Анн-Хелен Лаэстадиус

Десять минут второго

Посвящается Микке и Виллису

Originally published under the title Tio över ett

© Ann-Helén Laestadius 2016

Published by agreement with Hedlund Agency.

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2020

1

Мы переезжаем.

Нам совсем этого не хочется.

Но выбора нет.

Иначе мы умрем. Провалимся в дыру. И она нас поглотит – черная, как грех, огромная, как кратер вулкана. Мы закончим свои дни в аду. Сколько я себя помню, папа всегда называл шахту адом. Смертью мы расплатимся за новую «ауди». И за поездку в Турцию. У папы круглый год синяки под глазами. Они исчезают, только когда мы ездим в Турцию.

Но теперь нас ждет переезд, иначе мы умрем.

Юлия называет меня drama queen[1]. Она говорит, нашей жизни ничто не угрожает. Потому что всюду установлены сейсмодатчики и, если что-то случится, они нас разбудят. Только Юлия может выговорить: «сейсмодатчики». А я не доверяю этим ржавым штуковинам.

В один прекрасный день всё рухнет, так что мы не успеем переехать и погибнем. Но мне некогда умирать. Мне нужно замутить с Альбином. Когда-нибудь. Во всяком случае, пока в школу не придут новые ученики. Ведь потом будет слишком поздно: в школе появятся новые девчонки, которые играют в гандбол. Хотя неизвестно, что лучше. Встречаться с Альбином и пережить несколько счастливых месяцев, пока он не влюбится в гандболистку и не бросит меня, или никогда не встречаться с ним и больше не пытаться себя истязать. Юлия рассказывала, что девчонки из Стокгольма в таких случаях хватаются за бритву. Разве это лучше? Не хочу переезжать. Неужели это мои слова?

– Майя, убери телефон. Хватит снимать себя на видео.

– Когда мы умрем, возможно, только эта запись и останется. И когда нас станут искать в дыре от провала грунта, там не окажется живых, которые смогут рассказать об этом событии. Но найдут мой телефон со всеми записями. И кто-нибудь напишет обо мне книгу и снимет по ней фильм. Я даже знаю, кто сыграет главную роль.

– Никто. Никакой главной роли. Мы не погибнем. Сколько раз можно повторять?

Мама освобождает прижатое дверцей духовки кухонное полотенце. Она почти не смотрит на меня. Она хочет, чтобы у нее был нормальный ребенок. Дочь, которая не беспокоится по любому поводу. Не снимает на мобильный свои последние послания. Но ее дочь – я. Внешне мы очень похожи, но в остальном – ни капельки.

– Ты пугаешь сестру своей болтовней о смерти. Я не шучу. Хватит!

Молли. Да, наши имена начинаются на одну букву. Никогда не выберу своим детям имена, которые начинаются на одну букву. Молли восемь лет. Она моя копия, а я – копия мамы. Папины гены нам не передались. Он еще надеется, что у него родится сын. Сын, которого будет интересовать его снегоход. Мне нравятся снегоходы, но это не то. Меня совсем не интересуют их марки. Папа расстраивается, когда никто из нас не может назвать модель его снегохода. На снегоходе только он ездит, а мы нет. Он мягко подпрыгивает на своем «нилапулкане», бороздя снежные просторы. Папа никогда не гоняет сломя голову, когда возит нас. Но если едет один, то мчит быстро. Тихонько трогается с площадки перед нашим загородным домом неподалеку от Юносуандо, а потом я слышу, как он газует, уже приближаясь к Кангосу. Вот сумасшедший! Когда он возвращается, мама и сестра так и сияют от счастья. Все обнимаются. На кухне пахнет бензином. Никогда не понимала, чего она так радуется, что у папы красные щеки и его одежда воняет.

Грустно, что папа думает, будто ему нужен сын, которого будет интересовать снегоход. Только представьте, если бы у них родился сын, его назвали бы Мелькером или Мартином, а он оказался бы совсем не таким, как хотел папа. Ненавидел бы снегоходы и только и делал, что играл в компьютерные игры. Что тогда? Папа был бы несчастлив? Подрядился бы на дополнительную смену в шахте? Надеюсь, у нас никогда не будет брата.

– О чём ты думаешь?

Я мягко улыбаюсь. Мне кажется, в этот момент я выгляжу доброй. Не слишком задумчивой. Почти нормальной.

– О папе.

– Почему ты думаешь о нем?

– У него скоро день рождения. Я знаю, что ему подарить.

Мама проделывает в кексах дырочки. Она на секунду замирает и пытается улыбнуться в ответ, но у нее не получается, и вместо этого она только моргает.

– Хорошо.

Светятся огни шахты. Они тянутся ровными рядами, один за другим. На самом верху башни мигает огонек. Я живу в Кируне. В коммуне, когда-то самой крупной в мире. Теперь город будут переселять, потому что шахта под ним всё разрастается. Но это вранье. Никто не переезжает. Горнорудная компания LKAB и коммуна планируют снести несколько жилых кварталов и построить новые. Если успеют, прежде чем всё провалится под землю.

2

Юлию видно издалека. На ее одежде повсюду прицеплены светоотражатели. Каждый раз, когда мимо проезжает какой-нибудь автомобиль, они бликуют в свете фар. Я вдыхаю морозный воздух, выдыхаю, и он превращается в пар. На улице почти минус двадцать, и я вся окоченела, дожидаясь Юлию, потому что она опаздывает. Но я не обижаюсь на Юлию. Знаю, что она стесняется светоотражателей. Это ее мама заставляет их носить.

Мы встречаемся в начале улицы Бромсгатан и идем мимо старого трехцветного деревянного жилого дома, который называют Иерусалимом. Мама рассказывала, что раньше этот дом был общежитием. В жилых кварталах стоял страшный грохот, и его сравнивали с грохотом во время разрушения Иерусалима. Я была уверена, что в этом доме живут привидения.

Как только мы заходим за угол, где нас не видно, Юлия снимает светоотражатели. Не говоря ни слова. Она убирает их в сумку, и мы идем на автобусную остановку. В воздухе кружатся мелкие снежинки. Они падают мне на лицо и превращаются в холодные капли. Волосы я спрятала под шапку. Вредно ходить с мокрыми волосами. Я слышала, будто влажные волосы могут обледенеть и поломаться. А я очень долго отращивала их, и теперь они доходят до плеч.

– Сегодня я записала новое видео, – говорю я.

– Опять про смерть?

– Ты не слышала сегодня ночью ничего похожего на взрывы?

– Нет, ничего не слышала.

– Ты уже спала в десять минут второго?

Юлия чихает, так что снежинки разлетаются в разные стороны. Мне от этого немного неприятно. Юлия недовольно вытирает варежкой нос.

– А ты?

– Нет. Должен же кто-то быть наготове. Чтобы попытаться спасти свою семью. Всю Кируну.

Юлия не отвечает и ускоряет шаг. Я этого не понимаю. Она усмехается и говорит, что я несу чушь. «Нести чушь» – любимое выражение ее бабушки. Как и выражение «ляськи-масяськи». Она умерла, и я знаю, что Юлия по ней очень скучает. Моя бабушка не такая. Она политик и состоит в совете коммуны, представляет интересы социал-демократов. И начала заниматься этим очень давно, мама тогда была еще маленькой. Думаю, поэтому мама так ненавидит политику и голосует на выборах в парламент за Умеренную коалиционную партию назло бабушке, но ей об этом не говорит. Только злорадно посмеивается в день выборов.

– Что это было? – наконец спрашиваю я.

Мы подходим к автобусной остановке у школы – нашей старой школы, в которую ходили раньше, до того как перешли в школу в районе Хёгалид.

Слышно, как кто-то идет по морозу. Шуршат лыжные штаны, хрустят на холоде толстые перчатки. Темно, хоть глаз выколи. В феврале ужасно холодно. У меня болит нос, когда я вдыхаю. И тут я вспоминаю про волоски в носу. Они прилипают к стенкам носа и колются, когда морщишься.

– Ничего.

– Это правда, что я не сплю. На самом деле я не сплю всю ночь.

– Ну и зря.

Я выдыхаю и смотрю в глаза Юлии. В них пляшут искорки смеха.

– Ты подготовилась к экзамену?

Я знаю, что этот вопрос не требует ответа. Мама Юлии, Карола, – учитель, и она заставляет Юлию зубрить. Юлия говорит, что Карола стоит у нее над душой и дышит в затылок.

– Ты не останешься в Кируне. Из тебя выйдет толк.

Кароле было всего восемнадцать, когда родилась Юлия. Тот день был не самым счастливым днем в ее жизни. Карола собиралась в «Арран» на дискотеку, но вместо этого у нее начались роды, во время которых она кричала, что умирает. Но она не умерла, и на свет появилась Юлия.

– Ну ты и зассыха! – сказала бабушка Юлии, пихнув Каролу рукой в грудь.

Однажды Карола рассказала мне это. Похоже, «зассыха» оказалось тогда для нее самым подходящим словом.

Моя мама, Анна-Карин, на два года старше Каролы и успела сходить на целых две дискотеки до моего рождения. И еще поработать несколько лет кассиром в супермаркете «Кооп». Я была желанным ребенком. И для папы тоже. Когда мама окончила гимназию, мои родители уже несколько лет жили вместе, а потом родилась я. Папа – его зовут Андреас – еще молодым устроился на шахту да так и остался там работать. Под землей. На самом опасном участке, где добывают железную руду. Ребенком я всегда расспрашивала папу о шахте и о его работе. Стояла перед домом и представляла, что папа сейчас находится прямо подо мной. На глубине одного километра.

Кирпичный дом на улице Бромсгатан, который ближе всего к шахте, всего в паре сотен метров от нашего дома, снесут в первую очередь. Однажды я сидела там неподалеку, за восьмым домом, на траве и непрерывно думала о папе. Вечером я спросила его, знает ли он что-нибудь о сносе. Папа ничего не знал.

К остановке подъезжает автобус, и перед ним, как всегда, собирается толпа. Громкоголосые краснощекие люди заходят в салон, и снег, осыпавшийся с их ботинок, превращается в слякоть на полу. Мы садимся на сиденья рядом друг с другом. Юлия поворачивает голову и смотрит в окно. Я оглядываюсь назад и – да, вижу его. Альбина. Пихаю в бок Юлию.

– Он в автобусе.

Юлия не отвечает.

Достаю мобильный. Я уже делала так сотни раз. Делаю вид, что фотографирую себя, а на самом деле навожу фокус на лицо Альбина. Сейчас сфотографирую его в профиль – ухо, волосы, улыбку. Прежде мне не удавалось сфотографировать его так удачно. Альбин почти идеален. Его волосы почти черные, а глаза такие темные, что почти не видно зрачков. Не поймешь, есть ли в его взгляде любопытство. Я читала, расширенный зрачок означает, что есть.

Сейчас. Сейчас у меня получится сфокусировать камеру. В первый раз. У меня дрожит рука. Внезапно я роняю телефон. Юлия демонстративно поворачивается и поднимает его с сиденья. Щелчок камеры еще хуже, чем звук взрыва в шахте. Я съеживаюсь. Юлия отворачивается к окну, устроившись поудобнее на сиденье, и бросает мобильный на мои замерзшие колени.

– Вот! Вот, черт возьми, тебе фотка Альбина!

3

Мы подходим к школе. И тут появляется Юлия. Застыв на месте от неожиданности, я смотрю, как зеленая шапка подпрыгивает у нее на голове. Шапки у нас одинаковые, только у меня черная. Ее отдала мне Юлия. Мы вообще с детского сада не разлей вода. Юлия стоит ко мне вполоборота. Мы никогда не расставались. Сейчас всё по-новому. В этом есть что-то неприятное.

Я откашливаюсь, как будто собираюсь сказать чтото важное, но так и не двигаюсь с места. Почему-то я знаю, что это поворотный момент. У меня такое же чувство, как тогда, после летних каникул перед пятым классом, когда Юлия пришла ко мне в гости после моего возвращения из Турции. Она прошмыгнула в комнату, и всё сразу поменялось. Вместо того чтобы шлепнуться ко мне на кровать, она уселась в кресло и уставилась на меня, чуть ли не задрав нос. Никогда не забуду тот взгляд.

– У меня начались месячные. На прошлой неделе.

Что я слышу? Спасибо.

– Ну да, – выдавила я.

– Мне было так больно.

– Ну да.

Отныне мы разные. Я чуть не закричала Юлии, чтобы она ушла. Что я ее ненавижу. Пусть идет за своими прокладками и больше ко мне не возвращается. Наверно, у меня еще несколько лет не будет месячных. Вообще. Мне совсем не хотелось кровотечений и головной боли, как у мамы, но хотелось быть как Юлия.

Юлия сидела задрав нос и смотрела на меня. Как будто я была маленькой. Очень маленькой девочкой. У которой всё еще не начались месячные.

И тут эмоции снова накрыли меня с головой. Юлия покинула меня. Впервые на самом деле покинула меня. Вся эта история с месячными – это уже слишком. Зависть захлестнула меня, когда Оскар достал из ее сумки пачку прокладок и потащил по коридору. А летом перед шестым классом настал мой черед хвастаться в комнате Юлии, задрав нос. Хотя в этот момент меня будто били по голове молотом. И тем не менее.

* * *

– Привет! А где Юлия?

Я даже не заметила рядом с собой Альву.

– Она не заболела?

– Нет.

Я пошла дальше, и Альва со мной. На ней был добротный пуховик из «Интерспорта» – точно такой же я выпрашивала у мамы. Он синего цвета и отлично сидит. Стоит каждой уплаченной за него тысячи.

Я иду тяжелыми шагами, как будто тело не слушается меня. Тогда она закрывает дверь, и у нее запотевают очки. Альва снимает их и щурится. Я понимаю ее. С запотевшими стеклами выглядишь по-идиотски. Пора уже купить линзы. Альва машет очками, и стекла постепенно отпотевают.

– Вот она!

Альва показывает на Юлию: та бежит по лестнице. И правда бежит. Ее попа трясется, и я не могу делать вид, что не смотрю.

– Что-то случилось?

Мы с Альвой вешаем куртки и закрываем шкаф. Я ничего не понимаю. Я вспоминаю, что было утром. Что я говорила? То, что никогда не говорю. Меня тошнит, когда я понимаю, что говорю то же самое, что говорю всегда. Каждое утро. Почти каждое. Она устала. Поэтому сфотографировала Альбина. Я утомительна. Моя болтовня утомляет. Может, я слишком много говорила о смерти. Я достаю мобильный и смотрю на фотографию Альбина. Она безупречна.

4

Сидеть рядом с лучшей подругой и чувствовать ледяной холод куда хуже, чем тридцатипятиградусный мороз в доме. Самое подходящее для этого слово – пытка. У меня потеют подмышки. Единственная надежда на дезодорант. Юлия листает шведскую книжку, и рыжие волосы падают ей на лицо. Я никогда не говорю «рыжие» – только если сержусь. Когда Юлия не красит волосы по просьбе своей мамы, я говорю «рыжеватые». И тогда Юлия успокаивается. Сейчас же я собираюсь чуть ли не прошептать ей на ухо, что они у нее рыжие.

Нашу учительницу зовут Стина. Она умная. Есть такие учителя, которым не нужно лезть в «Гугл», чтобы ответить на все вопросы. Стина попросила нас написать, что мы чувствуем по поводу переселения Кируны. Когда Стина говорит, цепочка у нее на шее покачивается и задевает живот. Я стараюсь сосредоточиться на цепочке, а не на словах Стины. Но у меня плохо получается. «Вы – те, кого в первую очередь затрагивает переезд, жители района Булаг, – что вы чувствуете? Думаю, вы можете об этом написать. Поделитесь со мной своими чувствами. Что связано у вас с вашим домом, который собираются сносить? Куда вы собираетесь переезжать?»

Кируну переместят раньше, чем в шахте LKAB произойдут взрывы и начнутся подвижки грунта. Перемещать или сносить весь город не станут – только те его крупные районы, которые расположены ближе всего к шахте. Мой район.

Я разглядываю светлые корни волос Стины – они отросли на сантиметр. Я знаю, куда мы переедем. В охотничий район Егерь. Он для меня ничего не значит. Папа служил там в армии. Там размещалась воинская часть, в которую хотели попасть самые крутые парни Швеции. Папа говорит, что это как вернуться в ад. Не совсем уверена, что до конца понимаю, что он имеет в виду, но, говоря это, он всегда смеется. Насколько я понимаю, он так шутит.

– Майя, напиши о своем красивом доме. Мне так жаль, что Блэкхорн будут сносить. Это действительно скандальная история, – говорит Стина.

Я сижу, уставившись в одну точку, и не решаюсь встретиться со Стиной взглядом. Тело как будто меня не слушается.

– Как вы знаете, Блэкхорн – один из первых шахтерских кварталов. Зарисовать жилые дома архитектору Густаву Викману разрешил в начале двадцатого века директор шахты Ялмар Люндбом. Потом вокруг этого квартала разросся район Булаг.

Мы живем в одном из зеленых домиков с красной крышей в квартале Блэкхорн, в самом конце улицы Ялмара Люндбома, рядом с перекрестком, где находится магазин садовых инструментов. В нашем квартале много старых деревянных домов – желтых, зеленых, красных и серых, но встречаются и домики из красного кирпича. Наш дом с высокой крышей, скрипучими половицами и большими окнами. По соседству живет только один полуглухой старик. Утром через тонкие стены слышно, как он включает радио. Невозможно представить, как в таких домах жили большими семьями. У меня своя комната, а половина гостиной – комната Молли. То есть комната Молли больше похожа на закуток. Мама считает, что наш переезд к лучшему, потому что у Молли теперь тоже появится своя комната. Я предложила Молли занять мою комнату, лишь бы мы никуда не переезжали. Это рассмешило маму. По крайней мере, когда я предложила это в первый раз. Больше не предлагаю, потому что мама только хмурится.

– Только четырнадцать домов из квартала Блэкхорн переместят в так называемую зону памятников культурного наследия. Эта зона будет находиться у подножия холма для слалома, – говорит Стина.

Но только не наш. Наш дом сровняют с землей, а его фундамент, наверно, провалится в дыру. Компания LKAB решила разбить прекрасный большой парк на месте снесенного дома. Он будет красивым, с зелеными деревьями. Шахтерский городской парк. Не нужен мне этот красивый парк с зелеными деревьями. Оставьте мне мой дом. Сначала я ходила в школу в районе Булаг. В ту же школу когда-то ходила моя мама. Теперь там никто не учится. Здание пустует. Оно больше не представляет ценности и подлежит сносу. Как будто раньше оно не имело никакого значения.

– Чувства. Они очень важны, – снова произносит Стина.

Карандаш как будто застыл у меня в руке. Юлия пишет, и я слышу рядом с собой скрип стержня. Юлия живет в каменном доме на улице Шуггатан. Она не меньше моего расстроена предстоящим переездом. Юлия утешается тем, что переедет в новый опрятный дом. Она и ее родители не собираются переезжать в район Егерь. Они ждут, когда им дадут новое жилье в новой Кируне. Новый центр города будет находиться в трех километрах от нынешнего. Прямо за кладбищем, у Туоллуворы. Так решили политики. Меня злит, что бабушка считает эту идею хорошей. Зачем жить так близко к кладбищу? Я не хочу смотреть на могильные камни. Неужели нам всегда нужно напоминание о смерти?

Мы с Юлией никогда не говорили о том, что будем жить далеко друг от друга. Сейчас от ее дома до моего в Блэкхорне всего сто тридцать шагов. Двести тридцать три зимой, когда нужно идти в обход по улице Сильфвербрандсгатан, потому что по снегу напрямую не пройти, особенно по той стороне дороги, на которой стоит дом Юлии.

Мы видим окна наших домов и посылаем друг другу сигналы фонариками перед сном. Теперь Юлия будет жить в новом центре города, а я – в папином аду. В еще одном его аду. Потому что первый его ад – шахта.

– Ну, как дела?

Стина вдруг присаживается на корточки у моей парты. Она видит, что я так ничего и не написала в тетради. В прошлом году Стина придумала тетрадь чувств. Она решила, что ко всем темам мы будем подходить через чувства. Она удостоверилась, что мы к этому готовы, и вдруг стала как будто новым человеком.

– Не знаю, что нужно писать, – бормочу я, оглядываясь на Юлию. Та замирает на секунду с ручкой, и я успеваю подумать, что она поможет мне, если продолжит писать. У нее тоже плохой почерк.

– Но ты, должно быть, много думаешь о своем доме, – говорит Стина. Я чувствую слабый запах ее духов – таких же, как у мамы. Мне нужно задержать дыхание. Не знаю, в чём дело, но тело снова как будто меня не слушается.

– Да, конечно, я много об этом думаю. Теперь я знаю, с чего начать, – выпаливаю я.

Стина поднимается, и у нее щелкает в колене. Звук напоминает выстрел из пистолета. Юлия отворачивается и принимается писать. Господи, ну сколько она может рассказывать о своем каменном доме и квартире на третьем этаже? Или, может, она пишет о нашем квартале? Как ей будет не хватать всех замечательных деревянных домиков, наших секретных мест, Мишкиного пригорка за моим домом, с которого мы съезжали на лыжах и велосипедах до «Ломбии» – туда мы отправлялись смотреть хоккей с папами, на самом деле мечтая, что когда-нибудь станем королевами конькобежного спорта.

Я касаюсь карандашом бумаги. Нажимаю на грифель с такой силой, что в листе едва не образуется дырка. Все мои чувства – в мобильном телефоне. На видео. Больше всего видео о смерти, как ни крути.

Я приступаю к сочинению. Поначалу нехотя. Описываю свою комнату со светло-зелеными стенами, белое кресло, кровать с чересчур мягким матрасом в одном из углов комнаты, лампу на окне, телевизор, который мне подарили на двенадцать лет, мой «макинтош», старое круглое дедушкино зеркало, пушистый зеленый ковер, который мы купили в «Икее» в Хапаранде, и книжную полку, на которой стоят фотографии – мои и Юлии. Лучшая – с фестиваля в Кируне. За спиной светит полуночное солнце, и перед сценой хорошо видно публику.

Когда я просыпаюсь утром и поднимаю шторы, то вижу в окно гору с террасами, под которой находится шахта. Шахта напоминает большого орла, расправляющего крылья. Иногда гора скрыта за пеленой тумана. Иногда – за пеленой снега. А иногда предстает во всей красе в лучах солнца. И я думаю про первые ночные заморозки, когда трава перед домом покрывается колким инеем. Или еще о том теплом летнем дне, когда я смогу сидеть на деревянной лестнице и представлять, что я за границей. Когда солнце обжигает бледные ноги. Не знаю, будет ли видно шахту из окна моего нового дома. Я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, я смотрю на шахту, потому что живу в Кируне, а с другой – это же из-за чертовой железной руды нам приходится переезжать.

Моя рука скользит по листу бумаги, и я написала почти то, что думала. Читаю последнее предложение и думаю: не стереть ли всё к чёрту? Но всё же решаю оставить. Заканчиваю сочинение. Паршивая железная руда. Чертовы рудные окатыши. Растреклятая LKAB.

Я тихонько касаюсь руки Юлии и придвигаю к ней свою тетрадку, показывая написанные мной ругательства. Юлия перестает писать. Поворачивается ко мне и тихонько смеется. И я замечаю, что ее глаза покраснели. Плачет? Она быстро отводит взгляд в свою тетрадь.

– Что случилось? – шепотом спрашиваю я.

Юлия встряхивает головой, и прямые длинные рыжеватые волосы падают ей на плечи.

Я не знаю, что мне делать. Она положила руки на колени, и я кладу руку поверх ее. Ищу ее руку, чего не делала со времен нашего детства, когда мы ходили держась за руки. Юлия сжимает мою ладонь. Я ничего не понимаю, но мы сидим и держимся за руки до конца урока.

5

Возвращаемся ли мы домой, идем ли в школу – на улице всё так же темно. Но теперь уже осталось совсем недолго. Скоро всё изменится. Дни станут длиннее, а потом снова наступит полярный день. Эта зима была особенно темной, непроглядной. Несколько светлых часов днем – это слишком мало. Люди удивляются, как мы живем в таких условиях. Ничего. Живем. Думаю, всё в той или иной степени сходят с ума, подавлены или находятся в депрессии в декабре, когда в течение трех недель солнце не поднимается над горизонтом. Конечно, это миф, что круглые сутки стоит непроглядная тьма, но и от слабых синих просветов светлее не становится. Но уже в конце декабря мы знаем, что солнце готовится выйти из-за горизонта, и небо окрашивается розовым. Как бы давая нам надежду.

В этом году, седьмого января, когда вернулось солнце, мы с Юлией забрались на гору Люоссабакен, чтобы увидеть его первыми. Только мы прошли половину склона, как по колено увязли в снегу, и солнце, показавшееся над горой, под которой находится шахта, ослепило нас. Известно, что солнце появляется именно отсюда. Ялмар Люндбом и другие архитекторы, строившие Кируну, были умными людьми. Они сделали так, чтобы все взгляды были прикованы к горе, которая кормит нас. Чтобы мы никогда не забывали, почему живем именно здесь. Когда мы летим на самолете из Стокгольма, а внизу мерцают огни Кируны, я не перестаю удивляться, как получилось построить целый город в такой глуши. Где одни комары, горы и ледяные ветра.

И если бы я могла поднять целый город и перенести его на три километра, то, возможно, это было бы неплохо. Ведь все думают, что приедет огромный экскаватор и точно так же поднимет Кируну и перенесет ее за кладбище. Поначалу я тоже так думала, но потом бабушка заговорила о сносе домов, которые не получится перевезти. Потому что слишком дорого. Но ведь у LKAB есть деньги? Миллиарды. И город не переносят, а сносят и вместо него строят новый, и всё начинается заново. Бабушка упорствует: город переносят. Частично. Но частично сносят. Легко ей говорить, сидя с дедушкой в своем особняке в Ломписе. Она-то останется в своем доме на улице Римд. У улиц в Ломболо красивые названия. Они как части вселенной. Улица Сатурна, улица Планет, улица Меркурия. Потому что у нас тоже есть космодром Эсрендж. Как-то раз мы с классом отправились смотреть на запуск ракеты. Таня, которая со своим отцом-журналистом наблюдала запуск гигантской ракеты «Макс», считает, что ракета была очень маленькой.

Признаю, что Кируна – потрясающий город. Если в нем не живешь. Потому что в нем вообще нет ничего потрясающего. Ой, нет. Я же еще не забиралась на гору Кебнекайсе. Хотя горный массив, самая высокая гора Швеции, находится совсем рядом с городом.

Под ботинками скрипит снег. Вокруг – тишина. Странный день. Я всё жду, что Юлия заговорит. Во всяком случае, она не возражает, что я иду рядом с ней. Я заматываюсь шарфом, чтобы прикрыть нос. От моего дыхания шерстяной шарф становится влажным.

– Ты можешь сказать, что случилось?

Юлия вздыхает. Мы решили, что не поедем на автобусе. Нам нужно пройтись. Особенно мне, которой так не хватает физических нагрузок. Звезды гандбола могут пробежать целую милю не запыхавшись. Мы еще не поднялись на гору, а у меня уже сбилось дыхание. Кируна не похожа на другие места с прямыми красивыми улицами на равнинной территории. По главной улице города идешь как по горам. Извиваясь между кварталами, она то поднимается, то спускается. Здесь не строили прямых улиц. Не было геометрически правильной квадратной планировки. Улицы прокладывали так, чтобы, живя здесь, можно было избежать невыносимых ветров. Архитекторы, занимавшиеся планировкой новой Кируны, больше сосредоточены на идее привлекательных домов и площади. В Кируне нет площади. Вместо нее перед Домом культуры случайно образовалась автостоянка. Практично, но неэстетично.

Юлия снова вздыхает и произносит хриплым голосом, какой бывает с утра, когда еще не разговорился:

– У мамы появился парень.

– Но это же здорово!

Юлия недоуменно моргает, и я выпаливаю:

– А что?

– Обещай никому не говорить.

«Кому я могу сказать? – думаю я. – Ведь я общаюсь только с Юлией. Примерно по тринадцать часов в сутки». Но всё равно киваю в ответ, сделав над собой усилие.

– В сети. Она познакомилась с ним в интернете. Это так неудобно…

Ненадолго задерживаю дыхание. Не знаю, что ответить.

– Они познакомились на сайте знакомств? – спрашиваю я, соображая, как глупо это звучит. – Понимаю, – выпаливаю я, но уже поздно.

Юлия шагает по снегу и закрывает лицо руками.

– Ну почему не с простым парнем из «Феррума»?

«Феррум» – это отель в центре Кируны. Он пока стоит. Но скоро на его месте будет гравийный карьер. Там есть дискотека и бар «Моммас». Карола ходит туда довольно часто. Юлия огорчается из-за того, что ее мама использует такие выражения, как «потусить». Я бы рассмеялась, если бы услышала, как моя мама такое говорит. Моя обычно говорит, что после работы она встретится с девчонками, но никогда не говорит «потусить». Она перестала ходить в «Феррум» после моего рождения. Это настоящее облегчение. Потому что я видела пьяную Каролу на Кирунском фестивале.

Юлия тащит меня за руку к сцене, где мы можем попеть, потанцевать и забыться.

Обычно я ночую у Юлии, когда Карола уходит на вечеринку. Юлия не хочет оставаться одна. У Юлии нет родных братьев или сестер, но у ее отца другая семья. Он ушел от Каролы, когда Юлии был год. Он встретил Сюсси, и несколько лет назад один за одним у них появилось трое детей. Юлия обожает их и даже думает о Сюсси. У Юлии была бабушка, но она умерла.

– Слушай, как его зовут?

Мне неудобно переспрашивать.

– Какая разница?

– Никакой.

Юлия некоторое время молчит.

– Мама как-то забыла выйти из аккаунта, и я подсмотрела его фотографию. И прочитала их переписку.

Вид у Юлии такой, как будто ее сейчас стошнит. И мне стыдно, что я радуюсь, что это происходит не со мной. Мои родители, конечно, не самые спокойные в мире, но в хорошем смысле слова предсказуемые и надежные. Мама работает в супермаркете «Кооп» и каждый вечер после работы возвращается домой. Иногда задерживается допоздна, но нечасто. А папа работает в шахте посменно и отсутствовал дома в канун Рождества три года подряд, но с этим еще можно жить.

– Ты слышала, что я сказала?

Юлия фыркает в ответ, а я бормочу, что это, должно быть, ужасно.

Она выглядит сердитой, и я умолкаю. Конечно, она обычно сокрушается насчет своей мамы, но на этот раз всё иначе.

У меня не хватает храбрости сказать еще что-нибудь. Я рада, что не я была виновницей ее эмоционального выплеска утром. Рада, что она на самом деле захотела со мной прогуляться. Еще мне кажется, что она читает мои мысли.

– Слушай, а как тебе фото Альбина?

Немного обидно, что она не извиняется за то, что опозорила меня. Но я проглатываю обиду и стараюсь не подавать вида.

– Глупый вопрос.

– Кто-то же должен был когда-нибудь сделать этот снимок. В твоем мобильном полно фоток с половиной уха. Кстати, он так и не понял, что я сделала.

А что, если понял? Вдруг он подумал, что интересен Юлии? Вдруг обратил на нее внимание? Меня прошибает холодный пот от одной этой мысли.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

– Полностью.

Я достаю мобильный и снимаю варежку. Дует холодный ветер, и рука моментально замерзает. Я показываю Юлии фото и хочу обнять ее изо всех сил, чтобы она снова засмеялась.

6

Когда начинает играть арфа, я точно знаю: я на небесах. Я молюсь о том, чтобы стать хорошей девочкой. Чтобы я спасла всех, когда дом начнет проваливаться под землю, и это было бы мне наградой. Арфа всё играет и играет, и я вздрагиваю от звука мобильного телефона. Десять минут второго. 01:10.

Я сажусь в кровати, давая глазам привыкнуть к темноте. Сердце учащенно бьется.

За окном слышатся завывания ветра, который будто мечется по прямой улице и ищет, куда завернуть. Натыкаясь на стены домов, он воет только сильнее. Я жду. Стараюсь дышать животом. Этому нас научила Стина. Дышать грудью плохо. Когда человек дышит животом, он успокаивается. Но мне спокойнее не становится.

Я свешиваюсь с края кровати и проверяю, на месте ли собранные вещи – сумка с одеждой. Мама как-то спрашивала, не видела ли я ее хлопковый свитер, сохранившийся со времен колледжа. Вот уж не думала, что она станет искать его. Свитер был с катышками и такой дурацкий. Я взяла их самую дурацкую одежду, чтобы никто не заметил пропажи. Хотя себе я отложила лучший свитер. Это на случай, если приедут корреспонденты «Нурьнютт» и я попаду в прямой эфир. И тогда я расскажу, как спасла свою семью.

Также я положила в сумку два фонарика, каждому по зубной щетке и зубную пасту. Еще пару линз для мамы. Я чуть не заплакала, когда представила, что в панике она забудет свои очки и впадет в ступор из-за плохого зрения.

01:14.

Хочу, чтобы на часах было 01:22. Нет ничего ужаснее ожидания. С каждой минутой мне всё хуже. Я съеживаюсь под одеялом. Во рту пересохло. Может, стоит надеть джинсы? Приготовиться. Я вылезаю из теплой кровати, на цыпочках иду к креслу, надеваю джинсы, усаживаюсь и жду. Приподнимаю жалюзи и испытываю облегчение от того, что вижу свет фонаря.

01:16.

Сегодня ночью папа не работает. Я так люблю, когда он работает в дневную смену. И ненавижу ночные.

Каждую ночь под землей готовятся к взрывам. В километре под землей. Но километра может и не быть, если земля не выдержит. Так происходит взрыв, потом начинается тряска, а затем – обрушение грунта. Жидкие взрывчатые вещества заливают в скважины штреков, заполняют выработки. Эти вещества растекаются на определенное расстояние. Во время взрыва, или, как еще говорят, выстрела, и после поблизости никого не должно быть, потому что в штреках образуются опасные газы. Тогда раздается грохот, и на поверхность выходит железная руда – руда, которая кормит Кируну. Папа говорит, что на руде держится вся Швеция. Мы отправляем миллиарды в Стокгольм, а они думают, что мы здесь живем на проценты. Тогда как на самом деле здесь образуются деньги, на которые в Стокгольме строят новые дороги и больницы. Так говорит папа. Мне на деньги наплевать. Лишь бы мы были живы.

01:19.

Я перестала дышать животом. Я вообще не дышу. Пальцы впиваются в ручку кресла, и ветер вдруг стихает. Словно тоже задерживает дыхание.

01:20.

Из-под земли доносится грохот. Он становится всё громче, прорывается через склад и достигает поверхности. Я хочу закрыть уши руками, но нельзя. Мне нужно слушать, нет ли других звуков. Книжная полка подпрыгивает, трясется оконная рама. Я стискиваю зубы, закрываю глаза и считаю секунды. И тут всё стихает.

01:21.

Я открываю глаза и расслабляю живот. Мне хочется плакать. Завывает ветер, и я выглядываю в окно. Шахта по-прежнему на своем месте, соседний дом тоже, в окне Юлии, как всегда, горит лампа, а снеговик на улице потерял нос из морковки. Я прокрадываюсь в коридор, затем в гостиную, чтобы убедиться, что всё на месте. Дом, гараж, дороги – всё здесь. Я жду звука сирен, но всё тихо. Машина скорой помощи, которая, очевидно, едет к какому-то старику, проезжает мимо, и я испытываю облегчение. Всё как обычно. Мы пережили еще одну ночь.

Я тихо крадусь по коридору и забываю, что от осторожных шагов скрипит пол, когда подходишь к туалету. Останавливаюсь и задерживаю дыхание. Слышно, как в спальне родителей шуршит одеяло. Я быстро иду в свою комнату, стягиваю джинсы и прыгаю под одеяло. Зажмуриваюсь и слышу, как приоткрывается дверь в мою комнату. Вздохнув, мама осторожно закрывает дверь. Сердце перестает бешено колотиться лишь спустя некоторое время. Мне хочется разреветься. Прежде со мной такого не случалось.

7

В Кируне жить тяжело, если не любишь:

• спорт;

• прогулки на свежем воздухе.

Не то чтобы я не люблю спорт – люблю. Немного, во всяком случае. Но не понимаю, какое удовольствие в том, чтобы гонять мяч, большой он или маленький. Когда я бегаю или хожу на лыжах, во рту появляется привкус крови, а еще у меня не получается стоять на коньках. Неважно, как туго я их шнурую, всё равно не могу держать ноги так, чтобы не разъезжались. У Юлии получается лучше. Королева катка – это, скорее, ее мечта. И пару лет Юлия занималась коньками. Как-то я сидела на трибуне и наблюдала, как хорошо у нее выходит. До совершенства далеко, но всё равно неплохо. Юлия закончила заниматься в декабре. Как раз тогда у меня и проснулся интерес к конькам. Мне стало нравиться ходить в «Ломбию». Потому что как раз после занятий Юлии начиналась хоккейная тренировка у парней, которые обычно ходили в «Матто» – клуб зимних видов спорта «Матоярви» на другом конце города. Тогда-то и появился Альбин.

Парни часто сидели на скамье для запасных игроков и смотрели, как девчонки занимаются фигурным катанием. И мне тоже захотелось оказаться на льду и быть одной из них. Вообще-то я умею кататься, но я разволновалась, что Альбин приметит Юлию или какую-нибудь другую королеву катка.

Альбин играет в хоккей неистово. Пока Юлия переодевалась в раздевалке, я сидела на скамье запасных и наблюдала за его игрой. Жестким ударом Альбин отбивает шайбу, и она ударяется о борт или попадает в цель. Стремительно прорезая себе путь, он ведет шайбу перед собой. Хоть бы он меня увидел. Я бы потянулась и сняла шапку. Хотя и смутилась бы. Представить не могу, если бы Альбин подумал, что я пришла сюда только из-за него.

Как-то раз я на самом деле пришла в «Ломбию», хотя Юлия болела и пропускала занятие. Приближаясь к желтому клубу зимних видов спорта, я репетировала про себя, как буду объяснять Альбину, что пришла поболеть за него. Я представляла, что скажу ему, будто шла посмотреть, как занимается Юлия. Хотя зачем мне говорить ему это, если мы никогда раньше не разговаривали?

Прогулки на свежем воздухе. Это я и правда люблю. Не настолько, чтобы бродить по горам или уметь строить снежное убежище во время бурана, но я собираюсь освоить снегоход и подледную рыбалку. А летом я и правда рыбачу в долине Торнедален. Ловлю речную рыбу на спиннинг. Прошлым летом на реке Торне мы с папой почти поймали лосося. До сих пор не можем вспоминать об этом. Лососю удалось сорваться с крючка. Мы просто лишились дара речи, когда он плюхнулся в темную воду и исчез.

Кируна – город мужчин, очень бедный в культурном плане. Так говорит моя бабушка, когда сердится. Это результат того, что здесь развиваются только хоккей, шахта, езда на снегоходах и оленеводство. У мужчин нет потребности заниматься спортом. И всё-таки в Кируне можно жить. Это моя мантра. Мой оазис культуры – библиотека. Клуб любителей чтения. Все знают, как я люблю читать. Но никто, никто, даже Юлия, не знает, что у меня есть мечта. Я хочу стать писательницей. Или даже сценаристом. Хочу писать и рассказывать. Чтобы меня узнавали.

Последняя мысль вгоняет меня в краску. Я бегу по снегу в библиотеку, в книжный клуб. У Дома культуры останавливаюсь и некоторое время стою. Пытаюсь представить, что кирпичного дома с огромным колоколом в несколько тонн весом нет. И что я смотрю не на него, а на горный пейзаж. Кирпичный дом тоже будут сносить. Когда-то он был признан самой красивой постройкой Швеции. Но сейчас это уже не играет никакой роли.

Иду дальше и прохожу мимо старой библиотеки – здания из старого кирпича с зеленой облупившейся крышей. Это величественный старый многоэтажный дом с широкой винтовой лестницей из камня, с большими окнами, которые выходят, конечно же, на шахту. Я столько раз бегала по этой лестнице из одного отдела в другой… Почти невозможно смотреть на этот дом без боли. Это была моя первая утрата. Библиотека закрылась и переехала на Форенингсгатан, в здание бывшего торгового дома на углу улицы.

Я ходила на открытие. Вместе с мамой. Мама говорит, что в восьмидесятые годы в этом здании находился магазин «Домус. Спорттовары и игрушки». Мама всегда ностальгирует. Поэтому она могла бы понять меня. Но она не понимает, а только сердится. Новое здание библиотеки вполне себе ничего, но не похоже на библиотеку. На ту библиотеку, к которой я привыкла.

На первом этаже здания есть терраса, где можно выпить кофе. Там ужасно уютно, если не знать, что терраса находится на теневой стороне и сюда задувает только северный ветер.

Дошла я быстро. От мороза щеки горят, а сумка одеревенела. По-прежнему минус двадцать два градуса. Папа предлагал подбросить меня на машине, но я отказалась. Даже если я никогда не стану заниматься спортом, то уж, по крайней мере, должна уметь подняться пешком из района Булаг в город не запыхавшись.

Стараюсь дышать ровно. Открываю дверь библиотеки, меня обдает теплом, и я стряхиваю с ботинок снег. Библиотекарь Ирма улыбается мне и подмигивает. Она низенькая, с длинными светлыми волосами до середины спины. На вид ей не больше пятидесяти.

– Остальные еще не пришли. Но сейчас подойдут. Холодно сегодня, правда?

– Ну да.

У окна в красных креслах с высокими спинками сидят два пенсионера. Один, в шапке и куртке нараспашку, потягивает кофе и рассказывает что-то не то на финском, не то на диалекте меянкиели. На меянкиели говорят мои бабушка, дедушка и папа, и я кое-что понимаю. Но сама на нем не говорю. Ну, может, и могу сказать: Ei se kannatte, что значит «Не стоит». Или: Ihana, Юлия! «Ihana» – это «здорово».

