Митч Элбом

Незнакомец в спасательной шлюпке

Посвящается Джанин, Трише и Конни, изо дня в день показывающим мне удивительную силу веры

Все действующие лица, географические названия и события, упоминающиеся в книге, являются либо вымышленными, либо служат для художественного образа. Любые совпадения с реальными людьми, явлениями или происшествиями случайны.

Mitch Albom

THE STRANGER IN THE LIFEBOAT

Copyright © 2021 by Asop, Inc. All rights reserved

© Косарева Е.А., перевод на русский язык, 2024

© Селедцова А.А., иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Один

Море

Когда мы вытащили его из воды, на нём не было ни царапины. Это первое, что я заметил. Мы все в ссадинах и синяках, а у него ничего, мягкая кожа оттенка миндаля да густые тёмные волосы, иссушенные морской водой. Голый торс, не слишком мускулистый – незнакомцу, должно быть, около двадцати, – и светлые глаза цвета голубого океана, такую воду представляешь себе, когда мечтаешь о тропическом отдыхе. Нас же окружали бесконечные серые волны вокруг набитой людьми шлюпки, выжидающие, словно разверзнувшая пасть могила.

Прости мне моё отчаяние, душа моя. С крушения «Галактики» прошло уже три дня. Никто так и не прибыл спасти нас. Стараюсь не раскисать, верить, что помощь близко. Но у нас заканчиваются вода и еда. Пару раз неподалёку проплывали акулы. В глазах многих людей читается, что они уже потеряли надежду. Слова «мы умрём» звучат слишком уж часто.

Если так тому и быть, если это и правда конец, то я обращаюсь к тебе на страницах этого дневника, Аннабель, в надежде, что ты сможешь прочитать его, когда меня не станет. Я должен кое-что рассказать, тебе и миру.

Я мог бы начать с того, почему был на «Галактике» тем вечером, рассказать о плане Добби или о своём огромном чувстве вины за взрыв яхты, хоть и не могу быть точно уверен, что произошло. Но нет, история должна начаться с событий сегодняшнего утра, когда мы вытащили из воды незнакомого молодого человека. На нём не было спасательного жилета, вообще ничто не помогало ему держаться на волнах, когда мы увидели его в море. Когда незнакомец отдышался, мы поочерёдно стали представляться.

Ламберт, начальник, заговорил первым:

– Джейсон Ламберт, «Галактика» принадлежала мне.

За ним Невин, высокий британец. Он извинился за то, что не может встать и поздороваться как подобает, поскольку рассёк ногу, пока спасался с тонущего судна. Гери только кивнула и продолжила сматывать верёвку, которой вытащила незнакомца из воды. Яннис слабо пожал ему руку. Нина пробормотала:

– Привет.

Миссис Лагари, женщина из Индии, промолчала, похоже, не доверяла новоприбывшему. Гаитянский повар Жан-Филипп улыбнулся и сказал:

– Добро пожаловать, брат, – однако ладонь его осталась лежать на плече спящей жены Бернадетт, пострадавшей во время взрыва, судя по всему, ранена она тяжело. Маленькая девочка, которую мы звали Элис, не проронившая ни слова с момента, как мы сняли её с плавающего в океане шезлонга, ничего не сказала.

Последним представился я.

– Бенджи, – сказал я. – Меня зовут Бенджи. – По какой‑то причине слова встали у меня поперёк горла.

Мы ждали, пока незнакомец ответит, но он просто глядел на нас большими и искренними, как у оленя, глазами и молчал. Ламберт предположил:

– Наверное, у него шок.

Невин прокричал:

– КАК ДОЛГО ТЫ ПРОБЫЛ В ВОДЕ? – видно, полагая, что громким голосом приведёт незнакомца в чувство. Когда ответа не последовало, Нина коснулась его плеча и сказала:

– Что ж, благодарите Бога, что мы вас нашли.

И тогда человек наконец заговорил.

– Я и есть Бог, – прошептал он.

Суша

Инспектор затушил сигарету. Стул под ним скрипнул. Несмотря на раннее время, на Монтсеррате [1] уже стояла жара – белая накрахмаленная рубашка инспектора липла к потной спине. В висках болезненно стучало с похмелья. Он пристально глядел на худого бородатого мужчину, который с утра ожидал его в полицейском участке.

– Так, давайте сначала, – сказал инспектор.

Сегодня, в воскресенье, звонок застал его в постели. «Тут один мужчина. Говорит, нашёл спасательный плот с той взорвавшейся американской яхты». Инспектор выругался себе под нос. Его жена Патрис простонала и повернулась на другой бок.

– Во сколько ты вчера вернулся? – пробормотала она.

– Поздно.

– Насколько поздно?

Ничего не ответив, он оделся, заварил кофе из банки, перелил его в многоразовый стакан и, выходя, пнул дверной косяк, ударившись большим пальцем. До сих пор болит.

– Меня зовут Жарти Лефлёр, – представился он, смерив взглядом сидящего напротив мужчину. – Я главный инспектор острова. А вы…

– Ром, господин инспектор.

– А фамилия у вас есть, Ром?

– Есть, инспектор.

Лефлёр вздохнул.

– Какая?

– Рош, инспектор.

Лефлёр всё записал и закурил ещё одну сигарету. Он потёр висок. Аспирин бы сейчас не помешал.

– Так, значит, Ром, вы нашли плот?

– Верно, инспектор.

– Где?

– В Маргарита-Бэй.

– Когда?

– Вчера.

Лефлёр поднял глаза на мужчину, тот рассматривал фотографию в рамке, где Лефлёр и его жена стояли на пляже на полотенце, держа за руки дочку.

– Ваша семья? – спросил Ром.

– Не смотри туда, – рявкнул Лефлёр. – На меня смотри. Этот твой плот. С чего ты взял, что он с «Галактики»?

– Там внутри написано.

– И что, он просто так валялся на пляже?

– Да, инспектор.

– И внутри никого?

– Никого, инспектор.

Лефлёр всё потел. Он пододвинул настольный вентилятор поближе. Что ж, звучит правдоподобно. Чего только не выносит на северное побережье. Чемоданы, парашюты, наркотики, буи, которыми рыбаки приманивают рыбу в океане, – всякое «добро» носит течениями по Северной Атлантике.

Но спасательный плот с «Галактики»? Если так, это по-настоящему большое событие. Гигантская элитная яхта затонула в прошлом году, в восьмидесяти километрах от Кабо-Верде, недалеко от западного побережья Африки. Это обсуждали по всему миру, в основном из-за богатых и известных пассажиров той яхты. Никого из них не нашли.

Лефлёр задумчиво покачивался вперёд-назад. «Не сам же этот плот себя надул». Может, спасательные службы ошиблись. Может, кто‑то и сумел спастись с «Галактики», по крайней мере ненадолго.

– Ладно, Ром, – сказал он, туша сигарету. – Поехали посмотрим.

Море

Я и есть Бог.

Что на такое ответишь, душа моя? Наверное, при других обстоятельствах просто посмеёшься или отпустишь язвительную шутку. Ах, ты Бог? Так преврати всю эту воду в вино. Но когда ты маленький человек в шлюпке посреди бескрайнего океана, измученный жаждой и утративший всякую надежду, – да, надо признать, меня впечатлили его слова.

– Что-что он сказал? – прошептала Нина.

– Говорит, он Бог, – презрительно усмехнулся Ламберт.

– Имя у вас есть, Бог? – спросил Яннис.

– У меня много имён, – сказал незнакомец. Его голос был спокойным, но хриплым, почти осипшим.

– И вы плыли три дня? – встряла миссис Лагари. – Не может быть.

– Она права, – сказала Гери. – Температура воды меньше двадцати градусов. Вы бы не продержались три дня.

Из всех нас Гери была ближе всех знакома с морем. Пловчиха олимпийского уровня в юности, она разговаривает со всеми командирским тоном – уверенным, холодным, пресекающим все глупые вопросы.

– ТЫ ПЛЫЛ НА ЧЁМ-ТО? – крикнул Невин.

– Боже правый, Невин, – сказал Яннис, – он же не глухой.

На словах «боже правый» незнакомец глянул на Янниса, и тот захлопнул рот, будто пытаясь проглотить сказанное.

– Расскажите же свою историю, уважаемый, – попросил Ламберт.

– Я здесь, – сказал незнакомец.

– Почему вы здесь? – спросила Нина.

– А разве вы меня не звали?

Мы переглянулись. То ещё жалкое зрелище: лица в волдырях от солнца, пятна соли на одежде. Мы не в состоянии подняться на ноги, не повалившись на сидящих рядом, а дно шлюпки пахнет резиной, клеем и нашей рвотой. Действительно, большинство из нас в какой‑то момент, качаясь на хлёстких волнах в первую ночь или не сводя глаз с горизонта в последующие дни, молили о божественном вмешательстве. «Господи, молю тебя!..» «Спаси нас, Боже!» Видимо, об этом говорил мужчина? «А разве вы меня не звали?» Аннабель, ты знаешь, что почти всю жизнь у меня были непростые отношения с верой. Как и многие мальчики в Ирландии, я был прилежным алтарником, но отошёл от церкви много лет назад. То, что случилось с моей матерью… То, что случилось с тобой… Слишком много разочарований. Слишком мало душевного покоя.

В любом случае я никогда не задумывался, что буду делать, если я воззову к Богу, а Он действительно явится передо мной.

– Можно мне немного воды? – спросил мужчина.

– Бога замучила жажда? – рассмеялся Ламберт. – Чудесно. Ещё чего‑нибудь?

– Может, еды?

– Ерунда какая‑то, – проворчала миссис Лагари. – Он явно водит нас за нос.

– Нет! – вскрикнула Нина, плаксиво скривившись, как обиженный ребёнок. – Пусть говорит. – Она обернулась к мужчине. – Вы здесь, чтобы спасти нас?

Его голос смягчился.

– Я могу это сделать, – сказал он, – но только если каждый из вас поверит, что я действительно тот, кем себя называю.

Все сидели не двигаясь. Были слышны удары волн о надувные борта. Наконец Гери, слишком рациональная для таких разговоров, обвела присутствующих раздражённым взглядом.

– Ну, приятель, – сказала она, – сообщи нам, когда это произойдёт. А до тех пор, похоже, нужно заново поделить пайки.

Новости

ЖУРНАЛИСТКА: Я, Валери Кортез, нахожусь на борту «Галактики», впечатляющих размеров яхте, принадлежащей Джейсону Ламберту. В недельном круизе компанию бизнесмену-миллиардеру составят одни из самых знаменитых людей мира, о чём он нам сейчас и расскажет. Здравствуйте, Джейсон.

ЛАМБЕРТ: Рад вас видеть, Валери.

ЖУРНАЛИСТКА: Вы называете свою звёздную вечеринку «Великой идеей». Почему?

ЛАМБЕРТ: Потому что каждый человек на этом судне сделал что‑то великое, изменил свою индустрию, повлиял на развитие своей страны или даже всей планеты. Среди нас лидеры технологической сферы, бизнеса, политики и индустрии развлечений. Это люди, мыслящие глобально.

ЖУРНАЛИСТКА: Двигатели прогресса, как вы сам.

ЛАМБЕРТ: Ну. Ха. На счёт этого не знаю.

ЖУРНАЛИСТКА: Так почему вы решили собрать их вместе?

ЛАМБЕРТ: Валери, эта яхта стоит 200 миллионов долларов. Думаю, можно неплохо провести вместе время!

ЖУРНАЛИСТКА: Ещё бы!

ЛАМБЕРТ: Ну, а если серьёзно. Гениям необходимо общаться с гениями. Они подстёгивают друг друга, так и меняется мир.

ЖУРНАЛИСТКА: Значит, у вас здесь что‑то вроде Всемирного экономического форума в Давосе?

ЛАМБЕРТ: Точно. Только веселее – форум на воде.

ЖУРНАЛИСТКА: И вы рассчитываете, что это путешествие принесёт много великих идей?

ЛАМБЕРТ: Великих идей и великого похмелья.

ЖУРНАЛИСТКА: Вы сказали «похмелья»?

ЛАМБЕРТ: Что за жизнь без вечеринок, Валери? Правда?

Море

Ламберт блюёт. Стоит на коленях, перегнувшись через борт. Из-под футболки видны складки жира на боках и заросший волосами пупок. Капли рвоты отлетают ему в лицо, он стонет.

Сейчас вечер. Море неспокойное. Остальных тоже мутит. Ветер хлещет. Может, пойдёт дождь. Мы ждём его с тех пор, как затонула «Галактика».

Вспоминаю то первое утро, когда мы ещё были полны надежды, – конечно, потрясены из-за случившегося, но рады тому, что выжили. Вдесятером ютились в надувной шлюпке. Обсуждали планы спасения. Всматривались в горизонт.

– У кого‑нибудь есть дети? – вдруг спросила миссис Лагари, её фраза прозвучала, как зачин в словесной игре. – У меня двое. Взрослые уже.

– Трое, – отозвался Невин.

– Пятеро, – сказал Ламберт. – Я выиграл.

– Только вот от скольких жён? – съехидничал Невин.

– Вопрос был не об этом, – ответил Ламберт.

– У меня нет времени на детей, – сказал Яннис.

– А я пока не готова, – сказала Нина.

– У вас есть муж? – спросила миссис Лагари.

– А зачем он мне?

Миссис Лагари рассмеялась.

– Мне пригодился! Ну, если передумаете, вам его найти не составит труда.

– У нас четыре сына, – объявил Жан-Филипп. Он положил руку на плечо спящей жены. – У нас с Бернадетт. Хорошие мальчишки. – Он повернулся ко мне. – А у тебя, Бенджи?

– Нет, Жан-Филипп, у меня детей нет.

– А жена есть?

Я замешкался.

– Да.

– Ну, тогда сможете заняться этим вопросом, когда вернёмся домой!

Он улыбнулся во весь рот, все пассажиры усмехнулись. Но время шло, море начинало волноваться. К вечеру общее настроение переменилось. Казалось, что мы находимся в море уже неделю. Помню, как малышка Элис спала у Нины на коленях, а по лицу Нины катились слёзы. Миссис Лагари сжала её руку, и Нина хныкнула:

– Что, если они нас не найдут?

А если Нина права? За неимением компаса Гери пытается отслеживать наш курс по звёздам. По её словам, мы плывём на юго-запад, оставляя позади Кабо-Верде, направляемся всё дальше в бескрайний Атлантический океан. Это нехорошо.

Тем временем, укрываясь от прямых солнечных лучей, мы проводим часы под растянутым тентом, покрывающим далеко не весь плот. Приходится сидеть почти вплотную друг к другу, все раздетые, потные, вонь стоит ужасная. Не идет ни в какое сравнение с «Галактикой», пусть даже кто‑то из нас был гостем, а кто‑то сотрудником. Здесь мы все равны – полуголые и напуганные.

«Великая идея» – круиз, который собрал нас всех вместе, – был детищем Ламберта. Он говорил приглашённым, что в этом путешествии они изменят мир. Я ему не поверил. Размеры яхты. Её многочисленные палубы. Бассейн, тренажёрный зал, банкетный зал. Вот что ему на самом деле хотелось показать.

Что касается сотрудников – Нины, Бернадетт, Жана-Филиппа и меня… Мы были лишь прислугой. Я отпахал под началом Ламберта пять месяцев, и никогда ещё не чувствовал себя таким ничтожным. Персоналу «Галактики» запрещено смотреть в глаза гостям, запрещено есть в их присутствии. В то же время Ламберт делает, что хочет, залетает на кухню, ковыряется в продуктах, уплетает за обе щеки, пока сотрудники стоят, опустив головы. Всё в нём кричит о его ненасытности, от безвкусных колец на пальцах до большого живота. Неудивительно, что Добби желал его смерти.

* * *

Я отворачиваюсь от блюющего Ламберта и начинаю разглядывать новоприбывшего, он спит с приоткрытым ртом на солнечной половине плота. Всё‑таки он не создаёт впечатление человека, чей облик напоминал бы Всевышнего. У него густые брови, обвисшие щёки, широкий подбородок и маленькие уши, отчасти скрытые копной тёмных волос. Признаю, вчера холодок пробежал по спине, когда он говорил всё это: «Я здесь… Разве вы меня не звали?» Но позже когда Гери раздавала крекеры с арахисовой пастой, я увидел, как он открыл пакетик и принялся так жадно есть, что казалось, сейчас подавится. Сомневаюсь, что Бог может так проголодаться. Уж точно не станет набивать живот крекерами.

И всё же на время он нас отвлёк. Пока он спал, мы собрались, чтобы шёпотом обменяться предположениями.

– Думаете, он бредит?

– Естественно! Головой поди ударился.

– Невозможно три дня плавать в открытом море и не утонуть.

– Как долго человек может держаться на воде?

– Я читала о мужчине, который продержался двадцать восемь часов.

– И всё же это не трое суток.

– Он правда считает себя Богом?

– У него не было спасательного жилета!

– Может, он с другой шлюпки.

– Если бы была другая шлюпка, мы бы её увидели.

Наконец заговорила Нина. Она родом из Эфиопии, на «Галактике» работала мастером по причёскам. Её высокие скулы и тёмные распущенные волосы позволяли ей сохранять определённую долю элегантности даже здесь, посреди океана.

– Никто не рассматривает наименее вероятную версию? – спросила она.

– Это какую? – поинтересовался Яннис.

– Что он говорит правду? Что он пришёл, когда мы в нём больше всего нуждались?

Все переглянулись. Потом Ламберт рассмеялся, скорее даже презрительно загоготал.

– Ну да! Так мы все и представляем Господа. Плавает себе, как тина, пока не затащишь в шлюпку. Бросьте. Вы его видели? Он выглядит как островитянин, свалившийся со своей доски для сёрфинга.

Больше никто ничего не сказал. Я взглянул на большую бледно-белую луну в небе. Допускает ли хоть кто‑то из нас, что это возможно? Что этот странный незнакомец – действительно Бог в человеческом обличье?

Могу сказать лишь за себя.

Лично я в это не верю.

Суша

Жарти Лефлёр повёз человека по имени Ром на северное побережье острова. Он пытался завязать беседу, но Ром отвечал лишь вежливыми и односложными «да, инспектор» и «нет, инспектор». Лефлёр бросил нетерпеливый взгляд в сторону бардачка, где лежала небольшая фляга с виски.

– Ты живёшь южнее, под Сент-Джонсом? – предпринял он ещё одну попытку.

Ром кратко кивнул.

– Где обычно зависаешь?

Ром взглянул на него непонимающе.

– Зависаешь? Отдыхаешь? Время проводишь?

Тишина. Они проехали мимо бара и заколоченного досками кафе-клуба с висящими на петлях ставнями бирюзового цвета.

– Ну а сёрфинг? Сёрфингом занимаешься? На мысе Брэнсби? Или в Трэнтс-Бэй?

– Я равнодушен к воде.

– Да ладно, мужик, – рассмеялся Лефлёр. – Ты же на острове!

Ром глядел прямо перед собой. Инспектор сдался. Он вытащил из пачки ещё одну сигарету. Через открытое окно взглянул на остающиеся позади горы.

Двадцать четыре года назад вулкан Суфриер-Хилс на Монтсеррате начал извергаться после сотни лет «сна», заволакивая всю южную часть острова грязью и пеплом. Столица была разрушена. Аэропорт уничтожен потоками лавы. В один миг от национальной экономики остался лишь чёрный дым. В течение года две трети населения покинули Монтсеррат, в основном все уезжали в Англию, где можно было быстро получить статус беженцев. Даже сейчас южная часть острова оставалась ненаселённой, покрытой пеплом, мёртвой зоной заброшенных городов и вилл.

Лефлёр взглянул на своего пассажира, тот со скучающим видом барабанил пальцами по ручке двери. Инспектор подумал, что не помешало бы позвонить Патрис, извиниться за сегодняшнее утро, за то, что так быстро ушёл. Вместо этого он потянулся через Рома, пробормотал: «Извини», – и открыл бардачок, доставая оттуда флягу.

– Хочешь? – спросил он.

– Нет, спасибо, инспектор.

– Не пьёшь?

– Больше нет.

– Почему?

– Раньше я пил, чтобы забыться.

– И?

– Всё равно всё помнил.

Лефлёр промолчал, отпил из фляги. Остаток пути они ехали в тишине.

Море

Милая Аннабель…

«Бог» нас не спас. Не сотворил никакого чуда. Он почти ничего не делает, а говорит и того меньше. Похоже, он будет лишь ещё одним голодным ртом и ещё одним телом, занимающим место на плоту.

Сегодня снова поднялся ветер и разгулялись волны, поэтому мы все забились под тент. Сидим тесно, коленка к коленке, локоть к локтю. С одной стороны от меня оказалась миссис Лагари, с другой – наш новый знакомый. Время от времени я невольно касался его кожи. По ощущениям она такая же, как и моя.

– Давай, Господь, расскажи нам правду, – сказал Ламберт, указывая на новоприбывшего. – Как ты попал на мою яхту?

– Я никогда не был на твоей яхте, – ответил тот.

– Тогда как ты упал в океан? – спросила Гери.

– Я не падал.

– А что ты делал в воде?

– Я плыл к вам.

Мы переглянулись.

– Давай-ка проясним, – сказал Яннис. – Бог решил упасть с неба, доплыть до этого плота и заговорить с нами?

– Я всё время с вами говорю, – ответил он. – Я прибыл сюда, чтобы слушать.

– Слушать что? – спросил я.

– Хватит! – перебил Ламберт. – Если ты так много знаешь, расскажи мне тогда, что случилось с моей грёбаной яхтой!

Мужчина улыбнулся.

– Почему это тебя злит?

– Я потерял свою яхту!

– Теперь ты на другом судне.

– Это не то же самое!

– Верно, – сказал мужчина. – Ведь это судно всё ещё на плаву.

Яннис усмехнулся. Ламберт метнул в него яростный взгляд.

– Что? – сказал Яннис. – Смешно же.

Миссис Лагари нетерпеливо вздохнула.

– Может, прекратим это безумие? Где самолёты? Те, что должны нас спасать. Вот что нам скажите, и тогда я прямо сейчас буду на вас молиться.

Мы ждали ответа. Но полуобнажённый мужчина просто сидел и улыбался. Общее настроение переменилось. Миссис Лагари напомнила всем, что, хотя незнакомец странным образом и отвлёк нас на какое‑то время, мы по-прежнему безнадёжно далеки от спасения.

– Нечего ему молиться, – буркнул Ламберт.

Новости

ЖУРНАЛИСТКА: С вами Валери Кортез, я веду репортаж с яхты «Галактика», принадлежащей инвестору-миллиардеру Джейсону Ламберту. Сегодня пятая – последняя – ночь «Великой идеи», безудержное веселье на яхте не утихает.

ВЕДУЩИЙ: Что сегодня происходило, Валери?

ЖУРНАЛИСТКА: Гости смогли посетить несколько дискуссионных групп, их проводили бывший президент США, создатель первого в мире электромобиля и основатели трёх крупнейших в мире компьютерных поисковых систем – все эти люди впервые оказались вместе на одной сцене.

ВЕДУЩИЙ: Что за музыка играет фоном?

ЖУРНАЛИСТКА: Ну, Джим, кажется, я упоминала, что на яхте есть вертолётная площадка. Всю неделю людей привозят и увозят. Пару часов назад на яхту прилетела известная рок-группа Fashion X. Вы слышите их концерт в банкетном зале за моей спиной. По-моему, сейчас играет их известный трек «Летим в тартарары».

ВЕДУЩИЙ: Ого. Впечатляет.

ЖУРНАЛИСТКА: Да, действительно. А после концерта начнётся…

(Громкий звук. Изображение трясётся).

ВЕДУЩИЙ: Валери, что это было?

ЖУРНАЛИСТКА: Не знаю! Подождите…

(Ещё один громкий звук. Она падает).

ЖУРНАЛИСТКА: Господи!.. Кто‑нибудь знает, что…

ВЕДУЩИЙ: Валери?

ЖУРНАЛИСТКА: Что‑то только что ударило… (зависает)… прозвучал… (зависает)… посмотреть, где…

(Ещё один громкий звук, трансляция прерывается).

ВЕДУЩИЙ: Валери? Валери, вы нас слышите? Валери? Похоже, связь прервалась. Был громкий хлопок, несколько хлопков, как вы слышали. Мы не хотим преждевременно строить предположения. Но на данный момент мы не можем… Алло?.. Валери?.. Вы там?..

Суша

Лефлёр заглушил двигатель, когда «Джип» прибыл на место. Ранее он распорядился, чтобы местные власти оцепили территорию, и с облегчением отметил наличие жёлтой ленты в начале пешеходной тропы.

– Ну что, – сказал он Рому. – Пойдём поглядим, что ты нашёл.

Они шагнули за ленту и отправились вниз по тропинке. Бухта Маргарита-Бэй представляла собой ряд скалистых зелёных холмов, обрывающихся белыми стенами утёсов, за которыми укрывалось побережье и длинный песчаный пляж. Туда можно было спуститься несколькими способами, но не на машине. Только пешком.

Спустившись до ровной поверхности земли и приблизившись к месту обнаружения плота, Ром замедлил шаг, заставляя Лефлёра подстроиться. Ещё пара шагов, обогнуть низкую скалу и…

Вот он: большой, наполовину сдутый, грязный оранжевый плот, сохнущий под полуденным солнцем.

Лефлёра передёрнуло. Обломки любого судна – кораблей, лодок, плотов, яхт – это свидетельство ещё одной проигранной битвы между человеком и морем. Они хранят истории. Истории о призраках. В жизни Лефлёра их и так уже было предостаточно.

Он наклонился, чтобы осмотреть борта плота. Нижняя камера плавучести сдута из-за рваных повреждений. «Могли поработать акулы». Тент сорван, лишь небольшие клочки оставались в местах, где он крепился к каркасу. На оранжевом материале читались выцветшие слова: «ВМЕСТИМОСТЬ 15 ЧЕЛОВЕК». Внутренняя площадь днища была довольно большой, где‑то четыре на пять метров. Теперь его заполняли лишь песок и водоросли. По одной из водорослей ползали маленькие крабики.

Лефлёр проследил за одним крабом, ползущим мимо слов «СОБСТВЕННОСТЬ ГАЛАКТИКИ» наверх, где за передней стенкой находилось что‑то похожее на герметичный карман. Материал внутренней обшивки оттопыривался, будто под весом чего‑то маленького и объёмного. Инспектор потрогал ткань и отдёрнул руку.

Внутри что‑то было.

У Лефлёра участился пульс. Он знал протокол: прежде чем изучать содержимое шлюпки, необходимо известить владельцев судна. Но на это может уйти много времени. К тому же владелец погиб во время взрыва. Все погибли, так?

Он оглянулся на Рома, тот стоял больше чем в десяти метрах от него и разглядывал облака. «К чёрту, – решил Лефлёр, – утро и так уже испорчено».

Он приподнял матерчатый клапан и потянул на себя лежащий там предмет. Удивлённо поморгал, словно не веря своим глазам. В кармане, плотно завёрнутые в пластиковый пакет, лежали остатки записной книжки.

Море

Время едва перевалило за полдень. Наш четвёртый день в шлюпке. Мы наблюдаем кое-что совершенно необычное, Аннабель. Это касается новоприбывшего, который называет себя Богом. Возможно, я был неправ. Возможно, в нём кроется больше, чем кажется на первый взгляд.

Ранее этим утром Яннис сидел, опершись о борт, и напевал какую‑то греческую песню (он из Греции, кажется, работает послом, несмотря на свой достаточно молодой возраст). Гери возилась со своими навигационными картами. Миссис Лагари потирала виски, пытаясь ослабить постоянные головные боли. Девчушка Элис сидела, обняв руками колени. Она глядела на незнакомца – Элис не отрывала от него глаз почти всё время с тех пор, как он прибыл.

Внезапно он встал и через весь плот направился к Жану-Филиппу, молившемуся над своей женой Бернадетт. Она с Гаити, как и он. Хорошие люди. Жизнерадостные. Я познакомился с ними в первое утро в Кабо-Верде, когда команда поднялась на борт «Галактики», чтобы там дожидаться гостей. Пара рассказала мне, что они уже много лет готовят на больших кораблях.

– Мы слишком вкусно готовим, Бенджи! – сказала Бернадетт, похлопывая себя по животу. – Толстеем!

– Почему вы уехали с Гаити? – спросил я.

– Ой, тяжко там живётся, Бенджи, тяжко, – ответила она.

– А ты? – спросил меня Жан-Филипп. – Сам откуда?

– Ирландия, позже Америка, – сказал я.

– Почему ты уехал? – спросила Бернадетт.

– Ой, тяжко там живётся, Бернадетт, тяжко.

Мы хором засмеялись. Бернадетт смеялась часто. Её глаза всегда светились теплом и радушием, и когда соглашалась с кем‑либо, то бодро кивала, как куколка на пружинке. «Ах, cherie! – восклицала она нараспев. – Правду говоришь!» Но теперь она безучастна. Она сильно пострадала при крушении. Жан-Филипп говорит, Бернадетт упала с палубы, когда судно накренилось, огромный стол свалился ей на голову и плечи. Последние двадцать четыре часа она то приходит в себя, то вновь теряет сознание.

Были бы мы дома, она бы точно сейчас лежала в больнице. Но здесь, дрейфуя по воле волн, осознаёшь, как часто мы принимаем за должное своё существование на этой земле.

Незнакомец наклонился к Бернадетт. Жан-Филипп впился в него испытующим взглядом.

– Ты правда Бог?

– А ты веришь, что это так?

– Докажи мне. Дай мне ещё раз поговорить с женой.

Я взглянул на Янниса, тот поднял брови. Как быстро мы готовы довериться кому‑то, когда жизнь любимого человека висит на волоске. Всё, что мы сейчас знаем о новоприбывшем, – что он в два счёта умял пакетик крекеров с арахисовой пастой.

А потом я увидел, как малышка Элис взяла Жана-Филиппа за руку. Незнакомец повернулся к Бернадетт и положил ладони ей на плечо и на лоб.

Словно по щелчку пальцев, её глаза открылись.

– Бернадетт? – прошептал Жан-Филипп.

– Cherie? – прошептала она в ответ.

– Ты смог, – Жан-Филипп обратился к Богу голосом, полным благоговения. – Ты вернул мне её! Спасибо, Бонди [2]! Бернадетт! Любовь моя!

Я никогда не видел ничего подобного, Аннабель. Ещё секунду назад она была без сознания, а в следующий миг уже очнулась и разговаривала. Остальные зашевелились и включились в происходящее. Гери налила Бернадетт воды. Нина крепко её обняла. Даже строгая миссис Лагари выглядела довольной, хотя и проворчала: «Кто‑нибудь, объясните, как это случилось».

– Это Божьих рук дело, – сказала Нина.

Незнакомец улыбнулся.

В конце концов мы позволили Бернадетт и Жану-Филиппу побыть наедине и ушли в дальнюю часть плота, под тент. Незнакомец последовал за нами. Я внимательно рассматривал его лицо. Если он и совершил чудо, то совершенно не подавал виду.

– Что ты с ней сделал? – спросил я.

– Жан-Филипп пожелал ещё раз поговорить с ней. Теперь он может это сделать.

– Но она же была на грани смерти.

– Грань между жизнью и смертью не так прочна, как может показаться.

– Серьёзно? – повернулся Яннис. – Тогда почему люди не возвращаются на Землю после того, как умирают?

Мужчина улыбнулся.

– Зачем им это делать?

Яннис фыркнул.

– Проехали. – А потом добавил: – Но что с Бернадетт, ты излечил её? С ней всё будет хорошо?

Незнакомец отвел глаза в сторону.

– Она не исцелилась. Но с ней всё будет хорошо.

Два

Море

Мои наручные часы показывают час ночи. Вот уже пятую ночь нас мотает по морю. Звёзд так много, будто бы на небесах взорвалась бочка светящейся соли.

Прямо сейчас я смотрю на одну-единственную звезду, сияющую так ярко, словно кто‑то посылает нам сигнал. Мы видим вас. Помашите. Подайте знак, и мы за вами придём. Если бы. Мы всё ещё качаемся на волнах, окружённые невероятной природной панорамой. Для меня всегда оставалось загадкой, Аннабель, каким образом красота и страдание могут сосуществовать в едином моменте времени.

Я бы хотел глядеть на эти звёзды с тобой, спокойно сидя на каком‑нибудь пляже на суше. Ловлю себя на мыслях о вечере нашего знакомства. Ты помнишь? Четвёртого июля [3]. Я подметал беседку в городском парке. Ты подошла – одетая в оранжевую блузку и белые штаны, волосы собраны в хвост – и спросила, где запускают фейерверки.

– Какие фейерверки? – спросил я. И в этот момент первые огни прогремели в небе (как сейчас помню, это были красно-белые звёздочки), и мы оба рассмеялись – словно ты своим вопросом заставила их появиться. В беседке были два стула, я придвинул их друг к другу, и следующий час мы глядели на фейерверки, как престарелая пара, отдыхающая на крылечке своего дома. И только когда огни в небе погасли, мы назвали друг другу свои имена.

Я помню тот час так чётко, будто в любой момент могу перенестись туда и ощутить каждое мгновение. Увлечённость, взгляды украдкой, голос в голове, спрашивающий: «Кто эта женщина? Какая она? Почему она так мне доверяет?» Непознанные глубины человека, находящегося рядом с тобой! Существует ли на земле предвкушение сильнее этого? Есть ли люди более одинокие, чем те, кто его не испытал?

