платят.

— Значит, издеваешься над людьми ради удовольствия. Вдвойне подло.

Лия, пока на заре спешно хлебала кофе, снова понаслаждалась комментариями под своим видео. Их было много, и все зрители жалели детей, сочувствовали Поршу. А Марине Андреевне каких только кар не желали. Кто подумать мог, что у несомненной отрицательной героини найдутся защитники?

Впрочем, у Лии все последние дни стереотипы только и делали, что рушились.

Вот и сейчас только что злющая начмед сказала — печально, с укором:

— У Маринки сердце больное. Родственников никого, дочка в Польшу перебралась, мать не навещает. Не стыдно — издеваться над слабыми?

— А она над детьми не издевается?

— Воспитатель отвечает за безопасность детей. А ты на территорию сада собаку запустила. У человека сдали нервы. И кто тебе вообще дал право — снимать без согласия? Да еще в интернет выкладывать?

— Что вы хотите от меня? — Лия вдруг почувствовала дикую усталость.

— Немедленно удаляешь, к чертям, свой мерзкий ролик.

Не самая печальная развязка.

А Юлия Карловна кровожадно улыбнулась и добавила:

— И заявление пишешь.

Взглянула вопросительно. Наверно, в этот момент Лие полагалось упасть на колени и начать молить о пощаде. Но события последних дней реально расшатали нервы, поэтому девушка-солнышко, неожиданно даже для себя самой, взорвалась, с перекошенным от злости лицом выкрикнула:

— Да вообще не вопрос! Напишу! С огромным удовольствием!

Зарплата у нее — сорок тысяч, вдвое выше средней по городу. Но когда иные пациенты из люксов выкладывают по столько же за койко-день, гордиться особо нечем. Да и с кадрами в Целебноводске не очень. Это только кажется, что душ Шарко легко научиться делать за ту неделю, что длятся курсы переподготовки. На деле работа адская и нюансов миллион. На предшественницу Лии пациентка вообще в суд подала — за то, что струя огромного напора попала ей в лицо и оставила синяки.

Начмеда (привыкла править пожилыми уборщицами) ее реакция смутила. Пробормотала — почти примирительно:

— Логично было бы извиниться, а ты в бутылку лезешь.

— И не подумаю. Ручка у меня есть. Давайте бумагу.

Сбережений у Лии — ноль целых ноль десятых. Сейчас если расплюется с начмедом, карьера — здесь, на Ставрополье — точно закончится. Но когда ночью вся твоя жизнь с ног на голову перевернулась, как-то и не страшно уже без работы остаться.

— Я тебя могу по статье уволить, — сдвинула брови Юлия Карловна.

— Да хоть по уголовной!

— …Но так и быть. Помилую. Пиши заявление на отпуск. Что ж вы такая глупая, молодежь? — Начальница выпустила пар и теперь выглядела скорее растерянной. — Как мне из ситуации выходить? Сменщица твоя две недели работать без выходных точно не согласится.

— Ну давайте не пойду я ни в какой отпуск, — Лия тоже не возражала против перемирия. — Ролик удалю. И даже перед этой вашей выдрой Мариной Андреевной могу извиниться.

— Вот вроде живешь у нас на Кавказе давно, а ничего так и не поняла, — укорила Юлия Карловна. — Пожар зажечь легко. Но сама ведь и сгоришь в нем. Маринка только с виду беззащитная, а покровители у нее тоже имеются. И с тобой могут сделать все что угодно. Это я просто поговорила с тобой. Но другие могут и в темном переулке подкараулить. Так что лучше бы тебе переждать, пока все не успокоится. Где-нибудь отсюда подальше.

Лия собралась было поспорить — что против нее какая-то воспиталка?

Но вспомнила Левушку — подумаешь, экскурсовод. Но затащил ее вчера — на глазах у всей улицы — в машину, и никто даже не попытался вступиться.

Может, и правда — наплевать на кристальный воздух, магию гор, тишину, очаровательных местных ворон? Порша в охапку, самокат в багаж и бежать? Навсегда?

Вот только куда — Лия понятия не имела.

* * *

Тетя Люся караулила у входа в душевое, притворялась, будто протирает дверной косяк. Вскинулась нетерпеливо навстречу:

— Ну, что?

Лия усмехнулась:

— Ухожу в отпуск.

— С чего вдруг?!

Медсестра дернула плечом — объяснять слишком долго. Уборщица округлила рот в восторженной букве «о». Прошептала:

— Ты к Борею едешь?! Он тебя позвал, да?!

Пусть лучше так считает, чем распинаться про «Тик-ток» и претензию воспитательницы. Поэтому она лишь загадочно улыбнулась в ответ.

На время отсутствия Лии начмед отправила на Шарко Алиску из процедурного. Сертификат о допуске у той имелся, но руки кривые (ее и с капельниц сняли, потому что ставила безобразно). Лия, понятное дело, не обязана, и отпуск у нее с сегодняшнего дня, но до обеда сменщицу натаскивала, чтоб совсем уж не поубивала пациентов. А в два часа позвонили с рецепции:

— К тебе мужик.

— Кто?

— Не говорит, — администратор понизила голос, прибавила: — Но вид нищебродский.

В их пятизвездочном санатории над классическим отдыхающим — в носках и сандалиях, с дешевой пластмассовой кружкой — принято было посмеиваться.

Лия помчалась к выходу — и в изумлении увидела на диванчике подле стойки администратора отца.

Снобом себя не считала, но его туристический камуфляж действительно смотрелся странно на фоне витражных окон и лепнины на потолке.

Увидел ее, заулыбался. Пробормотал виновато:

— Прости. Не подумал вчера попросить у тебя телефон.

— Ничего страшного. Пойдем.

— Ты разве не на работе?

— Я… уже закончила смену.

Вместе вышли на улицу. Лия чувствовала спиной: охранник, администраторы — все смотрят вслед.

Отец — уверенно и очень старомодно — взял ее под руку. И вдруг спросил — неожиданное:

— Эта комната, где ты живешь, она чья?

— Снимаю. А что?

Опустил голову. Пробормотал:

— Д-да… ничего. Дорого платишь?

— Двенадцать.

Трущобы можно было снять и за семь, но Лие нравилось жить в центре. Опять же хозяйка — пусть тиран — то орехов в меду принесет, то сыра домашнего. И собаку приняла.

Язык чесался спросить, чего это вдруг отец заинтересовался ее жилищными условиями, но видела: смущается по полной. И решила: пусть сам мучается, слова подбирает.

— Я… давно пенсионер. — Наконец выдал он. — В Москве меня ничто не держит. Живу круглый год в деревне. Думал сначала квартиру сдать — пенсия-то, сама понимаешь, какая, прибавка не помешает. Но потом решил: не хочу в свой дом чужих людей пускать.

— Ты и своих не особо пускаешь, — не выдержала Лия.

Она, правда, не просилась, но почему бы папе не пригласить как-нибудь в Москву? На Новый год, к примеру, — семейный праздник?

— Я полагал… раз ты не пишешь и не звонишь, то сама не хочешь меня видеть.

Огляделась (никого поблизости нет), попробовала на язык непривычное слово:

— Чего ты пришел, папуль? В гости меня позвать? Спасибо. В столицу пока не собираюсь. А если поеду — в гостинице как-то спокойнее.

— Я сам все это заслужил, — произнес он скорбно.

— В принципе, да, — не стала спорить Лия.

Отец вскинул руку с дешевенькими часами:

— Половина третьего. Нотариусы минимум до четырех. У тебя паспорт с собой?

— Зачем?

— Я завтра уезжаю, так что надо обязательно сейчас сделать. Если у вас по записи, по срочному тарифу пойдем.

— Да что сделать-то?

— Квартиру на тебя перепишу.

— О боже. Ты с ума сошел?

Он взглянул странно светлыми сегодня, почти потусторонними глазами:

— Хоть и зол на вас с Борькой, но добились вы своего. Заставили задуматься. Понял — сам для себя. Брата твоего видеть и знать не хочу. А на тебя зла не держу. И как ты нас примирить пыталась, там, в горах, — запомнил. Хочу хоть чем-то отплатить тебе за добро.

— Вообще-то квартира мамина, — напомнила Лия. — Я на нее и так право имею.

— Приватизирована она на меня, без долей. Так что только после моей кончины сможете делить. Чтоб Борьке хоть клок достался — не допущу. А тебе напишу дарственную. Ее оспорить невозможно. И вот, — он вынул из кармана, погромыхал, — ключи. Имущество свое в ближайшее время вывезу, а дальше заезжай и живи.

Она взглянула с усмешкой:

— Впервые в жизни не понимаю, в чем твой интерес.

Усмехнулся горько:

— Да увидел, пока без сознания был, водораздел — между адом и раем. Пытаюсь высшие силы задобрить. В преддверии вечной жизни.

* * *

Подарков от судьбы (или от мужиков) Лия сроду не получала. Давно поняла: проще подкачать мышечную силу и работать локтями самой. В первые ряды ей, девушке без тылов, не пробиться, но относительно комфортную жизнь худо-бедно выстроить получилось.

Однако о собственном жилье прежде даже не мечтала. Не тот у нее характер, чтобы в ипотеку влезать и по две трети зарплаты отдавать за-ради исключительно своего клочка собственности. И вдруг — фанфары, ангелы-хранители растроганно улыбаются.

В нотариальные конторы (слышала на работе) надо с раннего утра очередь занимать. Но хотя пришли без всякой записи и только в три, за два часа до закрытия, их согласились принять:

— Повезло вам. Прямо сейчас запись на составление завещания отменили.

Лия взялась было изучать на стенде длиннющий список необходимых документов, но пожилой армянин-нотариус задал пару вопросов отцу и ласково улыбнулся девушке:

— Не волнуйся. Есть у него все, что надо. Так что скоро богатой невестой станешь. Паспорт давай.

Пролистал, прищурился на родителя:

— Ты — Буянов, дочка почему Федоскина?

Отец дернулся — будто под дых влепили. Лия поспешно сказала:

— Мама рано умерла, и я в память о ней ее фамилию взяла. Когда паспорт получала.

— Ты не возражал? — нотариус с традиционной южной фамильярностью покосился на отца.

«Да он и не знал», — усмехнулась про себя Лия. Ребятам в интернате — тем, у кого родители имелись, — праздники в честь малого совершеннолетия устраивали, подарки дарили. А отец даже не поздравил.

Впрочем, препятствием для заключения договора дарения разные фамилии не стали. К тому же у отца оказался при себе оригинал Лииного свидетельства о рождении, из которого ясно следовало, кто ее родители.

Оплатить пошлину обычным порядком до закрытия сбербанка не успевали, но отец безропотно согласился заплатить сверху «мальчику, кто сбегает быстро».

И к пяти вечера Лия действительно стала богатой невестой — единоличной владелицей московской квартиры.

Когда вышли из нотариальной конторы, неуверенно предложила папе:

— Пойдем в ресторанчике посидим?

Тот удивился:

— Что за странные идеи. Я последний день на курорте. У меня по плану минеральная вода, а потом нормальный, диетический, ужин.

— Ну, тогда… просто спасибо тебе.

И долго стояла, смотрела, как вышагивает — худощавой, прямой, словно палка.

Когда скрылся из виду, вздохнула с облегчением. Просияла фирменной своей солнцем-улыбкой, весело подумала: «Все-таки не зря его Борька об землю приложил! Что-то в башочке сдвинулось. Папочка доброе дело решил сотворить. Только подумать!»

Язык чесался — позвонить брату, поделиться сногсшибательными новостями.

Но вспомнилась вдруг тетя Люся — маму не заменяла, но советы давала дельные. Та всегда говорила: «Жалуйся сколько влезет. А хвастаться не надо никогда. Страна у нас такая. Здесь счастливых не любят».

Есть резон. Тем более Борька и так (как сам считает) от отца пострадал. А сейчас еще принадлежащей ему по праву квартиры лишился — окончательно почувствует себя обделенным.

Да и свежи еще в памяти недавние дни, когда — по милости брата — соучастницей убийства себя считала. Чего давать Борьке возможность вздохнуть свободно? Заварил кашу — пусть еще помучается, поточит себя совестью (если она у него, конечно, имеется).

Вернулась в санаторий, забрала с парковки электросамокат, втопила максимальную скорость. Мчалась по курортному парку, ветер бил в лицо, а она пробовала на вкус новую жизнь. Как странно, что в один день свалились с нее обвинения в убийстве, свобода от работы да еще и наследство! И главное, что с этим всем делать теперь? Где провести неожиданный отпуск? С заграницей из-за ковида сложно, да и денег в обрез. Питер? Сочи? Байкал? Так, говорят, по родному краю кататься еще дороже. Может, лучше с пользой — пойти, допустим, на курсы видеоблогинга? Или сертификат по медицинскому массажу получить?

К дому подлетела с шиком, перед калиткой (благо прохожих не было) резко затормозила, дрифтанула. Квартирная хозяйка обычно в таких случаях выскакивала навстречу, начинала причитать, чтоб не рисковала, а Лия каждый раз врала, что больше не будет, и радовалась, что о ней беспокоятся.

Но сегодня никто не встретил — дома, видно, никого. Отперла замок, заволокла коня своего железного во двор и в удивлении увидела: тетя Джалиля вместе с какой-то жирной дамой в беседке, под засохшим ввиду позднего осеннего времени виноградом. Чего, интересно, на улице торчать в холодищу?

Увидали Лию — двинулись к ней. Квартирная хозяйка (хотя на своей территории обычно ведет себя истинной царицей) выглядела смущенной.

Гостья смотрела пристально, недобро. Тетя Джалиля представила:

— Анастасия Игоревна, моя кума. Лия. Моя квартирантка.

Весь день сегодня новые слова приходится узнавать.

— А кто такая кума? — беззаботно спросила девушка.

Объяснять ей не стали.

Массивная дама приблизилась вплотную, обдала запахом тухло-сладких духов, прошипела:

— Кто тебе право дал мою дочь в интернет выкладывать?

Лия захлопала глазами:

— Какую дочь? Марину Андреевну?!

Гостья (на вид лет сорока) взорвалась:

— Какая, к дьяволу, Марина Андреевна?! Ребенок у меня в садик ходит. Ты девочку мою на видео сняла! И в интернет выложила. Как посмела?

Вот злосчастный ролик!

Теперь родители садовских детишек стали являться с претензиями. Но Юрик ведь крупно никого не снимал — только общий план.

— Пойдемте в дом! — предложила тетя Джалиля.

Порш давно почуял хозяйку и отчаянно скулил, но Лию к нему не пустили — повели на переговоры в гостиную.

Толстая тетка — с нескрываемым удовольствием — изложила свою ноту протеста. Она права знает. И когда сдавала дочку в садик, специально подписывала документ, что согласия на фото- и видеосъемку ребенка категорически не дает. А то много нынче ушлых — снимают вроде как для утренника, а потом лицо кровиночки твоей в платном фотобанке оказывается. А то и в порнографии.

— А тут вообще в разменную монету мою доченьку превратила! Со всей страны звонят! Свекор с Магадана! Брат с Томска!

— Ну… ничего же плохого, — робко сказала Лия. — Наоборот, популярность.

— Не нужна мне такая популярность, чтоб ребенка моего обсуждали! Говорили, что я мать плохая, раз девочка плачет! — все больше раздувалась гостья.

Квартирная хозяйка (хотя обычно постоялицу свою защищала) сейчас стояла молча, только языком укоризненно подцокивала.

— Я уже удалила этот ролик, — вышла на новый виток мирных переговоров Лия.

— Думаешь, копий у людей не осталось? В интернете раз наследил — на всю жизнь пятно. Буду дочку замуж выдавать, а жениху пришлют: как она в саду рыдает!

И что отвечать? Лия пробормотала:

— В интернете через неделю все забывается. А вашей маленькой дочке замуж еще не скоро.

— Но репутацию ее ты уже запятнала! — рявкнула кума.

— Еще раз приношу свои извинения.

— Извиняться в общественном туалете будешь, — парировала дама. — А мне изволь заплатить за моральный ущерб. Мой юрист тебе досудебную претензию уже отправил. Завтра-послезавтра изволь получить заказное письмо.

— Послушайте, но во всех передачах, в кино снимают прохожих, и никто не в обиде. Какая еще претензия?

— Двадцать тысяч. Если упираться не будешь, до десятки скостим.

— Не буду я вам ничего платить!

— Не плати, — легко согласилась гостья. — Хвала Аллаху, родственников хватает. Найдется кому защитить — и меня, и доченьку мою.

— Плохо, Лия, поступаешь, — подхватила квартирная хозяйка. — Из-за угла хорошим людям гадишь. Я бы тоже обиделась: без своего согласия в интернете себя увидеть.

На сем переговоры завершились. Лия прошмыгнула к себе, схватила Порша и сразу снова прочь — когда-то почти собственный дом начинал все больше походить на территорию врага.

День сегодняшний тянула на адреналине и единственной утренней чашке кофе. Но сейчас топливо резко закончилось. Организм требовал немедленной подпитки.

Перед пешеходной улицей припаркован «каблучок», из открытого багажника туристам продают сыры местные, колбасу кровяную, соленья. Цены вдвое выше, чем на рынке, качество так себе, но удержаться не смогла — приобрела несколько ломтей сулугуни да еще и соленых помидоров, фаршированных морковкой. Слопала прямо на улице — Порш вертелся рядом, умильно косился на еду и свою долю сыра тоже получил. Курортники, уныло бредущие с кружками минеральной воды, поглядывали завистливо. И, чтоб уж окончательно взбаламутить санаторное, правильное, сообщество, запила Лия свой роскошный перекус энергетическим напитком.

В животе отчаянно забурчало, но в голове прояснилось. Медсестра задумалась: а может, ее просто шантажировать пытаются? На дурачка хотят денег слупить? Ведь всевозможные «Тик-токи» и прочие рукотворные видео царят повсюду, и если за каждого промелькнувшего на экране требовать денег за моральный ущерб, у нас бы вся страна судилась, как в Америке. Однако ж как-то выкручиваются бедные блогеры.

Позвонила Юрику.

Тот ответил сухо:

— На улице никаких разрешений не надо. Это место, открытое для всеобщего доступа.

— А детский сад — это какое место?

— Ну… раз во дворе снимали, значит, открытое.

— Думаю, нет. Там забор.

— Все равно ничего страшного. Если действуешь в государственных интересах, вести запись можно где угодно.

— Каких, ты сказал, интересах?

— Воспиталка нарушает закон и моральные нормы. А мы с тобой защищали права детей. В таких случаях никакого согласия на съемку просить не надо. Менты же снимают преступников во время задержания.

— Так от меня не воспиталка денег требует, а мамаша. Девчонка там какая-то в кадр попала.

— Забей. Пусть в Роскомнадзор идет жаловаться. Но там ее пошлют.

— Она уже досудебную претензию склепала.

— Порви. И ничего не плати.

— Это в Москве, наверно, можно, — вздохнула Лия. — А в Целебноводске все не так просто. Еще и воспиталка оказалась родственницей начальницы моей на работе. Прикинь?

— Ей тоже будешь платить? — хихикнул Юрик.

— Денег она не просила. Но скандал устроила изрядный. Меня вообще сначала уволить хотели. Потом пощадили. Выгнали в отпуск. Ты бы хоть сказал, что могут такие проблемы возникнуть.

— Независимым журналистам всегда приходится рисковать.

— Тебя-то никто не трогает.

— Канал твой — тебе и вся слава.

— Что делать-то мне теперь?

— Цену знать своей провинции жалкой, — с презрением отозвался Юрик. — Вот в Москве я чего только не снимал, даже как митинг разгоняли, и никогда никаких претензий. А в вашей деревне все через одно место. И люди чокнутые. Надо мне тоже заявление подать. На твоего соседа бешеного. Зуб знаешь как болит?

— Можешь подать. Но у Левы наш начальник полиции — дружбан и бывший одноклассник.

— Ну понятно тогда, почему со всей страны президенту челобитные пишут. Никакого порядка у вас в провинции. И ты тоже хороша… Хоть бы пожалела. Приласкала. Навестила с апельсинчиками. За тебя ведь пострадал.

Приготовился — поняла Лия — ныть глобально.

— Ладно, Юрец, не скули, — оборвала она. — И без тебя тошно.

Сбросила звонок.

Сама виновата, конечно. Бросилась в свой «Тик-ток», словно в омут. Лайки собирала, будущие доходы подсчитывала. А надо было прежде посмотреть, хоть минимально, законы. И ввязываться в проект в паре с человеком надежным, а не с жалким трусом.

На Целебноводск опускался вечер. Уличная торговля замирала, принаряженные курортники спешили в городской театр, где гастролировал, как просветили культурные москвичи из ее санатория, третий состав столичной «Маяковки». Лия с Поршем свернули в Центральный парк — огромный, почти как в Нью-Йорке. Еще лет десять назад здесь водились маньяки, но сейчас почти везде фонари, подсветка, из динамиков музыка классическая. И хотя старались для туристов, местные сюда тоже охотно ходили — кто бегал, кто собак выгуливал. Молодежь обожала «лавочки для примирения» — сиденье под таким углом, что с краев скатываешься, оказываешься рядышком.

Степенные горожане прогуливались по хорошо заасфальтированным центральным аллеям, но Лия повела Порша на почти дикую тропку — не хотелось никого видеть, да и классическая музыка раздражала. Обычно торопливо шагали с километр и возвращались домой, но сегодня — в статусе свободной от обязанностей отпускницы — забрели далеко в дебри. Лия обдумала по дороге штук пять идей для тик-токовых новых, уже без Юрика, каналов, почти железно решила, что обязательно запишется на курсы видеоблогеров, поклялась себе, что снизит лимит для покупок в интернете до пяти тысяч в месяц и поняла, что отец (хотя и сделал щедрый подарок) все равно для нее чужой человек.

Порш, пусть дворняжка и щенок, смирно вышагивал рядом, хозяйку от размышлений не отвлекал.