Дедушка с бабушкой живут в Юносуандо. Я до сих пор не простила им их переезд. Когда дедушка, закончив работать шахтером, вышел на пенсию, они вернулись домой в Юнис. Хотя в последний день его работы в шахте я была счастлива: теперь мне не придется так беспокоиться. Он вышел на пенсию в шестьдесят, а выглядел почти на семьдесят. Когда работаешь в шахте, стареешь гораздо быстрее. Думаю, это из-за того, что под землей всё время темно. Работать в постоянной темноте очень вредно.

Краем глаза я вижу, как Ирма спускается к середине лестницы, в конце которой висит зеркало в полный рост. Нам с Юлией оно очень нравится: всегда можно заскочить в библиотеку и посмотреться в него, чтобы убедиться, что хорошо выглядишь. В магазин «Джей Си» так не забежишь.

Понимаю, почему Альбин меня не замечает. Я выгляжу настолько обыкновенно и невыразительно, что и сама почти не замечаю себя в зеркале. У меня довольно темные густые волосы до плеч и пышная челка. Из-за нее я выгляжу немного по-детски. Я убираю челку на сторону и решаю отрастить ее.

Чтобы не рассмеяться, я прикрываю рот рукой. Видели бы меня сейчас! Я, когда смеюсь, щурюсь. Возможно, кто-то сочтет, что в этот момент я выгляжу симпатичной.

– Так вот ты где!

Я вздрагиваю от неожиданности, когда с лестницы слышится радостный голос Ирмы.

– Мне в глаз что-то попало, – отвечаю я. Быстро наклоняюсь к зеркалу, оттягиваю веко и учащенно моргаю. – Теперь всё в порядке.

Мы с Ирмой спускаемся на первый этаж. И хотя у Ирмы сапоги на высоком каблуке, я на голову выше нее. Ирма щебечет о новой книге, которая должна вот-вот выйти.

На улице темно, как в шахте. Но на улице Пера Арента Грапе горят фонари, и поэтому на первом этаже светло. Я достаю книгу из сумки. Ее обложка холодная и влажная. Я точно знаю, что сказать о ней. Если я не стану писателем, буду писать рецензии на книги. Обожаю Юкико Дюк, которая рассказывает о книгах в передаче «Доброе утро, Швеция!».

– Привет, Майя!

У стола появляется Альва – розовощекая, улыбающаяся. Она, как обычно, машет нам, держа в руке очки. Альва вешает куртку на стул и стягивает с себя плотные уличные штаны.

– Ты уже всё прочла?

Альва садится рядом и берет книгу. Я киваю, но не хочу сейчас ее обсуждать. Хочу, чтобы все собрались.

– Мне она понравилась. Необычный финал. Думала, он останется с ней. А ты?

Я качаю головой. Приберегу свою трактовку на потом.

Из-за книжной полки раздаются шаги. Идут Пиа, Алис и Сиримат. Юхан сегодня не явился. Он весь зарделся, когда узнал, что будет единственным парнем на встрече книжного клуба. Я на него обиделась. Мне хотелось, чтобы он пришел.

– К сожалению, Юхан не пришел, – говорит Ирма, как будто прочитав мои мысли.

Пиа хихикает. А я сердито спрашиваю:

– Почему?

Вид у Альвы беспомощный.

Пиа снова хихикает, а Альва краснеет.

– Может, к осени соберется. Ну, мы надеемся.

У меня нет времени на такие разговоры. Нам нужно обсудить книгу. У меня в голове уже выстроился план, о чём я буду говорить.

– Но в нашей группе появился еще один мальчик. Он скоро придет.

Все так и замерли на месте. А мы-то думали, Юхан – один-единственный. Неповторимый. Потому что он не играет ни в футбол, ни в хоккей.

– Ну всё, начинаем.

Я глубоко вздыхаю, как Юкико, чтобы настроиться на разговор.

– Я хочу выступить первой.

– Хорошо!

Ирма смеется. Я как раз много думала о ней. Своим смехом она делает обстановку непринужденной.

– Прежде всего я хочу сказать, что неправильно называть этот роман подростковым. Жалко, когда к литературе так подходят.

Ирма прикрывает глаза. Надеюсь, она не смотрела во вторник «Доброе утро, Швеция!». Потому что я как раз собираюсь прибегнуть к аргументам из этого выпуска.

– Многие считают, что это роман о любви, но на самом деле…

И тут я замолкаю. Всё вокруг словно замирает. В дверях появляется Альбин. От ворвавшегося в помещение холода на глаза наворачиваются слезы. Его волосы растрепаны, как будто он только что снял шапку. Альбин поправляет рукой челку. У него горят щеки, и он дышит так, как будто запыхался. Альва залилась краской. Опять. Время словно остановилось.

Ирма что-то говорит, а я молча смотрю на Альбина. Так это он собирается обсуждать с нами книги? У меня нет предрассудков, но парни, играющие в хоккей, обычно не читают книг. Правда, суперзвезда Кируны, хоккеист Бёрье Сальминг, насколько мне известно, читает. Бёрье не пошел работать в шахту из-за матери: его отец погиб там во время аварии. Я вздрагиваю при одном воспоминании об этом.

– Альбин, присаживайся. Хорошо, что ты пришел, – говорит Ирма.

Альбин садится прямо напротив меня. Я слежу за каждым его движением. Он стягивает с себя шарф с логотипом хоккейной команды и вешает черную куртку на подлокотник кресла. Я, как собака, ловлю носом его запах. Краска всё еще не сошла с лица Альвы. Сиримат что-то шепчет Пиа.

– Ну, теперь можем друг другу представиться. Меня вы знаете. Я Ирма, библиотекарь.

– Сиримат.

– Пиа.

– Алис.

– Альва, – произносит она почти шепотом, уставившись в книгу.

Мы встречаемся с Альбином взглядом, и я падаю со стула.

– Альбин, – говорю я.

Пиа фыркает, как лошадь.

– То есть Майя! – поправляю я себя. – Майя!

И больше я ничего не помню.

8

– Ты что, потеряла сознание?

Юлия смотрит на меня большими круглыми глазами. Мы сидим за угловым столиком в кафе «Оскар», наклонившись друг к другу.

– Нет. Но со мной вышло как с преступником, у которого случился провал в памяти после преступления. Я ни слова не помню.

– Ты правда произнесла «Альбин»?

Я вздыхаю и закрываю лицо руками. Мне стыдно.

– А он-то что сказал?

– Ничего. Просто смотрел на меня. А я на него.

В кафе очень шумно. Пламя свечи дрожит каждый раз, как я вздыхаю. Как только встреча книжного клуба закончилась, я позвонила Юлии и побежала в кафе, которое находится в том же здании, что и библиотека. Там я села за столик в самом дальнем углу и стала ждать. Сидела и вспоминала всё сказанное мной, но в голове вертелись только обрывочные слова. Созданный мной образ Юкико рухнул, как карточный домик. И всё, что я про себя проговаривала и так скрупулезно продумывала. Альбин так вообще не мог ничего ни прочитать, ни сказать, а только смотрел на нас. Листал книгу и слушал.

– Но что он там делал? Он правда любит читать?

– Судя по всему, да.

– Но разве ты этому не рада? Вы с ним теперь должны еще раз встретиться.

Юлия пихает меня, но я так и сижу опустив голову.

– Слушай, да это будет здорово!

Она в каком-то смысле права. Я и правда собираюсь с ним встретиться. И теперь уж я буду более решительна. У меня есть шанс. Но…

– Но тут всё дело в первом впечатлении. Я никогда не смогу его изменить.

Юлия тянет меня за волосы, чтобы я подняла голову.

– Не думаю, что всё выглядело так плохо, как ты говоришь. Да перестань ты!

– Хотя это уже не важно, – бормочу я себе под нос. – Мы всё равно умрем.

– Умрем, конечно, – говорит Юлия. И в ее словах почти нет иронии.

9

В моей жизни началась новая эра. Кажется, так это называется. Как при рождении Иисуса, когда всё началось с нуля. Или как в канун Нового года, когда у всех появляется шанс стать лучше, стройнее, умнее и есть меньше сахара.

Каждый второй понедельник, когда проходят встречи книжного клуба, теперь составляет мою новую ось времени. Прошло всего пятнадцать часов с тех пор, как мы поздоровались и я выбежала из библиотеки в куртке нараспашку и с шапкой в руке. А теперь остается только… Да, неизвестно сколько часов. Не могу сосчитать точно. Может, потому что мне хуже всего дается математика. Но по понедельникам в пять часов, раз в две недели, начинается отсчет. Каждый раз после неудачи у меня есть две недели, чтобы всё исправить. Я внушаю себе, что всё так и должно быть. Что все всё забудут и всё начнется заново. Что я получу новый шанс. Что в следующий раз Альбин посмотрит на меня другими глазами. Это и есть новая эра. До Иисуса я, конечно, не дотягиваю, но для меня это уже немало. Так мне кажется.

Когда я пришла утром в школу, в голову мне стукнула одна мысль. Как мне себя вести, если я встречу в школе Альбина? Нам пора встретиться. У нас есть один шанс на встречу – без четверти десять. Дело в том, что я знаю расписание Альбина наизусть. Мне кажется, в этом нет ничего странного. Ведь когда идешь по коридору мимо расписания, несложно кое-что запомнить. Сегодня вторник. Сейчас у него математика. Урок длится час. Мы можем пересечься на перемене – у нас есть пять минут. Английский у меня начинается без десяти десять. Альбин об этом даже не догадывается, но ничего страшного. Главное, что я знаю, во сколько мне нужно оказаться в коридоре. Мы сидим на кожаном диване. Юлия положила свои ноги на мои. Через две минуты у Альбина закончится урок. Я сбрасываю ноги Юлии, встаю и выглядываю в коридор. Чего стоять у дивана. Если Альбин будет проходить мимо, он может не обернуться и не поздороваться. Лучше, если мы встретимся в коридоре. Посмотрим друг другу в глаза. Тогда-то он точно поздоровается. Кто скажет «привет» первым? Юлия читает мои мысли.

– Черт бы побрал этого Альбина, – ворчит она.

Пора действовать. Но Юлия ведет себя не как обычно. Если бы ее мамочка не лазила по сайтам знакомств, подозреваю, Юлия намылила бы мне шею. Как и меня, ее распирает адреналин. Юлия сидит на краю дивана и вздыхает.

– Девять сорок три. Если пойдем сейчас, то встретимся с ним на лестнице.

Я тяну ее за руку и чувствую, какая она прохладная. Юлия не убирает руку, и я тяну еще сильнее.

– А вдруг они закончат раньше. Пошли!

– Вчера ты вообще не хотела его видеть. А сегодня…

– Ну я же сказала! – перебиваю я Юлию. – Новая эра. Я думаю, у меня есть шанс.

– Ты же сказала, на встрече книжного клуба?

– Да, но я больше не могу ждать. Если он со мной поздоровается, то я пойду на следующую встречу книжного клуба без стеснения.

– Но ведь еще есть время…

– Юлия! – перебиваю я подругу. – Но речь же не о точной науке.

– Это как если бы Иисус не утерпел и появился на свет немного раньше, в День святой Люсии.

Я хлопаю глазами и сжимаю руку Юлии изо всех сил, так что она подпрыгивает на месте.

– Ой!

9:44. Теперь идем!

Я стараюсь соразмерять шаг. Иду не слишком быстро, чтобы не пропустить два возможных места встречи – лестницу и коридор. И не слишком медленно, чтобы не упустить Альбина в коридоре. До нас доносится чей-то смех. Урок у Альбина уже закончился. Я хватаю Юлию, мы делаем три быстрых шага в сторону лестницы, а затем я преграждаю ей путь и делаю знак рукой идти помедленнее. Юлия закатывает глаза, а потом проводит рукой по волосам. Вижу, она поняла, что я хотела ей сказать. Мы вот-вот встретим Альбина. Альбина, который играет в хоккей. Альбина, который любит читать. Альбина, который дружит с другими парнями-хоккеистами. Последняя мысль занимает Юлию больше всего. Она облизывает губы, чтобы они блестели. Мне кажется, она чересчур усердствует. Черт, как я могла забыть блеск для губ!

И вдруг вижу Альбина. Он спустился по лестнице и идет по коридору. Альбин в той же черной шапке, в которой был вчера. Он смеется и толкает парня, который тоже, кажется, играет с ним в хоккей. Я замедляю шаг. У меня подкашиваются ноги, и я стараюсь не упасть. Походка у меня делается как у робота. Спокойствие, только спокойствие! Внутри у меня всё кричит.

Юлия снова проводит рукой по волосам. Зря я собрала волосы в хвост. Стягиваю с волос резинку и распускаю их, так что они спадают на плечи. Ну, теперь всё почти как в кино. Волосы запутались, и я судорожно пытаюсь их распутать. Альбин направляется к нам. Расстояние между нами всё меньше, метр за метром. Теперь он смотрит прямо на нас, и, когда он поднимается на первую ступеньку, я громко говорю Юлии:

– Будет так круто!

Юлия смотрит на меня и неуверенно отвечает:

– Да-а-а-а…

Я перевожу взгляд на Альбина, вперяюсь в него и телепатирую: «Посмотри на меня! Посмотри на меня!» И вдруг, когда расстояние между нами уже меньше метра, он поворачивает голову в мою сторону. По его взгляду я понимаю, что он меня узнал. И что теперь? Ждать, пока он скажет «Привет!»? Или поздороваться первой? А чего я ожидала? В голове у меня каша.

И. Что. Теперь. Делать.

Но я тороплюсь. Когда мы поравнялись друг с другом и Альбин прошел мимо, я почувствовала легкое движение воздуха.

– Привет, – шепчу я, но в коридоре уже никого нет.

10

Мы с Юлией перестали держаться за руки со второго класса. Мне нравилось ходить за руку. Так нам было не страшно перебегать через дорогу. Зимой в толстых перчатках из непромокаемой ткани с шерстяной подкладкой, когда держишься за большой или указательный палец, непросто ходить за руку.

Теперь уже никто не ходит за руку, даже когда мы идем куда-то всем классом. Но сегодня мы с Юлией держимся за руки. Юлия понимает, что мне нужно продержаться до конца дня. Мы направляемся в муниципалитет на встречу с политиками, где будет выступать моя бабушка. Она расскажет о том, как реализуются демократические принципы в коммуне. Какая скука. Я уже всё знаю. Бабушка втолковывает мне это с тех пор, как я научилась читать. Вкладывает в мою голову. Бабуля помогала мне продираться через запутанные тексты информационных брошюр, всё объясняла. Коммуной управляет законодательный муниципальный совет, в который входят представители всех партий. Решение принимают те, у кого больше всего мандатов. Есть большинство и меньшинство. Кируной с незапамятных времен управляют социал-демократы. Хотя уже несколько лет у власти находится Партия Кируны. Бабушка не может спокойно говорить об этом. Она считает, что эти годы потрачены впустую. И поскольку сейчас социал-демократы в меньшинстве и не обладают властью, они вынуждены сотрудничать с другими партиями. Хотя, по словам бабули, «социки» – крупнейшая партия, и это важно понимать.

Бабушка так давно занимается политикой, что в законодательном муниципальном совете она номер один – председатель. Она выступает на встречах в клубе, следит за тем, чтобы все имели возможность свободно высказываться, участвует в выборах и принятии решений. Всё это мне уже известно. И всё-таки у меня немного сосет под ложечкой, когда я думаю, что всеми в коммуне руководит моя бабушка.

– Прошу вас, я не советник. Я не управляю коммуной. Я обычный председатель, – скромничает она иногда.

Советник коммуны тоже женщина. Полная дама с капельками пота над верхней губой. Я видела ее в выпуске новостей «Нурьнютт». Когда ей задают вопросы о развитии Кируны, она обильно потеет. Бабуля бы увереннее отвечала на вопросы журналиста, это я точно знаю. Я никому не рассказывала, что мы идем на встречу, где будет выступать моя бабушка. Мне это не нужно. Мне уже и так стыдно за нее.

Я берусь за изогнутую ручку двери. Ручки на двери муниципалитета в саамском стиле. По форме они напоминают саамские барабаны и сделаны из оленьего рога и карельской березы. Бабушка говорит, что после сноса здания их нужно сохранить. Она такая практичная. Говорит об этом без лишних эмоций.

Наш класс входит в просторный зал с темно-серыми мраморными полами, и он наполняется звуками наших разговоров вполголоса друг с другом и смехом. На стенах висят картины, стеклянные витрины украшены саамским орнаментом, а из окна открывается вид на горы, район шахты и высокое здание администрации компании LKAB.

– Вы находитесь в зале, где стояли они – бастующие шахтеры. Сотни бастующих рабочих собрались здесь, чтобы бороться за лучшие условия труда. Это случилось в декабре тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, – звучит над нашими головами бабушкин голос. Бабушка стоит на балконе этажом выше и смотрит вниз. Уверена, если бы она не стала политиком, она бы была актрисой. – Привет, Майя!

Ну, как обычно. Слышно, как шуршат пуховики моих одноклассников, – все поворачиваются и смотрят на меня.

– Поднимись вон по той лестнице и подойди ко мне. Начнем с зала заседаний, – говорит она, показывая на лестницу рукой.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Альва.

– Это моя бабушка.

Мы поднимаемся по каменной лестнице. У входа в зал заседаний нас встречает бабушка. Она смеется и подмигивает нам. На бабушке черное платье до колен, темно-зеленый пиджак, к верхней пуговице которого прикреплена красная роза – символ социал-демократов, и черные туфли с широкими каблуками. Ее образ довершает аккуратная стрижка каре до подбородка. У бабули темные волосы, как и у меня. Но я знаю, что она красит виски – там, где у нее седина. Когда я прохожу мимо, она хлопает меня по плечу, и я громко приветствую ее, чтобы она, чего доброго, не назвала меня чудачкой или Майей-Пираньей.

Бабушка приложила руку к выбору моего имени. Майя. Так звали одну из моих прабабушек. И бабушка хотела, чтобы имя рифмовалось с «пираньей». Похоже, она чаще, чем я в детстве, слушала ту песню о сердитой Майе[2].

– Когда вырастешь, станешь настоящей пираньей, – всегда говорила она.

Пока что я не поняла, почему она хотела, чтобы я стала рыбкой, плывущей на запах крови и смерти.

– Садитесь. Садитесь на стулья, на которых сидели находящиеся у власти женщины и мужчины, которые принимают решения о будущем Кируны, – произносит бабушка драматическим голосом. Я быстро усаживаюсь на один из стоящих с краю мягких кожаных стульев. Бабушка хмурится. Она-то надеялась, что я выйду на трибуну и потребую слова.

По рядам пробегает шепот. Бабушка занимает место на трибуне и улыбается. У нее за спиной висит огромная картина с изображением шахты.

– Возможно, кто-то из вас станет нашим будущим руководителем.

И в ответ – гробовая тишина. Но бабушка не обращает на это внимания. Она только всё больше улыбается и продолжает атаку. Она говорит о политике. О различиях. И в частности о том, что значит быть женщиной в мире мужчин. Я вижу, как потягивается Альва. Она и правда слушает.

Я тихонько пробираюсь к окну, которое выходит на парк Ернвег и центр города. Как будто я нажала кнопку и запустила механизм. Вот я на лестнице. В коридоре стоит Альбин. Мы встречаемся взглядами. Смотрим друг другу глаза в глаза всего полсекунды. Он узнал меня, но не поздоровался. Для этого может быть масса причин. Множество. Сотни. Он опоздал на встречу. Пришел слишком поздно и поэтому не сказал «привет!». Альбин стесняется. Он такой. Да, конечно, причин как минимум три.

Бабушка говорит без умолку. Я пристально за ней наблюдаю и слегка улыбаюсь. Бабушка вся светится от счастья.

– Вивека, что вы думаете о сносе здания муниципалитета? – спрашивает Стина. Она сидит там, где обычно стоят журналисты. Это Таня объяснила: ее отец работает в журнале «Социал-демократы Скандинавии», самом крупном издании Заполярья, и знает всё о партиях и политиках. Как-то раз он брал у бабушки интервью. Когда она вступала в должность председателя. Текст бабушке понравился, а фотография – нет.

В ожидании бабушкиного ответа я задерживаю дыхание. Улыбка сползает с бабушкиных губ.

– Ви́века, – произносит бабуля, – а не Виве-е-ека.

Передразнивая Стину, бабушка делает ударение на «е», и мне хочется провалиться на месте, растаять, исчезнуть, как снежинка.

– Как и вам, мне очень жаль. Это узнаваемое и красивое здание. Но новое будет ничуть не хуже.

– Почему нельзя просто переместить здание в другой район?

Стина не сдается, как бойцовая собака. Я знаю, что она против переноса или сноса здания. Она за его сохранение. Втайне я ликую, что Стина задала этот вопрос, и сердце бьется всё чаще. Бабушкина улыбка становится еще скованнее, но только я замечаю, насколько она фальшива.

– Это слишком затратно. Прежде всего нужно учесть интересы коммуны. И если перенос здания обходится коммуне в несколько миллионов крон, то это значит, что все мы тоже должны переехать. Это как раз то, о чём я рассказывала. Вы уже знаете, как мы распределяем бюджетные средства.

Бабуля – молодец. Но Стину такой ответ не устраивает.

– По крайней мере, надеюсь, что это взвешенное решение.

Бабушке уже не до улыбок.

– У каждого есть право на собственное мнение. И мы также понимаем, что есть разные точки зрения.

Стина не находит что ответить и сердито молчит. Внезапно меня накрывает злость. Я злюсь на бабушку. Она не слушает других. Бабушка смотрит на меня, удивленно подняв бровь. Она видит, что я злюсь. Хочешь Майю-пиранью, так получай.

– Может, проведем предварительное голосование? – уходит от темы бабушка.

Стина закусила губу. Вид у нее такой, как будто она всё проклинает. Но по крайней мере, теперь-то она знает, что это такое – задавать вопросы Вивеке.

11

Всё произошло в тот момент, когда я собиралась открыть входную дверь. Раздался грохот, под ногами всё задрожало, и я выронила ключ. Он упал в снег на лестнице. Я закричала как сумасшедшая и рухнула на четвереньки. Что случилось? Под ногами всё тряслось. Я опять закричала, и мой крик эхом разнесся по улице.

Несколько секунд – и мощная вибрация прекратилась. Город снова затих. Я едва не упала в обморок. Ищу в снегу ключ. Руки без варежек окоченели. Джинсы на коленях промокли. Я снимаю сумку и пытаюсь нащупать молнию мокрыми, красными от холода руками. Пальцы не слушаются. По щекам текут слезы. Я рыдаю и всхлипываю. Смотрю, нет ли рядом соседей или других людей. Никого. Где же произошел провал грунта? Какая часть города ушла под землю? Неужели папа погиб? Я дергаю молнию, но ее заело. Мне все-таки удается просунуть руку в сумку и достать мобильный. Рука так дрожит, что я с трудом нажимаю нужные кнопки.

Мне нужно войти в дом. Я судорожно ищу ключи и обнаруживаю, что сижу на них. Ключи ледяные. Я набираю папин номер, но сигнала нет. Говорит автоответчик. Папа умер. У меня предчувствие. Он умер. Я набираю мамин номер и слышу гудки. Мама не отвечает. Неужели под землю ушел «Кооп»? А что с Молли? Я вытираю рот от снега. Мне нужно войти в дом!

Шатаясь, встаю. Рука вся дрожит, пока я пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Нужно всем весом навалиться на дверь, чтобы она слетела с петель. «Вот черт!» – кричу я. Бедром толкаю дверь и поворачиваю в замке ключ. Дверь поддается. Я вваливаюсь в дом и захлопываю за собой дверь. Бегу на кухню, но там никого нет. Там всё цело. Бегу в свою комнату, потом в гостиную и снова на кухню. По улице Ялмара Люндбома как ни в чём не бывало едут машины. Тихо себе едут. Никто не сигналит. Сирен не слышно. Звоню маме еще раз и слышу ее автоответчик. Я кричу в трубку:

– Провал грунта, мама! Я так и знала! Это было похоже на землетрясение. Мы гибнем! Папа наверняка мертв!

Зря я произнесла это вслух. Теперь это стало явью. Я набираю номер Юлии, и она отвечает после гудка:

– Юлия.

Она жива. Я вот-вот разрыдаюсь. Мой голос дрожит. Я шепчу:

– Только что случился провал. Ты слышала?

– Что?

– В шахте! Случился провал! Ты не почувствовала вибрацию?

– Нет.

– С тобой всё в порядке?

– Я с мамой в Юккасъярви. Она уже целую вечность ноет про ледяной отель, так что мы поехали туда.

– Я только что пришла домой. Здесь всё тряслось и гремело. Часть города ушла под землю!

В окно я вижу соседа Оке. Бросаюсь к входной двери, распахиваю ее и кричу:

– Оке! Ты слышал? Грунт провалился.

Оке останавливается и стягивает со лба старую шапку с названием спортклуба AIF. Оке потеет.

– Слышал. Уж просело так просело.

– Земля провалилась!

– Нет, нет. Не думаю. Просто просела, и всё.

Оке ударяет ногой по лестнице и достает метлу.

– Раньше не так грохотало. Похоже, всё-таки провал.

Оке перестает мести и пристально смотрит на меня. Указательным пальцем заталкивает под верхнюю губу катышек жевательного табака размером чуть ли не с хоккейную шайбу. Оке двигает губами, как лошадь, разминая табак.

– Да успокойся. Не было никакого провала. Уж здесь-то точно. Если и был, то только под землей, но не наверху.

– Да как вы не понимаете!

Я возвращаюсь в дом и слышу в телефоне голос Юлии – как же я забыла про нее!

– Алло! Ты тут?

– Чем ты занимаешься? – спрашивает Юлия.

– Люди гибнут, но всем всё равно.

– Послушай. В новостях по радио об этом ничего не говорили. Если бы случился провал, они бы сказали. Успокойся.

Быстрым шагом я иду к себе в комнату и проверяю, на месте ли аптечка первой помощи. Я прощаюсь с Юлией. Хорошо, что она в Юккасъярви. Один из дорогих мне людей спасен. Я включаю радио и телевизор. Захожу в интернет. Открываю сайт «Социал-демократов Скандинавии» и вижу сообщения: «Вы слышали? Похоже, в шахте случился обвал!», «Самая крупная за всё время усадка грунта. С книжной полки попадали вещи», «Что, черт побери, происходит? Город уходит под землю». Я не сумасшедшая.

Но никто не отвечает. Все только спрашивают. Сообщение об усадке грунта появилось на сайте пять минут назад. Ни слова о пострадавших ни в шахте, ни на поверхности. Об этом запретил писать руководитель по связям с общественностью компании LKAB. Я ложусь на кровать и укрываюсь зеленым пледом, который бабушка купила в Готланде на съезде политиков в парке Альмедален. Ни в чём нельзя быть уверенной. Вот бы не просыпаться каждую ночь в десять минут второго. Но шахта может унести наши жизни в любой момент. Мы погибнем. И случиться это может когда угодно.

12

За завтраком – тишина. Вчетвером мы сидим за столом и молчим. Слышно только, как я переворачиваю лист газеты и папа дохлебывает из тарелки остатки овсяной каши. Я наклоняюсь, и волосы падают мне на лицо. Я уже прочла всё, что только можно, о провалах грунта в интернете и всё, что нашла по этой теме в газете, – довольно сложную рубрику о самом крупном землетрясении за всю историю. Хотя в статье оно не называлось землетрясением: поверхность земли при сотрясении оставалась ровной. А я считаю, что землетрясения в Кируне происходят не по вине стихии. А по вине компании LKAB – общества с ограниченной ответственностью. Виновато богатое начальство шахты и акционеры. Те, кто в буквальном смысле готовы пройти по трупам, лишь бы иметь возможность поставлять железную руду всему миру.

Этот случай называют сейсмическим происшествием с магнитудой три. У LKAB собственная система измерения сейсмической активности. И у этого происшествия была самая большая магнитуда.

«В пласте горных пород накапливается напряжение, нарастание которого влечет за собой подземные толчки. Они продолжаются до тех пор, пока не произойдет усадка пласта. И когда ударная волна достигает поверхности земли, ощущается вибрация. Это называется землетрясением в шахте», – читаю я.

Они считают, что это нормально. Что никакой опасности нет. Мол, мы знаем, что делаем.

– Папа. Как ты перенес вчерашнее землетрясение?

Папа глядит на меня и вздыхает. Он ведь уже сказал, что был в дальнем забое, где землетрясение так сильно не ощущалось. Проходческий забой – так называются галереи, в которых производят взрывы, чтобы можно было добраться до руды.

– Здесь написано, что некоторые шахтеры так испугались, что решили подняться на поверхность.

– Я не испугался.

Мне кажется, папа врет.

– Почему ты не можешь работать не в шахте, а где-нибудь на земле? Например, на производстве?

На предприятиях по обработке руды изготовляют миллиарды крошечных гранул.

– Потому что мне нравится моя работа. Я не хочу делать крошечные шарики или работать на какойнибудь королевской обогатительной фабрике.

Папа хочет рассмешить меня словом «королевская». Не получится. Мама берет пакет молока и сыр. Так непривычно завтракать вместе. Мы с мамой и Молли часто завтракаем втроем, пока папа работает или спит после смены. Но сейчас у него недельный отпуск. Обычно в отпуск он отсыпается, но сегодня, похоже, мама подняла его с постели. Ощущается напряжение, но я не могу понять, в чём дело.

– А я не хочу, чтобы ты работал под землей!

Молли отрывает взгляд от своих комиксов и смотрит на папу.

– И я не хочу.

Папа закусывает губу и хмурится. Он встает и ударяет по крану, так что из него вылетает струя воды. Такого Молли раньше не видела.

– Don’t tell your sister everything[3], – произносит он по-английски и сверлит меня взглядом.

– А я и не рассказываю! – отвечаю я.

Когда Молли окончит девятый класс, она станет специалистом по английскому. Кое-что она уже понимает. Когда родители хотят что-то скрыть от наших ушей, то переходят на меянкиели. Мама то ли не может, то ли не хочет слишком долго говорить на нем, но понимает, когда папа говорит на диалекте, и шепчет в ответ. Думаю, Молли обидно, когда мы говорим поанглийски, а она не понимает.

– You make her scared[4], – говорит мама.

Я сглатываю комок в горле, но он, как мяч для игры в пинг-понг, выпрыгивает обратно. Тело будто ватное. Пальцы дрожат. Что со мной такое?

Я кладу на стол газету и встаю. Демонстративно ставлю чашку с чаем. Едва открыв рот, мама тут же закрывает его. Я поднимаюсь к себе в комнату, достаю мобильный телефон и смотрю видео, которое сняла сегодня ночью.

Я лежу под одеялом с фонариком на голове и серьезным шепотом рассказываю о том, что произошло. Я как шахтер. Как папа. Круги под глазами как у него – такие же темные. Потом в двадцать минут второго я замолкаю, и мне удается записать на мобильник отдаленный гул. Обыкновенный гул в шахте. Случай, который напугал меня до смерти, я описываю как ужаснейший. Раньше я никогда не падала. Нельзя сказать, что произошедшее со мной – нормально. Закончив запись, я выключаю налобный фонарь, свет гаснет, и я шепчу:

– Юлия, если выживешь ты, а не я, опубликуй все мои видео – они у тебя есть. Ты расскажешь о том, о чём рассказать ни у кого не хватало смелости. Насколько опасно, смертельно опасно жить в Кируне.

Я выключаю мобильный, чтобы никто не узнал, что я плачу. Я еще никогда не плакала столько, сколько вчера. Усадка грунта. Звучит совершенно безобидно. Как будто всё встает на свои места. Усаживается. Тот, кто придумал это слово, хочет, чтобы мы ему доверяли. Они считают, что это безопасно. Усадка. Ну конечно. Нет причин для беспокойства. Видео записано. Видео под номером восемнадцать.

13

Стина сгорает от нетерпения. Это видно. Она ходит кругами около меня и Юлии и пытается заглянуть ко мне в сочинение. Я наклоняю голову как можно ниже, чтобы за волосами не было видно, что я пишу. Я сижу, почти уткнувшись носом в листок. Чтобы можно было подумать, будто у меня проблемы со зрением и мне нужны очки. Альва сегодня утром даже спросила, почему у меня опухшие веки и красные глаза. Я соврала, что ходила в бассейн и у меня аллергия на хлорку.

Стина поднимается со стула, тот скрипит, и я поднимаю голову. Стина идет к учительскому столу. Я пишу медленно. Каждое слово отзывается во мне болью. Но я должна рассказать о вчерашнем дне. А когда я пытаюсь сформулировать свою мысль, тело как будто не слушается меня. Как будто пальцы колют тысячи иголок. Я точно заработаю себе ревматизм. У папиной тети он есть. Нужно не забыть спросить у нее, как он начинается. Наверняка с того, что пальцы как будто колют тысячи иголок.

– Сегодня тяжелый день.

Стина окидывает класс строгим взглядом.

– Но я же уже всё написал. Просто офигенно круто, что город переносят.

Ну естественно, это сказал Могге. Он сидит прямо у меня за спиной и вздыхает.

– Раскрой эту мысль, Морган. Нет такого чувства – «офигенно круто». Что ты на самом деле чувствуешь? Например, что ты почувствовал вчера, когда город тряхнуло из-за усадки грунта? О чём ты подумал в тот момент? Испугался?

– Прекратите!

– Я испугалась, – серьезно говорит Стина.

Я бросаю на нее беглый взгляд, чтобы посмотреть, правду ли она говорит.

– Кому-нибудь еще из вас было страшно? Что вы почувствовали?

Мы с Юлией переглядываемся. Такое ощущение, что у меня не открываются глаза – настолько они опухли.

Стина снова обходит класс, вытягивает руку и дотрагивается до моего плеча. Я не могу поднять на нее глаз, иначе разрыдаюсь. Кладу руку на сочинение и чувствую под ладонью жар.

Стина стоит у доски, держа в руке листок бумаги. Она бросает на меня быстрый взгляд, и я прячу глаза в сочинение. Пишу. Стираю. Снова пишу.

– Снова прошу вашего внимания, – говорит она и машет сочинениями. – Мы получили приглашение. От другого класса.

У меня перехватывает дыхание. Это же от класса Альбина!

– Нас пригласили на дебаты. На тему городских преобразований. Мы с Софией хотим, чтобы вы выбрали спикеров, которые представят мнения класса по поводу происходящего в Кируне. Одна сторона изложит свои аргументы за, а другая – против. Вы знаете – об этом уже немного рассказывала Вивека, – как говорить о политике и представлять свои убеждения на совете. Можно сказать, это будет ролевая игра, в которой каждый сможет поупражняться в искусстве дискуссии.

Слышала бы это бабушка. Что она стала вдохновительницей школьных дебатов. Я решила никогда не рассказывать ей об этом.

– Что думаете? Здорово, правда? Может, среди вас уже есть те, кто хотят выступить?

Бедняжка Стина. У нее столько идей.

– Я подумала про тебя, Майя. Твоя бабушка наверняка научила тебя некоторым ораторским приемам.

Я качаю головой. Стина разочарована.

– Если мы выскажемся, кто за, а кто против переноса города, то нас услышат.

– За-а-а-а-а-а! – ревет за спиной Могге.

– Против! – серьезно произносит Альва.

– Мне всё равно, – говорит Таня.

Я незаметно медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как она наклонилась над партой, чуть ли не положив на нее свою грудь, которая вот-вот вывалится из декольте. Она всех нас ненавидит. В глубине души. За наши ребячества. А переходить в другой класс она не хочет. Сегодня у нее накладные ресницы. Приклеены они криво.

Могге поворачивается и протягивает ей руку. Таня садится прямо и злобно смотрит на него. Не знаю, сочувствую я ей или ненавижу ее. У меня двоякое чувство. Мне бы хотелось быть похожей на Таню, но не во всём.

– Отвратительно, – шипит она на Могге.

Я пробую наклониться, как Таня. Закрыв глаза, Юлия разражается смехом. Я тут же сажусь ровно. Я не собиралась издеваться над Таней. Я только хотела убедиться, что могу так же, как она. Юлии я об этом не говорила.

– Ладно, – говорит Стина. – Я хочу, чтобы до дебатов мы продумали аргументы за и против. Сформулировали их. Четко и ясно. Они могут быть какими угодно, начиная с того, что мы не хотим, чтобы новое здание муниципалитета стояло рядом со школой, и заканчивая тем, что новое здание муниципалитета станет украшением города.

Последняя фраза прозвучала как ирония. Не считай я Стину лучшим в мире учителем, я бы сказала, что она передразнила бабушкину интонацию.

На перемене я решила не пытаться в третий раз произвести плохое впечатление на Альбина. Мы с Юлией, прячась за колоннами, как две дуры, крадемся по коридору в туалет. Там мы видим надпись: «Таня – милашка». А ниже: «Мне это прекрасно известно». Я снова задумалась, симпатична мне Таня или нет.

– Господи, как же ты вчера испугалась.

Юлия заплетает мне волосы перед зеркалом, и мы встречаемся с ней взглядом. Ее ненакрашенные и мои опухшие от слез глаза.

– Испугалась до смерти. Не понимаю, как ты не слышала.

– Но в Юккасъярви и правда не было слышно. Хотя папа мне рассказал, что были подземные толчки.

Какая хорошая Юлия. Она ничего не говорит о моих непослушных волосах, которые не лежат как надо. То тут, то там вылезает «петух». Юлия распускает косичку и начинает заплетать заново.

– Трясло так же сильно, как при землетрясении. Точно тебе говорю, мы провалимся в эту дыру.

Юлия закусывает губу. Она действительно очень хорошая. Не вздыхает огорченно из-за меня сегодня. Я так рада, что она унаследует все мои видео.

Ухватив ртом кончик моей косички, она неразборчиво произносит:

– Думаю, ты будешь в группе с теми, кто против.

– Ты шутишь?

– Нет. Тебе есть что сказать. Ты выступишь против Могге. Победить его будет легко.

Юлия смеется, а мне не смешно.

– А ты что думаешь? Ты никогда не говоришь, что на самом деле думаешь о переносе города.

Юлия садится на унитаз, а я злюсь. Ну серьезно, неужели она не знает, сколько в туалете бактерий, а уж тем более на унитазе? Я всегда открываю дверь туалета локтем и никогда не сажусь на сиденье.

– Я против, – отвечает Юлия, замолкает и напряженно ждет моей реакции. Не поднимая глаз, она бормочет: – Его зовут Рикард, и он живет в Лулео.

– Что?

Юлия хватается с двух сторон за ободок унитаза, как будто боится свалиться с толчка. И я понимаю: всё, что я могу, – это заставить ее вымыть руки, взять у школьной медсестры спирт и протереть их. Придется идти к ней через всё здание, ну да ладно.

– Мамин… Мамин, ну, этот, из интернета.

– А-а-а, он.

Юлия трет рукой под носом. Бактерии! Я уже готова накричать на нее.

– Мама хочет, чтобы мы переехали в Лулео. Чтобы спастись, как она считает. Ведь нам всё равно придется трогаться с места.

И тут я кричу на нее. Громко.

14

Мне нужно произвести на Альбина новое первое впечатление. Я готова, как солдат. Обо всем другом я забыла. О том, что Карола спятила и собирается вместе с Юлией в Лулео. О том, что я согласилась участвовать в дебатах. Сейчас есть только я и Альбин. Думаю, я выживу. Я пришла в библиотеку рано утром. Стоя перед зеркалом в полный рост, я с удовольствием констатирую, что мне идет убранная на сторону челка. Тушь на ресницах держится. Под новые джинсы я не стала надевать термобелье. Так я отморожу ноги, и дело дойдет до ампутации. Я уже продумала свое выступление по новой книге. Нужно было прочесть первые три главы, но я прочитала восемь. Знаю, что Альва тоже прочла больше, чем нужно. Только я и Альбин. Скоро. Но он пока об этом не знает. И сегодня увидит меня новыми глазами.

Я захожу в здание библиотеки и вижу на первом этаже Альву. Ее очки заляпаны жиром. Она в непромокаемых штанах. Я одолжила мамины черные сапоги: они прекрасно подходят к моим обтягивающим джинсам. Я сажусь в углу и жду. Дышу спокойно и ровно. По движениям рта Альвы я догадываюсь, что та что-то говорит. Я киваю и поддакиваю. Когда Альва сообщает мне, что прочитала десять глав, я чуть не давлюсь.

И тут заходит он. В куртке нараспашку, в джинсах вместо непромокаемых штанов. Альбин в шапке, и я не могу понять, как ему больше идет – в шапке или без. Я хочу в туалет: джинсы давят на мочевой пузырь.

– Привет! – здоровается Альбин.

– Привет, – произносим мы с Альвой почти одновременно. Мне хочется придушить ее. Мы пропели это почти хором. Дурацким хором, своими высокими сопрано. Альбин берет стул и садится напротив. Он снимает куртку и достает книгу. Я втягиваю носом его запах, как собака, взявшая в сентябре след лося. Мне нравятся его брови. Они густые, темные и прямые. Я могла бы протянуть руку и дотронуться до них. Альбин листает книгу и открывает ее на сотой странице, на седьмой главе.

Мы молчим, как и подобает молчать в библиотеке. Альва краснеет. Слышен только шелест страниц.

– Итак, все здесь. Вы пришли так тихо, что я не сразу вас заметила. – Ирма широко улыбается и усаживается за стол. – Как хорошо, что всего десять градусов мороза. Ощутимая разница! Весна уже близко.

– На этой неделе будет еще потепление, – говорит Альва.

– Да, я смотрела новостной выпуск «Нурьнютт». Как прошел вчерашний матч, Альбин?

Это я собиралась спросить! Я подготовила этот вопрос и репетировала дома перед зеркалом, как его задать. Команда Альбина вчера играла с командой из Бодена. Почти случайно я попала на их страницу в интернете и увидела анонс. Ну, примерно так всё было. Хотя дотошный историк тут же разобрался бы, что я слегка приврала.

– Хорошо. Счет три – один.

Альбин порозовел.

– Как здорово. Поздравляю! Папа, наверно, был рад!