Ты была интеллигентной, самодостаточной, нежной и красивой и, признаюсь, с момента, как я тебя увидел, я почувствовал себя не заслуживающим твоей симпатии. Я не окончил старшую школу. Работал где придется. Скучная, поношенная одежда, костлявое тело и взлохмаченные волосы едва ли могли кого‑то привлечь. Но я полюбил тебя моментально, и, как ни трудно в это поверить, со временем ты полюбила меня в ответ. Это самое большое счастье, которое случалось со мной и, наверное, когда‑либо случится. И всё же я всегда чувствовал, что когда‑нибудь разочарую тебя. Я жил с этим страхом четыре года, Аннабель, ровно до того дня, когда ты от меня ушла. Это было почти десять месяцев назад, знаю, больше писать тебе нет смысла. Но этот дневник даёт мне силы одинокими, тяжёлыми ночами. Ты однажды сказала: «Всем нам нужно за что‑то держаться, Бенджи». Позволь мне держаться за тебя, за первый час тебя, нас, уставившихся в разноцветное небо. Позволь дописать эту историю. А после я прощусь с тобой и с этим миром.

* * *

Четыре часа утра. Мои товарищи по несчастью, скрючившись, спят под тентом. Кто‑то похрапывает с булькающими звуками; кто‑то, например Ламберт, громкостью может тягаться с жужжанием циркулярной пилы. И как он не будит всю шлюпку? Или вот плот. Гери всё объясняет мне, что надо называть это плотом. Шлюпка. Плот. Какая вообще разница?

Я отчаянно борюсь со сном. Усталость валит с ног, но когда засыпаю, то погружаюсь в сны о тонущей «Галактике» и снова оказываюсь в холодной чёрной воде.

Не знаю, как это случилось, Аннабель. Клянусь, что не знаю. Это было так внезапно, что я даже не могу сказать, в какой момент меня выбросило в океан. Шёл дождь. Я стоял один на нижней палубе. Руки на перилах. Голова опущена. Услышал взрыв, и в следующую секунду уже ударился о толщу воды.

Помню всплеск, внезапное пузырящееся спокойствие под водой, громкий рёв, когда вынырнул, жуткий холод и хаос, и мозг начинает всё осознавать и кричит мне: «Какого хрена? Ты в океане!»

Волны хлестали, дождь барабанил по голове. Пока я осознал, что к чему, «Галактика» была уже в пятидесяти метрах от меня. Я увидел поднимающийся столб дыма. Сказал себе, что ещё смогу доплыть до яхты, и часть меня хотела этого, ведь даже разваливающаяся яхта казалась опорой в совершенно пустом океане. Палубы по-прежнему светились и манили меня к себе. Но я знал, что судно обречено. Оно начало крениться, как будто прилегло, готовясь к вечному сну.

Я пытался разглядеть, не спустили ли шлюпку, не прыгают ли люди за борт, но ничего не видел из-за бушующих волн. Пытался плыть, но куда направиться? Помню, как мимо проплывали предметы, то, что выбросило с «Галактики», как и меня: диван, картонная коробка и даже бейсболка. Хватая ртом воздух, я вытер глаза от дождевой воды и заметил в нескольких метрах качающийся на волнах лаймово-зелёный чемодан.

Это был чемодан с жёстким каркасом, по всей видимости, такие не тонут, и я схватился за него и крепко вцепился. После чего застал последние мгновения жизни «Галактики». Я видел, как погас свет на её палубах. Видел, как зажглись зловещие зелёные лампы. Наблюдал за тем, как она медленно опускается под воду, всё ниже и ниже, а потом исчезает, и волна захлёстывает верхушку, смывая оставшиеся предметы и обломки с поверхности яхты.

Я разрыдался.

Не знаю, как много времени я провёл вот так в воде, плача, как мальчишка, о себе и о других потерянных людях, и даже о «Галактике», которую мне почему‑то было жаль. Но повторюсь ещё раз, Аннабель, я не причастен к затоплению этого судна. Я знаю, чего хотел Добби, и знаю о вещах, которые я, возможно, неумышленно помог ему спланировать. Бог знает сколько времени болтался я среди хлёстких волн. Если бы не найденный чемодан, я был бы мёртв.

Я начал слышать в воде голоса других пассажиров. Иногда это были вопли. Иногда можно было разобрать слова «Помогите!» или «Прошу!», – но потом эти звуки резко прекращались. Океан может дурачить, Аннабель, а его течения так мощны, что в один миг кто‑то находится в нескольких метрах от тебя, а в следующую секунду его уже как не бывало.

Я двигал ногами, понимал, что если их сведёт, то плыть я уже не смогу, а если я не смогу плыть, то пойду ко дну и погибну. Я держался за чемодан, как испуганный ребёнок цепляется за юбку матери. Дрожал от холода и уже готов был сомкнуть глаза навсегда, когда заметил оранжевый плот, покачивающийся на волнах. Кто‑то на борту махал фонариком.

Я попытался крикнуть: «Помогите!», но проглотил столько солёной воды, что горло стало драть, и кричать было больно. Я делал толчки ногами, плывя в сторону плота, но из-за чемодана не мог двигаться быстро. Нужно было его отпустить. Я не хотел этого делать. Прозвучит странно, но я испытывал некую преданность ему.

Но потом фонарик снова мигнул, и на этот раз я услышал крик: «Здесь! Сюда!». Я разжал руки и, оставив чемодан, поплыл, держа голову над водой, чтобы не упустить из виду луч света. Стена воды поднялась и обрушилась на меня. Всё моё тело перекрутило, и я совершенно потерялся в пространстве. «Нет! – крикнул я себе. – Не сейчас, когда я так близко!». Я вынырнул на поверхность, и на меня тут же обрушилась новая волна. И снова меня закрутило в водоворот и задёргало, как рыбу на крючке. Я снова всплыл и жадно вдохнул, горло горело. Я повернул голову налево и направо – ничего. Потом я обернулся.

Плот был прямо передо мной.

Я схватился за верёвку сбоку на борту. Кто бы ни махал мне фонариком, его уже не было. Я мог только предполагать, что этого человека смыло беснующимися волнами. Я попытался отыскать тело в воде, но начала формироваться новая волна, я схватился за верёвку обеими руками, и меня снова подбросило. Я больше не понимал, где верх, а где низ. Сжал верёвку так крепко, что проткнул ногтями кожу на ладонях. Но, вынырнув на поверхность, по-прежнему держался.

Я подтягивал себя руками вдоль борта, пока не нащупал строп для посадки. Три раза попытался затащить себя внутрь. Я был так слаб, что ни одна из попыток не удавалась. Тем временем формировалась ещё одна волна. Я понимал, что вряд ли смогу её пережить. Поэтому прокричал в темноту гортанное: «ГХХХАААРРРГГ!» И, собрав все остававшиеся во мне силы, перевалился через борт и упал на чёрный резиновый пол, задыхаясь, как бешеный пёс.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Мы находимся в той области Атлантического океана, где в пятницу вечером предположительно затонула элитная яхта «Галактика», примерно в восьмидесяти километрах от Кабо-Верде. С репортажем – Тайлер Брюэр.

ЖУРНАЛИСТ: Километры бескрайнего океана, над которым летают команды спасателей в поисках ответа на вопрос, что же произошло с «Галактикой», яхтой миллионера Джейсона Ламберта стоимостью 200 миллионов долларов. В 23 часа 20 минут в пятницу судно подало сигнал бедствия и сообщило о происшествии на борту. Вероятно, вскоре после этого яхта затонула.

ВЕДУЩИЙ: Что‑нибудь известно о выживших, Тайлер?

ЖУРНАЛИСТ: Хороших новостей нет. К моменту прибытия спасательных служб «Галактика» уже полностью погрузилась под воду. Вероятно, шторм и мощные течения отнесли обломки – и выживших, если они были, – на многие километры от места происшествия.

ВЕДУЩИЙ: Но хоть что‑то нашли?

ЖУРНАЛИСТ: По сообщениям, спасатели натыкаются на элементы внешнего обустройства яхты. Нам рассказали, что корпус «Галактики» был из лёгкого стеклопластика, из-за чего судно пошло ко дну быстрее других яхт подобного типа. К несчастью, это же послужило причиной значительных разрушений. На данный момент ведётся расследование.

ВЕДУЩИЙ: Если конкретнее, расследование чего?

ЖУРНАЛИСТ: Если говорить откровенно, проверяется версия об умышленном нанесении вреда. Многое может произойти с яхтой в открытом океане. Но ущерб такого масштаба – это случай крайне необычный.

ВЕДУЩИЙ: Что ж, пока мы можем лишь сказать, что все наши мысли и молитвы – о семьях пропавших, среди которых наша коллега Валери Кортез и оператор Гектор Джонсон, они вели прямой репортаж с «Галактики» в момент, когда произошла трагедия.

ЖУРНАЛИСТ: Несомненно. Уверен, многие родные и близкие надеются, что хоть кто‑то из пассажиров сумел уцелеть. Но в этой местности океан холодный. И с каждым часом надежда угасает.

Море

День шестой. Ещё одно странное происшествие, о котором стоит рассказать. Этим утром небо затянуло густыми тучами, а плети ветров хлестали всё громче и громче. В такие моменты океан оглушает тебя, Аннабель. Нужно кричать, чтобы тебя услышали, даже если между вами всего пара метров. Солёная вода летит в лицо и щиплет глаза.

Наш плот вздымался и падал, с каждым падением снова и снова ударяясь о поверхность воды. Это как управлять брыкливой лошадью. Мы держались за верёвки, чтобы ненароком не вылететь за борт.

В какой‑то момент малышка Элис разжала руки и полетела на пол. Нина прыгнула за ней и схватила её обеими руками, в тот же миг на всех нас обрушилась громадная волна. Нина метнулась назад, прижимая к себе Элис, и прокричала: «Хватит!.. Хватит!» Я увидел, как Элис тянет руку к Богу, который сидел, согнувшись, у борта шлюпки и невозмутимо наблюдал за происходящим.

Мужчина поднёс ладони к носу и рту и закрыл глаза. Внезапно ветер прекратился. Повисла мёртвая тишина. Все звуки исчезли. Как в поэме Томаса Элиота: «неподвижная точка во вращающемся мире» [4], будто вся планета затаила дыхание.

– Что это сейчас произошло? – спросил Невин.

Мы огляделись, каждый со своего места, разбросанные по плоту, который теперь, казалось, был неподвижен. Незнакомец на секунду встретился с каждым из нас взглядом, потом отвернулся и уставился на море. Малышка Элис обняла Нину за шею, и Нина стала утешать её шепча: «Всё хорошо… нам ничего не грозит». Было так тихо, что можно было расслышать каждое слово.

Несколько секунд спустя шлюпка стала тихонько покачиваться, на океанской глади появились небольшие волны. Подул лёгкий ветерок, звуки моря вновь стали привычными. Но в том моменте не было ничего обычного, душа моя. Абсолютно ничего.

* * *

– Акулы ещё плывут за нами? – спросила Нина, когда солнце спряталось за горизонт.

Яннис глянул за борт.

– Не вижу их.

Мы увидели акул во второй наш день в океане. Гери говорит, их привлекает рыба, которая постоянно сопровождает наш плот.

– Ещё час назад были здесь, – сказал Невин. – Я вроде видел больш…

– Не понимаю! – выпалила миссис Лагари. – Где самолёты? Джейсон сказал, нас должны искать. Почему мы не видели ни одного самолёта?

Пара человек переглянулись и пожали плечами. Миссис Лагари твердила об этом каждый день. «Где же самолёты?» Когда мы только затащили Ламберта в шлюпку, он уверял, что его экипаж не мог не подавать сигнал бедствия. Помощь уже близко. Так что мы ждали самолёты. Вглядывались в небо. Тогда мы ещё чувствовали себя пассажирами Ламберта. Сейчас это не так. С каждым новым закатом наша надежда истощается, и мы уже не чувствуем себя пассажирами какого‑либо судна. Мы блуждающие в море души.

Возможно, так люди и умирают, Аннабель. Сначала ты крепко-крепко держишься за мир, отпустить который тебе просто не представляется возможным. Со временем переходишь в блуждающую фазу. А что происходит дальше, сказать не могу.

Кто‑то, наверное, скажет, что в этот момент ты встречаешься с Богом.

* * *

Поверь мне, я думал об этом много раз – учитывая появление в нашей шлюпке этого странного незнакомца. Я зову его незнакомцем, Аннабель, потому что, будь он в действительности божественной силой, он бы был очень далёк от меня. В детстве нас учат, что все мы происходим от Бога, что мы созданы по Его подобию, но всё, что мы делаем взрослея, то, как мы ведём себя… что в этом божественного? А в ужасных вещах, выпадающих на нашу долю? Как Всевышний допускает такое?

Да. Верное слово здесь – незнакомец, им Бог всегда и был для меня. Что касается личности того мужчины, что ж, мнения пассажиров на этот счёт по-прежнему расходятся. Некоторое время назад я спросил Жана-Филиппа, когда мы вместе сидели в задней части плота.

– Думаешь, мы умрём, Жан-Филипп?

– Нет, Бенджи. Думаю, Господь пришёл спасти нас.

– Но глянь на него. Он же такой… обычный.

Жан-Филипп улыбнулся.

– А каким ты ожидал Его увидеть? Не мы ли всегда говорим: «Ах, вот бы нам довелось встретить Господа, мы бы тогда сразу Его узнали»? Что, если Он наконец предоставил нам шанс Его увидеть? Разве этого недостаточно?

Да, я бы сказал, что этого мало. Признаю, сегодня случилось нечто странное. Да и то небольшое чудо с оживлением Бернадетт… Но, как это бывает с любым чудом, которое достаточно долго пребывает в руках человека, со временем ему находят более или менее разумные объяснения.

– Простое совпадение, – сказал Ламберт сегодня утром, когда мы обсуждали случившееся. – Наверняка она и без того уже приходила в себя.

– Или он её разбудил, – предположил Невин.

Незнакомец показался из тени тента, и миссис Лагари бросила на него взгляд, словно сообщающий: «Вот я тебя и раскусила».

– Так всё и было с Бернадетт? – спросила она. – Это был какой‑то трюк?

Он склонил голову набок.

– Это не был трюк.

– Я в этом сомневаюсь.

– Я привык к людским сомнениям.

– Тебя это не обижает? – спросила Нина.

– Многие, кто меня обретает, начинают свой путь с сомнения.

– Или они вообще тебя не находят, – сказал Яннис, – и занимают сторону науки.

– Наука, – произнёс незнакомец, глядя в небо. – Да. Она помогла вам найти объяснение тому, что такое солнце. Помогла объяснить звёзды, которые я разместил на небесном своде. Вы нашли объяснение всем существам, большим и малым, которыми я населил землю. Вы даже нашли объяснение моему величайшему созданию.

– Какому? – спросил я.

– Человеку.

Он провёл рукой по резиновому покрытию плота.

– Наука проследила ваше происхождение вплоть до примитивных форм жизни, и даже до тех, что были до этого. Но она никогда не будет способна ответить на гглавный вопрос.

– То есть?

– С чего всё началось? – Он улыбнулся. – Этот ответ можно обрести лишь во мне.

Ламберт хмыкнул.

– Ясно, ясно. Если ты такой всемогущий, вытащи нас отсюда. Пусть появится океанский лайнер. Чем чесать языком, сделай хоть что‑то. Как ты, например, смотришь на то, чтобы реально нас спасти?

– Я уже сказал вам, что для этого нужно, – ответил мужчина.

– Да, да, мы все одновременно должны в тебя поверить, – сказал Ламберт. – Вот уж не надейся.

Разговор сошёл на нет. Этот человек – настоящая загадка, Аннабель, он внушает мне чувство растерянности, а иногда и смятения. Но всё‑таки он – не решение наших проблем. Решения у нас нет. Когда миссис Лагари говорит: «Ну где же самолёты?», я знаю, что многие из нас думают. Если бы за нами вылетели самолёты, они бы уже были здесь.

* * *

Я стараюсь не унывать, душа моя. Думаю о тебе, о доме, о еде и большой кружке пива, а ещё о хорошем крепком сне. О простых вещах. Я стараюсь оставаться активным на плоту, хожу туда-сюда, растягиваю мышцы, какие могу, но невыносимая жара отнимает все силы. Раньше я никогда так не ценил тень. Моя кожа вся покрыта маленькими волдырями. Спасаясь с «Галактики», Гери догадалась схватить чей‑то рюкзак, и в нём лежал тюбик геля с алоэ, но его явно не хватит на всех.

Мажем по капельке на места, где обгорели больше всего. Единственное спасение – заползти под тент. Но когда все под ним, дышать невозможно, да и выпрямиться нельзя. В рюкзаке Гери ещё лежал маленький ручной вентилятор, и мы передаём его друг другу, создаём хоть какой‑то ветерок. Но быстро выключаем, чтобы не тратить заряд батареек.

Пресная вода остаётся самой большой ценностью. Всё, что у нас есть, – запас воды из набора для выживания на плоту, в котором ещё лежали другие вещи первой необходимости: черпак – убирать воду со дна, леска, вёсла, сигнальный пистолет и всё в этом роде.

Питьевая вода – вот что для нас сейчас важнее всего, и она почти закончилась. Дважды в день мы наливаем по чуть-чуть в кружку из нержавеющей стали. Каждый делает глоток и передаёт кружку дальше.

Гери всегда сама наливает воду малышке Элис. Сегодня вечером, после того странного случая с ветром, девочка взяла свою порцию воды и подползла к Богу.

– Что у этого странного ребёнка на уме? – спросил Ламберт.

Элис протянула кружку незнакомцу, и тот проглотил всю воду в один присест. А потом с благодарным кивком вернул девочке кружку. И как нам понять его, Аннабель? Забудем про загадочные события, происходившие с момента, как он появился здесь. Но неужели бы Бог стал пить воду, предназначенную мучимому жаждой ребёнку?

Суша

Сердце Лефлёра бешено колотилось. Стоя спиной к Рому, он полностью вынул пластиковый пакет из кармана. Обложка записной книжки, находившейся внутри, была порвана пополам, а задняя картонка расслоилась от попавшей в пакет солёной воды. Что это, какой‑то бортовой журнал? Или, может, дневник, который объяснит, что случилось с «Галактикой»? В любом случае, решил Лефлёр, вероятно, он сейчас держит в руках улику международного значения.

И ни одна живая душа не знает о её существовании.

По протоколу он должен немедленно положить пакет обратно и позвонить руководству. Передать дело дальше. Отойти с дороги. Жарти Лефлёр прекрасно это знал.

Но ещё он знал, что как только позвонит начальству, его тут же лишат доступа к делу. А ведь это самый захватывающий случай за всё время его службы! На Монтсеррате почти нет преступности. Лефлёр проводил многие дни в удушающей скуке, пытаясь не думать о том, как за последние четыре года его жизнь расползлась на части, как изменился его брак, как всё изменилось.

Он крепко зажмурился. Воскресенье. У начальника выходной. Никто не знает, что Лефлёр здесь. Можно одним глазком заглянуть в дневник, положить его обратно, никто и не заметит, так?

Лефлёр перевёл взгляд на Рома – тот стоял, отвернувшись в сторону, и внимательно изучал скалы – сунул пакет за пояс своих брюк и прикрыл рубашкой. Встал и пошёл вниз по пляжу, крикнув через плечо: «Будь тут, Ром! Пойду поищу другие обломки».

Ром кивнул.

Пару минут спустя Лефлёр уединился в укромном месте среди скал. Он опустился на колени и достал из-за пояса пакет. Потом медленно развернул его, игнорируя голос разума, который твердил: не стоит этого делать.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Сегодня состоится прощальная служба в память об инвесторе и миллиардере Джейсоне Ламберте, который вместе с ещё сорока пассажирами пропал в океане месяц назад после крушения принадлежащей ему элитной яхты «Галактика». Наш репортёр Тайлер Брюэр расскажет больше с места событий.

ЖУРНАЛИСТ: Всё так, Джим. После двадцати шести дней непрекращающихся поисков и попыток спасти пострадавших Береговая охрана США официально признала «Галактику» пропавшей без вести. По версии следствия, яхта затонула после взрыва или другого неопределённого воздействия. Причина трагедии остаётся неизвестной.

ВЕДУЩИЙ: Тайлер, список погибших просто потрясает. Бывший президент, мировые лидеры, главы корпораций, известные артисты.

ЖУРНАЛИСТ: Верно. Возможно, по этой причине главы других государств призывают провести расследование и убедиться, что авария не была подстроена по политическим или финансовым мотивам.

ВЕДУЩИЙ: Но сперва, конечно, необходимо уделить внимание печальной традиции похорон, ещё более удручающих в связи с отсутствием тел погибших.

ЖУРНАЛИСТ: Да. Здесь, на поминальной службе памяти Джейсона Ламберта, нет гроба, не будет и церемонии на кладбище. Погибшего будут вспоминать друзья и родные, среди которых три его бывших жены и пятеро детей. Нам сообщили, что никто из них не будет выступать с речью – лишь его давний коллега по бизнесу Брюс Моррис.

Джейсон Ламберт, несомненно, был противоречивой личностью – невероятно богатый мужчина, которому нравилось щеголять перед миром своим внушительным состоянием. Он вырос в штате Мэриленд, в семье фармацевта, и начинал свой профессиональный путь с продажи пылесосов. И за три года поднялся от специалиста по продажам до владельца фирмы. Вскоре Джейсон стал торговать на бирже и покупать другие компании, позже получил степень магистра экономики и финансов и основал свой знаменитый паевой инвестиционный фонд «Секстант Кэпитал», на сегодняшний день третий по величине в мире. Помимо прочего, Ламберту принадлежат киностудия, авиакомпания, профессиональная бейсбольная команда и австралийский регби-клуб. Он также был заядлым игроком в гольф.

«Великая идея» была последним творением Ламберта. Одни воспевали этот проект как смелый и дальновидный, другие критиковали, называя его легкомысленным сборищем богачей и власть имущих. Конечно, никто не мог знать, какой мрачный финал был уготован этому проекту. Джейсон Ламберт предположительно погиб в возрасте шестидесяти четырёх лет.

ВЕДУЩИЙ: Стоит также упомянуть, что помимо известных личностей на яхте был ещё экипаж, обслуживающий персонал и другие сотрудники.

ЖУРНАЛИСТ: Да. Нужно помнить и о них.

Море

Бернадетт больше нет, Аннабель! Её нет! Я должен успокоиться. Нельзя терять голову. Я опишу тебе в точности всё, что произошло. Кто‑то должен об этом узнать!

Вчера я рассказал тебе, как человек, которого мы зовём Богом, едва коснулся тела Бернадетт, и она открыла глаза. Мы видели, как она улыбалась и шептала что‑то Жану-Филиппу. Он был так счастлив. Всё повторял: «Это чудо! Господь сотворил чудо!» Так я всё и описал, верно? Прости. Я сам не свой, от волнения память начинает меня подводить.

Ночью я беспокойно спал – плот качался на волнах. Отключился на четыре часа, не больше. Мне снилось, что я сижу в барбекю-ресторане. Запах казался таким реальным, таким пикантным. Но еду так и не принесли, сколько бы я ни выворачивал шею, поглядывая в сторону кухни. А потом я вдруг услышал, как другой посетитель завопил.

И проснулся под плач Жана-Филиппа.

Поверннулся к нему, он сидел, опустив голову, руки обмякли по бокам. Бог сжимал его плечо. В пространстве между ними, где до этого лежала Бернадетт, было пусто.

– Жан-Филипп, – прохрипел я. – Где твоя жена?

Ответа не последовало. Невин не спал, ухаживал за своей раненой ногой. Когда я поймал его взгляд, он лишь покачал головой. Миссис Лагари тоже не спала, она глядела вдаль на чёрный океан.

– Где Бернадетт? – повторил я вставая. – Что‑то случилось? Куда она делась?

– Мы не знаем, – наконец ответил Невин.

Он показал на Жана-Филиппа и Бога.

– Они ничего не говорят.

Три

Суша

Прислонившись спиной к большому валуну, Лефлёр вытащил дневник из пакета и стал рассматривать. Страницы склеились, из-за соли, скорее всего, и он понимал, что действовать придётся аккуратно. А потом он увидел на бумаге слова. Разборчивые. Инспектор почувствовал, как дрожат его руки. Поднял голову, взглянул на накатывающие на берег волны и стал размышлять, как ему быть.

Большую часть своей жизни Лефлёр покорно следовал правилам. Он прилежно учился в школе, зарабатывал значки в кружке скаутов, получал высокие баллы за полицейские экзамены. Даже думал уехать с Монтсеррата в Англию и выучиться на констебля. Он отлично сложен для полицейской работы: высокий, широкоплечий, с густыми усами, под которыми он прятал улыбку.

Но потом Лефлёр встретил Патрис. На новогодней вечеринке четырнадцать лет назад. В эти дни на Монтсеррате проходит ежегодный фестиваль с парадами, костюмированными выступлениями и песенным конкурсом «Монарх Калипсо». Они танцевали. Выпивали. Танцевали ещё. Поцеловались в полночь и страстно влетели в новый год. Следующие несколько месяцев они виделись ежедневно, и вскоре почти не осталось сомнений, что им суждено пожениться.

Свадьбу сыграли к лету. Приобрели небольшой дом, который выкрасили в жёлтый цвет, и поставили кровать с балдахином, где провели очень-очень много часов. Лефлёр улыбался, просто глядя на то, как Патрис отходит от кровати, и улыбался ещё шире, когда она возвращалась. К чёрту Англию, подумал он. Он никуда не поедет.

Через пару лет у них с Патрис родилась дочь Лили, и они восторженно порхали вокруг неё, как бывает с новоиспечёнными родителями, фотографировали каждый её новый жест, разучивали с ней песенки и стишки и носили на плечах до супермаркета. Лефлёр покрасил вторую спальню в нежно-розовый и нарисовал десятки розовых звёздочек на потолке. Под этими звёздами Жарти с Патрис каждый вечер укладывали Лили спать. Он помнил, как хорошо ему было в те дни, настолько, что счастье казалось незаслуженным, как будто кто‑то случайно отсыпал им двойную порцию радости.

А потом Лили умерла.

Ей было всего четыре года. Она гостила у Дорис, матери Патрис, и в то утро они с Лили отправились на пляж. Дорис, страдающая от проблем с сердцем, приняла новое лекарство во время завтрака, не зная, что оно нагонит на неё дрёму. Сидя в шезлонге под горячими лучами солнца, она заснула. А открыв глаза, увидела внучку лицом вниз, неподвижно лежащую на волнах.

Лили похоронили спустя неделю. С тех пор Лефлёр и Патрис жили как в тумане. Они перестали куда‑либо ходить. Почти не спали. Еле волоча ноги, проживали ещё один день и падали на кровать вечером. Еда утратила вкус. Разговоры стихли. Они погрузились в оцепенение и подолгу могли смотреть в пустоту, пока один не спросит: «Что?», а другой не ответит: «Что?», и первый скажет: «Я ничего не говорил».

Прошло четыре года. Со временем их соседям и друзьям стало казаться, что пара смогла морально восстановиться. По правде же, они превратились в собственный миниатюрный Монтсеррат, разломанный на части, существующий под слоем пепла. Лефлёр закрыл дверь в комнату Лили. Больше он туда не входил. Он замкнулся в себе и отрицательно качал головой каждый раз, когда Патрис пыталась поговорить о произошедшем.

Патрис нашла утешение в вере. Она часто ходила в церковь. Каждый день молилась. Говорила, что «Лили теперь с Богом» и со слезами на глазах кивала, когда подруги говорили, что Лили в лучшем месте и больше ничего её не потревожит.

Лефлёр не смог этого принять. Он отрёкся от Бога, Иисуса, Святого Духа – всего, чему его ребёнком учили в церкви. Ни один милостивый бог не отнял бы вот так его дитя. Небеса не могли так сильно нуждаться в его дочери, чтобы она утонула в четыре года. Вера? Что может быть нелепее, думал он. Мир Лефлёра стал мрачным и иррациональным. Он больше пил. Больше курил. Мало что волновало его теперь. Даже жёлтый дом и кровать с балдахином казались старыми и душными. Могущество отчаяния – в его длинной тени. Она омрачает всё на своём пути.

Но этот оранжевый плот и спрятанный в нём дневник? Они задавали этому отчаянию хорошую встряску. Он толком и не знал почему. Может, дело было в самой мысли о том, что некая вещь – пусть даже несколько несчастных страниц – пережила трагедию и пересекла океан на пути к нему. Она выжила. А когда наблюдаешь выживание со стороны, можно поверить и в своё собственное.

Он аккуратно отделил обложку от первой страницы. И увидел плотный почерк. На клапане обложки синей ручкой были нацарапаны строчки.

Любому, кто найдёт этот дневник…

Никого не осталось. Простите мне мои грехи.

Я люблю тебя, Аннабель Дешапл…

Остальное было оторвано.

Море

Наш девятый день на плоту, Аннабель. Волдыри появились у меня на губах и плечах, а лицо чешется под отрастающей бородой. Теперь я постоянно брежу о еде. Она проникает в каждую мою мысль. Я уже чувствую, как плоть туже натягивается на моих костях. Без пищи тело начинает есть собственный жир, потом мышцы. Со временем очередь дойдёт и до мозга.

Ноги иногда немеют. Наверное, из-за дефицита активности и неудобных поз, в которых мы вынуждены сидеть, чтобы всем хватало места. Мы передвигаемся, чтобы уравновешивать плот. Иногда, чтобы размять ноги, кладём их на сидящего рядом, а он кладёт свои на тебя – как палочки для игры в микадо [5]. Пол плота всегда мокрый, а значит, и наши мягкие места тоже, отсюда постоянные мозоли и воспаления. Гери говорит, нужно регулярно вставать и ходить, иначе заработаем себе ещё большее воспаление и геморрой. Но мы не можем встать одновременно, не пошатнув плот, поэтому ходим по очереди. Кто‑то ползает туда-сюда на коленях, потом за ним следующий, потом ещё один – как на разминках в тюремном дворике. Ещё Гери напоминает нам, чтобы не прекращали разговаривать, выстраивать беседу – это поможет не утратить остроту ума. Это нелегко. Большую часть дня стоит жара.

Гери была на «Галактике» гостьей, а на плоту стала стержнем, на который все опираются. В молодости она ходила в море, к тому же родом из Калифорнии, там она много времени проводила в океане. Сначала все обращались за ответами к Жану-Филиппу или ко мне, поскольку мы работали на яхте. Но Жан-Филипп теперь почти не говорит. Он оплакивает жену. А я до «Галактики» всего раз трудился на корабле, да и то юнгой. Меня обучали пожарной безопасности и основам первой помощи. Но в основном я драил палубу, посыпал её песком, полировал воском. И прислуживал гостям. Ничто из этого не помогло мне подготовиться к тому, что мы переживаем сейчас.

По подсчётам Гери, наша последняя банка воды закончится завтра. Мы все понимаем, что это значит. Нет воды – нет жизни. Гери разбирается с опреснителем на солнечной энергии, который был в наборе для выживания, это такой конус из пластика, в котором в процессе конденсации должна образовываться пресная вода. Гери установила его так, что он плывёт за плотом на верёвке. Но пока что ничего не выходит. Гери говорит, там где‑то дыра. Но ведь главное в том, что нас десять, как эта штука сможет производить достаточно воды на всех?

Я только что написал «десять». Сейчас понял, что не рассказал тебе, что случилось с Бернадетт. Прости меня, Аннабель, я два дня не мог заставить себя написать это. Мне нужно было время, чтобы справиться с потрясением.

* * *

Ответа от Жана-Филиппа смогла добиться миссис Лагари. Он несколько часов молчал и тихо плакал. Сидящий рядом с ним Бог вертел в руках весло для плота.

Миссис Лагари опустилась на колени перед Жаном-Филиппом – она была в длинной розовой футболке, которую дала ей Гери, волосы с проседью заправлены за уши. Будучи невысокой женщиной, она, однако, внушала уважение. Решительным тоном миссис Лагари произнесла:

– Господин Жан-Филипп. Вы скорбите, я понимаю. Но вы должны сказать нам, что случилось с Бернадетт. Между нами не может быть секретов. После того, как этот человек оживил её… – она показала на Бога, – он сделал с ней что‑то ещё?

– Господь не причинял ей зла, миссис Лагари, – прошептал Жан-Филипп. – Бернадетт была мертва.

Несколько человек ахнули.

– Но она же очнулась, – вставил Невин.

– И казалась здоровой, – добавил я.

– Мы думали, он её излечил, – сказала Нина.

– Погодите, – сказал Яннис. – Я спрашивал, излечил ли он её, и он ответил, что нет.

Он повернулся к Богу.

– Но ты сказал, что с ней всё хорошо.

– Так и есть, – ответил Бог.

– Её больше нет.

– Здесь нет, но она в лучшем месте.

– Ты, надменный мерзавец, – сказал Ламберт. – Что ты натворил?

– Пожалуйста, перестаньте, – прошептал Жан-Филипп, прижав ладони ко лбу. – Она говорила со мной, сказала, что пришло время довериться Богу. Я сказал: «Хорошо, cherie, я доверюсь ему». Потом она улыбнулась, закрыла глаза. – Голос Жана-Филиппа дрожал. – Не правда ли, у Бернадетт была самая чудесная улыбка на свете?

Миссис Лагари подалась вперёд.

– Кто‑нибудь ещё это видел?

– Элис, – сказал Жан-Филипп. – Бедный ребёнок. Я сказал ей, что Бернадетт уснула. Просто уснула. Прекрасным… сном.

Он разрыдался. Многие из нас тоже плакали, не только о Бернадетт, но и о себе. Невидимый купол разбился. Смерть нанесла свой первый удар.