— Умник, — похвалила Лия. Пообещала: — Самый первый канал про тебя будет. «Каждый день с Поршем». Как тебе название?

Наклонил понимающе башку, взметнул переднюю лапу.

— Одобряешь! — развеселилась Лия.

Мощно ее задумчивость поглотила — времени уже десять, тьма кромешная, и даже вездесущие вороны впали в дрему.

Куда идти — тоже только приблизительно понимала. Но велела Поршу:

— Домой.

Тот уверенно двинулся назад. Будем надеяться, правда знает, где цивилизация, а не делает вид — как многие кобели.

Но далеко продвинуться не успели. Едва пес с решительным видом свернул на еще более узкую тропинку, из темноты выступила массивная мужская фигура. Собачий хвост-бублик сразу опустился, Лия тоже перепугалась. Маньяков в Целебноводске, конечно, извели. Но закладчиков, наркоманов и сексуально озабоченных джигитов в городе по-прежнему хватало.

Ночь, почти лес, собачонок лаять даже не пытается — сам, очевидно занервничал. Броситься прочь? Но темная фигура явно со стороны города двигалась и путь к нему преграждала. А если удирать в чащу — шансов на спасение вообще нет. И почему он застыл, ни вперед, ни назад? Притом (хоть тьма кромешная) очертания знакомыми кажутся?

— Вперед, Порш, — приказала Лия.

И бесстрашно двинулась навстречу.

Дьявол. Левка. Проклятый сосед. Зачем он здесь? Следил за ней?!

Лию, хоть и пыталась отгонять тревожные мысли, конфликт с экскурсоводом беспокоил. Унизить местного мужчину, авто ему испортить — проступок, по меркам Целебноводска, серьезный. И то, что Лева сам развязал драку, отмутузил Юрика, а ее затащил в джип и конкретно лапал, смягчающими обстоятельствами на Кавказе не является.

Сосед (звание экскурсовода и поклонника Лермонтова обязывало к театральным эффектам) ждал ее приближения молча. Руки сложены на груди, вид задиристый. Если б не ощутимое пузо, можно сказать: на великого писателя похож.

Порш неуверенно тявкнул.

— Свои, — сказала Лия. — Сидеть.

Командам собаку пока не учила, но пес послушался. Она, как могла беззаботно, спросила:

— Лева! И давно ты за мной идешь?

Усмехнулся зловеще:

— От входа. А ты и не замечаешь ничего.

Вот Порш бездельник! Как только спасется, сразу начнет учить с ним «чужой» и «фас».

— Подойти сразу не мог?

— Интересно стало. К кому на свидание спешишь.

— Поймал?

— Поймаю еще. — Отозвался уверенным тоном.

Лия (хотя ночь, лес и никакой защиты) не выдержала:

— Да с чего ты вообще взял, что право имеешь? Лева, мы с тобой десять лет знакомы. И в тысячный раз могу повторить. Ты мне друг хороший. Понимаешь, друг! А в жизнь мою лезть не надо. И следить за мной не смей.

— Но я люблю тебя, — сказал без малейших сомнений.

— Блин, Лева, это твои проблемы!

Лицо скривилось в гримасе:

— Зря так считаешь.

«Лия, аккуратней. Сбавь тон», — приказала себе. Примирительно произнесла:

— Левушка, но любовь должна взаимной быть.

— Глупости. Дурацкая современная мода. А вспомни историю. — Отмахнулся. — Никогда девчонок не спрашивали. И семьи получались крепкие.

Решительно приблизился, достал из кармана бархатную коробочку, протянул:

— Вот.

— Даже смотреть не буду.

— Не надо меня обижать. — Вроде и жалобно, и с угрозой.

Распахнул сам. Лия к бриллиантам со спокойной душой, но если правда речь про замуж, за такую бы крупинку обиделась.

Отодвинула Левушкину руку:

— Я не возьму твое кольцо. И замуж за тебя не пойду.

Порш поддержал — зарычал. Впрочем, не слишком уверенно.

Она попыталась снизить градус накала:

— Левушка, ну мы ж все эти годы — только здоровались! Помнишь, ты и в кафе меня звал, и на экскурсию — я отказалась сразу. С чего ты вообще взял эту глупость про замуж?!

— Это не глупость! — вскрикнул запальчиво.

Сколько ему лет — ближе к сорока? А ведет себя хуже мальчишки.

— Я ждал, пока ты вырастешь, будешь готова! Деньги копил, дом обустраивал. И всегда знал, что ты будешь моя. Всегда, поняла?

И потянулся к ней.

Лия отпрыгнула. Порш гавкнул — прозвучало в ночной тишине тревожно, громко.

Не место и не время для ссор, но потворствовать сумасшедшему Лия тоже не собиралась. Сузила глаза, заорала:

— Не смей меня трогать! Ненавижу тебя!

Ждала, что сейчас придется кричать, отбиваться. Однако Левушка спокойно отпрянул. Убрал коробочку с кольцом в карман. Сказал почти равнодушно:

— Твое право сопротивляться. Но все равно никуда не денешься и за меня замуж пойдешь. У тебя другого выхода нет.

— Пошел ты!

— На, почитай. — Вынул из внутреннего кармана целлофановый файлик, в нем бумага с тремя печатями.

Лия — медик — даже в темноте определила: документ из городского травмпункта.

Он сладко улыбнулся:

— Включи фонарик, изучи спокойно. Я не тороплюсь.

Она быстро просмотрела медицинские термины:

— …Открытая черепно-лицевая травма… ушибленные раны лобной и теменной областей, области наружного угла левого глаза, кровоподтек левой скулоорбитальной области… гемосинус (наличие крови в левой верхнечелюстной пазухе), ушиб головного мозга легкой степени…

Возмутилась:

— Кто писал весь этот бред? Какой еще ушиб мозга? На тебя пара осколков упала!

— Какие осколки? Ты об мою голову бутылку разбила. Так ударила, что я сознание потерял. Мог в аварию попасть.

— Что ты несешь! Я кинула ее в стекло!

— Будешь спорить с медицинским заключением?

— Иди ты к черту! Я защищалась.

— От кого? — сделал вид, будто оглядывается. — Кто тебя обидеть посмел?

— Вся улица видела, как ты моему знакомому врезал! И потом в свою машину затаскивал!

— Да ты что? Это когда ж такое случилось?

— Слушай, хватит дурака валять.

— Я абсолютно серьезно. Не знаю ни про какого знакомого. А свидетели, что ты сама в машину ко мне села, как раз имеются.

Иезуитски улыбнулся:

— И документы все оформлены как положено. Я ж заявление в полицию тоже подал. На случай твоей несговорчивости.

Лия побледнела. Она, конечно, знала, что у Левушки начальник полиции — бывший однокашник, тот любил полезным знакомством хвастаться. Но чтобы вот так, абсолютно внаглую, попирать все законы?! Из травмпункта фальшивые справки получать?!

Выпалила:

— У меня свидетели тоже найдутся. Не сомневайся. Ты здесь не все еще купил.

— Ага, — хитро улыбнулся, — как раз сегодня с твоей квартирной хозяйкой общался. И очень она возмущалась: как можно самой в машину сесть, а потом водителя по голове ударить.

— Юра…

— Это москвичонок твой, что ли? Да не будет он тебя защищать. А если попробует — наркоты ему подбросим, быстро заткнется.

— Лева, — она глядела с презрением, — ты думаешь, можно заставить полюбить кого-то силой?

— Можешь не любить. Иди тогда в тюрьму по статье.

— Ты сумасшедший.

— До завтра тебе время подумать, — сказал спокойно. — А в семь вечера буду дома ждать. Шампусик охлажу, цезарь с креветками сделаю. Не придешь — на себя пеняй.

Развернулся — и двинул прочь.

Порш смело залаял вслед и даже попытался схватить за брюки.

Но гордый горец не обернулся.

* * *

Вещи Федор Олегович уложил накануне.

Встал, как обычно, в шесть — поблажка возрасту, прежде поднимался в четыре тридцать. Почистил язык и прочие слизистые, выпил теплой воды, исполнил пять кругов Приветствия солнцу. Перед тем как расслабиться в мини-шавасане, спросил себя: «Мне жаль?»

Но никакой горечи об утрате квартиры не испытал. Гордости за благородный поступок или радости за дочь, впрочем, тоже не почувствовал. Похоже, действительно удалось: подняться до сфер, откуда земная суета и мелкие склоки за материальное кажутся событиями незначительными.

В шесть пятьдесят Федор Олегович миновал проходную и к источнику явился, когда зевающая сторожиха только отпирала дверь. За ночь без людишек вода накопила силу, наполнилась целительной энергией — первый стакан всю его суть взбодрил, взорвал, «пролетел соколом» (вспомнилось почему-то выражение из таких далеких теперь пьяных времен).

Выпил положенные триста миллилитров, далее последовала сорокаминутная прогулка, в восемь — тоже первым — пришел на завтрак. Взял самое свеженькое, нетронутое. Федор Олегович не боялся инфекций, но, когда прочие отдыхающие шмыгали и трясли волосами над шведским столом, ему всегда было противно.

Далее, в соответствии с графиком процедур, последовало КВЧ на поджелудочную железу, микроклизма с травами, щелочная ингаляция и барокамера — докупил пакет из пяти процедур после инцидента в горах. Денег содрали сумасшедших, но лучше упредить, чем столкнуться потом с непредсказуемыми последствиями черепно-мозговой травмы.

Длился сеанс в «подводной лодке» целых сорок минут. Прочие пациенты пытались с собой протаскивать (в обход техники безопасности) мобильный телефон. Федор Олегович использовал возможность полежать под давлением в пять бар исключительно для внутренней работы. Поэтому всегда выходил из кабинета отстраненный, слегка оглушенный.

И когда увидел возле двери дочку, даже подумалось: «Может, видение?»

Нет, она. Лия. Очень даже из плоти (если сейчас лишних килограммов семь, что будет к сорока?).

Переход из потустороннего в реальность всегда довольно сложный, поэтому приветствовал хмуро:

— Ты здесь зачем?

Расплылась в милой своей, но какой-то тревожной улыбке:

— Подарок тебе принесла.

Лицо усталое.

Активные местные бабушки притормаживают, глазеют — кто посмел покуситься на потенциального жениха? Разговаривать в коридоре неохота, но и на улицу в больничном халате не выйдешь.

Демонстративно, назло санаторным старухам, подхватил дочку под руку, привел в номер, галантно пропустил вперед.

Лия с любопытством оглядела спартанскую обстановку. Отдыхающих за бюджетные средства обычно размещают в комнатах на двоих, но Федор Олегович специально вез из Москвы хорошие конфеты с распродажи в «Дикси» — чтоб девочки-администраторы выделили хоть какую, но одноместную конуру. Помещались здесь только кровать и тумбочка, одежда — в коридоре на крючках, потолок нависает почти над головой, но места постелить коврик для йоги хватало, а значит, больше ничего и не нужно.

Дочка, очевидно, смущалась, и подбадривать ее он не стал. Наоборот — подпустил в тон иронии:

— С чего это вдруг подарки?

Ждал, что рассыплется в очередных благодарностях, но Лия спросила:

— У тебя очки для медитации есть?

— Что-что?

Извлекла из рюкзачка коробку, гордо представила:

— Вот. Единственный экземпляр на весь Ставропольский край.

Картинка на упаковке изображала обычную повязку на глаза, а еще почему-то скрипичный ключ и ноты.

Лия тоном коммивояжера произнесла:

— Как известно, медитация требует отключения всех пяти каналов взаимодействия с внешним миром. Не сомневаюсь, па, что ты опытный йог, но всегда надо искать возможности сделать практику максимально эффективной. Ты сюда на чем приехал?

— На поезде.

— Вот. В купе еще трое. Храпят или болтают. Даже самому просветленному сложно в подобной обстановке выйти в астрал. Но надеваешь мою маску, включаешь на максималку какой-нибудь «Ом» — и все, ты в параллельном мире.

— Там, что ли, наушники встроены? — только сейчас догадался он.

— Ну да. Подключаются по блютус к любому устройству. Очень круто. Попробуй!

Ехал в Целебноводск Федор Олегович в плацкарте, и, чего уж лукавить, вагонные галдеж и вонь утомили его изрядно. От неприятных ароматов спасло вдыхание эфирных масел, но от берушей толку оказалось мало.

— Давай я покажу тебе! — в нетерпении приплясывала дочка.

С негодованием отвергла его простенький телефон, подключила гаджет к своему — навороченному, уж пару зарплат точно потратила.

— Карунеш тебе подойдет?

Федор Олегович не слушал мантры в исполнении эстрадных исполнителей, но вежливо кивнул.

— Ложись и лети! — велела Лия.

Послушался. Улегся. Надел. А приятно. Мягкая ткань ласкает лицо, звук объемный, перед глазами чернота полная.

Дамы из его йоговской группы часто жаловались, что не могут во время медитации абстрагироваться, — надо обязательно порекомендовать им игрушку.

Хотя не любил Карунеша, но «Road to GOA» вежливо дослушал.

Дочка ерзала рядышком, на краю кровати (иных мест для сидения в комнате не было).

Федор Олегович терпеть не мог нежностей, однако сейчас обуял его удивительный порыв — захотелось вдруг накрыть ее ладошку своей рукой.

Так и сделал. А когда, по завершении мантры, снял наушники, увидел, что дочкино лицо в слезах.

— Ты чего? — испугался.

— Па-ап… — всхлипнула горько. — Ведь ты меня в детстве ни единого раза не обнял! А знаешь, как мне хотелось!

Он специально культивировал в себе твердость и даже сейчас не хотел признавать, что воспитательный метод никому в их семье не принес счастья. Но спустя столько лет покаянно рыдать — словно в бразильском фильме — точно не следовало. Поэтому ровным тоном сказал:

— Где достала такую диковинку?

— Говорю ж тебе, единственный экземпляр! — подбоченилась Лия. — У меня, знаешь, ночами часто какая-то тревога, уснуть вообще не могу. Рюмкой или снотворным лечить не хочу. Вот и появилась вредная привычка: шарюсь по интернет-магазинам. Много разной дряни скупила, но иногда бывают и дельные вещи. Увидела эти наушники, сразу поняла: тебе обязательно надо. Еще повезло, что товар в наличии на местном складе оказался. Я с утра в Кисловодск сгоняла, забрала.

Санаторные старухи щедро снабжали его историями, как дети, в надежде на квартиры и прочие блага по завещанию, со всех сторон облизывают, а по выходу из нотариальной конторы любовь мгновенно проходит. А в его Лие вон какой стержень. Подарок принесла уже после того, как жилье на нее переписал. Чуть не впервые, вместо привычного равнодушия с примесью раздражения, почувствовал гордость.

— Ты, па, кстати, не думай, что сбежишь на свою дачу и мы больше общаться не будем, — продолжала удивлять его дочь. — Да, тридцать лет прожили крипово…

— Это что значит? — перебил.

— Фигово по-вашему. Но есть ведь еще пятьдесят в запасе!

Он надеялся оставаться на этой планете минимум до ста, поэтому спорить не стал.

А Лия вдруг сказала:

— Я с сегодняшнего дня в отпуске.

— С чего вдруг?

Покраснела:

— Так получилось… И вот что подумала. Можно вместе с тобой в Москву поеду?

— Зачем?

Запунцовелась еще отчаяннее:

— Ты что подумал: из квартиры тебя выгнать побыстрей?! Нет, нет! Я вообще могу в гостинице жить! Тут другое совсем. Я просто сегодня всю ночь думала: кто в целом свете мне близок? И поняла: кроме тебя, больше и не осталось никого.

— А Борис?

Поморщилась:

— Да ну. Я зла на него — за то, что эту разборку с тобой затеял. Заставил бросить тебя в горах. А потом и меня саму бросил. Улетел в Москву и даже ни разу не позвонил. И про маму правды не рассказал. Использовал в своих играх втемную.

— Борис, ты не прав, — усмехнулся Федор Олегович.

Уставилась непонимающе:

— Это из книжки какой-то?

— Это из жизни. Я уезжаю сегодня в двадцать два ровно. Вагон плацкартный. Можешь присоединяться.

* * *

Поругаться с квартирной хозяйкой проще простого. Но Лия, наоборот, решила попить с ней чаю. Тетя Джалиля питала склонность к гламуру, поэтому жиличка специально заглянула в кондитерский магазин, приобрела пижонскую «Анну Павлову». И где-то между обсуждением, как приучить Порша не метить хвойники во дворе и что на улице опять фонарь не горит, брякнула:

— Тетя Джалиля, а вы правда видели, что я к Левушке сама в машину села?

— В какую машину? Когда? — женщина сразу засуетилась.

— Вы еще спросите, к какому Левушке, — усмехнулась Лия. — Все вы помните прекрасно. И даже в полиции вроде как подтвердили: я по своей воле с ним поехала. А потом, такая сволочь, по башке его жахнула. Хотя я ему только стекло в машине повредила по факту.

— Ничего я не подтверждала, — насупилась тетя Джалиля.

Взглянула внимательно на Лию и добавила:

— Но, если спросят, на твою сторону не встану.

— То есть соврете.

— Лия! — квартирная хозяйка всплеснула руками. — Ты в моем доме уже сколько лет живешь, дочкой считаю. Кто, кроме меня, вразумит, если у самой в голове ветер?! Муж должен быть надежный. А не какой-то там столичный вертихвост. Лева — хороший парень. Положительный. За семью станет отвечать, заботиться о тебе.

— Разве не я сама должна выбирать себе мужа?

— Нет, — сказала — как отрезала. — На Кавказе другие традиции. Да и в мужчинах ты ничего не понимаешь, я-то вижу. А с Левушкой вы хорошо будете жить. Поверь.

— Много он вам денег дал?

— Лия, что ты такое говоришь?!

— Все я поняла. Вы заодно. — Отодвинула чашку, выскочила из хозяйской гостиной. Поспешила на свою территорию. Первое, что увидела, — на полу, под дверью извещение с почты. Досудебная претензия, похоже, явилась.

Лия бумажку изорвала в клочки. Закрыла дверь на защелку. До времени «Ч», что назначил Лева, оставалось четыре часа. До поезда — семь.

Участь ее решена.

Открыла мобильное приложение — купить билеты. Думала — минутное дело. Но оказалось, что псу (смехотища!) тоже требовался паспорт, и в нем обязательно отметка, что привит от бешенства, причем не раньше чем неделю назад.

Щенок чувствовал ее тревогу и грядущие перемены, метался тревожно по комнате. Лия подхватила его на руки:

— Парень! Где твой паспорт?

Смотрит нервно, почти раздраженно — будто правда злится, что не имеет возможности объяснить.

Можно, конечно, схватить такси и метнуться в Кисловодск, к бывшим хозяевам. Упасть в ноги, покаяться, объяснить ситуацию и попробовать выкупить собачий документ. Да только вряд ли жители ветхой лачуги вообще заморачивались такой ерундой. Странно заводить щенку паспорт, а потом сажать его в конуру на цепь. Нет у него никаких официальных бумаг, как и прививки.

Но тут вспомнила: у тети Люси, уборщицы, нынешний сожитель — ветеринар. Или, может, санитар, но в собачьей клинике точно работает. Имя знала хорошо — напарница любила клясть своего «Генку-козла». И название клиники вспомнила: «Лесси». Нашла в интернете номер, позвонила, пригласила к трубке Геннадия. Представилась.

— Подружка Люськина? Приезжай! Сделаем! — жизнерадостно отозвался тот.

— Но мне сегодня с этим паспортом уже уехать надо.

— Нет, так не получится. Должна минимум неделя пройти. Бешенство — болезнь неизлечимая. Отвечать, если что, мне.

— Да он не бешеный. А я прямо буду дико-дико благодарна!

Тетя Люся друга своего держала в черном теле, зарплату отбирала до крохи — знала, что любит загулять.

Врач, или кто он там, на секунду задумался. Потом спросил:

— Ведет себя пес нормально? Воды не боится?

— Все с ним хорошо! Нос мокрый.

— Ну, смотри. Я ради тебя всем рискую.

«Если «всем» — значит, коньяк надо покупать дорогой», — поняла Лия. И помимо бутылки еще и тысячу рублей положила в конвертик.

Пока носилась к ветеринару, ездила на вокзал — билеты для псов, как выяснилось, через интернет не продавали, — время совсем начало поджимать. На сбор чемодана оставалось двадцать минут. Порш смотрел, как она торопливо кидает туда вещи, и тоскливо подвывал — вероятно, считал, что она планирует оставить его здесь.

А когда Лия надела на него ошейник, прицепила поводок, из огромных печальных глаз скатились две слезинки. Прижался к ноге, обнял лапами.

— Ты решил, я тебя отдаю? — она внимательно взглянула на собаку. — Вот дурак! Я ж тебе специально паспорт купила! Помчались! У нас впереди новая жизнь!

Хотела выскользнуть из дома незаметно, но тетя Джалиля, конечно, подкараулила, преградила путь:

— Ты куда это собралась?

— В Краснодар. В гости к подружке, — беспечно отозвалась Лия.

— А как же Лева?

— А Лева пусть себе настоящую кавказскую женщину ищет, — мстительно ответила она.

И, грохоча колесами чемодана, побежала с Поршем к такси.

Ни в какую гостиницу Федор Олегович дочь не пустил. Лия вместе с нелепым вислоухим псом заняли бывшую детскую.

Почти все, что напоминало о наследниках, отец в свое время вынес на помойку, чтоб не разводить пыль, но кое-какие осколки для интерьера сохранил, и Лие они пришлись по сердцу. То глобус свой школьный вертела, то куклу дряхлую обнимала. Самодельную игрушку-уродца фотографировать взялась.

Федор Олегович продемонстрировал, что не совсем замшелый. Спросил:

— В Сеть выкладывать будешь?

Смутилась:

— Нет. Просто для себя.