Отец Альбина – тренер. В молодости он был известным хоккеистом. Он вывел команду Кируны на чемпионат Швеции. После этого его заприметил хоккейный клуб «Брюнес», и он два года играл в Евле. Прямо как Бёрье Сальминг, пока в семидесятых не переехал в Канаду. Это я тоже прочитала в интернете. Отец Альбина не поехал в Канаду. Он теперь тренирует команду своего сына. Интересно, понравится ли мне эта Канада, когда Альбин станет профессионалом?

– Знаете, мой брат играл в одной команде с отцом Альбина, когда ему было столько, как вам сейчас. Я слышала, что ты играешь в хоккей не хуже отца, Альбин.

Альбин пожал плечами.

– Ты уже читал книгу о Бёрье Сальминге?

Я слышу свой голос. Он звучит спокойно и уверенно. Можно сказать, решительно. «Решительный голос» – звучит красиво. Это словосочетание встретилось мне в одном рассказе в бабушкином журнале «Хемметс джорнал».

Альбин поднимает глаза и смотрит прямо на меня.

– Да. Это одна из моих любимых книг. Как и книга о Златане Ибрагимовиче.

– Она хорошая, книга о Сальминге, – говорю я.

Дома на книжной полке у нас в основном всякая ерунда, но я помню, что среди пожелтевших книг карманного формата я видела книгу о Сальминге. Действительно, это была она. Папе подарили ее на Рождество. Он, естественно, ее не читал, но полистал иллюстрации. Я унесла ее в свою комнату как трофей в тот самый вечер, когда горные удары сотрясли мою жизнь. Я прочла книгу за три ночи. Проснувшись в десять минут второго, я больше не могла уснуть. Читала ее и поражалась, насколько точно всё описано.

– Он настоящая легенда. Он лучший, – произнес Альбин.

– Он гордость Кируны. И к тому же любит читать. Он прочел много книг, – отмечает Ирма.

– Знаю! Он начал читать, когда переехал в Канаду. Пока его товарищи по команде во время поездок играли в карты, он читал книги, – живо произносит Альбин. Не удивительно, что он здесь. Он хочет быть как Бёрье.

Альбин снова глядит на меня.

– Так ты читала ее? Прочти еще книгу о Златане Ибрагимовиче.

– Прочту.

– Не обязательно интересоваться спортом, чтобы прочесть эти книги. Судьба человека – вот что увлекательно в них для читателя, – говорит Ирма.

Надеюсь, она права, потому что книга об Ибрагимовиче очень толстая.

– Она есть в библиотеке? – спрашиваю я.

Ирма встает из-за стола и идет к компьютеру. Ее пальцы прыгают по клавишам.

– К сожалению, нет. Ее уже взяли, и два человека стоят в очереди на нее.

Я киваю. Может, зайду в книжный, пока он открыт. За две недели мне нужно прочитать две книги. В книжном клубе теперь приходится читать вдвое больше.

Вторая встреча с Альбином здесь как сон, от начала до конца. Я произношу то, что планировала сказать. Ирма хвалит меня. Альбин украдкой посмотрел на меня, когда я отметила, насколько важно, что фокус повествования в книге направлен на главного героя. Он говорит очень умные вещи. Алис, Сиримат и Пиа, которые обычно молчат, сегодня не пришли на встречу. Альва держит слово и анализирует текст, который другие проанализировать не могут, поскольку еще не дошли до десятой главы.

Мы собираемся, и я тороплюсь, чтобы не упустить возможность пойти вместе с Альбином. Мы спускаемся по лестнице на расстоянии друг от друга. Альбин надевает шапку. Я тоже. Вдыхаю холодный воздух. Мороз покалывает ноги.

– Я собираюсь в книжный. Хочу поискать книгу об Ибрагимовиче, – говорю я.

Альбин кивает.

– Надеюсь, тебе она понравится.

Некоторое время мы пребываем в нерешительности. Потом я делаю шаг, и вот мы идем по улице Форенингсгатан рядом друг с другом. Я осторожно шагаю по снегу, стараясь не поскользнуться. Альбин с недоверием смотрит на мои сапоги, как будто с ними что-то не так. Пальцы ног свело от холода.

– Я зайду в «Интерспорт», посмотрю клюшки.

– Здорово, что вы выиграли матч.

Альбин пожимает плечами, и на его лице появляется полуулыбка. Какие же у него красивые зубы!

– Это ты забил в ворота?

– Нет.

Некоторое время он молчит, а потом произносит:

– Забили через голевой пас.

Я слышала, как папа, сидя перед телевизором, говорил о том, насколько важна голевая передача, но сама я не знаю, что это такое.

Мы проходим магазины «Ландстрёмс», «Дрессман», «Систембулагет» и наконец оказываемся перед «Интерспортом». Альбин вздыхает.

– Тебе нужно что-нибудь купить? Я как-то видел тебя у «Ломбии».

Я чувствую слабость в коленях. Ноги как ватные. Он. Он. Меня. Видел.

– Моя подруга Юлия занималась фигурным катанием, и я ходила с ней. Но она уже бросила.

Альбин кивает и поднимается по лестнице в «Интерспорт».

– До встречи, – говорит он. И я лишь киваю ему в ответ.

15

На столике в коридоре лежат брошюры университета Умео и высшей школы в Лулео. Это может значить только одно: сюда наведывается бабушка.

– …Я не говорю, что это помощь, но вы узнаете куда больше.

Бабушкин голос звучит напряженно. Он как натянутая струна. Я молчу и пытаюсь пошевелить пальцами ног, чтобы согреть их: они совсем закоченели от холода.

– Вы думаете, я оставлю своих дочерей? – произносит мама твердым, но усталым голосом. Тут нечего обсуждать. Каждый год, когда приближается последний день приема заявлений на поступление в университет, приходит бабушка с брошюрами. В этом году она пришла раньше обычного.

– Это же дистанционное обучение. Живешь где угодно и учишься, – поясняет бабушка.

– Но меня вполне устраивает моя работа в «Коопе». Неужели у вас нет забот поважнее? Например, наша совершенно не работающая система здравоохранения, закрытие большинства школ.

Я заглядываю на кухню и вижу маму. Она молчит.

– Я просто хочу сказать, что немного амбиций не повредит.

Бабуля не унимается. Я называю это «профессиональная деформация». За бабушкой всегда должно быть последнее слово. Когда они с Молли во что-то играют, бабушка никогда не дает ей выиграть. Я понимаю, что я это переживу, но процесс восстановления будет мучительным.

– Ты не забыла купить белую пряжу? – спрашивает мама.

– У меня не хватило денег. Вместо пряжи я купила книгу. Прости, но она была мне действительно нужна. Для книжного клуба.

Бабуля срывается с места, как беркут.

– По крайней мере, в этой семье есть хотя бы один человек с амбициями, который хорошо понимает пользу чтения.

– Я читаю! – парирует мама.

– То есть не только еженедельные журналы? Не думаю.

Мама идет к посудомоечной машине и резкими отрывистыми движениями начинает доставать оттуда посуду. Я ей сочувствую. Интересно, и в самом деле – хотела ли она когда-нибудь учиться?

– Знаешь, у нас в школе будут дебаты по поводу переноса Кируны. Будем обсуждать, кто за, а кто против. Я против. Категорически против.

Я замечаю, как мама тихонько улыбается. Бабушка прицокивает языком.

– Ага… Так, значит, ты в меньшинстве. Большинство детей твоего возраста позитивно воспринимают изменения и понимают их пользу.

– Ну а я не как все. Я хочу жить здесь.

Глубоко вздохнув, я продолжаю:

– Не понимаю, почему ты не смогла спасти весь квартал Блэкхорн. Почему поддержала снос домов?

– Как зовут вашу учительницу, Стина? Я поговорю с директором школы. Учителя не должны навязывать ученикам свое мнение, – ворчит бабушка.

– Она и не навязывает! У меня есть собственная точка зрения. Я хочу жить в своем доме.

– Да, оставайся здесь, и в итоге окажешься под землей, – шутит бабушка. Такие шутки в ее духе. На самом деле бабуля не злая. Но почему-то всё равно в грудной клетке у меня что-то щемит. И покалывает в пальцах. – Но боже мой, детка, ты же всё равно уедешь из своего дома через несколько лет. Ты же собираешься и дальше читать? Что-то делать со своей жизнью. Как идет испанский?

Мама за бабушкиной спиной качает головой.

– Я собираюсь начать читать на меянкиели.

– Что? Это же какой-то ненастоящий язык.

Слышал бы это папа сейчас. Раньше он уже слышал. И закрыл эту тему.

Тут вступает мама.

– Но у Майи и в самом деле предки по линии отца и матери говорили на меянкиели.

– Я тут ни при чём.

– О господи, да и ваши предки, хотите вы того или нет.

Бабушка смеется.

– Они говорили на правильном финском.

Я выхожу в коридор, беру брошюры, надеваю мамины башмаки, открываю дверь и скольжу в них по улице к мусорному контейнеру. Из кухни доносится бабушкин громкий голос:

– У тебя с головой всё в порядке?

– Никто не собирается переезжать в Лулео. Никто.

В глазах у меня стоят слезы, а бабушка всё неправильно понимает. Она думает, что я расстроилась из-за мамы. Но я расстроилась из-за Юлии. Я ведь даже не позвонила ей и не рассказала об Альбине и книжном клубе. Всю дорогу из книжного я шла, прижимая к груди книгу о Златане Ибрагимовиче, и думала: кому бы я позвонила, как не Юлии, если бы ее не было. Нет ответа. Кроме нее, у меня никого нет.

16

Под глазами у меня появляются темные круги. Не такого темного дымного цвета, как у Тани, когда она накрасила глаза с сине-фиолетовым контуром, переборщив с тенями для век. Я роюсь в маминой косметичке, достаю дорогущий маскировочный крем и накладываю его под глазами. Размазываю и поражаюсь результату. Не видела ничего лучше. Теперь мои глаза выглядят еще более покрасневшими.

Я почти закончила книгу о Златане Ибрагимовиче, и одному богу только известно, сколько я узнала о Лиге чемпионов, чего не знала раньше. Теперь я всё знаю о миллионерах, агентах и значимых матчах. Папа будет потрясен, когда перед спортивными новостями я прокомментирую приобретение «Барселоной» нового игрока. И что именно произошло между Месси и Златаном.

Должна признаться, что мои ночи становятся всё скучнее. Я ложусь спать около десяти. Когда слышу, как мама с папой выключают телевизор и гасят в коридоре свет, я достаю книгу о Златане Ибрагимовиче и читаю. Я так устаю, что читаю сидя, чтобы не уснуть. После часа ночи моя тревога растет, и я начинаю путать «Ювентус» и «Интер». Тогда я проверяю сумку под кроватью, заползаю под одеяло и жду. Когда грохот стихает, я делаю животом глубокий вдох. Понимаю, что вредно так мало спать. Я сплю на уроках Стины. Она не сердится, но окидывает меня таким неприятным взглядом!

Мы с Юлией делаем вид, будто ничего не произошло. Как будто нет никакого Рикарда в Лулео, который работает в компании SSAB и мечтает, чтобы Карола к нему переехала. Я боюсь спрашивать Юлию. Мне хочется, чтобы всё это закончилось. Чтобы Карола поняла, что в «Ферруме» есть парни не хуже. Неужели Юлия заговорит на диалекте Лулео? Нет ничего ужаснее этого диалекта.

Черт бы побрал LKAB. Черт бы побрал коммуну. Черт бы побрал всех, кто не понимает, что произойдет, когда город станет другим. Люди уедут. И не за три километра, а на тридцать пять миль или куда подальше.

На цыпочках крадусь из ванной в кухню. Мама уже сидит там с чашкой кофе. Улыбаясь, она говорит: «Доброе утро!» Молли спит, а папа ушел на работу. Всё как обычно. За окном идет снег. Сегодня теплее, чем обещал прогноз.

Я делаю бутерброд, а мама читает газету.

– Сегодня у нас дебаты.

– Не волнуйся.

Я усаживаюсь напротив мамы. У нее тоже круги под глазами.

– У меня маловато аргументов. В основном то, что я хочу остаться жить здесь.

– Думаю, ты отлично справилась с бабушкой и своим одноклассникам тоже дашь сто очков вперед.

– Ты не расстроена?

Мама пожимает плечами.

– Расстроена? Чем?

– Предстоящим переездом.

Первые десять лет маминой жизни прошли в доме на улице Бромсгатан, в квартале Улльспран, который находится в паре сотен метров от нашего дома. Этот квартал первым пойдет под снос. Из нашего окна видно трехэтажный кирпичный дом. Мама жила во втором владении, на последнем этаже в доме 2A с видом на шахту до тех пор, пока ее семья не переехала в отдельный дом в Ломписе.

Мама рассказывала, что все дети с улицы Бромсгатан были похожи: их отцы работали в шахте, а матери были домохозяйками. Но бабушка не захотела быть как все, пошла в политику, и из трехкомнатной квартиры на Бромсгатан семья переехала.

– Вот мы и поднялись! – обычно шутил дедушка. Он ушел из шахты и стал работать в фирме VVS.

– Так странно, что улицы Бромсгатан больше не будет. И так жалко наш дом. Но что тут можно сделать?

Наверно, бабушка права насчет мамы.

– Мы можем протестовать. Можем отказаться.

Мама наклоняет голову набок, как будто разговаривает с Молли.

– Ничего не выйдет, старушка. Придется переезжать.

– Если мы до тех пор еще будем живы.

Мама моргает и моргает.

– Да, учитывая риск, лучше всего переехать. Всё-таки. Или нет?

Меня немного отпускает. В этот раз она не разозлилась.

– Поделишься своим обоснованием? Ну и выдумщица ваша Стина!

Я делаю несколько глотков чая, он обжигает горло, и я морщусь. Интересно, можно не прийти на дебаты, если обжег горло? Делаю еще один большой глоток. Я себе сочувствую. Мне не хочется на дебаты. Я даже маме не могу представить собственные тезисы без стеснения.

– Похоже, у меня температура.

Мама тянется через стол, чтобы потрогать мой лоб. Ее рука – самый надежный градусник, ни разу не соврал. Мама смеется и качает головой.

– Сегодня вечером мы едем смотреть новую квартиру. Поедешь с нами? – спрашивает она.

Внезапно мне становится плохо. Меня бросает то в жар, то в холод, а потом вдруг всё проходит.

– Это обязательно?

– Тебе понравится. Обещаю.

– Я съезжу туда с Юлией. Сама.

Мама кивает. Вид у нее теперь не столь разочарованный. Она идет будить Молли. А я думаю: «Интересно, испытывал ли когда-нибудь премьер-министр то же, что и я сейчас? Чувство стыда из-за недостатка аргументов. Боль в животе». На улице гаснут фонари. Наступает рассвет. Нет пути назад. Господин премьер-министр и Майя-Пиранья. Сегодня мы выступим с речью перед народом. И Альбином.

17

Мы с Альвой садимся напротив Сафии и Оливера из параллельного класса. Волосы у Альвы собраны в тугой хвост, стекла очков блестят. Она судорожно сжимает в руке листы бумаги с перечнем тезисов. Мы все решили, что она будет выступать первой. В группе «За перенос Кируны» два мальчика из нашего класса – Оскар и Линус, и две девочки – Силла и Ангелина – из другого класса. Мальчишки дают пять друг другу, разваливаются на стульях и всем только мешают. Силла грызет ногти. «Ну, всё как всегда», – немного огорчаюсь я. И тут решаю не волноваться, по крайней мере, не показывать своего волнения. И всё идет хорошо до тех пор, пока в дверях не появляется Альбин. Он приходит самым последним. Тихо закрывает за собой дверь и садится на стул на галерке. За другими мне его не видно. Мы усаживаемся плотнее друг к другу, ведь нас в классе сорок четыре человека. В комнате душно. Стина приоткрывает окно, и по спине сквозит холодный зимний воздух.

Мне не видно Стину, но я знаю, что она здесь. Стина проходит мимо нас и улыбается. Когда я собираюсь улыбнуться ей в ответ, по моим губам пробегает нервная усмешка.

– Итак. Начнем. Наши первые дебаты о революционных преобразованиях. От каждой группы выступят представители. Они изложат свои тезисы. Будем придерживаться позиции разума: во время обсуждения не ругаться и не повышать голос.

Оскар громко вздыхает, и Стина делает ему предупредительный жест. Альва начинает выступление и шуршит влажными от вспотевших рук листами. Я показываю ей на один из ее тезисов. Альва поправляет очки и произносит:

– Да, и мы против переноса Кируны.

– Но как можно быть против переноса Кируны, если выбора нет? – перебивает Оскар.

Стина сопит.

– Оскар! Не спеши! Ты знаешь, каков порядок. Сначала нужно выслушать тезисы и только потом начинать обсуждение.

Альва опять шуршит листами и произносит:

– Мы против переноса Кируны по нескольким причинам. Понятно, что большинство зданий переносят из-за близости к шахте.

Мне нравится, что Альва импровизирует.

– Но мы задаемся вопросом, к чему приведет перенос Кируны. В городе острый дефицит жилья. Новых многоквартирных домов строится мало, и поэтому молодежи сложно покидать свое родное жилище. Мы категорически против сноса всех старых домов в Блэкхорне, отеля «Булаг» и здания муниципалитета. Мы считаем совершенно неправильным, что полгорода должно исчезнуть. Это никакой не перенос. Город растет. Необходимо большее число рабочих мест, чтобы Кируна и впредь оставалась такой же, как и сейчас.

В классе раздаются свист и аплодисменты. Я пытаюсь сосчитать, сколько человек нас поддерживают.

Оскар встает, скрестив руки на груди. Его светлые волосы уложены воском в идеальную прическу.

– Мы, поддерживающие перенос Кируны, считаем, что это лучшее, что может случиться. LKAB вкладывает в город миллиарды, и у нас появляется много новых рабочих мест. Наш новый город будет привлекательным. В нем появятся магазины снегоходов.

Оскар делает паузу, улыбается и хлопает по ладони Линуса.

– Мы считаем, что Кируна станет еще богаче, если в шахте будут добывать еще больше руды.

В шахте. Я слышу папины интонации. Он так же произносит: «В шахте». Но на правильном диалекте. А Оскар произносит это слово размеренно и потому коверкает диалект.

Оскар закончил свое выступление. Он кланяется, и класс свистит и аплодирует – все, кроме Альвы. Но похоже, всё это только для вида.

– Хорошо. После того как вы представили свои доводы, дебаты переходят в форму свободной дискуссии. Оскар и Линус, если вы хотите оставаться на своих местах, сосредоточьтесь, пожалуйста, и отнеситесь серьезно к обсуждению. Я не шучу, – говорит Стина.

Дебаты объявляются открытыми. Оскар излагает свои доводы, Силла рассказывает о магазине одежды на главной площади новой Кируны, и тут вступаю я.

– Мне кажется, мы уходим от темы. От главного вопроса: почему LKAB и государство зарабатывают на нас миллиарды, а у нас в городе по-прежнему дефицит жилья. И почему они не выплачивают компенсации за перенос Блэкхорна? Едва ли сейчас так важны магазины одежды.

Сидящая у окна Юлия робко поднимает вверх большой палец. Обожаю мою блондинку!

– Ну и что, – парирует Силла. – Если у нас не будет магазинов одежды, нам придется ездить за одеждой в Лулео.

– Неужели мы всерьез будем обсуждать одежду, когда людям негде жить? – возражаю я.

Тут вступает Линус:

– Да в городе дофига народу. Перед кинотеатром – большая парковка. А так наш город станет современным, – Линус делает паузу. – И в нем будут магазины снегоходов, – улыбается он.

– Некоторые здания и церковь всего-навсего перенесут, – говорит Силла.

– Мы рады, – говорит Альва. – Но этого недостаточно.

Я вот-вот разрыдаюсь. Как может церковь стоять где-то еще? Помню, как там крестили Молли, и я стояла словно зачарованная у алтаря и только осматривала всё вокруг. Статуи, витражные окошки, орган, деревянные скамьи и алтарь – огромный и красочный, с лучами солнца, пробивающимися сквозь тучу.

– Но ведь перенос Блэкхорна и в самом деле стоит несколько миллионов. Тогда уж лучше построить новые многоквартирные дома, – говорит Силла.

– LKAB – отстойнейшее предприятие. И этот его директор, который всегда выступает по телевизору и рассказывает о том, как развивается Кируна. Почему бы не сказать о нем? Он-то живет в зашибись каком доме, который сносить не будут. И зарабатывает он всё больше, поскольку шахта растет. Но он совершенно не думает, что мы при этом чувствуем!

В классе наступила гробовая тишина. Я не ожидала, что повышу голос. Прокашлявшись, Стина сказала:

– Майя, следи за языком!

– Следи за языком, Майя. За языком. Не забывай следить! – передразнивает Стину Оскар, и все гогочут.

– Но Майя права. LKAB вынуждает нас переехать, но не хочет за это платить, – говорит Альва.

– Да ладно! Они уже оплатили перенос зданий! И перечисляют коммуне по несколько миллиардов, чтобы построить современный город. Они платят столько, сколько нужно, – говорит Линус.

– Если это так, то почему не хватает жилья? – Я беру свой листок с записями и зачитываю: – За двадцать лет исчезнут три тысячи квартир, двести частных владений, четыреста отелей и двести тысяч квадратных метров общественных помещений и зданий. Обо всём этом известно политикам и LKAB, но что они решают, чтобы изменить ситуацию? Сейчас! Почему мой дом нужно сносить? От этого выигрывает только руководство LKAB.

– И мой дядя. Он продал свой дом почти за два миллиона, – говорит Оскар с улыбкой.

– И куда же он переезжает? – спрашиваю я.

– В Пите.

– Вот именно. Люди уезжают из города. Кируна превращается в город-призрак. Или в город, куда люди ездят только на работу, а живут в другом месте, – говорю я.

– На самом деле за это несет ответственность не только LKAB. Коммуна тоже плохо обеспечивает этот вопрос. Сначала они целую вечность обсуждали, где будет находиться новая Кируна. Потом решились просить у LKAB денег, – говорит Альва.

– Кируна не должна располагаться на старой мусорной свалке. Кируна должна находиться у склона холма, чтобы была видна гора. Из низины Туоллы не видно Кебнекайсе.

Сафия впервые за всё время открыла рот. От волнения у нее на шее выступили красные пятна.

Я с ней согласна. Новая Кируна проигрывает старой в панорамных видах. Если находиться в центре города и смотреть на гору Кебнекайсе, из низины мало что увидишь.

– Но ведь с горы такой ветродуй! – говорит Силла.

– А когда в Кируне не было ветродуя? Тут всегда ветра, – замечает Линус.

Дискуссия постепенно затухает, когда все вдруг начинают сходиться во мнениях.

Стина пытается оживить обсуждение.

– Так, хорошо. Вы всё понимаете. Но можно воспринимать ситуацию иначе. После того как приведены доводы, можно поменять угол зрения.

– Ни за что не буду этого делать. Мы выступали против LKAB. Мы хотели потребовать от руководства LKAB, чтобы оно рассказало, сколько именно оно заработает на сносе моего дома.

Я говорю это, и мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Юлия поднимает вверх большие пальцы обеих рук.

– Глупости. Все в LKAB хорошо зарабатывают. Мой братец даже купил новую машину и снегоход. Как только я закончу школу, тоже устроюсь работать в LKAB, – сообщает Оскар.

– Вот именно. Они платят нам за молчание. Чтобы все жители работали в LKAB. Все хотят заработать, но так мы продаем душу. Душу Кируны.

Эту фразу я отрепетировала. Она мне попалась в одной книге, которую я читала. Юкико бы точно вспомнила ее название. Мне все свистят и аплодируют. Я пытаюсь найти глазами Альбина, но его не видно. Надеюсь, он тоже аплодирует. Он вполне мог бы встать и тоже поаплодировать. Аплодисменты стоя.

– Кируна погибнет без LKAB. Ты считаешь, что шахту нужно закрыть? Тогда все жители переедут. Гарантирую, – говорит Силла.

– Я не говорю, что нужно закрыть шахту.

– Ну, тогда выбора нет – только снести некоторые дома. Чтобы шахта продолжала работать и твой отец получал зарплату, – говорит Линус.

Кровь приливает к лицу.

– Вот именно. Ведь там работает твой отец. Может, ты хочешь, чтобы он стал безработным? Ведь тогда ты сможешь поселиться в своем замечательном Блэкхорне, – язвит Оскар.

Линус и Оскар хлопают друг друга по ладоням, и Стина делает предупредительный жест, поднимая указательный палец.

Я тщетно ищу поддержки Юлии: она как будто приросла к стулу.

– Я…

– Вот мы тебя и подловили, – восклицает Оскар.

– А вот и нет!

Во рту пересохло. Не могу подобрать нужных слов. Все аргументы, которые я заранее готовила, как будто улетучились.

– Ты плохо слушал! Майя не сказала, что хочет, чтобы шахту закрыли, – говорит Сафия.

– Мы выиграли! – произносит Оскар.

– Ничего вы не выиграли! Это же не соревнование! Да и наши доводы были более вескими! – говорит Альва.

От недостатка кислорода у меня кружится голова и бросает в холодный пот. Стина цыкает на нас, чтобы мы перестали шуметь.

– Всё, успокойтесь. Вы очень хорошо поработали, обе команды. Хорошо сформулировали аргументы. Независимо от того, что мы думаем об изменениях в Кируне, нам есть о чём подумать.

Снова раздаются аплодисменты. Все встают и выходят из класса. Я пытаюсь найти глазами Альбина, но он уже ушел. И тут я натыкаюсь на Юлию.

– Я выглядела совсем жалко?

– Ты была лучше всех!

– Но я не смогла парировать последний аргумент.

Юлия смеется и говорит, что даже политики не могут ответить на все вопросы.

– Уж твоя бабушка точно.

Хотя тут Юлия ошибается. У бабули всегда есть что ответить. И даже немного больше.

18

Снег скрипит под снегокатом. Изо рта вылетает пар, как сигаретный дымок. Когда мы были помладше и поглупее, то играли, будто курим. Стояли в сугробе, сняв варежки, зажимали между указательным и средним пальцами палочку, подносили ко рту и дули. И в холодный воздух изо рта вылетало облачко пара.

Юлия сидит на снегокате, а я, стоя на полозьях, отталкиваюсь левой ногой. Мы едем посередине дороги, потому что там плотный снежный наст и снегокат хорошо скользит. Увидела бы нас Карола, с ней бы случился инфаркт. У Юлии на рукаве всего один светоотражатель, а мы едем по дороге. Мы чувствуем себя по-идиотски из-за того, что взяли с собой снегокат. Но уже ничего не поделаешь. Мы уже почти доехали до района Егерь. Он находится далеко, на другом конце города. Этот район никогда не станет моим. Мама, папа и Молли несколько часов назад вернулись домой. Молли прижалась к моей щеке и серьезно посмотрела мне в глаза.

– Это лучший в мире дом. У меня теперь будет своя комната. Обещай, что переедешь туда.

Я вытягиваю губы в трубочку и чмокаю Молли в нос, пытаясь рассмешить.

Мне неохота заходить в дом. Сначала хочется присмотреться к нему с порога, понять, правильный ли мы сделали выбор.

– Какая же ты тяжелая, – говорю я, запыхавшись, когда мы взбираемся на вершину холма.

Юлия смеется и слезает со снегоката. Мы спускаемся стоя, вместе – так быстрее. От резкого холодного ветра горят щеки и на глазах выступают слезы.

Вот мы и приехали. Стоим перед темно-серым двухэтажным домом с балконами и открытыми террасами. В одном из соседних с нашей будущей квартирой окон горит свет. А в самой квартире темно. В ней никто не живет. Мы заглядываем в кухонное окно.

– Помнишь, как у тебя застрял язык в старой сушилке для белья в саду? – спрашивает Юлия, и у меня вдруг начинает болеть язык.

– Знаешь, я не могу об этом говорить.

Юлия смеется. Кухня свежевыбелена. Так нам, во всяком случае, кажется – сложно разглядеть. В ней нет ничего оригинального. Ни скрипучего пола, ни высокого потолка, ни простенков.

Мы переходим к следующему окну, чтобы заглянуть в другую комнату, и по колено проваливаемся в снег.

– Похоже, это твоя будущая спальня, – говорит Юлия.

Щеки у нее раскраснелись. Волосы торчат из-под шапки. Юлия расчищает подоконник от снега.

– А какой будет твоя спальня? – спрашиваю я.

Тут я не могу себя контролировать, и слова срываются у меня с языка.

Юлия больше не смеется. Как будто у нее внутри выключили свет. Включили и выключили.

– Не знаю.

– В новом доме в Лулео?

– Он и мама хотят туда переехать.

– А ты?

Юлия смотрит на меня сердито.

– А ты как думаешь? Я этого не хочу. Но маму не переубедить. У нее одна любовь на уме.

– Но вы не можете переехать.

Юлия возвращается к снегокату, садится на него, откидывается назад и смотрит на небо. Вчера было видно северное сияние – небесный танец зеленых сполохов. А сегодня слишком облачно и ничего не видно. Но мне кажется, я слышу, как северное сияние искрится в небе.

– У Рикарда есть свой дом. Мама там была, и он ей очень понравился.

Такое ощущение, что Юлия беседует с небом, а я – просто случайный слушатель.

– Она меня не слушает.

– А ты не соглашайся на переезд. Я этого не переживу. Правда. Я не смогу без тебя.

Мой голос дрожит. Юлия закрывает глаза. Мимо проезжает машина. На мгновение снег освещается фарами, и снова становится темно.

– Папа говорит, что она спятила. Но ему-то что волноваться. У него своя семья. Уверена, что мама понимает, насколько трудно мне будет переехать.

– Ну перестань. Оставайся жить с отцом!

Юлия открывает глаза.

– Они собираются купить дом в Ломписе, побольше.

– Да ладно!

– Я не брошу маму.

– Но ты ведь говоришь, что…

– Она так поступает, лишь бы досадить папе. У него своя семья. А мы больше не его семья.

У Юлии так хорошо получается передразнивать голос Каролы, что я живо представляю ее.

– Мама считает, это даже хорошо, что так недалеко переезжать. А покупать новую квартиру, по ее мнению, для нас дороговато.

– Так я тебе говорю о том же. Никто не может снимать жилье по таким высоким ценам.

– Мы можем, – говорит Юлия.

Мы замолкаем. Юлия снова моргает.

– Знаешь, я тоже совсем не хочу переезжать. Ни в другой район, ни в другой город, – успокаиваю ее я. – Хочу, чтобы всё осталось как есть. Чтобы мы по-прежнему жили рядом.

– Пора ехать. Мне нужно домой.

Юлия встает и разворачивает снегокат.

– Садись.

Я отряхиваю снег с джинсов. На коленях остаются темные пятна. Юлия управляет снегокатом. Мы едем к улице Егерьгатан, и меня качает вперед-назад. И тут вдруг до меня доходит, почему она едет домой другой дорогой. Мне даже в голову не пришло, что на той улице жила ее бабушка. У Юлии не так много родственников, как у меня. Только бабушка, мать Каролы.

– Мама больше не хочет жить одна, – решительно заявляет Юлия.

У меня чуть не вырывается, что ведь на самом деле у Каролы есть Юлия, но я успеваю смолчать.

– Она просто боится, что ее бросят. Как всегда.

19

Наступил март. Можно сказать, что жители Кируны снова увидели свет. Насвистывая, папа ходит по комнате и просматривает объявления в газете. Солнце до боли слепит глаза. С крыши капает. Каждые выходные проходит Торнедальское ралли. С наступлением весны все в Кируне выбираются из своих домов на свежий воздух. Коттедж в Торнедалене уже ждет гостей. А ралли – машины несутся, и только свобода и природа вокруг. Снегоходы ждут. Наш уже стоит наготове. Папа собирается продать его и купить новый. И так каждый год. У мамы на работе в «Коопе» не продохнуть. Стоянка перед магазином заполняется снегоходами, и в кассу тянутся длиннющие очереди.

Семейство собирается за город, и я выпрашиваю разрешение остаться одной дома, но родители не соглашаются. Весна так быстро вступает в свои права. Вскоре мы забываем, насколько одинокими чувствовали себя в январе и феврале, а когда приходит март – как будто и не было тридцати пяти градусов мороза и бесконечного снегопада. Скоро наступят долгие светлые дни, а в конце мая настанет полярный день. Я собираюсь на третью встречу книжного клуба. Альбин теперь каждый раз здоровается со мной в школе, и каждый раз я чуть не падаю в обморок. Я дочитала книгу про Златана Ибрагимовича и теперь могу рассуждать о футболе. В книге для обсуждения на встрече книжного клуба я прочла шесть глав и не удивлюсь, если Альва прочтет двадцать шесть.

После дебатов прошла неделя. Если Альбин захочет, я готова обсудить политику в отношении шахты. Стина похвалила меня и Альву, и теперь Альва собирается купить линзы. Почуяла, куда дует ветер. Да, знаю, звучит глупо, но обычно так бабушка говорит, и, думаю, это как раз про Альву. Теперь она даже стала увереннее в себе. Я хочу, чтобы дебаты помогли нам победить еще и страх смерти. Но они не помогли.

Вприпрыжку я поднимаюсь по библиотечной лестнице и тут вижу его. Улыбаясь, говорю ему:

– Привет!

Он поднимает взгляд, потом смотрит в книгу и, тоже улыбаясь, говорит «привет». Мои губы расплываются в широкой улыбке. Я снимаю весеннюю куртку – мама считает, что она слишком жаркая, – опускаю горловину свитера и сажусь напротив.

– Я прочитала книгу про Златана Ибрагимовича. Ты был прав. Книга очень хорошая. Как ты и говорил.

У меня потеют подмышки. Мое тело совсем меня не слушается, но мозг не сдается. Особенно тот отдел, что отвечает за речь.

– Мне особенно понравился фрагмент, где он покупает домик в Мальмё. Так здорово! Взять вот так и выложить свои миллионы. Ты только представь себе, если бы то же самое сделала LKAB, хорошенько раскошелившись.

Прекрасное начало для школьных дебатов. Как раз эту фразу я заранее подготовила. Альбин снова поднимает на меня взгляд и пристально смотрит. Я не смею засмеяться. Да мне и не смешно.

– Знаешь, директор LKAB, который, как ты считаешь, так богат, – мой дедушка.

Я только хлопаю глазами.

– Что?

– Да, разве это не твои слова? Что руководство LKAB богатеет, живет в роскошном доме и не собирается оттуда переезжать, не обращая при этом внимания на нужды жителей Кируны.

– Я не знала…

– Мой дед родился и вырос в Кируне, как и мой прадед. Они оба были шахтерами. И ни один из них никогда и не думал наживаться на том, чтобы нанести Кируне ущерб. Как раз наоборот!

– Я не имела в виду ничего плохого. Это были обыкновенные дебаты.

– LKAB значит всё для этого города. И мой дед всегда стоял горой за Кируну.

– Так ему теперь придется переезжать?

Меня не унять.

Альбин усмехается, встает и, хлопнув дверью, идет в туалет. Мой мозг буксует. В голову ничего не лезет из того, что могло бы спасти ситуацию. Тут я вижу перед собой Юлию. Она закатывает глаза и говорит, что мне нужно извиниться.

В этот момент к столу подходят Альва и Алис, а Пиа и Сиримат поднимаются по лестнице. Альва моргает, как белка, и шепотом говорит, что первый раз в линзах. Что походит в них пару часов, чтобы к ним попривыкнуть.

Альбин возвращается и садится. Вид у него нелепый. Его брови идеально прямые, что даже раздражает. Я смотрю на него и делаю еще одну попытку.

Он поднимает на меня взгляд, и я говорю: «Извини». Альбин поднимает брови и пожимает плечами. И как это понимать?

Пришла Ирма. Она что-то щебечет о солнце и весне. И вдруг я понимаю, что не собираюсь обсуждать книгу о Златане Ибрагимовиче. По крайней мере, она сблизила меня с отцом. И мне становится так грустно, что я вот-вот расплачусь.

20

В мэрии есть большой макет города Кируны – с улицами, малюсенькими домиками, с точно таким же ландшафтом. Я тянусь к модели нашего домика, пытаясь его погладить. Через город протянута красная веревка, на которую нанесены даты ликвидации разных районов города.

– Или они рухнут под землю, – шепчу я в мобильный телефон, одновременно снимая на него со всех сторон макет города.

Эти районы напоминают куски торта, которые отрежут и съедят. Я провожу пальцем по веревке, стараясь дотянуться как можно дальше. Веревка тянется мимо здания муниципалитета, стен домов, магазинов и колледжа. Следующий отрезок веревки – с красивым названием «Следующий этап» – тянется почти через весь центр, мимо отеля «Феррум», городской бани, спортзала, многоэтажки, которая называется «Табак и пепельница», парка Ернвег…

– Но мне интересно, что случится, когда снесут первый район города? Провалится ли грунт и не уйдут ли под землю другие районы? А что, если LKAB врет насчет опасности? Что, если мы умрем? – шепчу я в телефон, озираясь, дабы убедиться, что мне ничто не угрожает.

Когда я слышу голоса и звук шагов по мраморному полу, я хватаю сумку и спешу к выходу. Когда я прохожу мимо парковки, на здании муниципалитета бьют часы. Я поворачиваюсь и делаю кадр. Эти самые часы переедут в центр новой Кируны – хоть это немного утешает!

Ревут машины. У каменной стены – входа в парк Грувстад – помещены таблички на пяти языках. В Кируне говорят на четырех: шведском, финском, саамском и меянкиели.

«Tervetuloa Gruvstadsparkenhiin» – «Добро пожаловать в парк Грувстад». Мне пришлось прочесть табличку на шведском, чтобы понять надпись.

Парк называют мобильным оазисом между шахтой и жилой частью. Жилым кварталам, к которым подходит шахта, грозит снос, а парк только расширяется. Я вспоминаю слова бабушки, которая считает меянкиели неправильным языком. Табличка в этом парке доказывает обратное.

Справа от парка когда-то была дорога, ведущая к шахте, но теперь мост разрушен, и дорога ведет в тупик. Далеко впереди – огромная дыра, и террикон подходит почти вплотную к зданию администрации LKAB, рядом с которым расположен вход в шахту. Перед зданием муниципалитета стоят красочные домики. Такое ощущение, что до сноса им осталось недолго. Я вздрагиваю: как можно в них жить?

Делаю несколько осторожных шагов по старой дороге. Под ногами скрипит снег. От яркого солнца и белого снега слепит глаза. Я фотографирую свои ноги – как я иду по дороге.

– Скоро я здесь уже не смогу пройти. Как раз там, где я сейчас иду, будет огромная дыра. Ничто.

Я поворачиваюсь и снимаю здание муниципалитета, автобусную станцию, церковь, старое кладбище, где, как говорят, живут призраки, и стоящие в ряд желтые домики. В одном из них точно обитает призрак.

– Всего этого скоро не станет. Не могу представить себе огромное ничто вместо всего этого.

Я поворачиваю объектив камеры на себя, чтобы снять себя на фоне шахты. Большие плотные облака пыли поднимаются в воздух над расположенными рядом с шахтой цехами – дробильно-сортировочным, обогатительным и производственно-аналитическим. На улице достаточно холодно, чтобы эти облака, смерзшись, приняли форму грибов.

– Не понимаю, почему вы не понимаете. Иногда у меня такое чувство, что я одна в целом мире пытаюсь что-то понять. Кируна исчезает. Мы исчезаем. На самом деле. Как раньше уже не будет. Нельзя переехать и думать, что ничего не изменится.

Вдруг рядом рычит машина, и я отскакиваю в сторону. Автомобиль резко тормозит и останавливается рядом со мной. За рулем сидит папа. Я узнаю нашу новенькую, сверкающую на солнце черную «ауди». Убираю телефон в карман джинсов и подхожу к капоту. Ездя на снегоходе, папа уже успел загореть, так что вокруг глаз у него белые круги от снегоходных очков.

– Что ты здесь делаешь?

Его голос не сердитый, не недоверчивый, как у мамы, но, посмотрев ему в глаза, я замечаю, что он напряжен.

– Я немного снимала видео. А ты что здесь делаешь?

– Покупал новые запчасти для снегохода.

У папы недельный отпуск. Потому-то он и работает в шахте. Из-за недельного отпуска. Каждая третья неделя у папы выходная. Поэтому весной у многих шахтеров полно времени, чтобы ездить на снегоходе. На озере, том, что недалеко от Люоссаярви, рычат двигатели снегоходов. Когда-то это озеро было большим и красивым, и у его берега купались жители Кируны.

А затем юг побережья заняла LKAB, чтобы обеспечить себе доступ к морю.

– Ты уже закончила снимать видео? Пойдем домой? Кстати, во сколько ты сегодня освободилась?

Папа никогда не знает моего расписания.

– Я пока останусь. Хочу поснимать еще немного.

– Хорошо. А для чего тебе все эти видео?

– Не знаю.

Папа включает радио погромче, чтобы послушать новости. Он не пропускает ни одного выпуска новостей. Я открываю заднюю дверь машины.

– Я оставлю сумку тут, – говорю я. – Увидимся позже.

Папа нажимает на газ, так что из-под колес летит снег, и улыбается. Я уже знаю: он резко затормозит перед нашим домом. Папу не переделаешь.

Мне удается узнать, где именно живет Альбин. Я говорю себе: я просто хочу запечатлеть на видео то, что исчезнет, и так совпало, что в одном из домов на улице Сколагатан живет Альбин. Я пробегаю мимо желтых домиков, за которыми рядами стоят частные дома. Альбин живет в третьем, на пути к колледжу. Я молча снимаю дом на видео, а когда подхожу ближе, прячу телефон, ведь дома, возможно, кто-то есть. Но свет в окнах не горит, в доме тихо. Во дворе стоит красная «вольво», на заднем стекле которой наклейка хоккейного клуба Кируны – IF. В соседнем доме открывается дверь, и я подпрыгиваю на месте от неожиданности. Постоянно оглядываясь, пускаюсь в обратный путь. Альбин по-прежнему здоровается со мной в школьном коридоре, и мне хочется упасть перед ним на пол и закричать: «Прости, прости, прости!» Вид у него такой мрачный, что я помалкиваю.