– Где её тело? – спросил Ламберт.

Не знаю, зачем он это спросил. И так было очевидно.

– Господь сказал, что её душа уже не здесь, – проскрипел Жан-Филипп.

– Секунду. Он сказал тебе выбросить её за борт? Собственную жену?

– Прекрати, Джейсон! – рявкнула миссис Лагари.

– Ты выбросил её в океан?

– Заткнись, Джейсон! – гаркнул Яннис.

Ламберт ухмыльнулся.

– Хорош Бог, – расхохотался он.

* * *

Вечером, когда зашло солнце, все сидели на незатянутой тентом половине плота. С наступлением ночи приходит страх. В то же время ночь делает нас ближе, как никогда, мы словно сбиваемся в кучу перед лицом незримого захватчика. Без Бернадетт сегодня ночью мы казались себе особенно уязвимыми. На протяжении долгого времени никто не издавал ни звука.

И тут неожиданно Яннис затянул песню.

Поставь паруса «Джона Би» [6]

И грот поскорее настрой…

Он замолчал и посмотрел по сторонам. Мы переглянулись, но ничего не сказали. Нина ответила слабой улыбкой. И Яннис сдался. У него пронзительный заливистый голос, такой всё равно долго слушать не сможешь.

Но потом Невин приподнялся на локтях. Он кашлянул раз и сказал:

– Если собрался петь, дружище, то пой правильно.

Он вытянул шею. Стало видно выступающий кадык. Он прочистил горло и запел.

Поставь паруса «Джона Би»

И грот поскорее настрой…

Миссис Лагари подхватила следующую строчку.

Вставай, капитан, я хочу

Вернуться домой

Мы все тоже принялись бормотать в такт.

Вернуться домой,

Скорее домой,

Устал и разбит, мне бы лишь вернуться домой

– Побит, – перебил Невин. – А не разбит.

– Разбит, – сказал Яннис.

– В оригинале было не так.

– Кем это он, интересно, побит? – сказал Ламберт.

– Разбит! – объявила миссис Лагари. – Давайте теперь сначала.

И мы запели сначала. Спели трижды или четырежды.

Вернуться домой, скорее домой,

Вернуться домой, да, да…

Даже Бог присоединился к нам, хотя, похоже, не знал слов. Малышка Элис глядела на нас так, будто никогда в жизни не видела ничего подобного. Наши голоса растворялись в пустоте океанской ночи, и в тот момент казалось, что мы единственные люди на земле.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Пока потрясённые семьи по всему миру проводят поминальные службы в память о близких, мы начинаем серию репортажей о людях, которых потерял мир из-за крушения яхты «Галактика» в прошлом месяце. Сегодня Тайлер Брюэр расскажет о необыкновенной женщине, которая выбралась из абсолютной нищеты и стала одним из лидеров своей отрасли.

ЖУРНАЛИСТ: Благодарю, Джим. Лата Лагари родилась в Индии, в трущобах Басанти под Калькуттой. Провела там ранние годы своей жизни, живя в крохотной хибаре из дерева и листов железа. Ни электричества, ни водопровода. Еда всего раз в день.

Когда её родители погибли в урагане, один из родственников взял девочку к себе и отправил учиться в школу-интернат. Она отлично понимала химию и после выпуска надеялась поступить в медицинскую школу, но женщине с её происхождением и возможностями путь туда был закрыт. Поэтому Лата два года проработала на мясокомбинате, скопила денег и отправилась в Австралию, где устроилась на работу в компанию по производству косметики.

Благодаря своим познаниям в химии и огромному трудолюбию Лата поднялась с позиции тестировщицы до директора по развитию в Tovlor, крупнейшей компании-производителе косметики в Австралии. В 1989 году она ушла из Tovlor, вернулась в Индию и основала там собственное производство, вошедшее впоследствии в «десятку» мировых лидеров на косметическом рынке и прославившееся своей линейкой помад Smackers.

Интересно то, что сама Лата Лагари почти не использовала макияж. Элегантная, серьёзная и рассудительная бизнесвумен вырастила двоих сыновей со своим мужем Девом Баттом, сделавшим состояние в отрасли сотовой связи.

ДЕВ БАТТ: «Лата была опорой для всей семьи. Будучи непреклонной в бизнесе, к нашим детям она относилась с нежностью и любовью. Всегда выделяла время на них, на меня. Она говорила, что мы – дар свыше взамен утраченной ею в детстве семьи».

ЖУРНАЛИСТ: Лате Лагари был семьдесят один год, когда её пригласили в злосчастное путешествие «Великая идея» на яхту Джейсона Ламберта. Наследие, которое она оставила после себя, – скорбящая семья, одна из 500 крупнейших мировых компаний по версии журнала Fortune и образовательный центр для женщин, созданный ею в Калькутте. В одном из интервью Лагари отметила, что из всего полученного ею образования самый важный урок ей преподали первые шесть лет жизни в трущобах Басанти. Когда её спросили, что это был за урок, она ответила: «Доживи до завтра».

Море

День девятый, Аннабель. Сейчас темно, и я очень устал. Я дважды пытался написать тебе, но не смог. Я по-прежнему ошарашен случившимся сегодня. К нам снова пришла смерть.

Я сидел под тентом, когда ко мне на коленях подползла Гери.

– Раз уж у тебя есть дненвник, Бенджи, – сказала она, – почему бы тебе не вести учёт? Нам нужно строго рассчитывать количество пайков.

Я согласно кивнул. Потом она повернулась и попросила всех сложить в середину плота всё то, что у нас было. Вскоре мы уже осматривали свои скудные запасы.

Воды осталось всего полбанки.

Из еды – три протеиновых батончика из базового набора плюс то, что мы подобрали в океане в ночь крушения «Галактики»: четыре упаковки печенья, две коробки кукурузных хлопьев, три яблока и остатки крекеров с арахисовой пастой, которые Гери закинула в свой рюкзак перед тем, как спрыгнуть с яхты.

Что касается инвентаря, в наборе для выживания есть два весла, фонарик, удочка, нож, небольшой насос, черпак, сигнальный пистолет и три сигнальные ракеты, бинокль и комплект для ремонта плота. И одна таблетка от укачивания. Остальные мы выпили в первые два дня.

Благодаря рюкзаку Гери у нас ещё есть аптечка, маленький тюбик геля с алоэ, несколько футболок и шортов, ножницы, очки от солнца, маленький ручной вентилятор и широкополая шляпа.

И, наконец, несколько случайных предметов, которые мы выловили из воды: поднос, теннисный мячик, подушка для стула, коврик для йоги, пластиковый контейнер с ручками и тетрадями – благодаря чему я сейчас могу всё это писать – и автомобильный журнал, который, хоть и многократно намокал и высыхал, был прочитан практически каждым пассажиром на плоту. Он напоминает нам о мире, которого мы лишились.

Ещё у нас осталась одежда, в которой мы были в день крушения: брюки, рубашки на пуговицах, синее платье миссис Лагари. Возможно, ткань ещё для чего‑нибудь пригодится.

Пока я составлял список предметов в дневнике, все молчали. Мы понимали, что с таким количеством еды и воды долго не протянем. Мы предприняли несколько безуспешных попыток поймать рыбу – оглушить её или голыми руками выхватить из воды – но без крючка шансы на успех ничтожны. Не знаю, почему в наборе для выживания не было крючков. Гери говорит, это зависит от того, кто комплектует набор.

Ламберт, сверливший взглядом предметы, внезапно выпалил:

– Знаете, какую выручку в прошлом году сделал мой фонд?

Никто не отреагировал. Всем было совершенно всё равно.

– Восемь миллиардов, – невозмутимо продолжил он.

– Какой толк теперь от ваших денег? – спросила Нина.

– Огромный, – сказал Ламберт. – Благодаря моим деньгам люди продолжат нас искать. И именно мои деньги позволят рано или поздно выяснить, кто утопил мою «Галактику». Пусть это займёт всю жизнь, но я отыщу животное, которое так со мной поступило.

– О чём ты говоришь, Джейсон? – сказала миссис Лагари. – Никто не знает, что случилось на яхте.

– Я знаю! – проревел Ламберт. – Это была первоклассная яхта. И обслуживалась на высшем уровне. Она никак не могла потонуть сама. Кто‑то это подстроил!

Он почесал голову, потом взглянул на свои пальцы.

– Может, меня пытались убить, – пробормотал он. – Что ж, выкусите, жалкие ублюдки. Я всё ещё здесь.

Он глянул на меня, но я отвёл глаза. В этот момент я думал о Добби. О том, как сильно мы оба ненавидели этого человека.

Ламберт обернулся к Богу, тот улыбался.

– Чего скалишься, кретин?

Бог ничего не ответил.

– Хочешь верь, хочешь нет, если ты и правда Бог, я ни разу тебя не звал. Никогда. Даже в воде.

– И всё же я слушаю, – сказал Бог.

– Хватит болтать, Джейсон! – огрызнулась Нина.

Ламберт яростно уставился на неё.

– Как ты попала на мою яхту? Чем ты занимаешься?

– Я делаю причёски гостям.

– Ах да, – сказал Ламберт. – А ты, Жан-Филипп, ты отвечаешь за кухню, верно?

Жан-Филипп кивнул.

– Ну а ты, писака. А, Бенджи? Почему я до сих пор не знаю, за что я тебе плачу?

Я почувствовал на себе его взгляд. Внутри всё бурлило от гнева. Я проработал на «Галактике» пять месяцев. А он по-прежнему понятия не имел, кто я такой. А вот я его знал.

– Матрос, – сказал я.

Ламберт фыркнул.

– Матрос, парикмахерша и повар. Много же от вас здесь пользы.

– Угомонись, Джейсон, – сказала Гери. – Бенджи, ты всё записал?

– Почти, – отозвался я.

– А я всё‑таки скажу, – выпалила Нина. – Если случится что‑то плохое, – она указала на Ламберта, – это будет его вина!

– А-а-ага. Во всём буду виноват я, – ответил Ламберт. – Только вот, глядите-ка, ничего не происходит. Упс.

И в этот самый момент я заметил, как Бог опустил руку за борт. Мне это показалось странным.

Спустя секунду что‑то резко ударило в резиновый пол, как будто пыталось его пробить.

– Акулы! – закричала Гери.

Прежде чем мы успели среагировать на её слова, плот вздрогнул снова. Затем его внезапно рвануло вперёд, и мы повалились на пол. Спустя пару секунд движение прекратилось, плот повернуло налево и снова повлекло вперёд.

– Они тащат нас! – прокричала Гери. – Держитесь!

Мы схватились за верёвки вдоль бортов. Плот двинулся вперёд. Потом передняя его часть приподнялась, и я увидел серо-белую плоть огромной рыбы, она как будто пыталась перевернуть нас. Гери, Невин и Жан-Филипп рухнули на пол, и наш инвентарь рассыпался по полу, несколько предметов упало в воду.

– Спасайте вещи! – крикнул Ламберт. Я схватил сигнальный пистолет и черпак и увидел, как миссис Лагари встаёт, чтобы дотянуться до бинокля, запутавшегося в её синем платье и упавшего в воду. Плот резко подпрыгнул, она потеряла равновесие и свалилась за борт.

– Боже мой! – закричала Нина. – Тащите её обратно!

Я подполз к краю, но миссис Лагари была слишком далеко, она размахивала руками и захлёбывалась. Она была так сильно напугана, что не могла кричать.

– Спокойно! – прокричала Гери. – Сейчас мы вас достанем! Не двигайтесь!

Она взяла весло, чтобы подгрести поближе. Миссис Лагари продолжала бить руками по воде.

– Хватай её СЕЙЧАС ЖЕ, Бенджи! – проорала Гери. Я наклонился, протягивая к ней руки, но прежде, чем я успел дотронуться до неё, миссис Лагари скрылась под фонтаном морских брызг. Её как будто потопило снарядом. Я в ужасе отпрянул. До сих пор не могу избавиться от этого образа, Аннабель. Её просто утащило в сторону, и она пропала.

– Где она? – прокричала Нина.

Гери вертелась на месте.

– Нет, нет, нет, нет…

Мы увидели, как по поверхности воды разлилась красная кровь.

Больше миссис Лагари мы не видели.

Я рухнул на пол, задыхаясь. Я не мог дышать. Не мог двигаться. Одним глазом я заметил Бога, держащего в объятиях малышку Элис. Он повернулся в мою сторону и посмотрел куда‑то сквозь меня.

Четыре

Суша

Лефлёр вёл машину, слегка отвернувшись от своего пассажира. Пакет с дневником был спрятан под его рубашкой, и он изо всех сил старался скрыть это от Рома. Но похоже, что Рома это не сильно интересовало. Он пялился в открытое окно, ветер перебирал его вьющиеся волосы.

Лефлёр смог прочесть только первые несколько абзацев. Когда он попытался перевернуть страницу, она порвалась в его руках. Опасаясь, что причинит книге ещё больше вреда, он засунул её обратно в пакет. Но того, что он увидел, было достаточно. Эксперты ошибались. Были пассажиры, которые пережили крушение «Галактики». Сейчас он был единственным, кто знал это.

Плот остался лежать на пляже – он слишком велик и не поместился бы в полицейский джип, – поэтому Лефлёр позвонил двум сотрудникам королевских вооружённых сил, чтобы присмотрели за ним до завтра, пока он не пригонит грузовик. Вооружённые силы по большей части формировались из добровольцев. Он лишь надеялся, что они знают, что делают.

– Остановимся ненадолго, – объявил Лефлёр, – где‑нибудь перекусим, хорошо?

– Хорошо, инспектор, – ответил Ром.

– Ты поди голоден, да?

– Да, инспектор.

– Слушай, давай без формальностей, ладно? Тебя здесь ни в чём не подозревают.

Услышав это, Ром повернулся к нему.

– Разве?

– Да. Ты просто обнаружил плот. Ты же ничего с ним не делал.

Ром отвёл взгляд.

– Не делал? – сказал Лефлёр.

– Нет, инспектор.

«Что за диковинный зверь», – подумал Лефлёр. Северное побережье, похоже, привлекало подобных персонажей: худых, потрёпанных, ничем не занятых бродяг. Они много курят и ездят на велосипедах или таскают с собой гитару. Лефлёр часто рассуждал про себя, что это потерянные души, которые по каким‑то причинам обретали свой дом на Монтсеррате. Может, всё потому, что половина самого острова тоже была потеряна для людей, погребена под вулканическим пеплом.

Они завернули в кафе под открытым небом, относящееся к небольшому мотелю. Лефлёр показал на столик снаружи и сказал Рому занять его.

– Пойду поищу уборную, – сказал Лефлёр. – Заказывай, что хочешь.

Зайдя внутрь, он нажал на звонок на стойке. К нему вышла женщина средних лет со спадающими на лоб чёрными волосами.

– Чем могу помочь?

– Послушайте, – сказал Лефлёр, понизив голос, – мне нужен номер где‑то на час.

Женщина огляделась.

– Для меня одного, – вздохнул Лефлёр.

Женщина достала бланк для регистрации.

– Заполните, – безразлично сказала она.

– Я заплачу наличкой.

Она отложила листок в сторону.

– И ещё, у вас случайно нет бумажных полотенец?

Пару минут спустя Лефлёр уже стоял посреди простой комнатки с двухместной кроватью, письменным столом, лампой, напольным вентилятором и стопкой журналов на мини-холодильнике. Он зашёл в ванную, включил воду, потом достал из пакета дневник. Осторожно ополоснул его под водой, всего разок, чтобы смыть грязь и избавиться от склеивающей страницы соли. Затем положил дневник на одно бумажное полотенце и промокнул другим. Вложил несколько бумажных полотенец между страницами и прижал. Спустя несколько минут у него получилось отделить обложку и перечитать первые строки.

«Когда мы вытащили его из воды, на нём не было ни царапины. Это первое, что я заметил. Все мы в ссадинах и синяках, а у него ничего».

«Кто был этот незнакомец?» – подумал Лефлёр. Он глянул на часы и осознал, что Ром ждёт уже слишком долго. Последнее, что ему сейчас нужно, – пробудить подозрения в этом парне.

Он поставил книжку на стол в вертикальное положение, подтащил вентилятор, чтобы быстрее просушить страницы. Быстро вышел из номера, заперев за собой дверь.

В кафе Ром сидел за угловым столом, перед ним стоял стакан воды со льдом.

– Вы нашли, что искали, инспектор?

Лефлёр сглотнул.

– Что?

– Туалет.

– Ах да. Нашёл.

Он взял меню.

– Пора что‑нибудь съесть.

Море

Солнце взошло, Аннабель. Я не спал. Ждал, пока солнечного света станет достаточно, чтобы продолжить тебе писать. Смерть миссис Лагари всё ещё мучает меня, и я ни с кем здесь не могу об этом поговорить. Так, как могу говорить с тобой.

Я обдумывал одно воспоминание, оно приходит ко мне теперь во всех деталях. Пару дней назад я задремал, а когда открыл глаза, увидел, как миссис Лагари расчёсывает малышку Элис, проводя пальцами по её волосам. Она делала это осторожно, неторопливо, и Элис, казалось, наслаждалась человеческим контактом. Старушка поправила девочке чёлку. Облизала кончики пальцев и пригладила ими брови малышки. Наконец похлопала девочку по плечам, словно говоря: «Вот так», и Элис обняла её.

Теперь миссис Лагари нет. Нас девять человек, оставшихся на этом плоту. Даже когда пишу эти слова, я не могу в них поверить. Что будет с нами дальше?

* * *

Я сейчас понял, что не писал о том, как миссис Лагари, Элис и другие оказались на плоту в ночь крушения «Галактики». По правде говоря, я не особо много помню. Я так выдохся, пока забирался сюда, что, должно быть, отключился. А когда пришёл в себя, то лежал на спине, и кто‑то хлопал мне по лицу. Я поморгал и увидел коротко стриженную женщину, она внимательно глядела на меня.

– Ты бросил плавучие якоря? – спросила Гери.

Всё казалось нереальным: вопрос, обстановка, её лицо, лица людей за её спиной, едва освещённые тусклым лунным светом. Я узнал Жана-Филиппа и Нину из персонала. Другие были такими мокрыми и напуганными – я даже не смог определить, из какой они категории пассажиров. Я открыл рот и потряс головой, словно пытаясь очнуться от наваждения.

– Якоря? – повторила Гери.

Я отрицательно помотал головой, и она быстро отошла. Я видел, как она роется в сумке с инвентарём, пока остальные помогали мне сесть. В тот момент я и понял, что нас восемь: Яннис, Невин, миссис Лагари, Нина, Гери, Жан-Филипп, Бернадетт, лежащая под тентом с перевязанной головой, и я.

Гери отыскала плавучие якоря – два небольших тканевых парашюта жёлтого цвета – бросила их в воду и привязала к стропам на плоту.

– Они замедлят плот, чтобы нас было проще найти, – сказала она. – Но мы уже довольно далеко отплыли.

Нина плакала.

– Кто‑то знает, что мы здесь?

– Яхта должна была подавать сигнал бедствия. Нужно просто ждать.

– Ждать чего? – спросила миссис Лагари.

– Самолёта, вертолёта, другого судна, – сказала Гери. – Надо быть начеку и запустить ракеты, если что‑то увидим.

Она посоветовала снять с себя все холодные промокшие вещи и дала миссис Лагари большую розовую футболку, которую прихватила перед тем, как спрыгнуть с корабля. Помню, миссис Лагари попросила Нину расстегнуть ей платье, а потом вежливо потребовала, чтобы мы отвернулись, пока она из него выбирается. Даже на спасательной шлюпке люди стремятся сохранить своё достоинство. Взрыв произошёл во время вечеринки, и один вид людей, по большей части одетых в вечерние платья и костюмы – теперь уже мокрые и изорванные, – людей, которые теперь жались друг к другу на небольшом плоту, был мрачным напоминанием о том, насколько природе плевать на все наши планы.

После мы почти не разговаривали, просто вглядывались в небо, надеясь увидеть там приближающийся самолёт. Никто не спал. Кто‑то молился. И только когда начало светать, мы увидели ещё одного выжившего. Гери отыскала в спасательном наборе фонарик, и мы по очереди махали им, как сигнальным огнём. Около пяти часов утра мы услышали отдалённый крик.

– Вон там, – указала Гери, – На двадцать градусов правее.

Впереди, в луче от фонаря, мужчина держался за какой‑то большой обломок. Когда мы подгребли ближе, я понял, что это действительно обломок стеклопластикового корпуса яхты, а цеплявшимся за него человеком был владелец судна Джейсон Ламберт.

Я упал, пытаясь восстановить дыхание. Только не он! Ламберт издал глубокий низкий стон, пока остальные через силу затаскивали на плот его тучное тело.

– Это Джейсон! – вскрикнула миссис Лагари.

Он перекатился на бок, и его вырвало.

Гери повернулась к горизонту, где брезжили первые лучи солнца.

– Все внимательно смотрите туда! Сейчас у нас больше всего шансов увидеть, есть ли ещё выжившие!

Когда она произнесла это слово, оно обрушилось на меня, как колокольный звон. Выжившие? То есть мы выжили? И больше никто? Нет. Я не мог этого принять. Должны быть другие. На каком‑нибудь другом плоту. В других частях этого бушующего океана. Я подумал о Добби. Что случилось с ним? Куда он подевался? Виноват ли он в этой катастрофе?

Гери вынула из рюкзака бинокль, мы распределились по плоту и передавали его по кругу. Настал мой черёд. При первом взгляде через линзы каждая крохотная волна казалась мне чем‑то живым. Я готов был поклясться, что вижу дельфина, или предметы, качающиеся на волнах. А потом я заметил какую‑то красную точку, а в океане красный цвет сложно с чем‑то спутать.

– Кажется, я кого‑то вижу! – закричал я.

Гери взяла у меня бинокль и кивнула. Она вытащила из кармана намокший клочок бумаги, оторвала маленький уголок, потом бросила его в воду и наклонилась посмотреть.

– Что вы делаете? – спросила миссис Лагари.

– Течения, – ответила Гери. – Видите, его прибивает обратно к плоту? Чтобы там ни было, его скоро принесёт сюда, если мы останемся в этом положении.

Она сказала нам грести руками против течения. Я наблюдал за тем, как красная фигура подплывает всё ближе и ближе. Наконец Яннис, который теперь держал бинокль, выпалил:

– Боже правый… Это ребёнок.

Мы перестали грести, чтобы посмотреть. Там, в первых лучах солнца, за шезлонг держалась маленькая девочка лет восьми. На ней было красное платьице, мокрые светло-каштановые волосы прилипли к голове. Её глаза были открыты, но они совсем ничего не выражали, будто девочка спокойно чего‑то ждала. Думаю, у неё был шок.

– Эй! С тобой всё нормально? – закричали мы. – Эй!

А потом бултых! Гери оказалась в воде. Она доплыла до шезлонга и повернула обратно уже с девочкой, держащейся обеими руками за её шею.

Так мы и нашли Элис.

Которая с того дня не произнесла ни слова.

* * *

Когда взошло солнце и небо окрасилось в янтарные оттенки, Гери встала и объявила:

– Послушайте все. Знаю, то, что случилось с миссис Лагари, ужасно. Но нам надо перестроиться. Мы должны собраться, чтобы выжить.

Я посмотрел на Бога. Я никому не рассказал о том, как он опустил руку в воду, и о том странном взгляде в мою сторону. Может, я придумываю? Виновен ли он в том нападении? Какой Бог стал бы так поступать?

Жан-Филипп собрал всё, что осталось от наших запасов. Мы потеряли бинокль, очки от солнца и, что хуже всего, часть еды. Плавучих якорей больше нет. Акулы прокусили нижнюю камеру, и теперь плот кренится, и часть воды периодически захлёстывает внутрь. Кто‑то постоянно должен её вычерпывать. Гери пытается понять, как заделать дыру, но для этого, возможно, придётся нырнуть под плот, а после того, что произошло, никому не хочется этого делать.

– С этого момента, если к нам подплывут акулы, будем орудовать вот этим, – Гери подняла в руке одно из вёсел. – Лупим их по морде. Сильно.

– А это их не разозлит? – спросил Яннис.

– Акулы не злятся. Они атакуют, только когда унюхают или почувствуют…

– Хватит! Замолчите! – закричала Нина. – Нам следует сказать что‑то о миссис Лагари! Нельзя обсуждать, что будет дальше, не попрощавшись с ней! Да что с нами творится?

Все притихли. Правда в том, что никто из нас особо и не знал миссис Лагари. Мы никого здесь особо не знаем. Из разговоров с персоналом на «Галактике» я слышал, что она из Индии, у неё двое детей, а её работа связана с косметикой.

– Мне она нравилась, – наконец сказал я, сам не знаю почему. Потом остальные сказали, что и им она нравилась. Яннис изобразил её акцент, и пара человек хихикнули. Было как‑то неправильно смеяться, но это лучше, чем всхлипывать. Возможно, смех после чьей‑то смерти – это способ напомнить себе, что человек в каком‑то смысле ещё жив. Или что живы мы сами.

– Скажи нам, что она в лучшем месте, – попросила Нина, глядя на незнакомца.

– Так и есть, – ответил он.

Гери почесала затылок. Она глянула на Невина, чья голова покачивалась взад-вперёд, словно он пытается бороться со сном.

– Невин? Хочешь что‑нибудь добавить?

Невин сильно зажмурился и затем открыл глаза.

– Что? А… Да… Она была приятной женщиной. – Он вздохнул и почесал свою пострадавшую ногу. – Извините. Боюсь, от меня толку мало.

Травмы Невина начинают вызывать опасение. Его лодыжка вывернута в неестественном положении – запнулся о шкаф на палубе «Галактики». А рана на бедре, полученная от того же шкафа, выглядит плохо и не затягивается. За несколько дней она приобрела тёмно-красный цвет, и мы начали улавливать запах гнили. Гери думает, что внутри мог остаться кусочек металла, из-за которого началось заражение. Если так, мы ничего не сможем сделать. Ни для Невина. Ни для миссис Лагари. Ни для Бернадетт. Боюсь, что во всей этой ситуации мы не можем ничего – кроме как молиться и ждать смерти.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Тайлер Брюэр продолжает серию сюжетов о людях, пропавших в море после загадочного крушения «Галактики». В сегодняшнем, десятом, выпуске от расскажет о руководителе одной из британских медиаплощадок, изменившей облик современного телевидения.

ЖУРНАЛИСТ: Спасибо, Джим. Если вы из США, вам может быть не знакомо имя Невин Кэмпбелл, но в Великобритании едва ли найдётся хоть одна популярная телепередача, к созданию которой он не приложил бы руки. В прошлом обычный сотрудник BBC, он стал известен как создатель стримингового сервиса Meteor с наибольшим количеством подписчиков во всей стране.

В первые месяцы существования Meteor Невин Кэмпбелл рисковал, занимая деньги на финансирование таких дорогостоящих проектов, как «Холм», «Клеопатра» и «Вы знакомы с Шерлоком Холмсом?» Он трижды закладывал дом и в какой‑то момент стал передвигаться по Лондону на велосипеде, потому что не мог позволить себе автомобиль. Но сериалы, на которые он ставил, возымели огромный успех, и Кэмпбелл стал одним из самых крупных медийщиков Великобритании.

Незадолго до его безвременной кончины издание Times of London окрестило Кэмпбелла «создателем королей, стоящим в одном ряду с влиятельнейшими голливудскими бизнесменами. Если он одобрит ваш проект, вы с большой вероятностью заработаете состояние. Если он выберет вас на роль, вы станете звездой».

Невин Кэмпбелл родился в интеллигентной семье. Его отец – известный литературный агент сэр Дэвид Кэмпбелл, а мать – профессор права в Кембриджском университете.

Со своим ростом 195 сантиметров в университете Кэмпбелл делал успехи в прыжках с шестом. Он даже хотел представлять Англию на Олимпийских играх, но занял четвёртое место на отборочных соревнованиях и вылетел в одном шаге от исполнения своей мечты. Спустя несколько лет в интервью каналу CNN он скажет: «Я поклялся себе больше никогда не оставаться без призовых».

Невину Кэмпбеллу было пятьдесят шесть лет, когда Джейсон Ламберт пригласил его присоединиться к «Великой идее». С Ламбертом Кэмпбелл познакомился, когда заключал с ним сделку в связи с запуском платформы Meteor. Перед началом злосчастного круиза у медийщика взяли интервью на борту «Галактики».

НЕВИН КЭМПБЕЛЛ: «Знаю, Джейсон утверждает, что мы здесь, чтобы изменить мир, но, боюсь, на мой взгляд, это звучит слишком величаво. Буду рад послушать других, научиться у них чему‑нибудь, может, даже загореть. Коллеги говорят, я слишком бледный из-за того, что вечно работаю».

ЖУРНАЛИСТ: Кэмпбелл и его жена Фелисити развелись в 2012 году. У них осталось трое детей. На момент смерти Кэмпбелл был обручён с британской актрисой Ноэль Симпсон. Она опубликовала в Инстаграм пост, в котором поблагодарила всех за соболезнования и попросила журналистов уважать её право на личную жизнь в этот тяжёлый момент.

Море

Мы пережили наш десятый день в море, душа моя. Спасибо судьбе, или слепой удаче, или же Богу на борту. Честно говоря, я уже не знаю, что думать.

Вчерашний день был ещё одним испытанием. Почти всё утро мы сидели в тишине, слушая всплески волн. Никто не хотел говорить об очевидном.

Наконец эту роль взял на себя Яннис.

– Как мы собираемся выживать, – спросил он, – если у нас больше нет воды?

Лишь одно упоминание воды вызвало во мне жажду. Я не писал тебе о жажде, Аннабель, потому что чем меньше я думаю о ней, тем лучше. Но это потребность очень сильна. Никто не думает о ней, пока не лишится возможности её удовлетворять, и вот тогда мысли о воде поглощают всё твоё сознание. Губы жаждут влаги. Горло деревенеет. Я пытаюсь выдавливать из себя слюну, думая о напитках: коле со льдом, холодном пиве в высоком стакане – эти фантазии так реальны, что я прямо‑таки чувствую, как жидкость касается моих зубов. Но от этого пить хочется только сильнее. Ни с чем не сравнимое мучение – не получать единственного, чего так сильно требует твой организм. Всё, что тебя заботит, – единственная мысль: «Где мне это достать?»

– Что там с солнечным опреснителем? – спросил я Гери.

– В нём дырка, – она покачала головой. – Каждый раз, когда я её заделываю, она снова открывается.

Нина повернулась к Богу. Он потирал тёмную щетину на подбородке.

– Вы можете что‑нибудь сделать? – взмолилась Нина. – Знаю, вы хотите, чтобы сначала все в вас поверили. Но разве вы не видите, как мы волнуемся?

Он прищурился на солнце.

– Вы сами создаёте себе волнение.

– Зачем нам это делать?

– Чтобы заполнить пустоту.

– Пустоту от чего?

– От отсутствия веры.

Нина пододвинулась ближе к мужчине. Она протянула к нему руки.

– Во мне есть вера.

Жан-Филипп подобрался ближе и положил свои руки поверх её.

– Во мне тоже.

Малышка Элис подняла глаза. Вероятно, их таких трое. Я почувствовал внезапное разделение на борту, как будто нас распределили по убеждениям. Если подумать, значительная часть мира разделена таким же образом.

– Молю, помоги нам, – прошептала Нина. – Мы так хотим пить.

Мужчина взглянул только на Элис. Потом закрыл глаза и откинулся назад. Как будто решил подремать. И это его ответ, Аннабель? Не устаю повторять: он приводит меня в бешенство.

Но пока он спал, небо начало меняться. Лента белых облаков разрослась до больших клубов, а эти белые клубы стали сереть и уплотняться. Вскоре они закрыли собой солнце.

Через пару минут с неба полетели капли дождя. Сначала медленно. Потом чаще и сильнее. Я увидел, как Ламберт запрокидывает голову, широко открыв рот, и жадно глотает капли. Невин выдохнул: «Неужели это правда?» Яннис сорвал с себя футболку, а за ним и Жан-Филипп, и они принялись протирать пресной водой свою покрытую солью кожу. Когда морось превратилась в мощный ливень, я услышал, как Нина рассмеялась.

– Хватайте всё, во что можно налить воды! – закричала Гери.

Я отыскал пластиковый контейнер, в котором был мой дневник, и вытряхнул его содержимое под тент. И поспешил собирать благодатную влагу. Гери стояла с черпаком. Жан-Филипп держал две пустые банки и наполнял их свежим запасом воды.

– Спасибо! – кричал он в небеса. – Ох, спасибо тебе, Бонди!

Мы так наслаждались ливнем, что не заметили, сколько воды собралось на дне нашего плота. Я пододвинул колени и поскользнулся. Вода из контейнера выплеснулась на пол.

– Чёрт бы тебя побрал, Бенджи! – крикнул Яннис. – Вставай! Наполняй его заново!

Ламберт по-прежнему открывал рот, как рыба, а Невин, лёжа на спине, наклонял поднос, уперев его в свои нижние зубы так, чтобы вода стекала прямо ему в рот. Я видел, как улыбалась Элис, она вся вымокла до нитки.

А потом, ливень прекратился так же быстро, как и начался. Тучи разошлись, и снова выглянуло солнце.

Я взглянул на свой контейнер, который был почти пуст из-за моего падения. Я обернулся к Богу – он уже не спал и наблюдал за нами.

– Пусть льёт дальше! – крикнул я.

– Так ты веришь, что я создал этот ливень? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох. Я поглядел на пустой контейнер, потом сказал:

– Даже если и ты, этого было мало.

– Разве не было бы достаточно и одной капли, чтобы доказать, кто я такой?