— Так и не научилась врать, — улыбнулся. — Это ж вроде Борькина. Ему послать хочешь?

А она спросила жалобно:

— Пап! Ну почему ты раньше таким не был?

— Каким?

— Человеком нормальным.

Федор Олегович ответил честно:

— Жестким быть проще. Сантименты утомляют.

Телячьи нежности и сейчас надоели быстро. Уже через пару дней совместного бытия с сожалением признал: даже пес ему куда милее, чем дочка, родная кровь. Бестолковая у него девочка. Собаку и то воспитывать не умеет: позволяет той прыгать на себя, лапами пачкать, негигиенично лизаться прямо в ноздри. Отпихивает, просит безо всякой твердости в голосе:

— Порш, не надо.

Федор Олегович усмехался:

— Нет такой команды. Есть — «нельзя».

— Нельзя, Порш! — повторяла дочка.

Но пес ее все равно не слушался. Хотя с ним себя очень прилично вел. Во время ужина чинно лежал в уголке, еду не клянчил. Если лаял, то умолкал от единственного Федорова взгляда. Даже спать перешел в его комнату — на лежанку из старого одеяла.

Лия робко и неумело пыталась строить семью. Спрашивала отца, что он любит на завтрак. Пыталась вести беседы о целительстве и йоге. Просила найти альбомы со старыми фотографиями.

Федора Олеговича смешило ее трепыхание. Он давно жил один. Сексуальные потребности удовлетворял на стороне, никаких привязанностей не имел. И посторонняя (а как еще назвать присутствие взрослой женщины?) в квартире раздражала его все сильнее. Поначалу стоически терпел: что в ванной торчит по часу, никому не нужные блины жарит, в кухне все закапала тестом, а потом очень быстро засобирался в деревню.

И робко спросил:

— Порша со мной отпустишь?

Лия удивилась:

— Зачем он тебе?

— Вдвоем веселей будет. Да и у тебя повод: приехать, навестить. На цепь не посажу, не бойся. Он мой друг.

Кажется, хотела сказать колкость. Но удержалась. Спокойно произнесла:

— Ну, если друг, тогда езжайте.

Федор Олегович опасался: Порш откажется расстаться с хозяйкой. Но пес на прощание лишь церемонно лизнул Лие руку и охотно пошел вместе с ним.

* * *

Все-таки удивительная у них семья. Сейчас-то весь мир цифровой, фотки хранятся в компьютерах. Но из детства Лия прекрасно помнила: у всех подружек — обязательно целые стопки семейных альбомов. Из отпуска, с дачи, про садик, про школу. А отец только и нашел тоненькую книжечку на восемнадцать карточек. Вся их жизнь в жалкие полтора десятка снимков уместилась. Она, Лия, — кулек в день выписки из роддома, а следующая — уже в детском саду на каком-то празднике и потом только с букетом на школьной линейке. Борьки тоже совсем мало. Мама вообще лишь единожды. Зато отца единолично в различных йогических позах — десять вариантов. И ни единого общего снимка.

Но когда отец отбыл, Лия первым делом решила исследовать антресоли — кладовку под потолком. С Борькой туда в детстве залезали, взгромоздившись на стол, а с него на табуретку, он рассказывал в полумраке страшилки, она дрожала, слушала с восторгом. Еще тогда много там всякого барахла валялось. Вдруг отец не выбросил?

Табуретку на стол ставить не пришлось — выросла. И как это папаша-аккуратист допустил подобный рассадник старья? Чего только нет! Ветхая одежда, пачки газет, пустые банки, разобранная детская коляска. А далеко-далеко (Лия вся исчихалась, пока пролезла) обнаружился перевязанный коричневым скотчем ящик. В нем — школьные тетради с записями аккуратным маминым почерком. Рукописный, с вырезками из газет, «Дневник двадцать шестого съезда КПСС», только подумать. Ветхие, читаные-перечитаные книги. Мамочкин детский альбом — она, ее родители, дядюшки, тетушки. И выпускная школьная фотография. Представляла она весь десятый класс «В».

Маму Лия увидела сразу. Василиса Федоскина. Светлокосая, светлоокая. Королева. Красотка. В самом центре группового снимка. А дальше — жадно впилась взглядами в мальчиков. Стрижки смешные, воротники у пиджаков старомодные. У тех, кто в очках, — оправы такие забавные. У кого ж из этих нескладных, прыщавых юношей многие миллионы и яхта?

Таинственного дядю она видела дважды — в трехлетнем возрасте в Геленджике и уже школьницей в Санкт-Петербурге. Оба раза он показался ей большим, грубо слепленным, похожим на медведя. Наверно, и в школе был крупным?

Может быть, вот этот пухлый Иван Ковалев?

Или Анатолий Барбашев, весь в прыщах и с брезгливым лицом?

Но лично ей отдаленно знакомым показался только Виктор Осокин. Хотя уж он — совсем не толстый. Щеки впалые, уши оттопыриваются. Мог, интересно, до серьезных габаритов раскормиться — с тех пор как бизнесом занялся?

Отец фамилии одноклассника не знал.

Может, Борька в курсе?

С братом — после хамской его эсэмэски несколько дней назад — больше не общались. Хотя Лия пару раз пыталась ему позвонить. Хотела сказать, что отец выжил и бояться нечего. И сообщение отправила, сразу как приехала в Москву.

Пока жизнь вокруг нее кипела-бурлила, как-то не до того было, что Борька не отвечает. А когда наконец оказалась одна — в тишине пустой квартиры, — затревожилась: почему брат молчит упорно? Может, что-то случилось с ним?

* * *

Когда Борей начинал, на улице бесилась пурга. Сейчас ночь ясная, звездная. На улице елки с гирляндами появились, витрины мерцают празднично, а он — баран — даже не знает, какой сейчас год. Предыдущий или уже следующий наступил?

Прав отец: если склонен к зависимостям, карма на всю жизнь.

Наркотики (через ломки дикие, с помощью врачей дорогущих) в свое время смог побороть. И алкоголь научился потреблять умеренно. По рюмке-другой после трудного дня.

Но когда жизнь совсем уж щетинилась, летел контроль к черту, и накрывало его конкретно. Пил без просыпа. Иногда справлялся за неделю, бывало, дольше тянулось. А сейчас что-то совсем его увело. Как начал еще в ноябре, в Домодедове, пока ждал самолет до Минеральных Вод, так и длился запой до сих пор. С суточным перерывом на спецоперацию — когда требовалось вести машину и иметь холодную голову.

А как покончил с ненавистным папашей, еще хуже стало. Наплел сестре, что едет в Москву дела решать. Но по факту просто хотел отдаться страсти без помех.

Оказавшись дома, повел себя с предусмотрительностью опытного запойного алкоголика. На работе оповестил, что захворал (когда на сдельной оплате сидишь, больничных не требуют). Заранее произвел закупки — спиртное, немудрящая еда, парацетамол, огурцы соленые в банке. И загудел, засвистел!

Все ждал, что за ним явятся. Позвонят в дверь. Предъявят ордеры на арест и обыск. Но никто не приходил. Только соседи стучали по батарее — когда он засыпал и забывал выключить на ночь телевизор.

Изредка выныривал из тумана, просматривал сообщения в телефоне. На послание сеструхи, что тело отца пока не нашли, ответил гадостью. Потом еще два неотвеченных вызова от нее видел. Решил было перезвонить, а потом подумал: ну что он ей скажет? Я подставил тебя, сестренка? Как подставлял уже много раз?

Борис сам не ведал, что конкретно встряхнуло ему мозги. Но как-то внезапно осознал, до какой степени он ничтожество.

Прежде только себя жалел — бедного, несправедливо осужденного молодого зэка. А нынче снизошло озарение: мама-то из-за него погибла. Лийка в интернате оказалась — тоже. Из-за его поступка идиотского. И не надо пенять на друга — ключи от соседской квартиры сам присвоил. И праздновать Новый год в чужом жилье его тоже никто на аркане не тянул.

Но сестра — ангел. Все равно хотела спасать, из трясины вытаскивать, когда из колонии вышел. А он тогда, в дурмане, просто послал ее.

И сейчас хотя собирался явиться перед Лией прекрасным принцем, но в итоге снова ее подвел. Втянул в уголовку. Конечно, всю вину возьмет на себя. Но вдруг сестренка уже в тюрьме — она-то там, на месте преступления, в Целебноводске? А он малодушно не хочет ничего знать.

Тело отца давно должны были найти. Установить факт насильственной смерти. Любой даже самый ленивый следователь легко выяснит: у погибшего Федора Буянова имеются дети. Причем сын — за несколько дней до его гибели — прилетел в Целебноводск и заселился в санаторий «Исток совершенства». А его дочь — там работает. И как раз в субботу брат с сестрой вместе ездили в горы…

Но дни шли, бутылки пустели. Лийка звонить перестала. Борей несколько раз давал себе слово, что завтрашнее утро начнет с таблеток от головной боли и рассола, но сдержать его пока ни разу не получилось.

И вдруг в мессенджер ему упала фотография.

Тюбик. Его старая, из давних-давних времен игрушка. Мама когда-то подарила Лийке набор «Сшей сам». Он обидно хохотал, а маленькая сестра старательно, все пальцы исколов, изготовила некоего зверя и вручила ему на двенадцатый день рождения. В инструкции значилось, что это зайчик, но в исполнении крохи Лии получился он больше похожим на монстра из фильма ужасов.

Сестрица очень гордилась своим рукотворным подарком, и Борей, чтобы ее порадовать, даже иногда брал Тюбика с собой в постель. Потом, когда оказался в воспитательной колонии, рука часто сама собой тянулась обнять уродца, но утыкалась в пустоту.

Был уверен: Тюбик давным-давно сгнил на помойке. Но нет: сообщение от десятого декабря сего года (получается, он пьет без просыху уже вторую неделю). Зверь вполне себе цел и даже, кажется, свежевыстиран. Сидит на клетчатом, ветхом одеяле. Вроде бы том самом, каким он в детстве заправлял, под суровым отцовским взглядом, свою постель.

От кого сообщение-то? Буквы расплывались, еле смог прочесть: «сеструха».

Но откуда у нее Тюбик? И старое его одеяло?!

Казалось бы, что может быть проще? Набери номер да спроси.

Но мозг пьющего человека живет совсем по другим законам. Борис зачем-то максимально увеличил изображение зайца-уродца на телефоне. Налил очередную. Полную. Чокнулся с экраном. И залпом выпил.

* * *

Борька видел ее сообщение с Тюбиком — мессенджер отчитался двумя синими галочками. Но не отозвался.

И тогда Лия решила беднягу больше не мучить.

Отец, по ее просьбе, прислал из деревни селфи. Сидят на крыльце вместе с Поршем. Собака-то и раньше улыбаться умела, но папаню с довольным лицом дочь видела впервые.

Эту фотографию брату и переправила. Написала: «Отец жив. Мы с ним помирились. Я в Москве».

Борька перезвонил мгновенно.

— Л-лия. Т-ты из-здеваешься?

Она сразу поняла, что он пьян.

Выдохнула:

— Какой ты козел!

— К-как он м-может быть жив?

— Да вот так! А как ты мог просто бросить меня?! Врал про дела, а сам бухаешь!

— Л-лия. П-прости. За все п-прости.

Просто фу.

Хотелось послать. Но вместо этого вытребовала у Борьки адрес. В аптеке приобрела физраствор, глюкозу, аскорбинку, витамины В1 и РР. Никаких пьяных разговоров вести не стала. Уложила брата в постель, поставила ему капельницу. Пока раствор поступал в кровь, вылила недопитую водку, разгребла минимально бардак. Борька глядел виновато, и вид побитой собаки ему очень не шел.

Лия презрительно спросила:

— Змей, червячков, пауков нигде не видать?

Обиделся:

— Сроду я до «белочки» не пил.

— Ну и хорошо. На клинику наркологическую у меня денег нет. Еще хоть каплю — я тебя вообще не знаю.

Не удержалась, прибавила:

— Что за мужики пошли!

Брат серьезно ответил:

— А наша страна на женщинах только и держится.

Глаза Борькины постепенно яснели, он требовал отчета, и Лия смилостивилась. Поведала о возвращении отца, его исповеди, страданиях ревнивца. Укорила:

— Зачем меня обманывал? Нельзя разве было все рассказать, прежде чем в горы тащить? Я-то маленькая была. Совсем забыла: и про яхту, и про мамин перелом тогда в Геленджике. И про скандал в Питере ничего не знала. Только когда отец в те времена вернул, начало в памяти всплывать.

И твердо добавила:

— Я хочу найти этого ее одноклассника.

Достала из файла мамину школьную фотографию:

— Узнаешь здесь кого-то?

Не сомневался ни секунды — сразу ткнул в прыщавого Барбашева:

— Вот.

— Точно? — с сомнением протянула сестра. — Посмотри внимательно.

Даже не взглянул:

— Точно.

Она показала на сухощавого Осокина:

— А мне кажется, этот.

Борька хмыкнул:

— Лия. Ты в интернете что-нибудь смотришь, кроме «Тик-тока» и котиков?

Нашкодивший старший брат торопился вернуть лидирующие позиции.

— Как можно не знать, кто такой Барбашев?

— Депутат, что ли?

— Президент компании «Дом-М». Номер два в топе крупнейших застройщиков России. Сын директора сталелитейного завода, который умело воспользовался возможностями, что предоставили ему жизнь и отец.

— Это разве он был с нами на яхте? — протянула с сомнением.

— Разумеется. В 1996 году Барбашев как раз начинал строить свой первый проект в Геленджике. Называется «Квартал солнца». Сдан в эксплуатацию в двухтысячном. Выручка восемь миллиардов. По итогам сразу попал в рейтинг Форбс, в сотню крупнейших частных компаний.

— То есть ты всегда знал, что именно он — мамин одноклассник?

— Ну, в Геленджике еще не знал, слишком мелкий был. А в Питере — да, уже выяснил. Даже следить за ним ходил. Они доходный дом девятнадцатого века сносили под свою застройку, а активисты под колеса бульдозеров бросались.

Усмехнулся:

— Я очень маму уговаривал: бросить папашу и уйти к этому челу. Но она сказала, чтобы я не давал идиотских советов.

Лия взглянула на школьную фотографию. Потом взяла телефон, попросила поисковик показать картинки по запросу Барбашев. Увеличила самодовольное, брюзгливое лицо с метками от выдавленных в юности прыщей. Протянула с сомнением:

— Не могу даже представить, как мама с ним могла…

— В Геленджике мы абсолютно точно были на его яхте. И передачу эту — «Раздражай» — я смотрел. Там действительно Барбашев и мама. Ужинают в ресторане гранд-отеля «Европа».

— Почему ты мне не сказал раньше?!

Насупился:

— Потому что нам с тобой олигарх Барбашев — никто. И ничем не обязан. Предал нас обоих именно отец. Родной отец.

Обличать папу Лия не стала. Произнесла задумчиво:

— Значит, эти десять тысяч злосчастные мама у Барбашева просила.

И твердо добавила:

— Я хочу выяснить, почему он ей не помог.

— С какой стати он должен? Помогать чужим детям? А вот отец…

— Все, хватит про него, — оборвала Лия. — Нам нужно прорваться к этому Анатолию. Давай придумаем, как.

* * *

Барбашев привык жить без оглядки на то, что кого-то ранит, и тем более категорически плевал — что о нем подумают или скажут. А если журналюги осмеливались статейки публиковать — команда карманных юристов мигом налетала на СМИ или интернет-ресурс и всегда возвращалась с мировым соглашением или компенсацией за моральный ущерб.

Бизнес в расейских реалиях (Барбашев у самых истоков стоял) выдубил, высмолил, выхолостил. Его самого никто ни разу за все годы не пожалел. И сам тоже ни к кому не знал снисхождения.

Анатолий Барбашев был непоколебимо уверен: волю сломить можно каждому. Кто только не восставал против него — даже премьер-министр, когда новостройка на набережной закрыла для правительственного дома вид на Москву-реку. Однако ж и мэрия, и общественность, и даже политики в больших чинах всегда затыкались.

Если на него шли войной, Барбашев даже радовался. Аккумулировал все внутренние резервы, подбирался, становился особенно безжалостен. А когда подавишь, растопчешь, расшвыряешь в клочья врага — такое состояние всегда накатывало приятное, ни с каким наркоманским кайфом не сравнить.

Сейчас в разгаре очередная буча против нового его амбициозного проекта рядом с Ботаническим садом, и он тоже не сомневался: протестанты рано или поздно с позором отползут. И не такие проблемы решал. Но бесконечные пикеты, жалобы, проверки, стримы, блоги и статьи благодушному настроению, вестимо, не способствовали.

На время боевых действий против неугодной москвичам стройки Анатолий Барбашев сократил общение. Категорически не встречался ни с кем из незнакомых — среди них всегда могли оказаться ушлый журналист или депутат. Перестал обедать в ресторанах и посещать публичные места. И когда вечером увидел под собственным забором — в охраняемом, заметьте, поселке с тотальным видеонаблюдением — двух рыл, по виду типичных журналистов, велел шоферу: «Дави».

Но помощник с переднего сиденья прошелестел:

— Не надо.

Тормоза взвизгнули в метре от парочки. Девушка шарахнулась. Парень не шевельнулся.

По статусу Барбашеву давно бы надо на двух машинах ездить, во второй — парни верные-накачанные, но он не хотел. Полагал: захотят грохнуть — и взвод автоматчиков не поможет. Передвигался с водителем при оружии и помощником, верным псом.

Но службу безопасности поселка точно надо разогнать. Как могли допустить посторонних под его забор?

Хотя нет: все-таки среагировали. Запоздало явились. Вывалились из дежурной машины толпой, бросились к незваным гостям.

И в этот момент помощник сказал:

— Это дети Василисы.

— Что?

— Лия и Борис. Дочь и сын Федоскиной.

Поселковая охрана напирала на пришельцев, пыталась загнать в авто. Те возмущались, парень тряс каким-то удостоверением.

Служба безопасности у них — все из бывших. Даже если ксива у пацана настоящая, все равно вышвырнут, еще и по шее накостыляют. Но пару минут, пока все устроится, придется торчать в машине.

Василиса — давнее и неинтересное прошлое. На ее детей тоже плевать.

Однако все ж спросил у помощника:

— Что им нужно?

— Дочка хочет поговорить.

— О чем?

— О своей маме.

— Ты откуда знаешь?

— Они уже неделю к тебе прорываются. В офис приходили, через пиар-службу подкатывались.

У Барбашева своих детей не было. А маленькая девочка с красивым именем Лия запомнилась. Даже умилила немного. Носилась когда-то по его яхте, бесстрашно сигала в бассейн, рвалась к штурвалу. Совсем ребенок, но движения плавные, женственные, улыбка кокетливая. Казалось: вырастет красавицей неописуемой. Но получилась самая обычная. Полненькая. Охранник поселковый уже схватил ее за предплечье, грубо волочет прочь. Еще трое пытаются старшего брата угомонить.

Служба безопасности полностью в своем праве, и гостей нежданных допускать к дому нельзя, но все-таки слишком грубо с девушкой. И опасности от детей Василисы ему никакой. Распахнул дверь машины. Рявкнул:

— Отпустить!

Поселковые стражи замерли.

Начальник показал на Бориса:

— У него травмат был.

— Возьми себе.

Хмуро взглянул на потрепанных в схватке с охраной брата с сестрой:

— Зачем пришли?

— За правдой, — с вызовом отозвался Борис.

— Уверен, что оно тебе нужно? — усмехнулся Барбашев.

Глупое правило, что о покойных надо говорить только хорошее, всегда его бесило.

И когда сам был зол — о других тоже не получалось по-доброму.

Но если детки хотят правду — пусть получат.

Кивнул:

— Пошли.

Водитель, как всегда, если посторонние, двинулся было к основному дому, но Барбашев отмахнулся:

— Езжай. До завтра свободен.

— Я нужен? — прошелестел помощник.

Он присутствовал при всех его встречах, но сегодня Барбашеву не хотелось, чтобы тот находился рядом.

— Иди к себе.

Ординарец его по имени Виктор проживал в том же поселке — в домике, разумеется, рангом попроще.

Но прислужник не зря с ним бок о бок всю разумную жизнь. Показал глазами на Бориса. Верно. Парень крепкий. И без травмата может проблемы доставить.

Щелкнул пальцами — ладно, к ноге. Охраняй.

Прошли вчетвером в каминный зал. Помещение огромное, удивительное, интерьерный журнал больших денег предлагал за съемку. Барбашев хотел, чтоб как в рыцарском замке, но дизайнер уговорил на стимпанк. Название жуткое, но если без труб, то нормально выходит. Темное дерево, шоколадные панели на потолке, черная кожа кресел, латунные светильники Edison Light Globes со старомодными лампочками накаливания. Гости вошли робко. Борис пытался делать вид, что и сам живет в роскоши, но Лия выглядела откровенно смущенной, в скользкое, холодное кресло присела на самый краешек.

Анатолий Барбашев поместился на диване напротив, буркнул:

— Фуршета не будет. Десять минут на вопросы — и прочь.

Девушка смотрела на него во все глаза. Прошептала:

— Вы правда у моей мамы сочинения списывали?

Барбашев махнул на помощника (тот, как и положено по рангу, присел на почтительном расстоянии):

— Он да, списывал. А мне было проще купить.

Борис и Лия переглянулись. Парень спросил:

— Вы, что ли, все вместе учились?

Олигарх Барбашев кивнул:

— Ну да.

Девушка выпалила:

— И в кого из вас моя мама влюблена была?

Стул, где сидел Виктор, проскреб кафельный пол. Барбашев взглянул удивленно — помощнику, видно, полагалось соблюдать строжайшую тишину, когда шеф ведет разговор.

Показал в сторону своего прихлебателя:

— Виктор за Луизкой таскался. С самыми у нас в классе большими титьками. А мама твоя красивой жизни хотела. Поэтому за мной бегала. Я ж мог ей: и часики электронные, и сланчики с бисером. А уж за плеер японский на все готова была.