Скоро я буду в «Гриле Анни», где делают лучшие гамбургеры в городе. Маме с папой нравится «Эмпис» рядом с «Феррумом». Он там стоит уже сто лет. Но я предпочитаю «Анни». Скоро «Анни» снесут. Как и «Консум». Я останавливаюсь у магазинчика, где торгуют грилем. Странно: никогда не задумываешься, как выглядит дом, пока хорошенько его не рассмотришь. Все дома, которые пойдут под снос, вдруг приобретают особое значение. В магазинчике, торгующем грилем, полно народу. Но терраса с видом на угадайте что замечательная. Прошлым летом мы с Юлией любили там посидеть и перекусить. Тогда на протяжении нескольких недель стояла жара. Я даже загорела. Сегодня Юлия у своего отца. Он забрал ее сегодня сразу после занятий. Лулео мы больше не обсуждаем. Мы с ней умеем забывать о неприятном. Я бывала дома у Юлии достаточно часто, чтобы не переваривать Каролу. Она говорит, что она теперь каждый день «сияет как начищенный пятак». Прежде с ней такого не случалось. И я точно знаю, что Юлия от этого не в восторге.

Старший брат Оскара подруливает на своем роскошном джипе и паркуется перед магазинчиком. Оскар рассказал, что купил его месяц назад у LKAB. У шахтеров баснословные зарплаты. В Кируне из всей Швеции самая преуспевающая молодежь. Папа говорит, что в Стокгольме на таких автомобилях ездят только молодые люди, промышляющие криминалом. А здесь молодежь работает в шахте. Оскар вылезает из машины. Он в кепке с задранным козырьком. Оскар круглый, как фрикаделька. Я спешу удалиться. У меня нет желания с ним общаться. Братья деланно смеются. Не знаю, мечтают ли парни из моего класса о том, чтобы стать шахтерами, иметь выходную неделю или купить новый снегоход. Мне тоже нужно подумать о будущей профессии. Определиться, кем стать. Бабушка не переживет, если я не определюсь. Я хочу снимать кино, читать и писать. Бабушка считает, что вряд ли есть профессия, в которой всё это сочетается. Хотя, может, я и прославлюсь, когда мы погибнем во время провала грунта. Тут-то и найдут мои видеозаписи. Тогда-то бабуля и покается в своих словах.

21

Это случилось после занятий по физкультуре. Мое сердце учащенно забилось. Мне кажется, что причина прежде всего в физической нагрузке. Мы сорок минут играли в бенди[5]. В раздевалке к горлу подступает такая страшная тошнота, что я едва могу дышать. В глазах потемнело, и сейчас либо я упаду в обморок, либо меня вырвет. Рук я почти не чувствую, они как будто отнялись. По спине холодным ручейком бежит пот. Меня охватывает паника.

– Майя, что с тобой?

Я вижу перед собой лицо Юлии. По ее взволнованному взгляду я понимаю, что ей не до шуток. Я сейчас умру. Мне уже не до шахты. Наверно, у меня случился инфаркт. Я стану самой юной девушкой в мире, которая умерла от сердечного приступа.

– Я не могу дышать, – еле говорю я.

Альва стучится в дверь раздевалки. До меня словно откуда-то издалека доносится ее голос. Она кричит, что Пекка, учитель физкультуры, хочет войти в раздевалку. Юлия сжимает в своих руках мои ледяные ладони. Мой организм бунтует, он в замешательстве: как восстановить дыхание? Сердце колотится в груди так, что больно.

Пекка влетает в раздевалку и ложится рядом со мной на грязный пол. Я даже не могу возразить – по моим холодным ногам, рукам и волосам уже распространились бактерии.

– Как ты себя чувствуешь? У тебя что-нибудь болит?

Пекка кладет руку мне на лоб, держит за запястье и измеряет пульс. А что, если меня вырвет прямо на него? Я жду, когда пройдет боль в груди и я умру. Пекка просит всех отойти, но все стоят на месте, беспокойно перешептываясь. Юлия сидит рядом.

– Где у тебя болит, Майя?

– Может, нам вызвать скорую? – спрашивает Альва, держа наготове мобильный телефон.

Пекка снимает с себя спортивный свитер и подкладывает его мне под голову. Он держит мое лицо в руках и произносит:

– Дыши, Майя. Дыши как я. Спокойно и глубоко.

Пекка втягивает носом воздух, и я пытаюсь повторять за ним.

– Еще раз. Дыши спокойно и только носом. Закрой рот.

Мне удается сделать три вдоха. Голова перестает гудеть. Пульс выравнивается, и сердце больше не пытается выскочить из груди.

Я неотрывно смотрю в спокойные глаза Пекки и читаю в них: он контролирует ситуацию.

Я не умерла. Мы дышим в унисон. Спокойно и глубоко. Я постепенно начинаю чувствовать: сначала кончики пальцев, потом руки. Тошнота отступает. И вдруг вокруг снова становится тихо. Только слышно, как тихонько смеется Пекка:

– Молодец, Майя. Умница!

– Ты нас до смерти напугала, – говорит Юлия и больно щиплет меня за руку.

– Я думала, что умру, – шепчу я.

Пекка кивает.

– Знаешь что? Пусть Юлия отведет тебя к школьной медсестре. Всё будет хорошо, но тебе нужно сходить к Инге-Лилл и немного с ней пообщаться. Она только измерит тебе давление и убедится, что с тобой всё в порядке. И позвони своим родителям.

В животе урчит. Как странно, что мой организм еще на это способен. Мама просто с ума сойдет.

Пекка и Юлия помогают мне сесть. Вокруг непривычно тихо. Слышно только, как тихонько переговариваются девочки. Не хочу слышать, что они говорят, и даже думать, как быстро они разболтают обо всём в коридоре. Что с Майей сегодня случился припадок. Да, чистая правда! После физры. Юлия пытается заслонить меня собой от других. Я встаю, и у меня немного подкашиваются ноги. Я надеваю джинсы прямо на шорты, решая не идти в душ. Руки дрожат. Мне хочется поскорее спрятаться от чужих взглядов. Юлия тоже одевается. А может, и пусть бы у меня случился инфаркт. Не слишком обширный, чтобы не умереть.

22

– Паническая атака, – заключает Инга-Лилл.

Я лежу на кушетке в ее кабинете. Бумажная подстилка подо мной скомкалась у коленей. Инга-Лилл подъехала на стуле к кушетке. Инга-Лилл – лучшая в мире медсестра. Она всегда держит меня за руку, когда делает укол. Аппарат для измерения давления выпускает воздух. Над дверью громко тикают часы. Не верю своим ушам: мне не послышалось? Паническая атака?

– Учитывая то, что ты рассказала, можно предположить, что у тебя синдром хронической усталости, – говорит Инга-Лилл.

Она спрашивает, сколько я сплю и как питаюсь. Я признаюсь, что утром меня преследовал страх смерти и что я не сплю по ночам.

После небольшого нажима со стороны Инги-Лилл я выкладываю ей правду о взрывных работах в шахте.

Синдром хронической усталости. Я смотрю на медсестру с недоверием. Раньше я уже слышала этот термин. В прошлом году мамина коллега Улла, подвергавшаяся на работе стрессу, свалилась от хронической усталости: целыми днями лежала дома и смотрела в потолок. Теперь при виде «Коопа» она принимает успокоительное. На минутку: Улле за пятьдесят. Тети выгорают на работе и глотают таблетки счастья. А подростки разве не так же выгорают? Подростки выбирают саморазрушение. Почему нельзя просто получить пощечину за такое поведение, вместо того чтобы биться головой о стену?

– Понимаешь, ты на грани истощения. Невозможно спать по три-четыре часа и при этом ходить в школу. Недосып – известный вид пытки, – говорит Инга-Лилл. – Твои родители знают о том, что с тобой происходит?

– Нет.

– Ты должна им рассказать. Думаю, на самом деле тебе нужно обратиться в психиатрическую консультацию для детей и молодежи. Я выпишу направление.

Борющийся с хронической усталостью детский психолог. Если смерть не от инфаркта, то уж точно от визита к детскому психологу.

– А что, если это был обыкновенный сердечный приступ?

Я продолжаю настаивать на своем. Инга-Лилл смеется, так что у глаз резче проступают морщинки.

– Тебе нужно поговорить с кем-нибудь о том, что тебя беспокоит.

– А она повторится, паническая атака?

Я чувствую слабое головокружение и легкую тошноту. Сердце вот-вот снова начнет демарш. Инга-Лилл кладет руку мне на живот, осторожно нажимает на него ладонью и просит подышать животом.

– Нет, на сердечный приступ не похоже.

– Я попаду в психушку в Елливаре?

Папин старший брат, дядя Курт, несколько раз лежал в психушке и рассказывал страшные истории о запертых дверях, ночных криках и снотворном. В нашей семье скрывали, что Курт лежал в психлечебнице. Бабушка никогда об этом не рассказывала. А дедушка всегда качает головой и скептически относится к тому, что кто-то считает, будто кому-то поможет разговор с психологом.

– Ему всего-то нужно провести несколько дней на охоте, и он тут же поправится, – всегда говорит он.

Курт – нормальный парень, по словам бабушки. Не станет ныть просто так. Но в то же время нам стыдно за Курта и за то, что он угодил в психушку. А теперь, может, и я туда попаду. А вдруг меня привяжут к кровати?

– Ты не попадешь в психлечебницу. И в том, что люди обращаются в это учреждение, нет ничего плохого. Иногда человеку нужна помощь, чтобы разобраться со своей жизнью. Это то же самое, что отдать машину в починку. Душе тоже иногда нужны диагностика и ремонт.

Инга-Лилл хлопает меня по руке и, оттолкнувшись ногами от пола, откатывается на стуле к письменному столу. Она надевает очки для чтения в красной оправе и начинает печатать на компьютере.

– Детка, не буду я выписывать тебе направление в психиатрическую консультацию. Я сама тебе помогу.

Инга-Лилл наклоняет голову и смотрит на меня из-под очков.

– Придешь ко мне один или два раза.

Возражать у меня нет сил. Я только отворачиваюсь к белой стене и закусываю губу, чтобы не зарыдать.

Тут скрипит дверь, и в кабинете появляется мама – вся красная, запыхавшаяся.

– Бежала изо всех сил, – произносит она, тяжело дыша.

И в этот миг между нами вырастает невидимая стена. Мы молчим, и мама не смеет подойти ко мне. Инга-Лилл, наверно, сейчас пишет, что нам нужно как минимум десять посещений.

Теперь еще появилась мама, которая не может подойти к своей дочери.

Нормальная мама опустилась бы на колени рядом с кушеткой, крепко обняла бы, спросила, что случилось.

Наконец мама делает несколько робких шагов, подходит ко мне, трогает за плечо и поворачивается к Инге-Лилл.

– Что с ней случилось? Миокардит? Я ведь просила ее не ходить на физкультуру, если болит горло, а оно у нее болело на прошлой неделе. Это же было неделю назад, Майя? У тебя болит горло?

– Присаживайтесь, – говорит Инга-Лилл и, как обычно, улыбается.

Мама стоит несколько секунд как вкопанная, а затем садится на мой стул напротив Инги-Лилл. Я усиленно моргаю, чтобы сдержать слезы.

– У Майи после физкультуры была паническая атака. Она быстро прошла, но всё равно это неприятно. Панические атаки не опасны, но это сигнал: что-то идет не так, – говорит Инга-Лилл.

– Паническая атака?

Мама выговаривает по отдельности каждое слово.

– Может, расскажешь, Майя? – мягко просит Инга-Лилл.

– Я плохо спала ночью, – отвечаю я, и голос у меня как у вороны.

– Майя спит ночью примерно по три-четыре часа, и ее организм на грани истощения.

Я закусываю губу, поражаясь деликатности Инги-Лилл.

– Что? Три часа? Но почему?

Мама бледнеет. Она пытается повесить сумку обратно на плечо, но та постоянно соскальзывает.

– Ты не можешь заснуть вечером? Почему ты об этом не рассказывала? – продолжает мама, плюхая сумку на пол.

Все молчат. Инга-Лилл кивает мне, стараясь приободрить. Во рту у меня пересохло. У меня снова кружится голова и начинает сводить живот.

– Мы можем поговорить об этом позже?

Мама кивает.

– Я выписала Майе направление в психиатрическую консультацию, – говорит Инга-Лилл, прищурившись.

Мама хватается за стул, как будто вот-вот свалится с него. Интересно, она сейчас тоже вспомнила Курта? В ответ Инге-Лилл она только кивает.

– Будет хорошо, если она поговорит с кем-то еще. Майе нужно поделиться своим беспокойством.

Вдруг маму осеняет. Она словно обмякает на стуле.

– Видео, – устало говорит она.

– Видео? – спрашивает Инга-Лилл.

– Майя снимает видео на мобильный телефон. О том, что мы все умрем, когда Кируна уйдет под землю.

Я прячу глаза от Инги-Лилл. Не хочу показаться ей совсем сумасшедшей. Теперь-то она уж точно примет меня за психа. Это как-то чересчур – видеосъемка из-за страха провалиться под землю.

– Я уже несколько раз говорила ей, что этого не произойдет, но она меня не слушает, – капризно сообщает мама, как будто ее обидели.

– Чтобы что-то прекратилось и больше не повторялось, недостаточно одних только слов, – ласково говорит Инга-Лилл.

Мама вздрагивает, как будто получила пощечину. Строгий выговор за то, что ты плохая мама.

– Но детский психолог – это как-то слишком. Майя же не пыталась покончить с собой или уйти из дома.

Мама молчит. Вид у нее виноватый – как будто она не знала. А теперь у нее крутится в голове: чем же занимаются Майя и Юлия по выходным дома у Юлии?

Всем нам было бы легче, если бы я напилась до беспамятства, уснула в сугробе и умерла от переохлаждения. Это еще можно понять. Но нет же, я психически больна. Как и Курт. Может, в психушке нас поселят в одной комнате?

– Но ведь чтобы попасть в психиатрическую консультацию, придется ждать? Я слышала, что туда длинная очередь, – говорит мама.

Я думаю о Юлии, которая ждет меня за дверью. Что я скажу ей?

– Думаю, Майя почувствует себя лучше, как только начнет спать по ночам, – отвечает Инга-Лилл. – Спать по ночам жизненно необходимо. Хороший сон и хорошее питание творят чудеса.

Еще и хорошее питание? Похоже, на ужин сегодня мама не пожарит фалунской колбаски…[6]

– Вы сказали про панические атаки. Что это такое? И как с этим бороться? – говорит мама и снова замолкает.

– Вы имеете в виду, повторятся ли они? – уточняет Инга-Лилл. – Могу дать вам несколько интернет-ссылок. Там много говорится о том, как контролировать дыхание, успокаиваться, дышать животом, – рассказывает Инга-Лилл и показывает в качестве примера глубокий вдох-выдох.

Мама повторяет за Ингой-Лилл. Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Так странно, что снаружи всё как обычно, в то время как здесь, внутри, всё изменилось.

23

Мы с Юлией идем за мамой, пока та разговаривает по мобильному телефону, прижав его к плечу ухом. Ускорив шаг, она шепотом говорит что-то папе, чтобы мы не слышали.

С крыши капает. Мы с Юлией щуримся: солнце светит так ярко, что от снежной белизны слепит глаза.

– Что случилось? Что сказала Инга-Лилл? – спрашивает Юлия, как и я, глядя перед собой.

Солнце светит нещадно, и я отвожу взгляд и сглатываю слюну. Сомневаюсь, стоит ли рассказывать про детского психолога.

– Ты же знаешь, я мало сплю. По ночам просыпаюсь.

– Я думала, что ты шутишь.

– Нет. Я не сплю до десяти минут второго. Каждую ночь.

Юлия кивает.

– А недавно мне пришлось прочесть книгу о Златане Ибрагимовиче. А ведь вместо того чтобы читать по ночам, я могла бы спать.

Я пытаюсь изобразить смех, но Юлии не смешно.

– Хватит, – говорит она.

– Что?

– Всё тебе шуточки. Я за тебя беспокоюсь. Я думала, ты умрешь. Правда.

– Никакие не шуточки.

– Нет, шуточки. Ты ведешь себя несерьезно.

Дальше мы идем молча. Мама уже села в машину и завела ее. Она всё еще разговаривает по телефону, и вид у нее сердитый. Она ругает папу. Теперь они будут ссориться, кто из них виноват, что их дочь – псих.

– Ты постоянно говоришь о смерти, но потом всё время отшучиваешься.

– А что?

– Не представляю, что я буду делать без тебя, Майя. Я правда думала, что ты умираешь. И шутки тут неуместны.

Юлия смотрит мне в глаза, и на этот раз я не в силах отвести взгляд.

– Что случилось?

– Паническая атака.

Я стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего – о себе и измотанных тетках из «Коопа». Не собираюсь шутить. Просто так получается. Такая уж у меня натура.

– Было такое ощущение, что я сейчас умру. Мне еще никогда не было так страшно.

В животе у меня защекотало.

– Хватит уже говорить, что все мы умрем. Ты себя пугаешь. Ты сама этого не понимаешь, но всё так и есть.

Мама машет нам, и мы идем к машине. Садимся на заднее сиденье. Мама поворачивает в тайский квартал и спрашивает, что нам купить, прежде чем зайти в ресторанчик.

– Моя бабушка ходила сюда в школу. Здесь была школа. Школа Нурьмалм, – говорит Юлия.

Мы смотрим на двухэтажное здание телекомпании. Теперь в нем находятся отель и тайский ресторан.

– Кируна постоянно меняется. Так было всегда. В этом нет ничего страшного.

Юлия говорит так, будто ей сто лет. На моих глазах она превратилась в умудренную жизнью старушку, которая успокаивает свою психбольную подругу.

– Я больше не хочу посещать встречи книжного клуба. Альбин меня ненавидит.

– Неправда.

Мне хочется что-нибудь съязвить, но я не решаюсь.

– Он теперь в числе многочисленных врагов, – всё-таки говорю я, глядя на подругу. Кажется, мои слова прозвучали чересчур саркастично.

– Обещай, что поспишь ночью. Не ставь будильник.

Я молча киваю. У меня в голове только одна мысль. А что, если родители запретят мне ставить будильник?

24

Когда Юлия ушла домой, я легла на диван в гостиной и укрылась зеленым шерстяным пледом. Я слышала, как родители разговаривают на повышенных тонах. Папа говорил чуть громче, потому что говорил на меянкиели. Он думает, что я не понимаю меянкиели, но это не так. Я выхватываю отдельные слова и пытаюсь связать их в одно целое. Я не сплю. Сна ни в одном глазу. Вот больная! Боль-на-я. Молли уже спит, а я не знаю, как мне пережить эту ночь. Я ни разу не ночевала с родителями, с самого детства. Всегда засыпала в своей постели. Может, поэтому я никогда не увлекалась командным спортом. От одной мысли ночевать в спальном мешке в одной комнате с двумя другими людьми меня бросает в дрожь. Я уже выросла, и мне неловко от одной мысли, что рядом со мной лежит мама. Ни папа, ни мама еще даже меня не обняли. Они не знают, как себя вести. Голоса на кухне становятся всё громче. Родители бросают в адрес друг друга обвинения. Я им ничего не рассказывала о сумке под кроватью. Я надеваю наушники и смотрю свое первое видео. «Может, это кино, – думаю я. – И никакой я не псих». Видео короткое. Оно длится всего две минуты. Я уже смотрела его несколько месяцев назад. На записи я говорю, что тот, кто нашел телефон с этим видео, вероятно, пережил крупнейший обвал грунта. Торжественным голосом я рассказываю о нашей семье. Или о том, какой была наша семья. В гостиную заходят мама с папой. Папа садится в кресло справа от меня, а мама присаживается на его подлокотнике. Они всегда так садятся. Они же одна команда. Двое против одного. Хотя они в этом и не признаются.

Я снимаю наушники и жду.

– Расскажи нам, Майя. Почему ты не спишь?

Папа проводит рукой по подбородку.

– Не знаю.

– Но ты ведь должна знать. Тебе не спится? Или ты просыпаешься, а потом не можешь заснуть?

– Тебе нужно перестать снимать свои видео, – говорит мама.

Я хлопаю глазами и качаю головой.

– Я снимаю кино, – отвечаю я.

– Хватит.

– Видео тут ни при чём.

– Так в чём же тогда дело? – спрашивает папа.

Мне невыносимо видеть его печальные глаза.

– Я просыпаюсь ночью и больше не могу заснуть, – бубню я.

– Хочешь, буди нас! Мы можем посидеть рядом с тобой, пока ты не уснешь, – произносит мама молящим голосом. – Я же вижу, как ты устала. Почему ты молчала?

– Но я отсыпалась после обеда. После школы, два часа, – вру я.

На лицах родителей читается облегчение.

– Ну а ночью? Что мы можем сделать для тебя? Я могу спать на матрасе рядом с тобой, – предлагает мама.

– Не надо!

Родители смотрят на меня в недоумении, и я пытаюсь сгладить впечатление от моего скоропалительного ответа.

– Мне по-прежнему лучше спать одной. Но если что, я вас позову. Обещаю.

Папа наклоняется вперед.

– Шахта не обрушится. Этого не произойдет. Обещаю. Думаешь, я спускался бы каждый день под землю, если бы был риск для жизни?

Я качаю головой. Хотя на самом деле мне хочется кивнуть.

– Настанет время – мы переедем. Еще до того, как начнут сносить дома, мы переедем в район Егерь, – продолжает он.

– Думаешь, мы с папой стали бы подвергать тебя с Молли опасности? – спрашивает мама.

Я снова качаю головой. Мы молчим, и я радуюсь, что тишину заполняет звук телевизора. Я не ощущаю себя психом. Неужели я правда псих?

– Думаю, тебе лучше начать укладываться в девять. Даже если ты проснешься ночью, то по крайней мере до этого поспишь несколько часов, – говорит мама.

Надеюсь, я ослышалась. Нет!

– Это для меня слишком рано.

– Делай как мы сказали!

Папа вдруг вскакивает с кресла. Он еще ни разу не повышал на меня голос, и у меня в горле встает ком. Я сбрасываю с себя плед. Я как куколка, которая вылезает из кокона, готовясь стать обычной бабочкой, превратиться в того, кто я есть на самом деле.

– Ладно, я пошла спать.

Папа со вздохом откидывается на спинку кресла.

Бабочка на хрупких крыльях улетает в свою комнату. Мама кричит мне вслед, чтобы я разбудила ее, если не смогу уснуть. Я закрываю за собой дверь в комнату и достаю телефон. Сегодня в десять минут второго арфа на моем будильнике будет молчать.

25

В десять минут второго играет арфа. Поскорее выключаю будильник, чего раньше никогда не делала. Некоторое время не дышу, прислушиваясь к звукам в коридоре. Слышали ли родители звук будильника? В коридоре тихо. Заглядываю под кровать. Сумка на месте. Сажусь в постели. Ложиться спать в девять было правильным решением. Мне смешно оттого, что теперь я, как и раньше, могу просыпаться ночью, и можно никому об этом не говорить.

26

Теперь всё вошло в равновесие. Я чувствую себя как обычно, но в то же время мне немного неспокойно: мне кажется, будто я утратила остроту восприятия происходящего. Мы с Юлией идем в школу. Надеюсь, одноклассники не будут молчать. Лучше, когда спрашивают о том, что произошло, чем когда шепчутся за спиной.

– Что ты скажешь?

– Не знаю. Не говори никому, что со мной случилась паническая атака.

– Ты же знаешь, я никому не скажу.

– Может, соврем про астму?

– Хм. Ты жаловалась, что не можешь дышать. А из-за чего?

– Из-за Тани! – громко смеюсь я.

Юлия тоже смеется, и мне изо всех сил хочется обнять ее. Мне нужно вести себя поспокойнее.

Мы заходим в рекреацию и оттуда в класс. Все смотрят мне вслед. Молчат и ни о чём не спрашивают. Я поворачиваюсь к Альве и громко говорю:

– Похоже, вчера у меня был приступ астмы.

Я произнесла это достаточно громко, чтобы всем было слышно.

Альва хлопает глазами, но, похоже, это из-за линз.

– У тебя есть на что-нибудь аллергия?

– Пока не знаю. Схожу к врачу, пусть он сделает пробы, – вру я и глазом не моргнув. Мне даже кажется, что это не такая уж и неправда. Я ведь собираюсь выяснить, что со мной не так. Хоть и у другого врача.

– Было страшно наблюдать, как ты задыхаешься. Тебе как будто не хватало воздуха, – говорит Альва.

– Знаю.

Стина делает нам знак вести себя потише и просит достать тетради. Начав урок, она не отводит от меня взгляд. А может, всё это только моя фантазия.

– Сегодня мы продолжим писать о том, что чувствуем из-за происходящего в Кируне. Не знаю, видели ли вы последний выпуск газеты «Кирунатиднинг», но они и правда объявили конкурс школьного рассказа, тема которого – перенос Кируны. А мы ведь как раз об этом пишем.

Стина с довольным выражением лица окидывает взглядом класс и снова впивается в меня глазами. Уверена: Инга-Лилл нарушила конфиденциальность.

– А теперь приступаем к сочинению. И напишите, чем бы вы хотели помочь Кируне.

– А если вообще не хочешь ничем помогать? – спрашивает Могге.

– Конечно, в конкурсе участвовать не обязательно, но сочинение пишут все.

Щеки Альвы горят. Она, как и я, мечтает стать писательницей. Я перелистываю исписанные страницы тетради. Нажим слишком сильный. Психические отклонения налицо. Ну хотя бы я не пишу весь текст заглавными буквами. Сам-то почерк красивый. Буквы круглые, вытянутые «у» и «д» с небольшим завитком. Вспоминая ночные события, я приставляю карандашный грифель к чистому листу. В этот раз в шахте не так сильно грохотало. В другом месте, далеко от нас. Это хорошо. Потому что после этого мне удалось быстро заснуть. И совсем не хотелось вылезать из кровати, как раньше. Я не ощущала так остро, как прежде, что меня разбудили.

Начинаю писать. О том, как мне грустно из-за переезда Юлии. Блэкхорн – всего лишь дома́, но Юлия для меня – всё. Без нее меня наполовину нет, а с ней меня вдвое больше.

Я успеваю дописать страницу, как на меня накатывает тошнота. Снова чувствую, как меня тошнит. Адреналин выбрасывается в кровь. Сердце начинает бешено колотиться. Кружится голова. Я стараюсь дышать ровно. Хватаюсь за стул, но ладони вспотели и стали скользкими. Паническая атака повторяется.

Встречаюсь глазами со Стиной. Мне хочется закричать, но я не могу выдавить из себя ни звука. Стина хмурится и делает шаг в мою сторону. Я моментально опускаю взгляд. Не хочу умереть. Но лучше уж умереть, чем прослыть перед всем классом слабачкой.

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Хоть бы только всё обошлось без последствий. И тут меня рвет прямо на парту.

Юлия накрыла своей ладонью мою руку.

– Дыши! – шепчет она.

– Тише!

Я едва узнаю свой голос. Юлия тихонько гладит меня, и я смотрю на ее руку. На серебряное кольцо на среднем пальце – мой подарок ей на день рождения, на облупившийся синий маникюр. И тут вижу перед собой Пекку. Как он говорит мне, как дышать. Набираю полные легкие воздуха и с шумом выдыхаю. Еще и еще раз. Юлия гладит меня по руке, и я дышу. И всё проходит. Так же внезапно, как началось. О приступе напоминают только выступившие на спине капельки пота. Я смотрю на Юлию, и она вопросительно поднимает брови. В ответ я лишь киваю. Я больше не могу писать. Молча жду окончания урока, боясь повторения приступа. Но он не повторяется.

Находиться в школе невыносимо. Я иду через всю Кируну, и под ногами тает снег. От высоченных сугробов скоро не останется и следа. Уже показались тротуары, под ногами хрустит гравий. Я иду в обход мимо спортзала и бассейна, Саамского театра и больницы. Как же я соскучилась по лесным тропинкам! Когда-нибудь я пройду мимо памятника Ялмару Люндбому и накричу на него. Не знаю зачем. Я просто чувствую, что хочу этого.

27

Я собираюсь посидеть недельку на больничном. Отдохнуть. Побыть собой. Перестать ощущать ком в горле, напоминающий мячик для игры в пинг-понг. Вот чего я хочу. И стоит мне подумать о школе, как у меня начинает сосать под ложечкой.

Наступают выходные. Ко мне заходит Юлия, и мы делаем вид, что ничего не произошло. Как будто всю неделю я ходила в школу. Под ложечкой уже не сосет, меня больше не тошнит и у меня не кружится голова. Юлия – мой спасательный круг.

Я провожаю ее домой, и в коридоре нас встречает Карола.

– Привет, старушка! Рада тебя снова видеть, – щебечет она.

Карола выкрасила волосы в более темный цвет, а брови выщипала так, что они приобрели странный изгиб. Ненавижу Каролу. Как можно быть такой эгоисткой – планировать переезд против воли дочери? Мне не о чем с ней говорить. Тут в кухне послышалось какое-то шебуршание, Карола засмеялась и побежала туда. Ну конечно, это он там. Тот самый Рикард, у которого свой дом.

В комнате Юлии замечаю коробку для упаковки вещей для переезда. Меня как будто ударили в живот. Пока что она пуста. Юлия ловит мой взгляд и заталкивает коробку в угол комнаты.

– Ты уже собрала вещи?

– Я всего лишь собираюсь перевезти свои пожитки к папе. В июне у нас заканчивается срок аренды квартиры, и первой съезжает мама.

Она говорит об этом так просто, как будто это нечто само собой разумеющееся.

Теперь я также замечаю, что несколько книжных полок опустели. Значит, где-то стоит уже заполненная коробка. Возможно, из комода и шкафа тоже исчезла часть вещей.

– Твоя мама, которая постоянно за тебя беспокоится, заставляя зимой цеплять на одежду светоотражатели, которая опасается, что с тобой что-то случится на улице, вдруг решается на переезд без тебя. Похоже, она забыла об опасностях, – выдаю я, понимая, насколько язвительно звучат мои слова.

– Она стала новым человеком. Так она сама говорит. Она поняла, что в жизни может быть и хорошее. Что можно встретить человека с работой, домом и коттеджем на островах.

Как всегда, Юлия передразнивает голос Каролы, и мне немного смешно.

– Что ты делаешь днем? – вдруг спрашивает она.

Я собираюсь снимать видео номер двадцать три. Мне приходится много работать, чтобы закончить фильм, и мне нужно упорядочить все видео по датам. Пока их не стерла мама, что она и угрожает сделать. Я почти не сомневаюсь, что она на это способна.

– Собираюсь поснимать видео.

Юлия вытаращила глаза.

– Я думала, с этим уже покончено.

– Знаю. Но мне кажется, у меня может кое-что получиться. Правда.

– Что, например?

– Например, документальный фильм о том, что происходит в городе. Фильм-ностальгия. Я не жду, что его вскоре покажут по телевизору. – На последней фразе я смеюсь, но Юлия смотрит на меня округлившимися глазами.

– Ты же обещала больше не снимать.

– Неправда. Все говорят, чтобы я перестала, но я никому этого не обещала.

– Когда ты пойдешь к психологу?

Юлия знает о психиатрической консультации для детей и молодежи, но я даже не предполагала, что она об этом спросит и что от этого меня бросит в жар. Я по-прежнему буду делать вид, что ничего не происходит. «Во вторник», – мямлю я. Сейчас я согласна с дедушкой. Кто считает, что разговор о том, что беспокоит, кому-то поможет? Мне уже не раз говорили, что пора перестать беспокоиться и подумать о том, что обещает LKAB.

В следующие выходные мы поедем за город, так что я подышу лесным воздухом. Я совершенно не против этой поездки. Может, у меня даже пройдет тошнота и перестанет сосать под ложечкой.

Сегодня вечером Карола собирается в «Феррум». Можно было бы предположить, что, когда в ее жизни появился Рикард, с этим будет покончено, но разве поймешь Каролу? Ведь в голову ей не залезешь. Раздается звонок в дверь. В коридоре слышны чьи-то шаги. Юлия делает звук погромче.

– Скоро они уйдут.

– Представь только, если бы мой психолог прописал мне, чтобы ты осталась в городе. Не переезжала.

Юлии не смешно. Мы сидим на полу, уперевшись спинами в бортик кровати. Я кладу голову Юлии на плечо. Вдруг Юлия начинает рыдать. Я молча слушаю ее всхлипывания. Давно не видела, чтобы Юлия плакала. Она не из тех, кто плачет. Юлия сильная, как и ее мать. У нее твердый характер – настоящая железная руда. Поэтому я по-прежнему молчу, не решаясь обнять Юлию. Она наклоняется вперед, обхватывает руками колени и принимается рыдать. Тогда я наконец-то могу положить руку ей на плечо и нежно похлопать.

– Юлия, дружочек, всё будет хорошо. Мы будем созваниваться каждый день и ездить друг к другу в гости каждые выходные.

Она сердито смахивает слезы со щек и вытирает нос рукавом.

– Она чокнутая эгоистка!

– Знаю.

– Не хочу жить в Лулео!

Юлия перестает плакать так же внезапно, как и начала. Она вытирает глаза, и на ее бледной коже остаются красные пятна. Из гостиной доносится смех. Со стен уже сняты картины, а с пола свернуты и убраны ковры. Как будто дом постепенно исчезает. Звуки слышатся всё отчетливее, а эхо всё громче. Скоро и у нас будет то же самое. Дом, где я родилась, опустеет. Из-за этого у меня и сосет под ложечкой, и зудят кончики пальцев.

– Им на нас наплевать. Мы просто упакуем вещи и переедем, – говорю я.

– Но ты ведь останешься в городе, – всхлипывая, говорит Юлия.

– Это уже не то. Прежней Кируны больше нет. А если ее нет, то всё остальное уже не важно.

Юлия смотрит на меня. Ее глаза красные, опухшие от слез.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы были постарше. Тогда бы мы наплевали на всех них и сняли бы вместе отдельную квартиру.

Я киваю и кладу голову на край кровати. Из гостиной доносится громкая музыка.

– Разве они не собираются уходить? – интересуюсь я.

– Собираются. Ты засыпаешь?

Я сглатываю ком в горле, но он снова возвращается, как пинг-понговый шарик.

– Знаешь что? Ты можешь не спать и разбудить меня, если получится? Я тоже хочу услышать взрывы в шахте, – внезапно оживившись, просит Юлия.

У меня перехватывает дыхание. С одной стороны, я так рада, что она хочет сделать это ради меня, а с другой – она хочет увидеть ту сторону моей личности, которую никогда не видела. Заглянуть в мою психику.

– Ты уверена?

Во мне снова растет беспокойство. Я понимаю, что мне впервые за то время, как я стала ставить будильник, придется не спать. Не знаю, получится ли у меня. А вдруг начнет трясти, а меня нет дома? И как быть с сумкой, собранной на случай эвакуации? Слава богу, Юлия не всегда может прочитать мои мысли.

– Конечно. Всё будет замечательно!

– Возможно, после этого ты больше никогда не заснешь, – предупреждаю я.

28

Сначала мама с папой относились ко мне с пониманием и одобряли то, что я не хожу в школу, сижу дома, сплю и прихожу в себя после бессонных ночей. В первый день всё шло хорошо, но на второй они забеспокоились, а на третий, едва сдерживая раздражение, на меянкиели обсуждали на кухне ситуацию. Не могу объяснить, почему мне не хочется в школу. Она вызывает у меня отвращение. Вдруг у меня снова начнется паническая атака?

Я собираюсь ночевать у Юлии и укладываю свои вещи в сумку. Мама гремит на кухне кофейником.

Ей нужно приготовить с собой на работу термос с кофе.

Я у себя в комнате стою у кровати и думаю, что мне делать со спрятанной под ней сумкой. Лучше оставить ее дома, но я не уверена, что это правильно. На моей кровати сидит Молли с мобильным телефоном и играет в игру.

– Ты уже выздоровела? Ты же собираешься в гости, а значит, ты поправилась, – замечает она.

– Я выздоровела.

– А что с тобой случилось?

– Я недосыпала и поэтому плохо себя чувствовала.

– Тебе пора перестать смотреть допоздна фильмы, – говорит Молли. Ее пальчики скользят по экрану, а от голубой подсветки лицо как у призрака.

Мама заходит в комнату с чашкой кофе. Лицо у нее хмурое.

– Ты считаешь, что переночевать у Юлии – хорошая идея? Ты же знаешь, мы считаем, что ты должна ложиться спать в девять. А сейчас уже восемь.

Я вздыхаю и застегиваю молнию на сумке.

– Ну, мы постараемся поспать. Но Юлия обычно ложится гораздо позже.

– А разве Карола по вечерам не дома? – раздраженно спрашивает мама.

– Нет. Поэтому я и остаюсь ночевать у Юлии.

– А вы не можете переночевать у нас?

– Нет.

Молли кидает на кровать мобильный телефон и плюхается на спину.

– Вот черт, я проиграла!

– Молли! – вырывается у мамы. Мы с Молли переглядываемся и смеемся.

– Все так говорят. Все говорят, а мне нельзя.

Молли делает кислую мину.

Я выхожу в коридор. Мама и Молли меня провожают.

Молли жмется к моим ногам со словами, что ей жаль, что в субботу меня не будет дома. Мама напоминает: «В девять». Я закатываю глаза и обнимаю сестру.

Я ухожу, а мама с Молли остаются стоять в дверях. Иду и слышу, как под ногами хрустит тонкая корочка льда на лужах. Ботинки проваливаются в воду, выталкивая на лед коричневатую жижу. На улице пронизывающий холод. По вечерам становится всё светлее. Я так скучаю по лету. Но папа говорит, что снегоходный сезон в этом году будет гораздо короче. Снег тает слишком быстро.

Я не оборачиваюсь, чтобы помахать, а иду вперед.

29

Я ничего не говорю Юлии о том, что должна лечь в девять. Но в полдесятого принимаюсь демонстративно зевать. Юлия глядит на меня с недоверием. Мы посмотрели только половину фильма. Гостиная, где мы сидим, остыла. Рядом с книжной полкой висела фотография, на которой Юлии три года. Как жалко, что Юлия сняла ее. Как жалко, что перед диваном больше нет ковра. Пикает мобильный. Это моя мама интересуется, почему в комнате Юлии горит свет.

– Нужно погасить свет в твоей комнате, – говорю я, встаю и иду в комнату Юлии.

Возвращаюсь в гостиную и читаю в глазах Юлии вопрос.

– На самом деле в это время я должна спать. Я ложусь довольно рано. Мои за меня волнуются.

Юлия молчит, мне становится неловко, и я закрываюсь подушкой.

– Мы хотя бы досмотрим фильм, – говорит она.

Я отвечаю маме на сообщение, что мы уже как раз укладываемся. В ответ она посылает мне сердечко.

– Обещаешь разбудить меня?

Юлия допивает остатки колы.

– Обещаю.

– Толкни меня посильнее.

Я знаю, что Юлия спит крепко. Она ставит на утро три будильника.

Я думаю об Альбине. Я прочла все главы, которые нужно было прочитать, и еще две. И вдобавок записала свой анализ прочитанного. Встречи книжного клуба, новая эра, шанс еще раз произвести первое впечатление – всё это теперь кажется бессмысленным. Мне никогда не удастся всё это спасти.

– Ты сегодня видела в школе Альбина?

– Хм.

– Так видела? Где?

– В школьной столовой. Он стоял за мной в очереди. В первый раз он стоял так близко ко мне. И это было настолько естественно, как будто меня там и не было.

– Он ест всё подряд. И любит морковь.

Это я уже знаю. Я также знаю, что он пьет не молоко, а воду и никогда не ест кукурузу. И вообще предпочитает вегетарианскую еду.

– Он ненавидит меня.

Юлия вздыхает.

– Думаю, он не большого ума. Так мне показалось на дебатах. Д-Е-Б-А-Т-А-Х, – отчеканивает Юлия каждую букву.

– Я наговорила гадостей о его дедушке.

– Но ты же не знала, что директор LKAB – его дед. И речь ведь шла о принципах. О богатом руководстве LKAB и бедных шахтерах. Которые, как оказалось на самом деле, не такие уж и бедные.

– Не думаю, что он считает так же. Мне больше не хочется ходить на встречи книжного клуба.

– Но ты должна туда пойти! Он ведь сказал, что видел тебя на катке. Это в некотором роде доказательство.

– Доказательство чего? – спрашиваю я Юлию, хотя слышала ответ на этот вопрос уже много раз.

И Юлия вежливо повторяет:

– Думаю, ты ему нравишься.

– Может, и нравилась.

– Нравишься.

– Думаю, он специально избегает меня в школе, чтобы не здороваться. А иногда, встречая меня, вообще не здоровается.

– Он не поздоровался с тобой всего один раз. Да и ты тогда с ним не поздоровалась. Я же была свидетелем и всё видела. Вы смотрели каждый в свою сторону. Ты тоже хороша.

Я даже не помню этого. Помню только, как опешила, когда вдруг наткнулась на него у кабинета естествознания. И как он сделал шаг в сторону и поспешил уйти.

– Я погуглила, кто его дедушка. Типичный начальник в костюме, – говорю я.

– Все начальники носят костюмы, – говорит Юлия.

– В прошлом году LKAB получила миллиардную прибыль. А он – премию.

– Ты даже не знаешь, что такое премия, – говорит Юлия и в шутку бьет меня подушкой. – Давай смотреть фильм. Слушай, и вообще гуглить старичков – нездорово!

Во сне Юлия сопит. Она из тех, кто засыпает сразу, как только кладет голову на подушку. Я же лежу на матрасе и ворочаюсь. Обычно я быстро засыпаю. Но в доме так много звуков. Из крана капает вода, слышно чьи-то шаги по паркету, где-то кричит ребенок.