– Просто верни дождь! – закричал Яннис. – Дай нам больше воды!

Бог посмотрел вверх на редеющие облака.

– Нет, – сказал он.

Пять

Море

День двенадцатый. Дождевая вода поможет нам пережить ещё несколько дней, если правильно распределим запасы. Яннис хотел собрать то, что осталось на полу, но Гери запретила, мы ведь не знаем, сколько туда попало морской воды. Рисковать не следует. Пить морскую воду может быть смертельно опасно. Это ведёт к мышечным спазмам, помутнению сознания и – кто бы мог подумать – к обезвоживанию. Как это странно, Аннабель. Вокруг столько воды, и вся она непригодна для питья.

У нас ещё одна небольшая жертва. Ручной вентилятор. Он разрядился час назад. Гери обдувала им лицо малышки Элис, когда лопасти остановились. Многие наблюдали этот момент, пара человек простонали. Ламберт застонал громче всех.

– Ты растратила весь заряд, – сказал он.

– Заткнись, Джейсон, – сказал Яннис.

Утром Гери, Яннис, Нина, Ламберт и я сидели на солнце, пока Бог спал под тентом. Мы стараемся не сидеть подолгу снаружи, солнце слишком жаркое. Но сейчас нам хотелось поговорить, пока он нас не слышит.

– Вы думаете, он вызвал этот дождь? – прошептал Яннис.

– Не пори чушь, – сказал Ламберт.

– Мы всё ещё не знаем, как он выжил в океане, – сказала Гери.

– Просто повезло. Подумаешь.

– Он испытывает голод и жажду, прямо как мы, – сказал я.

– И спит, – добавил Яннис. – Зачем Богу спать?

– А как же Бернадетт? – спросила Нина.

– Это объяснить трудно, – признал Яннис.

– А вот и нет, – сказал Ламберт. – Что он, в сущности, такого сделал?

– Он вернул её к жизни.

– Ты этого не знаешь. Она могла очнуться и сама.

– И днём позже умерла, – сказала Гери.

– Ага, – добавил Ламберт. – В чём здесь чудо?

– Дождь мог быть совпадением, – сказал Яннис.

– Тогда почему до этого он ни разу не шёл? – спросила Нина.

– Но зачем Богу останавливать дождь, когда он нам так нужен? – спросил я.

– Почитайте Ветхий Завет, – презрительно усмехнулся Ламберт. – Бог капризен, жесток и мстителен. Одна из причин, почему я никогда не обращался к религии.

– Ты читал весь Ветхий Завет? – спросила Гери.

– Того, что прочитал, хватило, – буркнул Ламберт.

Жан-Филипп выполз из-под тента, и мы затихли. Он хочет верить в то, что считает нужным, касательно кончины своей жены. Мы должны уважать его выбор.

Между тем, боюсь, Невин стал совсем плох. Он сильно бледен, и, что бы мы ни делали, его рана на ноге выглядит всё хуже. Час назад, когда я начал писать тебе, то услышал, как он произносит моё имя. Его губы покрыты волдырями, а голос стал слабым и робким.

– Бенджи… – прохрипел он, подзывая двумя пальцами. – Можешь… подойти сюда?..

Я подполз к его длинному худому телу. Раненая нога в приподнятом положении лежала на борту.

– Что такое, Невин? – спросил я.

– Бенджи… У меня трое детей…

– Это хорошо.

– Я… Я видел, как ты пишешь в этом своём… э-э… дневнике. Ты мог бы… записать им послание… от меня, понял?

Я посмотрел вниз на свою ручку и сказал:

– Конечно.

– Дело в том… Я не… проводил с ними времени… сколько должен бы был…

– Ничего, Невин, ещё проведёшь.

Он хмыкнул и выдавил слабую улыбку. Было ясно, что он мне не поверил.

– Мой младший… Александр… он… хороший мальчик… малость застенчивый…

– Да, и…

– Высокий, как я… женился на чудесной женщине, у… учительнице истории… Вроде как…

Его голос ослабевал. Он отвёл взгляд.

– Продолжай, Невин. Что я должен написать?

– Я пропустил их свадьбу, – проскрипел он. – Бизнес-встреча…

Он взглянул на меня, будто бы умоляя.

– Мой младший ребёнок… Я… сказал ему… что ничего не могу поделать… – Его правая рука безвольно упала на грудь. – Но я мог.

Я ещё раз спросил, что написать, хотя уже знал ответ. Он моргнул.

– Что мне очень жаль, – сказал он.

Суша

Лефлёр тихо зашёл домой. Солнце уже село. Дневник лежал в его портфеле.

– Жарти? Где ты был?

Патрис выглянула из кухни. На ней были джинсы и лаймовая футболка, свободно висящая на её стройном теле. Она была босая.

– Прости.

– Ты ушёл утром, весь день не звонил.

– Ты права.

– Что случилось?

– Ничего. На северное побережье выбросило какой‑то мусор. Нужно было съездить и проверить.

– И всё равно мог бы позвонить.

– Ты права.

Она замолчала, глядя на него. Почесала локоть.

– Ну? Что‑то интересное?

– Да не особо.

– Я сделала ужин.

– Я устал.

– Стояла всё это готовила.

– Ладно, ладно.

Час спустя, поужинав, Лефлёр сказал, что хочет посмотреть футбольный матч. Патрис закатила глаза. Он этого ожидал. Он подумал о тех временах, когда они были добрее друг к другу, а все их разговоры были тронуты изящностью любви. Всё это утрачено под завалами смерти Лили.

– Тогда я пошла наверх, – сказала Патрис.

– Я недолго.

– У тебя всё хорошо, Жарти?

– Вполне.

– Точно?

– Да. Если игра будет скучная, не стану досматривать.

Ничего не ответив, она отвернулась и пошла на второй этаж. Лефлёр отправился в зал, нажал кнопку на телевизоре, потом аккуратно достал из портфеля записную книжку. Он понимал, что поступает неправильно. Что зря взял дневник с плота. Зря не сообщил начальству. Зря лгал Патрис. Он будто бы провалился в кроличью нору и теперь не мог остановиться, падая всё глубже и глубже. Но внутренний голос подталкивал его продолжать, сделать следующий шаг, узнать секреты этой истории, внезапно коснувшейся его жизни.

Он перечитал слова на внутренней части обложки:

Любому, кто найдёт этот дневник…

Никого не осталось. Простите мне мои грехи.

Я люблю тебя, Аннабель Дешапл…

Кто такая Аннабель? Тот, кто написал это, надеялся, что дневник попадёт к ней? Какой период времени вместили эти страницы? Кто‑то сумел продержаться несколько дней, прежде чем стать жертвой океана? Или это было дольше? Недели? Месяцы?

Неожиданно зазвонил телефон, и Лефлёр подпрыгнул, как вор, застуканный на месте преступления.

Он взглянул на наручные часы. Полдесятого вечера, воскресенье.

– Да? – неуверенно ответил он.

– Вы инспектор Лефлёр?

– Кто говорит?

– Меня зовут Артур Кирш. Газета The Miami Herald. Звоню лишь кое-что уточнить.

Несколько секунд Лефлёр раздумывал.

– Что вам нужно?

– Можете ли вы подтвердить, что на Монтсеррате был найден спасательный плот с яхты «Галактика»? Вы находили такой плот, сэр?

Лефлёр нервно сглотнул. Уставился на дневник, лежащий у него на коленях.

И повесил трубку.

Море

Невин умер. Вчера он стал бледен, как простыня, и постоянно погружался в беспамятство. Совсем ничего не ел. Временами он стонал так громко, что некоторые затыкали себе уши.

– Что‑то попало в рану, – прошептала Гери. – Металл или обо что он там распорол себе ногу. Инфекция не проходит. Если развился сепсис, то…

– Что? – неуверенно спросил я.

– Он умрёт? – спросил Жан-Филипп.

Гери опустила глаза. Мы поняли, что да.

Первой его обнаружила малышка Элис. Солнце только‑только встало, когда она потянула меня за футболку. Я подумал, что Невин спит. Но она подняла его руку, и та безвольно упала. Бедная Элис. Ни один ребёнок не должен нести на себе груз всего того, что она наблюдала на этом плоту. Неудивительно, что она молчит.

Мы устроили небольшую церемонию. Нина прочитала молитву. Мы сидели тихо, безуспешно пытаясь совместными усилиями сочинить надгробную речь. Наконец Ламберт сказал:

– Он был потрясным программистом.

Бог поднялся на ноги.

– Уверен, о нём можно сказать гораздо больше. – Он стоял в белой классической рубашке, в которую был одет Яннис во время крушения. Бог обвёл нас всех взглядом.

– У Невина трое детей, – начал я. – Он хотел быть хорошим отцом.

– У него был приятный голос, – добавил Яннис. – Помните, как он пел «Джона Би»?

– Любил ли он ближних? – спросил Бог. – Протягивал ли руку бедным? Был ли скромен в своих деяниях? Любил ли он меня?

Ламберт скорчил мину.

– Прояви уважение, – сказал он. – Всё‑таки человек умер.

* * *

Ночью мне приснился сон. Я спал на плоту, когда меня потревожил какой‑то шум. Я поднял глаза и увидел на горизонте гигантский лайнер. Огромный белый корпус испещрён иллюминаторами, а на палубах полно народу, и они машут, прямо, как те толпы людей, что прибывали в Нью-Йорк на рубеже веков. Только я откуда‑то знал, что это пассажиры с «Галактики». Я услышал крики: «Где вы были?» и «Мы вас искали!» В центре толпы стоял Добби, с длинными волосами и улыбкой до ушей. Он размахивал бутылкой шампанского, жестом приглашая меня присоединиться.

Внезапно проснувшись, я резко сел и поморщился под лучами восходящего солнца. Горизонт был пуст. Никакого лайнера. Никаких радостных пассажиров. Лишь длиннейшая в мире прямая, отсюда и до небытия.

Я физически ощутил, как что‑то надломилось внутри. Почему‑то в тот самый момент меня накрыло осознание чудовищности смерти. Не знаю почему. Я никогда раньше не думал об этом, Аннабель. Отодвигал эту мысль в сторону. Все мы знаем, что однажды умрём, но глубоко внутри не верим в это. Мы тайно надеемся, что получим отсрочку, что медицина шагнёт вперёд, учёные изобретут лекарство, которое даст нам бессмертие. Конечно же, это иллюзия, способ оградиться от страха неизвестности. Но этот щит работает лишь до тех пор, пока смерть не возникнет перед тобой так ясно, что её будет уже невозможно игнорировать.

Я на этом этапе, душа моя. Моя кончина теперь не что‑то далёкое и туманное. Я думаю обо всех душах, потонувших вместе с «Галактикой». Представляю Бернадетт и миссис Лагари, а теперь ещё и Невина – всех их поглотило море. Если спасение не прибудет, нас ждёт та же участь, мы погибнем на этом плоту или же в воде за его пределами, и одному из нас суждено наблюдать за тем, как уходят другие. Человеческие инстинкты подталкивают нас искать способы выжить, но кто захочет быть последним умирающим?

Пока я думал об этом, ко мне подползла малышка Элис. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и в её чертах была мягкость, какая порой бывает на лице у только что проснувшихся детей. Через минуту рядом с ней присел Бог. Он тоже смотрел на меня. От этого мне стало не по себе.

– Я не нуждаюсь в компании, – сказал я. – Просто размышляю о разном.

– О своей судьбе, – сказал Бог.

– Вроде того.

– Возможно, я могу тебе помочь.

Я искренне рассмеялся.

– Зачем? Если бы я был Богом, я бы давно уже себя оставил.

– Но ты не Бог, – сказал он. – А я никогда тебя не оставлю.

Он скрестил пальцы у себя перед губами.

– Ты знал, что, когда я создавал мир, я создал два Рая?

– Когда ты создавал мир, – я усмехнулся.

– Да, – он продолжил. – Два рая. – Он указал пальцем. – Наверху и внизу. В определённые моменты их можно различить.

Малышка Элис пристально глядела на его лицо. Почему она так его боготворит… представить не могу. Уверен, она ничего не смыслит в том, о чём он толкует.

– Просто прекрати, понял? – сказал я. – Ты не видишь, что мы здесь медленно умираем?

– Люди медленно умирают повсюду, – сказал он. – А ещё они безостановочно живут. Каждую секунду, что они делают вдох, они могут узреть славу, которой я наделил Землю, – нужно лишь присмотреться.

Я повернулся к тёмно-синей воде.

– Честно говоря, – сказал я, – больше похоже на Ад.

– Уверяю тебя, это не так.

– Ну да, ты‑то знаешь.

– Знаю.

Я замолчал.

– А Ад существует?

– Не таким, каким ты его себе представляешь.

– Тогда что происходит с плохими людьми после смерти?

– Зачем тебе знать это, Бенджамин? – спросил он, наклоняясь ко мне. – Ты не хочешь ничего мне рассказать?

Я в ярости уставился на него.

– Отойди от меня, – сказал я.

Шесть

Море

Пора написать о Добби. Ты должна знать. Мир должен знать. Скажу сразу, что не знаю, что с ним, но, должно быть, он мёртв, как и остальные. В наш последний вечер на «Галактике» мы с ним не говорили – после того, как я произнёс слова: «Я не стану этого делать». Он был в ярости. Считал, что я его предал. Всё потому, что он полагал, что я разделяю его гнев… так что могу понять его обиду.

Но устроить взрыв на «Галактике» было его идеей, Аннабель. Не моей. Если бы он не возник у меня на пороге прошлым летом, вскоре после того, как ты ушла от меня, я бы так и влачил своё существование, тихо варясь в собственной обиде.

Добби же привык действовать. Мальчиком он спорил с нашими учителями, противостоял местным задирам, по пыльным дорогам вёл за собой нашу компанию ребят на велосипедах – и всегда держался впереди, первым шёл наперез устоям. Бунтарь в мальчишечьей футболке, громкий, непокорный, с взъерошенными волосами, часто хмурящимся лбом и выпяченной нижней губой, будто бы его постоянно кто‑то отчитывал. Они с матерью приехали в Бостон двумя годами позже, чем мы, после того как отец Добби – и мой дядя – умер в Ирландии. Мне было девять. Добби одиннадцать. Помню, как его мать сказала моей: «Этого мальчишку сам чёрт подгоняет».

Но Добби был умён. Невероятно умён. Он всё время читал, брал книги в библиотеке и читал их за завтраком, обедом и ужином. Он стал причиной, по которой и я полюбил чтение, Аннабель, а ещё писательство. Я хотел быть похожим на него. Мы устраивали небольшие состязания, например, кто придумает самую жуткую страшилку. Он всегда побеждал. У него было более живое воображение. А ещё он горел справедливостью до того, как я узнал значение этого слова.

Помню, однажды, когда ему было четырнадцать, Добби задал взбучку четверым ребятам постарше, которые бросались камнями в бездомного кота. Он схватил несколько металлических крышек от мусорных баков и швырял в них крича: «Вот что чувствует кот, когда в него прилетает большой камень, тупицы!» Когда хулиганы разбежались, он взял кота на руки и стал другим человеком, мягким и спокойным. «Всё хорошо, никто тебя не тронет», – прошептал он.

Никто в моём маленьком мирке так себя не вёл. Как я им восхищался! Он был старше всего на два года, но в том возрасте два года делают из вас лидера и последователя. Он всегда подмигивал мне при встрече и говорил с нажимом: «Как делишки, Бенджи?» Это всегда вызывало у меня улыбку, чувство, что я связан с человеком на голову выше всех в нашем небольшом районе. Мы тогда были лишь детьми. Но я боготворил его. А те, кого ты боготворишь ребёнком, могут ещё спустя многие годы иметь над тобой власть – даже если они последние, к кому тебе на самом деле стоит прислушиваться.

* * *

– Эти люди – свиньи, Бенджи, – сказал Добби, когда мы впервые прочли о круизе «Галактики» в газете. Я готовил скрэмбл в нашей квартире в Бостоне, которую мы делили с тех пор, как он пьяным объявился у меня на пороге, распевая песню Bella Ciao. Я не видел его несколько лет. За это время волосы на его висках поседели.

– Думают, могут собраться, как властители планеты, и решать, как нам всем правильно жить.

– Ага, – ответил я.

– Не верится, что ты работаешь на этот цирк.

– Это яхта Джейсона Ламберта. Я работаю на ней. Что поделать?

– Этот мужик не вызывает у тебя отвращения? Он заявляет, что хочет изменить мир. Но, погляди, как он с вами обращается.

– Да, братишка, – вздохнул я.

– Почему бы тебе не изменить это?

Я взглянул на него.

– О чём ты?

– У меня есть один друг… – Он замолк. Снова взял со стола газету, нашёл нужную заметку и прочёл про себя. Потом посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо было абсолютно спокойным.

– Бенджи, – сказал он, – ты мне доверяешь?

– Да, брат.

Он ухмыльнулся.

– Тогда мы изменим этот мир.

Так всё и началось.

* * *

Друг Добби был тур-менеджером музыкальных групп, в том числе Fashion X, которую в вечер пятницы собирались пригласить с концертом на «Галактику». Добби много лет проработал в турах членом команды у разных артистов. Так он зарабатывал те небольшие деньги, что у него были. Он умело обращался с инструментами и любил путешествия, бешеный темп жизни, ему нравилось быстро строить всё с нуля и быстро сворачиваться.

Я всегда это знал. Чего я не знал, так это что он собирался использовать свои связи для ужасного плана, который он уготовил и для меня. Его замысел заключался в том, чтобы уговорить друга нанять его на концерт Fashion X, заранее загрузить на «Галактику» всякое техническое оборудование, среди которого спрятать магнитную мину.

Я тогда не знал, что такое магнитная мина, Аннабель. Теперь знаю. Добби рассказал. Это морское взрывное устройство, которое магнитами прикрепляется к днищу судна. Водолазы-подрывники часто незаметно устанавливают её на корпус, а затем взрывают дистанционно. Такие мины используют со времён Второй мировой. Не представляю, где Добби её достал.

Получается, он пронёс мину на борт вместе с остальным оборудованием. Это был вечер пятницы, последний день «Великой идеи». Он попросил помочь пронести кофр с ударной установкой по второй палубе. Когда мы остались наедине, Добби остановился и открыл крышку.

– Гляди, братишка, – сказал он. Внутри я увидел круглый тёмно-зелёный предмет примерно тридцать сантиметров в диаметре и пятнадцать сантиметров высотой.

– Что это? – спросил я.

– Кое-что достаточно большое, чтобы потопить всю эту яхту. А вместе с ней и Джейсона Ламберта и его богатых дружков.

Я онемел от шока. Дыхание участилось. Я бросил взгляд в конец коридора. Добби начал шёпотом объяснять, что я должен спустить его на верёвке ночью, когда «Галактика» будет стоять на якоре, а он прикрепит мину к корпусу под водой.

Я едва слышал его. В голове гудело.

– Ты что такое говоришь? – наконец пролепетал я запинаясь. – Я никогда…

– Бенджи, послушай. Знаешь, какой эффект это вызовет? На этой яхте есть бывший президент! Миллиардеры, которые своими высокими технологиями обворовывали людей годами! Банкиры, инвесторы, а вишенка на торте – этот ублюдок Ламберт. Все эти так называемые «владыки вселенной». Мы можем избавиться от всех разом, Это станет историей. Мы войдём в историю, Бенджи!

Я захлопнул крышку.

– Добби! Ты говоришь об убийстве людей!

– Людей, которые отвратительно обращаются с другими людьми, – сказал он. – Манипулируют ими. Эксплуатируют. Прям как Ламберт. Ты ненавидишь его, ведь так?

– Нельзя играть в Бога.

– Почему нет? Бог ничего с этим не делает.

Когда я ничего не ответил, он сжал мою руку. Понизил голос:

– Давай, братишка, – сказал он. – Это наш момент. За всё дерьмо, которое мы пережили в детстве. За твою мать. За Аннабель.

Когда он произнёс твоё имя, я сглотнул так сильно, что казалось, мой язык вот-вот провалится в желудок.

– Что будет с нами? – пробормотал я.

– Ну, мы же капитаны этой идеи. – Он надул щёки. – Капитаны идут на дно вместе с судном.

– То есть…

– То есть, – перебил он, взглянув на меня украдкой, – что‑то либо важно для тебя, либо нет. Ты хочешь заявить о себе? Или до конца жизни быть подстилкой, полировать троны, на которых сидят богачи?

Гул в моей голове перерос в глухие удары по вискам. Я почувствовал головокружение.

– Добби, – прошептал я. – Ты хочешь… умереть?

– Это лучше, чем жизнь муравья.

Лишь в этот момент, Аннабель, я осознал, что он безумен.

– Я не стану этого делать, – сказал я, мои слова едва можно было разобрать.

Он сверкнул глазами.

– Я не стану этого делать, – сказал я уже громче.

– Дава-а-ай, братишка.

Я помотал головой.

Сложно описать взгляд, которым он меня тогда наградил. Печаль, обида, неверие, как будто я совершил самое подлое на свете предательство. Он долго смотрел на меня, оттопырив нижнюю губу, как в детстве. Потом закрыл рот и прокашлялся.

– Ладно, – сказал он. – Ты тот, кто ты есть.

Он поднял чемодан, повернулся ко мне спиной, потом прошёл по коридору и скрылся за дверью. И я ничего не сделал, чтобы его остановить, душа моя, я совершенно ничего не сделал.

Суша

Жарти? – крикнула Патрис с верхнего этажа. – Кто звонил?

Лефлёр вздохнул. Он надеялся, что она уже спит.

– Никто, – крикнул он в ответ.

Он услышал шаги на лестнице. Сунул дневник в свой портфель и прибавил звук на телевизоре.

В дверном проёме возникла Патрис.

– «Никто» не звонит на домашний в воскресенье вечером, – сказала она. – Жарти, что происходит?

Он сжал ладонью лоб, словно пытаясь выжать из себя ответ.

– Ладно, – сказал он. – На северное побережье вынесло не мусор. Это был плот.

– Что за плот?

– Спасательный, – ответил он.

Она присела.

– На нём были…

– Нет. Ни тел. Ни людей. – дневник он упоминать не стал.

– Ты знаешь, с какого он был корабля?

– Да, – сказал он выдохнув. – С «Галактики». Той яхты, которая потонула в прошлом году.

– Со всеми теми богатыми людьми?

Он кивнул.

– А кто сейчас звонил?

– Журналист. Из The Miami Herald.

Патрис коснулась его руки.

– Жарти. Те пассажиры. В новостях говорили, что они все сразу погибли.

– Верно.

– Тогда кто был на этом плоту?

Море

Вода сегодня густого сапфирового оттенка, а небо подёрнуто рябью пушистых облаков. С крушения «Галактики» прошло две полных недели. Еда закончилась. Как и вода, которую подарил дождь. Наши души пусты, а тела слабы.

Последнее время думаю о слове «спасшиеся», Аннабель. О том, как этот Бог отказывается нас спасать. О том, как миссис Лагари пыталась спасти бинокль и упала в воду. О том, что я, возможно, мог спасти всех тех людей на «Галактике», если бы только вовремя остановил Добби с его магнитной миной.

Я думаю о том последнем вечере, после которого мы с Добби распрощались. Меня тогда изматывала головная боль, ныл желудок. На меня дважды накричал начальник за то, что я слишком медленно реагировал на просьбы гостей. Каждую свободную минуту я пытался отыскать Добби, ходил по коридорам, выглядывал за лееры [7]. Так его и не нашёл.

Может, я погрузился в отрицание. Может, думал, что Добби не осуществит задуманное. Я никогда бы не подумал, что он способен убить. Гнев? Да. Возмущение? Да. Он мог спорить до посинения о классовой системе, богатстве, привилегиях. Но пойти на убийство? Неужели он так сильно поменялся или это я не способен поверить в то, что не смогу себе представить?

– Бенджи? – я услышал голос Жана-Филиппа. – Уйди с солнца.

Он сидел под тентом с другими, всеми, кроме Янниса, который вылез из тени, чтобы облегчиться за борт. Теперь мы двигались очень медленно, как ползающие младенцы.

– Давай, дружище, – сказал Жан-Филипп. – Ты сейчас сгоришь.

Стоял полдень, худшее время, чтобы находиться на солнце. Я и не заметил, как долго там просидел. Я подтянулся к Жану-Филиппу так, чтобы скрыться в тени тента.

Все сидели тихо, разложив сгоревшие и покрытые волдырями ноги между собой, как поленья. Ламберт безучастно листал автомобильный журнал. Бог поймал мой взгляд и глуповато улыбнулся. Я отвернулся и увидел, как Яннис стоит на коленях и неотрывно смотрит в небо.

– Боже мой, – пробормотал он. – Не двигайтесь.

– Что? – спросила Нина.

– Птица.

Мы вытаращили глаза. Птица? Нина встала посмотреть, но Гери выставила перед ней руку и жестом приказала молчать. Мы услышали слабый шелест крыльев. Потом на тенте возникла тень.

Ноги птицы двигались прямо над нами.

– Бенджи, – прошептал Яннис, – она идёт к краю.

Я уставился на него и развёл руками. Что он от меня хотел?

– Когда скажу, тянись и хватай.

– Что?

– Ты ближе всех. Ты должен её схватить.

– Зачем?

– Потому что это еда.

Я почувствовал, что потею. Я ощущал на себе взгляды остальных. Ламберт скорчил недовольную рожу.

– Хватай эту вонючую птицу, – сказал он.

– Я не могу.

– Можешь! Хватай её.

– Бенджи, пожалуйста, – сказала Нина.

– Она идёт к краю, – сказал Яннис тихим и ровным голосом. – Когда я скажу… хватай её за ноги.

Я оцепенел от ужаса.

– Готовься…

Я поднял руки к полотну. Я попытался представить, как выглядит эта птица. Молил о том, чтобы она улетела, спасла себя, спасла меня.

– Подходит… – сказал Яннис.

– Спокойно, Бенджи, – сказала Гери.

– Ты справишься, – сказал Жан-Филипп.

– Я не хочу, – прошептал я.

– Просто схвати! – сказал Ламберт.

Мои руки тряслись.

– Сейчас, – сказал Яннис.

– Стой…

– Давай, Бенджи!

– Нет, нет, нет, – простонал я, взметнув, однако, руки вверх, обхватил ноги птицы, потянул вниз и прижал к полу. Пальцами ощутил маленькие узловатые когти и крепко сжал их. Птица пискнула, безумно колотя крыльями. Я выпал из тени тента, перья хлестали меня по подбородку, а длинное белое тело отчаянно пыталось вырваться, изгибаясь, дёргаясь, клюя мои пальцы. Я ужесточил хватку и зажмурился.

– Что мне делать? – закричал я.

– Убей её! – проорал Ламберт.

– Я не могу! Не могу!

Писк сводил меня с ума. «Смилуйся! – будто бы кричала птица. – Отпусти меня!»

– Прости! Прости!

– Не отпускай!

– Бенджи!

– Простите!

В следующую секунду Яннис уже лежал на мне. Он поймал голову птицы и решительно повернул. Щелчок, и птица умерла. Её перья сыпались мне на грудь. Слёзы катились по моим щекам. Я взглянул на мёртвое создание. Взглянул на Янниса. На всех остальных, включая человека, который звал себя Богом, и всё, что я смог выпалить, было: «Зачем?»

Новости

ВЕДУЩИЙ: В сегодняшнем, двенадцатом, сюжете Тайлер Брюэр расскажет о ещё одной жертве с затонувшей «Галактики» – подающем надежды молодом после, чья жизнь оборвалась так рано.

ЖУРНАЛИСТ: Яннис Майкл Пападапулус родился в пригороде Афин в 1986 году. Его отец в своё время занимал должность премьер-министра, мать была известной оперной певицей. В детстве Яннис много путешествовал, учился в престижной подготовительной школе Чоут в Коннектикуте, затем поступил в Принстонский университет и по окончании остался в Штатах, чтобы получить степень магистра делового администрирования в Гарварде.

Пападапулус стал узнаваем после того, как основал несколько направлений бизнеса в Греции и запустил самый известный в стране сервис по бронированию отелей.

Слава обрушилась на Янниса после того, как журнал People в специальном выпуске о зарубежных знаменитостях назвал его «Самым сексуальным греком на земле». Он снялся в двух малоизвестных фильмах и стал частым гостем на светских вечеринках на Лазурном Берегу, Ибице и острове Сен-Барт.

Когда Яннису исполнилось тридцать лет, его отец Георгиос Пападапулус настоял на том, чтобы сын вернулся в Грецию и «взялся за ум».

ГЕОРГИОС ПАПАДАПУЛУС: «Мой сын очень способный. Даже ребёнком он мог решать сложные математические уравнения в уме. Я решил, если он сфокусируется, например, на экономике, то, учитывая его врождённые лидерские качества, он сможет оказать большую услугу своей стране».

ЖУРНАЛИСТ: Год спустя Яннис победил на своих первых выборах в парламент – по большей части благодаря своей славе. А через несколько лет, несмотря на возражения других членов правительства, был назначен постоянным представителем Греции при ООН и стал самым молодым политиком в истории Греции, получившим этот статус. Критики утверждали, что это назначение было политической услугой его отцу. Но Яннис стал достойным представителем и посодействовал заключению нескольких международных сделок, позволивших вывести Грецию из серьёзного финансового кризиса.

В тридцать четыре Яннис Пападапулус стал самым юным гостем Джейсона Ламберта в путешествии «Великой идеи». Он объявлен погибшим, его недолгая жизнь и блестящие карьерные перспективы стали жертвой трагического события, произошедшего в океане той роковой ночью.

Море

Наш семнадцатый день здесь, время близится к полуночи. Прости, ангел мой. До этого момента я не мог тебе написать. С тех пор как Яннис свернул той птице шею, я живу как в тумане. Не знаю, почему это событие так на меня повлияло. Не могу выкинуть его из головы. Всё тело окаменело, я едва могу заставить себя сесть.

Тебе, возможно, хочется знать, что происходило дальше. Ничего. По крайней мере, в следующие несколько минут. Никто на плоту не представлял, что нам делать с этой мёртвой птицей. Мы просто глядели друг на друга. Наконец заговорил Жан-Филипп.

– Мисс Гери, – произнёс он тихо, – можете передать мне нож?

И он начал разделывать птицу, отрезал крылья, голову. Нина поморщилась и спросила, разбирается ли Жан-Филипп в том, что делает. Он ответил, что да, он уже занимался этим в детстве на Гаити, обычно разделывал куриц, но разница невелика. Было видно, что ему неприятно это делать. Возможно, и в детстве его тоже не сильно радовало это занятие.

Мы отодвинулись, когда брызнула кровь и вывалились внутренности птицы. В конце концов Жан-Филипп отрезал грудку – самую мясистую часть – и разрезал на длинные кусочки. Сказал каждому взять по одному.

– Мы будем есть её сырой? – спросил Ламберт.

– Можешь высушить на солнце, – сказал Яннис, беря кусок, – если готов подождать два дня.

Яннис принялся жевать. Нина отвернулась. Гери взяла кусок и передала его маленькой Элис. Та уже, по обыкновению, отдала его Богу, поэтому Гери протянула ей ещё один кусок. Вскоре все они жевали, усиленно двигая челюстями. Я не смог себя заставить.

– Давай, Бенджи, – сказал Жан-Филипп. – Ты должен поесть.

Я помотал головой.

– Не кори себя за убийство этой птицы. Ты сделал это ради всех нас.

Я посмотрел на него, глаза наполнились слезами. Если бы только он знал правду. Что я ничего ради них не сделал, причем тогда, когда это было действительно важно.

Я бросил взгляд на Бога, который жевал свой кусок и всё это время смотрел на меня. Он доел и улыбнулся.

– Я рядом, Бенджамин, – сказал он. – В любое время, если захочешь поговорить.

* * *

Сегодня вечером, сразу после заката, я заметил, что Нина с Яннисом сидят близко друг к другу. На нашем плоту не так уж значимо, с кем ты сидишь, учитывая его компактность. Ты всегда на кого‑то опираешься. Удивительно, как быстро мы привыкли к тесному пространству, сгибать спины, давая друг другу проход, пододвигать ноги, чтобы другой человек мог размяться. Ламберт, Гери и Яннис наверняка привыкли к огромным комнатам в огромных домах. Должно быть, для них это странно – не иметь собственной площади.

И всё же Нина с Яннисом сидели близко не из практических причин – они составляли друг другу компанию. Рука Янниса лежала на борту позади Нины. В какой‑то момент она положила голову ему на плечо, длинные ручейки её волос стекали на его грудь. Он сжал её плечо и поцеловал её в лоб.

Я машинально отвернулся, то ли из уважения к их личному пространству, то ли из зависти, трудно сказать. Да, нам дерёт горло жажда, наши желудки рычат от голода. И всё же больше всего мы жаждем утешения. Нежных объятий. Кого‑то, кто прошепчет: «Всё хорошо. Всё нормально».

Быть может, Нина и Яннис обретают это утешение друг в друге. Я обретаю его в написании этих страниц, Аннабель, в мыслях, перетекающих из мозга в пальцы, а потом в ручку и на бумагу. К тебе.

Я обретаю его в тебе.

Сейчас уже очевидно, что я умру в этих водах. И если так, я хочу, чтобы мир прочитал несколько абзацев обо мне и о моей жизни. У меня нет причин ждать, что именно так и будет, но когда все твои большие надежды тают, начинаешь хвататься за малые. Кто знает, может, эта история всё же увидит свет.