Лия плохо представляла, как сдержанная, всегда с большим, даже в нищете, достоинством, мама обхаживает этого омерзительного типа. Борис с насмешкой спросил:

— На все — это как?

— Хоть в койку, хоть ротиком, — отрубил Барбашев. — Но цену себе набить умела. Отдалась в итоге за джинсы. Wrangler ей взял из «Березки». У спекулей такие двести пятьдесят стоили.

Лия побледнела. Прошептала:

— Я… вам не верю! Мама не могла!

Виктор взглянул на девушку с нескрываемым сочувствием. Но та не смотрела на скромного помощника. А Барбашев продолжал разоряться:

— Любую можно купить. Вопрос в цене. Помнишь, — обернулся к помощнику, — как Васька на яхте у меня сидела в шезлонге с коктейлем и кричала: «Я хочу жить так всегда!» Любила, любила твоя мама за чужой счет пошиковать. В Питере, когда в «Европу» ходили, на самое дорогое вино меня развела. Двадцать семь тыщ баксов за бутылку. Сам такое впервые попробовал.

У Лии руки в кулаки сжались. А безмолвный Виктор грохнул свой деревянный стул на пол, выкрикнул:

— Толя, хватит!

Барбашев усмехнулся:

— Рыбка? Ты заговорила?

И рявкнул:

— А ну пошел вон!

Рядом с помощником — напольный барометр из бронзы. И лицо у Виктора нехорошее. Но шеф, похоже, его волю накрепко подавил. Еле заметное движение в сторону тяжеленной вещицы Лия заметила — но рука мужчины безвольно упала. Понурил голову, пошаркал к выходу. Аккуратно дверь за собой притворил.

Машинально взглянула в окно — но как Виктор выходит из дома, не увидела.

Лия прошептала:

— Я помню немножко то лето. И яхту вашу. И вас вспомнила. Вы были такой… немного суровый, но нормальный. И мама — счастливая.

А Борис припечатал:

— В жизни не стала бы она спать с таким м***ом, как ты.

Барбашев хладнокровно парировал:

— Будь я нищим — возможно. Но у меня имелись деньги.

Лия могла бы спорить по этому поводу дальше. Однако хозяин выразительно показал на огромные, во всю стену, часы:

— У вас три минуты.

Что толку обсуждать мамину жизнь — она все равно закончена. Надо выяснить, какой ее смерть была.

Лия тихо спросила:

— В январе… в двухтысячном… она ведь к вам пришла денег просить?

— А кто еще ей десять американских штук мог дать?

— Но и вы не дали, — напомнил Борис.

Олигарх Барбашев впервые слегка смутился.

— Да я готов был. И пачку приготовил. В кармане лежала. Василиска сама взбрыкнула.

— В каком смысле? — нахмурилась Лия.

— У меня тогда офис был на Хорошевке.

— Где? — вскинулся Борей.

— На набережной Новикова-Прибоя. Мы договорились: она туда за деньгами подъедет. Но у меня день сложный получился… вот как сегодня примерно. И я попросил — в обмен на свою помощь — немного сладкого.

Замолчал. Василисе показалось: сам понял, что понесло его, и намеревается дать задний ход.

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Мне очень надо знать правду!

— Дура ты. Хорошо. Знай. Я велел твоей маме прийти на Хорошевский мост.

— Нет. — Лия посмотрела с ужасом. — Она ведь с него… Это вы ее?..

Барбашев усмехнулся:

— Я похож на идиота? Мы встретились. Машины несутся, вид красивый. Она явилась наряженная, при макияже. Мол, дочке сказала, что иду на собеседование насчет работы. Ну, я и предложил ей поработать — за десять-то зеленых штук. Делов — на пару минут. А глупышка отказалась.

Борис побелел. А Лия простодушно спросила:

— Что вы хотели от нее?

— Ты глупая, что ли? Сделать это. У всех на виду. Над Москвой-рекой. Нормальная мужская фантазия.

— Значит, мужик рядом с ней все-таки был, — прошептал Борис.

— Следствие вел? — усмехнулся Барбашев. — Ну, это ты зря старался. У меня все схвачено. На мосту камера. И видеозапись сохранилась. Оригинал у ментов. Копии у меня. Я ни при чем. Просто ушел. Она осталась. Минут десять думала. Но в итоге, — подмигнул Борису, — все-таки предала тебя, парень. За деньгами ко мне не вернулась. Выбрала самый трусливый выход. Прыгнула. И бросила вас обоих на произвол судьбы.

— Слушай… какой же ты гад удивительный, — в тоне Бориса чуть ли не восхищение прозвучало.

— В теории, конечно, существует статья за доведение до самоубийства. Но людей с моими возможностями по ней привлечь крайне сложно, — расплылся в гадкой улыбке Анатолий Барбашев.

Лию же захлестнуло — нет, даже не ярость, нечто совсем неведомое, неподконтрольное. Вот, значит, что! Этот самодовольный, мордатый, с навек оставшимися на лице точками от подростковых прыщей хотел маму окончательно раздавить. Унизить. Развести на секс — на виду у всей Москвы. Крутил, наверно, перед ее носом пачкой купюр, подначивал: «Ну, вот же они! Давай, отрабатывай!»

А она не смогла через себя переступить — даже ради любимого Борьки. И, когда олигарх ушел, бросилась с моста в черную зимнюю воду.

— Что вы ей сказали напоследок? — удивительно спокойно спросила Лия.

— «Я думал, ты на все для сына готова».

Посмотрел на Бориса с вызовом, подобрался — возможно, ожидал нападения.

Но тот всего лишь холодно сказал:

— Я горжусь, что она поступила именно так.

А Лия словно бы провалилась в параллельную реальность. Исчезла комната в стиле стимпанк, лица собеседников расплылись, воздух сгустился, затуманился. Но во всем этом мороке прекрасно виделась латунная лампа — четкая, яркая.

Ее она и схватила. И швырнула в ненавистную рожу.

Удар, грохот, вскрик. А дальше краски начали проступать. Борис — смертельно бледный. Барбашев, недвижим, на полу. Лицо в крови, на виске огромная рана.

— Мам… Это за тебя, — подвела итог Лия.

Брат выдохнул:

— Что ты наделала?

Присел к олигарху, взялся за пульс:

— Все…

Лия в растерянности огляделась. Казалось бы: в огромном, богатом доме полно прислужников. И Виктор наверняка где-то здесь. Должны были услышать вскрик, грохот. Броситься, налететь. Но гостиную окутала гнетущая тишина. Только огромные часы умиротворяюще тикали. И капельки крови из головы Барбашева мерно шлепали по кафельному полу.

Девушка на ватных ногах подошла к бизнесмену, присела с ним рядом на корточки. Глаза полуоткрыты, остекленели. И черепная кость вылезла наружу. Пульс и дыхание можно не проверять. Она — убийца? Но вспомнила все гадкие слова, что говорил Барбашев, и мрачно сказала:

— За такого и отсидеть не жаль.

Брат достал из кармана влажные салфетки. Поднял с пола окровавленный светильник (лампочка разлетелась в осколки), начал тщательно его протирать.

— Зачем? — спросила Лия. — Все ж нас видели!

Он не ответил.

Обхватил лампу ладонью. И еще раз.

Только тут поняла. Вскричала:

— Не смей! Это я сделала!

Но Борис твердо ответил:

— Даже не думай. Все справедливо. Я тебе задолжал — за отца.

Осмотрелся, пробормотал озадаченно:

— Но почему на нас не бегут визири с секирами?

Дом по-прежнему молчал. Борей выглянул в коридор. Прошептал:

— Никого.

И неуверенно предложил:

— Тогда бежим?

— Смысл? — на Лию накатила безнадега. — Его помощник нас опознает. Водитель. Охрана на входе наши доки сфоткала.

— Хоть оторвемся напоследок. Ты на лимузине каталась когда-нибудь?

— Господи, о чем ты говоришь! Какой лимузин?

Она покосилась на мертвое тело, начала всхлипывать.

— А я давно мечтаю. Есть машины с огромным диваном. Баром. И даже шестом для стриптиза.

— Ты сумасшедший.

— Все, Лийка, брось. Сами звонить в полицию мы точно не будем.

Схватил ее за руку:

— Пошли.

Переобуваться в тапочки Барбашев, по западной моде, не предлагал, а куртки их так и висели в коридоре. Вышли на крыльцо. С угла дома краснел глаз видеокамеры. Борей показал ему средний палец.

В элитном поселке имелись две проходные, а также несколько калиток для выхода в лес — у жильцов магнитные ключи. Когда продумывали подступы к Барбашеву, Борис справедливо предположил: всяким нянюшкам-разнорабочим карточки тоже должны выдавать — тем более рядом с одной из калиток автобусная остановка. Отправился разведать обстановку на месте — и легко приобрел у кого-то из домашних рабочих вожделенный пластик, всего-то за пять тысяч рублей.

В Кремле бы после такого все ключи перепрограммировали, но продавец заверил — у его хозяина карточек с десяток, потому что домашние постоянно теряют. Но им с Лией, конечно, подобное небрежение к безопасности только на руку.

Пока спешили к калитке, попались на глаза минимум десятерым: мамы с колясками, дети, собачники. Но сейчас это все равно значения не имело.

Когда благополучно покинули поселок и сели в машину, Борей озвучил план:

— Домой нельзя. Тачку тоже бросим. У тебя загранпаспорт с собой?

— У меня вообще его нет.

— Понятно. Да мы все равно бы и не успели. Ладно. Тогда снимаем отель-бордель…

— Зачем?!

— Там документов не спрашивают. И будем напоследок развлекаться. Ты бы что хотела?

* * *

Даже если допустить, что труп Барбашева обнаружат только утром, времени все равно оставалось мало. Борей постарался максимально вкусить столичных ночных развлечений.

Разъезжали на лимузине. Заказывали приватные танцы в стриптиз-клубе — и мальчики, и девочки для них старались. Под утро Борей затащил ее в букмекерский клуб и велел сделать ставку. Любую. Лия выбрала женскую футбольную команду из Исландии под названием «Афтурелдинг Мосфедльсбайр».

— В жизни они не выиграют, — с умным видом предрек Борей.

И поставил пятьдесят тысяч.

— Откуда, кстати, деньги? — строгим тоном сестры спросила она.

— За халтурку перечислили. — Соврал не моргнув глазом.

И тоном волшебника сказал:

— Ровно к открытию нам еще надо в ЦУМ.

— Зачем?

— Как? А твоя пагубная страсть все скупить?

— Сейчас-то на фига? Тюремную робу бесплатно выдадут.

— Во-первых, в КПЗ можно в своей одежде, значит, нужен как минимум гламурный спортивный костюмчик. А во-вторых, ты всего-то свидетель, и никто тебя в КПЗ не потащит. Будешь носить нарядное и про меня вспоминать.

— Борь, я все равно скажу правду.

— Нет, не скажешь.

— Да бесполезно увиливать! Эксперты рассчитают траекторию, силу удара…

— Зачем им надо? Когда есть признание и отпечатки?

— И видеокамера должна быть в той комнате.

— Должна. Но она не работала. Барбашев на входе в дом отключил пульт охраны.

— Я вообще не хочу, чтобы ты сидел за меня! Выполнил уже свою норму.

— Лийка, брось. Мы с тобой по большому счету сотворили доброе дело. Отомстили за маму. Тварь с лица земли стерли. За такое можно и посидеть.

Бессонная ночь без алкоголя, но с кофе и энергетиками далась обоим легко, утром возле ЦУМа выскочили из лимузина веселые, румяные — и немедленно уткнулись в полицейский патруль.

Люди в черном ринулись стервятниками.

— Вот и все, — прошептала Лия.

Только бы не стали, на глазах у холеных прохожих, под стенами Большого театра, заламывать руки, волочь в машину.

— Ваши документы. — Небрежно козырнул патрульный.

Лия дрожащей рукой протянула паспорт.

— Прописка Целебноводск, — протянул полицейский. — Что в Москве делаем?

— Моя девушка. — Борей притянул к себе, обнял. — В гости приехала.

Как забавно, что с братом у них разные фамилии!

Страж посмотрел неласково, повел носом:

— Употребляли?

— Мы за ЗОЖ. Не пьем, — заверил Борей.

— Хорошего дня, — кисло пожелал младший лейтенант.

Лия выдохнула, прошептала:

— Значит, не нашли еще!

Они проследовали в дорогой магазин. Борис велел:

— Обязательно пищи: «Котик, я хочу, хочу!»

— В каких границах можно хотеть?

Достал из кармана телефон, расхохотался:

— Твои «Афтурелдинг Мосфедльсбайр» выиграли, коэффициент был 2,35. Так что минимум на соточку.

На интернет-платформах, где Лия обычно отоваривалась, это огромные деньги. Но в ЦУМе самое простенькое спортивное одеяние «для КПЗ» стоило тридцать восемь тысяч. А ей еще и кроссовки со стразами приглянулись, и (взглянула на брата смущенно) белье кружевное красоты нереальной.

— Примеряй все, — велел благостно.

Сопроводил Лию к раздевалке, а сам на телевизор косился — продавцы как раз криминальные новости включили. Поножовщина в Бирюлеве, авария с жертвами на Кутузовском. Но ни слова про убитого в собственном особняке олигарха.

Борис нахмурился. В поселке особо территорию не разглядывал, но приметил — в стороне от господского дома небольшое строение. Явно для прислуги. Занавесочки, свет в окошках горел. Ладно, может, вечерами Барбашев не ужинает и никому в дом входить не велит. Но неужели утром ему не вкатывают в спальню сервировочный столик со свежевыжатым соком и только что испеченными булочками?

На часах — одиннадцать. Его уже давно должны были найти.

Или (от мысли сразу стало нехорошо) окружение олигарха решило с полицией повременить? Отомстить им своими силами? Тогда край. Лийке поблажки точно не будет.

А она такая милая сейчас, расслабленная, почти счастливая. Выскочила из примерочной. Улыбается, попкой крутит неумело, губки выпячивает:

— Я тебе нравлюсь… котик?

Не удержался, огладил сестричку по пышной корме:

— Хороша! Пэрсик! Все берем!

И в этот момент телефон. Номер незнакомый. Обычно на такие звонки не отвечал или сбрасывал. Кому надо — напишут в мессенджер. Но сегодня что-то подсказало снять трубку.

— Борис, это Виктор Вадимович.

— Э… доброе утро. — Ничего глупей и ответить было нельзя.

Собеседник на приветствие не откликнулся. Строго сказал:

— Надо срочно встретиться. Скину сейчас адрес, оба будьте там через час.

Сообщение последовало немедленно. Улица Тверская, дом, судя по номеру, где-то совсем близко от Кремля. Их что, будут убивать в центре столицы? Или… или шелестящий помощник предложит какую-то сделку? Но что с них можно взять? Две чахленькие квартиры?

Лия выскользнула из примерочной, в смущении пробормотала:

— Я посчитала на калькуляторе. Там все вместе больше двухсот тысяч получается.

— Берем.

Денег хватит — банк вечно увеличивал ему кредитный лимит, а потом с удовольствием драл проценты за просрочку.

Дал Лие карточку, шепнул пин-код, отправил на кассу. Сам напряженно думал: «Бежать? Но куда? Если знают их телефон — значит, скорее всего, уже ведут».

Открыл в своем мобильнике криминальную сводку. По-прежнему ничего про шокирующую смерть. Да что, черт возьми, происходит?! Неужели все-таки бомба дважды в одну воронку? И Барбашев — как и папаша — тоже уцелел? А с них — в качестве расплаты за нанесение тяжких телесных и компенсации за лечение — потребуют, допустим… Лийкину молодую почку?! Да нет, ерунда.

Что-то еще тревожило, познабливало — со вчерашнего вечера. Давнее. Совсем из другой жизни.

Когда Лийка явилась с пакетами, с удовольствием принял ее показательный поцелуй и сразу спросил:

— Слушай, а ты помнишь этого Виктора?

— Конечно. Я его по школьной фотографии узнала. Говорила же тебе, что лицо знакомое. Но ты уверял: ошибаюсь. Я и заткнулась — как восточная женщина.

— Ты ни разу не восточная женщина и должна была настоять.

— Но что это меняет?

— Я хочу понять его роль во всем этом. Если он помощник и они дружат со школы, наверно, он и в Геленджике с нами был? И в Питере?

— На яхте он точно был, — уверенно сказала Лия. — Еще подарил мне Барби крутую. Вообще нереально красивую.

— Куклу помню. Но разве ее не Барбашев тебе дал?

— Нет. Дядя Виктор.

— Почему ты говоришь «дядя»?

— Сама не знаю. Вырвалось.

— Тебе не показалось вчера… когда олигарх рассказывал про школьные времена… что он врал?

— Ну… краски точно сгущал. Я, типа, крутой. А мама… — Лия шмыгнула носом, — проститутка какая-то. Не верю. Не могла она такой быть.

— И я не верю. Но почему тогда Виктор не спорил?

— Нельзя, наверно, перечить начальнику. Но он нервничал. Было видно. Может, там любовный треугольник? И они оба были в маму влюблены?

— Тогда этот Барбашев сволочной мог его специально дразнить! — подхватила сестра.

— Как думаешь, Виктор рад, что начальник мертв? — задумчиво спросил Борис.

— Да. — Лия не колебалась ни секунды.

— Тогда поехали.

* * *

Шестой дом по улице Тверской оказался огромным. С парадной стороны располагались магазины, подъезды во дворе — каждый с видеонаблюдением и кодовыми замками.

Лия нервничала, оглядывалась напряженно, цеплялась, словно маленькая, за крепкую руку старшего брата. Борису тоже казалось: очень похоже на ловушку.

И когда рядом с ними притормозил квадратный джип «Мерседес», а окно со стороны пассажира поползло вниз, Борей хотел швырнуть сестру на землю, накрыть своим телом. Но не успел.

И, наверно, хорошо, потому что никакой пальбы не случилось. За рулем сидел помощник Барбашева, Виктор Вадимович. Рядом с ним никого.

— Быстро в машину! — велел он.

Лия взглянула затравленно, Борис успел разглядеть: задние сиденья вроде бы тоже пустые. Что им сделает один немолодой уже человек, да еще если он за рулем?

Шепнул сестре:

— Все будет хорошо.

Пропустил ее в салон, сам сел рядом. Для водителя два врага сзади — несомненная опасность, но Виктор по поводу рассадки ничего не сказал. Спокойно, с грацией профессионального шофера, выехал со двора. Взглянул в водительское зеркало на их напряженные лица, усмехнулся:

— Дрожите?

— Да, — честно сказала Лия.

— Гадаете, почему вас до сих пор не взяли?

— Барбашев выжил? — выпалил Борис.

— Ты шутишь? Вы проломили ему череп, ребятки.

— Почему тогда в новостях ничего нет?

Виктор пожевал губами:

— Думаю, не надо предупреждать, что разговор должен остаться строго между нами.

— Да говорите уже! — взмолилась Лия.

— Буду с вами откровенен. Есть круг людей, кому выгодна смерть Анатолия Юрьевича. И им ваш необдуманный и нерациональный поступок пришелся на руку.

— Вот как! — оживился Борей. — А не вы ли сами заговор против шефа плели?

— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, — улыбнулся Виктор.

— Да не отвечайте, но я ваше лицо вчера видела. Странно, что вы раньше этого гада не прибили! — эмоционально сказала девушка.

— Лия, вы юны и видите лишь то, что на поверхности.

— Хотели сначала взрастить дерево и только потом собирать плоды? — с умным видом спросил Борис.

— Заткнись, философ, и позволь мне продолжить, — беззлобно оборвал Виктор. — Вы, конечно, бараны. Подставились капитально. Улик и свидетелей легион — начиная с меня. И самое логичное было вас взять — уже на выходе из дома. Без всякой благодарности за то, что выполнили чужую работу. Но мне удалось отстоять свою точку зрения. Я убедил всех вовлеченных в э-ээ… проект, что убийство, громкие заголовки, следствия, приговоры всегда вредят имиджу. Поэтому причиной смерти Анатолия Юрьевича станет несчастный случай.

Лия в удивлении заморгала:

— То есть мы с Борькой… ни в чем не виноваты?

— Да еще и на киллере вам помогли сэкономить? — подхватил брат.

Виктор ожег его ледяным взглядом:

— Подчищать за вами вышло дороже.

— А какой тогда ваш интерес нас выгораживать? — деловито спросил Борей.

— Я сделал это в память о Василисе.

— Значит, я угадала! — возликовала Лия. — Вы все-таки были в нее влюблены.

— Нет, Лия, — спокойно откликнулся Виктор. — Влюблен в твою маму я не был.

* * *

Виктор и Василиса общались с пеленок. Он старше на месяц, жили на соседних этажах, мамы вечно мотались друг к дружке одолжить соли или пластинку Хампердинка[5]. Их вместе выводили на прогулку во двор, устроили в одну группу детского сада, в школе за одну парту уже сами попросились. Но никакого «тили-тили-теста». Мама Василисы обожала индийские фильмы и дочке внушала, что идеал мужчины — волоокий, смуглый и пухлогубый. А Виктор был ушастым и тощим. Поэтому просто дружили. Она за него сочинения писала, он с математикой помогал.

Дом-девятиэтажка у них кооперативный, от научно-исследовательского института, так что народ примерно одного круга. Советский очень средний класс. Одежка из «Детского мира», отпуска по профсоюзным путевкам. Дефицитные колбаса и шоколадные конфеты на новогоднем столе одни и те же — продуктовые заказы сотрудникам одинаковые давали. Кому удавалось «дутиками» обзавестись или в туристической поездке аж в самой Болгарии побывать, героем становился. Бытие казалось незыблемым и не таким уж плохим.