Я поставила мобильный на десять минут второго и положила его на пол рядом с собой. Уверена, что я не сумасшедшая. Я просто боюсь. Могу же я бояться просто так, не попадая при этом в психиатрическую консультацию? Мама записала меня на прием во вторник. Мы идем с ней вместе. Папа даже и слышать об этом не хочет. Только слышу, как он называет это в разговоре с мамой баловством. Похоже, он пришел к тем же выводам, что и я.

Я погуглила про панические атаки. Они не обязательно бывают у сумасшедших или психов. Они случаются в результате стресса, эмоционального выгорания или фобии.

Я не боюсь пауков, запертых помещений или крови. Я только боюсь умереть во время провала грунта. Наверняка потом придумают новый термин для этой фобии. Провалофобия. Я пытаюсь вспомнить, с каких пор я стала этого бояться. Еще до того, как начались провалы грунта? Не уверена. О переносе и сносе зданий речь идет уже давно. Об этом заговорили еще до того, как я смогла что-то понять, а как только поняла, всё изменилось.

С этими мыслями я и засыпаю.

Просыпаюсь не от звука арфы на своем телефоне. А от шума, который доносится из коридора. Карола вернулась домой. Я слышу ее громкий смех и как что-то падает на пол. Смотрю на часы в телефоне: три минуты второго. Карола рано вернулась домой. Юлия спит, открыв рот и обхватив руками голову.

Это что-то новенькое. В то же самое время, когда меня накрывает жутчайшее беспокойство, вместе со мной не спит кто-то еще. Карола ходит по кухне, затем открывает кран. Потом ей приходит сообщение, и на некоторое время становится тихо.

01:06.

Мое сердце учащенно бьется. Не знаю, хочу ли я показать эту свою сторону Юлии. Вдруг она будет надо мной смеяться? Карола чистит зубы электрической зубной щеткой и смывает воду в туалете.

01:08.

Юлия спит глубоким сном. Не стоит мне будить ее. А что я буду делать, если она рассердится, что я не разбудила ее? Надо было взять с собой сумку. Меня начинает обуревать страх. Наверно, было бы лучше, если бы я всё-таки пошла домой и находилась там до условленного времени. Ненавижу это чувство смятения, когда любой мой выбор чреват ошибкой. Не могу спать спокойно. Вдруг дверь распахивается, и я хлопаю глазами: Карола.

– Девочки мои, – шепчет она и уходит. Если вдруг у меня начнется паническая атака, рассчитывать на Каролу я не могу. За ней тянется шлейф парфюма. Слышно, как ей снова приходит сообщение.

01:10. Звуки арфы. Я забыла выключить звук. Быстро провожу пальцем по экрану телефона, и становится тихо.

Я сажусь и тихонько тереблю Юлию за руку.

– Юлия, – шепчу я.

Юлия лежит не двигаясь.

Я встаю на колени и трогаю ее за плечо. Юлия недовольно бурчит и переворачивается.

Вдруг меня пронзает острое чувство, что я непременно должна разбудить ее. Потому что Юлия – единственный человек, который может сказать мне, что я действительно сумасшедшая. Я толкаю Юлию изо всех сил.

И тут она наконец просыпается.

– Что случилось?

– Пора вставать, – говорю я, пока Юлия испуганно хлопает глазами. – Да проснись же!

Я не пытаюсь скрывать панику.

– Юлия, – шиплю я и стягиваю с нее одеяло.

Юлия садится в кровати и смотрит перед собой. Ее волосы всклокочены, она трет глаза.

01:12.

– Скоро ударит. Ты же просила тебя разбудить. Пора просыпаться.

Юлия зевает, но глаза уже открыты.

– Я готова. Теперь я понимаю, что ты ненормальная на всю голову. Нельзя так просыпаться каждую ночь.

И хотя мне не хочется обижаться на Юлию из-за ее слов, они меня всё равно ранят.

– Тогда садись, – говорит она и устраивается на кровати.

Юлия натягивает на нас одеяло. Под ним тепло. Мы сидим, прижавшись друг к другу, и ждем.

– Тебе страшно? – спрашивает Юлия.

В ответ я только киваю. Даже не нужно ничего объяснять. Не сейчас. Юлия похлопывает меня по коленке, как ребенка.

– Знаешь, что такое сейсмодатчики? Они настолько точно замеряют колебания грунта, что риск провала минимален.

– Потом. Не сейчас, – перебиваю я.

Юлия смотрит на меня, и я стискиваю зубы так, что сводит челюсти.

– Тебе действительно страшно.

В ее голосе слышится удивление. Как будто она мне не верит.

– Да.

И тут начинается. Как будто вдалеке раздаются раскаты грома. Окно в комнате Юлии несколько секунд немного дрожит. Я не дышу, пытаясь не поддаваться панике и не рвануть домой, чтобы проверить сумку.

И вдруг всё стихает. У меня не хватает духу посмотреть на Юлию.

– Уф. Ну что, друзья, всего пять секунд – и всё? Не так уж… и страшно.

Юлия не понимает. Объяснять нет смысла.

– По крайней мере, сейчас всё закончилось, – продолжает она.

Я и не говорю, что ждала звука сирен.

– Ну и что? Теперь всё хорошо, – произносит Юлия как можно более спокойно. Но я-то понимаю, что она пытается меня утешить. И подыгрываю ей:

– Да. Всё закончилось.

30

В понедельник я тоже не пошла в школу. Уже в воскресенье я предупредила родителей, что мне нужно отдохнуть еще один день. Мама с папой молча уставились на меня, побледнев. А потом отправились в кухню пошептаться.

– Позвони в школу. Soita kouhluun. Что будем делать? Mitä me tehemä?

Целый день я просидела за компьютером, монтируя отснятые видео. Получился часовой фильм. Кое-где я увидела себя, присмотрелась, не выгляжу ли сумасшедшей. Я снимала себя, когда лежала под одеялом с фонариком на лбу. Фонарик так сильно отсвечивал, что моих глаз почти не видно, только рот – как я что-то говорю и шевелю губами.

Сейчас поздний вечер. Папа пожарил рыбные палочки и сварил макароны. Мы ужинаем молча. Мама сегодня допоздна на работе.

Молли смотрит на меня.

– Ты еще болеешь? – спрашивает она.

– Мамочка сказала, ты собираешься на встречу книжного клуба, – говорит папа.

Он тоже называет ее мамочкой, и ей это не нравится. Обычно она одергивает его, что она ему не мамочка.

– Я уже выздоровела. И скоро снова пойду в школу, – отвечаю я Молли.

Мама решила, что я должна пойти на встречу книжного клуба. Она общалась с Уллой с работы, и та сказала, что в периоды панических атак нельзя откладывать жизнь на потом. Иначе и правда сойдешь с ума. А еще нельзя уходить из дома.

– Я провожу тебя, – продолжает папа.

– Я хочу пойти сама.

– Тогда поторопись. А то опоздаешь.

Макароны проскальзывают в желудок, минуя комок в горле, который и в самом деле стал чуть меньше. Я иду на поправку. Так мне кажется. Правда.

Я иду по улице Ялмара Люндбома в центр города и прохожу улицу Грувфогдегатан, где живут мои двоюродные сестры. Двое из моих многочисленных сестер. Дом, который они снимают, тоже пойдет под снос. Они купили жутко дорогой частный дом в Ломписе. Папа тоже хотел переехать в Ломпис: оттуда легко добираться до города на снегоходе. Мама решила, что это обойдется слишком дорого, да и к тому же у них уже есть дом.

В первый раз за пять дней я накрасилась. Я боюсь встречи с Альбином. Если он сядет напротив меня и будет смотреть на меня своими темными глазами, я просто не вынесу.

Я сбавляю шаг. Прохожу мимо кафе «Сафари», магазина «Сентрум». Магазин стоит здесь уже давно. Кстати, мама покупает здесь одежду дорогих марок.

Впереди у магазина «Линдекс» я замечаю Альву. Останавливаюсь, чтобы не встретиться с ней. Не хочу объяснять, почему меня не было в школе.

Я иду как можно медленнее. Ползу как муравей. Рассматриваю вывески. Альва заходит в библиотеку.

Шаг за шагом, и скоро я буду там. Тогда и начнется встреча. Сердце делает лишний удар, бьется чуть быстрее. Тело сразу обмякает. На меня накатывает тошнота, и я начинаю дышать слишком быстро. Мне так хочется выпрыгнуть из собственного тела, что я вот-вот разрыдаюсь. Не могу ни бежать, ни идти. Стою перед зданием библиотеки и замечаю в окне первого этажа Альву. Представляю, что плыву, и оглядываюсь. Если бы я тонула, кто бы меня спас?

Чтобы не упасть, хватаюсь за фонарь. Я. Должна. Дышать. И вдруг в окне появляется он. У входа, где стоят журналы. Наши взгляды встречаются. Он щурится, но не двигается с места. Я сейчас умру от одного взгляда Альбина. А он этого не понимает. Моя душа покинула тело. Я так уязвима, так беззащитна. Мои глаза наполняются слезами. Альбин как будто удивлен. Он направляется к двери, продолжая смотреть на меня. И тут я срываюсь с места и бегу. Той же дорогой, которой шла сюда. Вниз по улице Форенингсгатан. Я чувствую, как сумка бьет меня по бедру.

31

Психолог – высокий тип, под два метра ростом. У него большущие сандалии, а пальцы такие длинные, что ими можно обхватить целую дыню. Вьющиеся темные волосы он попытался распрямить, но они всё равно торчат в разные стороны. Психолога зовут Гарри. Впервые встречаю человека, которого зовут Гарри. Он не местный, у него другой диалект. Думаю, он из Даларны.

В Кируне нет психиатрической консультации для детей и молодежи, поэтому раз в неделю к нам в город из Елливара приезжает психолог.

Мама взяла на работе отгул, а я всё еще на больничном.

Мы обменялись приветствиями, и теперь Гарри ждет, когда я начну рассказывать, зачем пришла.

– В школе со мной случилась паническая атака, и Инга-Лилл, школьная медсестра, посоветовала мне прийти к вам на консультацию.

– Ты тоже считаешь, что тебе нужна консультация?

– Я думаю, что Инга-Лилл немного преувеличивает.

Я чувствую, как от этих слов мама замирает на месте. Я испытываю неловкость в ее присутствии. Сначала мне не хотелось, чтобы она шла со мной. Потом я передумала. Пусть послушает то, что я не могла сказать. Какая разница.

– Расскажи, что произошло с тобой до того, как началась паническая атака.

– У нас был урок физкультуры. Мы играли в бенди. Мы сидели в раздевалке. У меня заколотилось сердце, и я почувствовала себя плохо.

Не хочу подробно описывать, что со мной происходило. Гарри всё прекрасно понимает.

– Тебе неприятно об этом говорить?

– Да, немного.

Гарри рассказывает, что такое паническая атака. Он говорит, что это вспышки сильного страха, имеющие физические симптомы. «Учащенное сердцебиение». Есть. «Одышка». Есть. «Головокружение». Есть. «Пот». Есть. «Онемение конечностей». Есть. Могу кричать «бинго».

– Школьная медсестра написала в заключении, что ты давно плохо спишь. Это правда?

– Да.

– Почему?

Сейчас-то всё и решится. Определится степень моего безумия. Сидя нога на ногу, Гарри длинными пальцами обхватывает колено. Он ничего не записывает.

– Ну, потому что я боюсь, что Кируна уйдет под землю. Поэтому я просыпаюсь ночью, когда начинаются взрывы в шахте.

– А, когда ночью дребезжат оконные стекла? Но почему ты думаешь, что Кируна уйдет под землю?

– Вы видели места провала грунта у города? Видели огромные дыры? Еще несколько лет назад их не было. Где случится провал грунта в следующий раз?

– Видел. Первый раз я добирался сюда, поднявшись на гору Люоссабакен – оттуда всё хорошо видно. Но тебе не кажется, что LKAB всё прекрасно известно?

– Я им не доверяю.

– Наверно, это трудно – не доверять.

Не знаю, утверждение это или вопрос, так что молчу.

– Что происходит, когда ты просыпаешься? Похоже, ты чутко спишь, если тебя будит звук?

– Я просыпаюсь не от звука. Я ставлю будильник, чтобы проснуться, когда начнут взрывать.

Мама глубоко вдыхает и резко поворачивается ко мне. Я стараюсь не смотреть на нее. Гарри не обращает внимания на ее реакцию.

– Зачем?

Я набираю в легкие побольше воздуха, выдыхаю и говорю всё как на духу:

– Я хочу спасти свою семью. Я готовлюсь всех разбудить, если где-то начнет проваливаться грунт.

Я по-прежнему стараюсь не смотреть на маму.

– Очень мужественно с твоей стороны бодрствовать, готовясь спасти семью, – спокойно говорит Гарри.

Что? Я не ослышалась? Он сказал, что я мужественная? Мама только себя накручивает.

– Но, похоже, для подростка это слишком большая ответственность. А не лучше ли будет, если твои родители возьмут на себя ответственность спасти тебя, если случится провал грунта?

У меня просто челюсть упала от таких слов. Гарри вывернул всё наизнанку и вправил мне мозги.

– Но родители не слушают меня, когда я говорю им, что мне страшно, – говорю я почти шепотом, и мама презрительно фыркает.

– А что вы об этом думаете, Анна-Карин?

– Слушаем. Но Майя постоянно твердит, что мы погибнем, а я лишь хочу, чтобы она перестала так говорить. Подобными разговорами она только пугает свою младшую сестру.

– А может быть, вас?

Гарри перенес фокус беседы на маму. Та покраснела, как вареный рак. Не пойму, сердится она или смущается.

– Нет, не меня. Свою сестру, – ершится мама, как котенок. Слышал бы это папа. Он бы попросил Гарри заткнуться, встал бы и вышел.

– А почему бы вам не воспринимать беспокойство Майи всерьез?

– Майя снимает жуткие видео, где рассказывает, что наш дом рухнет и мы умрем. Я и в самом деле не знаю, как мне с этим быть.

– Ты снимаешь видео? – спрашивает Гарри, и я киваю.

– Я фиксирую происходящее. То есть да, я рассказываю о том, что чувствую. Я не хочу переезжать. Мы живем в Блэкхорне.

– А, в том красивом доме в районе Булаг. Понимаю, почему ты хочешь остаться.

– Вот именно! Спасибо!

Я торжествующе смотрю на маму. Та вздыхает.

– Мы тоже хотим остаться здесь. Но, боже мой, чего стоит просто взять как все и переехать?

Гарри наблюдает за маминой реакцией.

– Но ведь Майе страшно, у нее случаются панические атаки.

На секунду он замолкает.

– Что вы можете сделать, чтобы она чувствовала себя спокойно?

Мама втягивает щеки. Гарри продолжает:

– Майе тоже придется постараться, но одно ясно: это просьба о помощи.

Мама нервно теребит сережку. Повисло гробовое молчание.

– Мы не знали, что у Майи проблемы со сном и что она ставит будильник, – наконец произносит мама напряженным голосом. – И кстати, если вам интересно, я чувствую себя плохой матерью, которой всё безразлично.

Последнюю фразу она словно выдавливает из себя. Она теребит руки так, что у нее белеют костяшки пальцев.

– Майя умеет скрывать некоторые вещи. Но не видео, на которых ее отчетливо видно. Как вы думаете, что страшного в том, если вы ее спросите, зачем она снимает видео?

– Я предпочла другой способ – попросила ее перестать снимать.

Гарри кивает. Как будто бы с пониманием. Но затем отрезает:

– Но от этого ее беспокойство не стало меньше. Как раз наоборот. Снимая видео, она перерабатывает свои эмоции, делая их понятными для себя.

Гарри – олицетворенный ответ на вопрос.

– Хотите посмотреть видео? – спрашиваю я, доставая мобильный телефон. Мне и правда начинает казаться, что я влюбилась в Гарри.

– Я с удовольствием посмотрю твои видео вместе с тобой в следующий раз, когда ты придешь ко мне на прием. А родители их уже видели?

– Нет.

– Думаю, тебе стоит показать им их. Похоже, они неправильно тебя поняли.

– Их это только разозлит.

– А знаешь, они хотя бы реагируют непосредственно. Реакция многих взрослых, многих родителей – гнев, за которым на самом деле скрывается страх. Твои родители, похоже, тоже беспокоятся, но не знают, как выразить свое беспокойство. Они хотят помочь тебе и считают, что проще всего запретить тебе снимать видео. Ведь это возможно, Анна-Карин?

Гарри снова поворачивается к маме, и та соглашается с ним.

– Я только хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, – говорит мама.

Я уставилась на свои джинсы и не решаюсь перевести взгляд. Странное, незнакомое чувство, как говорится. Мы толком не общаемся друг с другом.

– Тогда я хочу продолжать снимать видео.

Краем глаза я замечаю, что мама кивает.

– Я психопатка?

Я всё еще не решаюсь посмотреть на мать. Меняя положение ног, Гарри едва не задевает одной большой ступней другую.

– Нет, я так не считаю.

– Со мной так и будут случаться панические атаки до конца жизни?

– До тех пор, пока ты не научишься контролировать свое беспокойство.

– Майя не ходит в школу. Ведь так можно впасть в изоляцию и утратить привычку к повседневным вещам, – произносит мама дрожащим голосом, а затем прокашливается и продолжает: – Мы же не хотим заставлять ее посещать школу, но, похоже, нам скоро придется это сделать.

– Почему ты отказываешься ходить в школу?

В кабинете повисает долгая пауза. Я слышу жужжащий звук, как будто работает вентилятор.

– Я ходила туда, но со мной случилась паническая атака. Я испугалась.

И снова молчание. От этого у меня такое чувство, будто меня заставляют рассказывать.

– Не хочу, чтобы мои одноклассники видели меня такой.

– А что хуже – если твои одноклассники увидят тебя в таком состоянии или если случится паническая атака?

– И то и другое.

– Тебе нужно вернуться в школу.

– Взрослые берут больничный, – мямлю я.

– Ты больна?

– Может, у меня синдром выгорания.

В первый раз за всю нашу встречу Гарри смеется. Похоже, он думает, что я шучу. Он деликатно объясняет, что это нормально – опасаться повторения панических атак. Что люди себя предощущают, боятся, что организм отреагирует новым приступом страха.

– Получается замкнутый круг – беспокойство и приступ страха.

– Но почему это произошло со мной?

– Многие, с кем случаются панические атаки, – высокочувствительные люди, и первая паническая атака, как правило, – реакция на стресс.

Гарри поднимает указательный и средний пальцы и произносит:

– Два пункта. Первый. Тебе нужно вернуться в школу. Второй. Принять собственное беспокойство. Тебе нужны доказательства, что Кируна не уйдет под землю. Убедительные доказательства. Твоя задача – перестать просыпаться по ночам из-за страха.

С Гарри – как на американских горках. Никогда не знаешь, что ждет за следующим поворотом. Гарри постукивает подушечками пальцев обеих рук друг о друга. Мы обсуждаем, на кого в школе я могу рассчитывать в крайней ситуации. На Юлию. На Стину.

– Знаешь, на самом деле ты уже справилась с паническими атаками, – говорит Гарри.

Я с ним не согласна. Я пожимаю плечами. Вид у меня недовольный.

– Знаю. Они жутко неприятные. Но ты с ними справилась. Ты сможешь научиться контролировать свои реакции и увидишь, что они надуманны и совершенно не опасны.

– А вы уверены, что сердце не выпрыгнет у меня из груди?

– Совершенно уверен. Твой организм готовится к побегу, но твое сердце может учащенно биться лишь некоторое время, а потом оно успокаивается. Запомни. Оно всегда успокаивается. В конце концов.

32

Мы с мамой валяемся на диване. После консультации с Гарри нас как будто перезарядили. На обратном пути мы забрали из школы Молли. Теперь она прыгает между нами, а у нас даже нет сил попросить ее угомониться. Когда вдруг хлопает дверь, Молли спрыгивает с дивана и зовет: «Мама-а-а!» Вивека влетает, как ураган. Она даже не сняла свое черное пальто. Стоит, смотрит на нас и разводит руками.

– Ну хватит валяться. Молли, одевайся, я обещала сходить с тобой в парк аттракционов.

Молли кричит из коридора, переодеваясь:

– Но, бабуля, скоро ужин, и я правда уже не успеваю ни в какой парк аттракционов.

– Да ладно тебе, успеваешь. Майя и Молли, идем.

На лице мамы читается невероятное облегчение. Я поднимаюсь и сажусь. В парке аттракционов я не была уже много лет.

– Все любят кататься с горки, – говорит бабушка, берет меня за руки и поднимает с дивана.

Мама рассказала ей о панических атаках и походе к психологу.

Вдруг мне становится стыдно перед бабушкой. Она думала, что я такая сильная. А я на самом деле никакая не пиранья.

Мы сидим в машине. Я на переднем сиденье, а Молли на заднем. Бабушка беспрестанно что-то говорит, лишь бы не молчать. Молли щебечет о горках, на которых собирается кататься в первую очередь.

Парк аттракционов находится в Мальмии, рядом с ледовым дворцом и футбольным полем «Ломбия». Обычный вечер буднего дня. На парковке почти нет машин.

– Кстати, здесь проходят танцы, и твоя мама тоже ходила сюда на дискотеку. А по воскресеньям здесь проводилась лотерея, – рассказывает бабушка, пока мы снимаем обувь.

– Так, значит, тебе не всё равно, что здесь было, – замечаю я.

Бабушка устало смотрит на меня.

– Кируна для меня – всё. Как и для тебя. Но я не впадаю в ностальгию. К тому же нужно смотреть в будущее.

Бабушка делает несколько шагов по бывшему танцполу.

– Твой дедушка был хорошим танцором. И настоящим красавцем. А теперь он только смотрит телевизор и охотится на лосей.

Бабушка поворачивается к Молли. Та хихикает. Молли никогда не считала бабушку политиком, которого узнают на улицах. Для нее она всегда была просто бабушкой. Молли убегает, и бабушка говорит чуть тише:

– Твоя мама рассказала про тебя. Ты воспринимаешь всё слишком серьезно. Всё пройдет. Наши воспоминания никуда не денутся. Никто не может отобрать их у нас.

– Пока не настиг Альцгеймер, – говорю я.

Бабушка на это смеется, а потом ее лицо снова становится серьезным.

– Увидишь, ты это переживешь.

– Психолог тоже так считает.

Бабушка прицокивает языком и вздыхает.

– Так ты не можешь спасти наш Блэкхорн?

Понимаю, что это звучит по-детски, но не могу притворяться.

– Знала бы ты, как много вопросов мне задают. «Вы можете спасти то и то, мой дом и соседский?»

Возвращается Молли и берет меня за руку.

– Пойдем на самую высокую горку!

– Позови с собой кого-нибудь другого! – недовольно прошу я.

Молли сжимает мою руку и теребит ее кончиками пальцев. Мы идем на горку, склон которой противоречит закону всемирного тяготения. Изгиб горки напоминает знак вопроса. Не знаю, кто из нас боится больше.

– Не страшно? – спрашиваю я Молли.

Та закусывает губу и лишь крепче сдавливает мою руку. Молли сжимает мою руку всё сильнее, и мы летим вниз по склону. У меня засосало под ложечкой, и я прижалась к сестре. Через две секунды мы оказываемся внизу. Я чувствую дрожь во всём теле. Молли громко смеется и подпрыгивает.

– Еще!

Поискав глазами бабушку, Молли видит ее и кричит:

– Бабуля! Теперь твоя очередь!

– Ла-а-адно, – говорит бабушка и лезет с Молли на горку.

На бабуле черные брюки, тонкая зеленая блузка и кофта. Молли с бабушкой съезжают с горки, и бабушкины волосы развеваются на ветру. Бабушка – само совершенство, женщина с твердым характером и непоколебимой волей. Теперь она, похоже, понимает, что у меня в основном папины гены. Гены Курта. Гены слабака. Пиранья оказалась переодетой золотой рыбкой. Вот бы мне память как у золотой рыбки, чтобы можно было забыть о панических атаках. Мы с Молли идем к лестнице. Заворачиваем за угол и видим его. Альбина. Сталкиваемся с ним нос к носу.

– Привет! – говорю я, даже не успев подумать. Мозг реагирует на знакомое лицо непосредственно.

Альбин здоровается в ответ, но его лицо ничего не выражает. Надо будет еще проанализировать его «привет» на уроках с Юлией. Молли тянет меня за собой, и тот момент, когда наши с Альбином взгляды встретились, заканчивается. Я люблю его. Правда. Люблю. Даже если его дедушка обогащается за счет шахты. Мы с Молли взбираемся по маленькой лестнице, и я осторожно смотрю через плечо туда, где стоит Альбин и смотрит на меня. Ни он, ни я не отводим взгляд. Я едва не падаю, когда Молли тянет меня за собой. Интересно, как я выгляжу со спины?

Мы снова со свистом в ушах скатываемся с горки. Поднявшись, видим перед собой Альбина. Он собирается съехать с горки с маленьким мальчиком в мягких штанах. Почти уверена, что это его младший брат. Альбин называет его по имени – Расмус. Я пристально смотрю на Альбина, а когда он встречается со мной взглядом, отвожу глаза.

Молли хочет пойти на корт, и я неохотно плетусь за ней. Бабушка нас сопровождает. Мы играем в шаффлборд[7], но я всё никак не могу сосредоточиться, оглядываясь на Альбина. И замечаю, что и он на меня смотрит.

– Кто это? – спрашивает бабушка.

– Никто. Парень из моей школы.

– Майя влюбилась в парня по имени Альбин, – говорит Молли, и я едва не опрокидываюсь на стол, чтобы закрыть ей рот.

– Молли! – кричу я.

Молли смеется и забивает мне шайбу.

– Майя и Альбин, – дразнит она меня.

Мимо нас к корту, где играют в бенди, проходят Альбин и Расмус. Тут Молли начинает истерично хихикать.

– Теперь моя очередь сразиться с тобой, – громко произносит бабушка.

Я рассматриваю игровое поле. Альбин проводит рукой по волосам. Он хлопает Расмуса открытой ладонью по ладони. Как бы мне хотелось сейчас оказаться на месте Расмуса, чтобы коснуться ладони Альбина. Мальчишки молчат, Альбин смотрит прямо на меня с легкой усмешкой. Во всяком случае, мне так кажется.

– А теперь идем пить кофе! – зовет Молли.

– Сейчас иду! – отвечаю я.

Мимо меня проскальзывает Расмус. Он направляется к горкам. Альбин кладет клюшки для бенди и подходит ко мне. Я пытаюсь хоть немного опереться на стол, чтобы не упасть. Альбин останавливается передо мной и говорит «привет».

– Ты с кем пришел? – спрашиваю я.

– С братом, Расмусом. А ты?

– С сестрой, Молли. И с бабушкой.

– А почему ты не в школе?

В голове проносится воспоминание о больших ступнях Гарри.

– А ты? – спрашиваю я.

– Заболел наш учитель математики, и я пошел домой. И еще мне нужно было забрать Расмуса пораньше. Но ведь тебя давно не было в школе?

Он. Он. Это. Заметил.

– Я болела.

– А почему ты не пришла на встречу книжного клуба? Я тебя видел.

Об этом я как-то забыла. Не зная, что ответить, я отвожу взгляд.

– Мне тогда показалось, что тебе плохо. Я вышел на улицу, но ты убежала.

– А, да. Меня тошнило.

Зачем я только это сказала. Что может быть отвратительнее разговора о рвоте. Похоже, Альбин мне не верит.

– Я думал, что… – продолжает он.

– Что?

– Нет, ничего.

– Ну говори!

Альбин почесывает в затылке и машет съезжающему с горки Расмусу.

– Да ладно, не важно. Просто жалко, что ты не пришла на встречу книжного клуба.

Похоже, Альбин простил меня. У меня сбивается дыхание, и в голову лезут одни глупости.

– К следующему разу нам нужно прочитать пятнадцатую главу, – говорит Альбин.

– Хорошо. Спасибо.

О том, что Ирма уже сообщила мне это, я умалчиваю.

– Альва сказала, что в школе ты почувствовала себя очень плохо.

Сейчас я упаду в обморок. Не из-за того, что меня накрыла паника, а из-за осознания собственной ничтожности. Так и придушила бы Альву. Только ради этого стоит пойти завтра в школу.

– Она сказала, что у тебя вроде как приступ паники был.

Ну всё, Альва, ты труп. Труп!

– Да нет, это был вроде как приступ астмы. Я не могла дышать.

Плохо начинать отношения с такого. Строить лавстори на лжи. А ведь именно это сейчас и происходит. Ведь я ему нравлюсь. Так ведь?

– У Расмуса тоже астма.

– Я должна признаться. Возможно, это вовсе не астма.

Может, хватит уже о болезнях?

Альва, конечно, поняла, что я вру. Она сказала Альбину, что это очень странный приступ астмы. Больше похожий на приступ паники. Потому-то он и обсуждает это со мной, чтобы разобраться, не сумасшедшая ли я. Может, ему меня жалко?

Расмус зовет брата.

– Альбин, я правда не хотела сказать ничего плохого о твоем дедушке, – мямлю я.

Мне нужно сказать это Альбину. Я смотрю на него из-под челки. Альбин пожимает плечами.

– Всё в порядке, – говорит он с полуулыбкой. Я начинаю так волноваться, что мне кажется, будто волосы вот-вот вспыхнут.

– Мне пора. Но я надеюсь, ты придешь на следующую встречу.

– Приду.

– Кстати, я сейчас читаю про Месси. Его биографию. Очень хорошая книга.

Я равнодушно киваю. Очередная книга про голы, рекорды, Барселону, ненадежных агентов и чудеса на футбольном поле.

– Она не такая захватывающая, как про Златана Ибрагимовича, но интересная, – говорит Альбин и снова смеется.

Я смеюсь в ответ, это выходит само собой. Я киваю. Мне хочется дотронуться до Альбина. Вытянуть руку и прикоснуться к нему. Он стоит так близко. Альбин надолго задерживает на мне взгляд, а потом улыбается и уходит. На полпути он оборачивается, смотрит на меня и снова улыбается.

Я. Люблю. Его.

33

В среду я просыпаюсь с осознанием того, что пора в школу. Нужно встретиться с ним. Нужно придушить Альву. И будь что будет. Мне это просто необходимо.

Мама встречает меня на кухне. Ее нервы на пределе.

– Идешь сегодня в школу? – спрашивает она нежным, как перышко, голоском, стоя ко мне спиной. Спрашивает как будто невзначай, заполняя посудомоечную машину.

– Да, – отвечаю я таким же нежным голоском.

Мама расслабляет плечи.

– Ты ведь не ставила ночью будильник?

Я молчу.

– Я просто подумала, что ты могла бы попробовать не ставить будильник в одну из ночей, – поясняет мама, вытирая стол.

– Сегодня я собираюсь в школу. Тебе этого мало? – резко спрашиваю я.

Ложка в руке Молли повисает в воздухе. Капля йогурта приземляется на скатерть. Молли осторожно подносит ложку ко рту и громко опустошает ее.

В школе я иду по коридору. Я всё принимаю слишком близко к сердцу. Потому-то и пропускала занятия. Юлия – свидетель: уж лучше я пописаю в сугроб, чем воспользуюсь школьным туалетом, и потому она смотрит на меня подозрительно.

Гарри сказал, что мне не стоит принимать всё так близко к сердцу и паниковать.

Но сейчас, во всяком случае, я дышу как можно осторожнее. Я еще не придушила Альву и не встретилась с Альбином. Дверь класса распахивается, и выходит Стина. Она ищет меня глазами, и мы подходим друг к другу.

– Как дела?

Стине позвонила и всё рассказала моя мама. Мне стыдно, что она так меня опекает. Я чувствую себя белой вороной.

– Хорошо. Мне нужно было немного выдохнуть, – отвечаю я.

– Если будет трудно, скажи, ладно?

Стина смотрит на меня испытующе. Я вижу, как она пытается отыскать малейшие доказательства того, что я спятила. Я киваю в ответ.

– Я прочла то, что ты написала в тетради чувств. Думаю, твоим родителям тоже стоило бы это прочесть.

Я краснею и мотаю головой.

– Надеюсь, ты примешь участие в конкурсе газеты «Кирунатиднинг». Твое сочинение о переносе Кируны – самое глубокое. Ты знаешь, я на твоей стороне. Возмутительно, что они собираются сносить прекрасный Блэкхорн.

– Нам стоит выйти на митинг. К зданию муниципалитета. И протестовать, – говорю я.

– Твоей бабушке это понравится, – замечает Стина с легкой усмешкой.

По правде говоря, я бы не смогла выйти на митинг сейчас, когда Альбин меня простил.

Вряд ли митинг укрепит нашу любовь.

Я захожу в класс, и тут вплывает Альва. Мы встречаемся глазами на молчаливой дуэли. Альва испуганно отводит взгляд. Да, Альва, поберегись, я знаю, чем ты занимаешься.

На перемене я догоняю ее у стола для игры в пинг-понг.

– Что ты сказала Альбину на встрече книжного клуба?

– Что?

– Что ты ему сказала?

– Ничего.

– Но он мне рассказал, что ты сообщила ему, будто мне в школе стало плохо. И что вы говорили об астме.

Альва опускает глаза.

– Ой, это он случайно услышал. Это я не ему говорила, – бубнит она.

– Не ему, значит. А кому же тогда?

– Ирме. Она интересовалась, так много спрашивала, и я рассказала про раздевалку и что ты подумала, будто у тебя астма. Я только хотела объяснить, почему ты не пришла. Ирма спросила, а я ответила.

Альва виновато смотрит на меня.

– Можешь не объяснять. Подумаешь! Мне не хватало воздуха, и поэтому теперь у меня астма. А не паническая атака, как утверждают некоторые.

Альва пожимает плечами. Я смотрю ей в глаза.

– Ты ведь всё рассказала Альбину!

– Не всё. После встречи книжного клуба мы шли вместе, и он спросил меня.

Не знаю, что меня теперь больше бесит. Что она обсуждала меня или что они шли вместе. Может, я зря осуждаю Альву? А может, она хочет увести у меня Альбина?

Не могу реагировать на это спокойно. У дивана меня ждет Юлия. Я подхожу к ней и беру ее за руку. Мы ускоряем шаг и поднимаемся по лестнице в коридоре.

– Что случилось? – удивленно спрашивает Юлия.

– Она говорила с Альбином! И шла с ним домой!

– Что? К нему домой?

– Нет, наверно, не к нему, но они шли вместе. Альбин и Альва.

Теперь я уже ничего не понимаю. Мой маленький патетический пузырик любви лопается.

– В разговоре со мной он пожалел меня. Он считает меня психбольной.

– Да нет, я так не думаю, – не соглашается Юлия, но ее слова звучат как-то неубедительно.

– Если серьезно: ты часто видишь Альбина и Альву вместе?

Он обожает хоккей, а она? Боже ты мой, прям как в кино. Когда девушка снимает очки и видит мир как есть. Ненавижу такие фильмы.

– Какая же я глупая, что так подумала. Ведь он просто сказал мне об этом. И не имел в виду ничего такого. Похоже, он просто хотел узнать, как я себя чувствую.

А я уже нашла книгу про Месси. Четыреста семьдесят семь страниц только о футболе.

34

Нет ничего хуже чувства собственной беспомощности, когда нет сил сопротивляться. Я всё продолжаю ставить будильник. Гарри об этом знает. Мама с папой об этом знают. Мы все топчемся на месте, и только я могу всё изменить.

Перед сном, когда я ставлю будильник, мне хочется плакать. Смотрю на цифры в мобильном телефоне – 01:10. Нажимаю «Изменить время будильника». Можно нажать на красный значок сигнала «Стоп» и прекратить это безумие. Но я не могу.

У меня начинает сводить желудок, к горлу подступает тошнота. Меня охватывает страх. После того случая у библиотеки панические атаки у меня не повторялись. Но только я знаю, насколько всё шатко. Я делаю то, что от меня ждут. Хожу в школу. Там Юлия. Там Стина. Но я по-прежнему просыпаюсь по ночам. Я слабый человек.

Я усиленно моргаю. Слышно, как в гостиной работает телевизор. Неотъемлемый повседневный фон. Я иду спать сразу после Молли. Позор! Все хотят, чтобы всё шло как обычно. Чтобы я вела себя как обычно. Я достаю книгу про Лионеля Месси. Она такая тяжелая, что у меня болит шея, когда я ее читаю. Но мне нравится его биография. Альбин даже не спросил, докуда я дочитала. Мы с ним еще не общались. Только здороваемся и смотрим друг на друга. Где бы ни были: в рекреации, в столовой, во дворе, в автобусе. Мне это и нравится, и в то же время отталкивает. Мне нравится, как он на меня смотрит, и я пишу об этом страницу за страницей в своем дневнике. Но мне невыносимо, что на большее у меня не хватает духа.

На рингтоне будильника играет арфа, я просыпаюсь и, открыв глаза, смотрю в темноту.

Тут что-то не так. Через меня за телефоном тянется чья-то рука. Папа.

Я закрываю лицо одеялом – не хочу видеть папу.

– Майя, – говорит он.

Я хлопаю глазами. Надеюсь, мне снится кошмар.

– Папа, уйди, пожалуйста.

– Мама нашла сумку.

Не думала, что это так заденет меня за живое. Но, похоже, задело.

Под одеялом жарко и нечем дышать. Здесь остановилось время. Здесь невозможно быть начеку. Я вот-вот запаникую.

Я сажусь, и подо мной качается кровать.

– Сначала мы ничего не поняли. Подумали, что ты хочешь сбежать. Но обнаружили в сумке и наши вещи.

Похоже, я всё-таки умру от панической атаки. Ну и пусть.

– На встрече с Гарри ты сказала, что хочешь спасти нас. Думаю, сумка нам пригодится, если случится провал грунта.

Папа произносит «провал грунта» в первый раз за всё время.

Он осторожно приподнимает одеяло, и у меня такое ощущение, что я вот-вот потеряю сознание из-за недостатка кислорода. Лицо влажное от пота. Я втягиваю носом приятный прохладный воздух.

– Интересно, куда подевалась моя зеленая рубашка.

Не могу смотреть на папу. Мне хочется забрать у него свой телефон.

– Я так до конца и не понял, что с тобой произошло.

«Ха! Да ничего серьезного, пап, если не считать того, что я хожу к психологу», – думаю я.

– Мы так рады, что ты снова посещаешь школу. Но вот…

Я смотрю на папин профиль, но в темноте он становится нечетким.

– Ты можешь просто помолчать?

Я забираю у него телефон, чтобы посмотреть время. До взрывов в шахте еще несколько минут. Я отворачиваюсь к стене, чтобы не было видно моего лица в синем сумраке. Папа сидит молча. В комнате темно и тихо. Мы оба молчим, и тут папа говорит:

– Я вот о чём подумал…

Он не успевает договорить. Начинается грохот. Он всё нарастает. Я издаю писк, похожий на мышиный, сажусь в кровати и натягиваю на голову одеяло. В окнах дрожат стекла.

– Послушай, Майя, – говорит папа, протягивая мне руку. Я хватаю ее так крепко, что еще чуть-чуть – и сломаю ему пальцы. Папа обращается ко мне еще раз, а я жду тишины. И она наступает.

– Уже всё закончилось, – тихо говорит он.

– Ничего не закончилось! Всё только начинается. Возможно, именно сейчас и случился провал грунта. Но мы об этом не узнаем, пока не заработают сирены. А погибни ты в шахте, мы бы еще долго об этом ничего не знали.

Я не кричу. Вместо крика из гортани вырывается сдавленный писк. Я отпускаю папину руку. Всё во мне кричит, чтобы я встала и выглянула во все окна в доме. Папа сидит, опустив руки, пока я поднимаю шторы, топаю в коридор, а оттуда в кухню и гостиную. Я ступаю нарочито громко, потому что знаю, что мама не спит. Ведь это она отправила ко мне папу. Она всегда считала меня папиной дочкой. Но это не так.

Я смотрю на улицы, соседские дома, припаркованные машины. Возвращаюсь в комнату и застаю там папу. Вид у него как у медведя после спячки. Я снова забираюсь под одеяло. Как же меня бесит, что папа стал свидетелем моего состояния. Это он меня спровоцировал.

– Может, ты уйдешь?

Папа угрюмо вздыхает и проводит рукой по колючей щетине.

– Ты всегда расспрашивала о шахте, но я думал, что ты уже успокоилась.

«Я стала беспокоиться еще больше, пап», – думаю я про себя, но не говорю этого вслух.

– Ты ведь хочешь, чтобы я бросил работу в шахте. А что мне тогда делать? Ведь я ничего другого не умею.

– Ты можешь найти работу на земле.

– И уехать отсюда?

Я натягиваю одеяло на голову.

– Думаю, это не играет никакой роли – работаю я под землей или на земле. Ты всё равно будешь бояться за меня.

Папа прав. Он заставил меня раскрыть карты. Однозначного ответа нет. Мой решительный настрой сменяется усталостью.

– Я хочу, чтобы ты спустилась со мной в шахту. Чем придумывать, лучше увидеть всё собственными глазами. Я говорил с Гуннаром – тем парнем, который отвечает за безопасность, – он всё тебе объяснит. Он занимается тем, что контролирует риски. Думаю, разговор с ним пойдет тебе на пользу.

Я сижу не шелохнувшись. Осмысляю сказанное отцом. Всё внутри протестует.

Ни за что. Ни за что не спущусь в шахту.

– Мне звонил Гарри. Он сказал, что это называется «абстрагироваться». Нужно взглянуть на свои страхи со стороны, чтобы увидеть, что в них нет ничего опасного. Он молодец, этот Гарри.

Может, Гарри – это выросший Гарри Поттер? По крайней мере, ему удалось обаять моего папу.

– У меня не получится.

– Нужно попробовать. Другого выхода нет. Город переносят, а мы остаемся. Единственный вариант – уехать из Кируны.

Я приспускаю одеяло, так что видны глаза и нос.

– Я только хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы никому не пришлось переезжать. Чтобы Кируна всегда оставалась прежней.

Папа кивает.