* * *

Что ж, вот вам краткий пересказ моей жизни: я единственный ребёнок в семье, родился в графстве Донегол, в Ирландии, в маленьком северном городке Карндоне, совсем недалеко от места, где смешиваются воды Гебридского [8] моря и Атлантического океана. Моя мать, как и многие ирландцы, в детстве любила играть в гольф на поле недалеко от дома. Она была так хороша, что в восемнадцать лет победила в местном турнире и получила в награду билет и поездку на Открытый чемпионат по гольфу в Шотландию. Как я узнал позже, там она познакомилась с моим отцом. Их близость, плодом которой явился я, была недолгой, после мать не видела его много лет. Через девять месяцев родился я. Мама никогда не называла имени отца, сколько бы я ни просил. И больше никогда не играла в гольф. Порой ребёнком я слышал, как она поздно ночью на кухне спорит с каким‑то мужчиной с низким голосом, и думал, что, возможно, это и есть мой отец. Но это был лишь её бывший возлюбленный, который мог бы однажды жениться на ней, если бы она не укатила тогда на неделю в Шотландию и не «сгубила себя». Он кричал это снова и снова, я слушал это, вжимаясь лицом в подушку, и навсегда устыдился факта своего появления на свет.

У меня была тётя Эмилия, мать Добби, и дядя Кахал, её муж. Однажды утром, когда мне было семь, они отвезли нас с матерью в аэропорт Донегола, где лишь недавно залили асфальтом грунтовую взлётно-посадочную полосу. Мы передали наш чемодан носильщику. И улетели.

Когда мы прибыли в Бостон, его заметало снегом. Мы не понимали местного акцента и были поражены количеством машин и рекламных щитов: Dunkin’ Donuts, Макдоналдс, различные виды пива. Наша квартира располагалась в двух шагах от итальянской пекарни, а когда мать получила работу на шинном заводе, меня отправили в школу. В городскую. Я сильно отставал в учёбе. Учителя были старыми и отстранёнными. Когда в конце дня звенел последний звонок, они, как и я, вздыхали от облегчения.

Никогда не понимал, почему моя мать выбрала этот город, да и в целом Америку, пока однажды не пришёл домой из школы и не застал её перед зеркалом в облегающем серебристом платье, которое я никогда прежде не видел. Она уложила волосы, накрасилась и выглядела почти как незнакомка – так сильно меня поразила её внезапная красота. Я спросил, куда она собирается, а она просто ответила: «Пора, Бенджамин», и я спросил: «Пора что?», а она сказала: «Пора встретиться с твоим отцом».

Я не понял, что она имеет в виду. Штаты по-прежнему оставались для меня загадочной страной, и в моём детском воображении она должна была поехать куда‑то за город, на высокий холм, где в одиноких комнатах отцы ждут возвращения своих потерянных невест. Она подойдёт к человеку за стойкой информации, он громко крикнет её имя толпе волнующихся мужчин. Один из них – красивый, сильный, с тёмной щетиной – встанет и крикнет: «Да, это я!» – и бросится обнимать мою мать, счастливый, что его молитвы были услышаны.

Но всё было не так.

Кем бы ни был тот человек, он не был рад моей матери. В тот вечер я проснулся от того, что она крушила свою комнату, и когда я вбежал, то застал её разрезающей ножницами то самое серебристое платье. Макияж потёк от слёз, помада размазалась, и увидев меня, она закричала: «Уходи! Уходи!» Я понимал, что это лишь отголосок реакции на неё моего отца.

Она почти ничего мне о нём не рассказала. Я узнал, что он богат и живёт в собственном доме в районе Бикон-Хилл. Мать уверяла, что я ему небезразличен, но я понял, что это ложь. Когда она произносила эти слова, я видел по её глазам, что её сердце разбито. В тот момент я осознал, что она всю мою жизнь готовилась к сегодняшнему вечеру, хотела склеить нас, сделать одной семьёй, исцелить саму себя, а её отшили, и это, по моим соображениям, навсегда закрепило за моим отцом статус мерзавца, а за мной – статус внебрачного ребёнка.

Мать во многом была противоречивой натурой. Худая и хрупкая, она, однако, сумела обрубить все корни и перевезти нас в совершенно чужую страну. Когда её долгожданное свидание обернулось провалом, она сделала то, что должна была. Неустанно трудилась на шинном заводе, брала дополнительные смены, работала в выходные. Клянусь, в ней была выносливость, достойная сразу пяти мужчин. Но однажды она упала с подмостей и так серьёзно повредила спину, что не могла ходить. Чтобы не выплачивать большую сумму, руководство завода заявило в суде, что она пострадала из-за собственной халатности. Никогда в жизни моя мать не была халатной.

После этого внутри неё что‑то сломалось. Она смотрела телевизор с выключенным звуком. Иногда целыми днями ничего не ела. Она никогда не говорила о несчастном случае на заводе или о том, что тогда произошло между ней и отцом, но было ясно, что её великий план лучшей жизни в конечном счёте провалился, и этот провал витал в воздухе на нашей крохотной кухне, где мы ели, и в нашей тускло-зелёной ванной, он ощущался в облупливающейся краске и выцветших коврах наших спален. Временами, когда мы ходили гулять и я катил перед собой её кресло-коляску, она начинала плакать безо всяких причин, когда кто‑то проходил мимо с собакой или когда дети играли в бейсбол. Я всегда чувствовал, что она смотрит на вещи и видит в них что‑то своё. Со сломленными людьми так бывает.

Совет, который она давала мне чаще всего: «Найди в своей жизни единственного человека, которому ты сможешь доверять». Она была для меня таким человеком во времена моего беспокойного детства, и я старался быть для неё таким в её последние годы. После её смерти я ощущал постоянную тяжесть. Затруднённое дыхание, сгорбленные плечи. Я боялся, что заболел. Теперь я понимаю, что это был груз любви, которая не имела выхода.

И я носил эту любовь, ходил по миру в поисках приюта для неё, но не находил ни нужного места, ни человека – пока не нашёл тебя. Я во многих смыслах бедный человек, Аннабель. Если подумать, возможно, даже невезучий. Но мне повезло в самом важном. В тот вечер после фейерверков ты назвала мне своё имя, а я теб – своё. И ты посмотрела на меня широко распахнутыми глазами и сказала: «Бенджамин Кирни, хочешь как‑нибудь сводить меня на свидание?» Я был так переполнен эмоциями, что не смог ничего ответить. Кажется, тебя это позабавило. Ты встала, улыбаясь, и сказала: «Ну, может, однажды и сводишь».

В сравнении с этим остальная часть моей жизни не имеет большого значения – где я работал, в каком районе жил, какие взгляды имел на определённые вещи. У меня была ты, Аннабель. Только ты. Я приближаюсь к концу страницы и вдруг понимаю, что могу подвести итоги своей жизни до того, как дойду до последней строчки.

Я прожил тридцать семь лет на этой Земле, и большую часть из них был дураком. В конце концов я подвёл тебя, чего всегда и боялся.

Прости меня за всё.

Суша

Лефлёр залпом проглотил остатки кофе и заглушил двигатель своего джипа. Стояло безоблачное утро, синоптики предвещали жаркий солнечный день.

С портфелем в руках, подходя к главному входу в участок, он уже высчитывал, сколько времени сможет выкроить сегодня на чтение дневника. Он едва начал, когда его прервала Патрис. Но прочёл достаточно, чтобы понять, что нечто странное произошло на том плоту, когда пассажиры увидели в океане мужчину:

Нина коснулась его плеча и сказала.

– Что ж, благодарите Бога, что мы вас нашли.

И тогда человек наконец заговорил.

– Я и есть Бог, – прошептал он.

Лефлёра озадачивало даже само существование этой записной книжки – и все вопросы, которые сразу же возникали по поводу крушения «Галактики», но теперь ему не терпелось узнать реакцию пассажиров на заявление самопровозглашённого Бога. У него самого был длинный список вещей, которые он бы обсудил с Богом, если бы когда‑нибудь его встретил. И Богу вряд ли бы понравились его вопросы.

Входя в участок, Лефлёр подумал о Роме. Он велел ему прийти к полудню. Когда инспектор толкнул входную дверь и зашёл в помещение, находившиеся там два человека быстро поднялись с мест. Один из них был довольно крупный мужчина в тёмно-синем костюме и рубашке без галстука. Второго Лефлёр узнал сразу. Его начальник. Леонард Спрэйг. Комиссар.

– Жарти, нужно поговорить, – сказал Спрэйг.

Лефлёр нервно сглотнул.

– В моём кабинете? – сказал он. И мысленно отругал себя за оборонительный тон.

Спрэйг был тучным стариком, лысым и бородатым. Он больше десяти лет занимал этот пост. Обычно они с Лефлёром пересекались в главном управлении раз в пару месяцев. Сегодня он приехал в участок Лефлёра впервые.

– Я правильно понимаю, что ты нашёл спасательный плот с «Галактики»? – начал он.

Лефлёр кивнул.

– Я как раз дописывал отчёт…

– Где? – перебил другой мужчина.

– Прошу прощения?

– Где вы нашли плот?

Лефлёр выдавил улыбку.

– Извините, я не услышал вашего имени…

– Где? – рявкнул мужчина.

– Скажи ему, Жарти.

– На северном побережье, – сказал Лефлёр. – Маргарита-Бэй.

– Он ещё там?

– Да. Я сказал местным…

Но мужчина сорвался с места и направился к двери.

– За мной, – бросил он через плечо.

Лефлёр повернулся к Спрэйгу.

– Какого чёрта творится? – прошептал он. – Кто этот мужик?

– Он работает на Джейсона Ламберта, – сказал Спрэйг. Он выразительно потёр пальцами. Дело в деньгах.

Семь

Новости

ВЕДУЩИЙ: Сегодня Тайлер Брюэр завершает серию репортажей о пассажирах «Галактики» именем известной пловчихи, чья жизнь трагически оборвалась при крушении яхты.

ЖУРНАЛИСТ: Спасибо, Джим. Вода была для Гери Рид родной стихией. С трёх лет она плавала в бассейне недалеко от дома в Мишен-Вьехо в Калифорнии. Ей не исполнилось и десяти, когда она стала участвовать в национальных соревнованиях. Выросшая в семье матери-инструктора по плаванию и отца-океанолога, девочка, как она сама себя называла, «постоянная обитательница бассейнов», в девятнадцать лет попала в олимпийскую сборную США по плаванию. На Олимпийских играх в Сиднее она завоевала золотую медаль в плавании брассом и два серебра в комбинированной эстафете. Четыре года спустя вновь вошла в сборную и получила серебряную медаль в Афинах, после чего покинула большой спорт и год провела в статусе посла доброй воли в программе по всемирной борьбе с голодом.

В двадцать шесть лет Рид поступила в медицинскую школу, но отчислилась после двух семестров учёбы. Заявив, что ей «не сидится» без состязательных видов спорта, она год пробыла частью команды на яхте «Афина» и принимала участие в регате Кубок «Америки».

Позже Рид совместно с сетью фитнес-клубов стала выпускать линейку спортивных товаров Water Works! выросшую в успешный самостоятельный бизнес. Взъерошенные светлые волосы Рид, её ум и в некоторой степени язвительная натура собирали вокруг неё немало поклонников, и Рид стала лицом рекламных кампаний своей Water Works!.

Хотя Гери Рид не была замужем и не имела детей, она часто высказывалась о том, как важно с детства учить детей плаванию. «Боязнь воды – одна из самых ранних наших фобий, – объяснила она однажды. – Чем быстрее мы её преодолеем, тем быстрее поймём, как побороть другие страхи».

Рид было тридцать девять лет, когда она в числе ещё четырех десятков человек пропала без вести после крушения «Галактики».

«Гери вела за собой и вдохновляла тысячи девушек, – говорит Юэн Росс, представитель олимпийской сборной США по плаванию. – Она была человеком, которого хочешь иметь в своей команде, как в бассейне, так и в жизни. Её гибель – настоящая трагедия».

Море

Моя дорогая Аннабель. С моих последних слов к тебе прошло много дней. Слабость одолела мои тело и душу. Я едва могу держать ручку. Произошло много событий, и с некоторыми из них я всё ещё не могу смириться.

На девятнадцатый день голод и жажда взяли над нами верх. Мы съели все части птицы, годившиеся в пищу. Гери пыталась рыбачить на комочки мяса. Смастерила крючок из маленькой косточки крыла и бросила леску в воду. Несмотря на измождённость, все наклонились посмотреть, что будет.

А потом Яннис крикнул:

– Смотрите!

Далеко в небе теснились серые тучи, проливаясь в океан воронкообразной чернотой.

– Дождь, – прошептала Гери, её голос ослаб от обезвоживания.

От мысли о пресной воде мы оживились. Но тут пришли резкие порывы ветра. Волны разрослись. Мы вставали и падали, и вставали, и падали с громкими хлопками о дно плота.

– Держитесь за что‑нибудь, – крикнул Яннис. Гери, Бог и я вцепились руками во внутренние верёвки по бортам. Ламберт залез под тент, как и Нина, Элис и Жан-Филипп. Плот подпрыгивал, как безумный аттракцион. Нас так не мотало с ночи затопления «Галактики». Небо потемнело. Мы резко встали. Я увидел, как Гери смотрит мне за плечо. Её глаза расширились.

– Держись, Бенджи! – закричала она.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть надвигающуюся гигантскую волну – словно морское чудище разевает свою пасть. Нас затащило в водоворот, плот накренился, чудом не перевернувшись. Потом на нас обрушилась лавина пенистой воды, я что было сил держался за верёвку. Сквозь бурлящий хаос я заметил, как чьё‑то тело подлетело на плоту и перевалилось через борт.

– Нина! – я услышал крик Янниса. Прошла секунда. Две. Три. Мы выровнялись. Я услыхал голос Нины сквозь шум волны, она звала на помощь. Но где же она?

– Вон! – крикнула Гери. – Слева!

Прежде чем я успел отреагировать, Яннис бросился в воду и поплыл к ней.

– Нет, Яннис! – заорал я. Нас снова приподняло в водовороте, на плот обрушилась стена воды. Я бешено протёр глаза. Вдалеке голова Нины показывалась над водой и исчезала. Она была уже в метрах двадцати от нас. Очередная волна врезалась в плот. Я увидел, что Гери пытается грести, подполз к ней и крикнул:

– Давай второе весло!

Ещё волна. И снова белый душ.

– Где они? – прокричал я, вытирая глаза. – Куда они делись?

– Вон там! – крикнул Жан-Филипп.

Теперь они были справа от нас, но продолжали удаляться от плота. Я видел, как Яннис наконец схватил Нину. Видел, как они вцепились друг в друга. Вместе они уходили под воду и выныривали. Потом по нам ударила новая волна. Потом ещё. А после я потерял их из вида.

– Гери! – крикнул я. – Что нам делать?

– Грести! – проорала она.

– Куда?

Она повертела головой. Впервые ей нечего было ответить, потому что ответа попросту не существовало. Яннис и Нина пропали. Я неистово грёб, то же делала и Гери, вонзая весло в обрушивающиеся со всех сторон волны. Почти ничего не было видно. Я понимал лишь, что мы вращаем плот, как музыкальную пластинку в проигрывателе.

Мы так их и не нашли. Спустя десять минут мои ослабленные мышцы гудели от боли. Я рухнул на спину и проревел: «НЕТ!», и меня захлестнула очередная волна, как будто пытаясь заткнуть. Ветер завывал. На дне плота было почти по колено воды. Остальные держались за верёвки и глядели на горизонт, избегая смотреть друг на друга. Ещё двоих забрало море. Ещё двое мертвы. Мне казалось, я слышу бахвальство в мучившем меня рёве океана. Вам не убежать. Я заберу всех.

* * *

Несколько часов мы молчали. Шторм закончился, дождя так и не случилось, а солнце вернулось утром, как неутомимый демон, заступающий на дневную смену. Мы пялились на собственные ноги. А что говорить? Пятеро с этого плота погибли, ещё десятки утонули в ночь крушения яхты. Океан забирал нас одного за другим.

Ламберт периодически мямлил что‑то невнятное о телефонных звонках и бормотал: «Охрану! Позовите охрану!» Бессвязный бред. Я не обращал внимания. Малышка Элис сидела, прижавшись к Гери, и сжимала её руку. Я думал о том утре, когда миссис Лагари расчёсывала Элис волосы, облизывала пальцы и приглаживала ей брови, и они обе улыбались и обнимались. Казалось, с того момента прошли годы.

А Нина? Бедная Нина. С момента, как я встретил её на «Галактике», у меня сложилось впечатление, что она верит в лучшее в людях, и теперь она встретила смерть, поверив в то, что незнакомец на борту спасёт её. Он не спас. Он ничего не сделал. Какие ещё доказательства нам нужны, чтобы понять, что это всё спектакль? Однажды она рассказала мне, что спрашивала Бога о молитвах. Он сказал, что отвечает на все молитвы, «но иногда ответ – нет».

Полагаю, Нина получила ответ «нет». Это приводит меня в бешенство. Когда я смотрю на этого человека, он глядит на меня в ответ с безмятежным выражением лица. Не представляю, что он чувствует или думает, Аннабель. Чувствует ли и думает ли вообще. Когда у нас была еда, он ел. Когда была вода – пил. Его кожа раздражена и покрыта волдырями, как и у нас. Лицо осунулось и впало с момента, как мы его нашли. Но он не произносит жалоб. Не выглядит страдающим. Может, заблуждение – его лучший союзник. Все мы ищем того, кто нас спасёт. Он же думает, что спаситель – он сам.

* * *

Вчера утром, проснувшись, я обнаружил, что Гери возится с комплектом для ремонта плота.

– Что делаешь? – пробормотал я.

– Я должна попробовать починить плот, Бенджи, – сказала она. – У нас недостаточно людей, чтобы вычерпывать воду. Мы тонем.

Я вяло кивнул. После той атаки акул, прокусивших нижнюю камеру, кто‑то должен был постоянно вычерпывать воду с покосившейся стороны. Это бесконечная и выматывающая работа, которую мы выдерживали только потому, что нас было много. Но Ламберт черпает медленно, да и вообще последнее время он этим не занимался. Малышка Элис пытается, но быстро устаёт. Остаёмся только я, Гери, Жан-Филипп и Бог. Даже вместе у нас уже недостаточно сил на это.

– Акулы, мисс Гери, – запротестовал Жан-Филипп. – Что, если они вернутся?

Гери вручила ему весло, потом дала ещё одно мне.

– Лупи со всей мочи, – сказала она. А увидев мою реакцию, понизила голос. – Бенджи, у нас нет выбора.

Мы подождали, пока солнце не поднимется высоко: в это время акулы реже всего отправляются на поиски добычи. Мы с Жаном-Филиппом с двух сторон склонились над водой с вёслами наготове, как два вымотанных стража, и Гери сделала вдох и спрыгнула в воду.

В следующие полчаса мы чувствовали себя жертвами, затаившимися в мрачном доме в ожидании, когда убийца проявит себя. Все молчали. Глаза рыскали по поверхности. Гери то всплывала, то ныряла обратно, то снова показывалась на поверхности. Она отыскала прокол, сказала, что он небольшой, но под водой от клея и заплаток никакого толку.

– Попытаюсь залить герметиком и прошить, – сказала она.

И снова мы неотрывно смотрели на воду. Через двадцать минут Гери сказала, что сделала всё, что смогла. А потом опять скрылась под водой.

– А сейчас зачем? – спросил я.

Она вынырнула с полными руками водорослей и рачков. Бросила их на плот, и мы втащили её внутрь.

– Там целая… экосистема… на днище плота, – выдохнула она. – Усоногие. Саргассум. Я видела рыбу, но она слишком быстро… уплыла… Она питается тем, что растёт на днище.

– Это же хорошо? – спросил я. – Рыба? Может, мы сумеем поймать одну?

– Да… – Она кивнула, по-прежнему пытаясь отдышаться. – Но… У акул та же цель.

* * *

Что ж, Аннабель, сейчас расскажу тебе ещё одну вещь, а потом отдохну. Ведение дневника отнимает много сил. Формулирование мыслей. Размышления о чём‑то кроме воды и еды. Я помогал Гери подкачать отремонтированную камеру. Это заняло час. Потом мы оба рухнули под тент. Даже такое простое действие ужасно выматывает.

И всё же. Вчера ночью на нас снизошла благодать, мы столкнулись с чем‑то неземным. Это случилось после полуночи. Сквозь сон я почувствовал что‑то, как будто кто‑то включил свет. Я услышал вздох, открыл глаза и созерцал удивительно прекрасное зрелище.

Весь океан светился.

Пятнышки в толще освещали воду как миллион маленьких лампочек, окрашивая её в бело-голубые диснейлендовские тона до самого горизонта. Океан был совершенно спокойным, словно пришвартовался на одном месте, и казалось, будто ты смотришь на полотно из сверкающих стёклышек. Было так красиво, что я подумал, не закончилась ли моя жизнь и не оказался ли на том свете.

– Что это? – прошептал Жан-Филипп.

– Динофлагелляты, – сказала Гери. – Это что‑то вроде планктона. Они светятся, когда их беспокоят. – Она замолчала. – Обычно их не бывает так много вдали от берега.

– За всю мою жизнь, – восхитился Жан-Филипп, – я не видел ничего подобного.

Я глянул на Бога. Малышка Элис спала рядом с ним. «Просыпайся, дитя, – захотелось сказать мне. – Взгляни на нечто потрясающее до того, как умрёшь».

Я этого не сделал. На самом деле я почти не шевелился. Просто не мог. В тот момент я ощущал свою личную незначительность на нашей огромной планете гораздо сильнее, чем когда‑либо. Сколько тратишь усилий, чтобы почувствовать себя большим в этом мире. А для того, чтобы понять, что ты песчинка, нужно просто оказаться в океане.

– Бенджи, – прошептал Жан-Филипп. – Как думаешь, это Бог создал?

– Наш Бог? – прошептал я.

– Да.

– Нет, Жан-Филипп. Не думаю, что это он. – Я видел, как голубое свечение отражается в его зрачках.

– Что‑то же должно было это создать.

– Что‑то, – ответил я.

– Что‑то грандиозное, – добавил он. И улыбнулся. Плот мягко покачивался на воде.

На следующее утро Жана-Филиппа не стало.

Суша

Лефлёр с комиссаром Спрэйгом наблюдали за тем, как человек в синем пиджаке подходит к оранжевому плоту. Лефлёр нервно пошевелил ногами в песке. Он ведь никак не может знать о дневнике, да?

– Как думаешь, кто‑нибудь с «Галактики» добрался до плота? – спросил Спрэйг.

– Кто знает… – сказал Лефлёр.

– Скверный способ умереть, это уж точно.

– Ага.

У Лефлёра зазвонил мобильный. Он глянул на дисплей.

– Из моего участка, – сказал он.

Он отвернулся и поднёс телефон к уху, поглядывая на мужчину рядом с плотом.

– Катрина? – ответил он, понизив голос. – Я сейчас занят…

– Тебя тут мужчина ждёт, – сказала помощница. – Уже довольно давно.

Лефлёр глянул на часы. Чёрт подери. Ром. Он же сказал ему явиться к полудню. Лефлёр наблюдал за тем, как мужчина в синем пиджаке наклоняется внутрь плота и проводит рукой по бортам, недалеко от места с теперь уже пустым карманом. Он что, замер? Заметил что‑то?

– Жарти? – позвала Катрина.

– А?

– Он попросил дать ему конверт. Ничего?

– Да, да, пусть… – пробормотал Лефлёр.

Мужчина выпрямился.

– Мы должны перевезти его отсюда! – крикнул он. – Можете пригнать грузовик?

– Сейчас, – крикнул в ответ Спрэйг. Он показал в сторону Лефлёра.

– Мне пора, Катрина, – сказал Лефлёр. – Скажи Рому, чтобы никуда не уходил.

Восемь

Море

Вот что я обнаружил в моём дневнике в то утро, когда исчез Жан-Филипп.

Дорогой Бенджи…

Пока ты спишь, я много думал. Потянулся к воде, чтобы потрогать голубой свет. И неожиданно увидел большую рыбу. Она плавала так близко к плоту. Я беру весло и жду. Она подплывает ближе, и я бью с силой. Точное попадание. Она перестала двигаться, и я её схватил.

Я счастлив, ведь теперь её можно съесть. Но мне грустно, что я её убил. Я больше не хочу быть в этом мире, Бенджи, в мире, где нужно отбирать. Пусть последнее, что я сделаю, – отдам. Ты и остальные, пожалуйста, съешьте рыбу. Живите. Я хочу быть с моей Бернадетт. Я знаю, что она в лучшем месте. Думаю, этой ночью она позволила мне увидеть Рай. Она говорит, что Бог ждёт меня.

Молюсь о том, чтобы ты вернулся домой. Оставляю рыбу в сумке.

Пусть Господь оберегает тебя, дружище.

Я закрыл записную книжку и опустил голову. Я плакал так сильно, что заболело в груди, но глаза остались сухими, как пыль. Вот настолько пустым я стал, Аннабель. У меня не осталось даже слёз.

* * *

Это было вчера. Когда я сказал Гери, она взяла дневник, прочла написанное Жаном-Филиппом, потом вернула мне его и направилась прямо к сумке для выживания.

Рыба была большой, как и обещал Жан-Филипп. «Дорада», – сказала Гери. Она ножом быстро разделала её на съедобное, полезное и остальное. Какую‑то часть мы впятером съели сразу (Впятером? Неужели это правда так?). Потом Гери подвесила оставшиеся кусочки на леску. Они высушатся на солнце и будут нашей пищей в следующие день-два.

Я неотрывно смотрел на эти кусочки и скорбел по Жану-Филиппу, когда Бог подполз ближе, сел и опёрся спиной на борт. Копна волос на его голове была мокрой и блестящей, а тёмная борода стала гуще.

– Ты знал о Жане-Филиппе? – прошептал я.

– Я знаю обо всём.

– Как ты позволил ему отнять собственную жизнь? Почему ты его не отговорил?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– А ты почему?

Я затрясся от гнева.

– Я? Я не мог! Я не знал! Это решение он принял сам!

– Верно, – сказал Бог мягко. – Он принял его сам.

Я злобно уставился на него, на этого заносчивого, живущего в собственных иллюзиях незнакомца, которому доставляло удовольствие вести себя так, словно он управляет миром. В тот момент я не испытывал ничего, кроме презрения.

– Если бы действительно был Богом, – выпалил я, – ты бы его остановил.

Он посмотрел на воду и покачал головой.

– Бог даёт начало всему сущему, – сказал он. – А завершать надлежит человеку.

Суша

Лефлёр мчался по главной островной дороге на своём джипе. Автомобиль со Спрэйгом и человеком в синем пиджаке следовал за ним.

Мобильный Лефлёра снова зазвонил.

– Что, Катрина? – рявкнул он, ожидая услышать участок.

– Инспектор, это Артур Кирш из газеты The Miami Herald. Помните, мы недавно с вами говорили?

Лефлёр вздохнул. Только этого сейчас не хватало.

– Не особо мы и говорили, – поправил его Лефлёр. – И я не хочу…

– Мы получили подтверждение, что спасательный плот с «Галактики» был обнаружен на Монтсеррате и вы причастны к расследованию.

– Это не так! Мне только что позвонили.

– Так значит плот всё‑таки нашли?

Чёрт подери, подумал Лефлёр. Почему этот народ вечно устраивает подлянки?

– Если нужна информация, поговорите с комиссаром полиции.

– Там были останки? Кого‑то из пассажиров?

– Как я уже сказал, мистер Кирш, звоните комиссару.

– Вы знаете о том, что люди из «Секстанта» посылают на остров свою команду?

– Что за «Секстант»?

– «Секстант Кэпитал». Компания Джейсона Ламберта. А если я приеду туда завтра, где я смогу вас найти?

– Комиссара полиции ищите, – огрызнулся Лефлёр. – И больше мне не звоните.

Он сбросил звонок и глянул на наручные часы. Три часа дня. На три часа позже времени, в которое он уговорился встретиться с Ромом. Деваться было некуда. Сначала Лефлёру пришлось заехать в главное управление и объяснить Спрэйгу, почему он моментально не доложил ему о находке («Это же было воскресенье, Ленни!») и каким образом он вообще этот плот обнаружил («Бродяга наткнулся на него в Маргарита-Бэй»). Спрэйг был не особо рад. Сказал, журналисты захотят расспросить этого бродягу, так что лучше бы Лефлёру побыстрее им заняться.

– Не запори это дело, Жарти. Оно может иметь большое значение для Монтсеррата.

– О чём это ты?

– Туризм в полной заднице. Кто сюда теперь приезжает кроме чудиков, которым подавай экскурсию по запретной зоне? У нас появился шанс полностью изменить ситуацию.

– Как?

– Монтсеррат станет интересен не только из-за вулкана. Тот парень был богат, Жарти. Все его друзья – богачи, известные люди. Много глаз будут следить за этим делом.

Лефлёр оторопел.

– На этом плоту умирали люди, Ленни. На таком туризм не построишь.

Спрэйг склонил голову вбок.

– Откуда ты знаешь, что на плоту умирали люди?

– Я… не знаю, – запнулся Лефлёр. – Я предположил…

– Не предполагай, ладно? Просто приведи ко мне парня, который его нашёл.

* * *

Когда Лефлёр подъехал к участку, он размышлял о дневнике и прочитанных в нём страницах. Он думал о незнакомце на плоту, отказавшемся спасти остальных без определённых условий.

Я могу это сделать, но только если каждый из вас поверит, что я действительно тот, кем себя называю.

Лефлёра отталкивала эта фраза. Впрочем, ведь он перестал полагаться на Бога сразу после того, как умерла его дочь. В его голове не осталось места для всесильного Бога, который не пожалел четырёхлетнего ребёнка. Молитвы – пустая трата времени. Церковь – пустая трата времени. И даже хуже. Она слабость. Костыль, создающий тебе иллюзию оправдания своих неудач. Иллюзию некоей воображаемой чаши весов, что якобы нужна после смерти, в «лучшем мире». Ну и лажа. Теперь Лефлёр смотрел на вещи так: ты либо убегаешь от вулкана, либо стоишь на месте и грозишь ему кулаком.

Когда он вошёл в свой офис, Катрина положила трубку на базу. Она выглядела расстроенной.

– Вот ты где. Я пыталась до тебя дозвониться!

– Я выключил телефон. Один журналюга прицепился.

– Мужчина ушёл.

– Ром?

– Он так и не сказал мне, как его зовут. Два часа сидел на крыльце. Я предложила ему имбирное пиво [9], он согласился. Но когда я принесла банку, его уже не было.

– Куда он пошёл?

– Я не знаю, Жарти. Он был босой. Куда он мог пойти? Я десять раз тебе звонила!

Лефлёр бросился к двери.

– Я его найду, – крикнул он через плечо.

Общения с Катриной, которая накручивает себя по любому поводу, ему сейчас точно было не нужно. Он положил портфель на пассажирское сиденье и запрыгнул в джип. Ром. Он уже начинал жалеть о том, что встретил этого парня.

Море

Сегодня мы видели самолёт.

Гери заметила его первой. Мы так ослабели, что большую часть дня просто лежим под тентом, то и дело погружаясь в сон. Гери подтащила себя в заднюю часть плота ради очередной бесплодной попытки обнаружить в опреснителе воду. Она посмотрела на небо, прикрывая глаза рукой.

– Самолёт, – проскрипела она.

– Что ты сказала? – промямлил Ламберт.

Гери указала пальцем.

Ламберт перекатился на другой бок и прищурился. Увидев его, попытался встать, чего не делал уже несколько дней.

– Эй!.. Я здесь! Я здесь. – Он пытался махать руками, но они падали, словно на них висели гантели.

– Он слишком высоко, – проскрипела Гери.

– Сигнальный пистолет! – прохрипел Ламберт.

– Слишком высоко, – повторила Гери. – Нас не увидят.

Ламберт плюхнулся на пол, рванувшись к сумке для выживания. Гери бросилась за ним.

– Нет, Джейсон!

– Пистолет!

– Только зря потратишь!

Я слишком устал, чтобы двигаться. Переводил взгляд то на них, то на небо. Я едва мог разглядеть самолёт. Маленькую точку, движущуюся сквозь высокие облака.

– Они прилетели за мной, будь я проклят! – проорал Ламберт. Он оттолкнул Гери, опрокинув её на спину и вытряхнул сумку.

– Нет, Джейсон! – крикнула Гери.

Но Ламберт уже держал пистолет. Он бешено вздёрнул руку и выстрелил наугад, и ракета вылетела в сторону над поверхностью океана, горячий розовый огонёк, с шипением погрузившийся в воду где‑то в сорока метрах от нас.

– Ещё, – крикнул Ламберт. – Дайте мне ещё одну!

– Хватит, Джейсон! Прекрати!

Он стоял на коленях, толстыми руками перебирая предметы на полу, отбрасывая их в сторону в поисках ещё одного патрона. Его живот тяжело вздымался.

– Я здесь, я здесь, – бормотал он. Гери заметила две оставшиеся ракеты и бросилась за ними. Она прижала их к груди и отползла к борту.

– Отдай! – Ламберт подскочил на коленях, бросаясь к ней. – Отдай сейчас же…

Бум! Внезапно в него влетел Бог и всей мощью своих плеч опрокинул его на спину. Всё произошло так быстро, я даже не успел его заметить.

Ламберт простонал от боли. Бог поднял Гери на колени, потом спокойно повернулся ко мне и сказал:

– Бенджамин. Сложи вещи обратно в сумку.

Я поднял глаза в небо. Самолёта уже не было.

* * *

Я сейчас понял, что не писал о малышке Элис. Тихие люди нередко остаются в тени, словно молчание делает их невидимками. Но молчать и быть невидимым – вещи разные. Элис часто занимает мои мысли. Да, я до сих пор не в силах постигнуть собственную смерть, но вероятность гибели Элис изводит меня сильнее всего.