Когда в 1981-м четвероклассник Виктор списывал у отличницы Василисы судьбоносные решения из «Дневника двадцать шестого съезда КПСС», а в 1984 году они вместе готовили доклад по голоду в Эфиопии, оба и предположить не могли, как сложится жизнь. Их личная — и всей страны.

В 1986-м Витькин отец уехал в командировку. Куда — даже сын не знал, но вроде как что-то выгодное. Чернобыль тогда уже случился, жители дома (в большинстве своем инженеры-химики) активно обсуждали на кухнях катастрофу — и предрекали, что ее последствия будут долгими и ужасными. Семиклассник Виктор тоже шептался с друзьями про огромные грибы и прочих мутантов, что якобы поселились в теперь очень заманчивом для подростков городе Припяти.

И только год спустя сын узнал: с начала мая 1986 года отец пять месяцев прожил в Иванкове — 150 километров от Чернобыльской станции. Работал старшим инженером в отделе дозконтроля — ежедневно измерял количество облучения, которые «хватали» строители, возводившие саркофаг над четвертым блоком.

В официальной справке значилось: за все время получил 22 рентгена. Вроде как безопасно, но рекомендовали медицинское наблюдение. Батя лечиться не любил и совет проигнорировал. А в середине 1987-го ему поставили диагноз: рак печени. Пошел сдаваться докторам, когда совсем плохо стало, поэтому стадию сразу поставили третью.

И ровно в то время в стране как раз все рушиться началось.

Их НИИ хирел, сотрудников выгоняли без содержания, опустевшие площади занимали арендаторы. Ведомственную поликлинику ликвидировали. Витькин отец сначала ходил в районную, потом стал ездить на Каширку. Проходил химиотерапию, но шансов врачи давали все меньше. Сам виноват, слишком поздно пришел.

В шестидесятых годах на Западе уже научились пересаживать печень. А в умирающем СССР одна новация: прежде онкологические диагнозы от больных скрывали, и врачи целые детективные истории придумывали, чтобы пациента по ложному следу пустить. Нынче, по-западному, обманывать перестали. И честно добавляли: вылечить вас не сможем, ибо финансирование отсутствует и медицина в полнейшем упадке.

Но Виктор не хотел терять отца. Пока мать плакала и ходила по знахаркам, он читал научные журналы и спешно подтягивал английский. Одноклассники, по моде того времени, заводили себе друзей по переписке и кокетничали в эпистолярном жанре со всем миром. А Виктор рассылал бесконечные запросы в американские, немецкие, израильские клиники. И даже изредка получал ответы. Иные доктора говорили, что шансы есть, даже весьма неплохие. Из Германии пришло приглашение на обследование. И вместе с ним предварительный счет в немецких марках, в переводе на рубли немыслимая сумма. Клиника тактично советовала попросить помощи у благотворительных фондов, и Витька писал, куда только мог. Редкие меценаты, вместе с началом капитализма, в стране уже появились. Но никто не брался помогать мужчине сорока пяти лет с третьей стадией канцера.

Виктор еще больше отощал, меж бровей залегла горькая складка. Он никогда не смеялся, у доски отвечал с трагическим видом, школьные забавы решительно игнорировал, и девчонки прозвали его Печориным.

Василисина мама соседей жалела, но дочке советовала от чужого горя держаться подальше: вдруг порчу, от зависти к чужому благополучию, наведут?

Но добрая и романтичная девочка не могла бросить друга в беде. Она по-прежнему заглядывала к Виктору домой. Когда отец его кричал от боли, зажимала уши. И всячески старалась хоть как, пусть ненадолго, вытянуть одноклассника из безнадежного домашнего болота.

1987-й заканчивался, в наступающем ждали выпускной, вступительные, новая жизнь. Лучшие люди класса (Василиса в их числе) считали: Новый год надо отметить так, чтоб всю жизнь потом вспоминать. Девчонки носились с идеей спектакль поставить, классная руководительница пыталась организовать экскурсию в Казань. Но всех затмил Толик Барбашев. В классе он выделялся. Девчонки тогда себе всеми правдами и неправдами трусики «недельку» доставали, а у него — тоже «неделька», только рангом повыше. Пять пар разных джинсов, на каждый школьный день. И все фирменные. Пока в стране была тишь да гладь, Толин папа работал главным инженером на сталелитейном заводе. Но нынче сталелитейное производство преобразовалось в кооператив, Толиков отец подвизался его начальником, продавал металл не для государства, а для себя лично, и сыну в маленьких радостях не отказывал.

Толя хвастался, что уже на семнадцать лет ему подарят машину, и искушал школьных красавиц конфетами из валютного магазина. Но, как ни старался, особой популярности не снискал. Все одноклассники нелегко переживали пубертат, а бедняге Барбашеву не повезло совсем фатально — лицо сплошь в гнойных прыщах (никакие косметологи из института красоты не помогали), волосы сальные, руки потные, подмышки вонючие.

В канун 1988-го Толины родители объявили, что отбывают — предвосхищая моду следующего уже столетия — встречать Новый год в заграничные теплые края. Толик ехать с ними категорически отказался. С пафосом заявил, что предпочитает пальмам свободу. Оставили его в Москве на денное и нощное попечение домработницы. Анатолий всегда демонстрировал задатки бизнесмена и смог со стареющей женщиной договориться: в обмен на норковую шапку она в новогоднюю ночь оставит его без своего попечения. И объявил, что устраивает в квартире грандиозную вечеринку.

Приглашения на party удостоились только самые мажористые парни и наиболее красивые девочки в классе. Василису позвали, «Печорина» Виктора в единственных ветхих брючатах изначально не хотели. Но подруга смогла и за «рабочую косточку» слово замолвить. Толик снизошел — пригласил его тоже.

Домработница погорячилась, когда позволила подопечному встречать Новый год одному. Когда Виктор с Василисой пришли, в квартире уже дым коромыслом. Мешались ароматы мужских Marlboro с девчачьими More, Толик косил под бармена, и когда Василиса увидела, что за этикетки на бутылках, у нее просто глаза на лоб полезли. Парням в толстостенные стаканы хозяин плескал виски, дамам щедро лил мартини, джин и тоник. Японский двухкассетник «Шарп» орал, что «Лайф из лайф». Толиков прихлебатель Сенька громогласно предлагал оторваться на максимум. Тряс облатками белых таблеток, обещал, что в сочетании с алкоголем получится какой-то совсем уж неземной кайф. Василиса увидела название, простодушно спросила:

— Они ж вроде от бронхита?

— Кашлять точно не будешь, — заржал Сеня. — На, держи. Накати для начала штук десять.

Василиса считалась девочкой примерной, но в последний год все кругом только про кайф и говорят. Давно пора попробовать.

Потянулась уже взять облатку, но Виктор оттащил:

— Не смей. Печень можно посадить с первой попытки.

— У тебя все разговоры только про печень, — огрызнулась она.

Встретила потерянный взгляд одноклассника, смутилась:

— Извини.

— Зря я сюда пришел.

Он смотрел непонимающим взглядом на веселых, бездумно хохочущих одноклассников и, конечно, думал только про своего безнадежно больного отца.

Но улизнуть Виктору не дали. Девчонки обступили, начали требовать, чтобы телефоном своего косметолога поделился. Виктор бурчал: «Какой косметолог! Не до глупостей мне!» Девицы визжали:

— Не верим! Ты один из всего класса совсем без прыщей!

А Луизка — мощная, спелая, губастая и очень глупенькая — растолкала прочих претенденток и утащила Виктора танцевать под «Белую ночь» — «Шарп» как раз заиграл томный медляк Виктора Салтыкова.

Василиса — ей чертовски надоело всю жизнь быть пай-девочкой — под шумок побежала к бармену Толику. Смело потребовала мартини, джин, и можно вообще без тоника.

Тот ревниво спросил:

— Что это Луизка с Виктором танцует?

Глаза у одноклассницы всегда словно у куклы, а сегодня совсем оловянные, так что Василиса хихикнула:

— Сенькиных таблеточек, наверно, попробовала, вот крышу и сорвало.

Кубики льда (дома подобного барства и близко не было) зазвенели о хрусталь бокала, мартини (раньше такие бутылки видела только в кино) заискрился золотом. Первый же глоток расцветил краски еще ярче, и Василиса с восторгом ринулась в пучину непривычного ей буржуазного веселья. Танцевала, курила More, играла вместе со всеми в «бутылочку» и даже позволила Сеньке потрогать свою грудь. Но Виктор, зараза, считал, что он за нее в ответе. Где-то на заднем плане постоянно маячил коршуном, поэтому на полную катушку оторваться не получилось. И чудо-таблеток злой сосед попробовать так и не дал. Хотя все девчонки — и особенно Луизка — напробовались до такой степени, что и в луноходика играли, на потеху парням, и целовались с каждым желающим.

Виктор продолжал хмуриться, общего веселья сторонился, все пытался уединяться с сигаретой то в родительской спальне, то на балконе. Остальные мальчишки быстро захмелели, на раскрасневшихся, пьяных лицах подростковые прыщи горели алыми, черными метками, и девчонки дружным коллективом устроили охоту на светлоликого и почти трезвого Печорина. Подливали, прижимались, звали танцевать. Луизка всех расталкивала, кокетничала в первых рядах.

Когда Новый год пришел и в туалете уже развели грязь первые перебравшие, Луиза объявила, что исполнит «лично для Викторусеньки» стриптиз. Собрала в гостиной толпу, включила Уитни Хьюстон, красиво разделась до белья. Мальчишки с предвкушением подвывали, девочки поглядывали завистливо. Но действо не состоялось. В самый драматичный момент вмешался Толик. Сказал, что хозяин здесь все-таки он, поэтому самое сладкое по праву — лично ему. Луизка пусть возмущалась, но в спальню себя сопроводить позволила.

А Виктор — за всю ночь он едва ли выпил бокал мартини — повел изрядно перебравшую Василису на свежий воздух и тем самым спас от позора. Вырвало ее не перед всем классом, а всего-то на глазах у соседа.

Вечеринка завершилась под утро и ущерб нанесла минимальный. Как потом хвастался Толик, домработница — за премию лично от него — и стены перепачканные оттерла, и ковры отчистила, и даже потолок, куда стрельнули шампанским, смогла привести в порядок.

Василисе первый день нового года дался тяжело — впервые в жизни терзало похмелье. Надеялась от Виктора слова поддержки услышать, но тот лишь усмехнулся:

— За красивую жизнь надо платить.

Сам он выглядел свеженьким, но глаза совсем уж печальные. У отца ночью случился приступ, а «Скорая» даже не приехала. Плачущая родительница Виктора жаловалась матери Василисы: муж в отчаянии, хочет себя убить, а сын препятствует. Повторяет: мы, все вместе, выживем. Справимся.

В классе еще долго болтали про Толиков Новый год — крутой, как в Америке.

А в мае школу потрясла роковая новость.

Луиза оказалась на четвертом месяце беременности.

Отцом ребенка был ее одноклассник Виктор Осокин.

Вся школа гадала: как мог умный и всегда печальный Печорин — Виктор — польститься на глупенькую, с полосочкой усов над верхней губой, хохотушку Луизку? И когда они успели?

Только Василиса, на правах давней и преданной подруги, знала истинное положение вещей.

Ни слова о любви. В духе нового времени — обычная взаимовыгодная сделка.

Ровно в день свадьбы Витькиного отца спецбортом «Аэрофлота» увезли в Германию. Счет в онкологической клинике оплатил благотворительный фонд, основанный Толькиным отцом.

Сам Виктор гордился, что смог решить проблему.

А Василиса беднягу очень жалела. Что за ужасная жизнь: спать в одной постели с усатой Луизкой, готовиться при этом к выпускным и ждать появления на свет чужого младенца!

Луизу из учебного заведения, разумеется, немедленно попросили. Но виновнику интересного положения аттестат получить позволили — так как свою вину признал, на даме сердца женился и, по слухам, еще и школьную директрису щедро отблагодарил.

Витькиного отца в Германии быстро обследовали, допустили к операции, и Толиковы родители продолжали безропотно оплачивать поиск донора, работу хирургов, поддерживающую химиотерапию, дорогущий реабилитационный период.

Василиса не сомневалась: после того, как сделка произошла, Толик с Виктором постараются никогда в жизни больше не встречаться.

Но она ошиблась.

* * *

Глупышка Луиза с удовольствием декламировала: в будущем ребенке есть несомненные плюсы. Хотя бы теперь не надо поступать в институт. Когда бывшие одноклассники корпели в школе над итоговыми контрольными, юная беременная специально именно в это время прогуливалась под школьными окнами. Но живот рос стремительно, и походка ее — и раньше мало похожая на летящую — с каждым днем все больше и больше походила на слоновью.

Поступаемость у класса оказалась высокой. И МИФИ вам, и медицинский, и Плешка, а пара школьных фрондеров и вовсе пробились на журфак МГУ.

Василиса — по способностям — пошла в педагогический, хотя училкой работать не собиралась. Толик, разумеется, попал в МГИМО. Виктор — в скромный МАДИ.

У Толикова родителя к лету 1988 года уже имелось несколько кооперативов, а также один из первых в Москве «шестисотых» «Мерседесов» и трое угрюмых охранников. Из рабочего района семья еще в апреле перебралась на Остоженку — сына, чтоб не менять на самом финише школу, каждый день возили на занятия на авто. На выпускном Барбашев пригласил Василису танцевать, девчонки косились завистливо, а она равнодушно разглядывала его прыщавое лицо, нос с жирными точками пор, слюнявые губы и от предложения сходить в ресторан «Прага» категорически отказалась.

Толик уже с первого курса пошел подрабатывать в одну из отцовых фирм и неожиданно позвал в помощники Виктора. Зарплату посулил сумасшедшую, график свободный, и молодой отец предложение принял.

Василиса — на правах подруги — по этому поводу целый философский спич приготовила. Про идиотизм и скользкость ситуации. Сосед внимательно выслушал, усмехнулся:

— Других жить учить — оно проще всего. Вон, целая страна советов была. И что с ней стало? Правильно, развалилась. Ты лучше научи, как мне семью кормить? Стипуха сорок рублей. Младенец ночами орет, Луизка няньку хочет. И отцу дорогие лекарства нужны.

— Пусть Толик няню оплачивает! И вообще платит за своего сына!

— Нет. Он мне сполна уже заплатил, — отрубил Виктор.

И улыбнулся:

— Не переживай. Мне кажется, мы сработаемся.

И действительно: хотя в школе никогда не дружили, командой оказались неплохой. Анатолий струил идеями, придумывал смелые проекты и частенько срывался с катушек. Виктор охлаждал его пыл, подводил под безумные мечты экономическую основу и не позволял пьяным садиться за руль.

Василиса — опять же, на правах доверенной подруги — знала: Луиза сотрудничество между отцом ее ребенка и законным мужем категорически одобряет. Вечно норовила заявиться на традиционные пьянки в конце рабочей недели, а то и на переговоры. Виктор ее дружеским объятиям, а то и поцелуям с шефом не препятствовал. Впрочем, Толик всегда появлялся на мероприятиях с собственными дамами (всегда молодыми, прекрасными и зубастыми), поэтому стать первой леди на вечеринках у еще больше располневшей Луизы не получалось.

Сын ее рос беспокойным, ночами подолгу плакал, личико вечно напряженное, пальцы сжаты в кулачки, лицо в слюнях. Врачи говорили про «некоторую задержку развития» и официальной ее причиной называли гипоксию при родах. Но Василиса полагала: тут скорее дело в «волшебных таблеточках», коими угостилась в день зачатия молодая мать. Да и огромное количество алкоголя, что приняли в новогодний праздник родители, роль, наверно, сыграло.

Денег в семье хватало, вокруг мальчика порхали две няньки, а вскоре Луиза и вовсе сплавила его в коммерческие ясли — самые первые в стране.

По горячему настоянию тщеславной супруги семья Виктора тоже переехала в центр, но сам он минимум раз в неделю в прежнем районе появлялся — навещал родителей.

Реабилитация прошла успешно, и отец даже смог, с третьей группой инвалидности, вернуться на работу. Мама Виктора светилась от счастья и не стеснялась при всех называть сына «наш бог».

А вот в некогда счастливой семье Василисы случилась беда. Ее папа скоропостижно скончался — сердечный приступ. Мама, против ожиданий, горевала недолго. Не прошло и полугода вдовства — выскочила замуж. За степенного, обеспеченного и очень нудного финна.

Василису материно легкомыслие возмутило. Дядя Ярко ей не нравился, учить финский она не хотела и уезжать из страны отказалась. Мама и свежеприобретенный отчим особо не настаивали, и в итоге девушка в восемнадцать лет осталась одна на, как тогда говорили, «чистом флэте». Иная бы на ее месте пошла в разнос, но Василисе совсем не хотелось расплачиваться за легкомыслие абортами или ранними родами — слишком уж у Луизы получился печальный опыт. В гости в основном девчонок приглашала. Да и сложно в педагогическом с мальчиками. Зато к москвичке с квартирой активно клеились гости из других регионов, и однажды она даже почти влюбилась. Но жених оказался недальновидным и заговорил о прописке и совместной приватизации ее жилья еще до свадьбы, поэтому до бракосочетания не дошло.

Все кругом бесконечно трещали о том, что жить выпало в удивительное время. Но лично Василисе быстро приелось разоблачать прошлое, перемывать кости покойникам Ленину и Сталину. Возможность болтать о том, за что раньше могли исключить из комсомола, а то и выкинуть за сто первый километр, — конечно, хорошо. Но еще ведь и жить как-то надо. А все продукты по талонам. Минимально приличная одежда — на Малаховском рынке. И в кафе «Космос» за любимым мороженым два часа стоять в очереди.

Виктору на скудную свою жизнь Василиса гордо не жаловалась. Специально подкапливала продуктовые карточки, чтобы раз в неделю, когда бывший одноклассник наведывался на чай, на столе обязательно имелись и колбаса, и конфеты с печеньем. Сидели чинно. Друг рассказывал, как рушит старое — у него даже курсовик про то, что Московскую кольцевую надо разгромить до основания, а потом перестроить. Василиса с просветленным лицом фантазировала, что уже совсем скоро повсюду откроются маленькие недорогие кафе, и бармен там обязательно тебя будет знать и готовить капучино именно так, как ты любишь. Но Виктор безжалостно приземлял ее возвышенные мечты:

— Какие семейные кафе? Разорятся они за неделю — СЭС и прочим крысам платить денег не хватит. Да еще «крыше».

Говорил горячо:

— У нас не какой-нибудь Люксембург жалкий. Кофейня, ха! Ресторан с высокими ценами еще может выжить. А лучше — сеть ресторанов. В стране нашей нужно глобально мыслить.

Виктор особо не вдавался в детали, но по обрывкам-обмолвкам Василиса догадывалась: оба Барбашевых сейчас активно, за бесценок скупают все, что только возможно. И речь даже не о квартирах в престижном центре — прибирали к рукам разорившиеся колхозы с совхозами, леса, дома отдыха, производства. Ее бывший одноклассник тоже участвовал в большом хапке и, похоже, отщипывал себе от пирога небольшие кусочки.

Как-то вечером позвонил, спросил весело:

— Поедешь завтра со мной аэродром покупать?

— Чего покупать?

— Аэродром. Бывший ДОСААФ. Самолет Ан-2, две вертушки. Гостиница, казарма, склад, столовка.

— А как это все можно купить? — опешила.

— Да запросто. Горбачев вон всю страну продал. А тут всего-то аэродромчик маленький для парашютистов. Если понравится, сразу внесу аванс. И на следующей неделе договор подпишем.

— Это ты себе берешь? — тоже развеселилась.

— Да ну. Зачем он мне? Толику. Тот за такую мелочь в дальнее Подмосковье не попрется. Мне поручил. Поедешь? Луизки не будет.

Василиса частенько грустила: большие изменения идут как бы мимо, ее совсем не касаются. А тут возможность пусть минимально в истории поучаствовать. Потом внукам рассказать, как целый аэродром приобретала. Поэтому согласилась.

* * *

Виктор приехал за ней «на шофере», хотя давно уже обзавелся собственными «Жигулями».

— Пыль в глаза пускаешь? — улыбнулась.

— Да на всякий пожарный. Вдруг летчики до полусмерти напоят?

— Можно подумать, тебя это смущает. Гаишников, что ли, жаль подкормить?

— Тебя жаль угробить ненароком.

И тон такой заботливый. Взглянула на бывшего одноклассника с удивлением, но развивать тему не стала.

Сели вместе на заднее сиденье. Рядом Виктор поставил тертый портфельчик. Предложил:

— Хочешь заглянуть?

Щелкнул звонко замочком — и у Василисы глаза на лоб. Ровными рядами пачки пятидесятирублевых купюр.

— Мне б хоть одну.

— Да бери.

Вынул, отдал целых четыре.

— Нет, нет, — смутилась, — не надо. Я пошутила.

— Глупая ты. Дают — бери. Время сейчас такое. Надо хапать. Тем более я ж от чистого сердца, без задней мысли.

Но она не хапнула. Потянуло на философию:

— Ну вот у тебя денег куча. И что — счастлив?

Задумался:

— Пожалуй, нет. Но жить стало определенно проще.

А Василиса, впервые за долгую их дружбу, начиная с пеленок, задумалась: для нее Виктор, несомненно, — просто свой парень. А вот кто для него она?

На Луизе женат по необходимости, но есть ли у бывшего одноклассника кто-то для души? Хотела спросить и, конечно, постеснялась.

Аэродром находился за восемьдесят километров от Москвы и к приезду высоких гостей подготовился обстоятельно. Еще не свернули с шоссе, а Виктор уже показал в небо:

— Смотри!

В бездонную синеву взмыл зеленый самолетик с двумя красными звездами на корпусе.

Водитель взглянул на часы, хохотнул:

— Подхалимщики. Точно: нас ждали.

Взлетел «кукурузник» быстро, лихо и почти вертикально. Красиво крутанулся вокруг своей оси. Опасно нырнул вниз, носом вперед — Василиса вскрикнула.