– Но теперь что есть, то есть.

– А вдруг со мной в шахте случится паническая атака?

– Тогда мы поднимемся на поверхность.

– Преодолеть один километр под землей – это долгий путь.

– Хочешь взять с собой Юлию?

Я мотаю головой.

– Но с тобой буду я. Всё будет хорошо.

И правда: я больше не могу держать папу за руку. И я понимаю, насколько я одинока сейчас. Да и всегда была.

35

Я кладу руку на лезвие бритвы. Три маленьких лезвия. Отнимаю ладонь и медленно провожу указательным пальцем по острию. И правда, как можно о него пораниться?.. Какая же я глупая! Похоже, стокгольмские девчонки не режут, а просто царапают кожу. Они ведь не хотят умереть. Только почувствовать боль.

Дверь в ванную распахивается. На пороге стоит мама с зубной щеткой во рту. Как обычно, она нервничает.

От удивления она таращит глаза, шикает на меня, и зубная паста капает изо рта в раковину.

– Ты что делаешь?

Мама выхватывает у меня бритву, швыряет ее в ванну и больно хватает меня за руку.

– Ты чем занимаешься?

– Ничем!

Мама так сильно схватила меня за руку, что, наверно, у меня будут синяки.

– Я иду звонить Гарри!

Молли бесшумно проскользнула мимо мамы и уставилась на меня. Кивком головы я показываю в ее сторону, и мама оборачивается.

– Молли, всё в порядке. Иди одевайся. Скоро в школу.

Молли уходить не торопится и смотрит на меня беспокойно. У мамы вид как у сумасшедшей: под глазами остатки вчерашней туши, которую она забыла стереть.

– Успокойся, – прошу я, и мама отпускает мою руку.

– Что за шум?

Высокий голос Молли заглушает шум воды из крана, который мама открыла на всю мощность.

Мы с мамой хором отвечаем: «Всё хорошо». Мама разволновалась, а я спокойно улыбаюсь, подмигиваю Молли, и она тихонько смеется в ответ. Тут я закатываю глаза, и Молли уже не может удержаться от смеха. За маминой спиной я корчу рожи, и Молли ничего не остается, кроме как выскочить из ванной, чтобы не расхохотаться перед мамой.

Мама схватилась за умывальник, так что побелели костяшки пальцев, и старается не смотреть на меня.

– Ты собиралась покончить с собой? – шепотом спрашивает она.

– Ты чем думаешь? Нет!

Я пробираюсь мимо мамы к выходу, но она снова хватает меня за руку.

– Зачем тогда тебе понадобилась бритва?

– Я хотела побрить ноги. Ты совсем спятила!

– Ты же не бреешь ноги!

– Нет, брею!

– Майя, скажи всё как есть. Ты не…

Тут она замолкает, стиснув зубы, и в этот момент мне хочется схватиться за нее, стать маленькой, как Молли. Но я тоже только стискиваю зубы. За последнее время мои челюсти стали только крепче.

– Пойду в школу. Мне пора. Ничего не произошло.

– Не произошло, – устало произносит мама.

Мне ужасно стыдно, но мама ничего не понимает. Я бы никогда не смогла покончить жизнь самоубийством.

Я рассказываю обо всём Юлии.

– Ты что, сумасшедшая? Нельзя резать себя.

Я только вздыхаю в ответ.

– Я и не резала. Мне просто было интересно.

– Что именно?

Не могу произнести это вслух. Что я только хотела проверить, что всё так, как они говорят. Что, причинив себе одну боль, можно унять другую.

– Ну ты даешь!

– Не беспокойся. Не будь как моя мама!

Юлия потупила взгляд. Я ее обидела. Зря я это сделала. Но я не знаю, что сказать. Никому не понять, до какой степени безумия я могу дойти наедине с собой. Даже не хочу говорить. Хочу только, чтобы со мной было всё хорошо.

– Мы с папой собираемся спуститься в шахту, – вдруг говорю я.

Папа уже обо всём договорился, и Стина отпустила меня с уроков. Спускаюсь на следующей неделе. Почти на восемьсот метров под землю. Спускаться придется долго, но еще дольше придется ехать до самой шахты. Гарри полностью одобряет мою затею. Я была у него трижды, и он считает решение спуститься в шахту прорывным. Говорит, что нужно абстрагироваться, и о том, как полезна когнитивно-поведенческая терапия. Я как подопытный кролик, которому нужно научиться по-другому реагировать на ситуацию. Но что я за это получу? Гарри считает – понимание. Даже представить себе не могу, что путешествие в шахту сможет меня изменить.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я отправилась с тобой?

Я беру Юлию под руку и толкаю ее бедром.

– Все мои видео у меня в компьютере. Если я умру, ты знаешь, что с ними делать.

– Слушай…

– …не умру. Я знаю. Но мало ли.

36

Пришла настоящая весна. Май. Наверно, в Стокгольме всё уже зеленое. А у нас с теневой стороны дома еще высокие сугробы. Серые, снег вперемешку с гравием. Мне немного зябко. Под кроссовками хрустит гравий. Им посыпаны тротуары в ожидании наступления весны. Вчера Молли навернулась на велосипеде на таком гравии и оцарапала ладони.

Я открываю дверь в библиотеку и делаю глубокий вдох. А ведь совсем недавно я стояла тут, окоченев, стряхивая с ботинок снег, не зная, чего ожидать. Теперь сквозь пыльные окна сияет солнце, и библиотека выглядит совсем по-другому. В солнечном свете всё гораздо красивее. Я дочитала до пятнадцатой главы. Но самое главное, что я прочитала книгу про Месси. Сегодня я прогуляюсь вместе с Альбином. Я так решила. Не успеваю подняться по лестнице, как слышу за дверью его смех. Не буду оборачиваться, пока он не заговорит. Стою на лестнице как вкопанная. Альбин и кто-то еще заходят в дверь. Я стою, не в силах пошевелиться. Но мне нужно взять себя в руки: они уже близко. Слышу беспрерывный смех Альвы. Снова почувствовав ноги, делаю два шага вверх по лестнице, собираюсь сделать третий и растягиваю ногу. Как больно. Как будто эта боль никогда не закончится. Теперь я знаю, что всё это ерунда. Боль, которая приходит на место прежней, всего-навсего еще одна боль.

Когда я несусь к столу, на ходу пытаясь решить, где мне сесть, на всё остальное внимания не обращаю. Алис, Сиримат и Пиа уже расселись рядом друг с другом. Есть еще четыре свободных стула, и я хочу сесть рядом с Альбином, чтобы видеть его и Альву.

Тут на меня снисходит озарение, и я занимаю место посередине. Я готова кричать от радости. Спустя несколько секунд подоспевшие занимают два оставшихся стула справа от меня. Я сейчас умру на месте.

Они поднимаются по лестнице и смеются. При их виде Алис разинула рот. Альва – волк в овечьей шкуре. Верно говорит моя бабушка о ложной скромности. Опустив глаза, я судорожно перелистываю книгу и неловким резким движением чуть не вырываю страницу.

Вокруг все приветствуют друг друга, но я молчу. Я чувствую его запах. Прямо сейчас. Он окутывает меня, когда Альбин усаживается рядом слева от меня. Между мной и Пией. Мне. Повезло. Я поднимаю взгляд на Альву и вижу в ее глазах досаду. Ведь она и правда раздосадована? Альва садится справа от меня.

Альбин на меня не смотрит. Он заложил книгу зеленым стикером с пометками. Это она посоветовала ему так сделать?

Нетвердым шагом подходит Ирма. Ее лицо серого цвета. Она садится, и ее лицо искажается от боли.

– Я повредила бедро. Упала с лошади. Вам доводилось слышать что-нибудь глупее этого?

Не знала, что Ирма занимается верховой ездой. Она обводит нас взглядом и подходит ко мне.

– Как здорово, что ты вернулась, Майя. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я киваю, но отвечать не собираюсь. Не хочу привлекать еще больше внимания к своей болезни. Я сверлю взглядом Альву, дабы убедиться, что та понимает: тут ей лучше промолчать.

– Мы успели прочесть больше половины книги, и будет замечательно услышать ваше мнение о прочитанном. Я уже думаю, какую книгу мы будем читать следующей. Лучше, если она будет связана с нашим городом. Может, что-нибудь про шахту? Или последний детектив Осы Ларссон? Вы ведь уже знакомы с ее книгами?

Оса – автор детективов, действие которых происходит в Кируне. Мне тоже хочется написать что-то подобное.

– Я прочла все ее детективы и подростковые романы, – говорит Альва.

«Еще бы, – думаю я. – Как будто я не читала ее детективов».

– Да, похоже, все читали. Подумаем. Но если вы хотите предложить для обсуждения других местных писателей, предлагайте.

– Вышла новая книга о Бёрье Сальминге, – говорит Альбин.

Пиа и Алис энергично поддакивают и говорят, что уже видели ее в книжном.

Я тоже видела, но молчу.

– Неплохая идея, Альбин. Эта книга даже больше, чем просто биография. Она интересная. Нам точно нужно взять ее на заметку, – кивает Ирма.

Альбин откидывается назад и смеется. Надо мной? Или над Альвой? Думаю, мне тоже нужно было засмеяться в знак солидарности. Но я не могу пошевелить губами. Я сверлю Альбина взглядом, но он только отводит глаза. Наш обмен долгими взглядами в рекреации – всего-навсего галлюцинация. Да и смотрел ли он вообще на меня?

Мы листаем книги, и Алис рассказывает, что она застряла на сто двадцать пятой странице, потому что чувствует: главный герой внезапно изменился. В обычной ситуации я бы ущипнула себя за руку – ничего умнее тут не придумаешь.

– Но, возможно, в том-то и смысл, что за внешними проявлениями кроется совсем другой человек, – рассуждает Альва.

Альбин что-то поддакивает ей, их согласие выглядит таким нелепым. Чертова Альва. Уводит Альбина прямо у меня из-под носа. Теперь они наклонились вперед, чтобы лучше друг друга видеть во время разговора. Я откидываюсь на спинку стула, чтобы не мешать их тщательному анализу. Ирма всё щебечет и нахваливает их. Вот бы мне сейчас ружье, с которым дедушка прошлой осенью охотился на лосей. Никого убивать я бы не стала, просто выстрелила бы в воздух, чтобы слегка вывести их из равновесия.

Альбин с Альвой смеются в знак взаимопонимания. Не хочу я читать эту книгу про Бёрье Сальминга. Хотя, с другой стороны, могла бы блеснуть, сравнив ее с другими – про Златана Ибрагимовича и Лионеля Месси.

Спустя час мы выходим из-за стола и идем к автомату с напитками. Ничего не понимаю. Или мне всё понятно. Альбин и Альва идут вместе. Альва достала свой телефон и что-то показывает в нем Альбину. Альбин стоит у автомата и ждет Альву, пока та наполнит свой стаканчик. И тут он поворачивается ко мне. Я молча смотрю ему в глаза. Похоже, он улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ. Но тут Альва протягивает ему коричневый пластиковый стаканчик. Мы больше не смотрим друг другу в глаза. Да и смотрели ли вообще?

Я резко отворачиваюсь и наливаю себе горячий шоколад. Мне хочется лечь на пол и разрыдаться, но я только стискиваю зубы. Осталось всего полчаса. Я поняла. Альбин и Альва встречаются. Альва увела у меня Альбина. Хотя кто я такая? Альбин никогда не был моим. А как же книги? Зачем он просил меня их прочесть? Зачем ходил со мной в книжный? Почему так мило общался со мной в парке аттракционов? Мило! Это слово оглушает меня как гром среди ясного неба. Он просто мило общался. Всё это время. Альва наверняка рассказала ему, что я сумасшедшая, и он просто пытался меня утешить. Они наверняка жалели меня. Я со всей силы стискиваю зубы, чтобы не проронить ни слова. И вдруг решаюсь. Собираю свои книгу и блокнот и запихиваю их в сумку. Ирма недоуменно смотрит на меня.

– Забыла предупредить, что сегодня вечером мне нужно уйти пораньше. Завтра мы с отцом спускаемся в шахту. Рано утром.

Альва и Альбин возвращаются к столу.

– Что ты собираешься делать в шахте? – спрашивает Альва.

– Ничего.

Ирма недовольна и морщит лоб от удивления.

Я стараюсь разрядить напряженную ситуацию. Смягчить обстановку.

– Загляну туда ненадолго, чтобы передать привет. Я уже давно собиралась.

Альва мне не верит. Альбин задумался.

– Ты собираешься на экскурсию в законсервированную шахту? – спрашивает он.

– Нет. В лаву, где работает мой отец, – отвечаю я как можно естественнее. Альбин заговорил со мной! И вот мне уже не хочется уходить. Может, зря я это сказала? Я пытаюсь поймать взгляд Альбина, но он только дует на стаканчик, так что из него идет пар.

– Ты хочешь спуститься в шахту, чтобы выразить протест? – ехидно интересуется Альва.

Я задерживаю дыхание и мотаю головой.

– Майя категорическии против переноса города.

Альва бубнит что-то про дебаты в школе. Я всё еще не решаюсь взглянуть на Альбина. Может, он сейчас разозлится на Альву? Нет, это же не она поливала грязью его дедушку. А я. И это он никогда не забудет. Что бы ни случилось.

Я бормочу себе под нос: «До свидания!» У лестницы останавливаюсь в надежде, что Альбин обернется и посмотрит на меня. Но он не оборачивается. Как же я устала от себя. Всё безнадежно, всё тщетно. Сдаюсь!

Я снимаю замок с велосипеда и думаю: «Зря я ушла». Теперь я не увижу, как Альбин и Альва вместе гуляют. Если, разумеется, не спрячусь за магазином «Сафари». Похоже, они пойдут по этой дороге. Я медленно еду по улице Форенингсгатан, срезаю по тротуару у магазина «Сентрум» и торможу перед «Сафари». Достаю мобильный и отправляю Юлии сообщение: «Я шпионю за Альбином и Альвой. Я сумасшедшая?»

Мне не нужно ничего объяснять, что да почему. Мы с Юлией – одно целое. Ответ однозначный. Определенно да. Но почему Альбин ходит с Альвой? Да, в самом деле – почему? Как это возможно? Нет ответа. Я вскакиваю на велосипед и качу. Где он остановится, там я с него и слезу. Это будет знак, что на самом деле мне нужно встать в этом месте и оттуда наблюдать за Альбином и Альвой. Со стороны может показаться, что я никогда не жила в Кируне, городе холмов. Прямо у здания муниципалитета велосипед взлетает на горку с опасной скоростью. У желтых домиков в квартале Гюла Раден горит зеленый сигнал светофора. Велосипед несется мимо улицы Грувфогдегатан, и меньше чем за тридцать секунд я оказываюсь на улице Трёгордсгатан у ресторанчика «Гриль Анни». Я почти дома. Я не заметила, как по моим щекам потекли слезы. Но это всё-таки не те слезы. Эти слезы – из-за встречного ветра.

37

Мы едем в машине к шахте и ведем себя как ни в чём не бывало. Как будто я не просыпалась посреди ночи. Как будто не замечаем, что я бледная как смерть, как будто от страха у меня не кружится голова. Уже рассвело. Окна муниципалитета сверкают на солнце. Но при этом холодно, как обычно и бывает в мае, всего несколько градусов тепла, поэтому я надела белые варежки. Кируна еще спит. Мы едем по пустым улицам. По пути нам встречаются редкие машины. Как и мы, они едут в сторону шахты. Радио играет на всю катушку, так что мы можем помолчать. На перекрестках папа сбавляет скорость, а после большого поворота у мест провала грунта строго следует скоростным ограничениям. Я уже давно не видела эти ямы так близко, и мне бы хотелось, чтобы с нами в машине оказался Гарри. Тогда бы я громко закричала: «Смотрите! Только взгляните на те огромные дыры! Видите, как близко они к городу?» Вся поверхность земли в крутых обрывах и дырах. А еще здесь находится озеро Люоссаярви.

– Вы здесь купались, – говорю я.

– Да.

– Здесь хороший пляж. Даже сейчас.

– А теперь еще построили прекрасный открытый бассейн с теплой водой.

У подножья горы, под которой расположена шахта, находится глубокая расщелина. Она напоминает ущелье с крутыми скалами. Ширина этого природного образования – несколько сотен метров. Мне нужно получше рассмотреть эту расщелину.

Администрация горнорудной компании – серебристо-серое здание в несколько этажей со множеством окон. Я упираюсь ногами в пол машины, желая затормозить. После того как папа припарковал машину, я продолжаю сидеть пристегнутой. Мы молчим.

– Всё будет хорошо, – наконец произносит папа.

– А вдруг случится пожар? Помнишь пожар, в котором чуть не погибли два человека? Задымленные коридоры смертельно опасны.

– Они успели найти безопасное место и выбраться, – спокойно отвечает папа.

Он нажимает на кнопку, и ремень соскальзывает с моего плеча. Но я снова пристегиваюсь.

– Я передумала. Мы никуда не пойдем.

– Ну, дружочек, ведь Гуннар ждет нас!

– Я не стану спускаться в шахту, – отчаянно протестую я.

Папа глядит на часы и ерзает на месте.

– Ну тогда я позвоню маме.

– Зачем? Просто отвези меня домой. Это же была дурацкая затея Гарри. Чтобы я меньше боялась.

И это правда. Во мне начинает нарастать беспокойство. Оно как дремлющий волк, который готов проснуться когда угодно. В голове шум. В руках слабость. Папа проводит рукой по отросшей бороде. Слышно, как хрустит щетина.

– Может, мама тогда позвонит Гарри и спросит, что делать.

– Нет!

Папа всё равно достает мобильный телефон. Я выбиваю его у него из рук, и телефон отлетает на заднее сиденье. Папа хмурится, и я понимаю, что с моей стороны это был перебор.

– Майя! – рявкает папа.

Из стоящей неподалеку машины выходит человек в поношенной утепленной джинсовой крутке, и мы с ним здороваемся. Но он только устало смотрит на нас и направляется к воротам, держа коробку из магазина «Кооп».

– Но ты ничего не понимаешь! Мне очень плохо! У меня скоро начнется паническая атака!

– Но ведь, спустившись в шахту, ты и научишься с ними справляться. Гарри сказал, что тебе нужно научиться правильно реагировать на них, чтобы не бояться. Это и значит абстрагироваться. Отстраниться от своего страха и перестать бояться.

Папа не понимает, что говорит. Я уже столько всего передумала об этом, что ему не нужно размышлять об абстрагировании и панических атаках. Он не хочет ни в чём разбираться. Во всём всегда разбирается мама.

– Может, было бы лучше, если бы ты спустилась в шахту с Гарри? – бубнит папа.

– Я ни с кем не стану в нее спускаться. Едем.

Папа заводит машину. Вид у него поникший. Мне неинтересно знать – это он чувствует себя неудачником или это я его разочаровала. Папа дает задний ход, и парктроник противно пищит, когда мы приближаемся к стоящему сзади автомобилю. Папа резко выкручивает руль и выезжает на дорогу. Впереди моя Кируна с разноцветными домиками и изгибами улиц. Я больше не смотрю на места провала грунта. В горле встает ком – я сейчас заплачу. Только бы не разрыдаться, пока не приедем домой.

– Можешь высадить меня у «Консума».

У муниципалитета, вместо того чтобы ехать по улице Ялмара Люндбома, папа сворачивает налево, а затем направо на улицу Сколагатан. Мы проезжаем дом Альбина, и я пытаюсь что-нибудь разглядеть в окнах за цветами и шторами.

Я успокоилась. Гарри ошибся. Я успокаиваюсь, если удается избежать опасности.

Папа останавливается у «Консума», и я вылезаю из машины. Мы молчим. Не знаю, кому из нас больше стыдно. Я не говорю ни слова, так что даже слышно мое дыхание. Я захлопываю дверь и смотрю, как папа подъезжает к перекрестку и поворачивает обратно к шахте. И вдруг у меня подкашиваются ноги. Я сажусь на траву и чувствую, что мне тяжело дышать. Чувствую себя как выжатый лимон. На траве сидеть холодно. Надеюсь, у меня не будет цистита. Иначе опять придется сидеть дома. Я не плачу. Только ощущаю опустошение. Я как пустой сосуд. Пусть бог видит, как сильно я опечалена. И тут я замечаю перед собой Альбина.

38

Альбин держит на поводке собаку. Серую охотничью, с мягкой шерстью и ушами торчком. Она обнюхивает мои варежки и вьется вокруг нас.

– Что ты здесь делаешь? – первым спрашивает Альбин. Я тут же поднимаюсь.

– Я собиралась в шахту.

– Твой отец спустил тебя туда? – смеется Альбин.

– Я побоялась, – прямо отвечаю я. Мне нечего скрывать. Не хочу больше притворяться. Пусть увидит меня такой, какая я есть. Собака нюхает мою руку, и я похлопываю пса по морде.

– Как его зовут? Или это она?

– Мики. Это она. Это дядина собака.

Мики рвется с поводка вперед, но Альбин крепко держит ее.

– Чего же ты испугалась?

Я пытаюсь изобразить улыбку, но у меня не получается.

– Я никогда там не была. И мне просто не хватило смелости.

– А зачем же ты собиралась туда спуститься?

Я снова залезаю в свой панцирь. Об этом Альбин не узнает. Он никогда не узнает, что я психически ненормальная.

– Хотела посмотреть, где работает папа.

Непохоже, чтобы Альбина удовлетворило это объяснение.

– Как жалко. А там внизу здорово. Надеюсь, в другой раз у тебя получится.

Я киваю. Мне хочется спросить у него про Альву. Он провожал ее до дома?

Альбин отходит на несколько шагов назад, и, когда Мики припадает к земле у его ног, он смеется, машет рукой, а потом поворачивается и уходит. Я стою и смотрю на него. Мне нравится, как он уходит. Мне всё в нем нравится.

Если Гарри станет меня ругать на следующей встрече, я скажу, что во всём есть смысл. В моем спуске в шахту смысла не было. А в нашей встрече с Альбином – был.

39

Запыхавшаяся после подъема в гору от «Консума» до улицы Шуггатан, где живет Юлия, я стою у ее дома и звоню в дверь. Можно подумать, что я преодолела целую милю, а на самом деле всего около ста метров. Еще перед тем как прийти, я уже позвонила ей и всё рассказала, позвонила тысячу раз по телефону и разбудила. Юлия открывает дверь. Она в мягких серых штанах и белой футболке. Ее волосы собраны в небрежный узел. Глаза – как узенькие щелки.

– Это неразумно, – устало говорит она.

Я прохожу за ней в кухню. Юлия выставляет на стол молоко, шоколадный напиток, масло и хлеб. Я аккуратно собираю со стола крошки, которые Карола оставила после своего завтрака, и выбрасываю их в раковину.

– Представляешь, он просто там оказался. Совершенно внезапно. Он такой красивый!

Я делаю себе бутерброд с маслом. Пахнет кофе, почти как дома.

Юлия зевает, и я немного разочарована: она не реагирует на мои слова с должным воодушевлением. Ну всё-таки как всё совпало! Я пришла туда рано утром, и там оказался он. Я всё это говорю, а Юлия наливает молоко и быстро помешивает шоколадный порошок.

– Скоро вы будете вместе. Я это чувствую, – говорит она.

– Думаешь?

– Точно!

Юлия произносит это почти безразлично. И тут я замечаю, что в кухне нет штор. Нет крючков для полотенец, которые Юлия сама сделала, красного коврика и больших часов, которые всё не вписывались в маленькую кухню. Я даже слышу тихое эхо нашего разговора. И мне становится стыдно. К горлу подкатывает комок. Скоро всё исчезнет. Дом, куда я прихожу с трех лет. Юлия. А мы? Что, в самом деле, будет с нами?

– Где Карола?

– Пошла в кладовку за коробками. Их много понадобится. Для переезда. Она совсем не спала.

– Не верю своим глазам.

Юлия смотрит на меня, и только сейчас я замечаю, что они опухли. Похоже, она плакала. Вчера? Сегодня ночью?

Юлия пожимает плечами. С закрытым ртом жует бутерброд.

– Мне будет страшно тебя не хватать, – тихо говорю я.

– Но у тебя будет Альбин.

– Нет! И вообще какое это имеет значение? Не хочу, чтобы ты уезжала. Хочу, чтобы ты осталась. Здесь!

– Я этого не заметила.

– Что?

– Но ты постоянно говоришь только о себе. Если не об Альбине, то о панических атаках.

Юлия произносит это так, будто это ничего не значит. Хотя она знает, что мне стыдно за свой страх. Я украдкой смотрю на нее.

– Я… Ты не поняла. Со мной еще никогда не происходило ничего хуже. Я…

Юлия перебивает меня:

– Да, и я с тобой, когда с тобой происходит худшее.

Что за придирки? Откуда весь этот гнев? Мне жаль, что Юлия всё время носила это в себе. Я бы так не смогла.

Мне хочется рассказать Юлии, что я так и не решилась спуститься с папой в шахту. Что если она не примет это всерьез, то всё пропало.

– Почему ты такая жестокая? – спрашиваю я.

Юлия допивает последний глоток шоколадного напитка, и над верхней губой у нее появляются шоколадные усы. В другой раз я бы рассмеялась и сфотографировала ее.

– Я не хочу ссориться, – говорю я.

– Я просто страшно рассержена!

Я не отвечаю.

– Мама такая упрямая! Она ведь про него ничего не знает! Вдруг он полный псих и злодей, а мы собираемся с ним жить. Не думаю, что он хочет, чтобы я у него жила. Но моя мама собирается стать примерной матерью и, разумеется, должна взять меня с собой.

– Оставайся с отцом.

– Думаю, я никому из них не нужна. Мама хочет, чтобы ее любили, а у папы хватает забот с новой семьей.

– Но ведь это не так, Юлия.

– А тебе откуда знать?

– Но ты ведь сама говорила, что твой папа очень хороший и Сюсси тоже.

– Но никто меня не слушает. Всем всё равно.

Юлия краснеет.

– Я против твоего переезда. Ты знаешь.

И тут Юлия закрывает лицо руками.

– Поговори с мамой, – бубню я.

В двери поворачивается ключ. Вернулась Карола. Юлия выпрямляется, серьезно глядит на меня и шепотом произносит:

– Никому не говори.

Не знаю, что она имеет в виду, но понимающе киваю.

40

– Майя!

У себя за спиной я слышу его голос и оборачиваюсь, как в замедленном кино. Наверно, у меня всё еще галлюцинации. Он появляется как мираж в пустыне. Но нет, всё так и есть. Это в самом деле Альбин. Он бежит мне навстречу, и я задерживаю дыхание.

– Привет! – здоровается Альбин и останавливается в метре от меня.

Если я вытяну палец, то смогу коснуться его. Если я вытяну руку, то смогу дотронуться до него.

И вдруг я замечаю, что он стесняется.

– Слушай, у меня к тебе вопрос.

Я жду вопроса, а Альбин смеется. Неужели он покраснел?

– Я тут подрабатываю экскурсоводом в законсервированной шахте. Точнее, там работает мой двоюродный брат, а я ему иногда помогаю.

Я лучше не буду говорить, что думаю. Правда, не стоит.

«Тебя дедушка устроил на эту работу?» Конечно он. У нас здесь так принято. Если ты что-то умеешь, то получишь работу. А если ты высшее руководство в LKAB, то… А вдруг Альбин читает мои мысли?

– Да, я думал о том, что ты тогда побоялась спуститься в шахту с отцом. Но, может, ты не побоишься прийти на экскурсию в законсервированную шахту? Это ведь не то же самое, что спуститься в лаву. В законсервированной шахте всё почти как и везде, просто ты не думаешь, что находишься под землей.

Альбин выдает всё это, а я смотрю на его красивый рот. Он смеется, и я тоже смеюсь. При этом внутри у меня всё сначала сковывает льдом, а потом тает и разливается, как река Торне в мае.

– Не побоюсь, – говорю я.

При этом всё мое существо протестует. Но я говорю «не побоюсь». Хотя на самом деле страшно боюсь.

– Ладно, как хочешь.

Альбин сует руки в карманы джинсов.

– Очень хочу! – уверенно говорю я.

Лицо Альбина сияет. В самом деле сияет.

– Ну, тогда до выходных? Я буду там в субботу. Поедем вместе на автобусе от кинотеатра.

Я киваю и улыбаюсь.

– Хорошо, отлично. Здорово!

Альбин делает несколько шагов назад, поворачивается и бежит обратно к школе.

Я иду, и у меня подкашиваются ноги. Неужели это правда? С моего лица не сходит улыбка. Встреть я сейчас кого-нибудь, они подумают, что я и правда сумасшедшая. Мне не терпится рассказать обо всём Юлии. Мне не верится, что всё на самом деле так. И тут меня накрывает, как при извержении вулкана. А вдруг во время экскурсии у меня случится паническая атака?

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, собираясь прокричать Альбину, что передумала. Но он уже далеко. И тут я вижу ее. Альву. Она стоит у качелей и смотрит на меня, опустив руки и закусив губу. Я машу ей. Альва отходит на шаг назад, как будто ее застали врасплох, хватает лежащую у ног сумку и убегает.

41

На улице распогодилось. Вдруг потеплело, в иной день бывает почти двадцать один градус. Вот что значит жить у подножия гор. Один день как в Сибири, другой – почти как в Майами. Я достала наш старый шезлонг и поставила его на углу дома. Солнце так припекает, что мы, жители Кируны, посходили с ума от такого тепла. Я видела двух прохожих – в шортах и коротком платье. Никогда не знаешь, а вдруг это первый и последний теплый день в этом году. А потом закружится снег, задует северный ветер. По голым рукам побегут мурашки.

У меня на коленях лежит тетрадь чувств. Стина сказала, что все, кто не дописал сочинение для газеты «Кирунатиднинг» на уроке, должны сдать его в пятницу. Листаю тетрадку. Нет сил читать всё. Стина просмотрела мои записи и, желая меня приободрить, нарисовала мне смайлик и мелким почерком написала: «Хорошо!», «Из тебя выйдет писатель!» и «Пиши еще!». Это как-то странно, даже немного неприятно – как будто она всё про меня знает.

Достаю мобильный телефон и подношу сначала к себе, а потом к тетради чувств, чтобы сфотографировать текст. Потом зачитываю вслух отдельные фрагменты.

– У меня есть подруга Юлия. Таких друзей, как она, у меня больше никогда не будет. Но скоро нам придется расстаться. Она переезжает в одно место, а я – в другое. Расстояние между нами, раньше составлявшее сто тридцать шагов, теперь увеличится до трехсот пятидесяти километров. Мы выросли в районе Булаг, и скоро его не станет. И как мне всё это вспоминать? То, чего я не вижу, не существует. Никто не спрашивает нас, что мы думаем. Никто не воспринимает мои страхи всерьез. Но я не просто боюсь, что город провалится под землю, я боюсь, что он станет другим. Потому что он уже сейчас меняется. Всё, что я люблю, исчезает. Я была счастлива. У меня была лучшая подруга, наш дом, моя школа, моя улица. А теперь у нас под ногами дрожит земля. Мы пытаемся выкарабкаться из ямы. Может, мы не умрем. Но Кируна погибнет.

Я поднимаю мобильный и снимаю панораму: траву, вид нашего дома, шахту. Вокруг так тихо. Так жарко. Просто невыносимо. Я выключаю телефон, надеваю солнцезащитные очки и откидываюсь на шезлонг. Всё становится таким понятным. И теперь я знаю, что делать с моими видео.

42

Мы с Гарри сидим друг напротив друга. На встречу я пришла одна. Без родителей. Папа собирался пойти со мной, но я сказала нет. Гарри меня уже спрашивал, обижаюсь ли я на папу за то, что он хочет быть умным и говорит то, что сам хочет услышать.

– Почему ты сегодня пришла одна?

– Я очень расстроена, что не пошла в шахту.

– Думаешь, это беспокоит твоих родителей?

– Может быть. Они ведь думают, что я никогда уже не стану нормальной.

– А ты сама что думаешь?

Я была уверена, что он скажет, что я нормальная. Почему он не сказал это? Я что, ненормальная?

– Почему нельзя просто бояться и ничего с этим не делать?

– Если ты не разберешься со своим страхом, то так и будешь просыпаться по ночам. И тогда ты так и будешь бояться из-за своего плохого самочувствия. Ведь правда?

Я вздыхаю.

– Твоя мама сказала, что забрала у тебя бритву.

Я хлопаю глазами и представляю, что сижу в лесу и ем бутерброд с олениной. Светит солнце, и слышно папин снегоход. Когда я открываю глаза, Гарри сидит на прежнем месте, а я молчу. Это всё его уловки. Никогда не знаешь, правильно я делаю или нет.

– Я не собиралась кончать жизнь самоубийством. Даю вам слово.

– А что же ты тогда делала?

Я снова вздыхаю.

– Да это была даже не опасная бритва, а самая обычная. Мне просто нужно было кое-что обдумать.

– Что?

– Обязательно говорить?

Гарри кивает. Никогда еще не видела таких больших ступней, как у него. Я сдерживаюсь, чтобы не спросить, где он покупает себе обувь.

– Никто мне не верит. А теперь мама не спит по ночам, потому что думает, будто я собираюсь покончить жизнь самоубийством.

– Ты недовольна тем, что она беспокоится о тебе?

– Нет. Меня это страшно бесит.

– А для чего тебе понадобилась бритва?

Я краснею.

– Ну ладно. Есть же те, кто наносит себе порезы. Не чтобы себя убить. Просто чтобы себя порезать.

– Так ты хотела себя порезать?

– Да нет! Мне просто было интересно, зачем они это делают, и я просто осматривала лезвие бритвы, когда в ванну вошла мама. Она всегда преувеличивает. Это была бритва «Жилетт Венус». Ею невозможно порезаться.

– Ты пробовала?

– Нет!

Я повышаю голос, а Гарри даже бровью не поведет.

– Я тебе верю, – спокойно говорит он.

– Спасибо! – говорю я, закатывая глаза.

Мы молчим. В кабинете работает вентилятор.

– Юлия скоро переезжает.

– Значит, у тебя трудный период?

Я киваю.

Гарри попытался найти объяснение моему страху. Мы говорили о моем детстве, но в нем не было травмы.

Я просто нервничаю.

– Как твои видео?

– Хорошо. Думаю, я закончила их снимать.

Тут Гарри оживляется. Он наклоняется вперед и, поставив локоть на колено, кладет подбородок на ладонь. Он такой длинный, что выглядит нелепо в этой позе. Гарри усаживается и так и эдак, лишь бы найти удобное положение.

– Расскажи!

– А что тут рассказывать. Вчера я снимала видео и вдруг почувствовала, что оно последнее. Мне всё так же страшно, но я закончила снимать.

– Можно посмотреть?

Гарри снимает очки, чтобы лучше видеть, и, просматривая видео, слегка кивает.

– Это последнее видео. Я с тобой согласен. Похоже, ты выразила всё, о чём мы с тобой беседовали. Теоретически к тебе пришло понимание. Всё остальное – вопрос практики.

Я замерла на месте. Он уже говорил, что не сердится на меня. Но я знаю, к чему он клонит.

– Только не в шахту, – выпаливаю я.

– Да, в шахту, – говорит Гарри, улыбаясь.

Когда Гарри улыбается, он выглядит добрее. На правой щеке у него ямочка. Я просто констатирую факт.

– Ты ценишь безопасность и предсказуемость. Но тебе нужно не бояться посмотреть в лицо опасности. Часто пугает не действительность, а сама неизвестность. Увидеть действительность – это твой экзамен.

Гарри разводит руками и широко улыбается.

– Так что шахта ждет тебя.

– Ладно, – говорю я, нервно теребя прядь волос. – Это будет непросто. Но я спущусь в шахту. С Альбином. Но я боюсь. А если я не перестану бояться, то никогда не смогу принять себя и стану сумасшедшей, – выкладываю я как на духу.

– А кто такой Альбин?

– Парень из школы. Мы посещаем встречи книжного клуба. Он пригласил меня на экскурсию в шахту в эту субботу. Родители об этом ничего не знают. Не хочу снова разочаровать их, если всё сложится неудачно. Поэтому я ничего им не рассказывала. На самом же деле мне жутко страшно, потому что я знаю, что со мной случится паническая атака и я буду сама не своя.

Мне нужно перевести дух после своей второй тирады.

Гарри улыбается. Какая ямочка!

– Майя, но это ведь просто здорово! Какой поворот!

– Но как мне побороть свой страх?

Мой голос дрожит. Когда я говорю что-то вслух, мне становится либо лучше, либо еще хуже, и сейчас стало только хуже. Я никогда не смогу перестать бояться! Я представляю на месте Гарри Юлию. И теперь, когда моей подруги нет рядом, я жду, что Гарри всё решит – проанализирует и успокоит. Я с ним откровенна так же, как с Юлией. Гарри этому рад.

– Ты заговорила совсем по-другому. Ты это заметила?

– Нет, я так всегда говорю. Когда я с Юлией.

– А теперь поговорим откровенно, – произносит Гарри.

И мы начинаем разговор по душам.

43

Юлия смотрит, как я перебираю вещи в шкафу. Наконец я выбираю черный свитер с рукавами до локтя. Юлия одобрительно поднимает большой палец.

– Вот этот! И еще твою черную шаль. Так будет хорошо!

Я заматываю шаль вокруг шеи, и у меня такое ощущение, что я сейчас задохнусь. Я причесываюсь: распустить волосы или собрать? Юлия показывает: распустить, – и я к ней прислушиваюсь.

Я сгребаю последние деньги, чтобы купить билет в шахту. Спуститься на пятьсот сорок метров под землю. «Ну, это хотя бы не километр», – утешаю я себя.

– Слушай, а если вдруг кто-то запаникует, они смогут развернуть вагонетку и отправить обратно?

Юлия грызет покрытые лаком ногти и качает головой.

– Ну что?

– Нет, послушай, так дело не пойдет. Как они развернут вагонетку в узком тоннеле под землей? Тебе нужно спуститься, и только потом они отправят вагонетку наверх.

– Юлия, ты только не нервничай.

Юлия смеется и показывает мне язык.

– Но я же знаю, что ты справишься. Поэтому я нисколечко не беспокоюсь.

– Как это прекрасно, – иронично замечаю я.

Пока я стою в коридоре и выбираю туфли, из кухни выходит мама. На ней передник в горошек. Ее руки в муке. Они с Молли пекут булочки.

– Куда это вы собрались, девочки?

В голове у мамы как будто волшебный радар. Обычно она просто кричит «Пока!», но сейчас почувствовала: что-то намечается. Я наклоняюсь завязать шнурки.

– В город.

– Прогуляться?

– Да.

Мама замерла на месте. Мне вдруг хочется сказать ей, как я боюсь.

Я надеваю куртку и кладу мобильный в карман джинсов. Юлия уже стоит на лестнице и ждет меня.

– Ты бледная.

Знала бы она.

– Да, но в Кируне особо не загоришь! – вырывается у меня случайно.

– Я за тебя испугалась, дорогая.

Я сглатываю ком в горле и молчу.

На парковке перед кинотеатром почти нет свободных мест. Мы стоим позади большого «БМВ» и смотрим на автобусную остановку. Я схватила Юлию за руку и не отпускаю. Юлия непрерывно хихикает.

– Прекрати! – вырывается у меня, но Юлия только сильнее смеется.

– Да ты только оглянись!

У кинотеатра выстраивается очередь, в основном из туристов – похоже, японцев. Они непрерывно фотографируют шахту. Мне не терпится увидеть Альбина. И вдруг я замечаю его. Он стоит рядом с группой японцев.

– Наконец-то он пришел. Смотри!

Юлия дотрагивается до моей талии. Я тихо стою и смотрю. Из-за того, что я неестественно согнулась, у меня начинает болеть спина.

– Ну иди же!

Юлия пихает меня, но я как будто примерзла к земле.

– Вон он стоит!

Но Альбина там уже нет. Я пристально смотрю на площадь Кюполторгет и здание банка.

– Что ты делаешь? Кого ты высматриваешь?

– Ш-ш-ш-ш!

– Ты идешь? Тогда позову его, чтобы ты не передумала. Обещаю! Я так и сделаю!

Юлия поднимается, и я хватаю ее за руку.

– Подожди-ка.

Альбин поправляет челку и смотрит на паркинг и «Феррум». Он достает мобильный, а потом снова убирает его в карман джинсов. У меня перехватывает дыхание.

И тут с холма, справа от кинотеатра, к нам спускается Гарри. Слегка пружинящей походкой. Большими шагами, каждый – почти по полтора метра. Гарри в зеленой куртке. Его вьющиеся волосы колышутся на ветру. Вот он, Гарри Поттер собственной персоной. Надеюсь, прихватил с собой волшебную палочку. Она нам пригодится. Он стоит посреди толпы туристов. Они ему по пояс.

Я встаю, и вдруг Юлия крепко меня обнимает.

– Ты справишься. Я знаю.

Я хочу напомнить ей про видео, но не могу. Знаю, что она и так об этом помнит.

44

Я давно представляла себе этот момент. Еще задолго до появления книжного клуба и новой эры. Можно ли назвать его романтическим? Свиданием? Совсем не о таком свидании я мечтала. Но ведь люди редко довольствуются малым. Я пробираюсь между припаркованными автомобилями. И тут Альбин видит меня. Он улыбается. Я тоже улыбаюсь и набираю в легкие воздуха. Вдох – выдох. Гарри тоже видит меня. Он надевает капюшон, и я вижу на его щеке ямочку.

– Привет! – произносит Альбин и краснеет. Возможно, из-за ветра. – Ты не побоялась.

– Похоже на то.

Альбин смеется. А я спрашиваю:

– С кем-нибудь… С кем-нибудь в шахте когда-нибудь случалась паническая атака?

– Как-то был случай с одним человеком. Он испугался на спуске. Клаустрофобия.

Я киваю.

– Но если тебе станет совсем невыносимо, тебя отвезут наверх. Я договорился с Анникой, моей двоюродной сестрой.

Некоторое время мы молчим.

– У тебя боязнь закрытого пространства? – спрашивает вдруг Альбин.