Когда нас ещё было больше и у нас были силы, мы обсуждали, откуда могла взяться Элис. Ламберт не узнавал её, но он и не особо запоминал людей с яхты, включая меня. Яннис сказал, что в пятницу вечером на вертолётах прилетела рок-группа и он помнил, как видел на борту детей. Может, она была одной из них.

Мы много раз спрашивали её: «Как тебя зовут?», «Как зовут твою маму?», «Где ты живёшь?» Она казалась неспособной к общению. И тем не менее она всё осознаёт. Её глаза двигаются даже быстрее, чем наши.

Кстати, о глазах, они у неё разного цвета. Один светло-голубой, а другой коричневый. Я слышал о таком явлении – Гери говорила, как оно называется, я забыл, – но видел впервые. Из-за этого её взгляд всегда кажется жутковатым.

Чаще всего этот взгляд достаётся Богу. Она держится рядом с ним, как будто знает, что он защитит её. Я думаю об уроках, которые усвоил в церкви, об Иисусе, детях и о том, что Царство Божие принадлежит им. Священник часто цитировал нам эти строки, и мать пожимала мои плечи, когда он это говорил. В тот момент я чувствовал себя ограждённым от всего зла. Нет веры, подобной вере ребёнка. Я не решился сказать Элис, что её вера направлена в неправильную сторону.

* * *

Уже утро. Прости меня, Аннабель. Я уснул с дневником на коленях. Нужно быть осторожнее. Он мог упасть на влажный пол, и тогда его уже нельзя будет прочесть. У Гери в рюкзаке был пакет, и я стал хранить дневник в пакете для дополнительной защиты. Никогда не знаешь, когда нас накроет волной. Или когда я больше не проснусь.

С момента ухода Жана-Филиппа прошло три дня. Мы съели всё мясо, что оставалось от его рыбы. Гери достала нам ещё рачков и водорослей с днища, там были маленькие креветки, которые мы тут же слопали. Это всего лишь закуска. В нормальной жизни проглатываешь их почти целиком. Но мы смакуем их, как полноценное блюдо, медленно жуя и как можно дольше не глотая, просто чтобы напомнить себе, каково это – есть.

Пресная вода остаётся самой большой нашей проблемой. Гери пыталась починить солнечный опреснитель сотней разных способов. Не сработало. Без воды мы иссохнем до смерти. Ночью я открыл глаза и увидел большую мясистую спину Ламберта, перегнутую через борт. Сперва я решил, что он блюёт, хотя никто из нас давненько этого не делал. Но потом я увидел, как он запрокидывает голову и подносит руку ко рту. Спросонья я не разобрал, что это было. Но сегодня утром сказал об этом Гери, и она потянулась в угол, где спал Ламберт, явно что‑то ища. Наконец она похлопала меня по руке, указывая. Из-под его левой ноги выглядывал черпак.

– Он пьёт морскую воду, – прошептала Гери.

Новости

ВЕДУЩИЙ: В сегодняшнем выпуске – важные новости, касающиеся одного из самых трагических происшествий в современной истории. Тайлер Брюэр с репортажем.

ЖУРНАЛИСТ: Почти год прошёл со дня, когда принадлежащая Джейсону Ламберту яхта «Галактика» затонула в северной части Атлантического океана, в восьмидесяти километрах от Кабо-Верде. Сегодня власти острова Монтсеррат в Карибском море, расположенного почти в четырёх тысячах километров от места трагедии, сообщили, что на побережье вынесло спасательный плот с «Галактики». Плот был пуст, но эксперты, нанятые компанией «Секстант Кэпитал», обследуют его на предмет того, был ли кто‑то на борту и нет ли там каких‑либо улик, позволяющих пролить свет на то, что произошло с «Галактикой» той роковой ночью.

Сорок четыре человека предположительно погибли при крушении яхты, в их числе мировые лидеры из сферы политики, бизнеса, искусства и технологий. Сегодняшняя находка уже стала причиной новых призывов к возобновлению поисков в месте потопления судна. Ранее все попытки пресекались компанией Ламберта «Секстант Кэпитал», где о поисках отзывались как о «бесплодных усилиях, которые лишь станут причиной дополнительных душевных страданий». Кроме того, разногласия возникли и относительно того, кто должен контролировать данный участок международных вод. Неизвестно, как сегодняшние новости повлияют на развитие ситуации.

ВЕДУЩИЙ: Тайлер, известно ли, как или кем был обнаружен плот?

ЖУРНАЛИСТ: На данный момент такой информации нет. Полиция сообщает лишь, что плот был замечен на северном побережье кем‑то из гуляющих.

ВЕДУЩИЙ: И каковы шансы, что плот мог проделать весь этот путь через океан?

ЖУРНАЛИСТ: Сложно сказать. Один из экспертов, с которым мы говорили, заявил, что это крайне маловероятно, однако шансы плота преодолеть такую дистанцию, безусловно, гораздо выше, чем шансы тех, кто мог плыть на его борту.

Море

Смерть.

Осталось двое, Аннабель…

Столько всего случилось. Вот бы…

Дорогая Аннабель…

Прощай, Аннабель…

Бог мал.

Суша

Чего ты от меня хочешь, Ленни? Я же не могу наколдовать его из воздуха!

Лефлёр с грохотом положил трубку. Три дня от Рома нет вестей. Надо было запереть его в том проклятом мотеле. Журналисты требовали показать им «человека, который нашёл плот». А за неимением такового роились вокруг Лефлёра. Несколько человек каждое утро поджидали его возле участка.

Спрэйг был прав касательно одного. Интерес к этой истории был сумасшедшим. Вдобавок к бывшему американскому президенту и нескольким миллиардерам-гениям при крушении «Галактики» погибли рок-группа, парочка знаменитых актёров и телерепортёр. У них у всех были фанаты и подписчики – бешеные подписчики, как успел осознать Лефлёр, учитывая бесконечные телефонные звонки, посты в соцсетях и выкрикиваемые вопросы от прессы, чья концентрация на острове стремительно увеличивалась.

Лефлёр и его сотрудники провели много часов, раз за разом прочёсывая другие северные пляжи в поисках иных вещей с «Галактики» – идея Спрэйга, чисто для виду. А что они думали? Раз один плот мистическим образом пересёк Атлантический океан, то остальные части яхты последовали за ним?

Конечно, до острова добралась одна вещь, о которой никто не знал. Дневник. Лефлёр спрятал его в старый портфель дома. Было слишком рискованно приносить его на работу. Каждую ночь Лефлёр ждал, когда они с Патрис поужинают и станут готовиться ко сну. Как только жена засыпала, он на цыпочках шёл вниз и читал продолжение истории.

Стянутый в узел желудок напоминал о том, что нарушены правила: чётко прописанные в полицейском протоколе, и негласные – основы доверия в браке. Но дневник действовал на него как наркотик. Лефлёр впадал в забвение, когда читал, и испытывал острую необходимость узнать, чем всё закончится. Страницы требовали бережного отношения, разобрать почерк было ужасно трудно. А уж после полуночи это дело становилось гораздо утомительнее. Он начал вести записи, составлять схемы действий каждого из одиннадцати человек на плоту. Искал старые новостные заметки о пассажирах «Галактики», пытаясь сопоставить имена, чтобы убедиться, что это не сумасшедшие россказни, записанные в бреду одним из пассажиров.

Лефлёр использовал это как оправдание для того, чтобы сохранить всё в секрете. Дневник может оказаться подделкой, и, если так, какой толк в его опубликовании? Только смятение да головная боль. Это он объяснял сам себе, а то, что мы себе долгое время внушаем, становится нашей правдой.

* * *

В тот вечер Лефлёр спросил Катрину, не может ли она отвезти его домой. Хотелось выпить, а полицейский джип привлекал излишнее внимание.

– Ладно, – сказала она вставая. – Идёшь?

– Подгони машину к заднему входу.

Ожидая Катрину, он бросил взгляд на фото на столе: Патрис с Жарти и подпрыгивающая на пляжном полотенце Лили. Каждый из родителей держит дочку за руку, а Лили поджимает ноги, её лицо светится от радости. Патрис обожала этот снимок. Лефлёр тоже. Но теперь, когда он смотрел на него, то чувствовал, что всё больше отдаляется от дочери, как будто кто‑то перерезал канат, и её уносит всё дальше в пространстве. Четыре года? Её нет в этом мире уже столько же лет, сколько она в нём пробыла.

Катрина высадила его у бара недалеко от дома. Отсюда можно дойти пешком. Лефлер сел, заказал пиво и обвёл взглядом посетителей, некоторые из них играли в домино. Пару человек он узнал и кивнул в их сторону. Было приятно находиться подальше от чужаков из СМИ. Мысли Лефлёра вились вокруг истории из дневника и писавшего её человека. Бенджи. Бенджамин. Матрос. Не кто‑то из звёздных пассажиров. Ни один журналист не спрашивал Лефлёра о нём.

Неожиданно дверь отворилась, и в бар вошёл мужчина. Лефлёр сразу распознал в нём не местного. То, как он был одет – в чёрные джинсы и сапоги. То, как оглядывался по сторонам. На секунду они встретились взглядами. Мужчина сел у окна. Инспектор надеялся, что это не очередной журналист, пытающийся слиться с местными, чтобы шататься и задавать «невинные» вопросы.

Лефлёр отхлебнул пива. Дважды он поймал на себе взгляд мужчины. Ну, довольно. Оставив на столике пару купюр, вышел, по дороге успев хорошенько разглядеть незнакомца. Светлая кожа. Длинные, сбивающиеся в пряди волосы с лёгкой проседью. Изборождённое морщинами лицо, свидетельствующее о годах нелёгкой жизни.

Дом Лефлёра находился в шести кварталах. Он знал, что Патрис будет его ждать. Шёл медленно, вдыхая тёплый ночной воздух. Звякнул телефон – новое сообщение. Он вынул телефон из кармана и прочёл:

Удалось найти того парня? – Лен.

Лефлёр тяжело выдохнул. Пока шагал, вдруг показалось, что слышит вторую пару ног. Он остановился. Обернулся. Улица была пуста. Лефлёр продолжил путь. И снова эти звуки. Он повернулся вокруг себя. Никого.

До дома оставалось два квартала, так что он ускорился. И снова услышал шаги, но поборол желание оглянуться. Пусть сначала подойдёт поближе, чтобы можно было узнать, кто это. Лефлёр завернул за угол, его жёлтый дом уже виднелся впереди. Он почувствовал, как напрягаются мышцы и уже готовился к столкновению, когда услышал мужской голос:

– Извините?

Он обернулся. Это был парень из бара.

– Извините?.. Инспектор, верно?

У него был лёгкий акцент, который Лефлёр не смог идентифицировать.

– Слушайте, – сказал инспектор, – я рассказал остальным журналистам всё, что знаю. Если нужна ещё информация…

– Я не журналист.

Лефлёр смерил человека взглядом. Тот тяжело дышал, словно прогулка длиной в шесть кварталов далась ему нелегко.

– Я знал кое-кого. На «Галактике». Он был моим двоюродным братом.

Мужчина тяжело вздохнул.

– Меня зовут Добби.

Девять

Море

Моя милая Аннабель. Прости, пожалуйста. Я тебя напугал?

Смотрю на предыдущую страницу. Едва разборчивые каракули. Я даже не помню, как писал эти слова. Наверное, это было не одну неделю назад. Нынче дни и ночи тоскливо перетекают одно в другое. Учитывая всё, что случилось, это первый раз, когда я ощущаю ясность ума и могу написать тебе.

Я выживаю за счёт рачков и маленьких креветок, которые цепляются к днищу плота. Однажды утром в плот запрыгнула рыба, её хватило на три дня. Недавний дождь позволил заполнить две банки драгоценной водой, я пью по чуть-чуть, но этого хватает, чтобы активизировать клетки тела, органы, ум. Тело – удивительный механизм, душа моя. Минимальной подпитки достаточно, чтобы шестерёнки снова закрутились, и оно вернулось к жизни. Не полноценной. Не той, что я когда‑то знал. И даже не к жизни, которую я познал с остальными на этом плоту.

Но я здесь. Я жив.

Какое сильное предложение. Я жив. Как оказавшийся под завалами шахтёр, продолжающий дышать через маленький просвет, или как человек, на шатающихся ногах выходящий из горящего дома. Я жив.

Прости меня. Мои мысли улетают в странном направлении. Всё теперь иначе, Аннабель. Мы по-прежнему дрейфуем в большом Атлантическом океане. По-прежнему вокруг на многие километры ничего, кроме глубоких вод. Бог по-прежнему сидит в паре метров, пытаясь меня утешить.

Но я выживаю в таких скудных условиях потому, что мне больше не нужно ни с кем делить ни воду, ни пищу.

Я жив.

Остальные погибли.

* * *

Как это объяснить? С чего начать?

Наверное, с Ламберта. Да. Я начну с него, потому что всё начинается с него, а всё, что начинается с него, похоже, заканчивается скверно.

Когда я последний раз делился с тобой новостями, я написал, что он пьёт морскую воду. Гери не раз предупреждала, чтобы мы этого не делали, но, полагаю, в какой‑то момент Ламберт не смог сдержаться. Он страдал от жажды, а вокруг была вода, много воды, а он привык получать то, что хочет. Он дожидался ночи, брал черпак и, по-видимому, с жадностью упивался океаном, как упивался столькими вещами в своей жизни.

Результат, спустя несколько ночей, стал заметен. Ламберт изменился. Его сознание спуталось. Как объяснила мне Гери, морская вода в четыре раза солёнее пресной, и поскольку наши тела работают на регуляции, человеку нужно чаще мочиться, чтобы избавиться от лишней соли. Только вот для выведения из организма лишней соли требуется больше воды, чем её выпитое количество. Ты на самом деле теряешь жидкости больше, в то время как соль задерживается в организме, а значит, обезвоживание наступает ещё быстрее, чем если бы ты просто лежал без воды под палящим солнцем. С обезвоживанием происходит масштабный сбой системы. Мышцы ослабевают. Как и органы. Сердце бьётся чаще. Мозг получает меньше крови, что может ввести тебя в беспамятство.

И, вспоминая то, что было, полагаю, Ламберт действительно сошёл с ума. Он бормотал себе под нос. Стал апатичным и не вполне осознавал реальность. А однажды утром мы проснулись от его крика:

– Убирайся с моей шлюпки!

Он стоял над Богом и держал нож у его головы.

– Убирайся с моей шлюпки! – кричал он снова и снова.

Солнце ещё не до конца встало, и небо было расчерчено размытыми полосами тёмно-синего и оранжевого. Плот покачивался на неспокойных волнах. Сонный и ослабленный, я несколько раз моргнул, прежде чем осознал, что происходит. Я увидел, как Гери приподнимается на локтях и кричит:

– Джейсон! Что ты делаешь?

Половина тента была изодрана, отдельные куски валялись на полу. По какой‑то причине Ламберт его изрезал.

– Убирайся… с моей ШЛЮПКИ! – снова взвизгнул он. Его голос был так же сух, как и он сам. Он размахивал ножом перед лицом Бога.

– Ты… бесполезный! Бесполезный!

Бог напуганным не выглядел. Он выставил вперёд ладони, словно призывая к спокойствию.

– Вы все здесь бесполезные! – рявкал Ламберт. – Никто не отвёз меня домой!

– Джейсон, прошу, – сказала Гери, поднимаясь на колени, – тебе не нужен нож. Ну же. – Я заметил, как она озабоченно поглядывает на Элис и двигается так, чтобы оказаться между Ламбертом и девочкой. – Мы все измотаны. Но всё будет нормально.

– Нормально, нормально, – передразнил Ламберт нараспев. Он повернулся к Богу. – Сделай что‑нибудь, ИДИОТ! Позови на ПОМОЩЬ!

Бог тоже быстро глянул на Элис, чтобы убедиться, что она в безопасности, потом снова перевёл взгляд на Ламберта.

– Я твоя помощь, Джейсон Ламберт, – мягко сказал он. – Подойди ко мне.

– К тебе? Зачем? Чтобы… ничего не произошло? Любой дурак может не делать ничего! Гляди! Мы ВСЕ можем ничего не делать!.. Тебя не существует! Ты бесполезен! Ты ничего не делаешь!

Его голос понизился до шёпота.

– Я в тебя не верю.

– Зато я верю в тебя, – сказал Бог.

Глаза Ламберта, дрожа ресницами, закрылись. Он отвернулся, будто бы потерял интерес к беседе. На секунду я подумал, что он сейчас повалится на пол и отключится. А потом, так быстро, что я не успел опомниться, он метнулся, занёс руку и вонзил нож в шею Бога.

Бог потянулся руками к шее. Его рот раскрылся. Глаза расширились. Будто в замедленном действии он спиной перевалился за борт и упал в океан.

– Нет! – закричала Гери. Я буквально перестал дышать. Даже моргать не мог. Как заворожённый, я смотрел на то, как Ламберт кричит: «Готово!» и роняет нож. Гери рванулась к ножу, схватила его и спрятала под себя, но едва она сделала это, Ламберт бросился на пол, схватил малышку Элис и поднял её, держа над водой.

– Выходим! – проревел он. – Выходим!

Я услышал, как Элис упала в воду, и сердце забилось так громко, что его стук наполнял мои барабанные перепонки. Через секунду Гери прыгнула за борт за ней, оставив Ламберта наедине со мной. Он встал на шатающиеся ноги и поковылял в мою сторону.

– Пока-пока, Бенджи! – крикнул он. Я не мог пошевелиться. Я словно наблюдал за собой со стороны. Он рухнул в мою сторону, его налитые кровью глаза и скрытые под бородой губы, пожелтевшие зубы и багряный язык – всё это было так близко, казалось, он сейчас проглотит меня целиком. Он ринулся к моей голове, и в последний момент, скорее из трусости, нежели из храбрости, я отпрянул и распластался на полу, словно из меня вышел весь воздух. Ламберт запнулся о моё тело и животом вниз полетел в воду.

Моя грудь бешено вздымалась. Сердце колотилось. Внезапно я остался на плоту один. Я покрутился влево и вправо. Заметил Гери, подплывающую к малышке Элис, барахтающейся в волнах, – течение отнесло её метров на десять. Услышал, как с другой стороны плота Ламберт бьёт руками по воде, нечленораздельно мыча. Бога нигде не было видно.

– Бенджи! – выплюнул Ламберт. – Бенджи, помоги…

Я впервые слышал от него это слово. Видел, как его большое тело отбивается от подводного демона, того, что тянет его за пятки и воркует: «Конец пришёл, не сопротивляйся». Я мог бы отдать его этому демону. Может, мне и стоило это сделать, учитывая, с каким холодным безразличием он всегда относился к самому моему существованию. Я видел, как он уходит под воду и снова всплывает. Ещё пара секунд, и он исчезнет навсегда. Больше никаких эгоистичных истерик. Никаких насмешек. И всё же…

– Бенджи, – простонал он.

Я прыгнул за борт.

* * *

Я не был в воде с той ночи, когда затонула «Галактика», и теперь меня потряхивало. Ноги так ослабели от недостатка движения, что даже болтание ими требовало невероятных усилий. Похоже, поэтому Ламберт, истощённый обезвоживанием, не мог проплыть даже минимальное расстояние до плота. Я с всплесками тянул к нему руки. Он видел меня, но не реагировал. Его глаза остекленели, губы приоткрылись, и я увидел, как он заглатывает полный рот морской воды и едва находит в себе силы её выплюнуть. Я схватил его правую руку и перекинул себе через шею. Он был таким тяжёлым, что я не знал, смогу ли дотащить нас до плота. Это как тащить по волнам холодильник.

– Давай, – подгонял я, – ещё рывок… мы уже близко.

Он что‑то промычал, его левая рука слабо ударилась о поверхность воды, как отмирающий плавник.

– Бенджи, – простонал он.

– Я здесь, – прохрипел я.

– Это был… ты?

Я заглянул ему в лицо, оно было всего в нескольких сантиметрах от моего. Его глаза молили. Мои ноги уже не выдерживали. Я больше не мог его тащить. Неожиданно, без всякого объяснения, он убрал от меня свою руку и оттолкнул меня.

– Эй, нет! – вырвалось у меня, пока его относило всё дальше. Я бросился за ним. Он ушёл под воду. Я задержал дыхание и погрузился, чтобы попытаться поднять его, теперь он ещё более тяжёлым балластом тянул меня вниз. Наконец я вынырнул вместе с ним на поверхность, но его глаза были закрыты, а голова запрокинута назад. Он не дышал.

– Нет! – прокричал я. Я попытался тащить его за рубашку, хватать за плечо, за шею, но он продолжал выскальзывать из моих пальцев. А потом я услышал крик Гери.

– Бенджи! Ты где?

* * *

Гери. Малышка Элис. Кто поможет им забраться внутрь? Без груза в виде пассажиров плот уплывал всё дальше от нас. Я посмотрел через плечо, но Ламберта не было видно, как не было видно и Бога. Оранжевый плот был единственной вещью, выделяющейся на фоне бесконечной воды и неба.

И я плыл, хотя лёгкие горели, пока не достиг края плота. Попытался залезть, вспоминая, как тяжело было это сделать в ночь крушения «Галактики». Сейчас было ещё труднее. Я растратил свой истощённый запас сил на Ламберта. Каждый мускул, от челюстей до пят, отказывался меня слушать.

«Тащи», – сказал я себе. Предпринял попытку. Соскользнул. «Тащи! Внутри – жизнь. Снаружи смерть. Тащи!» Финальным рывком я подтянул себя до уровня шеи, потом плюхнулся на плечо, и вес моего тела наклонил плот достаточно, чтобы я смог продвинуться вперёд, масса моего корпуса позволила мне скользнуть внутрь. Мне пришлось руками затаскивать ноги на плот – настолько они устали. Но я ударился о дно и никогда ещё не был так счастлив ощутить под собой твёрдую поверхность.

Я услышал, как Гери слабым голосом кричит моё имя, и по полу прополз в сторону, где они с Элис качались на волнах.

– Возьми её, возьми, – выдохнула Гери.

Лицо Элис, казалось, выражало мои эмоции: разинутый рот, распахнутые от ужаса глаза. Гери подтолкнула её, а мои трясущиеся руки затащили девочку внутрь. Она упала на спину.

– Как ты, Элис? – крикнул я. – Элис? Всё нормально?

Она просто смотрела на меня. Я повернулся к Гери, чьи руки спокойно лежали на поверхности океана, а голова была склонена, как у марафонца, который только что завершил гонку и размышлял о невероятной дистанции, которую ему удалось преодолеть. Меня переполняло чувство восхищения этой женщиной. Что бы ни происходило, она всегда проявляла такую силу, такую храбрость, о которой я сам мог только мечтать. На секунду, даже в состоянии ужаса, я ощутил прилив надежды, словно осознал, что с её помощью мы каким‑то образом сможем всё это пережить.

– Давай, Гери, – сказал я. – Залезай.

– Ага, – выдохнула она, поднимая руки. – Подсоби.

Я упёрся в борт, обмотал себя канатом. Потянулся к ней.

Внезапно её лицо переменилось. Она вздрогнула, голова дёрнулась назад.

– Что? – сказал я.

Она посмотрела вниз, потом на меня, словно не понимая, что происходит. Её голова склонилась в сторону, а руки вяло опустились под воду, словно из неё выдернули затычку. Тело упало набок. Глаза закатились.

– Гери? – крикнул я. – Гери?

Вода вокруг неё потемнела, окрасившись глубоким красным оттенком. Её торс ненадолго показался над водой, но не её ноги.

– ГЕРИ!

Тогда я и увидел две размытые серые тени, нарезающие круги в охоте за остальной частью ее тела. Я содрогнулся, все наставления Гери пронеслись в голове. Не плещись. Не привлекай внимания. Не оставайся в воде даже ненадолго. Акулы никуда не делись. Они просто кружили под нами, дожидаясь, когда мы совершим ошибку.

Я в потрясении отвернулся. Услышал шевеление в воде и накрыл собой малышку Элис, чтобы она этого не видела, не слышала, не запомнила. Я молил о том, чтобы эти монстры насытились лишь одной из нас. Ужасно говорить это, но в тот момент я чувствовал себя именно так.

Обнимая малышку Элис, я заплакал от осознания всего, что произошло за несколько ужасных минут. Все мертвы. Все, кроме меня и этого ребёнка.

– Прости! – всхлипнул я. – Я не мог их спасти!

Она смотрела на мои слёзы с печалью, проникающей в самую глубь меня.

– Их всех нет, Элис! Даже Бога.

И в этот момент девочка наконец заговорила.

– Я Бог, – сказала она. – И я никогда тебя не оставлю.

Десять

Суша

Меня зовут Добби.

Сердце Лефлёра подскочило, как испуганный заяц. Добби, парень из дневника? Добби, парень с магнитной миной? Добби, которого автор называл безумцем и убийцей? В голове Лефлёра всплывали предложения. «Неудивительно, что Добби желал его смерти…» «Устроить взрыв на “Галактике” было его идеей».

– Что тебе нужно? – спросил Лефлёр, в горле внезапно пересохло. Они стояли на проезжей части друг напротив друга, как два боксёра, готовых к бою, до жёлтого дома Лефлёра оставалось пройти около тридцати метров. Когда Добби не ответил, Лефлёр добавил: – Я живу на этой улице. Все соседи меня знают. Скорее всего, сейчас смотрят за нами из окон.

Добби оглянулся на дома, словно бы в недоумении, затем снова сосредоточился на инспекторе.

– Мой двоюродный брат, – сказал он. – Его звали Бенджамин Кирни. Он был на «Галактике». Матросом. Я надеялся, может, вы знаете, что с ним произошло. Хоть что‑то кроме того, что они нам сообщили.

– Кто «они»?

– Люди из «Секстанта». Кому принадлежало судно.

– Что они вам сказали?

– Ничего полезного. «Все погибли. Мы вам очень соболезнуем». Стандартная хрень.

Лефлёр засомневался. Какую игру ведёт этот парень? Он же знает, что произошло. Он сам это устроил. Прощупывает Лефлёра, чтобы понять, известно ли это ему? Арестовать этого человека немедленно? Но на каких основаниях? Да и как? При себе ни оружия, ни наручников. Неизвестно, насколько этот парень опасен. Тяни время. Выясни больше.

– Нашли только плот, – сказал Лефлёр.

– Там были следы жизни? – спросил Добби.

– Вы про что?

– Что‑нибудь указывало на то, что на плоту кто‑то плыл?

Лефлёр постарался взять себя в руки.

– Слушайте, мистер…

– Добби.

– Добби. Плот должен был проплыть три тысячи километров, чтобы оказаться здесь. А это три тысячи километров волн, штормов, ветров, морской живности. Каковы человеческие шансы против всего этого? При том, что прошёл год?

Добби кивнул, словно услышал слова, которые уже говорил сам себе.

– Просто…

Лефлёр ждал.

– Мой брат. Он умел выбираться из передряг. У него была тяжёлая жизнь. Очень бедная. Много раз он мог бы просто сдаться. Но не стал. Когда я прочитал о плоте, то подумал, может, как бы безумно это ни звучало… что он нашёл способ пережить и это.

– Вы прилетели издалека только для того, чтобы это выяснить?

– Ну… да. Мы с ним были очень близки.

Впереди из-за угла вывернул автомобиль, и их окатило светом фар. Лефлёр поспешно шагнул влево, Добби вправо. Теперь они находились на разных сторонах улицы. Лефлёр напрягал извилины, стараясь извлечь из памяти больше прочитанных в дневнике деталей. Нужно вернуться к дневнику, узнать, какую именно роль сыграл во всём этом Добби.

В его голове зародилась идея. Рискованная. Но какие ещё у него оставались варианты?

– Где вы остановились, мистер Добби?

– В городе. В гостевом доме.

Лефлёр бросил взгляд на своё крыльцо и освещающий его фонарь.

– Может, заглянете на ужин? – спросил он.

* * *

Час спустя Лефлёр похлёбывал приготовленную Патрис козью воду [10] и выдавливал из себя улыбку, слушая рассказ Добби. Патрис отреагировала спокойно. Её муж пришёл домой с путешественником из другой страны. Принесём ещё один стул? У них нечасто бывали гости, и в глубине души пара была рада новому лицу в доме. Уединённость, в которую они погрузились с момента смерти Лили, тенью окутала их дом. Любой гость был в нём лампочкой.

– Из какой вы части Ирландии, Добби? – спросила Патрис.

– Из городка под названием Карндон. Это на самом севере.

– Вы знали, что Монтсеррат называют изумрудным островом [11] Карибов?

– Правда?

– Потому что по форме он напоминает Ирландию. И многие люди, приехавшие сюда много лет назад, были ирландцами.

– Ну, я уехал из Ирландии ещё ребёнком, – сказал Добби. – Я рос в Бостоне.

– Когда вы уехали из Бостона? – спросил Лефлёр.

– В девятнадцать лет.

– В колледж?

– Не. Меня это не особо интересовало. Как и Бенджи.

У Лефлёра возникло чувство, словно персонаж сошёл со страниц книги. Он уже знал об этом человеке вещи, которых тот ещё не успел раскрыть. Нужно быть терпеливым, заставить его разоткровенничаться.

– Чем вы занимались потом?

– Жарти? – сказала Патрис, похлопав его по руке. – Может, дадим гостю поесть?

– Извините.

– Не, всё нормально, – сказал Добби жуя. – Я много чем занимался. Брал подработки. Путешествовал. В итоге оказался в концертном бизнесе.

– Вы музыкант? – спросила Патрис.

– Если бы, – Добби улыбнулся. – Я ношу оборудование. Подключаю. Разбираю. Роуди [12], короче говоря.

– Как здорово, – сказала Патрис. – Вы, наверное, встречаете столько знаменитостей.

– Бывает, да. Меня не особо заботят знаменитости.

– А как насчёт армии? – спросил Лефлёр. – Служили когда‑нибудь?

Глаза Добби сузились.

– Почему вы вдруг об этом спросили?

– Да, Жарти, – добавила Патрис. – Почему?

Лефлёр почувствовал, что краснеет.

– Да не знаю, – пробормотал он. – Просто интересно.

Добби откинулся на стуле и провёл рукой по своим длинным, сбивающимся в пряди волосам. Потом Патрис сказала: «А ждёт ли вас где‑нибудь миссис Добби?», и беседа перешла в другое русло. Лефлёр мысленно отругал себя. Нужно быть аккуратнее. Если Добби заподозрит, что Лефлёру известно о его поступке, он может слинять с острова, прежде чем инспектор успеет собрать доказательства. С другой стороны, нельзя же арестовывать человека без улик. А уликой является дневник. А отдать дневник – значит объясняться, зачем взял его. Мысли Лефлёра так лихорадочно метались внутри этого треугольника, что он потерял нить разговора, пока не услышал, как его жена произнесла: «…наша дочь Лили».

Лефлёр медленно мигнул.

– Ей было четыре, – сказала Патрис. Она положила свою ладонь на ладонь мужа.

– Да, – пробормотал он.

– Искренне сочувствую вам обоим, – сказал Добби. – Словами не выразить.

Он покачал головой, словно сетуя на их общего врага.

– Проклятое море, – сказал он.

* * *

В ту ночь, подвезя Добби до гостевого дома, Лефлёр припарковался на другой стороне улицы и заглушил двигатель. Его внутренний голос требовал не сводить глаз с этого человека.

Телефон завибрировал. Сообщение. Патрис.

Кофе закончился. Купи на обратном пути.

Лефлёр закусил губу. Написал ответ.

Зашли выпить с Добби. Долго не задержусь.

Нажал кнопку «отправить» и вздохнул. Он ненавидел лгать Патрис. Ненавидел пропасть, которая разверзлась между ними. Свежую пропасть. Глубоко внутри его также ранило, что жена, казалось, смирилась со смертью Лили, в то время как он не мог это принять. Она верила в волю Божью. Часть его замысла. Держала Библию на кухне и часто зачитывала куски оттуда. В такие моменты Лефлёру казалось, что перед ним захлопнулась дверь, открыть которую больше нельзя. Раньше он был верующим, и в день, когда Лили появилась на свет, он чувствовал, что благословлён некой силой, более могущественной, чем всё человечество.

Но после её смерти он стал смотреть на вещи по-другому. Бог? Зачем обращаться к Нему сейчас? Где был Господь, когда тёща заснула в шезлонге? Где Он был, когда его дочь утащило море? Почему Бог не сделал так, чтобы её маленькие ножки побежали в другую сторону, в безопасное место, к дому, обратно к маме и папе? Что это за Бог такой, который позволяет ребёнку вот так погибнуть?

В невидимых силах ему нет успокоения. Есть только то, с чем ты встречаешься нос к носу, и то, как ты с этим справляешься. Вот почему его так увлекал дневник – и временами расстраивал. Группа потерпевших крушение людей считает, что с ними в шлюпке сидит Бог? Почему не прижать его? Не заставить ответить за все ужасы, которые он допускает? Лефлёр поступил бы именно так.

Он щёлкнул бардачком, достал флягу и отпил большую порцию виски. Потом потянулся к пассажирскому сиденью за портфелем, достал дневник, включил освещение в салоне и вернулся к истории. Он не заметил, как в гостевом доме, в окне второго этажа за ним наблюдали маленькие круглые линзы бинокля Добби.

* * *

Было уже за полночь, когда Лефлёр прочитал последнюю страницу.

Я Бог. И я никогда тебя не оставлю.