— Не боись. Там спец, — успокоил шофер.

А дальше — сделал еще один вираж, сбавил скорость и полетел… хвостом назад!

— У меня глюки, — прошептала Василиса.

— А я учил матчасть, — сказал Виктор. — Пилот выпускает подкрылки и закрылки. У Ан-2 они расположены по всей длине задней кромки нижнего крыла и передней кромки верхнего. Это повышает подъемную силу самолета до нереальных значений. Может как птица парить. А может и лететь задом. Таких нигде в мире нет. И чего кричим, что у нас все плохо?

Аэродром, похоже, очень хотел продаться. Едва вышли из машины, толстая повариха в белоснежном колпаке поднесла хлеб и соль. В воздухе витал запах шашлыков, смешивался с бензином. Пожухлая трава (на дворе стоял бесснежный январь) била в глаза ненатуральным, ядовитым зеленым цветом. Главарь, громкоголосый и хитроглазый, вертелся вокруг них ужом, пришептывал:

— Что господам будет угодно?

В программе имелись показательные выступления парашютистов (спортсмены, ровесники Василисы и Виктора, кучковались в стороне, поглядывали на новоприбывших недобро). Предлагали (без особого энтузиазма) сходить в музей аэроклуба, а также осмотреть авиапарк.

Виктор прошелся по гостинице, столовке, казарме, приговорил:

— Ремонту не подлежит, сносить все на хрен.

К технике отнесся добрее:

— Какого года выпуска Ан-2? Семьдесят шестого? Нормально, практически мальчик. Китай с руками оторвет.

Летчик (немолодой, похмельный, хмурый) буркнул:

— Он как сын мне. Сам с завода гнал.

Виктор взглянул благожелательно:

— Так и оставайся пока при своем сыне.

— Буржуев катать? Нет, мерси, — скривился презрительно.

— Какие буржуи? Я твою квалификацию видел, — подбодрил Виктор. — Пока решать будем, что с аэродромом делать, просто зарплату получать станешь. А дальше, может, летную школу откроем, пойдешь главным.

Пожилой дядька посмотрел на Виктора — зеленого пацана — с уважением. Вдруг спросил:

— Сам хочешь за штурвалом посидеть?

— У меня только категория «В».

— Ничего. Подстрахую.

Глаза у Виктора загорелись. Спросил с усмешкой:

— Недоброе задумал? Угробить, чтоб никому не досталось?

— Не боись. Самолет свой в обиду не дам, — заверил летчик.

* * *

Во время экскурсии по аэродрому Василиса спросила: «А что нужно, чтоб с парашютом прыгнуть?» И суровый методист объяснил: подготовка занимает минимум несколько месяцев. Теоретические занятия в Москве, матчасть, тренажеры с имитацией отделения и приземления. И чтобы полетать на изящном «крыле», нужно сначала минимум пятьдесят раз на тяжеленном десантном «дубе» самолет покинуть, а потом еще совершить прыжков двадцать на промежуточном куполе УТ-15.

— Можете записаться в аэроклуб, к лету как раз и в небо.

— Вас к лету уже на запчасти разделят, — буркнула девушка.

Прикольно, конечно, попробовать, но не учить же ради этого нудную матчасть!

Однако когда Виктора — абсолютного чайника — пригласили управлять самолетом, тоже решила снахальничать.

Приблизилась к группе мужчин, обступивших ее одноклассника, надула капризно губы:

— Если ему самолет можно водить, то я тогда хочу с парашютом.

Виктор хмыкнул:

— Современный подход. Наглый.

Летчик с шустроглазым начальником переглянулись.

— Девчонка вроде спортивная, — вынес заключение пилот.

А шеф обернулся к методисту:

— Давай, проведи подготовку. По скоростной программе.

— Я не буду нарушать инструкции! — взвыл до мозга костей советский человек.

— Тоже мне, наука. Ноги вместе, на приземлении ветер в нос, — усмехнулся летчик. — Отделение — вообще ерунда. Вытолкнем из самолета, а парашют сам раскроется.

Начальник властно изрек:

— Под мою ответственность. Выполнять.

* * *

С «крылом» за спиной, оно, может, и круто. Но десантный парашют оказался неподъемным — двадцать четыре килограмма вместе с запасным. Плюс нудный методист категорически воспротивился ее легким, не для зимы, кроссовочкам и обрядил в тяжеленные военные ботинки. Голову украсила ярко-зеленая каска. Спасибо хоть от бушлата смогла отбиться.

Виктор, едва увидел ее в полном обмундировании, начал неостановимо ржать. Профессиональные парашютисты тоже глядели насмешливо. Но в жизни Василисы всегда было так мало того, чем можно похвалиться, что твердо решила: прыгнет. И будет потом рассказывать, что тренировалась для этого, в обход регламентов и правил, какой-то час, а ее спутник вообще купил весь аэродром.

В Ан-2 погрузились узким кругом. Пилот сел в кабину, Виктор поместился там же, на соседнем кресле. В салоне остались начальник, огромный дядька под названием выпускающий и сутулившаяся под весом тяжеленного обмундирования Василиса. Ее пристегнули за специальную веревку к тянувшемуся вдоль потолка тросу.

Во время сверхскоростной подготовки методист объяснял: в момент прыжка что-то там вытягивается и остается в кабине, но Василиса поняла по-своему: привязали, чтобы прежде времени не вывалилась.

Хотя у выпускающего за спиной аккуратный ранец и никакой уродливой запаски на пузе нет — без всякого троса стоит у открытой двери, держится одной рукой, голову наружу высунул.

До поры Василиса старалась вести себя героически. Но чем ближе к подвигу, тем страшнее. Едва самолет зарычал мотором, ее начало трясти. А когда пронесся по кочковатой взлетке и взмыл в небо, уже готова была срывать с себя обмундирование, проситься обратно. Кто за язык тянул? Зачем ей прыгать?

Еще и дверь не закрыли, холод, рев, свист.

— Ветерок хороший! — сообщил выпускающий.

— Ноги вместе, колени подогнуть, — пробормотала Василиса. И выкрикнула: — Нет! Я не хочу! Можно, пожалуйста, я не буду!

— Хозяин — барин. — С готовностью отозвался начальник.

Но выпускающий отмахнулся:

— Самый надежный парашют в мире. Один фатальный случай на миллион. Ничего с тобой не случится.

— Умеете поддержать, — прошептала Василиса.

Виктор из кабины закричал:

— Васька, да что ты, правда! Не прыгай, конечно, если не хочешь!

А она вдруг свое сочинение школьное вспомнила. Была в нем фраза: «Старые птицы могут спокойно ждать смерти в своем гнезде. Но мы не боимся перемен и улетаем в новую жизнь». Учительница литературы тогда еще обиделась. Что ж она, получается, сама — старая ворона?!

И когда высотомер продемонстрировал километр, а самолет издал два противных сигнала (подавал их, по команде летчика, Виктор), смело поднялась. Выпускающий настежь распахнул дверь, она увидела внизу игрушечные дачные домики, но вместо страха почему-то ощутила сверхъестественную, почти божественную силу.

— Сама прыгай! — выкрикнул выпускающий. — Толкать не буду.

Раздалась еще одна, самая пронзительная, сирена. Виктор смотрел на нее из пилотской кабины, одобрительно улыбался. Инструктор кивнул:

— Давай.

Больше всего сейчас хотелось вцепиться насмерть в кромку самолета. Но она смело разжала руки и шагнула в бездну.

Свист и безумное падение вниз длились пару секунд, а дальше над ее головой медленно и величаво раскрылся огромный желтовато-белый купол.

Ох, ну и красота!

Заболтала ногами, завизжала от восторга. И даже не забыла, что надо выдернуть «рыжую» — специальная такая веревочка, чтобы не открылась запаска. А то спускалась бы, как чайник, одновременно на двух парашютах.

Самолет — теперь он казался совсем маленьким — остался высоко над ней. Настолько интересно видеть мир, когда зависаешь между небом и землей! Шоссе — словно в мультике, ползут игрушечные машинки. Елки, если сверху на них смотреть, выглядят как гигантские водоросли. И бесснежная земля, оказывается, имеет сотни переливающихся, необычных оттенков. Она никогда прежде не летала на рейсовых самолетах, поэтому налюбоваться никак не могла. И слишком поздно обратила внимание, что внизу уже не поле аэродрома, но глухой лес.

Запоздало и лихорадочно начала искать глазами полосатый конус, что указывал направление ветра. «Его острый конец обязательно должен смотреть тебе в глаз», — раз пять повторил методист-зануда.

Сейчас желто-белая тряпочка уже далеко, но Василиса и без нее поняла: про ветер она забыла напрочь. И сейчас он дует ей в спину, прохватывает в легкой курточке насквозь.

Срочно начала тянуть правую стропу управления вниз, разворачиваться. Купол исполнял команду медленно, неохотно. А щетинистые макушки елей все ближе!

Кое-как смогла повернуть лицом в нужную сторону, но как недавно Ан-2 летел хвостом вперед, так и ее, хотя стояла против ветра, продолжало тащить не к аэродрому, а все дальше в чащу.

Василиса запаниковала. На экстренные случаи вроде приземления на воду или электрические провода времени у методиста почти не осталось, начальник торопил в небо. Запомнилось, что надо лицо руками закрывать, но как тогда увидишь, куда падаешь?

Пока парила в небесах, казалось, что плывет величаво, неспешно, будто круизный лайнер. Но чем ближе к земле, тем выше скорость и страшнее.

Завизжала, заболтала в отчаянии ногами, закрыла глаза. Обо что-то ударилась, заскользила, в лицо хлестали ветки, острая боль пронзила ногу… И, наконец, повисла. На скрипучей, дрожащей от ветра елке. Метрах в десяти от земли.

* * *

Спуститься сама Василиса не решилась, а нашли ее только через полтора часа — отнесло в итоге на семь километров от аэродрома. Промерзнуть за это время успела до последней косточки — солнечный и погожий с утра январь в лесу обернулся могильным, пронизывающим холодом.

Начальник виновато стелился, методист неприкрыто торжествовал. Симпатяга-летчик выглядел смущенным, выпускающий причитал: «Я ж на земле еще сказал! Ветерок-то сильный для новичка!»

Медсестра зачем-то совала Василисе в нос нашатырь, повариха порхала с горячим чаем, Виктор требовал, чтобы она выпила водки. Девушка послушно исполняла все назначения, но трясти, то ли от холода, то ли от страха, ее продолжало еще часа два.

Только в машине окончательно отогрелась, отошла, разревелась. Виктор грозно буркнул:

— Разорю этот проклятый аэродром!

— Нет, нет! — испугалась. — Я ведь сама попросила!

Когда оказалась дома, легче не стало. Пыталась уснуть, но едва закрывала глаза — на нее летел ощерившийся лес. Болел ушиб на ноге. И пронизывало холодом. Все одеяла собрала, накрылась, но ее снова стало трясти. Чай с малиной и коньяк не помогали, и только к утру догадалась измерить температуру — тридцать девять.

Лечиться с помощью докторов Василиса не собиралась. От температуры пила аспирин. От кашля однокурсницы принесли анисовую микстуру. Едва наступала ночь, ее продолжал колотить озноб. И только Виктор, приехавший навестить спустя пару дней, догадался вызвать «Скорую». У незадачливой парашютистки оказалось воспаление легких.

От денег, чтоб «как-нибудь полечиться дома», врачи решительно отказались и забрали Василису в больницу. Виктор сопровождал «Скорую» на новенькой «девятке» и уж в отделении развернулся от души. Девушке выделили — неслыханно по тем временам — отдельную палату, персональную медсестру. Лечащий врач забегал каждый час, заведующий отделением проведывал дважды в день. От Виктора (разумеется, тот считал себя виноватым во всем) приносили то охапки роз, то ананасы.

А пару суток спустя явилась Луиза. И будничным тоном проинформировала: убить нынче готовы задешево. Желающих — очередь. А уж у нее денег хватает нанять самого высококвалифицированного специалиста.

— Или ты хочешь со мной побороться?

Василиса, честно сказать, к Виктору за последние дни слегка потеплела. Сложно оставаться полностью равнодушной к человеку, кто покупает аэродромы и ради твоего здоровья ставит на уши всю больницу.

Но, конечно, она заверила Луизу, что ни в коей мере на ее супруга не претендует.

Хотя уж сейчас-то поняла наверняка: она для него не просто подруга по детскому садику и соседка.

Но рушить чужую семью, да еще с ребенком — никак не в ее правилах.

Под свою ответственность выписалась из больницы, вскоре уехала долечиваться в санаторий. В самый обычный — путевку предложили в поликлинике. А там познакомилась с загадочным красавцем Федором. Чем-то он походил на Виктора — только выглядел гораздо старше, солиднее и мудрее.

Возможно, не стоило так торопиться выходить замуж, но девушка отчаянно боялась: вернуться в Москву и снова встретиться с одноклассником в статусе свободной-холостой. Лучше уж отрубить все возможности. Раз и навсегда.

В глубине души, конечно, ждала: Виктор, когда узнает, впадет в отчаяние, будет кричать: «Что ты наделала?»

Но когда тот увидел на Василисином пальце обручальное кольцо, только и сказал:

— Жаль.

— Чего тебе жаль?

— Говорят, с любимыми жить гораздо приятнее.

— Это да. Как ты еще не повесился от своей Луизы?

— Ты от своего Феди тоже скоро взвоешь, — заверил он.

Поначалу казалось: завидует. Злобствует.

Федор казался идеальным. На трех работах — только чтоб обеспечить как королеву. И по дому, и ее оберегал. Но свадьба состоялась, Василиса забеременела, и муж потихоньку, осторожно, начал закручивать гайки. Труд ради денег поменял на дело для души, доходы упали до минимума. Когда мясо совсем сложно стало доставать, объявил, что они теперь все вегетарианцы. Про «глупости» вроде ресторанов или одежды красивой речи вообще не шло.

Виктор по-прежнему наведывался в их район, иногда сталкивался с Василисой, смотрел сочувственно на ее старенькое пальтецо, пытался «подкормить», но она гордо отказывалась. Не нужны ей подачки. Да и Федору как объяснишь, откуда деньги взяла?

Но одноклассник иногда изворачивался. Однажды, когда катала во дворе коляску с маленькой Лией, подошел, лицо грустное:

— Рубль одолжишь?

— Издеваешься?

— Нет. Машина сломалась, денег — только сотки долларов. У таксиста сдачи не будет.

Рассмеялась, насобирала рубль — мелочью. А Виктор ей в обмен два лотерейных билета по пятьдесят копеек каждый:

— На. Бухгалтерша всучила.

В азартное обогащение Василиса не верила, но билеты взяла, бросила в коридоре на тумбочке. Федя еще ворчал:

— Чего деньги тратишь?

Однако с тиражной таблицей сверился и возвестил: им достался автомобиль «ЗАЗ-968 М». Василиса прыгала от восторга. Настаивала, чтобы взять машину. Но Федор убедил: деньги нужнее. Целых три тысячи девятьсот рублей положил на сберегательный счет.

Василиса про себя восхищалась. Ничего себе у бывшего одноклассника полет! Аэродромчик ДОСААФ — уже пройденный этап, теперь лотерейные заводы покупают.

Виктор советовал взять машину или как можно скорее обратить рубли в доллары. Но Федор, конечно, не послушался — и деньги за «Запорожец» в итоге сгорели в инфляции.

А вскоре одноклассник перевез родителей поближе к себе, в центр Москвы, и в их районе появляться перестал.

Когда Лие исполнилось три, Василисе позвонили из собеса и строгим голосом сказали: семье положена социальная путевка. В бардаке 1993 года предложение звучало дико. Но чиновница настаивала, в учреждение молодая мать явилась, и от поездки (хотя Федор и утверждал, что детям лучше будет в деревне) отказываться не стала.

Два дня искренне удивлялась, что санаторий на самом берегу моря, на завтрак подают икру, а из окон номера расстилается сумасшедший вид на завитки волн.

Но потом ее пригласили на рецепцию к телефону. Звонил Виктор:

— Я в Геленджике. Увидимся?

Василиса рассмеялась. Опять вокруг пальца обвел. Хотя обещал: в дела ее семьи больше лезть не будет.

Но дети на морском курорте были счастливы, молодая мать уже вкусила прелести массажа и косметологических процедур (входили, как оказалось, в путевку), поэтому сердиться на одноклассника просто не смогла.

* * *

Наши дни

Москва давно осталась позади, «Мерседес» мчал по шоссе, аккуратно притормаживал перед гаишными камерами, тихоходов из левого ряда фарами не распугивал, снисходительно объезжал.

Лия сидела, вся погруженная в давнюю историю. Кто только подумать мог!

Виктор взглянул в водительское зеркало на ее потерянное лицо и вдруг спросил:

— Хочешь жвачку? Американская.

— А бывают другие? — удивилась Лия.

Вместо ответа протянул зеленую пачку с известным логотипом:

— Попробуй. С теми, что у нас продаются, никакого сравнения.

Лия взяла.

Борей тоже словно вынырнул из толщи воды, спросил:

— Куда вы нас везете?

Виктор пожал плечами:

— По месту жительства вам сейчас появляться не надо. Поживете в одном из моих домов несколько дней. Дальше решим, что делать.

Машина свернула с трассы на дорогу рангом пониже. Водитель прокомментировал:

— Поселок охраняемый, дом большой. Есть бассейн, бильярд, кинозал.

Свернули на совсем уж узкую тропу — зато с идеальным асфальтом и в окружении сосен, через пару километров уткнулись в шлагбаум, Виктор кивнул охраннику, тот взял под козырек, пропустил.

Лия ожидала царских дворцов, но поселок оказался застроен типовыми деревянными домиками в альпийском стиле. Иные больше, другие меньше.

— Самый монументальный у Барбашева? — спросил Борис.

— Он в этом поселке не представлен. Не его уровень, — усмехнулся Виктор.

Въехали на заснеженный участок, «Мерседес» слегка забуксовал. Водитель улыбнулся:

— Персонала здесь не держу, придется вам снег самим расчищать.

Лия выпрыгнула прямо в сугроб, взвизгнула. Воздух колкий, свежий. Почти как в Целебноводске. Вынула изо рта жвачку, хотела незаметно выкинуть, но Виктор заботливо подставил крафтовый пакетик:

— Прошу на участке не мусорить.

И при входе в дом сразу же велел в тапочки переобуться. На полочке целая стопка — такие же, как в люксах ее санатория, одноразовые, плюшевые, дорогущие, только без логотипа.

Дом внутри без претензий — но спокойный классический стиль выдержан идеально. Единственный диссонанс с аккуратными эстампами и лежащими по линеечке коврами — на холодильнике магнитик с «Диснейлендом». Лия хихикнула:

— Любите на каруселях кататься?

— Сын там работает.

Хотя гости знали уже, что ребенок ему чужой, все равно сыном назвал.

— В «Диснейленде» работает? А кем? — заинтересовался Борис.

— Оператор на «Американских горках».

— Это который хлопает смелым туристам, когда экспресс обратно приезжает?

— Ну, примерно.

— Я думала, ваш сын — наследник бизнес-империи, — удивилась Лия.

— Поначалу так и планировалось, — признался Виктор. — Костя с шестнадцати лет в Америке. В семнадцать смог поступить в бизнес-школу. Мы просили: все силы на учебу, тем более ему науки всегда тяжело давались. Но он пошел, как там принято, подрабатывать. В итоге диплома не получил, так в «Диснейленде» и остался. Все его устраивает. Доволен.

— А где… э… ваша жена? — в смущении спросила Лия.

— С Луизой мы расстались. — Лицо вдруг стало молодым, озорным. — Она меня на тренера по гольфу променяла. Пятнадцать лет назад.

— Не вы ли тренеру приплатили? — подмигнул Борей.

Губы Виктора изогнулись в усмешке, но отвечать не стал, перевел разговор:

— Разбирайтесь тут сами. Постели во всех спальнях заправлены. С голоду не умрете. В поселке есть супермаркет, хотите пиццу, суши или любой изыск — доставят из Истры. Гуляйте, но особо не высовывайтесь. Я поехал. Буду держать вас в курсе.

— А можно еще вопрос? Самый главный? — Лия, словно школьница, вскинула руку.

— Говори, — ласково разрешил.

Она смутилась:

— Вы ведь моей маме были друг?

— Конечно.

— Почему тогда вы не дали ей десять тысяч долларов?

Виктор опустил голову:

— Нелепо сейчас оправдываться. Но именно в том январе я был полностью отрезан от внешнего мира. Ни телефонных звонков, ничего. Абсолютная изоляция.

— Это где ж вы были?

— В наркологической клинике.

— Да ладно!

— Много лет подряд постоянный стресс. На работе, дома — нигде не расслабишься. Алкоголь не помогал. От антидепрессантов отказался гордо, что я, не мужик, сам не справлюсь? Ну, и подсел в итоге на белый порошочек. У нас партнер из Мексики хороший привозил, по своим каналам. Сначала по чуть-чуть, потом все больше, к двухтысячному уже переговоры не мог до конца отсидеть, приходилось в туалет отлучаться нюхнуть. Жене все равно, а Толик заволновался. Не за здоровье мое — потерять помощника не хотел. И засунул в частную клинику на строгий режим. Месяц, считай, в тюрьме, без единого средства связи. Находился я там как раз в январе две тысячи первого.

Взглянул виновато.

— То есть вы даже не знали, что Борька в тюрьме? — ахнула Лия. — И что мама деньги ищет повсюду?

Глухо отозвался:

— Я даже о смерти Василисы услышал только через пару месяцев. А про твою беду, — взглянул на Борея виновато, — вообще не ведал. Иначе помог бы.

— А Барбашев, что ли, ничего вам не рассказал? — нахмурился Борис.

— Нет.

Лицо Виктора закаменело. Добавил потерянно:

— Когда обсуждали Васькину гибель, Толик руки заламывал: «Что на нее нашло, не понимаю, меня не попросила».