– Нет. Не она. Я спокойно езжу в лифте и летаю в самолетах. Дело не в этом. Дело в шахте.

Подходит автобус, и тут я понимаю, что у меня нет билета. Я говорю об этом Альбину.

– Но ты же со мной. Проезд бесплатный.

Мы садимся в автобус, Альбин здоровается с Анникой, и я прохожу за ним в середину. Мы садимся, и тут заходит Гарри. Он проходит мимо нас, стараясь не смотреть в нашу сторону, и садится в хвосте. Он сделал исключение – не уехал на выходные из Кируны. Гарри тоже хотел спуститься в шахту и отправился со мной, чтобы поддержать меня.

Альбин берет белую каску и объясняет, что нам нужно надеть каски, а на случай чрезвычайной ситуации в автобусе есть всё необходимое. Мне хочется заткнуть уши – только бы не слышать о чрезвычайных ситуациях.

Альбин осторожно надевает на меня каску, и я стараюсь не думать обо всех потных головах с перхотью, на которых она побывала. Или без перхоти. Видел бы меня сейчас папа. Я поднимаю перед собой мобильный телефон и фотографируюсь.

– Фото на память, – говорю я Альбину.

– Сфоткай нас вместе, – просит он.

Альбин наклоняется ко мне, и я удивляюсь, как у меня не дрожит рука. После всех неудачных, сделанных украдкой снимков я делаю совместную фотографию. Я и Альбин.

Я фотографирую на вытянутой руке. Мы смотрим в камеру. Боже, ну и вид у меня. Я быстро снимаю каску. Альбин смеется и наклоняется ко мне, чтобы попасть в кадр. Его щека касается моей. Теплая. Нежная. Это будет незабываемая фотография. Сразу же отправлю ее Юлии.

– Отправь ее мне, – просит Альбин и дает мне свой номер телефона.

У меня. Теперь. Есть. Номер. Телефона. Альбина.

Гудит двигатель, и мы медленно спускаемся к многоэтажным домам «Снюсдосан» и «Спотткопан». Я смотрю в окно на прилегающий к отелю «Феррум» парк и вижу Юлию. Сначала она машет мне, а потом соединяет руки, изображая контур сердца. Юлия, лучшая в мире подруга.

Гора, под которой находится шахта, кажется большой. По мере нашего приближения она становится всё больше, всё выше, и ее тень как будто вот-вот накроет весь город. Деревья в парке Ернвег голые, но скоро на них появятся почки. Туристы фотографируют всё подряд. Я незаметно оборачиваюсь и смотрю на Гарри. Он кивает мне. Я дышу, как он учил меня. А вдруг со мной случится паническая атака? Мне тогда броситься в объятья Гарри и разрыдаться? Случись такое, Альбин больше не захочет меня видеть. И тогда мне придется жить в одной комнате с Куртом в Елливаре.

Анника рассказывает в микрофон о правилах безопасности и спуске в шахту. Я же думаю о том, что не говорят вслух. Нравлюсь ли я Альбину? Поэтому мы сидим вместе? Внук директора шахты и я. Наверно, я предатель. Автобус объезжает места провала грунта. Раньше здесь было озеро. У меня начинают зудеть руки и щекотать в животе. Мы приближаемся к серому зданию администрации LKAB. Останавливаемся у входа и ждем, когда нас впустят. Я не оборачиваюсь, чтобы не встретиться взглядом с Гарри. Передо мной только вход. Вход в подземелье, в преисподнюю. Машины въезжают и выезжают из шахты. Симпатичные беленькие джипы, грузовики с испачканными в глине колесами; на всех логотип LKAB. Я вжимаюсь в сиденье. Мы уже близко. Я уже на пределе. Поддаться панике или преодолеть ее? Я совсем забыла, как дышать. А вдруг меня стошнит? Я посматриваю на свои вещи. Хватаю себя за ноги, лишь бы за что-то держаться.

И тут я чувствую его руку. Он берет мою ладонь, так что наши пальцы переплетаются. Я смотрю перед собой. Он нежно сжимает ее, и я не выпускаю ее. Плохо. Неромантично. От волнения я щиплю его за руку. Поймет ли он меня правильно? Мы держимся за руки в первый раз, а при этом мне запомнится только паника. Даже не щекотание в животе. Потому что это ничто по сравнению с паникой.

– Как ты?

Я слышу Альбина, но не могу ответить. Не могу повернуться и позвать на помощь. Я жду, когда всё уляжется. Пытаюсь совладать с собой, со своим взбесившимся организмом. Вдруг у меня получается правильно дышать. Я опускаю плечи и втягиваю носом воздух.

– Майя?

Он. Называет. Меня. По имени.

Я. Не сумасшедшая.

Я поворачиваюсь к Альбину и вижу его сдержанную улыбку. Чувствую его руку. Альбин гладит большим пальцем мой указательный. И еще я чувствую щекотание в животе. Но не могу произнести ни слова.

Автобус въезжает в самое сердце Кируны – в шахту. Альбин не выпускает мою руку, а я не собираюсь выпускать его.

– Мы почти приехали, – говорит он.

Под нами – пятьсот сорок метров.

45

Автобус останавливается, а мы остаемся сидеть на своих местах. Туристы выходят первыми, за ними – Гарри. Анника, направляясь к лестнице, оборачивается в нашу сторону.

– Всё хорошо?

Альбин спрашивает то же самое, и я киваю. Все еще не доверяю своим голосовым связкам. Альбин тянет меня за руку, чтобы я встала. «Не отпускай, – думаю я. – Только из-за тебя я еще и держусь». Альбин идет вперед, держа меня за руку. Нам предстоит спуститься по крутой лестнице, и мы разжимаем руки.

Открываются большие ворота, и перед нами в несколько рядов лежат белые каски. Анника что-то говорит, но я не слушаю. Туристы и Гарри идут за ней. Я стою и смотрю на них снизу вверх. Лестница такая высокая. Вполне себе широкая. Как в огромном зале. Альбин надевает на меня каску, застегивает ее под подбородком и улыбается, закрепляя ремень. Затем закручивает болт на задней части каски, чтобы та сидела по голове. Я как будто в детском саду, что за меня всё делают.

– Даже не представляла, как всё будет выглядеть.

– Да, так всё и выглядит. В лаве, конечно, всё иначе. Идем.

Альбин не берет меня за руку, и у меня начинает кружиться голова. Как будто меня все бросили. Внимание Гарри поглощено рассказом Анники о лаве, бурении, компрессовании руды в паллеты. Он даже не смотрит в мою сторону. Гарри задает Аннике вопросы, и Анника по несколько минут отвечает на каждый и предлагает нам взглянуть на старые вагонетки и буровые установки. Альбин стоит рядом и слушает. А что я? А я за всем этим наблюдаю. Стою сама по себе. И у меня получается! Панической атаки не случилось. Я могу дышать. Могу связно мыслить. Мыслить логически. Я сделала это, Гарри. Пытаюсь поймать его взгляд: не смотрит ли он на меня. В каске Гарри выглядит нелепо. Но главное – ямочка на его щеке.

Группа проходит дальше к большому оранжевому грузовику с огромными колесами. Такой проедет где угодно. И тут мне хочется обежать пять раз вокруг машины и громко прокричать от счастья: «Неужели всё закончилось? Я теперь нормальная?» И тут Альбин касается моей руки.

– Сначала нам покажут фильм, а потом мы пойдем в кафе. Идем, нам пора. Надо успеть занять лучшие места.

Альбин не берет меня за руку.

Кинозал немаленький, больше чем на сотню мест. В нем всё как в обычном кинотеатре. У меня кружится голова. Здесь всё совсем по-другому, чем я себе представляла. Кафе и кинотеатр? В шахте так не бывает. Альбин проходит первым и занимает места посередине в заднем ряду.

В зале включена слабая подсветка, и вдруг меня накрывает от осознания того, что Альбин сидит так близко. Он откинулся в кресле и положил руки на подлокотники. Мы сняли каски. В голову лезут мысли о том, что у меня слишком густая челка. Альбин наклонился в мою сторону, но это ничего не значит. Вообще ничего. Я могу положить ладонь на его руку. Когда погаснет свет.

– Давай сходим в кино. Как-нибудь. Не хочешь? – спрашивает он.

Альбин смотрит перед собой, и я боюсь взглянуть на него.

– Да, давай.

– Может, на неделе?

Я сжимаю руки, тихо улыбаюсь и киваю. Надеюсь, в темноте не видно, как я покраснела.

Слышны голоса, и в зал заходят туристы и Гарри. Гарри встает у входа и ищет меня глазами, а отыскав, садится подальше.

– Видела того высокого парня? Хорошо, что он не сел впереди, – шепотом говорит Альбин и смеется.

Я смеюсь в ответ. Да простит меня за это Гарри.

Свет гаснет, и в зале становится совсем темно. Начинается фильм. Я не могу сосредоточиться, не могу следить за сюжетом.

На экране по узкоколейке проносится состав из вагонеток, ползет юркой змейкой. В Нарвик отправляют паллеты с рудой, а оттуда морем их доставят в разные части света. Или в Лулео. Это я знаю.

Мы сидим в темноте почти плечом к плечу. Стоит мне чуть пошевельнуться – и мы коснемся друг друга. Я закидываю ногу на ногу и наклоняюсь к Альбину, так что расстояние между нами становится минимальным. От Альбина исходит тепло. Он не отстраняется. Мы дышим в унисон. Наши лица совсем близко друг к другу. Стоит мне только повернуться. Стоит только повернуться ему. И тогда мы поцелуемся?

Я смотрю на Альбина и в свете экрана вижу его лицо. И тут он улыбается и смотрит на меня. Я чувствую себя уязвимой и сажусь прямо. Альбин усмехается. Контакт между нами потерян.

Сколько идет фильм? Скоро включат свет, и тогда будет слишком поздно.

Поздно для чего? О чём это ты подумала, Майя? Хочешь поцеловать его? Здесь? Где полно туристов и сидит Гарри?

Теперь Альбин меняет положение и, как будто случайно, кладет руку мне на ногу. И тут же ее убирает.

Я больше не могу себя сдерживать. Он слышал, как я дышу? Не могу больше притворяться.

Я сжала ладони вместе. Альбин положил руки себе на колени.

Альбин хрустит костяшками. Я вздрагиваю.

– Тебе холодно? – шепотом спрашивает он.

– Немного, – отвечаю я.

И это правда. Я сняла куртку, а теперь тянусь за ней, чтобы надеть. Но вдруг Альбин наклоняется и снимает с себя свою.

– Возьми мою.

Меня окутывает его запах. Альбин накидывает мне на плечи свою куртку, и его тепло передается мне, разливаясь по всему телу. Я сижу в его куртке и не собираюсь ее снимать.

– Спасибо.

Я кутаюсь в нее и ощущаю слабость в коленях.

Снова положив руки на подлокотники, Альбин легонько постукивает пальцами.

Я наклоняюсь к нему и шепчу на ухо:

– Сколько раз ты смотрел этот фильм?

Ничего лучше я не придумала. Как по-дурацки. Тупо.

От его дыхания у меня в ухе щекотно.

– Много. Но сегодня – лучший.

И тут фильм заканчивается. Включается свет. Я встаю в его куртке, рукава которой на несколько сантиметров длиннее моих рук. Альбин смеется и надевает мне на голову капюшон.

– Отлично выглядишь.

Я возвращаю ему куртку. Моя куртка холодная, но теперь я никогда не замерзну. Я уверена, это всё из-за того, что мое сердце переполнено теплом.

– Ты смогла, – говорит Альбин.

– Да, смогла.

Я так расслабилась. Под землей так же, как и на земле. Просто не нужно столько об этом думать. Я пребываю словно в состоянии полета. Не будем думать, на какой высоте мы летим. А то всё закончится. Ведь я в преисподней, где работает папа. Всё почти как у него на работе. Но сейчас я не хочу слишком много об этом думать.

Внезапно Альбин берет меня за руку и вкладывает в нее что-то маленькое. Я сжимаю и тут же разжимаю ладонь. На ней лежит кусочек руды. Не больше сантиметра в диаметре. Маленький, но тяжелый.

– На память.

Я рассматриваю кусочек руды.

– Это лучший подарок.

Когда спустя три часа автобус выезжает из шахты в город, я понимаю, как я устала. Как будто пробежала марафон и оставила в шахте на счастье частичку себя. Я жива. Юлия! Я жива!

46

На подходе к дому я отправляю папе свою фотографию, на которой я в каске. Без всякой подписи. А Юлии – фото, на котором мы вместе с Альбином. Я едва не прыскаю от смеха, получив от Юлии в ответ эмодзи: сердечко, звездочки и бутылку шампанского.

Спускаясь по холму, с которого мы обычно катаемся на санках, к дому, я замечаю в окне Молли. Она тут же исчезает, и вот передо мной широко распахивается дверь. Молли широко улыбается своей щербатой улыбкой.

– Ты спускалась в шахту? Ну как, это не опасно?

Я беру ее на руки и крепко обнимаю.

– Да, спускалась. И это было совсем не опасно.

– Значит, папа может и дальше там работать, – радуется Молли.

Я опускаю сестру на пол и прохожу в кухню, чтобы поделиться с мамой новостями, снимая на ходу куртку и обувь. На кухню заходит мама. Обнимает меня, а потом спрашивает:

– Почему ты не сказала, что собираешься в шахту? С кем ты спускалась?

– С одним парнем из школы.

Папа сидит за столом. Хриплым голосом он говорит: «Это хорошо». Он делает глоток кофе, и я сажусь на диван рядом с Молли. Она начинает заплетать мне косички, и я ей не препятствую. Когда Молли перебирает своими маленькими пальчиками мои волосы, поправляет их за ушами, наступает такое умиротворение.

– Я тоже хочу спуститься в шахту, – говорит она.

– Спустимся, – отвечает мама.

Она ставит на стол булочки с корицей. Я наливаю себе стакан молока.

– Гарри тоже спускался.

Об остальном я расскажу позже.

– Понятно, – говорит мама, поднимая чашку кофе.

Родители переглядываются.

– Без него у меня бы не хватило смелости, – говорю я, не глядя на папу.

– Он молодец, этот Гарри, – спокойно говорит папа.

И тут я решаю посмотреть на него.

– Но это всё было не совсем по-настоящему. Я хочу спуститься в шахту, где работаешь ты.

Папа весь светится.

– Хорошо, спустимся. Когда захочешь.

– Но сначала…

Я умолкаю. Молли хлопает глазами. Я не могу сказать, что по-прежнему боюсь провала грунта. Спуск в шахту – это только начало.

Теперь я знаю, как выглядит шахта, но провал грунта не выходит из головы. Я молчу только ради Молли. Пусть родители продолжают улыбаться.

– Сначала что? – спрашивает папа.

– Да нет, ничего. Спустимся. Скоро.

Вечером перед сном я стою в ванной с зубной щеткой. Входит папа. Он наклоняется ко мне и обнимает.

– Я так тобой горжусь.

Я не нахожу, что ответить, и папа выходит из ванной.

Сумка лежит под кроватью. Мама с папой оставили ее там.

Я выключаю свет и катаю в ладонях кусочек руды. Телефон лежит под одеялом, и я хочу лечь спать, не ставя будильник. Я смогла, я спустилась в шахту. Теперь всё получится. Я катаю кусочек руды по щеке. Он шероховат и тяжеловат для своего размера.

И тут пикает телефон. Приходит сообщение. А в нем – моя фотография, на которой я на фоне большого грузовика. Я снята в профиль. Даже не знала, что меня фотографировали.

Смело.

Альбин.

По телу бегут мурашки. Во мне всё ликует. Я почти слышу псалмы. Сажусь и накрываюсь одеялом. Он сфотографировал меня! Что ему ответить? Сижу и улыбаюсь, как дура. Набираю сообщение, перечитываю его, стираю и набираю заново. Нельзя мешкать с ответом.

«Спасибо тебе».

Я ныряю под одеяло. У меня есть самое большее десять секунд, прежде чем он уберет палец с клавиатуры. Надо подумать. Я утыкаюсь в подушку, а потом поднимаю голову. Я ему нравлюсь.

«Так, значит, во вторник – в кино?»

Мне приходит ответное сообщение, и я боюсь заглядывать в мобильный. Но я не могу не прочитать его.

«Конечно!»

47

Я просыпаюсь и сажусь в постели. Голова немного гудит, и перед глазами мелькают черные мушки. Который час? Одиннадцать минут второго. Я заснула без будильника. Но всё-таки проснулась. Снова ложусь и пытаюсь заснуть. Засыпай! Засыпай же! Но у меня не получается. Сердце начинает учащенно биться, всё чаще и чаще. Это так несправедливо. У меня ведь получилось. Я заснула без будильника. В первый раз за всё время. И на́ тебе – проснулась.

Я вспоминаю прошедший день, мне нужно сменить ход мыслей. «Не ерзай, Майя! Лежи спокойно! Не вставай! Не надо искать сумку. Думай о предстоящем походе в кино. Зайди в интернет и посмотри, какие фильмы у них в программе на этой неделе». Я пытаюсь нащупать мобильный. И через несколько минут всё случается. Но стекла на этот раз дрожат не сильно. Этой ночью всё гораздо тише. Не выпуская из рук мобильный телефон, я вцепляюсь в одеяло. Жду. Дышу. Грохот за окном не становится громче. Меня отпускает. Сейчас полярный день. Такое ощущение, что полдень. Я представляю, как мы с Юлией заходим в кабинет труда. Сирен не слышно. Никаких сигналов. В Кируне тихо. И тут я расслабляюсь. Я дышу животом.

48

Мы наблюдали, как с улицы Бромсгатан ветром принесло облако пыли. Как будто легкий туман в воздухе. Я дышу и думаю о том, что же происходит всего в сотне метров от нас. Нельзя больше открывать окна.

Приехали экскаваторы. Рабочие поставили что-то вроде деревянного забора, огородили участок. На улице Бромсгатан сносят дома. Начали со второго квартала. Жильцы отсюда выехали, и дома стоят как пустые ракушки, внутрь которых можно заглянуть через зияющие отверстия, некогда бывшие окнами. Мы с мамой проходим мимо Директорского дома – старого желтого деревянного строения, где мама с папой когда-то праздновали свадьбу. А потом на свет появилась я. Слышно, как работает строительная техника. Невозможно осознать происходящее. Некоторые мои одноклассники, которые жили на улице Бромсгатан, уже давно отсюда переехали. Снос домов на этой улице означает первые перемены в облике Кируны. Четыре больших квартала, тринадцать домов, сто сорок восемь квартир сровняют с землей.

Экскаватор запускает свою клешню в третий этаж одного из домов. Слышно, как крошится кирпич и ломается бетон. Обломки падают на землю, и из-под них поднимается огромное облако пыли. Я кашляю. Мама старается задержать дыхание, и я гоню от себя мысли о раке и вреде асбестовой пыли.

– В голове не укладывается, – произносит шепотом мама.

Облако пыли застилает гору, под которой расположена шахта, и я закрываю нос платком. В горле першит.

– Не думала, что…

Мама пытается совладать с собой. Она закрывает ладонью рот, но я-то вижу, как дрожат ее губы.

Она не собиралась сегодня идти сюда. И правда, здесь не на что смотреть.

Мне плохо. Из-за пыли или из-за всего происходящего. Во мне растет беспокойство. И подумать не могла, что увижу маму в таком состоянии.

– Не предполагала, что будет так больно.

Мама нервно смеется. Но на самом деле ей не до смеха.

– Во втором квартале мы катались на коньках. Чьи-то родители расчистили посреди двора четырехугольную площадку и залили ее водой, чтобы получился лед. А в прятки мы играли всегда в восьмом квартале.

Экскаватор снова заносит ковш, захватывает бетон, и в ушах стоит такой скрежет. Мама берет меня за руку, и мы уходим. Повернувшись спиной к району, где прошло ее детство, она лишь крепче сжимает мою руку.

49

Стине не терпится, чтобы мы зашли в класс. Она стоит в дверях и машет, чтобы мы поторопились. И вот, когда мы все наконец расселись и в классе наступила тишина, она стоит за учительским столом и улыбается.

– Скоро у нас будет гость. Особый гость.

– Кто?

Могге не может молчать. Но очевидно, что даже он не способен вывести Стину из равновесия.

Раздается стук в дверь, и в класс заходит мужчина с большим букетом цветов. Лысоватый, в очках в темной оправе, в черных джинсах и синей клетчатой рубашке. Я узнаю его. Много раз читала его колонку. Это Сванте. Главный редактор «Кирунатиднинг». Я замечаю в его руке папку. Похоже, что в ней грамота.

– Добро пожаловать, Сванте!

Стина сияет.

– Вы узнаете Сванте?

– Это главный редактор «Кирунатиднинг», – отвечает Таня.

Конечно. Она знает всех журналистов в городе. По классу проносится шепот. Как будто суетятся пчелы в улье. Ребята принимаются хихикать и пихаться. Я стараюсь не дышать.

– Верно. И, как вы понимаете, я сегодня здесь, потому что в вашем классе учится особенный человек. Он победил в нашем конкурсе и удостоен диплома.

У Сванте глубокий, низкий голос, при звуке которого в классе воцаряется тишина.

– И кто же это? – спрашивает Стина, не в силах стоять на месте. Ее проект «Тетрадь чувств» не пошел прахом.

– Да, я только прочту, что здесь написано, – говорит Сванте.

Стина держит букет, в то время как Сванте снимает очки, чтобы прочесть текст грамоты.

– За яркий, образный язык и тонкое описание уходящей Кируны газета «Кирунатиднинг» награждает победителя конкурса коротких рассказов – молодого талантливого автора с большим будущим. Итак, победитель конкурса…

Могге не сидится на месте, и он начинает барабанить пальцами по стулу.

– Альва! – громко произносит Сванте.

Класс ликует, а Сванте глазами ищет среди учеников победителя. Альва сидит вся красная, стесняясь встать. Класс аплодирует. И я аплодирую тоже. Ну конечно. Хотя у меня и саднит в горле от подступающих слез.

– Прошу, Альва. Возьми цветы и грамоту, – кричит Стина.

– Альва! Альва! Альва! – скандируют Могге и Оскар.

Альва поднимается и подходит к Сванте. Тот пожимает ей руку, благодарит и вручает грамоту и цветы. Альва стесняется повернуться к классу.

Стина пытается утихомирить учеников, и в конце концов ей это удается.

– Спасибо, Альва. Мы гордимся тобой, – говорит Стина.

Альва бормочет «спасибо» и пытается спрятаться за букетом.

– И да, я бы хотел сфотографировать тебя с одноклассниками и взять у тебя интервью. А твое сочинение будет опубликовано в следующем номере нашей газеты.

Сванте улыбается, и я впервые замечаю у него на шее фотоаппарат.

– Только представь, Альва, ты теперь автор!

Глаза Стины блестят от слез. Я не шучу.

– Спасибо, – снова благодарит Альва.

Боже мой, надеюсь, когда годам к шестидесяти пяти она получит Нобелевскую премию, то будет в состоянии сказать не только «спасибо». Мне хочется подойти к Альве и хорошенько встряхнуть ее.

Сванте расставляет всех для снимка. Могге пролезает вперед и показывает указательный и средний пальцы. А мы с Юлией забираемся подальше назад.

– Победительницей должна была стать ты! – шепчет мне Юлия.

– Я не отправляла в газету ни одного текста.

– Что?

Я пожимаю плечами. Я и правда ничего не отправляла.

Несколько раз щелкает вспышка. Альва стоит к нам спиной. Теперь она станет известной. Известным автором. Им должна была стать я. Мою книгу должна рецензировать Юкико.

50

После уроков мы вываливаем из класса. В рекреации стоит Сванте. Он уже взял у Альвы интервью и теперь убирает вещи в черный рюкзак.

– Майя, подожди!

Мы с Юлией оборачиваемся. К нам подходит Стина.

– Майя, Сванте хочет поговорить с тобой.

– Со мной?

Стина подзывает Сванте взмахом руки и подводит меня к нему.

– А что случилось? – спрашиваю я.

– Просто подойди.

У Сванте большая мозолистая ладонь, и, когда он жмет мне руку, моя по сравнению с его кажется совсем маленькой.

– Мы получили твой фильм, – говорит он.

Я только киваю в ответ. По сравнению с победой Альвы это всё гроша ломаного не стоит.

– Он просто невероятный. Ты талант!

– Спасибо.

– Я еще не видел более пронзительного фильма. А мы как раз искали такую историю. В которой есть страх будущего.

Мои щеки полыхают. Я совсем как Альва.

– И это полноценный фильм, – говорит Сванте, кивая головой. – Он ведь не участвовал ни в каком конкурсе.

– Не участвовал, – говорю я.

– Но мы хотим показать его. Можно? На вручении награды Альве. Мы проводим мероприятие совместно с книжным магазином Кируны и хотели бы включить твой фильм в программу.

Я не верю своим ушам.

– Вы хотите показать мой фильм? Жителям Кируны?

А я-то думала, что они будут смеяться над моим фильмом у себя в редакции. Сидеть и хихикать. Я тут же пожалела, как только отправила ссылку на фильм в «Кирунатиднинг».

– Ну разумеется. Его ждет успех. В фильме ты показала всё, что связано с переносом Кируны. Районы, с которыми связаны детские и юношеские годы жителей города, поэтому мы и организовали конкурс рассказов. А тут ты присылаешь фильм, и всё приобретает нужный ракурс. Он невероятный, Майя!

И я выложу все свои страхи, всё свое отвращение к LKAB в фильме, который увидит вся Кируна? И Альбин!

– Не знаю.

– Но его нельзя не показать, он слишком хорош! Послушай, может, ты подумаешь как следует? Мне кажется, жители Кируны должны его увидеть. И власти Кируны тоже.

Власти. Дедушка Альбина. Я не упоминаю его в фильме, но поймет ли меня Альбин? Поймет ли, зачем я это сделала?

– Я свяжусь с вами. Мне нужно подумать, – отвечаю я.

Сванте обессилен.

– Я действительно надеюсь, что ты согласишься. Обещай, что свяжешься со мной, как только примешь решение.

Сванте протягивает мне свою визитку. Я кладу ее в задний карман брюк. Что выбрать? Кинопремию «Золотой жук» или Альбина?

51

Льет дождь. Капли стучат по крышам машин. Дворники двигаются вправо-влево. Мы сидим в одной из машин LKAB – в маленьком джипе с кузовом. И вдруг всё стихает. Мы заехали в шахту. Дворники смахивают со стекла остатки воды. Нам предстоит спуститься на восемьсот метров. Папа барабанит пальцами по рулю в такт играющей в машине музыке. Вдох – выдох.

– Знаешь эту песню, Stayin’ Alive?[8]

– Нет, не знаю.

– Если придется однажды спасать кому-нибудь жизнь, делая массаж сердца, стоит про нее вспомнить. В ней правильный ритм. Надавливая на сердце, нужно просто попадать в каждый такт.

Папа убирает руки с руля и, напевая, демонстрирует в воздухе движения при массаже сердца.

Хорошо, что он готов спасти меня. Но что-то мне подсказывает: случись что неладное, он даже не вспомнит ритма этой песни.

Радио шипит, скрипит – мы потеряли волну, – и папа выключает его. Фары освещают стены тоннеля. Навстречу нам едут отдельные машины. Мы всё время поворачиваем, но я знаю: можно быть уверенной, что папа знает дорогу, хотя мне и трудно сидеть безучастно. По пути ему встречаются какие-то знакомые, и он приветствует их дальним светом.

– Еспер, – произносит папа.

Как будто это имя мне о чём-нибудь говорит. Вдох – выдох.

Мы получили особое разрешение спуститься к месту работы отца. Папа не раз упоминал, что LKAB не приветствует посещения шахты посторонними людьми, но для нас сделали исключение.

– Сколько занимает спуск в шахту?

– Минут десять. А ближе к отметке в тысячу триста шестьдесят пять метров – еще двадцать.

Двадцать! Я чувствую, как мне сдавливает грудь из-за нехватки кислорода.

– Это если нет очереди, а если есть, то дольше. Иногда бывает, что спуск занимает и сорок минут. Стокгольмцы считают, будто знают, что такое очереди. Ха! Ну тогда не мешает им спуститься в нашу шахту.

Папа посмеивается и показывает на указатели, объясняя, какая дорога ведет на юг, а какая на север. Он и в самом деле забыл о том, что я ужасно боюсь. А если мы застрянем в очереди? На восьмистах метрах под землей?

Когда папа наконец тормозит и сообщает, что мы приехали, я разжимаю пальцы и перестаю сидеть вцепившись в сиденье. Нам удалось избежать очередей.

– С тобой всё в порядке?

Я киваю, и мы выходим из машины. Воздух здесь влажный, совсем другой.

Мы заходим в комнату для отдыха шахтеров – просторный отсек с окнами, неровными стенами из листового железа и красным потолком. Над запачканной дверью прибиты оленьи рога. Я поднимаю взгляд на черную кровлю шахты. А вдруг она обрушится? По крайней мере, если это произойдет, то очень быстро.

В комнате отдыха пахнет кофе и выхлопами. И есть еще какой-то непонятный резкий запах. На полу – серая лужа. Шахтеры в сине-красной фирменной спецодежде LKAB расположились на скамейке за овальным столом. Двое сидят на кожаных стульях, откинувшись на подголовники. Они как будто в своем мире. Один из них – Гуннар.

Я думала, что Гуннару не меньше шестидесяти, но он оказался моложе папы. Как хорошо, что он не пытается пожать мне руку. Руки у него грубые, с въевшейся под кожу черной грязью, которая как будто никогда не смоется. Он в шахтерских очках, похожих на лыжные. Папа с Гуннаром обмениваются шутками по поводу последнего футбольного матча с командой Барселоны. Мне бы, наверно, тоже стоило вставить что-то умное, ну да ладно. Вместо этого я прислушиваюсь к звуку, который может быть сигналом опасности. Я рассматриваю то, что висит на стенах. На одной из них – карта Заполярья и Лапландии, фото пейзажей и календарь. Никаких голых девиц. Спасибо тебе, господи. Гуннар расправляет на столе карту и подзывает меня жестом руки.

– Смотри, где мы находимся.

Гуннар показывает на карте, где мы сейчас, объясняет и жестикулирует.

– Здесь новая отметка – тысяча триста шестьдесят пять метров. Когда-то мы начали разрабатывать пласт на глубине двухсот пятидесяти четырех метров, а теперь прошли уже на километр вниз. Здесь видно выход руды на поверхность, – показывает Гуннар. Он убирает палец и продолжает: – Когда дойдем досюда, Кируну придется переносить.

– Сносить, – поправляю я.

– Не спеши с необдуманными заявлениями, – одергивает меня папа, вздыхает и наливает себе в синюю кружку черный, как смола, кофе.

– Откуда вы знаете, что в городе не будет провалов грунта?

Гуннар читает мне целую лекцию о сейсмодатчиках и объясняет, что в горный массив монтируют стальные трубы, которые заполняют бетоном, и в верхней части каждой устанавливают сейсмодатчик. Каждые три месяца с датчиков снимают показания колебаний грунта.

– На сегодня в городе установлены триста шестьдесят семь таких сейсмодатчиков. Каждый год мы проходим лаву на двадцать девять метров. Так что эти датчики позволяют полностью контролировать ситуацию.

– Вдруг окажется, что мы не успеем переехать?

– Это невозможно. Ты же знаешь про буферную зону. И мы постоянно составляем долгосрочные прогнозы колебаний грунта на пять, десять и пятьдесят лет. Перенос или снос жилых районов осуществляется заблаговременно. Мы эвакуировали Улльспиран, то есть Бромсгатан, заранее. Мы ничем не рискуем.

Гуннар откидывается на спинку вращающегося кресла. Вид у него довольный. Не то что у меня.

– Но каждую ночь мы слышим взрывы. Как нам узнать, что в результате взрывов не образуются трещины, которые становятся всё больше, и что где-нибудь в городе не произойдет провал грунта?

Я умалчиваю о том, что, задавая вопросы, вспоминаю трещины из мультфильма «Ледниковый период».

Гуннар смеется. Очевидно, мой вопрос прозвучал глупо. Но это всего лишь мой вопрос.

– Мне придется углубиться в технические тонкости, чтобы ты смогла прикинуть и понять, что должно произойти, чтобы случился провал грунта. На сегодняшний день самые сильные колебания земной поверхности после взрыва – два-три миллиметра в секунду. Для небольших повреждений – например, чтобы на здании стала осыпаться штукатурка, – колебания должны достигать двадцати миллиметров в секунду. Во время землетрясения здания начинают разрушаться при колебаниях в тридцать миллиметров в секунду. А для серьезных, крупных разрушений необходимы колебания от трехсот до шестисот миллиметров в секунду. Тогда это уже не шутки. Теперь понятно? Кируна не уйдет под землю из-за подземных взрывов.

– А как же ямы?

– А, места провалов грунта. Но они образуются только в тех местах, где разрабатывается пласт полезных ископаемых. А под Кируной мы не разрабатываем пласт железной руды. Он залегает здесь, за границами города, в сорока километрах от него.

Гуннар снова показывает на карту.

– Андреас, неужели ты не объяснил это своей дочери? Мы никогда не занимались разработкой пласта под городом. Это важно понимать.

Папе стыдно. Он усмехается в ответ. Они как мальчишки – такие обидчивые. Даже приходится прикрыть руками уши.

– Нет, ну правда, ведь это важно, что мы не разрабатываем пласт железной руды прямо под городом. И мы знаем, когда необходимо эвакуировать район. Но ведь это совсем не значит, что он в любой момент провалится под землю. Как правило, уходит более пяти, десяти или двадцати лет на то, чтобы образовались трещины. А без них провалы не происходят. Поэтому так не бывает, чтобы с переносом района опоздали.

– Вы не врете?

– Точно тебе говорю.

Поправив очки, Гуннар кивает.

– Но почему тогда мы слышим взрывы? Значит, они достигают поверхности?

Гуннар проводит ладонью по щеке и держится за подбородок.

– Тебе нужно стать журналистом, – говорит он, посмеиваясь. – Ну правда, вибрация, возможно, и ощущается, но, как говорится, она слишком слаба, чтобы обрушилось здание или весь город. Во время взрывов мы собираемся у отметки в тысячу триста шестьдесят пять метров, и там взрывы едва слышны, только слабые хлопки.

Гуннар подносит ко рту кружку и зажимает зубами кусочек коричневого сахара. И пока Гуннар пьет кофе, сахар медленно тает. Дедушка тоже так делает, хотя он гораздо старше Гуннара.

– Шахта существует больше ста лет, и за время ее существования город не ушел под землю. А теперь мы измеряем колебания при помощи специального оборудования с точностью до миллиметра.

– А как же усадка грунта? Во время той, что была зимой, весь город ходил ходуном.

– Да, тряска была сильная, – говорит Гуннар, не в силах скрыть свой восторг.

Папа бросает на него строгий взгляд, и Гуннар тут же становится серьезным.

– Усадка грунта не опасна, на поверхности земли – точно. При добыче руды в разрабатываемом пласте накапливается напряжение, и если оно выше предельно допустимого, пласт трескается. А если трещины в пласте образуются стремительно, то имеет место сейсмическое происшествие. Тогда энергия пласта освобождается, и пласт начинает волнообразно сокращаться.

Гуннар мог бы просто ограничиться словами «ну да, ну да», потому что я всё равно ничего не поняла из его объяснения.

– Что? – выпаливаю я.

Папа смеется.

– Гуннар имеет в виду, что во время добычи руды в пласте возникает напряжение, из-за которого он разрушается, тогда и образуются сейсмические волны.

– Именно так, – говорит Гуннар и продолжает: – Когда волны достигают города, в шахте может произойти обрушение кровли, может даже случиться обвал. Но в шахте существует система укреплений, позволяющая минимизировать ущерб в случае обрушения кровли.

Не знаю, чего я ожидала. Что я вдруг успокоюсь? Но я не успокоилась. Теперь я как будто волнуюсь еще больше. Гуннар запихнул в рот миндальное печенье, пожевал его, и щеки у него стали как у хомяка.

– Ну как? – нетерпеливо спрашивает папа.

– Лучше, – отвечаю я.

– Всё стало еще безопаснее, так что не беспокойся за своего папку. Раньше наши комнаты отдыха были картонные, – говорит Гуннар.

– Картонные?

– Из фанеры. И без крыши. А теперь есть крыша, способная выдержать сильный удар. И с техникой всё точно так же. Стало гораздо безопаснее.

– Но мобильная связь здесь не ловит. А вдруг что-то случится? – спрашиваю я.

– Мы пользуемся рациями. Могли бы пользоваться мобильными телефонами, но поняли, что с ними слишком много лишних звуков, так что решили обходиться без них. Но высшее руководство шахты – те, кто работает выше отметки тысяча триста шестьдесят пять метров, – пользуется мобильными, – бормочет Гуннар.

Я стараюсь не думать о горной массе надо мной.

– Me kuulemaa! До встречи! – прощается папа с Гуннаром на меянкиели, и мы уходим.

– Kitos! – говорю я. – Спасибо.

52

– А где именно ты работаешь?

Мы сидим в джипе, и гордая улыбка сползает с папиных губ. Он понимает, к чему я клоню.

– Туда нельзя.

– Почему?

Папа обдумывает ответ.

– Детям туда нельзя, это не самое приятное место.

– Я уже большая.

– Но разве тебе недостаточно того, что ты уже посмотрела? Ты получила ответы на вопросы и теперь не боишься шахты.

Папа заводит машину, и мы пристегиваемся. Я совершенно спокойна.

Ни волнения, ни жуткого раздражения, ни тошноты.

– Ты молодчина.

– Неужели там, где ты работаешь, так опасно, что мне нельзя взглянуть? – продолжаю настаивать я.

– Нужно понимать, что всегда есть риск, но дело не в нем. Я не собираюсь нарушать правила LKAB.

– Но, значит, я права! Там опасно!

Папа вздыхает, и, пока он думает, двигатель продолжает работать.

Папа достает мобильный, листает фотографии, пока не находит то, что хотел.

– Вот видео. Это мой погрузчик. «Торо 2500».

У меня свербит в горле. Папа снял видео. Для меня.

Я смотрю. «Торо 2500» – гигантский погрузчик. Оранжевый монстр с громадными колесами и большими ковшами.

– Он начинает работать в двадцать минут второго. Потом забой проветривается. А около пяти часов утра мы загружаем добытую породу, отвозим на породный отвал, а оттуда ее транспортируют на отметку тысяча триста шестьдесят пять метров и высыпают в вагонетки, которые доставляют ее на ленточный конвейер.

– Что за конвейер?

– Что-то вроде лифта. Он доставляет породу на обогатительную фабрику, которая находится за шахтой. Там отделяют пустую породу, измельчают руду и прессуют в паллеты, которые доставляют в Нарвик или Лулео.

В Лулео – SSAB. Юлия. У меня щемит в груди.

Видео заканчивается. Папа улыбается. Я тоже улыбаюсь.

Мы выезжаем на дорогу. Вокруг тишина. Я уже не держусь за сиденье.

Я достаю мобильный, включаю камеру и снимаю дорогу.

– Ты разве не закончила свой фильм?

Я молчу. Не хочу, чтобы в фильме звучал мой голос. Я поворачиваю телефон и снимаю сначала свое бледное лицо, а потом папу. Каска надежно закреплена у него под подбородком. Папа включает налобный фонарь и поворачивается ко мне, ослепляя светом.

– Пожалуйста, перестань. Я хочу спуститься. На отметку тысяча триста шестьдесят пять.

Получится хороший эпизод. Я чувствую.

Папа поднимает бровь и молча кивает.

– Ты никогда не бросишь свою работу. Тогда мне придется спуститься в самое пекло.

– Но это совсем не пекло. Это самое современное подземное предприятие. Ты не поверишь своим глазам.

* * *

Он прав. Предприятие просто огромно!

– Двадцать пять тысяч квадратных метров, – констатирует папа.

Мы смотрим на бетонный пол, оборудование, длинные переходы с высокими потолками.

– Здесь кабинеты руководства шахты. Их семьдесят. И новая столовая, где все мы обедаем.

Просто непостижимо. Как маленький подземный город. Со стоянками, фабриками и ресторанчиками. С ума сойти. Я поднимаю перед собой мобильный и снимаю. Рука дрожит, когда я фотографирую металл, бетон и огромные светильники. Делаю селфи. Волосы выбиваются из-под каски, а бетонный переход позади меня кажется бесконечным.

– Так разве не здесь работают шахтеры?

– И здесь тоже, хотя это другие шахтеры, не те, что работают в забое. Здесь есть мастерские, железная дорога и управление ТЭЦ. И административные помещения для руководства.

Когда папа рассказывает о своей работе, тяжелом подземном труде, вид у него гордый. Есть что-то такое в шахтерах. Они говорят о том, как не могут жить без шахты, как работа высасывает из них все соки, но в то же время есть в них что-то особенное. Чувство собственного достоинства. Не каждый может работать в шахте. Даже в самой современной шахте на земле. А мой папа может. Он – особенный.

53

Я впервые стою перед кинотеатром и едва успеваю прочесть написанную от руки вывеску «Закрыто. Проводится конференция», как за спиной появляется Альбин. Мы смотрим на вывеску, как будто она означает конец света. Ведь всё могло быть так просто. Мы бы сели в кресла, может, держались бы за руки, может, даже поцеловались бы.

А теперь стоим здесь, растерянные и смущенные. Что нам теперь делать? В Кируне три кафе, и все после семи закрыты. В это время в городе всех как ветром сдуло. Лишь редкие прохожие спешат к парковке с пакетами из супермаркета ICA. «Динозавры», как называет их дедушка.

Я отчаянно пытаюсь что-то придумать.

– Может, прогуляемся?

Да, это я спросила. Невероятно.

– Эм, – протягивает Альбин, наклонив голову.

– В муниципалитете проходит выставка.

Это снова я говорю.

– Ну да, мне рассказала про нее моя тетя. Она художница и участвует в этой выставке.

– А ты не голодна? Можем пойти в «Эмпес», – предлагает Альбин.

Я съела мамину домашнюю пиццу перед выходом, но от гамбургера не откажусь. Киваю в ответ.

– Но сначала посмотрим выставку в муниципалитете, – смеется Альбин.

– Можем и не ходить туда, – говорю я.

– Нет, пойдем.

Мы идем по тротуару через парк у отеля «Феррум» к парку Ернвег, где моя мама гуляла еще ребенком. А в четыре года у меня здесь на горке выпал молочный зуб. Вдруг Альбин берет меня за руку. Ну и дела.

– Идем!

Альбин тащит меня за собой, и мы спускаемся с холма, идем мимо качелей, пересекаем дорожки, проходим среди деревьев.

Останавливаемся у деревянного мостика через маленький ручей, сбегающий шумным потоком с небольшого пригорка.

– В детстве я думал, что это волшебный колодец, – говорит Альбин. И продолжает, улыбаясь: – Я пришел сюда бросить монетку, когда хотел, чтобы мне купили приставку «Плейстейшн».

– А я представляла, что это – волшебный мир с водопадом. Почти нереальный, чтобы быть Кируной, – рассказываю я.

Из кармана джинсов Альбин достает монетку и, всё еще держа меня за руку, встает к ручью спиной.

– Может, загадаем что-нибудь вместе?

Альбин бросает монетку через голову, и она шлепается в воду.

– Что ты пожелала? – спрашивает он.

– Чтобы всё было как сейчас!

Альбин сжимает мою руку, так что наши пальцы переплетаются, и наклоняется ко мне. Наши губы на одном уровне. От Альбина пахнет соленой лакрицей. И тут он целует меня. Он целует меня, и я крепче обнимаю его. Он учащенно дышит, я тоже. Вдруг он отстраняется и смеется. Меня как будто наполнили гелием, я вот-вот взлечу.

Альбин обхватывает меня за талию и поднимает над землей. Мы смеемся, а потом затихаем. И теперь я пытаюсь поцеловать его.

Конечно, мы не идем ни на выставку, ни в «Эмпес». Мы проводим весь вечер на скамейке в парке. Я сижу на коленях у Альбина, и он только крепче прижимает меня к себе, когда я чуть откидываюсь назад. Сидя вполоборота, я пытаюсь поцеловать его. Снова и снова.

Над горой поднимаются облака дыма, за которыми исчезают последние лучи солнца. Уже поздно. Но сейчас полярный день, поэтому темно не будет. Не успевает солнце опуститься за горизонт, как снова наступает рассвет. У меня на мобильном семь неотвеченных вызовов. Может, звонила Юлия? Или мама? Неважно. Я сейчас с Альбином.

54

У меня есть парень. Теперь мы вместе. Я – девушка Альбина. Я только это хотела сказать.

55

Я больше не ставлю будильник, но всё еще просыпаюсь по ночам, когда двадцать две тонны взрывчатки сотрясают землю. Лежу в кровати, вцепившись потными руками в одеяло. За окном ночь, но светло как днем. От этого становится легче. Ночью я выбираюсь из дома. В окнах третьего этажа дома на Шуггатан темно. Свет не горит. Юлия не захотела, чтобы я пришла. Я просидела у окна весь вечер, наблюдая за ними – Каролой и Юлией, как они собираются, переходя из комнаты в комнату. Я махала и махала им. Не знаю, плакала ли Юлия. Но я плакала. Теперь Юлия живет со своим отцом и ждет переезда.

Я вспоминаю Гуннара. Я решила поверить ему. Хотя моя сумка всё еще спрятана под кроватью, а сердцем я никогда не смогу принять ситуацию.

Я согласилась участвовать в конкурсе «Кирунатиднинг», так что они покажут мой фильм. Правда, меня удивило, что на странице объявлений, где размещен анонс о кинопоказе, нет ни слова об авторе фильма.

Но Альбин об этом не знает. Не хочу ему рассказывать. Я закрываю глаза и представляю, как он запускает руки мне под футболку, проводит ими вверх. Представляю его влажные губы. Мы с Альбином теперь встречаемся каждый день. Каждый день целуемся. Потому что завтра всё может закончиться. Но теперь уже поздно сожалеть – фильм всё равно покажут.

У Гарри появился еще один пациент из психиатрической консультации для детей и молодежи. Подросток, который наносит себе порезы. У меня-то была просто легкая форма фобии. Так, по крайней мере, мне кажется. Конечно, я не стану отнимать у него время, когда есть те, кто в нем действительно нуждается. Те, кто наносят себе порезы, хотят умереть, у кого нет друзей, кого бьют родители. Мне никогда не хотелось умереть. Как раз наоборот. Я боюсь смерти. Но, похоже, мне больше не кажется, что LKAB хочет нас убить. Хотя я по-прежнему ненавижу шахту. И тут вдруг я решаюсь. Хватаю мобильный телефон и набираю сообщение Альбину. «Приходи завтра в книжный магазин. Там покажут фильм о шахте и Кируне. Целую!»

Глубокая полночь. Он, конечно, не ответит: мама забирает у него на ночь мобильный. Но сообщение получит.

56

Юлия сидит у меня на кровати и зевает. Ее младший брат всю ночь не давал ей спать, будя своими криками. Она спит в гостиной рядом с его комнатой. Мы никогда это не обсуждали, но я не понимаю, почему она должна жить в гостиной. Как будто она гость. Сегодня Карола перевозит вещи в Лулео.

Ее парень из SSAB приехал сегодня на своей шикарной машине с большим прицепом.

Первое, что сделала Юлия, когда вошла в мою комнату, – завесила шторы, чтобы не видеть улицу Шуггатан.

– Альбин не отвечает, – тихо говорю я.

Юлия хлопает глазами, пытаясь проснуться.

– А родителям ты рассказывала про показ? – спрашивает она.

– Нет.

Юлия морщит нос и выбегает из комнаты. Из кухни доносятся обрывки разговора.

– Теперь твоя мама знает. Они придут, – сообщает она и вытягивается на кровати.

– Ну Юлия!

– Да ладно тебе, ты ведь хочешь, чтобы они пришли!

Юлия права: хочу. Но всё же. Мы ведь все так долго ждали, когда я снова стану нормальной. Теперь я сплю. Не ставлю будильник. А фильм – лишь воспоминание о тяжелых временах.

Юлия хлопает глазами.

– Он не отвечает! – восклицаю я.

Юлия лежит и смотрит в потолок.

– А я переезжаю.

Я застываю с зубной щеткой. Я собиралась передохнуть и посмотреть фильм, который нашла в интернете. Веселый, ненавязчивый, но приятный, как говорится. Мне посоветовала его Таня. Но всё получается не так, как я хочу. Мои прямые волосы, которые я пытаюсь собрать в небрежный узел, путаются в резинках и заколках.

Я не хочу ссориться. Не сейчас.

– У вас с Альбином. Такое ощущение…

– Что?

– Что у вас наметился прогресс.

– Это не так.

Я откладываю в сторону щетку, но не могу отлепиться от стула, чтобы сесть рядом с Юлией. Не то чтобы меня не беспокоит ее переезд – это не так. Но я ранена в самое сердце, и шрам останется навсегда. Но у меня есть Альбин. Я надеюсь.

– Мой переезд – вопрос нескольких дней.

– Ты же не умираешь, – говорю я, вторя ее интонации.

Юлия уставилась на меня.

– Ну, я имею в виду… ты же обычно говоришь… мне, – пытаюсь сформулировать я свою мысль.

Ну почему я не могу думать ни о чём, кроме веселых глаз Альбина? Соберись, Майя!

– Я и не собираюсь умирать! Я просто не хочу переезжать.

– Мне хочется, чтобы ты осталась.

– Ты только и думаешь, что об Альбине. Постоянно. Только о нем и говоришь.

На это трудно возразить. Надо было рассказать Юлии, как я плакала вчера у окна. Я ведь и правда хочу ей помочь. Волосы колют шею. Я снова представляю горячие объятия Альбина. Я безнадежна.

Раздается стук в дверь, и в комнату заглядывает мама. Она не накрашена. Овал лица как будто нечеткий.

– Ты могла бы хоть что-то сказать. Это ведь уже совсем скоро, – говорит мама с улыбкой.

– Вы правда придете?

– Ну конечно. Я обзвоню всех родственников.

– Нет, не надо. Фильм очень личный.

– А о чём он?

Она правда не понимает?

– Ох. Ну это ведь те видео, что я снимала, – говорю я.

– Понятно. А я думала, что это какой-то школьный проект.

Мне стоило бы воздать маме должное за ее счастливое лицо. Но по крайней мере теперь она не станет звонить родственникам.

– Ладно, дружок, всё будет хорошо. До встречи, Юлия!

Мама закрывает за собой дверь. Моя дорогая Юлия. Ты даже не представляешь, как я буду по тебе скучать. Признаю, что я в какой-то степени эмоциональный урод и не всегда умею выразить, как люблю тебя. С Альбином-то всё легко. Я просто целую его. Если бы можно было поцеловать Юлию, всё было бы гораздо проще.

Я снимаю заколки и распускаю волосы. Никакого небрежного узла. Никаких ниспадающих на лицо прядей. Я просто буду собой.

57

Мы с Юлией стоим на лужайке перед книжным магазином. Она фотографирует желтый дом и витрину с книгами. Вдоль тротуара поставили длинный стол, а на фонарных столбах развесили воздушные шары. Альва стоит рядом со Сванте. Она в пестром платье и черных кедах, ее волосы завиты. А я в джинсах, тонком зеленом топе и белых кедах. Народ потихоньку собирается, листает последний номер «Кирунатиднинг». На столах с цветастой скатертью разложены свежие выпуски с Альвой на обложке и статьей о моем фильме. Могге поднимает средний и указательный пальцы – жест победителя, – стараясь скрыть досаду. Я стою в задних рядах и смеюсь как ни в чём не бывало. Радуюсь победе своей одноклассницы. Я правда рада. Очень. Альва это заслужила.

Заметив нас, она большими шагами направляется к нам.

– Я та-а-ак нервничаю! – писклявым голосом произносит она.

– Всё будет хорошо, – говорю я.

– Ты просто сногсшибательна на обложке, – говорит Юлия.

Альва качает головой и категорично заявляет: «Не-е-ет!»

– Я попросила Сванте дочитать рассказ до конца. Я не хочу читать. Слишком личное, чтобы самой читать вслух.

Родители и старшая сестра Альвы стоят у стола и просматривают журналы. Должно быть, они гордятся дочерью. Моих родителей еще нет. Естественно. И Альбин не ответил на мое сообщение. Зря я согласилась показать фильм. Альбин гораздо важнее фильма.

– А твой фильм? Почему ты не рассказывала, что снимаешь фильм?

Альва толкает меня бедром и громко смеется.

– Не знаю.

– Ты видела его? – обращается она к Юлии. Та качает головой. – Так теперь вы с Альбином встречаетесь? Я про это ничего не знала. Я видела вас на школьном дворе. Я знала, что так и будет. Знала всегда.

Голос Альвы едва не переходит в фальцет. Она всё говорит и говорит и по-дружески пихает меня в бок, делая вид, что ее это совершенно не задевает. Но я-то думаю, что задевает.

– В понедельник на последней встрече книжного клуба Ирма будет читать мой рассказ, – тараторит Альва.

Последняя встреча книжного клуба. Я должна была прийти на нее как победитель, за руку с Альбином. Я же читала о Златане Ибрагимовиче, Бёрье Сальминге и Лионеле Месси. И почему я не порекомендовала Альбину что-нибудь прочесть? Что он узнал от меня?

Я запускаю руку в карман джинсов. Кусочек руды греет мне ладонь. Альбин придет. Обязательно придет. Появляются наши одноклассники, и Альва подходит к ним. Она так рада. Мне бы так радоваться. Сванте у стола с журналами подзывает нас рукой.

– Премьера фильма состоится в книжном магазине. Мы его немного освободили для этого. Конечно, будет тесно, учитывая, что фильм будут показывать всю вторую половину дня.

– Премьера! – смеюсь я.

– Ну да, премьера! Не хватает только красной ковровой дорожки.

Недолго думая, он подзывает директора книжного:

– Нора! Нора! А у нас нет где-нибудь красной ковровой дорожки? Она нужна нам для премьеры.

Сванте смотрит в сторону магазина «Сюстембулагет».

– Вы только поглядите. Идут. «Нурьнютт» и «Саамское радио» уже здесь.

У меня заскребло в желудке. Телевидение! Радио!

«Саамское радио» берет у Альвы интервью. Она стоит, прислонившись к стене дома и жестикулируя, и я слышу, что она говорит по-саамски. Репортер – девушка. Ее волосы собраны в хвост. Она неустанно кивает, пока Альва рассказывает. Репортер говорит, что рассказ собираются переводить на другие языки. Она сама переведет его на саамский и опубликует в саамском молодежном журнале «Нуорат». Рассказ Альвы очень грустный. Он о том, как развитие шахты влияет на город, где живет ее семья. Где жили несколько поколений ее семьи.

Олени больше не могли пастись здесь и ушли. Оленеводы были вынуждены перекочевать в другое место из-за шахты. В интервью «Кирунатиднинг» Альва сказала, что жители Кируны всё это переживут, как когда-то пережили ее предки. Хотя им, конечно, приходилось гораздо сложнее.

Мама Альвы в нарядном небесно-голубом платье и остроносых туфлях, украшенных яркими желто-красными лентами. На руке у Альвы традиционный саамский оловянный браслет, а на плечах черно-красная шаль. Я стою и думаю: «А об оленях на школьных дебатах Альва ничего не говорила».

Люди всё идут и идут. Гости потягивают через соломинки безалкогольный сидр. Я высматриваю Альбина, но его нигде нет.

Вот, запыхавшись, бегут мои родители, а впереди них несется Молли.

– Мы уже начинаем. Идем, – заботливо подзывает меня Сванте к столу с журналами. У него полукругом стоят не меньше сотни человек. Альва вся залилась краской, а я стараюсь не засмущаться. Вдруг в первом ряду я замечаю бабушку. Она стоит, скрестив руки на груди, и, улыбаясь, кивает мне. Я слышу, как бабуля говорит стоящей рядом женщине, что я ее внучка. Дедушка в своей старой кепке, которую, похоже, бабушка не одобрила, стоит чуть поодаль и машет мне. Привет, дедуля!

Я ищу взглядом Альбина среди гостей и замечаю несколько своих одноклассников и Стину – она сморкается в бумажный платок, – как минимум трех своих двоюродных сестер, двоих дядей и дедушкиного брата с женой.

Сванте произносит речь о конкурсе, на который прислали более трехсот работ. Ему аплодируют. Он говорит, жюри полностью согласно с тем, что работу победителя отличают особая интонация и тонкая наблюдательность, которые никого не оставили равнодушным. Сванте говорит, что у Альвы как у автора большое будущее.

И когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Альву, то вижу его. Альбин стоит на тротуаре на улице Форенингсгатан. Он разговаривает с высоким пожилым мужчиной с большими усами и густыми с проседью волосами. Это директор LKAB. Дедушка Альбина. Аллан Линдмарк. Я готова провалиться под землю.

Сванте всё еще говорит, но я уже не слушаю. И тут он произносит:

– Это всё конкурс рассказа, но у нас есть еще одна работа в совершенно другом жанре. Фильм. Фильм-рефлексия о происходящих в Кируне переменах. Фильм, в котором в полной мере отражены переживания молодежи. Снос зданий, переезд из обжитых районов не проходит бесследно для нас. Нашего внутреннего мира.

Я гляжу на Юлию. Она стоит, потупив взгляд. Моя Юлия.

– Пользуясь случаем, я пригласил сюда тех, кто влияет на наше будущее. Чтобы они смогли послушать, что наша молодежь думает о принимаемых решениях. Сегодня здесь присутствуют председатель коммуны Вивека Столнаке, директор компании LKAB Аллан Линдмарк, директор по социальным вопросам Гёран Ялмарссон и директор Леннарт Пеккари.

Бабушка делает шаг вперед и приветствует гостей. Все, конечно, стоят тихо. Они еще не понимают, что они здесь не главные. Мне снова хочется провалиться под землю.

– Мы представляем автора фильма, премьера которого скоро состоится в книжном магазине. Это невероятный фильм, в котором показаны и грусть, и способность преодолеть ее в условиях невозможности выбора. Автор этого фильма – ученица школы в районе Хёгалид, девушка по имени Майя.

Раздаются аплодисменты и свист. Я пытаюсь улыбаться, но улыбка выходит неестественной. На глазах у мамы выступили слезы, и она отводит взгляд. Юлия свистит. На Альбина я стараюсь не смотреть.

– Ты не хочешь что-нибудь сказать?

– Нет! – говорю я шепотом.

– Да. Этот захватывающий фильм все мы скоро увидим. Но сначала представим победителя нашего главного конкурса. Человека, который учится в одном классе с Майей. На конкурс прислали более двадцати работ, и мы намереваемся сделать серию публикаций. В этом классе очень способные ученики.

Странно, что не слышно громких всхлипываний Стины.

– Победитель – автор зрелого текста, в котором осмысляется, как несколько поколений семьи страдают из-за деятельности рудника, как разрушается традиция, а главное – как маленькая девочка, которая хочет спасти саамскую культуру, всеми силами пытается разобраться в том, почему переносят Кируну. Победитель конкурса рассказа газеты «Кирунатиднинг» – Альва!

Снова раздаются аплодисменты и эхом гулко отражаются от бетонных стен. Свист не смолкает. Альва кланяется, улыбаясь. Сванте вручает ей большой букет розовых роз и картину художника Яна Вайстедта – карандашный рисунок старого желтого деревянного дома у школы в районе Булаг, дома Альвы.

И снова аплодисменты. А когда они стихают, Сванте берет газету и громко зачитывает. По улице Форенингсгатан проезжают один за другим автомобили. Альва смотрит в их сторону. Стина по-прежнему пытается подавить слезы, кутаясь в шаль. Ее высокий муж обнимает ее за плечи. Глаза гостей блестят от слез. Мать Альвы закусила губу. Меня тоже очень растрогал рассказ. В нем столько всего о саамах, чего я не знаю, хотя и живу в Кируне. Альва права. Ее предки-оленеводы уже пережили всё то, что нам только предстоит. Вынужденный переезд.

Дочитав последнее предложение, Сванте на секунду замолкает, чтобы все могли перевести дух. Обрушивается шквал аплодисментов. Бабушка прицокивает языком. Ее никогда не понять. Она может стоять среди людей, вздыхать и не понимать. Я смотрю на улицу Форенингсгатан, но Альбина там уже нет.

Гости обнимаются и поздравляют Альву. Я осторожно пробираюсь из толпы людей к Юлии.

– Она молодчина, – говорю я, и Юлия соглашается. – Альбин здесь, – продолжаю я. – Он пришел с дедушкой.

– Ты нервничаешь?

– Очень.

Бабушка пробирается сквозь толпу и подходит к нам.

– Пойду займу место. Скоро начнут, – говорит она. – Ты могла бы что-то сказать, Майя, раз уж тебе предоставили слово.

У бабушки безупречный макияж. Волосы убраны в прическу. От нее пахнет духами. Она треплет меня по щеке и уходит.

Мы с Юлией идем следом за ней по красной ковровой дорожке, постеленной специально по случаю сегодняшней кинопремьеры. В книжном тесно, но некоторым удалось найти удобное местечко, протиснувшись между полками, а кто-то даже сел. В зале вывешен экран, горит свет, хотя за окном еще не стемнело. Играет музыка, и я узнаю песню. Звучит Kruuvameis – «Шахтер» Маркуса Фагерваллса и Тони Бьёркенваллса на меянкиели. Есть что-то в этой песне, от чего захватывает дух. В ней поется о полном чувства собственного достоинства шахтере, о том, что нет ничего важнее дела на благо других. Мой отец – шахтер, и я понимаю смысл песни. Примерно. Папа перевел мне слова. Она как будто про папу и дедушку. Про нас. Так или иначе, детей шахты. Хотим мы этого или нет. Я сглатываю ком в горле и ищу глазами папу среди гостей. Он видит меня и улыбается.

58

Дети шахты. Мой фильм посвящен им. У нас не было выбора. Это наша жизнь.

Играет негромкая музыка, и Нора тихо аплодирует.

– А теперь – премьера фильма. – В зале тишина, только слышно, как кто-то кашляет. На темном экране появляется текст: «Юлии».

Я знаю каждый кадр, но как будто вижу всё в первый раз. Невероятное чувство – смотреть фильм на большом экране и при этом осознавать, что зрителям открывается твое самое сокровенное. Что спрятано в сердце. В фильме я говорю как будто чужим голосом, когда рассказываю про нас с Юлией.

– …Город не просто меняется. Моя жизнь без тебя станет другой, Юлия, – говорю я.

Дальний план рудника. А вот наш дом в лучах солнца. Мелькают наши с Юлией детские фотографии. Затем в кадре появляется сейсмодатчик. И я в каске во время экскурсии в шахту. В оконном стекле шахтерской столовой мелькает отражение Альбина. Он всё-таки попал в мой фильм.

– …Никто не понимает, что мне страшно. Если моего дома не станет, кто я тогда? Если мы с Юлией больше не будем жить рядом, что это будет за жизнь? Почему никого не интересуют мои чувства? Почему мой выбор сводится к выбору новых обоев? Почему мне сообщают новый адрес и показывают план новой Кируны, не интересуясь при этом, чего я на самом деле хочу?

Новый кадр – макет нашего города, представленный в муниципалитете. Тут Юлия хватает меня за руку и со всей силы сжимает ее. Я еще крепче сжимаю ее руку в ответ.

Кируна зимой. Места провала грунта крупным планом. С горы Люоссабакен – вид на летний город с высоты птичьего полета. Почки на березах, дым над рудником, туча, нависшая над отдельными районами города.

Будящий меня по ночам грохот.

Мы с Юлией не разжимаем рук до последнего кадра:

– Кируна, я буду по тебе скучать.

Когда вокруг раздаются аплодисменты, я утыкаюсь носом в плечо Юлии, прячу лицо в ее волосах. Она так сильно меня обнимает, что я сейчас задохнусь.

– Прощай, – шепчет она.

– Прости меня, – шепчет она.

– И ты меня, – шепотом отвечаю я.

К нам подходят мои родители и Молли, и мы разжимаем руки. Молли обнимает меня за талию. Папа неуклюже похлопывает меня по голове. Мама притягивает меня к себе и крепко обнимает.

– Фильм замечательнейший! – говорит папа.

Лучшего слова не подберешь. Родители не скупятся на похвалы.

– Я не сумасшедшая, – говорю я с улыбкой.

– Мы никогда так не считали, – выпаливает мама.

– Спасибо!

Торжественный момент. Затем подходит бабушка.

– Любопытное авторское кино! Хотя я ничего о нем не знала. Что у меня за внучка!

Последнее слово бабушка произносит с гордостью. «Внучка». С пылом. Бабушка наклоняется ко мне и обнимает. От нее пахнет дедушкой и дымом.

– Ты лучшая! Я понимаю, что ты чувствуешь. Очень.

Бабушка меня не слушает. Она так поглощена дифирамбами в мой адрес перед пожилым мужчиной в сером пиджаке.

– Теперь ты гордишься, Андреас? – обращается к папе дедушка, нелепо смеясь, и добавляет: – Ну да, ну да! Niin se vain oon! – что на меянкиели значит «так всё и есть».

Я ищу глазами Альбина, но нигде не вижу его. Он видел фильм? А Аллан Линдмарк, его дедушка? Я встаю на цыпочки, оглядывая гостей. Вон он! Альбин стоит у секции с открытками и беседует со Сванте. Вид у него серьезный. Боже, а вдруг LKAB станет меня порицать? И тут я вижу, что они смотрят в мою сторону и опускают глаза. Я тоже украдкой смотрю на них. Аллан Линдмарк выходит из книжного, и в окно витрины я вижу, что Альбин уходит вместе с ним. Аллан делает категорический жест поднятой рукой. Альбин выглядит сердитым. Его губы плотно сжаты. И тут он разворачивается и уходит. Аллан качает головой и так и остается стоять.

Альбин. Уходит.

Он. Меня. Оставил.

– Майя! Вот это фильм!

Передо мной возникает плечистая фигура Стины. Ее веки красны от слез, у глаз и на щеках потеки туши.

Бабушка бросает на Стину ледяной взгляд.

– Так вот кто так влияет на своих учеников… – вступает она.

– Бабушка, помолчи, пожалуйста.

И тут Стина прыскает со смеху. С ней случается истерика. Мне становится так стыдно, что я стою, опустив глаза, не в силах посмотреть на нее. Но Стина хохочет и хохочет. Чтобы взять себя в руки, она делает над собой мысленное усилие и представляет, что она находится в тихой заводи, а бабушка – безмолвная лилия.

В нашу сторону направляется Аллан Линдмарк, и бабушка, забыв про нас, бросается к нему наперерез.

– Я так рада, что ты рассказала всё, что описала в своей тетради чувств. Я беспокоилась за тебя, – спокойным голосом говорит Стина.

Я киваю.

– Теперь всё в порядке. Почти в полном.

Но у меня шумит в ушах. Такое ощущение, как будто я не здесь. Я достаю мобильный, но нет ни сообщений, ни пропущенных звонков.

– Здравствуй! – раздается чей-то голос у меня над головой.

Это Аллан Линдмарк.

У него густые усы, резкие морщинки у глаз и загорелая кожа, как будто он недавно вернулся из отпуска. Очевидно, дорогостоящего.

– Поздравляю, – говорит он густым грудным басом. У него ярко выраженный торнедальский диалект. – Фильм дает пищу для размышлений.

Я выжидательно молчу.

– А тебе известно, что город не может уйти под землю?

– Да.

Не знаю, что сказать. Аллан Линдмарк не настроен на диалог. Но, похоже, он думает, что теперь его очередь сказать свое слово после моего пропагандистского фильма.

– На самом деле на шахте LKAB съемка запрещена. Это объект повышенной опасности.

Неужели он думает, что напугает меня? Да, это он может. Вот черт.

Я чувствую на себе бабушкин испытующий взгляд. Сейчас Майе-Пиранье нужно отвечать правильно. Ну что же, я так и делаю.

– Если бы вы отказались от своего годового заработка, можно было бы спасти несколько таких кварталов, как Блэкхорн.

Бабушка хватается за книжную полку, чтобы не упасть.

– Да, Альбин говорил, что ты обо мне невысокого мнения, – говорит Аллан, и один его глаз дергается. Но видно: он не шутит. Только это мне и важно знать. Я протискиваюсь между людьми, наливающими себе бесплатный кофе, и выхожу из книжного.

59

Слышны гудки, но он не отвечает. Я уже отправила три сообщения с вопросом, где он. Я хожу туда-сюда, не зная, куда себя приткнуть. Ну что, это того стоило, Майя? Ты потеряла его навсегда. Когда звонит телефон, я уже готова заплакать. Но это всего лишь мама. Я сбрасываю вызов. Она перезванивает. Еще раз. Потом звонит Юлия. Я не отвечаю на вызов, но отправляю ей сообщение: «Я ищу Альбина».

Я стою на автобусной остановке и смотрю на улицу, где находится его дом. Медленно иду туда, как будто меня тянет магнитом. Нет, это никуда не годится. Я не стану за ним охотиться. Всё потеряно.

Вечером, усевшись на диване, мы смотрим выпуск новостей. Я, мама, папа, Молли и Юлия. Показывают фрагмент моего фильма, где я говорю неестественно спокойным голосом.

– Ты знаменита! – выпаливает Молли.

Как преступник. У меня так и не хватило духу рассказать папе о разговоре с Алланом Линдмарком. Муж Стины – адвокат. Может, стоит поговорить с ней. Услуги адвоката обходятся дорого. Следующей весной папа обойдется без нового снегохода.

Юлия укладывается спать на расстеленный на полу матрас. Возможно, это ее последняя ночевка в нашем доме перед переездом.

– Ты больше не ставишь будильник?

– Нет.

– Это хорошо.

И первую ночь я сплю, не просыпаясь в десять минут второго.

60

На парковке перед «Ломбией» дует холодный ветер. Там всегда так. И почти всегда ветер северный. Я иду решительными шагами, но в сердце у меня нет уверенности.

На поле выбегают игроки, по двое от каждой команды. Играют динамично. Я вижу его. Он в лидерах. Я прижимаюсь к ограждению стадиона, чтобы он меня не заметил. Когда они проходят мимо, я смотрю вверх на трибуну. Там сидят три человека – скорее всего, папы. Команда останавливается на внешней стороне поля.

– Не понимаю, как случилось, что Мякитало взяли в лагерь этим летом? Только посмотри на него. Никакой подготовки. Да он не справится.

– Se ei men. Ничего страшного.

На искусственном зеленом покрытии стоит Альбин. Он весь потный. Слышно, как его отец кричит:

– Ну давайте же, парни! Тот, кто сдуется первым, делает сто приседаний!

С трибуны раздаются вздохи. Я снова прижимаюсь к ограждению.

– Ему никогда не стать телезвездой. Ему далеко до Бергстрёма. И до Валле, – комментирует всё тот же недовольный голос.

Вдруг я слышу шаги. Тренировка завершилась. Мне некуда отступать. Он видит меня и от удивления поднимает брови. Другие игроки тоже замечают меня, в шутку пихают Альбина и смеются.

Вскоре все расходятся – кто-то на парковку, кто-то в душевую в «Ломбию». Мы остаемся вдвоем. Альбин разгорячен. С виска к подбородку стекает капелька пота.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

Всё, что я придумала сказать заранее, как ветром сдуло. Те трое отцов с трибуны идут вместе с отцом Альбина. Не такие уж они недовольные. Как раз наоборот: они смеются и шутят. Папа Альбина смотрит на нас, но направляющаяся к парковке группа отцов увлекает его с собой.

– Ты едешь в лагерь этим летом?

Альбин пожимает плечами.

– Мне нужно в душ.

Альбин смотрит на своего отца, который что-то показывает руками какому-то человеку.

– Увидимся после душа?

– Я уже договорился с папой провести этот вечер вместе.

Меня обдает жаром. Ну сколько можно притворяться, что ничего не произошло? Мы ни словом не обмолвились о том, почему Альбин ушел из книжного и с тех пор игнорирует мои сообщения и все попытки к диалогу. Прошел всего день, но я хочу разобраться, ведь речь о нас!

– Ну ладно. Почему ты ушел из книжного?

Уставившись на меня, Альбин думает, что ответить. Он раскаивается. Потом смотрит на меня и говорит:

– Но ты ведь могла предупредить, что снимаешь фильм, еще до того, как мы отправились в шахту.

– Что? – реагирую я непосредственно.

– Да. А зачем тебе понадобилось туда спускаться? Чтобы снять фильм?

Ему действительно не приходит в голову, что я отправилась в шахту ради него, а не затем, чтобы трясущейся рукой снимать фильм на мобильный телефон?

– Что? – переспрашиваю я.

Меня как будто заклинило.

– Ну, по крайней мере, ты больше не называла моего дедушку преступником.

– Этого я никогда не говорила. Но твой дед прекрасно знает, что я сказала, когда тебя не было рядом.

Альбин пожимает плечами и скрещивает руки на груди.

Заметив, что отцы на парковке что-то обсуждают, оживленно жестикулируя, Альбин начинает нервно переминаться на месте.

– Я больше не хочу тебя видеть. Никогда, – говорит он, собираясь уходить.

И он в самом деле прав.

Я успеваю схватить его за руку. Я чувствую его тепло и не отпускаю Альбина.

– Я поехала с тобой в шахту не для того, чтобы снимать фильм. Тогда я еще не знала, что я буду его снимать. Просто так получилось. Я поехала туда потому, что хотела быть с тобой, и потому, что ты заставил меня избавиться от страха, с которым я сама бы никогда не справилась в одиночку. Неужели ты не понимаешь?

Меня прорвало, как реку Торне во время майского половодья. И тут я понимаю, что Альбин совсем не сердится. Он напуган? Опечален?

– Ты спас меня, – говорю я.

– От чего?

– Не могу сказать. Не сейчас. Раньше. Но спас. Точно говорю.

Человек на стоянке, общавшийся с отцом Альбина, уходит. Отец Альбина смотрит на нас и достает жевательную резинку..

– Еще пять минут! – кричит он. – Жду в машине.

Я не отпускаю Альбина. Я боюсь, что больше никогда не смогу к нему прикоснуться, если не скажу ему всего сейчас.

– Почему ты ничего не сказала о фильме до того вечера? Ты могла бы рассказать об этом гораздо раньше.

– Знаю.

– Ты могла бы показать его мне раньше других. Тогда бы я не пошел за дедушкой. Знаешь, как он разозлился?

– Знаю, – шепотом отвечаю я.

Сколько же нам придется выложить, когда юристы LKAB возьмутся за дело. Дело о клевете?

– Но я клянусь, что спускалась с тобой в шахту не ради съемки. Я могу повторить то же самое твоему деду. Я всё могу объяснить.

На самом деле мне, конечно, совсем не хочется еще раз общаться со старым моржом.

– Я там не работаю. До восемнадцати лет это запрещено. Но иногда я там помогаю. Дедушка страшно рассердился. Об этом никто не должен был знать.

Дыши, Майя. Молчи. Не стоит комментировать обман. Жульничество.

– Я видела его у книжного. Видела, как он был рассержен. Я не хотела его разозлить, – говорю я.

– Теперь мне и правда пора, – неуверенно произносит Альбин. – Но спасибо, что пришла.

«Спасибо, что пришла». Ну кто так говорит? Альбин делает несколько шагов, останавливается, оборачивается, возвращается и говорит:

– Я сделал то, чего не должен был делать, ради тебя. Я взял тебя с собой в шахту, чтобы помочь тебе. А в книжном я мог бы соврать деду, но рассказал всё как было. Что ты спускалась со мной. Я сделал это ради тебя.

Ради меня.

61

Последняя встреча книжного клуба. Мы с Альбином вместе идем к библиотеке, держась за руки. На улице тепло, но пасмурно. Приближаются каникулы. Альбин уезжает в хоккейный лагерь. Я еду в Лулео, но сначала съезжу за город, а потом отправлюсь к бабушке с дедушкой в Юнис. А в августе мы переезжаем. Я переписывалась с Гарри. Он сейчас заменяет другого врача. Каждый день я лихорадочно просматриваю почту, боясь обнаружить конверт с логотипом LKAB.

Мы с Альбином помирились. В тот вечер он никуда не пошел со своим отцом. Альбин позвонил мне, и мы встретились. Пошли перекусить в «Аннис». Ирма зачитывает рассказ Альвы и, дочитав до конца, громко вздыхает. Мы с Альбином держимся за руки под столом. Он водит пальцем по моей ладони, так что по спине у меня бегут мурашки. Альва не отводит от нас взгляд.

– Это были лучшие полгода в жизни нашего книжного клуба, – говорит Ирма.

Она снимает очки, протирает их уголком футболки и щурится, чтобы разглядеть нас.

– Я общалась со Сванте. Нам нужно сделать книгу рассказов, представленных на конкурсе. А твой фильм, Майя! Он просто замечательный.

Альбин сжимает мою руку, а я не перестаю улыбаться.

– Надеюсь, осенью мы возобновим наши встречи. Я собираюсь пригласить на них писателей, чтобы сделать наши занятия интересней.

– Златана Ибрагимовича или Бёрье Сальминга! – просит Альбин.

– Осу Ларссон, – прошу я.

По дороге домой мы сворачиваем к магазину «Линдекс», а оттуда спускаемся к площади Куполтрогет.

Тучи ушли на юг, и хорошо видно гору с ее заснеженной вершиной. Из шахты выползает, как черный змей, состав из вагонеток с железной рудой, чтобы обеспечить Кируне завтрашний день. Папа заказал себе новый снегоход, но мама про это пока не знает. А мама осенью собирается в Турцию. Жизнь не стоит на месте.

Альбин просит, чтобы я запрыгнула ему на спину. Мне кажется, я раздавлю его. Но он говорит, что ему нужна силовая тренировка, и, держа меня на спине, сбегает с крутого холма у высотного дома. Только бы нас никто не видел.

– Ты грохнешься! – кричу я и только крепче обнимаю его за шею.

– Или задохнусь! – сипит он.

Тяжело дыша, он останавливается на пешеходном переходе, и я сползаю на землю. Альбин подпрыгивает, как шут.

– Я свободен!

Мы хохочем. И время останавливается.

62

Когда-то у нас была железнодорожная станция. На добротной постройке из красного кирпича висела белая табличка: «Кируна, пятьсот пятьдесят метров над уровнем моря».

Напротив станции была скульптурная композиция: железнодорожники, несущие рельсы. Теперь ее временно перенесли на несколько километров дальше, ближе к Нарвику и норвежской границе. Папа любит зачитывать остроумные письма в редакцию газеты NSD о туристах, приехавших в город и не обнаруживших ни одного указателя, как проехать в центр. Тем, кому повезло определить стороны света, удавалось в темноте вырулить на трассу E10.

А теперь я провожаю свою первую в жизни любовь на железнодорожную станцию. Юлия бледная и сосредоточенная. Ее чемодан на колесиках весит целую тонну, а сумка в руках так набита, что вот-вот затрещит по швам. Папа ждет в машине. Мы сидим на перроне. Скоро прибудет поезд до Лулео. От волнения у меня сводит живот. Но я глубоко дышу, чтобы успокоиться и расслабиться. В сотый раз Юлия проверяет свой электронный билет, стараясь запомнить номер вагона и места. На платформе новая табличка с указанием расстояния. Раньше, отправляясь из Кируны, поезд шел мимо жилых кварталов Он и Бромсгатан, которые скоро снесут. Теперь поезд объезжает гору Кирунавара, с тыльной стороны которой находится шахта. Поначалу мне это нравилось. Мне хотелось увидеть, как выглядит тыльная часть горы. Но это оказалось страшно унылым. Над шахтой поднимаются клубы дыма, кучи гравия, повсюду вагонетки с рудой и грузовики. Но еще я увидела Кируну с другой стороны. Как мой прекрасный город. Мой дом. Где моему сердцу спокойно.

Поезд медленно подъезжает к перрону и резко тормозит. Перрон заполняется туристами из Нарвика. Как много счастливых обнимающихся людей! Я отворачиваюсь.

– Майя, ты ведь не забудешь меня?

– Юлия. Никогда.

– Я вернусь.

– Карола быстро соскучится по «Ферруму». Вы вернетесь.

Юлия кивает.

– А если ее дружок окажется настолько противным, каким мы его представляем, то я приеду за тобой.

Юлия плюхает сумку на платформу и крепко обнимает меня. Всё не может закончиться вот так. Моя Юлия.

Мы берем багаж и затаскиваем его по узенькой лестнице в вагон. Юлия ищет глазами свое место у окна, а я остаюсь на перроне. Поезд отправляется, и мы машем друг другу. Ах, Юлия, у тебя место по ходу движения поезда. Тебя не укачает. У тебя всё получится.

У нас всё получится. Мы обе должны в это верить.

Юлия машет мне. Я провожаю взглядом поезд. Он уходит за поворот рядом с тем местом, где когда-то было озеро, и скрывается за горой, где расположена шахта. Последнее слово за тобой, проклятая шахта.

Я родилась и выросла в Кируне, как и многие мои друзья.

Мой отец работал в шахте. Мы всегда слышали ее грохот, но в детстве я не знала, что это когда-нибудь приведет к сносу моего дома на улице Бромсгатан.

Моя книга – художественный вымысел, но перенос города действительно происходит. Сотрудники компании LKAB помогли мне с фактической стороной работы рудника. Все возможные ошибки и неточности в этой книге полностью на моей совести. Также я сознательно изменила некоторые детали, чтобы они вписывались в повествование.

Горячо благодарю:

Элин Лаэстадиус, которая прочла мою рукопись и помогла самыми полезными советами.

Еспера Хагстрёма за пристрастный и обстоятельный рассказ о работе в шахте.

Эмилию Лехто, ставшую прототипом Майи.

Майю Мелла за перевод на меянкиели. Kitos! Спасибо!

Ангелику Смедквист Йоханссон, знающую всё об экскурсиях в шахту.

Каролу Исаксон за рассказ о хоккее в Кируне.

Бритт-Мари Стёкель, Джимми Тёйрэ и Фредрика Бьёркенволла, сотрудников компании LKAB, за безграничное терпение и ответы на мои вопросы о компании, шахте и безопасности.

Курта Перссона, знатока истории города Кируны, его районов и построек.

Мостера Эйвора за фотографии дома Майи и меня в парке Ернвег.

Редакторов Оливию Демант и Сину Фриднер за проявленное участие и ценные предложения.

Сесилию Кнутссон, заведующую отделом публицистики, за поддержку моего замысла на всех уровнях от идеи до готовой книги.

Коллег-писателей и друзей Кристину Вальден и Аннику Веннстрём за их горячие, умные советы.

Мою сестру Тересе, которая читала рукопись, размышляла над ней и поддерживала мои идеи.

Моих родителей Эллен и Янне за безоблачное детство в Кируне.

Моего любимого сына Виллиса, который вдохновляет меня, благодаря которому я постоянно узнаю что-то новое.

Примечания

1

Здесь: паникершей (англ.). – Здесь и далее примеч. ред.

2

Имеется в виду песня Min Piraya Maja («Моя пиранья Майя») шведской группы Electric Banana Band.

3

Не рассказывай сестре всего (англ.).

4

Ты ее пугаешь (англ.).

5

Бенди, или русский хоккей, – разновидность хоккея, где вместо шайбы используется мяч.

6

Фалунская колбаса (фалукорьв) – традиционная шведская колбаса из смеси тертой свинины, говядины, телятины, крахмала и специй. Название колбасы происходит от города Фалун в Центральной Швеции.

7

Шаффлбо́рд (англ. shuffleboard, shuffle-board) – игра на размеченном столе или корте с использованием киёв и шайб.

8

«Остаться в живых», песня группы Bee Gees (1977).

Content

Анн-Хелен Лаэстадиус
Десять минут второго

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Примечания