Он уронил книжку на колени. Богом оказалась девочка? Он перелистнул в поисках продолжения, но страниц больше не было. Богом оказалась девочка. В контексте всей истории это кое-что проясняло. Почему она всегда отдавала свои порции незнакомцу. Почему не разговаривала. Всё это время она наблюдала за ними. Присматривала за Бенджи. Но кем был человек, провозгласивший себя Богом? И почему ему дали умереть? Почему девочка не спасла его и остальных?

Он глянул на время. За полночь. Дата на дисплее его наручных часов переменилась. 10 апреля.

Он застыл.

День рождения Лили.

Сегодня ей исполнилось бы восемь.

Он прижал пальцы ко лбу и закрыл глаза ладонями. На него нахлынули воспоминания о дочери. Как он укладывал её спать. Готовил ей завтрак. Держал за руку, переводя через дорогу в городе. Почему‑то он поймал себя на мысли о последней сцене в истории Бенджи: как тот держал девочку в объятиях, и как та девочка могла выглядеть. Он представлял её как Лили.

Он вышел из автомобиля, обошёл его и открыл багажник. Стянул голубое покрывало, под которым лежало запасное колесо. Там, в ободе, было зажато то, что он запрятал три года назад. Маленькая плюшевая игрушка: коричнево-белый кенгуру Лили. Он положил его туда в вечер, когда Патрис паковала вещи Лили в коробки. Спрятал, потому что не хотел, чтобы всё, что было связано с его ребёнком, убирали далеко. Лефлёр выбрал эту игрушку, потому что подарил её Лили на четвёртый день рождения. Её последний день рождения.

– Папа, – сказала Лили в тот день, указывая на кармашек на животе кенгуру. – Это для деток кенгуру.

– Точно, – сказал Лефлёр. – Называется «сумка».

– А деткам не опасно в сумке? – спросила Лили.

– Деткам всегда безопасно с их мамой.

– И папой, – добавила она улыбнувшись.

От воспоминания об этом разговоре Лефлёр разрыдался. Он рыдал так сильно, что подгибались ноги. Он прижал кенгуру к груди. Они не уберегли её. Это только их вина. Он думал о словах девочки из дневника: я никогда тебя не оставлю.

Но Лили оставила.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Новые детали в деле о прошлогоднем крушении яхты «Галактика». С подробностями – Тайлер Брюэр.

ЖУРНАЛИСТ: Вслед за новостями об обнаружении плота с «Галактики» на острове Монтсеррат, семьи погибших возобновили свои призывы к поискам останков в океане. Сегодня бывшая компания Джейсона Ламберта «Секстант Кэпитал» объявила, что поисковая операция начнётся в ближайшее время. Брюс Моррис – бывший бизнес-партнёр Ламберта, ныне стоящий во главе компании.

БРЮС МОРРИС: «Мы считаем, что недавние новости являются основанием для полномасштабного расследования трагедии, произошедшей на «Галактике». Мы объединили усилия с «Нессер Оушен Эксплорейшнс», компанией, занимающейся глубоководными исследованиями, для поисков в районе, где был зарегистрирован сигнал бедствия с «Галактики», на дно будут опущены глубоководные аппараты. Если там действительно что‑то осталось, мы это найдём.

ЖУРНАЛИСТ: Моррис предупреждает, что подобные поиски часто заканчиваются неудачей. И даже при обнаружении каких‑либо обломков нет никакой гарантии, что они позволят ответить на все интересующие нас вопросы. Однако давление со стороны других государств и нескольких влиятельных семей усилилось с момента появления плота на Монтсеррате.

ВЕДУЩИЙ: Кстати об этом, Тайлер, удалось ли найти человека, обнаружившего плот?

ЖУРНАЛИСТ: На сегодняшний день нет. Представители СМИ на острове ежедневно спрашивают о нём. Но на данный момент никакого ответа получено не было. Остров достаточно небольшой. Маловероятно, что кому‑либо здесь удастся долгое время оставаться незамеченным.

Суша

Доброе утро! – бодро произнёс Лефлёр, когда дверь гостевого дома распахнулась. – Не хотите прокатиться?

– Который час? – пробурчал Добби, потирая лицо.

– Около восьми. Я еду на пляж, где был найден плот. Подумал, вы захотите взглянуть.

Добби глубоко втянул ноздрями воздух. На нём была чёрная футболка с Rolling Stones и оранжевые беговые шорты.

– Да, – прокряхтел он. – И правда, я бы съездил. Дадите пару минут, чтобы умыться?

– Конечно. Я подожду в джипе.

Лефлёр приехал с планом. Сперва остаться с Добби наедине, а потом рассказать всё, что ему о нём известно. Не хотелось бы при этом наткнуться на журналистов. И существовало одно местечко, где этого точно не произойдёт.

Час спустя джип Лефлёра двигался по мрачному ландшафту зоны отчуждения, Добби глядел в окно. Позади осталось северное побережье с его сочной зеленью и домиками цвета щербета, на смену им пришёл грязный лунный рельеф и серые дюны. Местами можно было увидеть торчащую из пепла верхушку уличного фонаря или половину дома.

Зона отчуждения была мёртвой половиной Монтсеррата – тусклая, пустая панорама, напоминавшая о конце того, прошлого мира. Спустя двадцать четыре года после извержения вулкана Суфриер-Хилс эта территория по-прежнему оставалась запретной.

– Почему на этой дороге нет других машин? – спросил Добби.

– Въезд только по допуску.

– Пляж будет дальше?

– Ага, – соврал Лефлёр.

Добби посмотрел в окно.

– Когда было извержение?

– В тысяча девятьсот девяносто седьмом.

– Вот уж год, который вы никогда не забудете.

– Да, – сказал Лефлёр. – Не забудем.

Наконец джип добрался до Плимута, некогда самого большого города на острове. Четыре тысячи человек жили здесь. Магазины и рестораны процветали. А теперь Плимут, подобно Помпеям, отличали лишь погребённые под пеплом руины. Как ни странно, официально город остался местопребыванием правительства острова, но население в ноль человек сделало его единственной в мире столицей-призраком.

– Просто ужасно, – пробормотал Добби.

Лефлёр кивнул, но не отрывал глаз от дороги. Просто ужасно, всё так. Но хуже ли это тщательно спланированного убийства целой яхты невинных людей? Добби был непонятен Лефлёру, инспектор не понимал его реакций на разные вещи. Если написанное в дневнике – правда, то «двоюродный брат» Бенджи невероятно хорош в сокрытии преступлени. И собственной вины. Но оставался ещё главный вопрос: как Добби выбрался с «Галактики»? Как сбежал, если остальных так и не нашли?

– Это церковь? – спросил Добби, указывая.

Лефлёр притормозил и увидел развалины собора.

– Раньше была, – сказал он. На секунду задумался. – Хочешь взглянуть?

Казалось, Добби удивился.

– Давайте. Если не торопитесь.

Вскоре они уже заходили в полуразрушенное здание, обожжённое лавой изнутри и снаружи. Свет лился между голыми балками, которые когда‑то поддерживали крышу. Несколько скамей по-прежнему стояли параллельными рядами, но другие были разрушены, рядом лежали отвалившиеся доски и боковушки. Слой пепла покрывал пол. Местами были разбросаны открытые молитвенники. Кое-где пробивалась зелень: природа отвоёвывала своё.

Полуразрушенный аналой с ведущими к нему четырьмя ступеньками стоял в центре перед обугленной дочерна аркой.

– Иди, встань туда, – предложил Лефлёр, – а я сфотографирую.

Добби пожал плечами.

– Да не, спасибо.

– Давай. Когда ты ещё сюда приедешь?

Добби помедлил в нерешительности, потом зашаркал по засыпанному полу к ступеням. Лефлёр ждал. На границе волос на лбу выступили бусины пота. Аналой по пояс высотой стоял в отгороженной круглой зоне, обнесённой ограждением. Один вход, один выход.

Поднявшись на верхнюю ступень, Добби взялся за грязные края столика. Будь он священником, можно было бы сказать, что он готов к проповеди.

– Ща, только достану телефон, – сказал Лефлёр. Он медленно потянулся к поясу, глубоко вдохнул и вытащил пистолет из кобуры. Уверенно держа его обеими руками, он навёл ствол на Добби, чьи глаза распахнулись от удивления.

– Ну, – сказал Лефлёр. – Что ты сделал с «Галактикой»?

Одиннадцать

Суша

О чём вы? – крикнул Добби. – Зачем это всё?

У Лефлёра тряслись руки. Он по-прежнему целился из пистолета прямо перед собой.

– Их смерти на твоей совести, – сказал он.

– Чьи смерти?

– Людей с «Галактики». Ты всех их убил. Ты принёс на борт мину и каким‑то образом подорвал её. И сейчас ты мне расскажешь, как ты это сделал и как тебе удалось сбежать.

Лицо Добби скривилось так сильно, что у Лефлёра не возникало сомнений: это обычное притворство.

– Мужик, я тебя не понимаю! – сказал Добби. – Слушай. Пожалуйста. Опусти пистолет! С чего ты всё это взял?

– Ты отрицаешь это?

– Отрицаю что?

– Ты отрицаешь это?

– Да. Да! Отрицаю! Господи, хватит. Я понятия не имею, о чём ты. Объясни же!

Лефлёр шумно выдохнул. Он снял одну руку с пистолета и полез в портфель, который взял с собой в церковь. Вытащил потрёпанную записную книжку и протянул уставившемуся на него Добби.

– Я нашёл её на плоту, – сказал Лефлёр. – Всё там.

* * *

Следующие три часа Добби сидел, согнувшись, у аналоя, пока Лефлёр, сидя на скамье, зачитывал ему вслух страницы из дневника, на коленях он по-прежнему держал пистолет. Периодически он переводил взгляд на лицо Добби, чтобы следить за его реакцией. Поначалу тот явно не верил своим ушам, но Лефлёр продолжал читать, и постепенно плечи Добби стали обмякать, а голова опускалась всё ниже.

Лефлёр прочитал ему о крушении «Галактики». Прочитал о смерти Бернадетт, и Невина, и жестокой судьбе миссис Лагари. Он уделял особое внимание словам о Ламберте, его заносчивости, ненасытности, эгоистичности. Нарочито медленно, с нажимом читал о магнитной мине в кофре для ударной установки. Дважды прочёл ту часть, где Бенджи сказал: «Нельзя играть в Бога», а Добби ответил: «Почему нет? Бог ничего с этим не сделает». Процитировав слова Добби о том, что умереть при взрыве – «это лучше, чем жизнь муравья», он сделал паузу, как делают обвинители в суде, акцентируя внимание на обличающем факте.

Время от времени Добби вздыхал, иногда усмехался, не раз прослезился. Периодически он обхватывал голову руками и вздыхал: «Ох, Бенджи». Некоторые его реакции казались Лефлёру странными, но, если подумать, вся ситуация была странной: он зачитывал дневник его погибшего брата в разрушенной церкви, вёл речь о Боге, оказавшемся в чьей‑то шлюпке.

Когда Лефлёр закончил, было уже далеко за полдень. Он так погрузился в чтение, что не замечал хода времени. Озвучив последнюю строчку, где малышка по имени Элис говорит: «Я Бог. И я никогда тебя не оставлю», Лефлёр закрыл книжку и рукавом вытер со лба смешанный с пеплом пот. Он встал, по-прежнему направляя оружие на Добби.

К его удивлению, Добби смело посмотрел ему в глаза. Он не казался напуганным или в чём‑то уличённым. Скорее им овладела грусть, словно он только что вышел с отпевания.

– Это зов о помощи, чувак, – спокойно сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Он бредит. Он всё это выдумал. Да ладно. Ты правда веришь, что он был в одной шлюпке с Богом? Ты же коп.

– Да, коп, – сказал Лефлёр, тряся книжкой. – И здесь сказано, что ты принёс на «Галактику» бомбу, рассказал о своём мотиве, а потом пошёл и убил этих несчастных людей.

– Ага, – сказал Добби, чуть не улыбаясь. – И это самая невероятная часть всей истории.

– Правда? – Лефлёр сделал паузу. – И почему же?

– Потому что, – сказал Добби вздыхая, – меня никогда не было на той яхте.

Новости

ВЕДУЩИЙ: У нас появилась новая информация о поисках «Галактики», элитной яхты, больше года назад затонувшей в Атлантическом океане. Подробности расскажет Тайлер Брюэр.

ЖУРНАЛИСТ: Спасибо, Джим. Со мной Али Нессер, владелец компании «Нессер Оушен Эксплорейшнс», мы находимся в Нейплс, штат Флорида. Уже через несколько дней его поисковое судно «Илиада» отправится в зону Атлантического океана, где предположительно затонула «Галактика». Мистер Нессер, можете объяснить нам, как будет происходить операция?

АЛИ НЕССЕР: Конечно. Сначала мы определяем так называемый квадрат поиска – примерно десять на десять километров – в зависимости от того, откуда был получен сигнал, и с учётом течений. В этом квадрате мы запустим гидролокатор бокового обзора и магнитометр, эти приборы фиксируют любые изменения в магнитном поле и передают изображения в режиме реального времени. В целом, будем прочёсывать территорию в надежде получить сигнал о чём‑нибудь масштабном вроде затонувшей яхты. Если ничего не обнаружится, расширим квадрат. Если что‑либо обнаружим, то спустим подводный аппарат, чтобы собрать больше информации.

ЖУРНАЛИСТ: Есть ли возможность поднять судно со дна?

АЛИ НЕССЕР: Об этом спрашивайте людей, которые платят за поиски.

ЖУРНАЛИСТ: Но в принципе это возможно?

АЛИ НЕССЕР: Всё возможно. Но не вполне понимаю, зачем это нужно.

ЖУРНАЛИСТ: Ну, как вы знаете, на этом судне погибло много известных людей.

АЛИ НЕССЕР: Да, и оно стало их могилой. Вы и правда хотите нарушить их покой?

ЖУРНАЛИСТ: Полагаю, не мне это решать.

АЛИ НЕССЕР: Да, наверное.

ЖУРНАЛИСТ: Это был репортаж Тайлера Брюэра. Джим?

Суша

Добби поднял руки над головой и медленно выпрямился.

– Можно мне встать, пожалуйста, – попросил он. – Спину ломит ужасно.

Лефлёр не сводил с Добби пистолета, но и сам уже ощущал усталость. Чтение дневника лишило сил. Он вдруг понял, что его план – приехать в запретную зону и выбить признание, – не был таким уж продуманным. Никто его не страховал. Если что‑то пойдёт не так, помощи ждать неоткуда.

– Ты так и не ответил, – сказал Лефлёр. – Как ты это сделал? И почему?

Добби опустил руки на грязный подиум. Стряхнул пальцами слой пепла.

– Слушай, – сказал он. – Мне не очень хочется всё это тебе рассказывать. Но, похоже, это единственный способ тебя убедить.

– Хочешь сказать, что никогда не был на яхте?

– Не был. Я видел её. Ездил с Бенджи в Кабо-Верде и отвозил его в док в то утро, когда они загружались. Я переживал за него. Он многое пережил, да и вёл себя странно. Беспокойно. Не хотелось оставлять его одного.

– Зачем ехать с ним в док? – спросил Лефлёр.

– Там должен был быть менеджер Fashion X. Я хотел поздороваться. Если честно, надеялся, что он наймёт меня в их будущий тур. Но на этом всё. Клянусь.

– Значит, ты видел «Галактику»?

– Видел. Мощная, как он и писал. Памятник жадности и излишествам.

– А вот теперь ты звучишь, как тот человек из дневника.

– Просто говорю правду. На верхней палубе – чуть ли не театр под открытым небом: сцена, ряды стульев, мощное звуковое оборудование. И к каждому гостю был приставлен свой персональный сотрудник, который за ним ухаживал. И должен был выполнять любые их капризы. Напитки. Полотенца. Принести айпад посреди ночи. Вся поездка была организована вот так. По крайней мере, так рассказывал Бенджи. Все дни он должен был прислуживать четырём конкретным людям. Я стоял рядом, когда они регистрировались.

– Ты помнишь, кто из гостей это был?

Добби почесал подбородок и опустил глаза.

– Да, – сказал он. – Теперь помню.

– Кто?

Он вздохнул.

– Одной из них была Гери, пловчиха. Потом грек Яннис. Женщина из Индии миссис Лагари – помню её, потому что она посмотрела на меня так, словно я своим прикидом нарушаю общественный порядок, и попросила Бенджи подержать её серьги, а последним был британец, не помню имя.

– Невин Кэмпбелл? – спросил Лефлёр.

– Ага. Это были гости Бенджи. К этим людям он был приставлен.

Лефлёр помотал головой.

– Да брось. Ты сейчас перечислил четырёх людей, которые случайным образом оказались с ним в одной шлюпке?

– Понимаю, – ответил Добби. – И это ещё не всё. Я видел Жана-Филиппа и Бернадетт. Бенджи представил меня им. Милые ребята. Весёлые.

– А Нина, женщина из Эфиопии?

– С ней я не знаком. Но я её видел.

– Как ты понял, что это Нина?

– Поверь, таких женщин не забывают. Она выглядела как Иман, знаешь, та модель? Она помахала Бенджи, и я спросил: «Кто это?» А он сказал: «Нина. Это она меня так подстригла».

Лефлёр вздохнул. Бред какой‑то. Добби на одном дыхании перечислил почти всех пассажиров из дневника. Ничего сложного. Он ведь мог просто называть услышанные имена и на ходу сочинять собственную версию событий.

– А девочка? – спросил Лефлёр. – Элис?

– Никогда её не видел.

– А Джейсона Ламберта?

Добби закусил губу и отвернулся.

– Что? – спросил Лефлёр.

– Опусти пистолет, инспектор. И я расскажу тебе одну историю.

Лефлёр стоял не шевелясь.

– Да ладно, – сказал Добби. – Ведь в душе‑то ты понимаешь, что этому дневнику нельзя верить. Опусти оружие, и я всё объясню.

Лефлёр потёр глаза левой рукой.

– Зачем мне знать всё? Что такого особенного в Джейсоне Ламберте?

Добби поднял взгляд.

– Бенджи думал, что Ламберт – его отец.

* * *

Солнечные лучи пробирались через разрушенный потолок и освещали церковь, в которой Добби рассказывал Лефлёру о детстве Бенджи.

– Мать Бенджи звали Клэр. Мою мать – Эмилией. Они сёстры. И были очень близки. Когда отец умер, мы отправились в Америку, как и написал Бенджи. Но он не объяснил, почему мы туда переехали.

Отец Бенджи предположительно был американцем, всё так. И его мать действительно познакомилась с ним в Шотландии, на чемпионате по гольфу. И, как и многие женщины в нашем бедном городке, слишком рано забеременела. Она никому ничего не рассказала, только своей маме. Но когда появился живот, родители Клэр стали её стыдиться. Одно дело, когда люди в нашем городе знают, кто отец. Тогда есть кого винить. Но Клэр держала его имя в секрете, и это всё усложняло. Люди вели себя так, будто она сама во всём виновата. С ней ужасно обращались. А она ведь была умной девушкой и успешной спортсменкой. После родов Клер осталась один на один со своими проблемами. А в Карндоне выживать в одиночку очень непросто.

Она одна вырастила Бенджи, целыми днями работала в мясной лавке, жила с ребенком тут же, в квартире над этой лавкой. В городе к ним относились, как к отбросам общества, и жили они очень бедно. При этом Клэр не принимала помощь от семьи. Она была очень гордой и, честно говоря, даже слегка упрямой.

Однажды, как рассказывала мне мама, Клэр прибежала к нам ужасно взволнованная. Сказала, что прочитала в журнале про биологического отца Бенджи. Что он теперь невероятно богат и живёт в Бостоне. Клэр заявила, что отыщет его, расскажет о сыне. Она надеялась, что он возьмёт ответственность за него. Конечно, мама ей сказала: «Не будь дурой. Он отмахнётся от тебя, как от побирушки». Но Клэр всё для себя решила. Они с Бенджи почти на год переехали к нам, чтобы она могла подкопить денег на билеты на самолёт. Тогда‑то мы с Бенджи и сдружились. Спали в одной кровати, вместе завтракали. Считали друг друга родными братьями, потому что ни у него, ни у меня таковых не было.

Ну, и в общем… Ты читал, что было дальше. Они полетели в Штаты, и моя мать оказалась права. Тот мужик прогнал Клэр. Она была совершенно разбита. Мама чувствовала это по письмам и звонкам. Поэтому мы переехали в Бостон – чтобы быть рядом с ней. У них была очень крепкая сестринская связь, у этих двух, она была им важнее работы, важнее страны. Забавно: у нас с Бенджи, можно сказать, тоже возникла подобная связь.

В общем, когда мы туда приехали, Бенджи был уже другим ребёнком. Он знал, что его отвергли. Видел, как это подействовало на его мать. Он стал ненавидеть любого, у кого были деньги, любого, кто относился к нему свысока. Наверное, ассоциировал этих людей с отцом, для которого был недостаточно хорош. Но мысли об отце так и сидели у него в голове. Подростками мы часто пробирались на трибуны бейсбольного стадиона Фенуэй Парк, и он всегда с презрением смотрел на людей с дорогими билетами и говорил: «Любой из них может оказаться моим никчёмным папашей». Или мы катались на метро после школы, ездили в Бикон-Хилл, престижный район, курили и смотрели на мужиков, идущих с работы в костюмах с иголочки, и он всё твердил одно и то же: «А может, этот, Добби. А может, тот…»

Я говорил ему, что он напрасно теряет время. Что это не стоит того. Пойми меня правильно. Я тоже к богачам большой любви не испытывал. Но у Бенджи всё было иначе.

Потом его мама получила травму на заводе, и он ушёл из школы, чтобы ухаживать за ней. С ней отвратительно обошлись. Она не была виновата. Под ней рухнули леса, но завод обернул в суде всё так, чтобы не оплачивать пожизненное лечение. Представь: ты получаешь травму, из-за которой больше не можешь ходить, а винят во всём тебя же. Ещё бы Бенджи не злился.

Я зашёл к ним в гости один раз. Я тогда служил на флоте. Тётя Клэр сидела в инвалидном кресле – это был последний раз, когда я видел её живой. Бенджи всё не унимался по поводу того, почему она вообще пошла работать на этот завод и где его отец, который должен о них позаботиться? Сказал, что сам найдёт эту сволочь, если узнает, кто это. Но Клэр унесла эту тайну с собой на тот свет.

Он замолк.

– По крайней мере, я так думал.

Лефлёр поднял глаза.

– Что?

– Мама вернулась в Ирландию. Спустя пару лет заболела раком. Я сидел с ней как‑то ночью, незадолго до её смерти, и тогда она рассказала мне то, что поклялась не говорить никому. Сказала, что отец Бенджи не только богат, но к тому же стал известным бизнесменом. И что бедная Клэр часто натыкалась на статьи о нём в американских газетах.

Он помедлил.

– И что его звали Джейсон.

Лефлёр напряжённо моргнул, мысли в голове носились с бешеной скоростью.

– Ламберт? – спросил он.

– Понятия не имею. Мать так и не смогла вспомнить его фамилию. Через месяц она умерла.

– И как Бенджи…

– Я сказал ему! А-а-а-а-а! – прорычал Добби, подняв глаза к потолку. – Идиот! Какой же я идиот! Он всё повторял одно и то же. Почему он так беден. Почему не может добиться успеха. Он был в ужасном состоянии, и мне было жаль его. Но когда он снова завёл шарманку про своего никчёмного папашу, я прервал его, сказал, что он никогда его не отыщет, а даже если сможет, ничего не изменится. Тогда я и поделился с ним тем, что рассказала мне мать. Не сдержался и выпалил. Он просто стоял и глядел на меня, как громом поражённый.

– Когда это было? – спросил Лефлёр.

– За месяц до того, как он устроился на «Галактику». Должно быть, вычислил Джейсона Ламберта. Богач? Из Бостона? С тем же именем? Честно говоря, я и подумать не мог о подобном раскладе – пока ты не прочёл мне этот дневник. Но теперь я всё понял. Ведь Бенджи был просто убит горем.

Он спрятал лицо в ладонях.

– Господи. Да, всё сходится.

– Погоди. Ты считаешь, что он был так зол на отца…

– Я не утверждал, что Ламберт его отец…

– Он был так зол на человека по имени Джейсон, что решил взорвать яхту? Чтобы отомстить? Не может быть.

– Ты не понимаешь. Он отчаялся из-за…

– А как же мина? Хочешь сказать, ты никогда не объяснял ему, как работают подводные мины?

Добби вздохнул.

– Много лет назад. Я рассказывал ему историю с флота. Не верится, что он запомнил.

Лефлёр поудобнее перехватил пистолет и тыльной частью руки вытер пот со лба.

– Как всё удобно складывается, – сказал он.

На секунду Добби задумался.

– А может, и нет. Ты слышал о конфабуляциях?

– Нет.

– Я знал музыканта, у которого такое было, давно. Это когда человек принимает то, что он выдумал, за реальное воспоминание.

– Я называю это ложью.

– Но это не ложь. Человек искренне верит в то, что говорит. Это случается с пережившими тяжёлую травму.

– Травму.

– Да. Например, утрату близкого человека. Или взрыв корабля и попытки выжить в океане. Подобные переживания заставляют тебя поверить в то, чего на самом деле не было.

Всё это время Бенджи писал, что говорил со мной, но он наверняка говорил с собой, сомневался, изводил себя…

– Хватит! – перебил Лефлёр. – Ну, не было у Бенджи отца. У многих детей его нет. Но они не взрывают яхты из мести.

Добби сцепил руки за шеей и стоял, глядя на солнечные лучи.

– Ты кое-что упускаешь, инспектор.

– Что я упускаю?

– Кому он писал? К кому обращена вся история? Чьё имя стоит на первой странице?

Добби посмотрел прямо в глаза инспектору.

– Неужели не понимаешь? Дело не в Джейсоне Ламберте. Всё дело в Аннабель.

Лефлёр зажмурился. Его плечи обмякли.

– Аннабель, – пробормотал он. – Точно. Так как мне отыскать её?

– Никак, – сказал Добби. – Она мертва.

Двенадцать

Суша

Обратно ехали практически в тишине. С заходом солнца зона отчуждения погружалась в зловещую серость. Лефлёр старался не бывать здесь в сумерки. Достаточно и дневной тягостной атмосферы.

– Ты же понимаешь, что мне придётся задержать тебя, – сказал он. – Пока не проверю твоё алиби.

Добби глядел в окно.

– Да. Понимаю.

– Мне придётся вменить тебе что‑нибудь.

– Как угодно.

– За что мне тебя задержать?

Добби обернулся.

– Ты серьёзно?

Лефлёр пожал плечами.

– Пусть будет нарушение порядка в нетрезвом виде, – сказал он, отворачиваясь. – Это я могу, если надо.

– Ладно.

Лефлёр так устал, что ему приходилось попеременно жмуриться и широко распахивать глаза, чтобы не уснуть за рулём. Дневной прилив адреналина был исчерпан, и Лефлёр чувствовал себя выжатым как лимон. Руки на руле дрожали.

Теперь он уже не знал, чему верить. У Добби на всё были ответы, но перед тем, как оправдаться, он услышал всю историю из дневника. Может ли он быть настолько умён? Так резво выдумывать отговорки? Или Бенджи, автор дневника, жил иллюзиями? И, возможно, сам ответственен за потопление «Галактики»?

Добби упомянул Аннабель, но сказал лишь, что она умерла от редкой болезни крови и что Бенджи с трудом находил деньги на её лечение, и в подробности вдаваться не стал. Он уже не мог смотреть в дуло пистолета. «Ни слова не скажу, пока ты не поклянёшься, что я не подозреваемый. Я могу доказать, что меня не было на яхте. Отвези меня обратно и дай сделать пару звонков.

Лефлёр неохотно согласился. А что ему оставалось? Глубоко внутри он надеялся, что Добби всё же говорит правду. Не хотелось находиться в непосредственной близости к человеку, который так искусно лжёт.

– Ты так и не рассказал, как нашёл плот, – сказал Добби.

– Не я его нашёл.

– А кто?

– Один парень. Бродяга.

– Где он?

– Всем очень хотелось бы это узнать.

– Имя он назвал?

– Ром Рош.

Добби повернулся к инспектору.

– Ром Рош?

– А что? – спросил Лефлёр.

Добби помотал головой.

– Странное имечко.

– Да уж.

Через лобовое стекло Лефлёр увидел большой знак с надписью: «Вы покидаете зону опасности». По телу разлилось чувство облегчения. Они снова в северной части острова. Снова среди живых.

– Ещё двадцать минут, – сказал он.

– Можно мне где‑нибудь поесть? – спросил Добби. – Перед тем как ты меня закроешь?

* * *

Два часа спустя, оставив Добби в единственной тюрьме на острове, Лефлёр вернулся в свой офис и включил свет. Он был вымотан до невозможности. Он вытащил из портфеля дневник и положил его на стол. Потом упёрся лбом в ладони, закрыл глаза и тщательно потёр лицо, словно пытаясь вытрясти ответы из черепной коробки.

Ничего не приходило в голову. Он вернулся туда, откуда начинал. Потонувшая яхта. Найденный плот. Невероятная история. Оправдывающийся обвиняемый.

Хотелось выпить. Он выдвинул нижний ящик, где хранил маленькие бутылочки с ромом местного завода. Катрина, его помощница, периодически выбрасывала эти бутылочки. Будучи набожной женщиной, она не одобряла, что он пьёт на рабочем месте, но не осмеливалась сказать об этом напрямую. Так что он покупал эти бутылочки, какое‑то время они лежали в ящике, потом внезапно исчезали, и он знал, что их выкинула Катрина. Он никогда не говорил с ней об этом. Это была их маленькая игра.

В этот раз он выдвинул нижний ящик, и кое-что другое привлекло его внимание. Большой песочно-коричневый конверт с печатью полицейского участка в левом верхнем углу. Только вот конверт был запечатан.

Он набрал Катрину, которая явно не ждала его звонка.

– Где ты был весь день? – спросила она. – Тебя все потеряли.

– Да, – сказал он. – Нужно было кое с чем разобраться. Слушай. Это ты положила запечатанный конверт в мой стол?

– Что?

– В ящик. Ну, ты знаешь. В нижний ящик?

– Ах, да. Это с прошлой недели, от того парня. Помнишь? Когда ты застрял в Маргарита-Бэй?

– От Рома?

– Не знаю, как его звали. Он не сказал. Он попросил конверт, пока ждал, и я дала. Ты разрешил, помнишь? А потом, как я уже говорила, вернулась в кабинет, а его не было. Но он оставил конверт на ступеньках, и я положила его в твой стол.

– А мне почему не сказала?

– Сказала. – Она помедлила. – Мне так казалось… Ой, Жарти. Столько всего происходит. Прости, если я и правда заб…

Но Лефлёр уже повесил трубку. Он разорвал конверт и обнаружил внутри несколько сложенных листков. С потрёпанными краями и знакомым почерком. Лефлёр мгновенно понял, откуда эти листы.

Он принялся читать так быстро, что даже не заметил, как откинулся на спинку кресла.

Море

Милая Аннабель.

В последний раз прошу простить меня. Целые месяцы я ничего не писал тебе. Я по-прежнему в море, но больше не сражаюсь с ним. Может, буду жить. А может, умру. Это не имеет значения. Завеса открыта. Теперь я могу рассказать всё, что должен.

Видела бы ты меня сейчас, душа моя. Я сильно уменьшился в размерах. Костлявые руки. Бёдра худые, как палки. Нескольких зубов не хватает. От одежды, что была на мне, остались жалкие клочки ткани, обглоданные вездесущей морской солью. Единственное, чего стало больше, – моя борода, свободно спускающаяся до ключиц.

Не знаю, сколько километров я проплыл по Атлантическому океану. Однажды ночью я увидел на горизонте большой корабль. Запустил ракету. Ничего. Спустя несколько недель заметил грузовое судно, оно было так близко, что я мог разглядеть цвета корпуса. Ещё ракета. И ничего.

Я смирился с тем, что меня никто не спасёт. Я слишком мал. Слишком незначителен. Я человек на плоту, и если мне суждено выживать, то судьба моя во власти течений. Все океаны мира связаны между собой, Аннабель, так что, возможно, мне предначертано переходить из одного в другой, совершая бесконечную петлю по планете. А может, в конце концов меня приберёт Мать-Море, как мама-медведица умерщвляет своего слабого и больного детёныша. Избавит меня от страданий. Возможно, так было бы лучше.

Что бы ни ждало меня, так всё и будет. Больные старики иногда говорят: «Отпустите меня. Я готов встретиться с Богом». Но к чему мне об этом просить? Ведь я уже с Ним встретился.

* * *

Глядя на предыдущие страницы, вижу, что перестал писать, когда со мной впервые заговорила малышка Элис.

После этого помню лишь тьму. Должно быть, я потерял сознание. Потрясение от смертей Ламберта и Гери, попытки плавать после нескольких недель неподвижности – всё это выжало из меня последние силы.

Когда я очнулся, солнце село, а вечернее небо окрасилось в цвет индиго. Элис сидела на краю плота в лучах лунного света, скрестив тонкие руки на бёдрах. Одна из белых футболок Гери скрывала колени девочки. Ветер перебирал её чёлку.

– Элис? – прошептал я.

– Почему ты так меня называешь? – спросила она.

Её голос был детским, но звучал очень спокойно и уверенно.

– Нам же нужно было как‑то тебя называть, – сказал я. – Какое твоё настоящее имя?

Она улыбнулась.

– Пусть будет Элис.

У меня пересохло в горле, глаза слипались от сна. Я повертел головой, и вид пустого плота нагнал на меня удушающую волну печали.