Борей пробормотал:

— То есть что происходило на мосту…

В глазах Виктора сверкнули слезы:

— Я узнал об этом только сейчас. Когда из соседней комнаты подслушивал ваш с этой мразью разговор.

Лия с братом в потрясении молчали.

— Я должен был догадаться, — потерянным тоном произнес Осокин. — Должен!

— Но какой гад ваш друг, — прошептала Лия.

— Отомстил. Школьные обиды помнятся долго, — констатировал Борис.

Виктор Осокин вскинул голову:

— Я Толяну, конечно, цену всегда знал. Но как он с Васькой поступил и со мной — это край. Такое не прощают.

В особняке Барбашева Виктор жалким выглядел, а сейчас — прямо Брюс Уиллис, настоящий мститель. И говорит с пафосом, на манер героя американского:

— Мог сам его убить. Но когда твою руку, Лия, направил бог, получилось более справедливо.

* * *

Едва Виктор уехал, Лию накрыло. То пела от счастья, то плакала или хохотала истерически.

Брат, хотя тоже, во второй раз кряду, избежал верного тюремного срока, эмоции сдерживал, квохтал над сестренкой. Но ни чай, ни валерьянка вкупе с теплыми словами бедняжке не помогали.

Тогда решил отвлечь. Спросил:

— Как там твой канал в «Тик-токе»?

— Да как, — буркнула она. — Сдох. С режиссером расплевались. Видос самый крутой удалить пришлось.

— А давай возродим.

— Нереально. Забудь.

— Почему нереально? Снять тебя красиво и я смогу. Идея тоже есть.

— Нет, баста. Не хочу никого спасать больше. Мне б кто помог.

— Зря. Сегодня минус четырнадцать. А ночью все двадцать будет.

— И что?

— Я когда первый срок мотал, снегиря подобрал на построении. Думал, дохлый, парни собирались им в футбол поиграть, я не дал. Пошел хоронить, а он зашевелился. Но глаза закрыты. Весь день отогревал под бушлатом. На ночь фельдшеру отдал. Она положила в коробку у батареи. Лапы перебинтовала, чтобы некроза не было от резкого перепада температур. Четыре дня лечили, потом выпустили. С тех пор птицам зимой всегда помогаю.

— Ой, круто!

— Можем вместе сделать канал на эту тему.

Протянула с сомнением:

— А кто его смотреть будет? «Тик-ток» — помойка, добрые дела там плохо заходят.

— Согласен. Миллион лайков за ночь не схватишь. Но лояльную аудиторию постепенно соберешь. Да и зима в этом году холодная, птицам реально помощь нужна.

— А где взять замерзшего снегиря?

— Пройдемся по лесу, посмотрим. Не найдем — хотя бы птичье печенье на деревьях развесим.

— Это что за такое печенье?

— Специально готовить надо. Научу.

И сестричка сразу оживилась, истерить перестала. Вместе заказали силиконовую формочку для кекса, сало и семечки с доставкой на завтра. А пока что смастерили кормушку, сходили в сельпо за крупой, повесили на участке. Лия с восторгом смотрела, как на угощение слетаются синицы и снегири, Борей снимал на камеру ее счастливое лицо.

На следующее утро курьер привез заказ, и сразу начали готовить птичье печенье. Потом отправились в лес — развешивать его на ветках. И под конец прогулки обнаружили под елью безжизненное тельце воробьишки. Борис поднял, обрадовался:

— Жив!

Передал птицу Лие:

— Держи. Только осторожно. Я крупный план сниму.

Она грела холодное тельце в ладошках и счастливо улыбалась в камеру.

Так, с помощью птиц да «Тик-тока», эмоциональное потрясение и сошло постепенно на нет.

Первый выпуск проекта под названием «Птицы счастья» народ принял сдержанно. Но на следующий день выложили, как спасенный воробьишка качается на слабеньких еще лапках, жадно пьет воду, и фолловеров сразу прибавилось.

Лия загорелась новой идеей. Копалась в интернете, искала, как еще можно помочь пернатым, писала сценарии будущих роликов. Борис давал сестренке мудрые советы. И параллельно следил за новостями.

На следующий день после их приезда в коттедж интернет с телевизором сдержанно сообщили о скоропостижной смерти президента строительной корпорации «Дом-М» Анатолия Барбашева. Причиной гибели туманно называли несчастный случай. Похороны анонсировали аж на Новодевичьем. Акционеры провели экстренное заседание, исполняющим обязанности руководителя единогласно назначили всенепременного зама покойного Виктора Осокина.

— Вот тебе и рыбка безмолвная! — восхищался Борис. — Молодец мужик. Лихо. Шефа чужими руками завалил, теперь и бизнес его прихапал.

А Лия сказала задумчиво:

— Я вот все думаю… Может, мама именно с этим Виктором отцу изменяла?

— Зачем ей жалкая тень Барбашева? — усмехнулся брат. — Да и я ведь помню. На яхте у штурвала она вместе с олигархом стояла. И в Питере — именно он нам навстречу из ресторана выбежал. А Виктор если и существовал, то где-то на тридесятых ролях.

— Тебе сколько лет было в Геленджике?

— Восемь.

— Значит, мне три. Вот скажи. Я придумала или правда? Мы приехали. Нам все дико понравилось. Мама постоянно с нами. Водила везде, развлекала. Но однажды после ужина к нам пришла такая противная тетка с кудряшками. Мы остались с ней, и ты весь вечер ее дразнил. Было такое?

— Точно! — с удивлением воскликнул Борис. — Мама нас тогда с нянькой оставила. Допоздна. Ты уснула, а я ее дожидался.

— А это до или после яхты было?

Брат наморщил лоб:

— Прямо с яхты маму забрали в больницу. И мы тогда уже сидели с медсестрой из санатория, пока отец не приехал. Но с кудряшками — была именно какая-то платная нянька. С развивающими методиками дебильными. Значит, до.

— Тогда нестыковка. Мама отцу рассказывала: Барбашев ее окликнул и пригласил на свой корабль прямо немедленно, в тот же вечер. Это так было?

— Так. Мы шли, он выскочил навстречу, они поговорили, и мама сказала, что сегодня будет праздник, и повела нас нарядную одежду покупать.

— А той же ночью попала в больницу, то есть больше ни с кем встречаться не могла. С кем же она провела вечер еще до того, как ногу сломала на корабле?

— Да, Лийка! Ты прямо аналитик, — похвалил Борей. — Надо будет прижать этого Виктора.

— Да с ним она была. Он про маму с таким теплом говорил… Мне как-то сразу показалось: они не просто одноклассники.

— Соглашусь. И его пафос про высшую справедливость и руку бога как-то не убедил. Такие люди посторонним добрые дела не делают. Представляю, в какую деньгу ему влетело нас отмазать. Не стал бы он так стараться для детей просто одноклассницы.

— Но почему было не сказать честно? — с удивлением спросила Лия.

— Постеснялся. Согласись, фраза «Я был любовником вашей матери» как-то не звучит.

— Но все равно мы должны знать правду! — твердо произнесла Лия.

И когда Виктор Вадимович в следующий раз приехал, даже разуться ему не дала — налетела со своим самым важным вопросом.

Отпираться тот не стал.

* * *

Ему даже в голову не могло прийти, что Луиза знает.

Хотя слегка насторожило, почему вдруг на ужин появились домашние отбивные и салат, самочинно нарезанный ручками барыни. Но списал кулинарное рвение на новенький «Рено» — недавний свой подарок супружнице. Она и в постели, с тех пор как получила обновление автопарка, особенно старалась.

Ничего не заподозрил, навещать Василису поехал только пару дней спустя. Тогда и узнал — одноклассница оставила расписку, что под свою ответственность, и ушла из больницы.

Виктор немедленно учинил прикормленному персоналу допрос и узнал, что к протеже его приходила важная дама, усатенькая, в собольей шубе, и после ее ухода пациентка плакала.

Чертыхнулся. Но немедленное желание ехать к Василисе подавил. В распахнутом пальто долго бродил по больничному парку, размышлял. На дворе девяносто первый год, в стране бардак, но и возможности огромные. Отцу через месяц в Германию, на плановое обследование — платить за поездку собирался Толик. Сыну три года, ребенок сложный, под вопросом диагноз «умственная отсталость». Луизка втайне присматривает интернат, куда ребенка можно сбагрить. Как их всех бросишь? Да и надо ли?

С Василисой хорошо, пока она мечта, светлый образ. Но женишься — кто знает, как себя поведет?

В итоге каяться и за угрозы супруги извиняться не пошел. И когда заезжал навещать родителей, к Василисе даже не заглянул. Но мама простодушно доложила: ту вроде так и не выписали, в институт не ходит, во дворе гуляет по утрам — совсем тощая, бледная. Сказала, что в санаторий собирается.

— Санатории еще существуют? — искренне удивился Виктор.

— Говорят, что да. Представляю, что там сейчас за условия.

Мама быстро привыкла к большим возможностям сына и иногда задирала нос.

И он решил — на правах соседа, одноклассника, друга — Василису в санатории навестить.

Лечебное учреждение, сказала мама, находилось в какой-то Архипо-Осиповке. Секретарше поручать организацию поездки не стал, лично взял билет до Геленджика — туда имелся единственный рейс из аэропорта «Быково». Попытался заказать гостиницу, но таковых в Архипо-Осиповке — поселке городского типа — не оказалось. Пришлось снять люкс в Геленджике.

К Василисе поехал на следующее утро, к девяти. Врываться в санаторий, оборудованный постами охраны, не стал. Подкараулил одноклассницу, когда после завтрака шла в одиночестве по висячему мостику в направлении моря.

Увидела — глаза залучились. Но лицо сразу строгое:

— Ты зачем здесь?

— За дуру мою извиниться. И поужинать с тобой.

— Дура твоя абсолютно права. И ужинать я с тобой не пойду.

— Васька! Не щетинься. — Улыбнулся. — Ты чего меня боишься? Думаешь, своей любовницей сделать хочу?

— А зачем иначе приперся?

— Глупая ты. Я в конкурсе «Краса Москвы» учредитель. Так что могу себе позволить: быть просто твоим другом.

Учредителем в конкурсе красавиц, по правде, был Толик, он же и пользовал самых качественных претенденток. Но Виктора в кулуарах девушки тоже принимали как своего и даже не прикрывались, когда заходил в гримерку.

Он по-хозяйски взял одноклассницу за плечи. Повернул так, чтобы солнце светило в лицо. Оценил:

— Выглядишь лучше. Покажешь мне море хоть?

— Ну… пошли. Только руками меня не трогай.

Улыбнулся. Шел рядом, беспрерывно вертел головой. Благодатнейшие места, поселок аккуратно втиснут меж двух гор с милыми названиями «Верблюд» и «Ежик». Деревья реликтовые, воздух напоен ароматами, речушка журчит, море синеет, а культуры вообще никакой. Тропинка вся разбитая, в лужах пообочь коровы пасутся, здесь же восточные женщины торгуют с ящиков вязаными свитерами и чурчхелой. У моря цивилизации чуть побольше — шашлычная, пельменная. И огромное, пустынное, ничем не застроенное поле.

— Летом тут палаточный городок, — просветила Василиса. — Из Краснодара люди на машинах приезжают отдыхать.

Виктор, пусть золотую цепь и малиновый пиджак не носил, от сомнительного общепита успел отвыкнуть — в Москве питался исключительно в кооперативных кафе. Поэтому предложил:

— Что-то не впечатляет твоя Архипо-Осиповка. Поехали лучше в Геленджик. Погуляем, поужинаем нормально? А потом я тебя на такси обратно привезу.

Лицо у Василисы сразу стало встревоженное, поэтому поспешно добавил:

— Пальцем не трону, договорились. Мы ж просто одноклассники, друзья. А для Луизки я в командировке, в Красноярске.

— Таксисты тут три шкуры дерут. — Предупредила.

— Ничего. Я переживу.

Он действительно не собирался ее трогать. Никакой уж особой страсти к однокласснице не испытывал. Да и супругу не надо дразнить.

Но женщины — существа загадочные. То ли воздух морской, волшебный, Василисе в голову ударил. То ли от одиночества устала. А может, раз в санатории, банально решила: ей тоже нужен курортный роман. Или домашнее вино, что купили у старушки на пляже, злую шутку сыграло?

Чем отстраненнее он держался — тем более лукаво ему улыбалась. А когда уже вечером в богато-хрустальном ресторане Виктор заказал у пьяненьких музыкантов «Still loving you» группы «Scorpions» и они танцевали, Василиса вдруг шепнула:

— Ладно, так и быть. Но только один раз. Первый и последний.

Он был возбужден, пьян и возражать не стал. Немедленно повел ее к себе. Паспорта у спутниц в дорогих гостиницах в то время уже не спрашивали.

Получилось все бестолково, скомканно. Одноклассница — хотя два года жила без родительского присмотра — оказалась девочкой. Виктор, когда понял, отстранился. Но она сердито сжала губы, направила его руку. С бравой улыбкой сказала:

— Давно пора избавиться. Не в моде сейчас… мое богатство.

Плечи напряженные, худенькое тельце в мурашках. Что за контраст с пышной, дебелой, громкоголосой Луизой!

На Геленджик опустилась пряная весенняя ночь, в доме напротив в открытое окно орал попугай, подвыпившая компания где-то во дворах бренчала на гитаре, пела «Мы ждем перемен».

Когда все кончилось, Васька побежала самолично застирывать простыню. Из ванной вернулась обернутая в полотенце. И строго сказала:

— Все. Как договаривались. Первый — он же последний.

И Виктор вздохнул, пожалуй, даже с облегчением. По нынешним временам, да при наличии бдительной жены, крутить роман с девственницей — сомнительное удовольствие.

В следующий раз встретились через несколько месяцев, уже летом — на пальце у Василисы золотилось обручальное кольцо. Выглядела довольной, но с мужем знакомить отказалась. Виктор, однако, понаблюдал, собрал информацию. Мутный тип. На десять лет старше, гол как сокол. Вдовец с ребенком. Прежняя жена погибла в аварии — причем за рулем авто сидел ее пьяный супруг.

Однако Васька упрямо повторяла: у них счастливая семья. Училась готовить и обустраивать быт, искала подходы к диковатому пасынку. Через год дочку родила. И только месяцы спустя, когда супруг окончательно распоясался, начала принимать от Виктора помощь. От денег гордо отказывалась, так что приходилось проявлять изобретательность. По дому разносили «гуманитарную помощь из Европы» — посещали при этом только квартиру Василисы. Магазины в качестве рекламы раздавали подарочные сертификаты на приличные суммы. Венцом стал лотерейный билет (за шесть тысяч купил у бандитов). Ну а когда удалось обмануть одноклассницу с санаторием, Виктор решил: пора поговорить. Тем более противный муж далеко.

Поначалу планировался только ужин (детей оставили на попечение платной няни). Ресторан Виктор выбрал самый дорогой. Располагался он на пирсе, уходящем далеко в бухту. Со всех сторон тихо шептало море, музыкант-афроамериканец в белом костюме играл томный блюз, меню представляло собой толстенную книгу.

Официант принес приветственные коктейли — четыре слоя разноцветных жидкостей, фигурные кубики льда.

— За встречу? — улыбнулся Виктор.

А одноклассница вдруг всхлипнула.

— Ты чего? — встрепенулся он.

Но Васька уже вскочила, бросилась вон. Вцепилась в перила пирса, рыдала, повторяла сквозь слезы:

— Какая я была идиотка!

Ее начало трясти. Встревоженный официант принес плед и шезлонг. Виктор усадил подругу, закутал. Она забилась в одеяло словно воробушек. Из глаз продолжали капать огромные слезы, а из сбивчивых речей он понял: Василиса несчастлива. Муж семью держит впроголодь, да еще что-то требует постоянно. Борька пошел в школу, и там у него совсем не ладится, учителя постоянно звонят, нервы треплют. Лия сходит с ума от красивых кукол, но супруг настаивает, что игрушки в доме должны быть исключительно рукодельными.

Когда претензии иссякли, подвела итог:

— Я тебе хотела насолить, поэтому и вышла замуж за него.

— Ты меня любишь? — растерялся Виктор.

— Я, наверно, какая-то продажная, — произнесла скорбно. — Пока ты в рваных штанах ходил, был просто друг. А как аэродром купил, все изменилось.

Все девочки любят богатых мужчин, это нормально.

Да и ему к тому времени Луиза совсем поперек горла. К девяносто пятому Москва принарядилась, обросла множеством пафосных заведений, и жена теперь целыми днями перемещалась из маникюрного салона на консультацию к пластическому хирургу, потом в ГУМ, дальше на ужин с устрицами, потом слушать «Агату Кристи» в ночной клуб. Сына от интерната Виктор уберег, но супруга давно сбросила его на нянек — которых ему же и приходилось периодически вздрючивать и выгонять.

Отец находился в стойкой ремиссии, в лечении не нуждался. Возможная ссора с Толиком тоже не пугала — Виктор давно успел обрасти собственными связями и в одиночестве бы не пропал.

— Васька, — сказал тихо. — А что ты молчала?

— Я гордая, — улыбнулась сквозь слезы.

— Могла бы сказать, еще когда в санатории навещал. — Передразнил: — А то: «Первый и единственный раз»!

— Я думала, что забуду тебя. И семью твою не хотела разрушать.

А потом взглянула с тревогой:

— Но ты-то меня любишь?

Василиса нравилась ему, всегда нравилась. Еще в детском саду украдкой наблюдал, как пытается после тихого часа расчесать спутанные волосы, бурчит тихонько под нос, что вырастет и обязательно пострижется под мальчика. Даже отвечать не стал, поддался порыву: прижал к себе, накрыл ее губы поцелуем.

«У Василисы дочь от другого, — холодно сказал внутренний голос. — И пасынка она не бросит. И Луиза тебя просто так не отпустит».

Но сейчас ему было абсолютно по барабану.

На ночь любимая, конечно, не осталась — поспешила к детям. Договорились встретиться завтра. «На том же месте, в тот же час! — весело напевала Василиса. — У меня для тебя сюрприз будет!»

Виктор проводил ее, один вернулся в отель. Смотрел через открытое окно в звездное небо, улыбался глупо.

К завтраку вышел с красными глазами. Толик (в Геленджик, всегдашняя нитка с иголкой, прилетели вместе) уже сидел в ресторане, наворачивал яйца пашот с красной икрой, запивал шампанским. Виктор алкоголя себе по утрам обычно не позволял, но сегодня тоже взял бокал коллекционного «Абрау-Дюрсо». Чокнулись. Откушали. Обсудили текущие планы. А за последней чашечкой эспрессо Толик небрежно спросил:

— Ты с кем вчера в ресторане был?

Кто бы сомневался: Барбашев с каждым годом все больше превращался в бдительного товарища Сталина.

Зря он, конечно, оплатил санаторий на то время, когда они в Геленджике вместе с боссом, — учитывая, как все у них с Васькой оборачивается. Но запираться бессмысленно.

— Василису случайно встретил. Нашу одноклассницу. Она здесь в санатории отдыхает.

— Федоскину? Да ты что? И как она?

— Замужем. Детей двое.

— Потолстела?

— Да нет, нормальная.

— А какой санаторий?

— «Девятый вал».

— Ну, значит, не бедный муж, — оценил Барбашев.

И перешел к разговору о делах — в Геленджик они приехали выбирать участки под застройку элитного жилого комплекса.

После завтрака разошлись. У Анатолия была назначена встреча с мэром, Виктор до трех дня колесил по округе, проводил предварительные просмотры.

А за обедом Барбашев возвестил:

— Вечером на моей яхте пойдем.

— Я не могу, — поспешно отказался Виктор.

Одноклассник усмехнулся:

— Василиса с детьми тоже будут. Все для тебя, дорогой.

— Ты ее видел?

— Да. Мне ж тоже стало любопытно. С мэром повидался, время было — ну и подъехал в этот ее «Девятый вал», засел в ресторане. Дождался, пока мимо пройдет. Рассмотрел. Выглядит хорошо, глаз горит. Тогда окликнул.

Школьные годы сейчас уже помнились смутно. Но Толик вроде на Василису тоже поглядывал. Так что понятно желание — пригласить на собственную яхту девушку, которая когда-то тебя отшивала.

Виктор, конечно, предпочел бы детей оставить с няней и узким кругом, как вчера. Но против начальственной воли не попрешь.

К шести вечера вдвоем заехали в санаторий, загрузили Василису и ее отпрысков в представительский лимузин. Пасынок держался настороженно, а трехлетняя девочка со светлыми кудрями и милой родинкой над верхней губой щебетала, словно счастливый птенчик, и очаровала даже детоненавистника Барбашева.

Яхту Толик (как и все свое имущество в последние годы) приобретал напоказ, с размахом: имелись на ней и бассейн, и джакузи, и даже алые паруса. Шампанского и прочих напитков вдоволь, еда на все вкусы, нанятая команда даже к маленькой Лие бросалась с вопросом: «Что вам угодно?», а девочка царственно отвечала: «Самое огромное мороженое».

Толик немедленно начал подкатывать к Василисе. Никакого, упаси бог, насилия, но перехватывал у официантов коктейли, подавал. На правах хозяина провел экскурсию по плавсредству, одноклассница вертела штурвал и гудела в клаксон. Виктор — по многолетней привычке верного помощника — им не препятствовал. Смотрел на море, беседовал с Василисиными детьми. Изредка поглядывал на их маму. Та мило Барбашеву улыбалась, но, когда тот пробовал уложить руку на ее плечо, аккуратно ее стряхивала. И стоять в обнимку на носу (мода возникла задолго до появления фильма «Титаник») отказалась категорически.

Виктор, конечно, тоже не показывал виду, что они больше, чем одноклассники. Только когда купались в умопомрачительно теплом ночном море, подплыл, взял за руку под водой, шепнул в ухо:

— Я люблю тебя.

Василиса посмотрела на него счастливыми и пьяными глазами — Толик еще со школьных времен умел своих гостей подпоить.

Из воды они выходили последними — сначала она, Виктор страховал. Команда каждого встречала с огромным махровым полотенцем. Но что вода с купальщиков все равно течет на пол — не учли. Василиса, едва ступила на палубу, поскользнулась, попыталась удержать равновесие, но, будто назло, яхту в этот момент качнуло. Она ничком упала и отчаянно закричала.

Виктор пытался настоять, чтобы найти частного врача. Анатолий рявкнул:

— Совсем сбрендил? У нее кость из ноги торчит. Чего частный врач сможет?

По сотовому (одному из первых в России) вызвал «Скорую помощь» прямо к пирсу. Пока Василису везли в больницу, Барбашев совершал звонки — искал лучшего в городе хирурга, кто немедленно прооперирует, Виктор успокаивал ревущую Лию. Мальчик, Борька, сидел тихо, без слез. И когда сестра на минутку перестала рыдать, втиснулся:

— Вы можете отцу не говорить? Пока мама не поправится?

Барбашев и Виктор переглянулись.

— А вас куда? — спросил Анатолий.

— Няню нанять. Можем в лагерь, в детский сад, — начал размышлять Виктор.

Но придумывали зря: едва Василису привезли в приемный покой, немедленно потребовали назвать контакты близких. И она безропотно продиктовала домашний телефон.

Муж явился на следующий день. С удовольствием поселился в роскошном номере. Ел фрукты, грел пузо на пляже. Василису навещал коротко и сухо.

Анатолию доложили: операция прошла успешно, дети под присмотром, — и он про чепе с одноклассницей благополучно забыл. Постоянно требовал от помощника: просматривать как можно больше участков, изучать сразу же спецификации, искать подводные камни.

А Виктор чувствовал себя малышом, которому на минутку показали восхитительную игрушку и немедленно отобрали.

Василису он навещал дважды. Первый раз она была после операции, еще не отошла от наркоза, тихо стонала с закрытыми глазами и крепко держала его за руку.

А пару дней спустя мертвым голосом сказала:

— Не приходи ко мне больше. Это знак был. Не надо нам.

Он попытался спорить, но одноклассница упрямо помотала головой:

— Витя. Не уговаривай. Уже два раза. Тогда, после парашюта, едва не умерла. И сейчас тоже. Больше не хочу.

Всхлипнула, добавила:

— Это Луизка порчу наводит.

— Вася! Ну что за дикость!

Но она оказалась неумолима:

— Мы с мужем венчались. Я ему клятву дала. И нарушать ее больше не буду.

* * *

Василиса всегда была упрямой и решения своего не изменила. Виктор предпринимал попытки штурма, но вскоре плюнул — не по статусу и не по возрасту ему бегать за девчонкой. Удостоверился, что перелом зажил, последствий не осталось, — и оставил одноклассницу в покое. Тем более своих хлопот хватало.

Заболел и очень быстро ушел отец. Странная гримаса судьбы: пересадку печени в лихие девяностые пережил почти легко, а на излете тысячелетия умер от пневмонии — несмотря на все возможности и старания сына.

Мама, на нервной почве, стала вести себя странно, тревожно. Отправлялась в магазин и возвращалась без единой покупки. Уходила гулять и забывала домашний адрес. Часами сидела у окна, не сводила глаз со двора. Бормотала чепуху:

— У магазина очередь. Курей небось выбросили. Василиса опять с дочкой гуляет.

Поначалу пытался спорить — что кур в магазинах нынче с десяток видов безо всяких очередей, а Василиса живет совсем в другом месте и девочка ее давно выросла, но мама в дискуссию не вступала. Продолжала бормотать:

— Луиза твоя колдунья. Свекра в могилу свела и меня уморит… А у девочки родинка точно как у тебя.

— У какой девочки? — устало спрашивал Виктор.

— В синей коляске.

Исчерпывающе.

— А где у меня родинка?

— Вот тут, на верхней губе! — кипятилась мать.

— Нет у меня никакой родинки.

— Так воспалилась, когда ты совсем маленький был. Удалили хорошо, даже шрама нет.

Самому впору с ума сойти. О том, чтоб взять мать к себе, речи не шло — Луиза старуху в доме не потерпит. Пришлось нанимать сиделок, ездить, контролировать.

Барбашев постепенно свернул все прочие проекты и сосредоточился на масштабном строительстве. Но если в безнаказанные девяностые можно было получить участок хоть в километре от Кремля, огородить яркой изгородью да в одночасье снести дряхлый домишко из восемнадцатого столетия, то ближе к рубежу тысячелетий на поверхность стали выползать всякие общества защиты и прочие хранители исторического наследия. Отвалишь огромного бабла за землю, оплатишь проект — а стройку начинают тормозить всеми возможными способами. И прежде безотказный метод пристрелить самых борзых теперь срабатывал далеко не всегда.

Барбашев психовал, Виктор тоже вечно на нервах. Дома, ясное дело, никакого отдохновения — Луизка оборзела вконец, собственноручный салат разве что в обмен на «Мазерати» сварганит. Искал утешения у случайных красоток — вокруг успешных-обеспеченных мужчин таких крутилось немало. Чтобы снять стресс, все больше привыкал к белому порошочку. Куда лучше водки. Ни вкуса, ни запаха. И накачиваться не надо — один раз вдохнул, и сразу светло на душе.

Весной двухтысячного года дурдом — на работе и его личный — достиг апогея. В Питере, на Фонтанке, должна была начаться стройка жилого комплекса класса люкс. Проект давно выложен на сайте, часть будущих квартир уже продана, а они до сих пор не снесли полуразваленный доходный дом, что располагался на месте будущего очага роскоши. То митинг, то пикеты, то вообще пробираются внутрь в обход охраны, под бульдозеры пытаются лечь.

Барбашев и его заместитель в город на Неве практически переселились. Жили в «Европе» на Невском — неподалеку от места военных действий. Виктору отель казался излишне пафосным, но Толику всегда нравилась вычурность.

Однажды, когда торопливо вкушали ланч у окошка с видом на главный проспект, Барбашев вдруг прищурился:

— Василиска, что ли?

Виктор тоже взглянул: прямо у гостиницы (как значилось в буклете, проект К. И. Росси) остановилась группа школьников. Экскурсовод со слегка подкрашенными губами вдохновенно показывал на атлантов, что поддерживали балконы люксов, дети с любопытством глазели внутрь, на богатство интерьера, не скрываемое безупречно чистыми окнами. Среди подростков Виктор легко узнал хмурого, подросшего Борьку. А вот и Василиса — стоит чуть в стороне, держит за руку Лию. Та совсем большая девочка. Тоже, похоже, уже школьница.

На одноклассницу Виктор бросил взгляд в последнюю очередь. Втайне надеялся: она постарела, подурнела и больше его не вдохновит. Но перед обедом он заглянул в мраморный туалет, вдохнул божественного порошка — поэтому Василиса явилась перед ним ангельским видением. Впрочем, и Барбашев (тот пил только водку) оценил:

— Потянет!

Сорвался из-за стола и прямо в костюме с приспущенным галстуком бросился на Невский проспект. Виктор за ним не последовал, наблюдал в окно, как дети непонимающе уставились на Барбашева, а Василиса смутилась.

Вернулся шеф довольный:

— На ужин ее позвал.

— Мне с тобой?

— Зачем? К проституткам иди.

«Сколько лет прошло, а тебе все покоя не дает, что в десятом классе отшила», — усмехнулся про себя Виктор.

Волшебный порошок делал его добродушным и озорным.

Он не сомневался: Толику и в этот раз ничего не светит. Но хотя давно для себя решил, что оставил Василису в покое, удержаться не мог. То ли тоска навалилась по подруге детства, то ли шефу хотел утереть нос — не понимал сам.

Когда вскоре после полуночи одноклассница вышла из ресторана (Барбашев даже машину ей не вызвал), Виктор дал подруге отойти на квартал от «Европы», а потом нагнал — с букетом алых роз.

Ждал: останется последовательной в своем упрямстве, пошлет. Но она вдруг расхохоталась:

— Витя! С ума сойти! Хотя бы одно человеческое лицо среди свиных рыл!

Бесшабашно ответила на его поцелуй — прямо на Невском.

И сама спросила:

— Пойдем к тебе?

Секс получился фееричный и яростный. А разговоров не вышло: счастливая, умиротворенная Василиса мгновенно провалилась в сон. Виктор, словно мальчишка, не спал, любовался. Она во сне скидывала одеяло, и он не торопился укрывать ее снова — облизывался на худенькое, беззащитное ее тельце.

Проснулась одноклассница в семь — Виктор на всякий случай уже заказал завтрак. Она с восторгом выпила свежевыжатый сок. Налетела на семь видов соленых и копченых деликатесных рыб. С набитым ртом пожаловалась:

— Я вечно голодная. Мой супруг теперь сыроед. От орехов и шпината тошнит уже.

— Васька, — начал Виктор, — ну зачем ты с ним?

Она бросила быстрый взгляд на часы, вскочила:

— Ой, дети сейчас проснутся!

Он еще вчера слегка удивился, что осталась до утра, про наследников не беспокоилась. Но Василиса, пока одевалась, объяснила:

— Ты меня кукушкой не считай. Я их одних на ночь сроду не оставляла. Это все Борька. Твой Толик с его костюмом и золотым перстнем на парня огромное впечатление произвел. Когда на ужин собиралась, сынуля сказал: домой раньше утра не пустит. Я, говорит, другого папу хочу. Доброго и богатого.

— Так и давай все поменяем!

— Потом, потом! Все, побежала.

— Стой, я тебя отвезу.

— Ни в коем случае. Тут два шага. Не хочу внимание привлекать.

За завтраком Виктор еле сдерживал счастливую улыбку. Барбашев посмотрел зло:

— Чего веселишься? Закинулся с утра пораньше?

«Эх, знал бы ты!»

Натянул привычно виноватую маску, ответил:

— Девочку вчера горячую снял. Зарядила энергией.

— Ну, давай, направляй ее в правильное русло.

Весь день носились из чиновничьих кабинетов на объект, оттуда в банк, к нотариусу, в мэрию. Ночью Толик возжелал в стриптиз-клуб, но Виктор решительно отказался:

— Мне еще документы готовить.

Но в номере на стопки договоров даже не взглянул. Упал на кровать, задумался. К Василисе всегда неровно дышал, но она нынешняя — взрослая, искренняя — абсолютно его очаровала. Хотелось быть с ней постоянно. Только как? Просто потребовать развод — Луизка взбесится. Или более хитрую комбинацию сплести? Жена давно грезит об Америке. Может, отправить ее туда — вместе с сыном? Там и учеба попроще, и народ более толерантный к детям с особенностями. И тренеров много, а Луиза к молодым, спортивным, жадным до чужих денег мальчикам ох как неравнодушна! Согласится ли только Василиса ждать, пока он утрясет личные дела?

Однако одноклассница и сегодня не настроена оказалась на серьезные разговоры. Когда после бурного секса завел речь о будущем, отмахнулась:

— Витенька! Ну дай ты мне просто понаслаждаться!

Лежала в джакузи, пила ледяное шампанское. С удовольствием согласилась заказать еду из икорного бара. Испробовала все косметические средства, что имелись в ванной комнате, восторгалась:

— Даже крем для рук есть! С ума сойти.

Что за контраст с пресыщенной, вечно всем недовольной Луизой!

И как забавно, когда разговор о том, чтобы быть всегда вместе, начинает не девушка (традиционный зачинатель подобных тем), а он — успешный и богатый мужчина.

А она хохочет в ответ:

— Ладно, Витюшка, уговорил! Даю тебе последний шанс. Давай попробуем в третий раз. Если завтра ничего не случится — значит, колдовства никакого нет. Или оно ослабло. Тогда все обсудим.

Виктор, конечно, в ворожбу не верил, но его мать тоже упорно записывала Луизу в ведьмы, поэтому спорить не стал. Договорились, что на следующий день встретятся пораньше, пойдут вместе в элитный тайский салон на спа-процедуру «Рай для двоих», а потом ужинать.

Но уже утром Василиса позвонила ему на мобильник. Сказала бесцветным голосом:

— Она опять все испортила.

Виктор перепугался — неужели заболела? Когда услышал, что всего-то муж заявился, выдохнул облегченно, сказал:

— Так и посылай его на хрен. Я сейчас приеду, вас всех заберу.

— Нет, — мертвым тоном отозвалась она. — Федор сказал: детей не отдаст. Горло мне за них перегрызет. За обоих. А Лия с Борей для меня все. Прости.

Всхлипнула. Положила трубку.

Виктор в отчаянии смотрел на потухший мобильник. Как ее вернуть? Он даже не спросил, в какой гостинице Василиса живет. И телефона сотового у нее, конечно же, не имеется. Да и не уговоришь ведь! Просто фатальное невезение. Все три раза — и действительно, будто черные силы. Сам готов поверить, будто Луиза колдунья. Василису тем более не переубедишь.

Шваркнул дорогущую «трубу» об стену, разбил в осколки. Дрожащими руками достал «аптечку», с наслаждением втянул ноздрями вожделенное «лекарство». Слава всевышнему, полегчало.

А может, так и надо? И правда, это знак — чтоб не рушил налаженное бытие? Пусть лучше Василиса останется в его жизни мимолетным, ярким, сладким сном?

Но Луизу и сына он в Америку отправит — раз все равно уже решил.

* * *

— Вот это мама дает, — сказал Борис с восхищением.

А Лия пробормотала:

— Как жаль!

И пытливо взглянула на Виктора:

— Мне кажется, она по-настоящему любила вас.

Тот слегка смутился:

— Мне тоже так кажется. Несмотря на все ее бравады.

— Вы умело сыграли на ее слабостях. Сначала жалость, потом сребролюбие, — щегольнул Борей. И с удивлением в голосе сказал: — Но как лихо она нас за нос водила! Лийка ладно, малышка. А я-то ведь во вполне сознательном возрасте находился. Особенно в Питере. Но помню только Барбашева. А вас и не заметил даже.

— Умение не высовываться — полезное качество, — усмехнулся Виктор. — За сие Толик меня и ценил.

— А вот я помню вас, — улыбнулась Лия. — Вы мне куклу подарили. Самую мою любимую.

В его глазах что-то металось, дрожало. Сейчас совсем и не бизнесмен — школьник взволнованный.

Лия почувствовала его состояние. С сочувствием спросила:

— Виктор Вадимович, что с вами?

— Лия, — опустил голову. — Я так перед тобой виноват!

* * *

После первого их и единственного секса — горячечной мартовской ночью — Василису Виктор увидел месяца через три. С обручальным кольцом на пальце. В следующий раз пересеклись уже осенью — в ноябре. Ему больно резануло глаз ее ветхое, огромного размера пальтишко, стоптанные сапожки без каблуков. Попытался всучить «матпомощь на правах соседа по горшку», но был решительно послан.

— И вообще прекрати за мной ходить, — сурово велела. — Я замужем и никаких дел с тобой иметь на хочу.

Дальше встретились только следующим летом, в июле. Василиса катила синюю, обтерханную коляску — несомненно, повидавшую не одно поколение младенцев. Виктор спросил:

— Кто у тебя?

— Девочка, — ответила гордо.

— Как зовут?

— Лия.

— Сколько ей?

— Три месяца! Большая уже.

Крошка Лия улыбалась, тянула к нему кулачки, но взять ребенка на руки молодая мать не разрешила.

И ведь не екнуло сердце. Ничего не подсказало.

Но и Василиса никак не намекнула. Наоборот, все силы приложила, чтобы сбить со следа.

Виктор был слеп много лет. До нынешнего декабря. Пока ему не доложили: к Барбашеву пытаются пробиться двое. Заход через пиар-службу у них не прошел, в приеме «по личному делу» секретарь отказала. Прямой угрозы вроде бы не несут, но чем вызван столь настойчивый интерес — непонятно.

Виктор затребовал установочные. Когда парочка просила об интервью, молодой человек представил ксерокопию журналистского удостоверения. Оно оказалось фальшивым — впрочем, пиар-служба и с настоящим бы в нынешней ситуации не пропустила. Тогда двое попытались истребовать частной аудиенции. Для этого пришлось показать паспорта. Документы предъявили подлинные. Борис Буянов и Лия Федоскина.

Секретарша, видно, даже не удосужилась назвать Барбашеву фамилии просителей — Федоскину бы тот точно вспомнил.

Виктор рассеянно просмотрел ксерокопии паспортов. Гадал, зачем вдруг — спустя столько лет — детям Василисы понадобился Толик.

И вдруг в глаз ударила молния.

Федоскина Лия Федоровна. Место рождения: город Москва. Дата рождения: 28 декабря 1992 года.

Поморгал. Нет. Не меняется.

Боже. В Геленджик он прилетал в конце марта 1992-го!

* * *

Лия затаила дыхание. Виктор покаянно сказал:

— Я даже предположить не мог! Ведь Василиса так уверенно тогда сказала: девочке три месяца. На дворе июль. Ты и выглядела совсем маленькой. Я сразу прикинул: родилась примерно в апреле. Зачата, получается, в августе. Значит, точно не моя.

— И вы никак не проверили? — возмутился Борис.

— Что мне было проверять?! Я сравнил даты, понял, что ребенок точно от мужа, — и просто выкинул это из головы.

Лия и Борис в потрясении переглянусь. А Виктор сказал:

— И только сейчас вспоминать начал: в Геленджике, когда второй раз встречались, Лия мне вроде бы какой-то сюрприз обещала… И свою маму вспомнил. Я-то думал, у нее маразм уже, когда говорила, будто у меня тоже родинка была. На верхней губе, как у тебя, Лия. Мамы давно нет, но детскую свою медкарту я нашел. Мне действительно в возрасте полутора лет удаляли внутридермальный пигментный невус. То бишь родинку. На верхней губе.

Опустил голову.

— Но тогда… — прошептала девушка, — надо ведь как-то проверить?

Усмехнулся:

— Помнишь, когда сюда ехали, я тебе жвачку давал? Американскую? Это для генетического анализа.

Снова умолк. Лицо Бориса осветила счастливая улыбка. А Виктор виновато пожал плечами:

— Не знаю, как создать торжественность момента, поэтому просто скажу. Ты моя дочь, Лия.

* * *

Так странно, когда всю жизнь ужимаешься, копейки считаешь — и вдруг перед тобой целый мир неограниченных возможностей.

Виктор Вадимович в роли отца чувствовал себя пока неуверенно, не знал, как порадовать. «Воскресные папы» откупаются от детей дорогими игрушками, а он предложил:

— Хочешь, «Исток совершенства» куплю для тебя? Я уже выяснил — они готовы обсудить сделку.

Лия аж поперхнулась:

— Зачем он мне?

— Как зачем? Управлять.

— Я медсестра, — улыбнулась лучисто. — Куда уж мне чем-то управлять?

— Но что тогда тебе купить?

И Лия попросила самый навороченный, какой только ни на есть, электросамокат.

Борька хихикнул:

— Декабрь на дворе. Самое время. С зимней резиной бери.

Но Виктор Вадимович спокойно сказал:

— В Москве снега нет.

И на следующий день прислал транспортное средство. А в придачу соболий полушубок и машину с водителем.

Лия в нетерпении распаковала коробку. Выдохнула:

— Чума! Это ж Rion2 RE90! До ста сорока разгоняется на раз!

Обняла свою новую игрушку, в восторге чмокнула в руль.

— Шубейка стоит не меньше, — сказал Борис.

Но на соболя Лия взглянула без интереса. Хотя на прогулку надела.

Брат поехал вместе с ней. Девушка в сумасшедшем восторге гоняла по пустынным в будний день дорожкам ВДНХ, он ждал, согревался кофе из картонного стаканчика. Любовался ладной фигуркой. Восхищался ее бесшабашностью и бесстрашием.

Как странно, что она ему больше не сестра.

Лия то и дело проносилась мимо — на все большей и большей скорости. Махала ему на ходу. Волосы выбились из-под шапочки, развевались. Соболий полушубок распахнут.

Счастливая, веселая и богатая невеста. Накаталась, спросила:

— Пошли в фастфуд?

— Тебе по статусу положены устрицы, — подколол Борька.

— Слушай, да брось ты. Не буду я чужие деньги на глупости тратить. — Взглянула в растерянности. — И вообще все с ног на голову. Вот как привыкать? Ты мне, получается, больше не брат. И отец — не отец. А Виктор Вадимович — ну… он тоже пока чужой совсем.

— Я бы к такому папе привык быстро и с удовольствием, — честно сказал Борей. — Ох, будешь теперь шопиться от души! С его-то возможностями.

— Ага, — не удержалась, похвасталась. — Знаешь, он какую мне карту подарил? Платиновую. С неограниченным лимитом. Только вот что странно. Я сегодня ночью как раз проснулась, взялась на маркетплейсах тусить. Но выступила почему-то скромно. Купила семь кормушек разных, и больше ничего. Пойдем вечером развешивать?

— С тобой, Лия, куда угодно!

Поддалась порыву, обняла, уткнулась в плечо:

— Нет, Борька! Ты мне все-таки брат! Самый-самый лучший в мире!

Он прижимал ее к себе и весело думал: «А вот я еще посмотрю — сестра ты для меня или кто-то больше».

Примечания

1

Ирландский эпос. Уладский цикл ирландской мифологии.

2

Подпись под карикатурой Лермонтова на Мартынова. Считается, что именно она стала поводом для вызова писателя на дуэль.

3

Non-Player Character — второстепенный персонаж компьютерной игры. Не участвует в действии, только создает фон. Его «поведение» прописано заранее и управляется программой.

4

Эльбрусский район.

5

Энгельберт Хампердинк — британский эстрадный певец, широкая популярность которого пришлась на вторую половину 1960-х, 1970-е и 1980-е годы.

Content

Анна Литвинова
Солнце против правил

Примечания