– Никого не осталось.

– Да, – сказала она.

– Акулы убили Гери. Я не смог её спасти. И Ламберта. Его я тоже не спас.

Я думал о тех последних секундах в воде. А потом вспомнил.

– Элис? – сказал я, приподнимаясь на локтях. – Ты сказала, что ты… Бог?

– Так и есть.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказала.

– Но ты ребёнок.

– Разве же нет Бога в каждом ребёнке?

Я несколько раз моргнул. В голове был туман.

– Подожди… тогда кем был человек, которого мы достали из воды?

Она не ответила.

– Элис? – Мой голос зазвучал громче. – Почему тот человек умер? Ты просто подражаешь ему? Кто ты на самом деле? Почему ты всё это время молчала?

Она расцепила руки, встала и совершенно ровным шагом подошла ко мне. Присела рядом и скрестила маленькие ножки перед собой. Я молча глядел на неё, а она подняла мою правую руку и вложила её в свою ладонь.

– Посиди со мной, Бенджамин, – сказала она.

И мы сидели. Весь вечер – а потом всю ночь – не говоря ни слова. Я не то чтобы не мог говорить, Аннабель. Просто желание делать это внезапно пропало. Знаю, звучит странно, но возражение внутри меня улетучилось. Я взял её руку, и словно ключ провернулся в замке. Всё тело обмякло. Дыхание выровнялось. С каждой минутой я как будто становился всё меньше. Небо казалось громадным. Когда по ночному полотну рассыпались сияющие звёзды, у меня из глаз покатились слёзы.

Мы сидели так до рассвета, пока солнце не забрезжило на горизонте и его лучи не брызнули во всех направлениях. Отражение очертило на водной зыби дорожку из сверкающих алмазов, ведущую от солнца до самого плота. В тот момент вполне можно было поверить, что в мире нет ничего, кроме неба и воды, что суши не существует и всё, что человек воздвиг на ней, не имеет ни малейшего значения. Я узнал, каково это – отказаться от всего и быть наедине с Богом.

– А теперь, Бенджамин, – мягко сказала Элис, – спрашивай о чём тебе угодно.

Мой голос застрял глубоко в горле. Я вытягивал из себя слова, как тянут ведро из колодца.

– Кто это был? Тот человек, который звал себя Богом?

– Ангел, через которого я говорила.

– Почему он просил воды и еды?

– Чтобы узнать, поделитесь ли вы ею.

– Почему он всё время молчал?

– Чтобы узнать, будете ли вы слушать.

Я отвёл взгляд.

– Ламберт убил его.

– Разве? – сказала она.

Я обернулся к ней. Её лицо было спокойным. Я нервно сглотнул, раздумывая, стоит ли задавать следующий вопрос, но понимал, что не могу не сделать этого.

– Джейсон Ламберт был моим отцом?

Она отрицательно помотала головой.

И тут на меня нахлынули эмоции. Ненависть, которую я испытывал к этому человеку, ярость, которую я взращивал из-за него ко всему миру, – всё это теперь выплёскивалось из меня, словно меня били в живот, удар за ударом. Как же я ошибался! Сколько времени направлял свой гнев не туда! Я колотил кулаками по мокрому полу и выл, пока не достиг самой глубины своей души. И там, на дне, лежал вопрос, который составлял смысл каждой минуты моей жизни с момента, когда я потерял тебя.

Я посмотрел Элис в глаза и задал его.

– Почему должна была умереть моя жена?

* * *

Она кивнула, словно ждала этих слов. Второй рукой накрыла мою ладонь.

– Когда кто‑нибудь умирает, Бенджамин, люди всегда спрашивают: «Почему Господь забрал их?» Но вернее было бы спросить: «Почему Господь послал их нам?» Чем мы заслужили их любовь, их радость, те прекрасные моменты, которые мы делили с ними? Разве у вас с Аннабель не было таких моментов?

– Каждый день, – прохрипел я.

– Эти моменты – дар. Но то, что они проходят, не является наказанием. Я не бываю жестокой, Бенджамин. Я знала тебя до того, как ты родился. Буду знать тебя после того, как ты умрёшь. Мои планы на тебя не ограничены этим миром.

Начало и конец – это земные представления о вещах. Я же продолжаюсь. И потому, что я продолжаюсь, ты продолжаешься со мной. Чувство потери – это одна из неотъемлемых частей твоей жизни на Земле. Через него ты учишься ценить краткий дар человеческого существования, учишься любить мир, который я создала для тебя. Но человеческое обличие не вечно. И не задумывалось таким. Эта прекрасная особенность принадлежит душе.

Мне известно о слезах, которые ты проливал, Бенджамин. Когда люди покидают Землю, их близкие всегда плачут. – Она улыбнулась. – Но уверяю тебя, те, кто уходит, этого не делают.

Она подняла руку и взмахнула ей. И в этот момент, Аннабель, даже не знаю, как описать, воздух над нами разошёлся, и рассеянный солнечный свет, придающий небу синий оттенок, растаял в великолепнейшем свечении, цвет которого я не способен описать. В этом свете я увидел больше душ, чем есть звёзд на небе. И всё же необычайным образом я мог видеть умиротворённые лица каждой из них. Среди тех лиц я увидел свою дорогую мать.

И я увидел тебя.

Больше мне ничего не нужно.

Суша

Страниц было больше, но Лефлёр остановился. Он кое‑как сунул их в свой портфель и вытер глаза, выбегая из кабинета.

В машине по пути домой его трясло. Он вошёл в свой жёлтый дом и побежал на второй этаж. Взялся за ручку двери в комнату дочери и впервые за четыре года открыл её. Он стоял там, глядел на детскую кроватку и розовые звёздочки, нарисованные им на потолке, когда в комнату зашла Патрис и сказала:

– Жарти? Что такое?

Он обернулся и крепко прижал её к себе. Тяжело дыша, он с трудом прошептал:

– С Лили всё хорошо. С ней всё хорошо. Она в безопасности.

И Патрис тоже заплакала.

– Я знаю, милый. Знаю.

Они стояли, крепко обняв друг друга, и позже, оглядываясь назад, не смогли вспомнить, как долго это продолжалось. Но в ту ночь они проспали до самого утра, ни разу не проснувшись. А когда на утро Лефлёр открыл глаза, он ощутил то, чего не ощущал уже очень долгое время. Покой.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Удивительный прорыв в поисках «Галактики». Тайлер Брюэр – с прямым репортажем с поискового судна «Илиада».

ЖУРНАЛИСТ: Верно, Джим. Некоторое время назад было сделано важное открытие. В дальнем конце десятиметрового поискового квадрата на глубине около пяти километров была обнаружена большая груда обломков. По предварительным данным, это корпус лежащего на боку корабля. Али Нессер из «Нессер Оушен Эксплорейшнс» сейчас здесь, с нами в так называемой контрольной комнате. Мистер Нессер, что вы увидели?

АЛИ НЕССЕР: Ночью гидролокатор обнаружил на дне океана массивный объект. По нашим данным, это судно приблизительно размером с «Галактику», что даёт нам серьёзное основание полагать, что мы всё‑таки отыскали затонувшую яхту. Мы отправили туда дистанционно управляемый подводный аппарат (ROV), чтобы сделать снимки судна. В результате мы получили снимки, которые вы можете видеть на экранах за моей спиной, и на данный момент занимаемся анализом данных.

ЖУРНАЛИСТ: О чём говорят данные?

АЛИ НЕССЕР: Ну, там внизу кромешная темнота, поэтому всё, что нам удаётся разглядеть, мы получаем благодаря свету от нашего подводного аппарата. И всё же мы уверены в том, что это «Галактика». На снимках видны опознавательные знаки. К тому же это уникальное судно сложно с чем‑то спутать.

ЖУРНАЛИСТ: Вы сможете определить, что послужило причиной крушения?

АЛИ НЕССЕР: Никаких предположений быть не может, пока мы не получим больше информации. Но снимки говорят о многом. Взгляните на корпус. Он из лёгкого стеклопластика, что делает судно гораздо менее прочным.

ЖУРНАЛИСТ: Вы про пробоину на снимках?

АЛИ НЕССЕР: Это только на носу корабля. Взгляните на кадр со стороны кормы, где находилось машинное отделение.

ЖУРНАЛИСТ: Эти пробоины ещё больше.

АЛИ НЕССЕР: Верно. Что бы там ни случилось, это произошло не единожды. Пробоина не одна. Их три.

Тринадцать

Море

Это будут последние слова, которые я напишу, душа моя. Теперь я понимаю, что ты всегда со мной. Я могу делиться с тобой своими мыслями, лишь представив твоё лицо. Но на случай, если кто‑нибудь всё же найдёт этот дневник, я хочу, чтобы они узнали конец моей истории и решили, имеет ли она хоть какое‑то значение.

В день, когда Элис распахнула перед моими глазами небесные врата, пошёл дождь, и мы смогли набрать достаточно пресной воды, чтобы придать мне сил для выполнения дел, к которым я прежде не приступал из-за отчаяния или сомнений в успехе. Я осмотрел сломанный солнечный опреснитель и заклеил дырку заплаткой для починки плота. Горячее солнце нагревает пластик, образуется конденсат, и в конце концов в резервуаре собирается пресная вода. Ещё я взял леску из набора для выживания и смастерил крючок из одной из серёжек миссис Лагари, которые лежали в кармане моих штанов в последний вечер на «Галактике». Привязал его к леске, закрепил на рукоятку весла, забросил удочку в воду и несколько часов ждал. Ничего. Но на следующее утро я попробовал ещё раз и на этот раз сумел выловить маленькую луну-рыбу. Большую её часть съел, оставил немного мяса для наживки и на следующий день смог поймать на него дораду, которую разрезал на части и повесил вялиться на верёвку, протянутую через весь плот. Да, рыбачил, как умел, подручными средствами, но добытая пища помогла мне собраться с мыслями. Я почувствовал, как оживает мозг.

С тех пор я смог запастись небольшим количеством рыбы и питьевой воды. Моим величайшим врагом оставалось одиночество, но рядом была Элис, она помогала мне не поддаваться этому чувству. Мы говорили о многих вещах. И всё же глубоко внутри я знал, что скрываю правду о своей роли в крушении «Галактики», как скрывал я её и от тебя. Знаю, в этом нет никакого смысла – лгать мёртвым и уж тем более Богу. Но мы всё равно это делаем. Наверное, надеемся, что нам простят наши постыдные поступки. Но это бессмысленно. В нужное время правда всё равно откроется. Горе порождает гнев, гнев порождает чувство вины, а чувство вины подталкивает к признаниям.

Наконец однажды утром я проснулся и увидел, что вода в океане спокойна, как в пруду. Я поморгал, щурясь на солнце. Надо мной стояла Элис.

– Иди в воду, – сказала она.

– Зачем?

– Время пришло.

Я ничего не понимал. Но вопреки этому почувствовал, как поднимаюсь на ноги.

– Возьми её с собой, – сказала она.

Я глянул вниз. Глаза распахнулись в удивлении. Откуда ни возьмись в самом центре плота оказалась зелёная магнитная мина. Такая же как та, что я купил у одного мужчины в Интернете. Мы встретились на складе в доках. Сделка заняла меньше десяти минут. Я спрятал мину в кофр для ударной установки и притащил его на «Галактику».

– Возьми, – сказала Элис. – И не отпускай.

Я хотел отказаться, но тело не слушалось. Я поднял мину, ощутил голой кожей её металлические края и сделал так, как было велено.

Когда я прыгнул в воду, меня окутало холодом, и тяжесть мины быстро потащила меня вниз. Я опускался ниже и ниже. Закрыл глаза, будучи уверенным, что такова моя кара. Мне суждено умереть на дне моря, как умерли другие из-за меня. Всё, что ты делаешь, возвращается. Таков Божий вердикт – круговорот событий.

Вода всё темнела, и я чувствовал, как тело отчаянно хочет дышать, исторгнуть скопившийся в крови углекислый газ. Через несколько секунд моя человеческая оболочка поддастся. Вода наполнит лёгкие, кислород в мозге закончится, и придёт моя смерть.

И всё же в тот момент, Аннабель, я почувствовал, как меня охватывает нечто новое. Нечто освобождающее. После всего, что случилось, всего, что я натворил, я принял это как справедливый конец, потому что принял мир как справедливое место. Таким образом я принял, что Бог, или малышка Элис, или какая бы то ни была сила, перед которой мы все отвечаем, справедливо решила мою судьбу.

Я поверил. И в этой вере я обрёл спасение.

Как и обещал Господь.

Внезапно мои руки опустели. Мины больше не было. Над собой я увидел идеальный круг яркого света, а в этом круге находилось всё небо, солнце и его расходящиеся, как иглы дикобраза, лучи. Моё тело поплыло к центру этого круга. Мне ничего не нужно было делать. Поднимаясь, я был уверен в том, что так и выглядит смерть, и ощутил, что здесь нечего бояться. Бог был прав. Парящий рай всегда ожидает нас, его видно из глубины синих земных вод. Что за удивительный мир.

* * *

Через несколько секунд я вынырнул на поверхность, жадно хватая ртом воздух. И в двадцати метрах от себя увидел плот. Малышка Элис стояла, размахивая руками. «Сюда! – кричала она. – Сюда!» И я понял, что уже слышал этот голос раньше – он принадлежал силуэту с фонариком, звавшему меня в ночи, когда затонула «Галактика».

Я подплыл к стропу для посадки, и Элис помогла мне забраться внутрь. Я задыхался, пытаясь выдавить слова.

– Ты была на плоту… тогда… ты спасла меня…

– Да.

Я упал на колени и сознался во всём.

– Я принёс бомбу на яхту, Элис. Это был я. Не Добби. Я планировал её подорвать. Это я виноват.

Слова лились легче, чем я представлял, – как зуб, который после мучительных многочасовых попыток раскачать его неожиданно падает тебе на язык.

– Я был зол. Думал, Джейсон Ламберт – мой отец. Думал, что он непростительно поступил с моей матерью… и со мной. Я хотел, чтобы он страдал.

Я потерял жену, единственного человека, который был для меня важен. Не мог платить за её лечение. Оно стоило слишком дорого, кучу денег, которых у меня никогда не было, но они были у других. Я винил себя. Всё казалось таким несправедливым. Я хотел возмездия за все страдания, через которые я прошёл. Хотел, чтобы Джейсон Ламберт потерял столько же, сколько и я.

– Свою жизнь, – сказала Элис.

– Да.

– Она не принадлежала тебе, и не тебе было её отнимать.

– Теперь я это понимаю, – сказал я, опустив глаза. – Но… – Я медлил в нерешительности. – Поэтому я так и не осуществил свой план. Я не взрывал той мины. Я её спрятал. Прошу, поверь. Кто‑то другой взорвал её. Я не знаю, как это может быть. Это мучит меня с момента, как всё случилось. Мне очень жаль. Очень. Знаю, я виноват…

Я заплакал. Элис мягко коснулась моей головы, потом поднялась на ноги.

– Ты помнишь последнее, что ты сделал в тот вечер на «Галактике»? – спросила она.

Я закрыл глаза. Представил себя в последние секунды на палубе. Хлещет ливень, мои локти упираются в ограждения, голова опущена, я смотрю на тёмные волны. Это был страшный момент. Я думал о том, как подвёл тебя, Аннабель, о том ужасе, на который готов был пойти в своём отчаянии, и о том, каким жалким и пустым человеком я стал.

– Бенджамин? – снова спросила Элис. – Что последнее ты помнишь?

Я медленно открыл глаза, словно выходя из транса. Наконец слёзы покатились по щекам, и я рассказал правду, которую всё это время скрывал от тебя, Аннабель, и от себя.

– Я прыгнул.

* * *

Прошло много времени, прежде чем я заговорил снова. Элис сидела, сцепив руки под подбородком.

– Я больше не хотел жить, – прошептал я.

– Знаю. Я слышала тебя.

– Как? Я ничего не говорил.

– У отчаяния свой голос. Эта молитва громче, чем любая другая.

Я со стыдом опустил глаза.

– Это неважно. «Галактика» всё равно взорвалась. Я видел, как шёл дым из машинного отделения. Видел, как яхта тонула. Я этого не делал. Но это по-прежнему моя вина.

Элис прошла в дальнюю часть плота. Без малейшего сомнения встала на дутый борт. Затем обернулась ко мне.

– Подними голову, Бенджамин. Ты не виноват.

Я медленно поднял глаза.

– Что… Что ты имеешь в виду?

– Мина не взрывалась..

– Не понимаю. Тогда что разрушило корабль?

Она перевела взгляд на океан, вглядываясь в глубину. Внезапно из воды вынырнули три гигантских кита, громадные монолитные глыбы цвета древесного угля, с плавниками, расправленными, как крылья самолёта, – никогда ещё за свою жизнь я не видел существ столь огромных. Когда они погрузились в воду, брызги разлетелись в воздухе и облили нас морской водой.

– Его разрушили они, – сказала она.

* * *

Через несколько секунд небо засветилось. Воздух застыл. Почему‑то я почувствовал, что наше время на исходе.

– Элис. – Я замешкался. – Что мне теперь делать?

– Прости себя, – сказала она. – И воспользуйся этой благодатью, чтобы нести моё слово.

– Как мне это сделать?

– Переживи это путешествие. А как только сделаешь это, отыщи другую отчаявшуюся душу. И помоги этому человеку.

Она повернулась на борту, не отрывая своих маленьких ступней. Потом скрестила руки на груди.

– Стой, – задохнулся я. – Не оставляй меня одного.

Она улыбнулась, будто я сказал что‑то смешное.

– Я никогда тебя не оставлю.

На этих словах я ослабел, уронил руки на мокрое дно плота. В то мгновение я ощутил полное смирение. Элис последний раз взглянула на меня и повторила слова, которые ты, Аннабель, так часто мне говорила.

– Всем нам нужно за что‑то держаться, Бенджи, – сказала она. – Держись за меня.

Она упала с плота без единого всплеска. Я подполз к краю. И не увидел ничего, кроме синей воды.

Новости

ВЕДУЩИЙ: Сегодняшний выпуск начинаем с новых важных сведений в удивительном деле яхты «Галактика», затонувшей больше года назад. Тайлер Брюэр – с прямой трансляцией с островного государства Кабо-Верде.

ЖУРНАЛИСТ: Спасибо, Джим. На прошлой неделе подводный аппарат с «Илиады» вернулся на место захоронения обломков «Галактики», на этот раз использовался видеоробот ещё меньших размеров, примерно величиной с тостер. Устройство удалось завести внутрь затонувшей яхты через пробоину в корпусе, таким образом специалисты получили чёткие снимки изнутри.

ВЕДУЩИЙ: И сегодня был опубликован анализ этих снимков?

ЖУРНАЛИСТ: Да. Согласно предварительному отчёту, «неоднократное воздействие на внешнюю часть корпуса судна» стало причиной возникновения трёх крупных отверстий. Из-за одного из них пострадало машинное отделение, что, предположительно, привело к затоплению и последующему взрыву, ускорившему крушение яхты. Ущерб судну не мог быть нанесён снарядом, поскольку пробоины в корпусе не соответствуют такому типу разрушений. Один из учёных выдвинул предположение, что судно атаковали киты, встревоженные громкой музыкой на борту, – известно о нескольких случаях подобного поведения китов. Кроме того, дно яхты было окрашено в красный цвет, привлекающий этих больших существ.

ВЕДУЩИЙ: Вы можете рассказать нам что‑нибудь о жертвах – или, как принято выражаться на морском жаргоне, о «душах» на корабле?

ЖУРНАЛИСТ: Как вы помните, Джим, на видеозаписях нашей команды с того вечера видно, что в связи с ливнем большая часть гостей находилась в небольшом банкетном зале на второй палубе, на концерте группы Fashion X, когда произошёл взрыв. Судя по данным с подводных снимков, многие из пассажиров погибли в этом зале, их останки видны, и их можно посчитать. Естественно, все документы с «Галактики» утеряны, а из-за вертолётов, то и дело доставлявших гостей, установить точное число пассажиров невозможно. Но представитель компании «Секстант» сообщил нам, что «число идентифицированных останков близится к числу людей, предположительно находившихся на борту».

ВЕДУЩИЙ: То есть маловероятно, что кто‑либо мог сбежать или выжить?

ЖУРНАЛИСТ: Похоже, что так.

Эпилог

Суша

Лефлёр и Добби сидели в джипе, припаркованном у небольшого терминала местного аэропорта. На единственную взлётно-посадочную полосу садился сине-белый турбовинтовой самолёт.

– Похоже, это всё, – сказал Добби, берясь за ручку двери.

– Подожди, – сказал Лефлёр. – Думаю, ты должен забрать это.

Он открыл бардачок и вытащил оттуда пластиковый пакет. В нём лежал тот самый дневник с вложенными в него дополнительными страницами. Лефлёр протянул его Добби.

– Ты уверен? – спросил Добби.

– Всё‑таки родной тебе человек.

Добби осмотрел пакет. Прищурился.

– У меня же не будет из-за него проблем?

– Его не существует, – сказал Лефлёр. – Да и тебя даже не было на яхте. И утонула она не из-за мины. Правда, в этом никто не виноват.

– Божья воля, ага?

– Похоже, что да.

Добби почесал голову.

– У Бенджи было много проблем. Но он был мне как родной брат. Я очень по нему скучаю. – Он помедлил. – Как думаешь, как он умер?

– Сложно сказать, – ответил Лефлёр. – В шторме? Или напали акулы? Может, в конце концов он просто сдался. Сложно так долго выживать в одиночку.

Добби открыл дверцу.

– Кстати, ты ведь так и не свозил меня в место, где нашли плот.

– Обычный пляж, – сказал Лефлёр. – Это недалеко отсюда. Маргарита-Бэй.

– Может, в мой следующий приезд, – пошутил Добби.

– Точно, – ответил Лефлёр. Он рассматривал лицо Добби, «гусиные лапки» в уголках глаз, сбивающиеся в пряди волосы, бледную кожу. Он снова был в чёрных джинсах и сапогах, готовый вернуться к своей прежней жизни.

– Слушай, прости за то, что я тебе устроил, – сказал Лефлёр. – Я же думал… ну, ты понимаешь.

Добби медленно кивнул.

– Мы оба скорбим по тем, кого потеряли, инспектор.

– Жарти.

– Жарти, – повторил Добби улыбнувшись. Он вылез из машины, сделал шаг и обернулся.

– Кстати об именах, думаю, правильно Рам Рош.

– В смысле?

– Рам Рош. Это псалом, на древнееврейском. Означает: «Бог поднял мне голову». Я с детства его знаю. Священник научил. Ну, знаешь, эти ирландцы со своими церквями.

Лефлёр уставился на него.

– К чему ты ведёшь?

– Думаю, кто бы ни был человек, нашедший плот, он посмеялся над тобой, Жарти.

Добби накинул свою спортивную сумку на плечо и направился в сторону терминала.

* * *

Лефлёр ехал обратно до участка, размышляя о словах Добби. Он вспомнил день, когда они с Ромом впервые встретились, и их поездку в Маргарита-Бэй. Ром дал Лефлёру самостоятельно осмотреть плот. И каждый раз, когда Лефлёр оборачивался, Ром смотрел в сторону, разглядывая холмы, как будто никогда раньше не видел это место.

Но он же видел. Иначе как бы он сообщил о местонахождении плота? Да и в Маргариту-Бэй не так легко добраться, приходится парковаться наверху, а потом по тропинке спускаться до пляжа. Подростки часто ошиваются здесь, курят и выпивают, зная, что можно быстро спрятаться, если кто‑то заявится…

Лефлёр ударил по тормозам и развернул джип.

Двадцать минут спустя он бежал вниз по тропинке к воде. Выйдя на пляж, он снял ботинки и пошлёпал босиком по мокрому песку. Небо было чистое, в море плескалась бирюзовая вода. Подойдя к небольшой скале, он заметил худого человека с бородой, сидящего поодаль, опираясь на выставленные за спину руки, небольшие волны ударялись о берег и доползали до его ног, прежде чем отступить.

Лефлёр подошёл почти вплотную, прежде чем мужчина повернул голову в его сторону.

– Ром?

– Здравствуйте, инспектор.

– Куча людей вас разыскивают.

Мужчина промолчал. Лефлёр присел на корточки рядом с ним.

– Как долго вы уже на этом острове? Честно.

– Не очень долго.

– И плот долго пролежал здесь, прежде чем вы пришли в участок.

– Верно.

– Вы с самого начала знали, что я найду дневник, так ведь? Вы уже его прочитали.

– Да.

– И оставили мне конверт с последними страницами.

– Да, это был я.

Лефлёр сжал губы.

– Зачем?

– Подумал, они вам помогут. – Ром повернулся к нему. – Помогли?

– Да, – вздохнул Лефлёр. – Честно говоря, помогли. – Он замолчал, изучая лицо Рома. – Но как вы узнали, что мне нужна помощь?

– Когда мы впервые встретились. По фотографии вашей семьи. Ваша жена. Дочка. Я увидел боль в ваших глазах. И понял, что вы потеряли кого‑то с этого снимка.

Лефлёр выдохнул. Ром загрёб пальцами песок.

– Вы поверили той истории, которую прочли, инспектор?

– Частично.

– Во что именно?

– Ну. Я верю, что Бенджи был на плоту.

– Только он?

Лефлёр задумался.

– Нет. Не только он.

Ром пошевелил пальцами и извлёк из песка крошечного краба. Показал Лефлёру.

– Вы знали, что за свою жизнь краб тридцать раз сбрасывает панцирь? – Он перевёл взгляд на море. – Этот мир порой трудно вынести, инспектор. Иногда нужно отказаться от того, кем ты был, чтобы жить тем, кто ты есть.

– Поэтому вы сменили имя? – спросил Лефлёр. – Рам Рош? «Бог поднял мне голову»?

Мужчина улыбнулся, но не оторвал взгляда от воды. Лефлёр чувствовал, как палящее солнце греет его шею. Он глядел в пустой синий горизонт. Отсюда до Кабо-Верде пролегали тысячи километров.

– Как тебе это удалось, Бенджи? Как ты проделал весь этот путь в одиночку?

– Я не был один, – ответил мужчина.

* * *

Спустя время страсти на Монтсеррате более или менее улеглись. Журналисты уехали. Плот был перевезён в лабораторию в Бостоне. Леонард Спрэйг, комиссар полиции, был расстроен, что внимание СМИ хоть и привлекло к острову любопытные взгляды, но так и не повысило уровень туризма.

Телерепортёр Тайлер Брюэр получил награду за свои подробные репортажи о «Галактике» и продолжил освещать другие истории. Компания-страховщик яхты вынуждена была выплатить крупную сумму после того, как специалисты установили, что причиной крушения была не халатность, а нападение млекопитающих, пробивших хрупкий корпус, что повлекло за собой взрыв в машинном отделении.

Семьи погибших обрели определённый душевный покой, выяснив, где лежат останки их родных. А в следующие недели некоторые из семей получили необычные послания. Александр Кэмпбелл, младший сын Невина Кэмпбелла, получил анонимное письмо, сообщающее, что его отец сожалел, что не проводил с ним больше времени. Дев Батт, муж Латы Лагари, получил конверт с парой её серёг.

Через шесть месяцев Жарти Лефлёр и его жена Патрис отправились к врачу, где узнали, что Патрис ждёт ребёнка.

– Что, правда? – воскликнула она, разрыдавшись и заключив в объятия мужа, у которого от счастливого потрясения просто отвисла челюсть.

А вскоре после этого к верхней площадке Маргарита-Бэй подъехал арендованный автомобиль, и человек в чёрных джинсах и сапогах спустился к пляжу, держа в руках потрёпанную книжку. В его сторону уже направлялся худой мужчина. Увидев друг друга, оба побежали навстречу, пока не обнялись, наполненные радостью такого долгожданного объединения.

Чтобы ни происходило в мире, всегда будут существовать море, суша и незримая бесконечная связь между ними. Эта связь соткана из самых разных историй и событий. Есть среди них и истории о чудесном спасении. Есть и те, в которых появляется Бог и принимает в сюжете самое что ни на есть активное участие. Поверить в эти истории невероятно сложно. Ровно до той самой поры, пока ты не обрел веру или… не оказался в той же самой лодке…

Благодарности

Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас, дорогие читатели, за то, что находите время на мои истории. Пусть незнакомец в вашей шлюпке всегда направляет вас, вдохновляет и озаряет своим светом.

Также, хотя это и художественное произведение, я обращался за помощью к реальным людям, чтобы как можно реалистичнее написать сцены в море. В связи с этим я хотел бы поблагодарить Джо-Энн Барнас за её потрясающе собранный материал, а также выразить признательность людям, чью помощь я получил благодаря ей: Марку Пиллсбури, редактору издательства Cruising World и А. Д. Барнас, менеджеру по морским операциям.

Особая благодарность (настоящему) Али Нессеру за его интерес к моей книге и знания в области поиска останков морских судов. Кроме того, хотя они и не связаны напрямую с моим произведением, я бы хотел поблагодарить многих верующих людей, которые вдохновляют меня и влияют на моё мировоззрение, – в том числе Альберта Льюиса, Генри Ковингтона, Дэвида Вольпе, Стива Линдеманна и Йонеля Исмаэля.

У меня есть команда, которая помогает мне работать и даёт возможность выдумывать воображаемые плоты, и я хотел бы сказать им спасибо за такой подарок судьбы: Рози, Мендель, Керри, Винс, Рик и Триш.

Как и всегда, я признателен моему редактору, замечательной Карен Ринальди, которая моментально влюбилась в эту идею (задолго до того, как узнала, кем был незнакомец), и моему другу и давнему агенту Дэвиду Блэку, заставляющему меня поверить, будто каждая книга, которую я пишу, – особенная.

Не меньшую благодарность выражаю всем в HarperCollins, кто поддерживал мою работу, включая Джонатана Бёрнема, Дуга Джонса, Лию Васильевски, Тома Хопке, Хейли Свэнсон, Ребекку Холланд, Вивиану Морено и Лесли Коэн, которая усердно трудится для того, чтобы мир узнал о моих книгах. И в очередной раз – Милану Божичу, за разработку ещё одной серии запоминающихся обложек.

Спасибо всем хорошим людям в Black Inc, включая Айлу Жураф Фридленд, Рейчел Людвиг и неповторимую Сюзан Райхоффер, которая открывает мои истории миру и рассказывает мне, что мир о них думает.

Отдельная благодарность Антонелле Яннарино, помогающей мне поддерживать связь с виртуальной Вселенной. А также Эшли Сэндберг, находящей новые способы делиться моими историями с аудиторией по всему свету.

Первыми читателями этой книги стали подростки приюта Have Faith Haiti Orphanage в Порт-о-Пренс на Гаити, и я благодарен за их значимый вклад. Я изо дня в день восхищаюсь их неутомимой верой.

И, поскольку ты тот, кто ты есть, по большей части благодаря своей семье, я бы хотел выразить благодарность моим родителям, Айре и Роде Элбом, пусть это и, к сожалению, первый мой роман, который они уже не прочитают; моей сестре Каре; брату Питеру; моим многочисленным зятьям и невесткам; горячо любимым племянницам, племянникам и кузенам; а также родителям моей жены Тони и Морин.

И напоследок: в конце каждой твоей истории стоит человек, которого ты любишь, и в конце моих всегда будешь ты, Джанин.

Об авторе

Митч Элбом – известный во всём мире писатель, журналист, сценарист, драматург, ведущий и музыкант. Его книги читают миллионы людей во всём мире. Романы Элбома переведены на 48 языков и продолжают переиздаваться.

Читателям Митч Элбом известен не только как блестящий прозаик, но и как автор жизнеутверждающих историй, вселяющих веру и оптимизм.

Его бестселлеры многократно занимали первые строчки престижного рейтинга газеты New York Times. По книгам Митча Элбома сняты фильмы и поставлены театральные пьесы.

Писатель Элбом также хорошо известен своей благотворительной деятельностью. Проживая в Детройте, он организовал там несколько благотворительных фондов. Кроме того, Митч Элбом— основатель детского приюта «Имей веру» в Порт-о-Пренс на Гаити, который лично посещает каждый месяц.

Примечания

1

Монтсеррат – небольшое государство на одноимённом острове в Карибском море с населением около 5000 человек. Заморская территория Великобритании (здесь и далее прим. пер.).

2

Бонди (от фр. Bon Dieu – «Боже правый») – имя Бога в культе вуду, распространённом на Гаити.

3

4 июля – День независимости США, национальный праздник, который принято отмечать пикниками на природе, парадами и запуском фейерверков.

4

Цитата из поэмы «Бёрнт Нортон» американо-британского поэта Т. С. Элиота.

5

Микадо – настольная игра японского происхождения на развитие мелкой моторики. Состоит из набора бамбуковых палочек, покрашенных особым способом.

6

Sloop John B – народная багамская песня, ставшая популярной в исполнении американской группы The Beach Boys.

7

Лееры – туго натянутые тросы, закреплённые на судовых конструкциях.

8

Геррбидское море – море на северо-востоке Антантического океана. Ограничено с востока побережьем Шотландии, а с запада – Геррбидскими островами.

9

Имбирное пиво – сладкий газированный напиток, обычно безалкогольный. В оригинальной рецептуре изготавливается путём естественного брожения.

10

Козья вода (англ. goat water) – жидкое рагу из козлятины с луком и специями, национальное блюдо острова Монтсеррат.

11

Изумрудным островом поэтично называют Ирландию.

12

Роуди (от англ. road – дорога) – жаргонное название члена дорожной команды артиста.

Content

Митч Элбом
Незнакомец в спасательной шлюпке

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания