Жозеф Кессель

Целитель

Санкт-Петербург

2024

Перевод с французского Любови Шендеровой-Фок

© Éditions Gallimard, Paris, 1960

© Librairie Artheme Fayard, фотокопии документов, 2021

© Arno Kersten, 2021

© Л. Шендерова-Фок, перевод, 2024

© А. Веселов, оформление, 2024

* * *

Об авторе

Жозеф Кессель (1898–1979) — французский писатель, сценарист и журналист. Его родителями были врач Самуил Кессель, литовский еврей, получивший медицинское образование в университете Монпелье, и уроженка Оренбурга Раиса Леск, также учившаяся в Монпелье. В конце XIX века в Аргентине обществом барона де Гирша были организованы еврейские сельскохозяйственные поселения. Семья эмигрировала в Аргентину. Там, в колонии Вилья-Клара, и родился будущий писатель. В 1905 году семья переезжает в Россию и до 1908 года живет в Оренбурге, затем перебирается во Францию. Жозеф Кессель учится в Ницце, затем в Париже, в лицее Людовика Великого. Примерно тогда же, в 1915 году, он начинает свои первые литературные опыты — пишет очерки во французских журналах. В 1916 году в возрасте 18 лет он поступает добровольцем во французскую армию и принимает участие в боевых действиях на фронте Первой мировой войны сначала в артиллерии, затем в авиации. В 1918 году он записывается во французский экспедиционный корпус и участвует в интервенции на Дальнем Востоке. Эта часть его биографии послужила основой для воспоминаний «Смутные времена. Владивосток 1918–1919», опубликованных в 1975 году. После возвращения во Францию Жозеф Кессель оканчивает филологический факультет Парижского университета и целиком посвящает себя литературной деятельности — в Париже выходит его сборник новелл «Красная степь» и первый роман «Экипаж», посвященный авиаторам, который принес ему успех как беллетристу. В 1922 году Кессель сотрудничает с русской эмигрантской газетой «Последние новости», издаваемой в Париже Павлом Милюковым, и пишет для нее несколько очерков на русском языке.

В начале Второй мировой войны Жозеф Кессель работает военным корреспондентом, но после поражения Франции он нелегально переходит французскую границу в Пиренеях, эмигрирует в Англию вместе со своим племянником Морисом Дрюоном, также ставшим впоследствии известным писателем, и присоединяется к движению Сопротивления под руководством Шарля де Голля. В Лондоне Жозеф Кессель присоединяется к силам «Свободной Франции», служит в авиации и принимает непосредственное участие в боевых действиях. В 1943 году в соавторстве с Морисом Дрюоном и певицей русского происхождения Анной Марли он написал французский текст знаменитой «Песни партизан», ставшей неофициальным гимном Сопротивления.

После окончания войны Жозеф Кессель возвращается во Францию, активно работает как журналист и писатель и много ездит по миру. Его книга «Земля огня» (1948) посвящена становлению государства Израиль, а «Сыны невозможного» (1970) — истории Шестидневной войны.

Многие произведения Кесселя были экранизированы, в том числе роман «Дневная красавица» (1928), известный по фильму Луиса Бунюэля, и «Армия теней» (1943) — о движении Сопротивления во Франции.

Роман «Целитель» (оригинальное французское название Les mains du miracle) был издан в 1960 году издательством Gallimard.

В 1962 году Жозеф Кессель был избран членом Французской академии.

Он скончался в 1979 году в Париже. А в 1991 году во Франции была учреждена престижная премия в области литературы, присуждаемая «книге высокой литературной ценности, написанной на французском языке», носящая его имя.

Предисловие переводчика

Любому человеку, сколько-нибудь интересовавшемуся историей Второй мировой войны и холокоста, прекрасно известны имена Праведников народов мира — польской медсестры Ирены Сендлер, спасшей сотни детей из Варшавского гетто, или промышленника Оскара Шиндлера, дипломатов Рауля Валленберга и Чиунэ Сугихара, благодаря которым остались живы тысячи людей. Но вклад так и не получившего звание Праведника народов мира личного врача Гиммлера Феликса Керстена в спасение многих человеческих жизней не менее значителен.

История, описанная в этой книге, может показаться читателю совершенно невероятной. Имя одного из главных героев романа знают все, кто хоть раз обращался к истории Второй мировой войны или хотя бы смотрел военные фильмы. Ближайший соратник Гитлера Генрих Гиммлер[1], рейхсфюрер СС и один из самых чудовищных злодеев в мировой истории, на совести которого миллионы загубленных человеческих жизней, военный преступник, пытавшийся бежать после взятия Берлина советскими войсками и арестованный союзниками, в мае 1945 года покончил с собой и тем самым смог избежать правосудия. Еще до начала войны Гиммлер, страдавший болями в животе необъяснимого происхождения, с которыми не могли справиться ни обычные врачи, ни даже сильнодействующие средства обезболивания, был вынужден прибегнуть к услугам мануального терапевта.

Второй и главный герой романа — доктор Феликс Керстен, финский гражданин голландско-немецкого происхождения, владевший искусством мануальной терапии и тибетского массажа, во время войны занял важное место в ближнем круге Гиммлера, стал его личным врачом и приобрел на него существенное влияние. Более того, Гиммлер даже считал его своим другом и «исповедником» — Керстен тщательно скрывал свои антинацистские взгляды. Все пять лет, проведенных рядом с Гиммлером, он сначала понемногу, по одному-двое, затем десятками и сотнями вытаскивал людей из лагерей и спасал от неминуемой смерти. Хорошо известно, что в самом конце войны Гитлер хотел уничтожить концлагеря вместе с еще оставшимися в живых узниками. Керстену удалось получить у Гиммлера обязательство не выполнять этот приказ, и даже более того — у него получилось усадить за стол переговоров клинического, убежденного антисемита Гиммлера и представителя Всемирного еврейского конгресса. «Белый автобус»[2], широко известная операция шведского Красного Креста по спасению узников концлагерей, также была организована с помощью Керстена и позволила вырвать из нацистских лап более 15 000 человек. В результате, как установила в 1947 году шведская секция Всемирного еврейского конгресса, «рискуя собственной жизнью, Керстен спас 100 000 человек разных национальностей, в том числе около 60 000 евреев». По другим источникам, Керстену обязаны жизнью еще больше — около 350 000 узников концентрационных лагерей.

Безусловно, предлагаемая читателю книга — не исторический источник, а художественное произведение, в котором восприятие автора играет первостепенную роль. В частности, описанная в одной из глав история с предотвращенной Керстеном депортацией голландского населения в Польшу вряд ли имеет под собой основания. Историки оспаривают само существование этого плана — слишком много несовпадений в датах и документах. Но тем не менее случаев гуманитарной деятельности Феликса Керстена, подтвержденных самыми серьезными документами и показаниями свидетелей, достаточно, чтобы его имя было не забыто.

Совсем недавно, в 2021 году, во Франции вышла книга историка Франсуа Керсауди под названием «Список Керстена. Праведник среди демонов»[3], где подробно разбираются все известные случаи спасения людей доктором Феликсом Керстеном. Согласно выводам Керсауди, подавляющее большинство описанных событий оказалось чистой правдой. Эта книга была переведена на несколько европейских языков, но русского, к сожалению, среди них пока нет.

Любовь Шендерова-Фок

Пролог

Гиммлер покончил с собой недалеко от Бремена[4] в мае 1945 года — тогда, когда опустошенная и истерзанная Европа смогла наконец вздохнуть свободнее.

Казалось бы, если просто посчитать годы, это было совсем недавно[5]. Но так много воды утекло, за это время произошло столько важных событий, как будто бы прошло много-много лет. Выросло поколение, для которого эти проклятые времена — всего лишь смутные и далекие воспоминания. Но даже тем, кто прекрасно осознавал, что происходит, кто сам пережил ужасы войны и оккупации, трудно себе представить, какой бесконечной и чудовищной властью обладал тогда Гиммлер.

Только представьте…

Немецкая армия оккупировала Францию, Бельгию и Голландию, Данию и Норвегию, Югославию, Польшу и половину европейской части России. На всех этих территориях (не считая собственно Германии, Австрии, Венгрии и Чехословакии) он обладал абсолютной властью над гестапо, частями СС, концентрационными лагерями — контролировал все, вплоть до рациона заключенных. У него была своя собственная полиция и армия, разведка и контрразведка, собственные тюрьмы, опутавшие Европу своей паутиной, свои организации спекулянтов, свои урочища для охоты и массовых жертвоприношений. Его задачей было следить, травить, затыкать рот, арестовывать, пытать и казнить миллионы и миллионы людей.

От Ледовитого океана до Средиземного моря, от Атлантики до Волги и Кавказа все были в его власти. Гиммлер был государством в государстве: государством доносов, инквизиции, пыток, бесконечно множащихся смертей.

Над ним был только один начальник — Адольф Гитлер. Гиммлер исполнял даже самые грязные, самые отвратительные, самые нелепые его приказы — слепо, радостно, набожно. Ибо он обожал и боготворил его свыше всякой меры. Гитлер был его единственной страстью.

Блеклый и бесцветный, как отставной школьный учитель, не признававший ничего, кроме догм и строгих правил, он не знал ни сильных чувств, ни страстных желаний, ни слабости. Для счастья ему было вполне достаточно быть непревзойденным техническим исполнителем массовых расправ, величайшим инквизитором и серийным убийцей, которого когда-либо знала история.

А между тем нашелся один человек, который в течение всех этих проклятых лет — с 1940 по 1945 год — неделя за неделей, месяц за месяцем вырывал жертв из рук фанатичного и бесчувственного палача. У этого человека получилось заставить Гиммлера всемогущего, Гиммлера безжалостного избавить целые народы от ужасов депортации. Он лишил печи крематориев заметной части обещанного им рациона трупов. Этот человек — один, безоружный, почти пленник — заставил Гиммлера хитрить, жульничать, обманывать своего хозяина Гитлера, предать своего бога.

Еще несколько месяцев назад я ничего об этом не знал. Первым в общих чертах мне рассказал эту историю Анри Торрес[6]. Также он сказал, что один из его друзей, Жан Лувиш, хорошо знаком с Керстеном и может устроить с ним встречу. Я, конечно, согласился.

Но, должен признаться, несмотря на ручательства самого знаменитого адвоката того времени и одного из самых крупных специалистов в области международного права, эта история показалась мне более чем сомнительной. Она звучала безумно и совершенно невероятно.

Я только уверился в этом ощущении, когда увидел перед собой дружелюбного толстяка с ласковым взглядом, благодушной улыбкой и манерами, присущими человеку, привыкшему получать от жизни удовольствие. Это и был доктор Феликс Керстен.

«Ну надо же, — подумал я. — Не может быть. Этот человек — против Гиммлера?»

Однако мало-помалу, не знаю как и почему, я почувствовал, что эта спокойная, массивная, предельно доброжелательная фигура излучает некую тайную силу, которая заставляет успокоиться и прийти в себя. Я заметил, что его взгляд, несмотря на ласковость и дружелюбие, решителен и необычайно проницателен, а чувственный рот — тонок и энергичен.

Да, в этом человеке была какая-то необыкновенная внутренняя твердость. Власть.

Но даже если и так, все равно, Гиммлер — и глина в его руках?

Я посмотрел на руки Керстена. Это их воздействием, как мне говорили, объяснялось чудо. Доктор часто держал их сплетенными на объемистом животе. Кисти были широкими, короткопалыми, мясистыми, тяжелыми. Даже неподвижные, они обладали собственной жизнью, разумом, твердостью.

Я все еще не мог поверить, но уже не был так категоричен. Тем временем Жан Лувиш провел меня в другую комнату, где на столах и стульях повсюду были навалены папки, газетные вырезки, отчеты, фотографии.

— Вот документы, — сказал он. — По-немецки, по-шведски, по-английски, по-голландски.

Я попятился, увидев эту груду бумаг.

— Не беспокойтесь, я отложил самые короткие и самые показательные, — сказал Лувиш, указав мне на отдельную связку.

Там было письмо принца Бернарда Нидерландского, где он многословно восхвалял Керстена и где говорилось, что за свои заслуги доктор награжден высшим орденом Голландии — Большим крестом ордена династии Оранских-Нассау.

Там были фотокопии писем Гиммлера, в которых он соглашался отдать Керстену человеческие жизни, о которых тот просил.

Там было предисловие к воспоминаниям Керстена на английском языке, написанное Хью Тревором-Ропером[7], профессором из Оксфорда, специалистом по современной истории и одним из крупнейших исследователей деятельности британских спецслужб в отношении Германии во время войны. Он писал:

На первый взгляд эта история кажется совершенно невероятной, но она прошла самые тщательные проверки. Ее изучали юристы, ученые и критически настроенные политики — истина каждый раз торжествовала над скептиками.

Когда я вернулся в гостиную, у меня кружилась голова. Все оказалось правдой — подкрепленной доказательствами, не подлежащей никакому сомнению: этот толстяк, этот добродушный доктор, похожий на фламандского бургомистра или на восточного будду, заставил Гиммлера спасти сотни тысяч человеческих жизней! Но как? Почему? Каким невероятным чудом? Недоверие уступило место безграничному любопытству.

Постепенно — деталь за деталью, воспоминание за воспоминанием — недоверие уходило. Я провел за разговорами с Керстеном много дней, расспрашивая и выслушивая.

Несмотря на неопровержимые доказательства, которые были у меня перед глазами, в некоторые из рассказанных им эпизодов я все еще поверить не мог. Это не могло быть правдой. Это было просто невозможно. Мои сомнения не удивляли и не шокировали Керстена. Видимо, он привык… Он просто с улыбкой вынимал очередное письмо, документ, свидетельство, копию. Опять приходилось согласиться, как и со всем остальным.

Глава первая. Ученик доктора Ко

1

Керстены были состоятельными буржуа и со времен Средневековья производили прекрасную фламандскую парусину, однако большое наводнение, разорившее Голландию около 1400 года, смыло с лица земли их фабрики и мастерские.

После случившейся катастрофы Керстены переехали в немецкий Гёттинген. Там они снова занялись тем же ремеслом и восстановили свое состояние. В 1544 году, когда Карл V посетил этот город, Андреас Керстен занимал должность члена муниципального совета. Император оценил его заслуги по достоинству и хотя и не даровал ему дворянство, но все же пожаловал ему герб — две скрещенные балки, увенчанные рыцарским шлемом и усыпанные французскими лилиями.

Семья благополучно прожила в Гёттингене еще сто пятьдесят лет. Но потом все уничтожил пожар, и на этот раз они разорились окончательно.

Подходил к концу XVI век. Надо было заселять Бранденбург. Суверен этих мест маркграф Иоганн Сигизмунд подарил Керстенам сто гектаров земли. Они стали фермерами и еще двести лет работали на полях. Когда XIX век подходил к концу, а Бранденбург превратился всего лишь в одну из провинций Германской империи, Фердинанд Керстен в расцвете лет погиб под копытами бешеного быка — на той самой земле, когда-то дарованной маркграфом его геттингенскому предку.

Вдова, оставшись почти без средств к существованию и с большой семьей на руках, продала ферму и поселилась в соседнем городке, где, как ей казалось, растить детей будет легче.

Ее младший сын Фредерик, будущий отец нашего героя, стал агрономом. Так как своей земли у них больше не было, он искал работу. Место управляющего нашлось в Лифляндии, которая в те времена принадлежала царской России. Ему пришлось покориться судьбе, теснившей семью все дальше и дальше на восток.

2

Огромное имение в Лифляндии, которым предстояло руководить Фредерику Керстену, называлось Луня. Его хозяином был барон фон Нолькен. Сословия, к которому он принадлежал, больше нет, но в те времена в Восточной и Центральной Европе таких семей было много. Магнаты и бароны — владельцы гигантских земельных угодий размером с целые провинции, беспечные прожигатели жизни — оставляли свое имущество в руках управляющих и уезжали за границу тратить свои огромные доходы.

Фредерик Керстен был кристально честен и обладал таким богатырским здоровьем, что, прожив на свете девяносто один год, не проболел ни дня. Всю свою силу и порядочность он полностью отдал тому, что было его единственной страстью, — работе на земле. Он мог бы еще долго управлять поместьем в отсутствие хозяина. Но ему по делам приходилось часто ездить в Юрьев, главный город провинции, известный своим старинным университетом, и там он познакомился с дочерью начальника почты Ольгой Штубинг и увлекся ею. Привязанность оказалась взаимной, они поженились. Он оставил службу у барона фон Нолькена и занялся приумножением собственности своей жены и тестя. У них было небольшое имение в окрестностях Юрьева и три дома с большими садами в самом городе.

Фредерик Керстен и Ольга Штубинг были очень счастливы.

Молодая жена была необычайно добра. Почти каждый день она приглашала к себе, лечила и кормила детей из бедных семей. Те, кто в чем-либо нуждался, привыкли в трудную минуту обращаться к ней за помощью. В округе хорошо знали, что она простым массажем лучше всяких докторов могла вылечить мелкие переломы, невралгию, ревматизм и боли в животе. Когда люди удивлялись, как это у нее получается, хотя она нигде не училась, она скромно отвечала: «Это у меня от природы, я унаследовала дар от матери».

3

Ранним утром 30 сентября 1898 года Ольга Керстен родила сына. У него был очень примечательный крестный — посол Франции в Санкт-Петербурге. Высокопоставленный дипломат увлекался сельским хозяйством, а агроном Фредерик Керстен часто приезжал в столицу по делам имения — так между ними завязались дружеские отношения. Президентом Франции в то время был Феликс Фор. В его-то честь крестный-посол и назвал крестника Феликсом.

Первые годы малыш рос в атмосфере доброты, нежности, честности и здравомыслия. Свойственные русским семьям доброта и радушие прекрасно сочетались с несомненными добродетелями и умеренностью старой Германии.

Что же касается города, где подрастал мальчик, то он был прекрасен, как на гравюрах былых времен. Дома были деревянные, неоштукатуренные, сложенные из толстых бревен. Каменные фасады были только на Николаевской улице, названной так в честь правившего царя. Там по воскресеньям катались роскошные экипажи, запряженные великолепными лошадьми, в теплое время года — ландо и открытые коляски, зимой — сани, укрытые меховой полостью. Юрьев стоит на реке Эмбах, которая впадает в озеро Пейпус. Когда река замерзала, там катались на коньках. Гимназисты и студенты, в форменных фуражках и мундирах, не жалея сил, вились вокруг румяных от мороза гимназисток, носивших, как и повсюду в России, одинаковые коричневые платья с передниками.

Юрьев был административным центром всей провинции. Губернатор, чиновники, члены городского совета и полицейские своим гостеприимством, простодушием и взяточничеством больше всего напоминали персонажей гоголевского «Ревизора» или «Мертвых душ». Длиннобородые купцы, с массивными затылками, скрипучими сапогами и необычным говором, казалось, вышли из пьес Островского. Проходя мимо собора, мужики непременно плюхались на колени. А во время крестных ходов вся Святая Русь блистала иконами и облачениями возглавлявшего эти шествия православного духовенства. Семьи были большими, праздники — частыми, двери держали нараспашку, а столы — накрытыми.

В этом архаичном, медлительном и беспечном мире, полном лености и щедрости, жизнь ребенка — конечно, при условии, что он принадлежал к зажиточному классу и не имел никакого представления о чудовищной бедности народа, — была волшебной и радостной.

Самыми запоминающимися событиями в беззаботной жизни маленького Феликса Керстена были благотворительные вечера, где пела его мать (за чудесный голос и музыкальную одаренность ее прозвали «лифляндским соловьем») и где он тайно объедался сладостями. Были еще каникулы на море в Териоках, в Финляндии; подарки на день рождения, на Рождество, на Пасху…

Однако его благоденствие омрачали недостаточные успехи в школе. Он не был бездарным, но ему не хватало внимания и усердия. Учителя говорили, что ничего серьезного из него не выйдет. Он был небрежен, все время о чем-то мечтал и слишком любил вкусно поесть.

Его отец, трудившийся без устали, не мог с этим смириться. Он решил, что в семье с сыном обходятся слишком мягко. Когда мальчику исполнилось семь лет, его отослали в пансион в ста километрах от Юрьева. Там он без особого успеха провел пять лет, после чего уехал в Ригу, которая славилась высоким уровнем образования и строгостью преподавателей. Там Феликс Керстен с большим трудом, но окончил все-таки среднюю школу.

В начале 1914 года отец отправил его в Германию, в знаменитую сельскохозяйственную школу, которая находилась в земле Шлезвиг-Гольштейн, в городке Йенфельд.

4

Через шесть месяцев Феликса Керстена настигла Первая мировая война. Он вдруг оказался отрезан от России и своей семьи. Однако ему недолго пришлось об этом жалеть. Немцев в балтийских губерниях, на границах империи, было так много и они так тщательно берегли свои корни, что царское правительство им совершенно не доверяло. Тысячи семей были высланы в Сибирь и Туркестан. Родители Керстена не стали исключением. Местом их жительства на все время войны стала крошечная деревушка, затерянная где-то на унылом берегу Каспийского моря.

Феликс Керстен, которому тогда было всего шестнадцать лет, оказался отделен от семьи воюющими армиями и огромными расстояниями. Он остался один — без всякой помощи и поддержки. Настал момент истины.

До сих пор этот толстый мальчик — любитель вкусно поесть, беспечный мечтатель — плохо понимал ту страсть, с которой относился к работе его отец. Однако теперь, повинуясь инстинкту самосохранения, он в один миг понял и принял эту добродетель. С этого момента она станет главным двигателем всей его жизни.

Через два года он получил в Йенфельде диплом инженера-агронома и отправился на стажировку в одно из имений в Ангальте. Немецкие власти не чинили никаких препятствий студенту, отцом которого был немец, — его считали подданным императора Вильгельма II. Но, кроме прав, были еще и обязанности. В 1917 году Феликсу Керстену предстояло пойти в армию.

Сам он был крупным и плотным, двигался спокойно и осмотрительно, а рассуждал здраво. Он ценил немецкую работоспособность, методичность, немецкую музыку и культуру, но прусский милитаризм, военная форма, а главное, помешанные на дисциплине и шовинистически настроенные офицеры и унтера были ему отвратительны. К тому же к России своего детства он тайно испытывал ностальгическую нежность. Воевать против нее ему претило — да еще по причинам, которые ему совсем не нравились. В результате он нашел что-то среднее, вернее сказать, компромисс.

Большие конфликты в Европе, грозившие расшатать сложившийся порядок, давали малым нациям, поглощенным великими империями, надежду, а порой и шанс обрести свободу. Чтобы получить свободу, маленькие народы иногда помогали тем, кто угрожал их хозяевам. Например, во время Первой мировой войны чехи дезертировали, чтобы сражаться на стороне России против своих угнетателей — австрийцев. А финны, наоборот, сформировали в Германии добровольческий легион, чтобы освободиться от владычества русских. В него Феликс Керстен и записался.

Тем временем в России вспыхнула революция. Царской армии больше не существовало, и страны Балтии взялись за оружие, чтобы сражаться за свою независимость. Финны послали свои военные части на помощь эстонцам. Там оказался и Феликс Керстен, ставший к тому времени офицером финской армии. Он дошел до Юрьева, своего родного города, который после освобождения стал называться по-эстонски — Тарту. Там он с радостью встретился с родителями, которые вернулись домой с берегов Каспия после заключения Брестского мира. Это было в 1919 году.

Его мать по-прежнему была добра и великодушна. Отец был все так же крепок и готов работать без устали, хотя ему было уже почти семьдесят лет. Аграрные реформы новой эстонской власти, направленные на расширение прав крестьян, он воспринял философски, хотя у него отобрали почти всю его собственность.

— У меня осталось еще довольно много земли — чтобы обрабатывать в одиночку, вполне хватит, — с улыбкой сказал он сыну, когда тот уезжал обратно в полк, продолжавший сражаться с Красной армией.

Феликс Керстен провел всю зиму на болотах, без крыши над головой. В результате он заработал ревматизм, лишивший его возможности ходить, и вынужден был на костылях отправиться в военный госпиталь в Хельсинки.

5

Во время лечения Керстен задумался о будущем. Он мог остаться в финской армии, где он числился в лучшем гвардейском полку. Но жизнь военного ему совсем не нравилась. Его диплом агронома? У него больше не было земли, где он мог бы применить свои знания по сельскому хозяйству, а работать на чужих он не хотел.

После долгих раздумий Керстен решил стать хирургом. Он поделился своими мыслями с главным врачом госпиталя майором Экманом. Майор проникся симпатией к молодому офицеру, всегда спокойному и отличавшемуся зрелостью суждений.

— Послушайте, приятель, — сказал майор, — я сам хирург и могу заверить вас, что учиться надо будет очень долго. Это будет очень сложно, особенно для вас. У вас ведь нет денег, и придется одновременно с учебой зарабатывать на жизнь.

Старый доктор взял Керстена за руку и продолжил:

— На вашем месте я бы попробовал заняться медицинским массажем.

— Массаж! Но почему? — удивился Керстен.

Майор Экман развернул его руку и указал на плотную сильную ладонь с толстыми короткими пальцами.

— Эта рука очень подходит для массажа, а для хирургии она годится гораздо меньше.

— Массаж… — вполголоса повторил Керстен.

Он помнил, как во времена его детства к матери приходили крестьяне, чтобы она своими проворными пальцами лечила растяжения, разрывы мышц и даже небольшие переломы. У его бабки и прабабки были те же способности. Он рассказал об этом доктору.

— Вот видите! У вас наследственный дар, — сказал майор Экман. — Возьмите костыли и идите за мной в поликлинику. Там вы получите первые практические уроки.

С этого дня госпитальные массажисты, лечившие раненых солдат, начали обучать Керстена. И месяца не прошло, как солдаты стали отдавать предпочтение младшему лейтенанту-ученику, а не штатным профессионалам. А он с каким-то почти пугающим его изумлением и странным ощущением счастья понял, что его руки способны приносить страждущим облегчение и покой, возвращать здоровье.

В северных странах и особенно в Финляндии искусство массажа было старинным и очень уважаемым занятием. Одним из самых известных специалистов в Хельсинки был доктор Колландер. Его приглашали в госпиталь, чтобы лечить самые сложные случаи. Он познакомился с Керстеном и, оценив его талант, взял к себе в ученики.

Следующие два года для молодого человека были очень трудными с материальной точки зрения. Он не пропускал лекции и практические занятия, но, чтобы не умереть с голоду, подрабатывал докером в порту Хельсинки, официантом и мойщиком посуды в ресторанах. У него было крепкое здоровье и отменный аппетит, позволявший есть все что угодно. Там, где другой бы отощал, он только становился дороднее.

В 1921 году он получил диплом массажиста. Профессор сказал ему: «Вам следует поехать в Германию и продолжить обучение».

Керстен счел совет полезным. Через некоторое время он — без гроша в кармане — приехал в Берлин.

6

Вопрос с жильем решился просто. У родителей Керстена в немецкой столице были старинные друзья: вдова профессора Любена, жившая вдвоем с дочерью Элизабет. Семья Любен была небогата, но обе дамы были образованны и культурны и с радостью приютили у себя нищего студента. Что же касалось всего остального — еды, одежды, платы за обучение, — то Керстен поступал так же, как в Хельсинки, то есть хватался за любую работу, которая была ему по плечу. Он мыл посуду в ресторанах, снимался в кино, а иногда, по рекомендации финляндской миссии, служил переводчиком для финских коммерсантов и промышленников, которые приезжали в Берлин по делам, не зная ни слова по-немецки. Бывали хорошие недели, бывали и плохие. Керстен жил впроголодь и почти никогда не ел досыта. Одежда тоже оставляла желать лучшего, а подметки порой отваливались. Но он терпеливо переносил лишения. Он был молод, силен и готов к любым испытаниям. Характер у него был уравновешенный, а сам он был оптимистом.

Кроме того, прямо в доме, где он жил, ему повезло найти замечательного и верного союзника — Элизабет Любен, младшую дочь хозяйки. Она была заметно старше него. Однако они сразу подружились. Элизабет Любен была умна, добра и энергична, и ей нужно было куда-то приложить свои силы. Такой храбрый, такой веселый и такой бедный молодой человек, в один прекрасный день появившийся в доме ее матери, казалось, был послан самой судьбой. А он, снова вынужденный начинать все сначала в незнакомом городе, без поддержки семьи и без денег, как иначе он мог ответить на ее преданность и самоотверженность? Только нежностью и благодарностью.

Вообще-то Керстен проявлял весьма активный интерес к противоположному полу. В девушках и женщинах, которые ему нравились, он видел типажи, в изобилии населявшие страницы так любимых им русских и немецких сентиментальных романов. Для него они были ангелами, поэтическими видениями. Он вел себя со старомодной учтивостью, окружая дам восхищенным вниманием. Такое поведение совсем не сочеталось с его цветущим видом, преждевременной полнотой и благодушным выражением лица. Но девушки и женщины были ему рады. Он имел успех. Был ли этот успех платоническим? Трудно поверить… Любовь к хорошей кухне вряд ли была единственной формой чувственности, доступной Керстену.

Но отношения с Элизабет Любен никогда не выходили за рамки чистой и невинной дружбы. Возможно, что эта сдержанность была вызвана существенной разницей в возрасте, но похоже, что причина была гораздо глубже, и оба они прекрасно ее осознавали. Взаимная привязанность между Феликсом Керстеном и Элизабет Любен была столь редкой, столь драгоценной, что они, повинуясь безотчетному инстинкту, не стали подвергать ее риску, которому ее могли подвергнуть чувства иной природы. Это было верным решением. Они дружат до сих пор, вот уже почти сорок лет. Превратности судьбы, изменения финансового положения и семейной ситуации, всеевропейская трагедия, пять ужасных лет войны — все это только укрепило духовный союз, возникший в 1922 году между девушкой из добропорядочной буржуазной семьи и нищим молодым студентом.

Их дружба зародилась очень естественно, без всякого внешнего повода, без какого бы то ни было накала страстей. Спокойно, постепенно — как нечто само собой разумеющееся. Элизабет Любен чинила, стирала и гладила белье и одежду Керстена. Затем Керстену понадобились новые ботинки, но купить их у него не было никакой возможности. Чтобы выручить его, Элизабет тайно (о чем он узнал сильно позже) продала доставшийся ей в наследство единственный крошечный бриллиант. Пока она чинила и штопала, Керстен поверял ей свои надежды и планы или просто занимался, сидя рядом с ней. Для него она стала и старшей сестрой, и матерью.

7

В то время в Берлине преподавал всемирно известный хирург профессор Бир. Хотя он и так был знаменит и осыпан всевозможными официальными почестями, его очень интересовали методы лечения, которые в университете сочли бы не совсем общепринятыми: хиропрактика, гомеопатия, акупунктура и прежде всего массаж.

Когда профессор Бир узнал, что один из его учеников владеет искусством финского массажа и у него есть соответствующий диплом, то проявил к нему особый интерес, познакомился с ним поближе и однажды сказал: «Приходите сегодня вечером ко мне домой пообедать. Я вас познакомлю с одним человеком, это должно быть вам интересно».

Когда Керстен вошел в просторную и ярко освещенную комнату, то увидел еще одного гостя. Рядом с хозяином сидел маленький пожилой китаец с морщинистым лицом, беспрестанно улыбающийся в редкую жестковатую седую бородку.

«Это доктор Ко», — сказал профессор Бир Керстену. Интонация, с которой знаменитый хирург произнес это имя, удивила Керстена почтительностью и даже благоговением. Доктор Ко, по крайней мере поначалу, не сделал и не произнес ничего такого, что объясняло бы этот тон. Профессор Бир почти все время говорил сам. Щуплый старый китаец ограничивался тем, что время от времени вежливо кивал и все время улыбался. Иногда его черные подвижные блестящие глаза вдруг останавливались в узких расщелинах век и очень внимательно разглядывали Керстена. После чего морщины, улыбки и глаза-черносливины опять принимались за свой веселый танец.

Вдруг доктор Ко спокойным монотонным голосом начал рассказывать Керстену историю своей жизни.

Он родился в Китае, но вырос в монастыре на северо-востоке Тибета. С самого детства он был посвящен не только в заповеди и традиции высшей мудрости, но и в искусство тибетской и китайской медицины, передававшееся ламами-целителями из поколения в поколение. И, в частности, изучал тончайшее и древнейшее искусство массажа.

Через двадцать лет обучения его вызвал к себе настоятель монастыря и сказал: «Здесь, на этом конце мира, нам больше нечему тебя учить. Ты получишь достаточно денег, чтобы жить на Западе и обучаться теперь и у тамошних мудрецов».

Лама-целитель поехал в Великобританию, поступил в университет и провел там столько времени, сколько было нужно для получения врачебного диплома.

— Я стал лечить своих больных массажем — так, как учат там, наверху, в наших тибетских монастырях, — сказал доктор Ко. — Я не хотел выделиться или прославиться. Лама с самого момента посвящения освобождается от мирской суеты и тщеславия. Я просто подумал, что там, на Востоке, я был всего лишь новичком, вокруг было столько блестящих врачей, которые превосходили меня своим искусством. Но здесь, в Европе, я единственный владею теми методами, которые применяются в Китае испокон веков.

— Доктор Ко творит чудеса, — добавил профессор Бир. — Его коллеги называют его целителем. Я написал ему, он оказал нам честь, согласившись приехать в Берлин поработать по моей рекомендации.

Эти слова произвели на Керстена глубокое впечатление. Выдающийся специалист, ученый самого высокого уровня полностью доверял этому морщинистому китайскому знахарю, приехавшему так издалека, с «крыши мира»!

— Я рассказал доктору Ко, что вы учились в Финляндии, — продолжил профессор Бир. — Он захотел с вами познакомиться.

Доктор Ко встал, поклонился, улыбнулся и сказал:

— Оставим нашего хозяина. Мы и так злоупотребили его временем.

Парк Тиргартен был неподалеку. Этим вечером в парке, наполненном статуями королей и прячущимися в темноте уютными беседками, в свете фонарей прохожие могли видеть два медленно идущих бок о бок силуэта: один — высокий и массивный, а другой — старческий и тщедушный. Это были Керстен и доктор Ко. Доктор-лама буквально засыпал своего будущего ученика вопросами. Он хотел знать о нем все: откуда он, из какой семьи, как и где он учился, а особенно — чему его учили в Хельсинки его преподаватели по массажу.

— Отлично, отлично, — наконец сказал доктор Ко. — Я живу тут рядом. Пойдемте еще немного поболтаем у меня дома.

Когда они вошли в квартиру, доктор Ко разделся, лег на диван и попросил Керстена: «Ну-ка, покажите, чему вас научили в Финляндии».

Никогда еще наш герой так не старался, как в тот вечер, разминая это легкое, хрупкое, пожелтевшее, иссохшее тело. Закончив, он был очень доволен собой.

Доктор Ко оделся, устремил на Керстена дружелюбный и внимательный взгляд узких блестящих глаз и улыбнулся:

— Мой юный друг, вы ничего, абсолютно ничего не умеете.

Он опять улыбнулся и продолжил:

— Но вы тот, кого я ждал тридцать лет. Согласно гороскопу, который мне составили в Тибете еще тогда, когда я был всего лишь монастырским послушником, в этом году я должен встретить человека, который ничего не умеет, и научить его всему тому, что знаю сам. Я предлагаю вам стать моим учеником.

Это было в 1922 году.

В газетах только начали писать о безумном сектанте Адольфе Гитлере. И в числе его самых фанатичных последователей уже называли школьного учителя по имени Генрих Гиммлер. Но эти имена не представляли никакого интереса и не имели никакого смысла для Керстена, который с восхищением открывал для себя искусство доктора Ко.

8

То, чему Феликс Керстен научился в Хельсинки, и то, что ему показывал доктор Ко, следовало бы называть одним и тем же словом «массаж», так как эти две системы обучения были направлены на одно и то же — придать рукам способность лечить и приносить облегчение. Но, по мере того как он усваивал уроки своего нового учителя, ему становилось все яснее, что между финской школой (про которую он знал, однако, что она была лучшей в Европе) и традициями Дальнего Востока, принципы и приемы которых передавал ему старый доктор-лама, нет ничего общего.

Первая ему казалась теперь примитивным похлопыванием, позволявшим почти вслепую и очень поверхностно давать пациенту лишь временное облегчение. Другой же метод мануальной терапии, пришедший так издалека и с такой высоты, был точным, плавным и в то же время интуитивным. Он проникал в самые глубины, доходил до мозга костей человека, которому надо было помочь.

Согласно китайскому и тибетскому учению, которое преподавал доктор Ко, первой задачей массажиста было без всякой посторонней помощи и даже не обращая внимания на жалобы пациента выяснить природу его страданий, так сказать, найти место, где гнездится недуг. Иначе как можно надеяться вылечить болезнь, если неизвестно, откуда она берется?

Для того чтобы это понять, практикующий врач мог исследовать пульс в четырех точках тела, бесчисленные нервные центры и сами нервы, веками служившие ориентирами в китайской медицине. Но для диагностики существовал только один инструмент — подушечки пальцев. Вот их-то и надо было тренировать, доводить их чувствительность до совершенства, чтобы под слоями кожи, жира и мышц отыскать то место, где прячется источник страданий, найти ту рефлекторную точку, от которой зависит болезнь. Только после этого имело смысл учиться внешним приемам, то есть таким движениям ладоней и пальцев, которые воздействовали бы на рефлекторную точку и облегчали боль или полностью от нее избавляли.

Впрочем, обучение этим приемам было не самым трудным.

Конечно, для того, чтобы выучить всю сложную систему нервных разветвлений и освоить все приемы — как именно надавливать, поглаживать, разминать и выкручивать, чтобы наиболее эффективно лечить те или иные нарушения, — надо было очень долго и напряженно учиться. Мало кто из учеников был на это способен. Но все-таки главным секретом этого искусства была способность ощутить кончиками пальцев саму суть болезни, измерить ее силу и найти тот жизненный центр, где она гнездится.

Самых глубоких и обстоятельных знаний об устройстве кожных покровов было совершенно недостаточно. Чтобы заставить крошечные тактильные рецепторы прочувствовать все нервы организма и, так сказать, ответить на их зов, врач должен был выйти из своего собственного тела и погрузиться в тело пациента. Эту способность могли дать только древнейшие методы, идущие от великих религиозных практик Востока: полная духовная концентрация, специальные дыхательные упражнения и особое внутреннее состояние, достигаемое при помощи йоги, до предела заостряли чувства, разум и интуицию, достичь этого другими методами было невозможно.

То, что казалось доктору Ко, с детства посвященному в медитации и практики тибетских лам, совершенно естественным, было очень трудным для человека западной культуры, да еще такого молодого, как Керстен. Но он был готов много работать, у него была сильная воля и, конечно, талант.

Целых три года он проводил бок о бок с доктором Ко каждую свободную минуту — когда ему не нужно было заниматься в университете или зарабатывать на жизнь. Только по прошествии этого времени доктор Ко объявил, что доволен им.

Наблюдая за работой старого ламы, Керстен видел, насколько поразительны результаты его лечения, порой это было похоже на чудо. Конечно, сфера применения была сильно ограниченна. Доктор Ко не утверждал, что может вылечить все болезни на свете. Но поле деятельности все же было так широко (поскольку нервы играют в организме роль, важности которой Керстен так и не узнал бы, если бы не научился китайской медицине), что могло бы удовлетворить самые большие амбиции практикующего врача.

Эти три года, несмотря на крайнюю бедность и трудности, пролетели для Керстена очень быстро. Он не только принимал ежедневные уроки доктора Ко с радостью и восхищением, но они стали настоящими друзьями и относились друг к другу с любовью и уважением, только крепнувшими с каждым днем.

Доктор-лама отнюдь не был аскетом. Конечно, он запрещал курение табака и употребление алкоголя, так как они притупляли чувствительность пальцев, но Керстена и самого никогда не тянуло к этим возбуждающим средствам. А вот любовь Керстена к вкусной еде доктор Ко вполне разделял. Он и сам готовил — и часто приглашал Керстена разделить с ним обед, состоявший из чашки риса и превосходного куриного бульона. Что же касается физических отношений с женщинами, то их он тоже вполне приветствовал, так как считал благотворными для душевного равновесия.

Доброта, бескорыстность, обходительность и сила духа приносили доктору Ко радость жизни, никогда ему не изменявшую. И Керстен — такой большой, такой могучий — чувствовал себя под надежной защитой беспрестанно улыбавшегося маленького китайца.

Поэтому удар, полученный осенним утром 1925 года, был для него так тяжел.

Керстен только что пришел к учителю, и тот спокойно сказал ему:

— Завтра я уезжаю в свой монастырь. Я должен начать приготовления к смерти, мне осталось жить только восемь лет.

Керстен растерянно пролепетал:

— Но это же невозможно! Вы не можете этого сделать… Откуда вы это знаете?

— Из самого надежного источника. Дата уже давно известна из моего гороскопа.

Тон и улыбка доктора Ко были такими же приветливыми, как всегда, но взгляд говорил о твердости принятого решения.

Боль утраты была такой острой, как будто у него вырвали кусок души, охватившее его чувство одиночества и покинутости таким сильным, что Керстен понял, до какой степени он был близок с этим маленьким морщинистым стариком с редкой седой бородкой, что он был его истинным последователем и учеником.

— Моя миссия выполнена, — продолжил доктор Ко. — Я передал вам все, что мне было позволено вам передать. Теперь вы можете продолжить мою работу здесь. Вы возьмете на себя моих больных.

Керстену осталось только помочь своему старому учителю собрать чемоданы. На следующий день доктор Ко сел на поезд до Гавра, откуда он должен был отправиться на пароходе в Сингапур, а оттуда уже добраться в свой родной Тибет.

Керстен больше никогда ничего не слышал о докторе Ко.

Глава вторая. Счастливый человек

1

Материальное положение Керстена изменилось, как говорится, в одночасье. У доктора Ко была серьезная клиентура. Личность его последователя — бодрость, полнота, обаятельная простота и обходительность, молодость — и сам факт того, что восточные техники и искусство старого ламы использовал европеец, привлекли к нему столько новых больных, что совсем скоро к Керстену надо было записываться на прием за три месяца вперед.

Он снял большую квартиру, обставил ее прекрасной мебелью, купил отличную машину и нанял шофера. Всем этим занималась Элизабет Любен. Когда все было готово, она стала его домоправительницей.

Такой большой и такой скорый успех не мог не вызвать зависть со стороны коллег по профессии. Но Керстен не обращал внимания на толки. Его поддерживали профессор Бир и другие знаменитости с медицинского факультета, а результаты его работы говорили сами за себя.

В 1928 году голландская королева Вильгельмина пригласила Керстена в Гаагу, чтобы он осмотрел ее мужа, принца Хендрика Нидерландского.

Керстен обследовал принца, воспользовавшись методом диагностики при помощи кончиков пальцев, как показал ему тибетский учитель, и обнаружил серьезную болезнь сердца. Конечно, другие врачи поставили тот же самый диагноз. Но даже лучшие из них не могли вывести принца из состояния прострации и давали ему не более шести месяцев. Керстен сразу и на долгие годы вернул его к нормальной жизни.

Это путешествие произвело на Керстена странное впечатление: он никогда раньше не был в Голландии, но с первой же минуты чудесным образом почувствовал себя на своем месте, в полном согласии с природой и людьми. Невозможно было поверить, что это зов предков, зов родины. Его семья покинула Голландию больше пятисот лет назад, потом жила в Гёттингене, в Восточной Пруссии и, наконец, в Лифляндии. Кровь давно перемешалась. Но, несмотря на это, Керстену показалось, что он нашел в Голландии свою настоящую родину, настоящую почву.

Расположение, которым он пользовался при дворе и в городе после выздоровления мужа королевы, только подтвердило и ускорило зов инстинкта. Керстен, обычно привыкший действовать с осторожностью и взвешивать все за и против, моментально принял решение поселиться в Нидерландах.

Он оставил за собой берлинскую квартиру, чтобы принимать там своих немецких клиентов, но его настоящим домом, очагом, который он для себя избрал, стала Гаага.

С этого времени он жил на две столицы. И там и там всеми его домашними делами заправляла Элизабет Любен. Совмещая обязанности экономки и секретаря, она оставалась для Керстена самым надежным и самым деятельным другом.

Вскоре ей пришлось заниматься и третьим жилищем.

Среди клиентов Керстена был Август Ростерг[8], владелец калийных шахт и фабрик, один из самых богатых промышленников Германии. В те времена его состояние оценивали в триста миллионов марок.

Он страдал от хронических мигреней, постоянных болей неясного происхождения, нарушений кровообращения, приступов переутомления, изнуряющей бессонницы — в общем, всеми недугами, которыми страдают представители большого бизнеса, люди, которых пожирают работа, ответственность и амбиции.

Ростерг обращался к самым крупным специалистам. Он принимал все возможные лекарства и лечился всеми возможными способами. Ничего не помогало. Даже отдых, который ему прописывали, исчерпав все средства, превращался в худшую из пыток.

Крайнее перенапряжение и нервное истощение были как раз той областью, в которой искусство доктора Ко было наиболее эффективным, поскольку речь шла о нервной системе. Керстен вылечил Ростерга и буквально спас ему этим жизнь.

Лечение было закончено. Промышленник спросил у Керстена, каков его гонорар.

Керстен назвал обычную сумму — 5000 марок за полный курс.

Промышленник выписал чек. Убирая его в бумажник, Керстен заметил, что первая цифра на чеке — единица. Он повернулся к Ростергу, чтобы указать ему на ошибку, но ему вдруг стало неудобно, даже стыдно своей мелочности. Керстен отнесся к этому философски: «Самые богатые всегда самые жадные. Ладно, в конце концов, не разорюсь же я».

На следующий день он понес чек в банк. Когда он уже собрался отойти от окошечка, клерк вдруг окликнул его:

— Доктор, доктор, вы забыли приписать два нуля к квитанции!

— Я не понимаю, — удивился Керстен.

— Этот чек не на 1000 марок, а на 100 000, — пояснил клерк.

— Откуда вы это взяли? — спросил доктор.

— Вы написали 1000.

— И что? — опять спросил Керстен.

— Но посмотрите, доктор, тут же написано, что чек на 100 000 марок.

Несмотря на свою всегдашнюю олимпийскую безмятежность, Керстен очень быстро вернулся к окошечку кассы. На чеке Ростерга действительно было написано «100 000 марок».

Глядя на это, Керстен на мгновение потерял дар речи. То, что он принял за жадность, было на самом деле свидетельством благодарности и щедрости.

— Ах, да… какой я рассеянный, — сказал он служащему.

Вернувшись домой, Керстен рассказал о случившемся Элизабет Любен. Она посоветовала ему вложить внезапно доставшееся ему состояние в покупку земли. Так Керстен купил поместье Хартцвальде, триста гектаров полей и лесов в шестидесяти километрах к востоку от Берлина.

2

Наступил 1931 год. У Гитлера теперь была мощная, многочисленная, прекрасно организованная партия фанатиков. Он обладал неисчерпаемыми ресурсами, у него были собственные войска, обученные и вооруженные, готовые убивать по его приказу.

Рём[9] руководил СА — штурмовыми отрядами.

Гиммлеру подчинялись СС — личная гвардия, янычары и палачи верховного руководителя партии.

А сам Гитлер орал все истеричнее и заявлял все увереннее, что скоро станет хозяином Германии, а затем и всей Европы.

Но люди устроены так, что большинство из них не понимает и не хочет видеть дурных предзнаменований.

Надо сказать, что Керстен совершенно не интересовался политикой. Она была ему безразлична. Газет он не читал. Мировые новости он узнавал от своих пациентов. Хорошими вести были или плохими, его реакция, его философия была простой: «Если с этим ничего нельзя сделать, то нечего и думать — только время зря терять».

Он был занят почти исключительно профессиональной деятельностью. В Берлине и Гааге пациентов было так много, что он начинал работать в восемь утра и заканчивал только к полуночи. Он не жаловался, ему нравилась его работа, он любил своих пациентов. Многих даже лечил бесплатно. Его репутация была безупречна, а слава со временем только росла. Начиная с 1930-го он каждый год ездил в Рим по вызову королевской семьи{1}.

Керстену, работавшему в трех столицах, времени на развлечения оставалось совсем немного. Но все же он успевал украшать свой дом в Гааге полотнами старых фламандских мастеров, заниматься поместьем в Хартцвальде{2} и как в Берлине, так и в Гааге много ухаживать за женщинами. Одна любовная история следовала за другой — были кратковременные увлечения, были и более серьезные. Его связи бывали сумбурными, но всегда оставались легкими, необременительными, хоть и не лишенными романтики и приятной сентиментальности. Обязанности и развлечения до того поглощали Керстена, что он даже не заметил, как Гитлер пришел к власти.

Кумир одетых в коричневые рубашки штурмовиков уже три дня как занимал пост рейхсканцлера, а Керстен все еще ничего не знал. Ему стало известно об этом из совершенно случайного разговора с одним из пациентов. Новость его не слишком взволновала. Он ведь был финским гражданином, а основное место жительства у него — Голландия. Пациенты же не перестанут у него лечиться? Женщины не перестанут ему улыбаться?

Он был доволен жизнью и не собирался никуда уезжать.

На следующий год, в июне 1934-го, Гитлер хладнокровно и беспощадно, с виртуозной жестокостью внезапно убивает посмевшего задвинуть его на второй план генерала Рёма и его высших офицеров[10], что заставляет весь мир содрогнуться от ужаса.

В ту кровавую ночь смертный приговор исполняли тщательно отобранные члены СС, которыми командовал лично их начальник Генрих Гиммлер. Именно с этого дня имя бывшего школьного учителя, до сих пор державшегося в тени, приобрело печальную известность. Великий инквизитор, главный палач гитлеровского правления вышел на свет.

Во время своих регулярных приездов в Берлин Керстен слышал, что его клиенты и друзья все чаще говорят о Гитлере с ужасом и отвращением. За ним стояли легионы СС, гестапо, пытки и концентрационные лагеря.

Среди пациентов Керстена были и состоятельные буржуа, и интеллектуалы, и простые люди (с которых он не брал денег за лечение). Большинству из них нацизм был отвратителен, они испытывали лишь стыд и страх. Керстен разделял их чувства. Его врожденное чувство справедливости, доброта, терпимость, склонность к общей уравновешенности и соблюдению приличий — все его существо было оскорблено и инстинктивно восставало против непомерной спеси, теории расового превосходства, полицейской тирании, преклонения перед фюрером, против самих основ Третьего рейха.

Но он был осмотрительным и благодушным, поэтому очень старался не задумываться о варварстве, против которого был бессилен, и пытался извлечь из своего нынешнего существования все приятности, которые жизнь может ему предоставить.

3

Произошло чудо.

Плотный, с хорошим цветом лица, незаметный и скромный, любитель удовольствий, он жил между Гаагой, Берлином и Римом, методично объезжая эти города по кругу. Он назначал консультации на месяц вперед, встречался, кроме пациентов, только с приятными ему людьми, не забывал уделять внимание очаровательным женщинам, тайком занимался благотворительностью и с помощью своего верного друга Элизабет Любен управлял своим состоянием, не выставляя его напоказ.

Такому стилю жизни вполне подходило положение холостяка. Керстен хотел бы, чтобы так продолжалось и дальше. Когда ему говорили, что неплохо было бы прекратить «карантин» и найти себе жену, он всегда отвечал, что на этот счет он загадал желание. При этом на лице его появлялась улыбка, которая и по сей день выдает собеседнику мечты чревоугодника.

— Когда я был маленьким, — говорил он, — моя мать в Дерпте часто готовила одно русское блюдо, которое я обожал, — называлось оно «рассольник». Я не пробовал его с детства. Ни в одном ресторане его не найдешь. В день, когда я снова его отведаю, — вот тогда, может быть, я и женюсь… от радости.

В конце февраля 1937 года Керстен, закончив несколько курсов лечения в Берлине, собирался, как обычно, уехать в Гаагу.

Накануне отъезда он пришел на обед к одному из старых друзей, полковнику в отставке, жена которого была родом из Риги. Предполагалось, что это будет камерная встреча, на которую были приглашены только сам Керстен и Элизабет Любен. Буквально перед самым обедом в доме без предупреждения появилась приехавшая из Силезии девушка, родители которой были давними знакомыми хозяев дома. Ее звали Ирмгард Нойшаффер.

Несмотря на слабость, которую он питал к хорошеньким личикам, поначалу Керстен почти не обратил на девушку внимания. Но его можно было понять: первым же блюдом, которое он — не веря своим глазам от восторга — обнаружил на столе, был пресловутый рассольник из его детства. По крайней мере, на вид это был он.

Керстен попробовал. Это действительно был тот самый рассольник! Он был изумителен.

Хозяйка дома, выросшая в Лифляндии, хорошо знала этот рецепт. Керстен ел тарелку за тарелкой. Тем не менее это совсем не помешало ему отдать должное и другим блюдам — исключительно сытный обед продолжался больше трех часов.

Незабываемые мгновения… Керстен был чрезвычайно растроган и впал в лирическое настроение. Он посмотрел на Ирмгард Нойшаффер. Она была очаровательна, свежа и весела. И вдруг он подумал: «Я женюсь на этой девушке».

Он тут же спросил ее:

— Мадемуазель, вы помолвлены?

— Нет, — ответила она. — А что?

— Тогда мы могли бы пожениться.

— Ну, вообще-то это несколько быстро, — смеясь, сказала она. — Давайте сначала попробуем писать друг другу.

Через два месяца обмена письмами они обручились. Прошло еще два месяца — и они поженились. Керстен ни разу не видел Ирмгард с того памятного обеда с рассольником до тех пор, пока не приехал в дом ее родителей, чтобы жениться на ней.

Отец Ирмгард был главным лесничим великого герцога Гессен-Дармштадтского. Он жил посреди густого романтического леса в принадлежавшем герцогу старом замке, к которому примыкала чудесная церковь, покрытая патиной времен.

Там и состоялась свадьба.

После свадьбы Керстен повез молодую жену в Тарту. Его мать умерла несколько лет назад, но отец, несмотря на свои восемьдесят семь лет, был еще крепок. Он без устали продолжал работать на своем маленьком клочке земли — весело и энергично, как будто был еще в самом расцвете лет.

Затем новобрачные поехали в Финляндию, а потом в Берлин, где Керстен представил Ирмгард своим друзьям. Путешествие закончилось в Гааге. Там Керстен устроил блестящий прием, где среди хрусталя, тяжелых подсвечников и картин старых фламандских мастеров собрались все те, кто имел вес в Голландии, — бизнес, армия и политика.

По городу пронесся слух: «Добрый доктор Керстен женился». Многие красивые женщины вздохнули с сожалением.

4

Керстен благоденствовал. Полный, всегда улыбающийся, уверенный в себе, он был влюблен в свою работу, больные любили его, Ирмгард и верный друг Элизабет Любен баловали его, он работал то в Гааге, то в Берлине, то в Риме и отдыхал в своем поместье в Хартцвальде. Там родился его первый сын, Керстен сам помог жене произвести дитя на свет.

Жизнь улыбалась Керстену. Счастье его было безоблачно.

Конечно, в том году, когда добрый доктор Керстен женился, Гитлер аннексировал Австрию. А как раз тогда, когда у доктора родился сын, — оторвал кусок от Чехословакии, переиграв Францию и Англию в Мюнхене.

Над изнасилованными странами, над порабощенной Германией на орбите вокруг светила, повелителя свастики, вращалось зловещее созвездие его подручных: Геринг-солдафон[11], Геббельс-лживый[12], Риббентроп-двуличный[13], Штрайхер-пожиратель-евреев[14].Но над всеми ними царила одна особенно яркая в своей отвратительности звезда — «верный Генрих», Гиммлер-палач.

Его имя символизировало всю низость, всю жестокость, весь ужас режима. Все население страны было буквально пропитано ненавистью, страхом и отвращением по отношению к всемогущему шефу тайной полиции, повелителю концлагерей, хозяину пыточных камер.

Его презирали и ненавидели даже в его собственной партии.

Все то, что олицетворяли собой Гитлер и Гиммлер, оскорбляло Керстена до глубины души. Он, как мог, тайно и щедро помогал жертвам нацизма, о которых ему сообщали или встречавшимся ему на пути. Ни умом, ни сердцем он не мог смириться с правлением грубой силы.

Но он любил наслаждаться жизнью и хорошей кухней и потому, закрыв глаза и уши, не желал видеть дурных предзнаменований. Он отказывался замечать ложку дегтя в бочке меда своего мирного и благополучного существования. Словно в скорлупе, он замкнулся в своем уютном мирке, состоявшем из работы, семьи, близких друзей и своего личного счастья.

Если кто и мог искренне сказать, что на протяжении долгих десяти лет был абсолютно, совершенно счастлив, — это был доктор Керстен. Он это знал. И он этого не скрывал.

Боги такое никогда не прощали.

Глава третья. Логово зверя

1

У Ростерга, рейнского калийного магната — того самого, чья щедрая благодарность позволила Керстену приобрести поместье в Хартцвальде, ближайшим коллегой был один уже пожилой, высокообразованный и очень порядочный человек. Его звали Август Дин[15]. Он был одним из самых старых пациентов Керстена и одним из самых дорогих его друзей.

В конце 1938 года Дин пришел к Керстену, который в то время был в Берлине. Керстен сразу увидел, что тот очень нервничает и ему сильно не по себе.

— У вас опять переутомление? — заботливо спросил он. — Вы пришли, чтобы полечиться?

— Речь не обо мне, — ответил Дин, отводя глаза.

— Ростерг?

— Нет, не он.

Наступило молчание.

— Вы не согласитесь посмотреть Гиммлера? — внезапно спросил Дин.

— Кого? — вскричал Керстен.

— Гиммлера… Генриха Гиммлера.

— О нет, благодарю покорно! — ответил Керстен. — До сих пор я избегал сношений с этими людьми, и с худшего из них я начинать не хочу.

Опять повисло молчание, на этот раз более долгое. Дин продолжил разговор с видимым усилием:

— Доктор, я никогда ни о чем вас не просил… Но сейчас я позволю себе настаивать. Прошу не только я, но и Ростерг. Видите ли, Гитлер и Лей[16], по-видимому, собираются национализировать калийную промышленность. Первая мишень — Ростерг. Мы с ним по собственному опыту знаем, какое влияние вы можете оказывать на людей, если избавляете их от страданий. Вы понимаете…

Август Дин замолчал, опустив голову.

Керстен молча смотрел на его седину. Он вспоминал бесконечное доверие и отеческую нежность, с которыми Дин относился к нему с самого начала его карьеры. Благодаря Дину среди клиентов Керстена оказались состоятельные люди, и Ростерг в их числе. Керстен был Дину многим обязан. Он понимал, чего стоит этот разговор пожилому, деликатному, достойному и интеллигентному человеку. «Но с другой стороны, — подумал Керстен, — зачем сближаться с Гиммлером, если я все это время для собственного душевного спокойствия запрещал себе даже думать о режиме, в котором начальник СС и гестапо был самой отвратительной фигурой?»

— Вы окажете нам огромную услугу, — вполголоса сказал Август Дин. — И, потом, ведь это ваш профессиональный долг — не все ли вам равно, кому облегчать страдания?

— Ладно, я согласен, — вздохнул Керстен.

2

Верный своей привычке во что бы то ни стало сохранять душевное спокойствие, Керстен изо всех сил постарался сразу же забыть разговор с Дином. Он так в этом преуспел, что через несколько месяцев начисто стер его из памяти.

Керстен уже давно вернулся в Гаагу, когда в начале марта 1939 года ему позвонили из Германии. Он узнал голос Ростерга.

— Сейчас же приезжайте в Германию, — коротко сказал промышленник. — Настал момент для визита, о котором вам говорил Дин.

Защитный механизм, при помощи которого Керстен забывал неприятные разговоры, оказался весьма действенным. Он искренне не понял, о чем говорит Ростерг, и взволнованно спросил:

— Дин заболел? Я ему нужен?

Несколько секунд Керстен слышал лишь треск телефонных проводов, но потом в трубке снова зазвучал голос Ростерга, но уже тише, неувереннее, осторожнее.

— Речь идет не о самом Дине… Это насчет одного знакомого.

Неожиданная осторожность Ростерга и явный страх, что его прослушивают, внезапно вернули Керстену память: имя, которое Ростерг не осмеливался произнести, — Генрих Гиммлер.

«Ну вот… — подумал Керстен. — Я ведь обещал… Настало время. А я так надеялся, что эта идея уже забыта и погребена».

Из Германии снова донесся голос Ростерга:

— Вы, конечно, понимаете… Этот знакомый — очень важный…

Произнес он это сдавленным голосом, но очень быстро.

Керстен крепко сжал в толстых пальцах телефонную трубку.

От этой робости и боязливости в голосе финансового магната, властелина и колосса мировой промышленности, от его плохо скрываемого страха Керстена бросило в дрожь. Этот испуганный голос, обычно столь величественный, дал Керстену почти осязаемое представление о царившей в Германии отвратительной атмосфере подозрительности, слежки, предательства и полицейского террора. Атмосфере, в которой честный человек не мог дышать.

«Это теперь моя проблема, — подумал Керстен. — Никто не заставлял меня тогда соглашаться».

Он глубоко и медленно вздохнул:

— Хорошо. Завтра же я приеду.

3

До войны — до тех пор, пока огонь и железо не превратили в руины столицу Третьего рейха, недалеко от Потсдамер-плац по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, высилось огромное здание, над которым развевались гирлянды знамен со свастикой.

Флаги никого не удивляли. Ими были обвешаны все общественные сооружения. Да и само здание, кроме своего размера, ничем не выделялось среди окружавших его серых и массивных домов. Однако, когда люди проходили мимо него, они старались идти быстрее, опустив голову или отводя взгляд, — ведь им было известно, что в этом непримечательном сооружении, перед которым день и ночь, как истуканы, стояли охранявшие его часовые, расположилась жуткая организация, круглосуточно калечившая и порабощавшая тела и души. Это была штаб-квартира и канцелярия всесильного начальника СС и хозяина гестапо Генриха Гиммлера.

Десятого марта 1939 года перед этим домом остановился роскошный автомобиль. Шофер в щегольской ливрее вышел, открыл заднюю дверь и отошел в сторону, уступая дорогу человеку лет сорока — пассажир был высок, полон, хорошо одет, двигался сдержанно, имел благодушное выражение лица и здоровый румянец. Он на мгновение бросил взгляд отливающих фиолетовым голубых глаз на фасад дома, потом не спеша подошел к входной двери. Солдат СС преградил ему дорогу.

— Что вам нужно? — спросил часовой.

— Я хочу видеть рейхсфюрера, — спокойно ответил розовощекий посетитель.

— Самого рейхсфюрера?

— Самого.

Если солдат и удивился, то не подал виду. Его учили сохранять хладнокровие при любых обстоятельствах.

— Напишите свое имя на этом листке бумаги, — сказал он, а затем, приняв записку, ушел внутрь здания.

Другие часовые продолжали стоять на посту. Их лица были одеревенело неподвижны и затянуты в каски, надвинутые на самые брови, но время от времени они бросали быстрые взгляды на человека, который вот так спокойно и невозмутимо потребовал личной встречи с их рейхсфюрером, самым опасным человеком в Германии.

Кем мог быть этот посетитель? У него не было ничего общего с теми, кто обычно появлялся в штаб-квартире на Принц-Альбрехт-штрассе: офицерами СС, высшими полицейскими чинами, секретными агентами, доносчиками или подозреваемыми, которых приводили на допрос под конвоем.

Посетитель не выказывал ни нетерпения, ни высокомерия, на его лице не было написано ни страха, ни раболепства, ни жестокости, ни хитрости. Это был просто обычный буржуа — сытый, спокойный, уверенный в себе. Скрестив руки на объемистом животе, он спокойно ждал. Вдруг из двери выскочил лейтенант СС.

— Хайль Гитлер! — сказал офицер, выбросив руку вперед в соответствии с нацистским ритуалом приветствия.

Розовощекий человек с отливающими фиолетовым голубыми глазами вежливо приподнял шляпу и ответил:

— Добрый день, лейтенант.

— Следуйте за мной, пожалуйста, — сказал офицер. Его тон и поведение были весьма почтительными.

За двумя мужчинами закрылась дверь. Неподвижно стоящие солдаты не удержались и обменялись быстрыми изумленными взглядами.

4

Вестибюль, через который попадали в штаб-квартиру СС, был очень просторным, с высокими потолками и невероятно оживленным. Однако было видно, что в этом оживлении царил четкий и строго определенный порядок. Офицеры всех чинов, курьеры, нарочные и посыльные сновали вверх и вниз по лестницам, ведущим на верхние этажи, заполняли поглощавшие их коридоры, обменивались приветствиями, отдавали и получали распоряжения. Все они были одеты в форму СС, и их мундиры — от генерала до простого солдата — были безупречны, строги и обладали тем оттенком вызывающей надменности, который присущ элитным войскам на службе у взыскательного начальства.

Керстен, засунув руки в карманы теплого шерстяного пальто и не сняв венчавшей его круглое лицо фетровой шляпы, шел через вестибюль штаб-квартиры СС — единственный штатский в толпе военных. Он потрясенно смотрел на стоявших повсюду охранников с автоматами через плечо.

«Интересно, зачем нужно все это оружие — Гиммлера охранять?» — подумал доктор.

Он еще не знал, что в здании было полно политзаключенных[17]. Он еще не знал, что под этим выложенным плиткой полом, по которому он шел так спокойно и степенно, палачи гестапо безжалостно пытают людей на допросах в подвалах. Но ему вдруг пришло в голову: «Вот, это логово зверя».

Но, несмотря на это, он не испытывал никакого страха. У него были крепкие нервы и трезвый ум. Он знал, что Гиммлер не имеет ничего против него, и демонстрация его могущества не вызывала у доктора ничего, кроме любопытства.

«Интересно, как пройдет встреча?» — думал он.

Вслед за офицером Керстен поднялся по массивной мраморной лестнице, затем по другой. Они вошли в приемную. Он едва успел философски подумать: «Забавно, вот куда меня привел доктор Ко», как за ним пришел другой военный с нашивками адъютанта. Они пошли по коридору, но, дойдя до середины, офицер чуть заметным жестом на мгновение остановил Керстена. Этого было достаточно, чтобы спрятанный в стене рентгеновский аппарат установил, что у вновь прибывшего нет оружия. После этого адъютант провел Керстена, который совершенно ничего не заметил, к двери, находившейся в конце коридора. Только он поднял руку, чтобы постучать по темному дереву, как дверь вдруг сама распахнулась и в проеме показался человек в генеральской форме. Он был мал ростом и узкоплеч. За очками в стальной оправе прятались темно-серые глаза, монгольские скулы заметно выступали. Это был Гиммлер.

Его лицо с глубоко запавшими щеками было воскового цвета, а тщедушное тело сотрясали конвульсии, с которыми он явно был не в состоянии справиться. Влажной, костлявой, маленькой, хотя и красивой рукой он взял сильную и мясистую руку Керстена. Потянув его внутрь комнаты, он выпалил скороговоркой:

— Спасибо, что пришли, доктор. Я много слышал о вас. Быть может, вы сможете меня избавить от ужасных болей в желудке, я очень от них страдаю и сидя, и на ходу.

Гиммлер отпустил руку Керстена. Его неприятное лицо еще больше стало похоже на восковую маску. Он продолжил:

— Ни один врач в Германии ничего не смог сделать. Но господа Ростерг и Дин уверили меня, что вы демонстрируете прекрасные результаты, даже когда другие бессильны.

Керстен не отвечал и, опустив руки, изучал монгольские скулы, редкие волосы, невыразительный подбородок. Он подумал: «Ну вот, передо мной голова, которая задумала, организовала, разработала и привела в действие меры, терроризирующие Германию и ужасающие всех цивилизованных людей…»

Гиммлер опять заговорил:

— Доктор, вы сможете мне помочь? Я буду вам бесконечно признателен.

В этих мертвенно-бледных дряблых щеках, в глубине угрюмых серых глаз Керстен увидел так хорошо ему известный зов страдающей плоти. С этой минуты Гиммлер стал для него всего лишь одним из его многочисленных пациентов.

Керстен оглядел комнату. Она была обставлена скромно: большой письменный стол, заваленный бумагами, несколько стульев, длинный диван.

— Будьте добры, рейхсфюрер, снимите китель, рубашку и расстегните брюки, — сказал Керстен.

— Сию минуту, сейчас, доктор! — с готовностью откликнулся Гиммлер.

Он разделся до пояса. У него были сутулые плечи — уже, чем грудная клетка, — мягкая кожа, дряблые мышцы и выступающий живот.

— Лягте, пожалуйста, на спину, — попросил Керстен.

Гиммлер лег. Керстен пододвинул к дивану кресло и уселся поудобнее. Его руки потянулись к распростертому телу.

5

Я описываю эту сцену так, как будто сам там присутствовал, и на то есть одна простая причина: в свое время общее переутомление заставило меня тоже прибегнуть к помощи доктора Керстена. И каждый день в течение двух недель, лежа под его руками, приводившими в порядок мои расстроенные нервы, я наблюдал за ним со всем вниманием, на которое был способен.

Однажды я спросил его: «Доктор, когда вы лечили Гиммлера, вы так же держались, так же вели себя с ним, использовали те же методы?»

Он удивленно посмотрел на меня: «Да, конечно… Так же как и со всеми моими больными».

Конечно, Керстену тогда было на двадцать лет меньше. Но он принадлежал к той категории людей, облик которых, несмотря на отметины времени, чертами и выражением лица, манерой держаться остается таким же, как в молодости. Я всего лишь стер с его фигуры — и это было легко — немного морщин и тяжеловесности и, как наяву, увидел этот первый осмотр.

6

Итак, Феликс Керстен поглубже уселся в кресло, заскрипевшее под его тяжестью, и протянул руки к оголенному тщедушному телу Гиммлера.

Двадцатью годами раньше в Хельсинки главный врач военного госпиталя сказал, что у Керстена руки «добрые». Можно сказать, именно их сила, плотность и мощь продиктовали Керстену выбор профессии, дали ему смысл жизни. Его руки были широкими, массивными, мясистыми, теплыми. На каждом пальце под коротко остриженными ногтями были видны заметные припухлости, они были плотнее и пышнее, чем у обычных людей. Можно сказать, что это были маленькие антенны, наделенные исключительной чувствительностью и остротой восприятия.

Руки задвигались. На одной из них голубоватым огоньком поблескивал камень с выгравированным гербом, дарованным когда-то в XVI веке Карлом V далекому предку доктора, почетному гражданину Гёттингена Андреасу Керстену.

Пальцы скользили по гладкой коже. Их кончики по очереди слегка касались горла, груди, сердца, живота Гиммлера. Прикосновения сначала были легкими-легкими, едва заметными. Потом в каких-то местах они стали задерживаться, тяжелеть, впитывать информацию, прислушиваться…

Природный дар, подкрепленный годами долгого и тяжелого обучения, придал пальцам Керстена проницательность, недоступную другим людям. Но даже этого было совершенно недостаточно. Чтобы искусство, переданное Керстену доктором Ко, обрело свою истинную силу, чтобы мякоть кончиков пальцев была способна передать врачу знания о том, какая внутренняя ткань опасно утолщена или истончилась и какие именно нервы изношены или ослаблены, была необходима абсолютная духовная концентрация — единственное средство, которое могло позволить полю сознания это воспринять.

Задачей Керстена было перестать видеть, перестать слышать. Обоняние тоже надо было отключить. Единственным инструментом общения с миром должны были остаться тактильные антенны (способность которых к восприятию чудесным образом увеличивалась по мере уменьшения других чувств). Весь мир сужался до размеров тела, которое выслушивали и обследовали кончики пальцев. Их открытия передавались разуму, свободному от других забот и закрытому для всех иных впечатлений.

Чтобы достичь этого состояния, Керстену не надо было предпринимать ни малейшего усилия. И даже то, что речь шла о самом Гиммлере, никак не сказывалось. Три года ламаистских испытаний и упражнений, пятнадцать лет ежедневной и ежечасной практики позволяли ему мгновенно достичь необходимой степени концентрации.

И в то же время лицо его удивительным образом изменилось. Конечно, черты лица Керстена остались теми же: тот же высокий и широкий лоб, округлый череп и гладкие темно-русые волосы, уже начавшие седеть. Две параллельные морщинки над тонкими, несколько демонически нахмуренными бровями продолжали подрагивать как сумасшедшие. Глаза, спрятавшиеся под надбровными дугами, оставались все такими же темно-голубыми, хотя иногда становились ярче, почти фиолетовыми. Маленький тонкогубый рот, спрятавшийся между массивными щеками, был чувствительным и чувственным. Длинные уши странного очертания по-прежнему оставались прижатыми к голове.

Да, его черты и фигура были те же. Но внутренние потоки, запущенные Керстеном, в которые он в этот момент погрузился целиком, вдруг изменили его выражение, его облик и, казалось, саму его суть. Морщины разгладились, плоть потеряла вес, губы больше не выдавали в нем гурмана. Веки наконец опустились. Лицо Керстена больше ничем не напоминало написанный старыми мастерами портрет состоятельного рейнского или фламандского буржуа. На смену ему пришел буддийский образ — каких много на Востоке.

Гиммлер, напряженный и судорожно скорчившийся от беспрестанных болей, не отрывал глаз от погруженного в себя Керстена. Какой потрясающий врач! Доктор не задал ему ни одного вопроса. Другие врачи — а их было столько, что он уже потерял счет, — всегда долго расспрашивали его. А он с тем самолюбованием, с каким рассказывают о себе люди, имеющие хронические заболевания, описывал, каждый раз все подробнее, те спазмы, которые заставляют его страдать и отнимают все силы. Каждый раз он пересказывал им то, что произошло с ним в детстве, — два паратифа, две тяжелые дизентерии, серьезное отравление гнилой рыбой. Врачи записывали, думали, спорили. Потом назначали рентген, анализы, обследования, брали кровь. Тогда как этот…

Вдруг Гиммлер испустил резкий вопль. Скользившие по телу пальцы, до этого легкие, как будто бархатные, внезапно сильно нажали на точку на животе, откуда хлынула боль, накрывая его потоком огня.

— Очень хорошо… Не двигайтесь, — мягко сказал Керстен.

Он опять сильно надавил на ту же точку. Внутренности накрыла вторая волна боли, затем еще и еще. Рейхсфюрер тяжело дышал, кусая губы. Лоб покрылся испариной.

— Вам очень больно? — каждый раз спрашивал его Керстен.

— Ужасно… — сквозь стиснутые зубы отзывался Гиммлер.

Наконец Керстен закончил — положил руки на колени и открыл глаза.

— Теперь я вижу… Конечно, это желудок, но боли симпатические. Нет ничего более болезненного, чем спазмы симпатической природы… И ваши напряженные нервы только усиливают это состояние.

— Сможете ли вы мне помочь? — спросил Гиммлер. Его плоское и блеклое лицо выражало смирение, а тусклые глаза молили о помощи.

— Сейчас увидим, — ответил Керстен.

Он поднял руки, расправил кисти и стал разминать ладони и фаланги пальцев, чтобы придать им всю возможную гибкость, эластичность и силу и пустить в действие. Теперь он действовал не на ощупь — он знал, что делать и куда приложить усилия. Глубоко вдавив пальцы в живот своего пациента, он точным движением жестко ухватил плоть, сформировав из нее валик, и начал ее сжимать, крутить, растягивать, увязывать и развязывать, стараясь добраться до пораженного нерва через слои кожи, жира и плоти. С каждым его движением Гиммлер вздрагивал и придушенно вскрикивал. Но в этот раз боль не была слепой и спонтанной. У нее было направление. Как будто у нее появилась цель.

После нескольких манипуляций Керстен опустил руки. Его тело отдыхало, как у боксера между двумя схватками. Он спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Несколько секунд Гиммлер не отвечал. Казалось, что он прислушивается к собственному телу и не верит своим ощущениям. Наконец он неуверенно произнес:

— Я чувствую… Да. Это невероятно… Мне стало легче!

— Что ж, продолжим, — сказал Керстен.

Руки — сильные, безжалостные, словно обладающие собственным разумом, — опять взялись за работу. Боль, похожая на потрескивающее пламя, опять побежала по изношенным нервам, как будто по электрическим проводам. Но теперь — хотя слишком сильное надавливание или выкручивание вызывало у него судорожный вздох или стон — Гиммлер поверил. И это доверие помогало врачу.

Минут через десять Керстен остановился:

— Для первого раза достаточно.

Казалось, что Гиммлер его не слышит. Он не двигался и едва дышал. Казалось, он боится, что малейшее движение, малейший вздох нарушит хрупкое внутреннее равновесие. На его лице было написано изумление и недоверие.

— Вы можете встать, — сказал Керстен.

Гиммлер приподнялся так медленно и осторожно, как будто его тело таило в себе бесценное сокровище. Потом он так же осторожно поставил ноги на пол. Брюки с него соскользнули, он сделал инстинктивное резкое движение, чтобы их подхватить. Испугавшись последствий этого движения, он застыл, крепко сжав брюки. Но внутри него ничего не отозвалось — тишина, спокойствие и то ни с чем не сравнимое блаженное состояние, которое может дать только избавление от невыносимых страданий, никуда не делись.

Гиммлер устремил на Керстена взгляд, в котором за стеклами очков читалась растерянность. Он воскликнул:

— Это сон? Возможно ли это? У меня больше ничего не болит… Совсем не болит!

Он вздохнул и продолжил, сказав скорее себе, чем Керстену:

— Никакие лекарства не помогали… Даже от морфия не было толку. А теперь… Всего за несколько минут! Я бы никогда не поверил.

Свободной рукой Гиммлер прикоснулся к своему собственному животу, как будто потрогал что-то волшебное.

— Вы правда способны избавить меня от спазмов? — воскликнул он.

— Я думаю, да, — ответил Керстен. — Ваше состояние вызвано поражением некоторых нервов, а мое лечение действует как раз на них.

Гиммлер поднялся с дивана, на котором сидел, и подошел к Керстену:

— Доктор, я хочу, чтобы вы были при мне.

И, не дав Керстену времени ответить, добавил:

— Я сейчас же запишу вас в СС. Вы получите чин полковника.

Керстен не смог сдержаться и отпрянул назад. Он в замешательстве смотрел на тщедушную полуголую фигуру, поддерживавшую руками сползавшие брюки. Но этот человек, избавившись от болей, опять посчитал себя всесильным. Он интерпретировал удивление доктора по-своему.

— То, что вы иностранец, не имеет никакого значения. СС распоряжаюсь я. Я их рейхсфюрер. Одно ваше слово — и вы полковник, у вас будет чин, жалование, форма.

На секунду Керстен представил себя в форме СС — такой грузный и тяжеловесный, так любящий удобную просторную одежду из мягких тканей. Он с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Но Гиммлер все так же смотрел на него, и на его лице было ясно написано, до какой степени сделанное Керстену предложение было выражением признательности и знаком благосклонности.

— Да, доктор, — торжественно повторил Гиммлер. — Я вам обещаю: полковник!

Керстен слегка наклонил голову в знак благодарности. У него было чувство, что он попал в какой-то другой мир, где обычные ценности вывернуты наизнанку.

«С сумасшедшими надо играть по их правилам», — подумал он и ответил со всей серьезностью:

— Рейхсфюрер, я бесконечно признателен вам за ту честь, которую вы мне оказываете. Но, к моему великому сожалению, я не могу принять ваше предложение.

Он долго объяснял Гиммлеру, что живет в Голландии, что у него там дом, семья, налаженная жизнь, очень много больных…

— Но, — продолжил он, — если у вас возобновятся спазмы, я тут же приеду! Кроме того, я пробуду здесь еще две недели — у меня здесь тоже много пациентов.

— Считайте меня одним из них. Пожалуйста, приходите каждый день, — взмолился Гиммлер.

Он надел рубашку, под которой скрылись его сутулые плечи, выступающие лопатки и раздутый живот, застегнул брюки и завязал галстук, надел китель с нашивками генерала СС и нажал на кнопку звонка.

Вошел адъютант, выбросил руку в знак приветствия.

— Для господина Керстена мои двери всегда открыты, — сказал ему Гиммлер. — Это приказ. Пусть все это знают.

7

Каждое утро Керстен творил чудеса. Каждое утро он, как по волшебству, высвобождал Гиммлера из острых когтей боли — Гиммлер научился любить даже боль, вызванную этими руками. Так страдалец любит иглу от шприца с лекарством, облегчающим его страдания.

Но здесь речь шла не только о лекарстве или об инструменте. От пальцев доброго толстого доктора с доброй улыбкой и добрыми руками исходили блаженство и покой. Потому-то рейхсфюрер и считал Керстена волшебником и магом. Доктор привык к радостной благодарности больных, когда он избавлял их от мучений, которые они уже не надеялись вылечить, но поведение Гиммлера повергало его в шок. Никогда ни один из его пациентов не высказывал такого благоговения и восторженности, почти преклонения. Керстену казалось, что перед ним не Гиммлер, а слабоумный ребенок.

И этот человек — самый могущественный после Гитлера в Третьем рейхе и даже более опасный, чем Гитлер, — чьей обязанностью было хранить самые главные и самые страшные государственные тайны, оказался невероятным болтуном. Расслабившись и получив облегчение под руками доктора, войдя в состояние блаженства, сравнимого с наркотическим, Гиммлер терял всякую осторожность до такой же степени, до которой он, будучи в нормальном состоянии, патологически не доверял ничему и никому.

Во время сеансов лечения Гиммлер постоянно пускался в откровения. У Керстена было правило — примерно каждые пять минут делать небольшую паузу, чтобы дать передышку нервам, которые он только что обрабатывал. Так, каждый сеанс, который длился около часа, включал в себя несколько перерывов, во время которых, чтобы отдохнуть самому и дать расслабиться больному, Керстен заводил разговоры.

Чтобы попытаться понять по-настоящему всю глубинную подоплеку той невероятной истории, которая началась в этом кабинете, надо представлять себе состояние Гиммлера во время этих мгновений покоя.

Он как будто всплывал из водоворота страданий и боли на чудесную, тихую и гладкую поверхность воды. Его голое измятое тело находится в покое, оно парит на волнах блаженства. Он смотрит на руки, только что спасшие его из бездны. Они спокойно лежат на коленях Керстена или сплетены на его объемистом животе. Над ними слегка вздымается грудная клетка, затем — богатырские плечи. Еще выше — приветливая улыбка на широком румяном лице, понимающие и мудрые глаза. Все в этом добродушном волшебнике приглашает к доверительной дружеской откровенности. И рейхсфюрер, дважды побежденный: один раз — своими страданиями, а другой — избавлением от них; рейхсфюрер, чье существование было посвящено бесстрастному, не омраченному угрызениями совести выполнению самых секретных, грязных и отвратительных задач; рейхсфюрер, у которого не было других спутников, кроме слепых исполнителей его воли — полицейских, шпионов и палачей, — рейхсфюрер Генрих Гиммлер испытывал непреодолимое желание наконец поговорить с кем-то откровенно, не взвешивая каждое слово, без недомолвок и лишних опасений.

Логичным образом он начал с рассказа о самом себе, о своих недугах. Он всегда боялся заболеть раком — его отец умер от этой болезни. Керстен его успокоил. Потом Гиммлер пустился дальше и стал исповедоваться. Он испытывает страдания не только физические. Ему приходится тщательно скрывать тошноту, спазмы, испарину, ведь нельзя, чтобы у кого-то из его окружения возникли хоть малейшие подозрения.

— Но почему? — поразился Керстен. — Ведь болезнь — это же не бесчестье?

— Это бесчестье для командующего войсками СС, элитой немецкой нации, которая сама по себе является лучшей в мире, — возразил Гиммлер.

И тут началось.

Керстен выслушал длинную лекцию про германскую кровь и ту славу, которая ждет СС — самую чистую породу людей. Чтобы осуществить этот замысел, Гиммлер лично выбирал солдат одного типа: высоких, атлетически сложенных голубоглазых блондинов. Они должны быть неутомимы, привычны к любым задачам и в плане нравственности быть столь же суровыми по отношению к себе, как и к другим. И в таких обстоятельствах как же он, Гиммлер, предводитель тех, из кого он хочет сделать сверхлюдей, может обнаружить перед ними свою телесную слабость?

Его рассуждения приняли догматический характер. Он без конца возвращался к вопросу о расовом превосходстве германской нации и ее признаках: высокий рост, удлиненный череп, светлые волосы и голубые глаза. У кого их нет — тот недостоин называться немцем.

Керстен хорошо умел владеть собой. Но он, конечно, никак не смог сдержать удивления, которое у него вызвали эти рассуждения, глядя на худосочное тело, которое он только что массировал, круглую черноволосую голову, монгольские скулы и темно-серые глаза своего пациента. Гиммлер пояснил:

— Я баварец, а баварцы в основном брюнеты, они не обладают теми признаками, о которых я говорил. Но их преданность фюреру компенсирует эти недостатки. Принадлежность к настоящей немецкой расе, чистота германской крови измеряется прежде всего любовью к Гитлеру.

Его взгляд, обычно такой тусклый, вдруг засиял. Внезапный наплыв чувств заставил задрожать его монотонный голос: Гиммлер произнес имя своего кумира.

С этого момента он больше не умолкал. Гитлер — гений, такие рождаются только раз в тысячелетие, и он самый великий даже среди них. Он ниспослан нам самой судьбой. Он все знает. Он все может. Немецкий народ должен слепо подчиниться тому, кто приведет его к высшей точке его истории.

Через неделю у Гиммлера вошло в привычку рассуждать вслух в присутствии своего врача. На восьмой день лечения во время одного из перерывов, пока Керстен отдыхал, положив руки на живот, рейхсфюрер — полураздетый, лежа на кушетке — спокойно сказал:

— Скоро у нас будет война.

Расслабленные пальцы Керстена крепко сплелись на животе. Но сам он не пошевелился. Занимаясь здоровьем Гиммлера, он научился управлять не только нервами своего больного, но и кое-какими его психологическими реакциями.

— Война! Помилуйте, почему? — воскликнул он.

Гиммлер немного приподнялся на локтях и живо отозвался:

— Если я говорю, что какое-то событие произойдет, то я в этом уверен. Будет война — потому что Гитлер этого хочет.

Лежащий на кушетке полуголый и тощий хранитель самых страшных тайн Третьего рейха повысил голос:

— Фюрер хочет войны, потому что он считает, что война — благо для немецкого народа. Война делает людей сильнее и мужественнее.

Гиммлер снова вытянулся на диване и немного снисходительно, как будто успокаивая перепуганного ребенка, добавил:

— В любом случае эта война будет короткой, легкой и победоносной. Демократии прогнили. Они живо встанут на колени.

Керстен сделал над собой усилие, чтобы его вопрос прозвучал совершенно естественно:

— Не считаете ли вы, что играете с огнем?

— Фюрер прекрасно знает, до каких пределов он может дойти, — ответил Гиммлер.

Время перерыва истекло. Руки доктора опять заняли свое место на худосочном теле пациента. Лечение пошло своим чередом.

Когда Керстену пришло время возвращаться в Голландию, Гиммлера больше не мучили боли. Уже много лет он не чувствовал себя так хорошо. Долгие годы он был вынужден соблюдать жесткую и скучную диету, хотя очень любил хорошо поесть, а особенно — совершенно запрещенные ему копчености. Теперь он мог есть все, что ему заблагорассудится. Он горячо попрощался с доктором, высказав ему свою безграничную признательность.

8

Прошло три месяца. Гитлер оккупировал Чехословакию — вернее, то, что от нее осталось после того, как предыдущей осенью Англия и Франция сговорились и бросили ее на произвол судьбы. Мир чувствовал приближение катастрофы.

В начале лета 1939 года Керстену, который находился в Гааге, позвонил адъютант Гиммлера. Рейхсфюрер очень плохо себя чувствует и просит доктора приехать в Мюнхен как можно скорее.

На вокзале Керстена встретила военная машина, за рулем которой сидел шофер в форме СС. Его отвезли в Гмунд-ам-Тегернзее, маленький городок на берегу чудесного озера в сорока километрах от Мюнхена. Там у Гиммлера был небольшой дом, где он жил вместе с женой, которая была старше его на девять лет, — худой и сухопарой неинтересной женщиной с неприятным лицом, и дочкой лет десяти, светловолосой и бесцветной.

Керстен поселился в отеле неподалеку, но Гиммлер настаивал, чтобы доктор каждый раз обедал с ними, в семейном кругу. Гиммлер как будто пытался заполучить доктора, который вновь избавил его от мучений, и превратить целителя в друга.

За столом он с удовольствием рассказывал о своей родной Баварии и о тех временах, когда она была еще самостоятельным королевством. Он очень гордился своим прадедушкой, который был кадровым военным и служил сначала в баварской гвардии, когда у власти был король Отто, а потом — полицейским интендантом в Линдау, на озере Констанц.

Однако единственным, что занимало доктора по-настоящему, были содержательные разговоры между ним и Гиммлером, которые происходили только во время сеансов лечения. Там Гиммлер был не хозяином дома и не шефом тайной полиции и отдельных войск, а просто пациентом, полуголым и счастливым оттого, что может открыться и довериться своему целителю.

Все эти разговоры так или иначе приводили к тому, что целиком овладело разумом Гиммлера, — к войне. Война близко. Война неминуема. Гитлер решил воевать, и это не обсуждается.

И Гиммлер, как молитву, как затверженный урок, повторял свою главную мысль:

— Фюрер хочет войны. Настоящий мир возможен только после того, как мир очистит война. Национал-социализм должен озарить мир своим светом. После войны мир будет национал-социалистическим.

А потом добавлял:

— Пацифизм — это слабость. У Германии лучшая армия во вселенной. И с ее помощью Гитлер построит правильный мир.

Поначалу Керстен никак не реагировал на эти рассуждения. Он не хотел их слушать, не хотел верить и пытался воспринимать это как бред сумасшедшего. Но они выглядели правдоподобно и звучали как неизбежность. Гитлер, злобный сектант, собирался начать самую настоящую бойню. Гиммлер виделся с ним каждый день и просто повторял его слова, как будто записанные на пластинку. Совсем скоро, когда разразится буря, сам Гиммлер — этот тщедушный пациент, сейчас кряхтевший под пальцами доктора и после этого смотревший на него с благодарностью и детским преклонением, — будет самым подлым, самым безжалостным инструментом в руках этого сумасшедшего.

Постепенно Керстен начал отвечать Гиммлеру. Он не надеялся его убедить изменить что-то в готовившихся событиях, но ему бы очень не хотелось, чтобы Гиммлер мог хотя бы предположить, что он это одобряет или ему это просто безразлично.

Он высказался безо всякого смущения: война — это преступление против человечества и все это в конце концов повернется против самой Германии. Одна страна не может захватить все остальные. А у Гиммлера был только один ответ:

— Фюрер сказал…

9

В середине лета Керстен поехал на машине в отпуск в Эстонию. Его юная жена и маленький сын, родившийся в прошлом году, ехали вместе с ним. Погода была великолепная. Из Гааги они неторопливо доехали до своего имения в Хартцвальде, затем — в Штеттин, где вместе с машиной погрузились на пароход, идущий в Таллин — столицу Эстонии. Оттуда было уже совсем недалеко до Тарту — города, где родился Керстен и где до сих пор жил его отец.

Проезжая по местам своего детства, Керстен — вспомнил ли он в это время о мюнхенских рассуждениях Гиммлера? — вдруг сказал, обращаясь к жене:

— Быть может, это наше последнее спокойное путешествие в эти края.

Но ему не было свойственно тратить время на меланхолию или тревогу. Он встряхнул головой, пожал плечами и улыбнулся.

Они приехали к Фредерику Керстену — он не разгибаясь трудился в своем маленьком имении, которое ему оставили по новым эстонским законам. Ему было уже восемьдесят восемь лет, но он все так же любил свою землю, как в молодости, и все так же был жаден до работы и не только. Он был в такой прекрасной форме, что простодушно спросил у сына: не повредит ли его здоровью иметь сексуальные отношения дважды в неделю? Керстен был очень горд отцом. Старик гордился внуком. Ирмгард лучилась весельем и жизненной энергией. То были счастливые дни.

По дороге обратно, проезжая через Штеттин, Керстен и его жена заметили, что обстановка в порту и на прилегающих улицах сильно изменилась. Теперь они кишели солдатами.

Восточная Пруссия, через которую ехали путешественники, напоминала военный лагерь.

Война, о которой Гиммлер говорил Керстену, была уже здесь. Голая, неприкрытая, без прикрас. Немцы собираются напасть на Польшу.

Керстен вернулся в Берлин 26 августа. Еще не успев разобрать чемоданы, он позвонил Гиммлеру, чтобы сообщить о своем приезде. Их отношения стали столь близкими, что прямой звонок Гиммлеру был вполне уместным. Услышав голос Керстена, Гиммлер очень обрадовался.

— Пожалуйста, приезжайте немедленно в штаб-квартиру, я вас очень жду. Спазмы опять возобновились, без вас мне будет очень худо.

Приступ только начался. Двух сеансов хватило, чтобы привести все в норму.

Во время перерывов Гиммлер и Керстен, как обычно, разговаривали.

— В Штеттине и Восточной Пруссии полно солдат. Война скоро начнется? — спросил доктор.

— Я не имею права вам отвечать, — отозвался Гиммлер.

Керстен, спрятав тревогу под понимающей улыбкой, продолжил:

— Знаете, рейхсфюрер, я видел больше, чем вы думаете.

Блаженное состояние, в котором в этот момент находился Гиммлер, развязало ему язык. Он заявил:

— Да, это правда. Мы завоюем Польшу, чтобы приструнить английских евреев. У них тесные связи с этой страной. Они гарантировали им территориальную целостность.

— Но это же будет мировая война! — воскликнул Керстен. — Если вы нападете на Польшу, в войну будет втянут весь мир!

Вдруг голый торс Гиммлера содрогнулся от конвульсивных движений. Керстен был потрясен. За время лечения он слышал от своего пациента кряхтение, стоны, одышку, зубовный скрежет или вздохи облегчения. Но он никогда не слышал, чтобы Гиммлер смеялся. А теперь он хохотал во все горло. Гримаса боли на миг остановила этот приступ веселья, но только на миг. Гиммлер сказал, смеясь:

— Ох. Мне больно, но удержаться я не могу. Вы говорите как человек, который совершенно ничего не понимает. Англия и Франция так слабы и трусливы, что вмешиваться не станут. Возвращайтесь спокойно в Гаагу. Через десять дней все закончится.

10

Польша была раздавлена. Но Англия и Франция вступились за нее. Война не прекратилась.

Однако в нейтральной стране, какой была Голландия[18], ничего не изменилось. Керстен все так же продолжал принимать пациентов, встречаться с друзьями, а дома его ждали его жена Ирмгард и Элизабет Любен — его вторая мать. Несмотря на то что они обе были немками — или как раз из-за этого, — они страстно ненавидели Гитлера и всей душой желали ему поражения.

Первого октября 1939 года Гиммлер через адъютанта передал по телефону Керстену просьбу срочно приехать в Берлин. Рейхсфюрер очень плохо себя чувствует.

Жена Керстена и Элизабет Любен в один голос горячо возражали против этой поездки. Они говорили, что доктор должен прекратить лечить Гиммлера. У этого человека нет никакого права, чтобы его рассматривали как обычного больного. В мирное время — еще куда ни шло. Но теперь, когда этот полицейский палач пустил в ход все средства, чтобы поработить мир, лечить его недопустимо.

Керстен молча слушал и кивал головой. На самом деле он был с этим согласен. Но, несмотря на это, он сел на первый же поезд до Берлина. Что-то, что он не мог толком определить, подталкивало его так поступить.

На этот раз Гиммлеру было очень плохо. А чем хуже ему было, тем сильнее было на него влияние Керстена. И когда Керстен напомнил ему, что, несмотря на его пророчества, Германии не удалось избежать широкомасштабных военных действий, он начал искать что-то вроде оправданий: Гитлер сделал все, чтобы избежать расширения конфликта. Но Англия и Франция знать ничего не хотели. Главную ошибку совершил Риббентроп. Всего за час до того, как Англия объявила о вступлении в войну, он еще повторял, что они не посмеют.

Через неделю благодаря лечению Керстена Гиммлеру стало лучше. К нему вернулась былая уверенность.

— Война с Англией и Францией нас не пугает. Мы даже довольны. Эти две страны должны быть уничтожены.

И когда лечение было закончено и Керстен предупредил Гиммлера, что до Рождества в Германию больше не вернется (праздники они обычно проводили в Хартцвальде), Гиммлер заявил:

— К Рождеству все закончится. В Новый год будете праздновать мир. Это совершенно точно, Гитлер мне так сказал.

Перед тем как уехать из Берлина, Керстен исполнил один свой замысел. Он и сам не до конца понимал, как это пришло ему в голову, но ему стало совершенно ясно, что это была истинная причина его поездки: он пошел в представительство Финляндии.

Он стал считать эту страну своей, когда ему не было и двадцати лет. Он сражался за ее независимость. Он был офицером запаса. Он очень ее любил.

Когда Керстен пришел к финским дипломатам, с которыми был хорошо знаком, он рассказал им во всех подробностях о своих встречах с Гиммлером и о том, как рейхсфюрер во время лечения приступов болезни в присутствии доктора рассказывает о политических и военных секретах с откровенностью, в которую трудно поверить.

После этого Керстен рассказал о муках совести, которые испытывает он сам, продолжая в разгар войны лечить шефа СС и гестапо.

— Не сомневайтесь ни секунды, — ответили ему. — Вы должны лечить Гиммлера больше и лучше, чем когда-либо. Вы должны беречь и приумножать это невероятное доверие. И нам помогать — информировать. Это крайне важно.

Керстен обещал сделать все возможное.

Он и сам был поражен — он сам, который любил свою уютную частную жизнь, чье безразличие и полное отсутствие интереса к общественным делам вошли в поговорку среди его друзей, — и теперь он согласился играть роль в политической игре. И какой игре! Но он не мог ничего с этим поделать. Как невозможно было промолчать, когда Гиммлер оскорблял самые лучшие человеческие чувства, так же было необходимо послужить своей стране в это страшное время.

Думая об этом, Керстен не испытывал ни гордости, ни удовлетворения. Он был просто честным и порядочным буржуа. И теперь примирился, помимо своей воли, с последствиями своей порядочности.

Замыкаться в своей скорлупе и защищать свою жизнь от яростных порывов ветра, сотрясавших Европу, становилось все труднее.

11

Двадцатого декабря Керстен отвез свою семью в Хартцвальде.

Проезжая через Берлин, он позвонил Гиммлеру, но с ним не встретился. Гиммлер в лечении не нуждался.

На Рождество и на Новый год война с союзниками еще продолжалась, несмотря на все пророчества рейхсфюрера. К этому добавилась еще одна новость, глубоко взволновавшая Керстена, — между Россией и Финляндией вспыхнула война[19].

Чтобы помочь своей стране в этой фантастически неравной борьбе, Керстен делал все, что было в человеческих силах. В Голландии он добывал деньги. В Англии — меха, во Франции — медикаменты и оборудование для полевых госпиталей. В Италии — благодаря своему бывшему пациенту графу Чиано[20] — оружие и самолеты. Только из Германии он не мог ничего раздобыть. Договор между Гитлером и Сталиным, подписанный за несколько дней до начала войны[21], обязывал Третий рейх сохранять благосклонный нейтралитет по отношению к России.

Приехав в Хартцвальде, доктор постарался забыть все тревоги и волнения. Умение внутренне сконцентрироваться ему очень помогло.

Помогало и само поместье. На этих обширных землях, где росли густые леса и текли ручьи, защитная скорлупа образовывалась легко. Какое ощущение безопасности, какой покой здесь, на этой земле, в этом доме, построенном и обставленном Керстеном по своему собственному вкусу! Какое непреходящее удовольствие — неторопливо гулять по аллеям и полянам, опираясь на толстую палку из яблоневого дерева, или ехать мимо столетних деревьев в двухколесной повозке, запряженной спокойной лошадкой. Как хорошо было в Хартцвальде размышлять, мечтать, есть и спать.

Что же касается жены доктора, то для нее поместье тоже было местом, которое она предпочитала всем прочим. Она со страстью занималась конюшней и птичьим двором, а также, будучи опытной наездницей, вдоволь каталась верхом на породистых лошадях из конюшни.

Кроме того, с осени в Хартцвальде жил самый дорогой сердцу Керстена гость — его отец. Согласно одному из пунктов договора между Гитлером и Сталиным Балтийские государства отходили России. Так же как это сделала царская Россия в 1914 году, Советы массово депортировали местных жителей в Сибирь и Среднюю Азию[22]. Но этническим немцам было разрешено уехать в страну их происхождения — и Фредерик Керстен нашел приют в имении своего сына.

Однако эти новые испытания ничуть не подорвали ни здоровье, ни хорошее настроение, ни работоспособность этого удивительно крепкого и полного сил старика, несгибаемого, как узловатое дерево. Оторванный от своего дома в начале Первой мировой войны, изгнанный без надежды вернуться в начале Второй, он любил повторять:

— До этих двух войн я видел еще Русско-японскую и уже тогда был немолод. В общем, я понял одну вещь: войны проходят, земля остается…

Но время рождественских праздников подходило к концу. Надо было вылезать из уютной скорлупы.

12

В соответствии с заранее тщательно разработанным планом Керстен должен был в первые четыре месяца 1940 года лечить своих немецких больных в Берлине, а потом уехать в Гаагу, где у него на следующий период уже тоже были расписаны все приемы день за днем, час за часом.

До конца апреля Керстен лечил Гиммлера и беседовал с ним каждое утро.

Рейхсфюрер был в полном восторге от взаимопонимания, установившегося между Германией и Россией. Ко всему прочему, с той же уверенностью, с которой он утверждал, что война кончится к Новому году, теперь он предсказывал мир к лету. Естественно, он всего лишь повторял речи Гитлера, с которым виделся каждый день, а зачастую и дважды.

Первого мая Керстен должен был начать лечить своих больных в Гааге. Двадцать седьмого апреля он отнес свой паспорт Гиммлеру, чтобы побыстрее получить выездную визу (рейхсфюрер сам предложил Керстену этот способ). Гиммлер обещал, что отдаст все распоряжения, чтобы путешествие Керстена было как можно более легким и необременительным. Напоследок он сказал:

— Вы можете спокойно провести последние дни апреля в поместье. Все будет сделано.

На следующий день в просторном кабинете Керстена, устроенном им в своем загородном доме, раздался телефонный звонок. Это был Гиммлер.

«Ему внезапно стало плохо?» — подумал доктор, пока ждал соединения.

Но в голосе Гиммлера, который доктор теперь знал очень хорошо, не было никаких признаков боли и страдания. Напротив, он был бодр и даже весел.

— Мой дорогой доктор, — сказал Гиммлер, — должен вас предупредить, что сейчас я никак не могу получить для вас выездную визу.

Керстен издал легкий возглас удивления, но Гиммлер продолжил, не дав ему сказать ни слова:

— Полиция очень занята. Спокойно ждите в Хартцвальде.

— Ну как же так, рейхсфюрер. — Керстен не мог поверить тому, что только что услышал. — Как это возможно, чтобы вы не могли получить визу, даже если полиция слишком занята, даже если она перегружена? Первого мая, через два дня, мне совершенно необходимо быть в Гааге, у меня там назначен прием десяти пациентам.

— Я сожалею, но ничего не могу сделать для вашего выезда из Германии, — отозвался Гиммлер.

Его голос был все так же весел и дружелюбен, но Керстен почувствовал, что это решение не подлежит обсуждению.

— Но почему? — все же вскричал он.

— Не задавайте вопросов. Это невозможно, вот и все, — сказал Гиммлер.

— Очень хорошо, — вздохнул Керстен. — В таком случае я обращусь за визой в представительство Финляндии.

В трубке на том конце провода раздался взрыв хохота, затем голос Гиммлера, которого это явно забавляло:

— Уверяю вас, дорогой господин Керстен, что, раз я ничего не могу сделать, никакое представительство не поможет.

Голос на том конце провода стал серьезнее:

— Прошу вас — нет, я требую, чтобы вы всю следующую неделю оставались в поместье и никуда оттуда не выезжали.

В начале разговора Керстен был изумлен, затем раздражен, но после этих слов он сильно встревожился. В то же время он не мог отогнать от себя мысль: «Если бы я его не привел в хорошую форму, он бы со мной в таком тоне не разговаривал».

Последовало короткое молчание, Керстен спросил:

— Что же, теперь я интернирован?

— Понимайте как хотите, — последовал ответ.

Вдруг Керстен опять услышал смех рейхсфюрера.

— Но будьте уверены, из-за вас Финляндия нам войну объявлять не будет!

Разговор резко прервался, Гиммлер бросил трубку.

Через несколько минут вся связь между Хартцвальде и внешним миром прекратилась.

Двенадцать дней прошло в нетерпении, беспокойстве и гневе, прежде чем в доме Керстена опять зазвонил телефон. Это было очень рано утром 10 мая. Звонили из штаб-квартиры СС и от имени рейхсфюрера просили доктора немедленно приехать в Берлин для встречи с ним.

Чувство ярости Керстену было почти не знакомо. Тем не менее, когда доктор предстал перед Гиммлером, и лицо, и все его массивное тело излучали именно ярость. Его пациент, дружески улыбаясь, этого даже не заметил и поприветствовал его следующим образом:

— Простите меня, дорогой господин Керстен, если я затруднил вам жизнь, но слушали ли вы радио сегодня утром?

— Нет, — процедил Керстен сквозь стиснутые зубы.

— Что? — удивился Гиммлер. — Вы и правда не знаете, что произошло?

— Нет, — ответил Керстен.

И тут Гиммлер радостно закричал — и выражение его лица было таким, как будто он сообщает своему другу лучшую в мире новость.

— Наши войска вошли в Голландию! Они освободят нашу братскую страну, чисто германскую страну, от еврейских капиталистов, которые ее поработили[23].

Во время своего вынужденного пребывания в имении у Керстена было много времени, чтобы размышлять о том, что его тревожит. Но то, что он услышал, превзошло самые дурные ожидания.

Голландия… Голландцы… Страна и народ, которые он так любил! Эта мирная земля, эти мужчины и женщины, такие добродушные… Теперь предательски атакованы грубой силой.

СС уже там, гестапо скоро за ними последует, а их начальник смеялся, демонстрируя монгольские скулы.

— В таком случае здесь мне делать нечего. Я уезжаю в Финляндию, — сказал Керстен.

Он больше не владел собой. Ему, обычно такому осторожному, такому невозмутимому и благодушному, в этот момент было совершенно все равно, разозлят ли его слова Гиммлера. Он даже почти этого хотел.

Но Гиммлер не выказал никакой враждебности. На его лице было написано огорчение, удивление и ласковый укор. Не повышая голоса, он сказал:

— Я очень надеюсь, что вы останетесь. Вы мне так нужны.

И потом несколько живее:

— Да поймите же! Если я и помешал вам ехать в Голландию, если я задержал вас в вашем доме, это было сделано только для вашего же блага, из дружеских побуждений. Там не только война, бомбардировки и прочее. Вам угрожает гораздо более серьезная опасность. Наши люди там, голландские национал-социалисты во главе с Мюссертом[24] относятся к вам очень плохо. В первые же часы после победы начнутся казни.

Гиммлер остановился на секунду, затем продолжил как бы с сожалением:

— Поставьте себя на их место: они знают, как вы близки к королевскому двору, сплошь набитому евреями, от которых мы должны освободить народ с чисто германской кровью.

Керстен посмотрел на Гиммлера и подумал: «Он в это верит. Он действительно в это верит. Для него королева Вильгельмина, ее семья и правительство — еврейские агенты. И он действительно верит в то, что для голландского народа — такого либерального, не приверженного расизму, любящего свою независимость — его нацисты и эсэсовцы будут освободителями. Ничего нельзя поделать».

Керстену не оставалось ничего, кроме чувства бездонной горечи. Он сказал:

— Я подумаю, но в любом случае надолго в Германии я не останусь.

Выйдя из штаб-квартиры СС, Керстен отправился прямо в представительство Финляндии и заявил, что хочет уехать как можно скорее. Высшие дипломатические чины представительства, с которыми он разговаривал, несколько секунд молчали. По их лицам Керстен понял, о чем они думают. Финляндия только что вышла из ужасной войны. Она вынуждена была отдать России города и территории. Ее оборона была уничтожена, народ обескровлен. Она не сможет выжить без поддержки Германии, и отъездом Керстена они рискуют нажить себе врага в лице одного из самых могущественных людей Третьего рейха.

Полученный доктором ответ подтвердил его предположения.

— Вы — призывного возраста, как офицер и как врач, но для страны будет гораздо полезнее, если вы останетесь рядом с Гиммлером. Ваше настоящее место — здесь, это ваш гражданский долг.

Они были правы.

Как бы ни было сильно отвращение Керстена, в какую бы пытку для него это ни превратилось, надо было остаться.

Глава четвертая. Боевое крещение

1

Итак, к 10 мая 1940 года положение, в котором находился Керстен, было следующим.

Его родина — Эстония — была аннексирована Советской Россией, против которой он сражался в 1919 году. Там ему грозила смертельная опасность.

Страна, которую он выбрал, — Голландия — была захвачена войсками гитлеровской Германии, а голландские нацисты хотели его убить.

Страна, которая приняла его когда-то, — Финляндия — была для него закрыта, потому что самые высшие чины приказали ему продолжать лечить рейхсфюрера СС.

Керстен оказался прикованным к Гиммлеру. Он сразу ощутил всю тяжесть своих цепей.

Пятнадцатого мая Голландия и Бельгия были полностью оккупированы. От имени Гиммлера Керстену велели собирать вещи.

Назавтра рейхсфюрер собирался уехать в зону боевых действий и желал, чтобы его сопровождал его личный врач. Он не был болен, но во время пути ему могло потребоваться лечение. Его пожелание не было просьбой, как это бывало раньше. Тон совершенно изменился. Это был приказ.

Специальный поезд Гиммлера, составленный из спальных вагонов, салон-вагонов и вагонов-ресторанов, был настоящей передвижной штаб-квартирой. У всех служб, которыми командовал рейхсфюрер, — гестапо, СС, разведка, контрразведка, управление оккупированными территориями — здесь были кабинеты и персонал высокого ранга. За ними по пятам следовали голод, пытки, смерть, охотники за людьми.

Поезд остановился во Фламенсфельд-ин-Ватерланде, оттуда Гиммлер, его приспешники, подручные и палачи расползались во все стороны. Керстен видел, как образуется эта жуткая паутина, но был вынужден лечить Гиммлера и слушать его ликующие речи.

Для доктора, несмотря на его умение владеть собой, настало тяжелое время. Только поражение Германии могло его избавить от этой психологической каторги. Он очень надеялся на Францию. Она, конечно, пошатнулась под первыми ударами, и теперь по ее прекрасным дорогам под изумительным весенним небом ехали танки со свастиками. Но Керстен живо помнил войну 1914 года. Тогда немцы тоже считали себя победителями, но потом были и Марна, и Верден[25].

Увы, эта надежда испарялась день ото дня. Керстен тщетно пытался заткнуть уши и не слушать новости, но он не мог отрицать очевидного: гитлеровские армии продвигались вперед с ужасающей легкостью.

Утром, войдя в купе спального вагона, которое занимал доктор, Гиммлер предложил ему:

— Дорогой господин Керстен, поезжайте со мной, посмотрите, как мы бьем французов.

Мало что могло вызвать большее негодование Керстена, но он ответил:

— Благодарю покорно, но французское правительство не даст мне визу.

Гиммлер захохотал:

— Визы во Францию теперь выдает не французское правительство, а я. Поехали!

Керстен слегка покачал головой:

— Я не военный человек и не хочу видеть горящие города.

— Война необходима. Фюрер так сказал.

Ответ был коротким, автоматическим. Но после этого Гиммлер сразу ушел и свое предложение больше не повторял. Его опять мучили спазмы, и облегчить его состояние могли только руки Керстена.

Наступил июнь — солнечный, лучезарный. Никогда еще на сердце у Керстена не было так тяжело. Он понимал, что Франция побеждена. Даже если не говорить о том, какие последствия это влекло лично для него, он глубоко страдал, думая о стране, на языке которой его мать говорила как на родном, посол которой был его крестным отцом, о стране самой утонченной культуры, самого возвышенного гуманизма и самой гордой свободы. Ему казалось, что свет, озарявший мир, погас.

Каждый день в вагоне-ресторане, где обедали офицеры штаба Гиммлера, Керстен был вынужден терпеть возлияния по случаю победы, помпезные или грубые тосты, хриплые завывания, прославляющие победу над Францией. Так любивший хорошо поесть, он был не в силах проглотить ни крошки.

Положение Керстена усугублялось еще и тем, что окружение Гиммлера было настроено по отношению к нему весьма враждебно. Когда он входил в вагон-ресторан, то офицеры перешептывались, даже не давая себе труда понизить голос:

— Этот неизвестный докторишка… Этот треклятый штатский… Этот финн…

— Он вхож к Гиммлеру как и когда захочет, а для нас самые строгие правила.

— Он был при голландском дворе, это друг наших врагов. Еще вчера он сказал: «Королева Вильгельмина — воплощенная честность», хотя она предала немецкое дело и теперь обретается у английских евреев, а они ей платят.

Однако в вагоне-ресторане был один человек, который явно не разделял всеобщего оживления. Чин у него был самый скромный — он был всего лишь младшим лейтенантом, но должность занимал очень важную — он был личным секретарем Гиммлера.

Ниже среднего роста, очень спокойный, простой и любезный в общении, Рудольф Брандт[26] в действительности был, как и Керстен, гражданским, затерявшимся среди наполнявших специальный поезд высших офицеров, полицейских, шпионов и убийц в форме. Доктор юриспруденции и один из лучших стенографистов Германии, Брандт перед самой войной был старшим редактором рейхстага. Однажды Гиммлер попросил своих подчиненных найти ему самого лучшего стенографиста. Ему посоветовали Брандта. Он не имел ничего общего с нацистами, но отказаться не посмел. Его тут же записали в войска СС и одели в ту же форму, что и всех эсэсовцев. Его быстрый ум, всестороннюю образованность, спокойное обаяние и сдержанность сразу оценили по достоинству, и рейхсфюрер быстро проникся к нему доверием.

Поскольку у Брандта болел живот, Гиммлер прямо в поезде попросил Керстена его полечить. Поэтому Брандт и Керстен часто виделись.

Поначалу они были очень осторожны друг с другом. Находясь среди людей, основным занятием которых было травить, преследовать и искоренять любое инакомыслие по отношению к национал-социализму, где доносы были обычным делом, надо было взвешивать каждый шаг, если собеседник не был хорошо знаком. В подобного рода разговорах интонации, молчание, взгляды и намеки значили больше, чем слова.

Вот так, постепенно, познакомились друг с другом Брандт и Керстен — двое, не потерявшие человечность среди своры фанатиков и беспощадных карьеристов. В результате Брандт предупредил Керстена, что многие приближенные Гиммлера, особенно те, кто руководил гестапо, предостерегали рейхсфюрера по поводу доктора. Ему сообщали о том, что Керстен был печален в эти триумфальные дни, его обвиняли в том, что он равнодушен к гитлеровскому учению. Про него даже говорили, что он шпион и секретный агент.

Керстен сообщил об этом Гиммлеру в наиболее выгодный момент — во время одного из перерывов в сеансе лечения.

— Я заметил, что в вашем окружении меня ненавидят, — сказал он Гиммлеру, растянувшемуся на кушетке своего купе.

— Это правда, — ответил тот.

— И я думаю, что они вам докладывают обо мне, — продолжил доктор.

— И это правда, — сказал Гиммлер, пожав слабыми худыми плечами, и добавил: — Они все идиоты — не могут же они подумать, что меня можно обмануть!

Гиммлер немного приподнялся на локтях:

— Я знаю людей. И я вижу, что вы делаете для меня все возможное, и, что бы мне о вас ни рассказывали, я вам признателен, я вам доверяю и считаю вас своим другом.

Таким образом, инцидент был исчерпан, но ни гарантированная Гиммлером безопасность, ни дружеские отношения, которые начали завязываться с Рудольфом Брандтом, не могли избавить Керстена от грустных мыслей и рассеять подавлявшее его чувство одиночества. Ему необходимо было вновь увидеть знакомые места, обрести старых друзей, с которыми он мог бы разделить свою печаль. Берлин был далеко, однако Гаага — совсем рядом, в нескольких часах езды на машине. Поездка туда никак не могла помешать ежедневным сеансам лечения. Во время очередного сеанса массажа Керстен сказал Гиммлеру:

— Я очень хочу съездить посмотреть, в каком состоянии мой дом. Моя прекрасная мебель, дорогие картины — все осталось там. Одного дня мне будет совершенно достаточно.

Но Гиммлер, несмотря на дружественное отношение к Керстену или как раз благодаря ему, остался непреклонен:

— Ничего нельзя поделать, голландские нацисты шлют мне обвинение за обвинением по вашему поводу. Вы были личным врачом и добрым знакомым принца Хендрика, мужа королевы Вильгельмины. Вы все еще поддерживаете контакты с теми членами королевского двора, которые остались в Нидерландах. Наконец, мое хорошее отношение к вам сильно раздражает наших людей: они считают опасным то обстоятельство, что рядом со мной находится человек, который сохраняет подобные связи и, ко всему прочему, пользуется некоторой свободой, поскольку является финским гражданином. Нет, господин Керстен, подождите, пока страсти улягутся.

Пришлось смириться и жить в этом проклятом поезде.

Чтобы не видеть все время только рельсы и станционные здания, Керстен начал гулять по окрестностям. Чтобы бороться с вынужденной праздностью, он завел дневник, а чтобы время шло быстрее — стал пользоваться личной библиотекой Гиммлера, которую тот с готовностью предоставил в распоряжение своего врача.

Так Керстен сделал открытие, которое привело его в изумление. Все книги хозяина СС и шефа гестапо имели отношение к религии. Кроме великих пророческих озарений, таких как Веды, Библия, Евангелие и Коран, там были либо немецкие, либо переведенные с французского, английского, греческого, латыни и иврита толкования и комментарии, теологические трактаты, мистические тексты и работы по юридическому статусу церкви во все времена.

Когда Керстен ознакомился с содержанием библиотеки, он спросил Гиммлера:

— Вы же мне говорили, что настоящий национал-социалист не может принадлежать ни к одной из конфессий?

— Конечно, — сказал Гиммлер.

— А как же это? — опять спросил Керстен, указав на полки полевой библиотеки.

Гиммлер искренне рассмеялся:

— Нет-нет, я не обратился ни к какой вере. Все эти книги — просто-напросто для работы.

— Я не понимаю, — сказал Керстен.

Гиммлер вдруг посерьезнел, лицо его приобрело восторженное выражение, и даже прежде, чем он заговорил, Керстен понял, что тот собирается произнести имя своего кумира. Он сказал:

— Гитлер поручил мне очень важную задачу. Я должен подготовить новую национал-социалистскую религию. Мне нужно написать новую библию — священную книгу германской веры.

— Я не понимаю, — повторил Керстен.

Тогда Гиммлер сказал:

— Фюрер решил, что после победы Третьего рейха нам нужно уничтожить христианство во всей великой Германии, то есть в Европе, и на его руинах создать новую германскую веру. Она сохранит понятие бога, но очень смутное и туманное. А Гитлер займет место Христа как спаситель человечества. Миллионы и миллионы людей будут призывать Гитлера в своих молитвах, и сто лет спустя никто не будет знать иной религии, кроме новой, и она просуществует еще многие века.

Керстен слушал, опустив голову. Он боялся, что Гиммлер по его лицу поймет, что он считает этот проект совершенно сумасшедшим и крайне опасным для людей, которые понимают все безумие этого плана. Наконец, придав лицу соответствующее выражение, он поднял глаза на своего собеседника. Ничего не изменилось — перед ним был все тот же, ставший уже таким знакомым учитель-формалист с монгольскими скулами.

— Вы же понимаете, для того чтобы написать новую библию, мне нужны материалы, — закончил Гиммлер.

— Я понимаю, — сказал Керстен.

В тот же вечер он записал этот разговор в своем дневнике. Эти заметки, которые он начал вести, чтобы развеяться, теперь превратились в привычку, даже в необходимость.

Тем временем агония Франции подошла к концу. Маршал Петен запросил перемирия[27]. Отправляясь в Компьень на церемонию подписания, Гиммлер предложил Керстену поехать вместе с ним. Керстен и в этот раз отказался. Он совсем не был любителем смотреть на исторические события, и еще меньше — на те, что причиняли ему такие страдания.

Через несколько дней специальный поезд Гиммлера вернулся в Берлин.

2

На первый взгляд жизнь Керстена вернулась в нормальное русло. Он опять жил в своей квартире, развлекался, работал, ел с аппетитом. Он опять оказался в кругу семьи и друзей. Каждые выходные он ездил в свое имение в Хартцвальде, где его ждал покой лесов и лугов.

Его жена Ирмгард теперь жила там постоянно. Керстен хотел, чтобы и она, и его сын были в безопасности. Кроме того, она с детства любила свежий воздух и деревенскую жизнь. Она отлично управлялась с птичьим двором, поголовье коров и свиней тоже росло. Недостаток продуктов уже начинал чувствоваться, а Ирмгард знала, как для ее мужа важен хороший стол.

В Берлине всеми делами занималась Элизабет Любен. В свободное время Керстен поддерживал отношения с некоторыми хорошенькими особами, так как склонность к любовным увлечениям и вкус к разнообразию были неотъемлемой его частью.

Все было на своих местах, все было устроено так же, как и раньше. Но в то же время все изменилось. Керстен, этот эпикуреец и сибарит, стал питать болезненный интерес к общественной жизни. У врача, раньше занимавшегося только своими профессиональными делами, теперь появилось новое и совершенно необходимое ему занятие — он вел дневник, где записывал рассуждения Гиммлера о франкмасонах, евреях, «племенных кобылах» — истинно немецких женщинах, призванных поддерживать чистоту арийской расы.

Этот добропорядочный и свободолюбивый буржуа был теперь обязан жить в окружении самых отвратительных полицаев и чувствовал себя их пленником. И наконец, у Керстена, человека широкой души, в голове засела неотвязная мысль, что страна, которая была ему дороже всего на свете, которую он избрал для жизни и устроил там свой дом, где жили его самые близкие друзья, теперь задыхалась под гнетом безжалостных поработителей. Он уже начал получать из Голландии письма, в которых между строк можно было угадать, какие ужасы там творятся.

Керстен хорошо ел, хорошо спал, так же тщательно и эффективно лечил больных, цвет лица его был все таким же свежим, а выражение — добродушным. Люди, с которыми он встречался, думали: «Вот идет счастливый человек».

Но под этим внешним обликом скрывались глубокие внутренние переживания. Керстен неотрывно думал не только о несчастьях, свалившихся на головы миллионов людей, для которых он не мог ничего сделать, но и о том, что он обязан был лечить и облегчать страдания человеку, который был главным исполнителем и виновником всех этих бед.

Больше не лечить его? События приняли такой оборот, что об отказе не могло быть и речи.

Только делать вид, что его лечишь? Не было ничего легче, но уважение, которое Керстен питал к своему делу, и профессиональная этика запрещали даже думать об этом. Больной, кем бы он ни был и что бы он ни делал, для врача был просто больным и имел право на все знания и умения врача, на его полную отдачу.

К его собственному великому удивлению, от тревоги и беспокойства, охвативших Керстена, его избавило одно-единственное слово.

Двадцатого июля 1940 года граф Чиано, зять Муссолини[28] и министр иностранных дел Италии, приехал в Берлин по государственным делам. Он был когда-то пациентом Керстена и попросил его о консультации — так же как это регулярно делал и до войны. Они были добрыми друзьями и разговаривали совершенно свободно.

— А вы и правда теперь личный врач Гиммлера? — спросил Чиано.

— Так и есть, — ответил Керстен.

— Но как же это возможно! — воскликнул Чиано.

В его голосе выразилось все презрение, которое элегантный, высокомерный и блестящий аристократ питал к исполнителю самых кровавых и отвратительных дел.

Сам себя удивив, Керстен ответил:

— Что вы хотите, бывает, что мы — в рамках своей профессии — катимся по наклонной. Я упал на самое дно.

Он сразу пожалел об этом откровенном признании, вырвавшемся помимо его воли раньше, чем он успел подумать. Однако Чиано расхохотался и сказал:

— Я и сам это хорошо вижу.

Керстен нахмурился. Его отношения с Гиммлером касались только его самого. Никто не должен был его судить, и меньше всего — союзники гитлеровской Германии. Он спросил:

— Почему вы вступили в войну? Вы же всегда меня уверяли, что это будет глупостью и даже преступлением?

Чиано больше не смеялся:

— Я не изменил своего мнения. Но страной правит мой тесть.

Он махнул рукой, как будто отгоняя навязчивые мысли, и продолжил:

— Вы должны приехать в Рим.

— Я здесь в плену, — ответил Керстен.

— Это очень легко устроить, — высокомерно сказал Чиано.

В тот же вечер он объявил Керстену:

— Вопрос решен. Вы можете ехать.

А потом рассказал следующую сцену:

— Я встретился с Гиммлером за обедом и попросил его: «Дайте мне Керстена на один-два месяца, у меня боли в желудке, и надо бы, чтобы он меня полечил». Гиммлер недружелюбно посмотрел на меня — он ненавидит меня так же сильно, как я его презираю, — и ответил: «Керстен нужен нам здесь». Я в свою очередь посмотрел на него, да так, что он испугался, — он знает, как важны сейчас для Германии хорошие отношения с Италией. Он знает о влиянии моего тестя на Гитлера. Спохватившись, он сказал: «Ладно, посмотрим… Но заметьте, я не имею права распоряжаться Керстеном. Он финский гражданин». Святые апостолы! На это я ответил: «У нас хорошие отношения с финнами, я поговорю о нем с послом Финляндии». Чтобы не терять лица, Гиммлер торопливо сказал: «О, не стоит утруждаться. Доктор может ехать с вами».

Керстен покачал головой:

— Благодарю вас, но моя жена ждет ребенка, я не могу оставить ее одну.

— О, это пустяки, возьмите ее с собой, ваш ребенок родится римлянином! — воскликнул Чиано.

— Нет, спасибо, трудностей будет слишком много, — отозвался Керстен.

Было ли это истинной причиной его отказа или на его решение повлияли смутные угрызения совести, которые в эти мрачные времена запрещали ему наслаждаться миром и красотой римского неба?

3

В начале августа Ирмгард Керстен благополучно родила сына. После двух недель, проведенных с ней в Хартцвальде, доктор вернулся к своей работе в Берлине.

К нему пришел промышленник Ростерг, которому Керстен был обязан своим имением и по чьей просьбе лечил Гиммлера.

Ростерг сказал:

— Я пришел к вам попросить об услуге, которую можете оказать только вы. На одной из моих фабрик работает старый бригадир, он спокойный, честный и разумный человек. Но он социал-демократ, и за это преступление он попал в концлагерь. Я знаю, что вы пользуетесь доверием и дружбой Гиммлера. Освободите беднягу.

— Но я ничего не могу сделать! Гиммлер меня даже слушать не станет! — воскликнул Керстен.

Его ответ был абсолютно искренним. Ему никогда не приходила в голову идея, что можно попробовать пользоваться привилегиями подобного рода. Даже сама мысль о том, чтобы выступить посредником между кем-то и Гиммлером, приводила его в ужас.

Но Ростерг был настойчив и уверен в себе:

— Вот увидите. На всякий случай вот вам листок со всеми данными по этому поводу.

— Я хотел бы помочь, но обещать ничего не могу, у меня действительно нет никакого влияния, — сказал Керстен.

Он спрятал листок в бумажник и совершенно забыл о нем.

Прошло две недели.

Двадцать шестого августа у Гиммлера опять случился спазматический приступ. Керстен примчался в канцелярию и, как всегда, быстро облегчил страдания своего пациента. Но приступ был таким сильным, что даже после того, как боль утихла, полуголый Гиммлер остался лежать на диване.

Из глубины своей блаженной слабости он с безграничной благодарностью посмотрел на Керстена.

— Дорогой господин Керстен, — сказал он дрожащим от волнения голосом, — что я могу для вас сделать? Я никогда не смогу выразить, как я вам признателен. Тем более что меня мучает совесть по вашему поводу.

— Что вы хотите сказать? — спросил Керстен со смешанным чувством удивления и тревоги.

Ответ его успокоил.

— Вы так хорошо меня лечите, а я вам ни разу не заплатил даже самого маленького гонорара.

— Вы же знаете, рейхсфюрер, что я беру не за отдельный сеанс, а за полный курс лечения, — ответил Керстен.

— Я знаю, я знаю. Но меня все равно мучает совесть — чтобы жить, нужны деньги. Как жить без денег? Назовите мне сумму, которую я вам должен.

И тут Керстена посетило одно из тех внезапных озарений, что оказывают влияние на всю дальнейшую жизнь человека. Он понимал, что если он получит деньги от Гиммлера, то станет в его глазах просто обычным врачом, одним из тех, кто принимает плату за свои услуги, и Гиммлер будет чувствовать, что ничего ему не должен, раз это лечение будет ему дорого стоить. Поскольку Гиммлер — Керстен это знал — был совсем не богат. Он был фанатиком, ему ничего не было нужно для себя лично, и это делало его единственным честным чиновником — и оттого еще более недоступным — из всех нацистских вождей. Секретные фонды, представительские расходы — он никогда не пользовался ими для своей выгоды и довольствовался министерским окладом, не превышавшим 2000 рейхсмарок[29]. На эти деньги он должен был содержать не только законную жену и дочь, но еще и больную любовницу, родившую ему двух детей.

Керстен придал лицу самое жизнерадостное выражение и сказал просто и ласково:

— Рейхсфюрер, мне ничего от вас не нужно, я гораздо богаче вас. Вы не можете не знать, что у меня очень состоятельная клиентура и я получаю очень высокие гонорары.

— Это правда, — ответил Гиммлер. — Я совсем не так богат, как, например, Ростерг. По сравнению с ним я человек бедный. Но это ничего не значит, я должен вам заплатить.

Керстен добродушно улыбнулся:

— Я ничего не беру с бедных. Это мой принцип. За бедных платят богатые. Когда вы разбогатеете, будьте спокойны, я не буду экономить ваши деньги. В ожидании этого оставим все как есть.

Полуголый Гиммлер, свесив ноги, сел на диване. Никогда еще доктор не видел, чтобы на его лице было написано столько эмоций. Он воскликнул:

— Мой дорогой, дорогой господин Керстен, как же мне вас отблагодарить?

Какая внутренняя пружина памяти, какой инстинкт заставили Керстена тут же вспомнить о просьбе Ростерга? Может быть, это произошло потому, что Гиммлер только что произнес его имя? Или потому, что он интуитивно почувствовал — сейчас или никогда?

Керстен не знал, что ответить, но достал бумажник и, почти не осознавая, что делает, вытянул оттуда листок с данными старого бригадира-социалиста. С радостной невинной улыбкой он протянул его Гиммлеру и сказал:

— Вот мой гонорар, рейхсфюрер: свобода для этого человека.

Гиммлер сделал резкое движение, отчего по его дряблой коже и слабым мышцам прокатились волны. Затем он взял листок, прочитал его и сказал:

— Если об этом просите вы, то я, конечно, согласен.

И крикнул:

— Брандт!

Вошел личный секретарь.

— Возьмите этот листок, выпустите этого заключенного, раз уж об этом просит наш добрый доктор, — скомандовал ему Гиммлер.

— Будет исполнено, рейхсфюрер, — сказал Брандт.

На мгновение он замер и бросил на Керстена короткий одобрительный взгляд. В эту минуту Керстен понял, что Брандт — его друг и надежный союзник в борьбе против гестапо и концлагерей. Этот взгляд заставил доктора поверить в невозможное: у него только что получилось вырвать живого человека из лап Гиммлера.

Он рассыпался в благодарностях.

4

Через три дня рейхсфюрер, совершенно оправившийся от приступа, сухо спросил Керстена:

— Мои агенты в Голландии сообщают, что вы сохранили свой дом в Гааге. Это правда?

Гиммлер взялся обеими руками за очки в стальной оправе и принялся поднимать их на лоб и спускать обратно — у него это служило признаком сильного гнева. Он повторил с нажимом:

— Пора с этим заканчивать. Совершенно недопустимо, чтобы у вас было жилище в Гааге. Я много раз вас предупреждал: национал-социалистическая партия Голландии и ее лидер настроены очень резко против вас из-за тех связей, которые у вас там были и которые вы продолжаете поддерживать.

Движение очков на лбу Гиммлера усилилось. Он закричал:

— Вы что, думаете, что мы не знаем про письма, которые вы получаете, и от кого они? Я больше не хочу вас покрывать. Избавьтесь от этого дома.

Керстен понял, что спорить бесполезно и даже опасно. Теперь он очень хорошо разбирался в поведении своего пациента. Выздоровев, Гиммлер не позволял никому на себя влиять и даже в отношении своего целителя проявлял себя таким же твердокаменным фанатиком, каким был и со всеми другими.

Пришлось подчиниться.

Необходимость это сделать вызывала у Керстена смешанные чувства. Он испытывал глубокую печаль при мысли о том, что ему придется отказаться от дома, где он провел много счастливых лет, где у него было столько верных друзей и нежных воспоминаний. В то же время он понял, что для того, чтобы выполнить этот приказ, у него будет единственная и уникальная возможность приехать в страну, которая была для него под запретом. Он сказал Гиммлеру:

— Хорошо, я сделаю, как вы хотите. Но совершенно необходимо, чтобы я лично руководил переездом.

— Ладно, — пробурчал Гиммлер. — Но я даю вам десять дней, не больше. Поезжайте немедленно.

Первого сентября Керстен, вооруженный всеми необходимыми бумагами, был уже в Гааге. Чувство, которое он испытал, оказавшись в городе, который так любил, было столь сильным, что он и сам этого не ожидал. Каждая улица, каждый поворот вызывали в памяти счастливые воспоминания. Работа, почет и уважение, дружба, романтические приключения — в этом городе у него все получалось, все ему улыбалось из совсем недалекого прошлого. Но эта радость была недолгой. Прямо с вокзала Керстен должен был прийти к начальнику голландского гестапо. Это был австриец по фамилии Раутер[30], ушлый пройдоха и грубая скотина. Он принял Керстена почти до неприличия невежливо. Доктора бросило в дрожь от одной мысли, что жизнь и свобода миллионов мужчин и женщин зависит от его самодурства.

Керстен должен был являться к Раутеру каждый день. Так решил сам Гиммлер. «Вопрос вежливости», — сказал он доктору, но таким тоном, который дал понять, что он даже не считает нужным скрывать, что Керстен будет находиться под пристальным наблюдением по его приказу. Одна только перспектива каждый день видеть Раутера заранее омрачала Керстену его пребывание в Гааге, хотя тогда он еще не знал, какими методами Раутер осуществляет свою власть. Все стало ему известно, как только он оказался дома и сделал несколько телефонных звонков. В дом начали стекаться друзья, и каждый из них рассказывал свои истории, одну хуже другой, о той безнадежной ситуации, которая воцарилась в стране под немецкой оккупацией, — по инициативе и посредством гестапо. Аресты, голод, депортации, пытки, казни без суда и следствия — перед глазами Керстена вырисовывалась кошмарная картина. Он долго слушал, не говоря ни слова.

В Голландии ничего не знали о его отношениях с начальником СС и гестапо. Надо было соблюдать осторожность. Но когда большинство гостей откланялось и осталось только несколько человек, в которых Керстен был абсолютно уверен, он отбросил сдержанность и заговорил свободно:

— Мне кажется, я пользуюсь некоторым влиянием на Гиммлера. Пишите мне регулярно обо всем, что вам удастся узнать: необоснованные аресты, похищения, пытки, грабежи.

— Но как же отправлять такие опасные письма, не подвергая чудовищному риску себя и вас? — спросили его друзья.

— Адресуйте их в военное почтовое отделение № 35 360.

Раздался неуверенный, испуганный голос:

— И тайна будет?..

— Абсолютной, я за это ручаюсь, — ответил Керстен.

Его тон запрещал любые вопросы и в то же время внушал доверие. Почти сразу после этого гости разошлись по домам.

Уверенность, которую выказывал Керстен, была совсем не случайной. Почтовый адрес, который он указал, был личным адресом Гиммлера. Эту баснословную привилегию, как это часто случается с самыми невероятными успехами, он получил с исключительной легкостью.

Перед тем как уехать из Берлина, Керстен, который предвидел, насколько ему будет полезна возможность вести переписку без страха цензуры и слежки, смущенно и доверительно сказал Рудольфу Брандту, что он собирается встретиться в Гааге с несколькими дамами, с которыми у него в прошлом были любовные истории. Весьма вероятно, эти дамы будут ему писать, и Брандт должен понять, уговаривал его Керстен, насколько для него невыносима мысль о том, что адресованные ему любовные письма будут читать цензоры. Тем более, продолжал он, есть риск, что об этих связях узнает его жена, ведь никто не застрахован от назойливого любопытства.

Тогда Брандт, который больше не скрывал своего дружеского отношения к доктору, сказал ему:

— Возьмите почтовый адрес Гиммлера. Разбирать его почту — моя обязанность, и я буду откладывать ваши письма и отдавать вам.

Керстен переспросил, уверен ли тот в предлагаемом способе, и Брандт ответил:

— Это единственный неприкосновенный адрес в Германии.

Но согласится ли Гиммлер?

— У меня есть веские причины в это верить, — улыбаясь, ответил Брандт.

Он рассчитывал на хорошо известную его окружению слабость рейхсфюрера, над которой частенько подтрунивали высшие офицеры СС. Гиммлер, чьи моральные качества были столь же невыдающимися, как и физические, чья жизнь полностью исчерпывалась его строгой диетой, работой над секретными досье, женой и любовницей, одинаково мало для него значившими, — этот худосочный и тщедушный педант мечтал быть сверхчеловеком, эталоном настоящего немца, атлетом, воином, неутомимым едоком и любителем выпить, образцом для воспроизведения избранной расы. Временами он пытался соответствовать этой своей фантазии. Он собирал офицеров своего штаба для гимнастических упражнений, в которых и сам принимал участие. Его мускулатура была убогой, движения были неуклюжими и скованными — он был необыкновенно смешон, как клоун, как герой Чарли Чаплина среди эсэсовцев. Гиммлер представлял собой карикатуру на тех, кто занимался одновременно с ним, на тех, кто обладал гибким и мощным телом, тренированным и привычным к любым испытаниям. Контраст был столь явным, что даже рейхсфюрер все-таки замечал его и в результате с удвоенной силой погружался в работу по изучению секретных доносов, в нескончаемые списки своих жертв, упиваясь ощущением своей чудовищной власти. Но образ героя-атлета, которым он не был и не мог никогда стать, так и оставался для него недосягаемой мечтой. Это постоянное внутреннее разочарование волшебным образом послужило выполнению замыслов Керстена.

Предлог, который выдумал доктор для того, чтобы сохранить тайну своей переписки, — тайные связи с женщинами — доставил Гиммлеру истинное удовольствие.

Как только он узнал об этом от Брандта, он тепло поговорил с Керстеном и дал ему свое одобрение. С этой минуты между ними установились новые отношения: они говорили уже не как врач и пациент, а как человек с человеком, мужчина с мужчиной — как два солдафона в старой доброй Германии.

Чтобы хоть как-то приблизить мечту, которую он был не в силах исполнить, Гиммлер, никому и ничему не доверявший, с радостью предоставил Керстену надежное убежище в своем почтовом отделе.

Это исключительное одолжение позволило Керстену в считаные дни организовать настоящую разведывательную сеть по всей Голландии. У него повсюду были информаторы — для переписки он выбрал самых незаметных и самых опытных.

Керстен пробыл в Гааге уже пять дней, то есть половину отведенного ему Гиммлером времени, когда ранним утром к нему в дом — доктор был еще в постели — прибежал один из его друзей и, задыхаясь, пробормотал:

— Доктор, доктор, на рассвете немецкая полиция окружила дом Бигнелла, там идет обыск, ему грозит арест!

Бигнелл был антикваром и аукционистом. Свои самые лучшие картины фламандских мастеров Керстен купил при его посредничестве и питал к нему большую симпатию.

Он встал, оделся, взял трость, сел в первый же трамвай и поехал к дому антиквара.

Дом был оцеплен полицией, внутрь Керстена не впустили. Он сел в другой трамвай и поехал в штаб-квартиру гестапо в Голландии, к Раутеру. Появление доктора не вызвало у него удивления, ведь Керстен и так должен был приходить каждый день. Обычно доктор стремился разделаться с ненавистными формальностями как можно быстрее: он заходил и, только услышав ворчание Раутера, означавшее приветствие, сразу же удалялся. На этот раз он так быстро не ушел. Исполнив обычный ритуал, он сказал будничным тоном:

— Сегодня утром я хотел зайти к моему старому другу Бигнеллу, но там идет обыск, и мне не дали даже войти в дом.

— Это приказ. — Раутер враждебно посмотрел на Керстена. — Это мой приказ. Бигнелл предатель, он связан с Лондоном. После обыска он отправится в тюрьму, — Раутер улыбнулся леденящей душу улыбкой, — и там уж я его допрошу.

По дороге в штаб-квартиру гестапо Керстен дал себе слово, что будет владеть собой. Но перспектива, ожидавшая его друга, человека хрупкого здоровья, пожилого, заставила Керстена затрепетать. Он выпалил:

— Я гарантирую его невиновность. Он ничего плохого немцам не сделал, освободите его.

Раутер не поверил своим ушам. Что? Этот иностранец, этот подозрительный тип, которого ему поручили ежедневно проверять, позволяет себе высказывать свое мнение, почти приказывать? Он ударил по столу кулаком и заорал:

— Освободить подлеца? Да ни за что на свете, тем более по вашей просьбе! И мой вам совет — не суйтесь не в свое дело, иначе берегитесь!

Гнев порождает гнев. Керстен, обычно такой спокойный, вдруг пришел в ярость. Такое оскорбление было невозможно проглотить. Этого грубияна надо было поставить на место. Неважно, каким способом!

Охватившая Керстена волна бешенства породила идею, которую во всякое другое время он счел бы безумной. Но ярость придала ему сил. Он холодно спросил:

— Могу я отсюда позвонить?

Раутер ожидал чего угодно, но только не этого.

— Конечно, — ответил он.

— Очень хорошо, — сказал Керстен. — Позвоните в Берлин и соедините меня с Гиммлером.

Раутер одним прыжком вскочил с кресла и закричал:

— Это невозможно! Не-воз-мож-но! Даже я не могу так делать. Когда мне нужно позвонить Гиммлеру, я должен сначала поговорить с Гейдрихом[31], шефом всех наших служб, понимаете? А вы — вы штатский, вы никто!

— Все равно попробуйте, посмотрим, — ответил Керстен.

— Хорошо, — сказал Раутер.

Посмотрим, как этот толстый доктор, самодовольный до опрометчивости, будет наказан за нарушение строжайших правил. Раутер снял телефонную трубку, передал просьбу Керстена и сделал вид, что погрузился в бумаги.

Не прошло и пяти минут, как телефон зазвонил. Раутер взял трубку со зловещей гримасой. Посмотрим, как сейчас…

На его лице отразилось удивление, переходящее в панику. Он подтолкнул телефонный аппарат к Керстену. На проводе был Гиммлер.

Если бы доктор мог, он отменил бы звонок. Ожидание заставило его призадуматься. Он хорошо знал Гиммлера и его склонность покрывать начальников своих служб. Его просьба не имела ни единого шанса на успех. Но отступать было некуда. Керстен вспомнил Бигнелла и мучения, которые его ожидают. Чувство гнева вновь нахлынуло на него. Он взял трубку и сказал почти резко:

— Один из моих лучших друзей только что был арестован. Я за него ручаюсь. Доставьте мне удовольствие, рейхсфюрер, — пусть дело прекратят.

Казалось, что Гиммлер его не слышит. Но затем он страдальчески, почти лихорадочно спросил:

— Когда вы вернетесь? Мне очень худо.

Керстен испытал огромное облегчение. Это был подарок судьбы. Гиммлер, страдающий и взывающий о помощи к своему врачевателю, больше не был для Керстена фанатичным чиновником и повелителем пыток и казней. Это был совсем другой Гиммлер — жалкая плоть, подчиненная чужой воле, наркоман, готовый за дозу на все.

— Мое пребывание здесь закончится только на следующей неделе, — сказал Керстен, — и, если мой друг будет арестован, я вернусь в Берлин совершенно подавленным.

— Откуда вы звоните? — спросил Гиммлер.

— Из кабинета Раутера.

— Сейчас же передайте ему трубку, — приказал Гиммлер.

Начальник голландского гестапо взял трубку с каменным лицом, стоя пятки вместе и выпятив грудь, и оставался таким во время всего разговора. Все, что слышал Керстен, было: «Есть, рейхсфюрер!» и «Будет исполнено, рейхсфюрер!».

Потом Раутер опять передал трубку Керстену, и Гиммлер сказал ему:

— Я вам верю, вашего друга освободят. Но возвращайтесь, возвращайтесь как можно быстрее.

— Я вам искренне признателен и с радостью повинуюсь вашему приказу.

Разговор был окончен. Между Керстеном и Раутером повисло долгое молчание. Они смотрели друг на друга пристально, как бы не видя себя, потрясенно, как будто всякие чувства в них умерли. Но причиной изумления Раутера было просто пережитое им унижение и бессилие, а в случае Керстена речь шла совсем о другом.

Конечно, один раз у него уже получилось отнять у Гиммлера его жертву — старого бригадира с фабрики Ростерга. Но тогда это действительно была уникальная возможность. На самом деле это был обмен — свобода человека вместо платы за лечение. К тому же дело происходило в Германии, а бедный старик ничем не провинился, кроме принадлежности к социал-демократической партии. Но здесь все по-другому! Бигнелла обвиняли в государственной измене. И кто? Сам Раутер, всесильный шеф гестапо всей Голландии. А Керстену достаточно было одного слова, чтобы взять над ним верх.

Доктор медленно поднес руку ко лбу. У него кружилась голова.

Наконец Раутер нарушил молчание:

— Гиммлер приказал мне освободить Бигнелла. Я знаю, что Бигнелл предатель, но приказ есть приказ. Я дам вам машину и одного из моих доверенных людей. Езжайте за ним сами.

Раутер вызвал помощника. Разговаривал он грубо. Потом, должно быть, вдруг вспомнив, как доверяет Керстену Гиммлер, выдавил из себя гримасу, призванную изобразить дружелюбие, и спросил:

— Вы довольны?

— Да, очень, премного вам благодарен, — ответил Керстен.

Ни грубость Раутера, ни его ярость не напугали Керстена так, как эта вынужденная улыбка, к которой его холодные злые глаза не имели никакого отношения. Он вдруг со страхом понял: этот человек ему никогда не простит унижения.

Вернувшись домой после того, как Бигнелл был освобожден, Керстен не дал людям, работавшим в доме, ни минуты покоя. В двадцать четыре часа все было упаковано в ящики. Однако, сев на поезд до Берлина, он ничего с собой не взял и в нарушение приказа Гиммлера оставил свой гаагский дом открытым. Ему нужен был предлог, чтобы вернуться.

Гиммлер сразу узнал об этом от Раутера, но ему было слишком плохо, и он слишком сильно нуждался в Керстене, так что не рассердился на него за непокорность. Ну или, по крайней мере, не сказал ему ни слова об этом.

Глава пятая. Гестапо

1

Брандт, будучи личным секретарем Гиммлера, знал много. Он поздравил Керстена с успешным освобождением Бигнелла, но при этом дал ему понять, что Раутер пользуется абсолютной поддержкой Гейдриха, шефа всех подразделений гестапо как в Германии, так и за ее пределами. И Гейдрих никогда не забудет, как Керстен унизил и его представителя в Голландии, и его самого, обратившись к Гиммлеру напрямую.

— Будьте осторожны, — закончил Рудольф Брандт.

Керстен поделился этим с Элизабет Любен, которая вела его дом в Берлине. От нее он не скрывал ничего. Эта привычка — рассказывать ей все — появилась у него еще двадцать лет назад, когда он, совсем молодым, оказавшись абсолютно один и без гроша в кармане, вдруг обрел в ней старшую сестру.

Напротив, что же касается его жены, которая жила в Хартцвальде, почти не выезжая оттуда, то он, инстинктивно желая ее защитить, ничего не говорил ей о той части его жизни, которая уже начинала становиться опасной.

Элизабет Любен молча выслушала доктора, покачала головой и сказала:

— Как бы там ни было, ты был прав. Этот кровопийца Гиммлер — должен же он хоть на что-то пригодиться.

Однако Гиммлер, оправившись от приступа, не мог говорить ни о чем другом, кроме близкой победы Германии. Гитлер опять ему это пообещал.

Это было время воздушной битвы над Англией[32]. «Бомбардировщики люфтваффе, — говорил Гиммлер, — образумят британский народ. Они избавятся от этого еврея Черчилля и запросят мира».

Но английские летчики выиграли битву. И Керстену начали приходить письма из Голландии — на тот самый единственный неприкосновенный почтовый адрес во всей Германии. Брандт приносил их, заговорщически подмигивая и пребывая в невинной уверенности, что эти конверты наполнены нежными признаниями. Керстен отвечал таким же хитрым подмигиванием и уносил письма с собой.

Вначале он боялся. У него было ощущение, что каждое письмо, полученное им на адрес штаб-квартиры СС, жжет ему кожу сквозь одежду. Но когда он читал их у себя дома, он забывал о том, какому риску себя подвергает. Эти письма были горестными призывами, криками отчаяния.

Конечно, Керстен не мог откликнуться на все несправедливости и страдания, о которых ему писали друзья. На самом деле даже на большую их часть. В этом жутком списке доктор выбирал самые драматичные случаи, самые жестокие приговоры и в удобный момент — во время перерывов в лечении — разговаривал об этом с Гиммлером.

Мало-помалу для своих просьб Керстен выработал некоторую технику. Когда боли Гиммлера проходили острую фазу, которую могли облегчить только его руки, доктор обращался к чувству благодарности и дружескому отношению рейхсфюрера. Это только для себя лично, он просит милосердия — освободить кого-то, приостановить или отменить очередной указ — только для собственного удовольствия.

Но такие моменты были очень редкими. Как только приступ проходил, Гиммлер становился совершенно бесчувственным. Тогда Керстен делал ставку на, если так можно выразиться, историческое тщеславие рейхсфюрера.

Бывший школьный учитель возвел в культ высокое германское Средневековье. Его героями, кумирами, образцами для подражания стали германские императоры, принцы и короли той эпохи — такие как Фридрих Барбаросса[33] или Генрих I Птицелов[34]. Слава Генриха Птицелова, правившего в X веке, приводила Гиммлера в восторг, граничащий с безумием. Он так нуждался в полном отождествлении себя с ним, что иногда верил, что стал его воплощением.

Керстен, которому Гиммлер не раз поверял свои мечты, решил поставить их на службу своим замыслам. Сначала он действовал с осторожностью, боясь перейти определенные границы, но очень быстро понял, что Гиммлер, хотя и не показывал этого, был счастлив его слушать. Исподтишка мягко нажимая на тщеславие рейхсфюрера, в результате Керстен заговорил с ним с той убедительной интонацией, с которой психиатры беседуют с сумасшедшими:

— О вас будут говорить и через столетия как о самом великом вожде германской расы, как об одном из героев Германии, равном древним рыцарям и Генриху Птицелову. Но помните, что славой они обязаны не только своей силе и храбрости, но также справедливости и щедрости. Чтобы действительно быть похожим на этих доблестных богатырей, на настоящих рыцарей, надо быть благородным и великодушным. Говоря так, рейхсфюрер, я думаю о том, как вы войдете в многовековую историю.

И Гиммлер, который всецело доверял рукам Керстена, знающим, как выявить причину и облегчить боль физическую, теперь соглашался с его восхвалениями, которые обнажали и в то же время успокаивали боль психологическую:

— Дорогой господин Керстен, вы мой единственный друг, мой Будда, единственный человек, который меня понимает так же хорошо, как и лечит.

И Гиммлер вызывал Брандта, приказывал ему подготовить список указанных Керстеном имен и подписывал приказ об их освобождении. Брандт полностью поддерживал Керстена — не только из дружеских соображений, но еще и потому, что в глубине души все сильнее стыдился и ужасался того, что ему приходилось готовить, составлять и передавать все больше бумаг, которые несли людям беду. Часто, если между последней фамилией в списке и подписью Гиммлера оставалось свободное место, тайком от своего начальника и при одобрении Керстена Брандт вписывал туда еще два-три имени. И благодаря печати и бланку с именем рейхсфюрера эти люди обретали свободу вместо пыток, жизнь вместо виселицы.

Каждое такое спасение очень радовало Керстена, но в то же время он сильно беспокоился. Шефы гестапо, инквизиторы, охотники за людьми, палачи и эксплуататоры не могли не задаться вопросом, что заставляет Гиммлера освобождать людей и проявлять милосердие. Такая снисходительность была для него совсем не характерна. От них он требовал и продолжал требовать террора и преследований без капли жалости. Так откуда такое благодушие?

Керстен опасался, что однажды Раутер или Гейдрих додумаются возложить ответственность за это на того, кто однажды уже выцарапал антиквара Бигнелла из тюремной камеры.

Но недели шли, а гестапо не появлялось.

2

В ноябре 1940 года Керстен сопровождал Гиммлера на конференцию в Зальцбург. Во встрече должны были участвовать Гитлер, Муссолини, Риббентроп и Чиано.

У Керстена было много работы: он продолжал заботиться о Гиммлере, лечил своего старого друга Чиано — наконец, и Риббентроп попросил Керстена им заняться.

Чиано воспользовался встречей с Гиммлером, чтобы снова попросить его разрешить Керстену съездить в Рим. Его поддержал Риббентроп, которому предстояло продолжить переговоры в столице Италии. Под нажимом двух министров иностранных дел «оси»[35] Гиммлер должен был сдаться.

Керстен провел в Риме две недели. Во время его пребывания Чиано дал большой обед в его честь и от имени короля Италии наградил его титулом командора ордена Святых Маврикия и Лазаря, одного из самых почетных в Италии, — этот орден был столь же древним, как орден Золотого руна[36].

Никто из немцев, составлявших свиту Риббентропа, этой чести не удостоился. Их награды были гораздо менее значимыми. Подобное предпочтение, оказанное гражданскому и нейтральному лицу перед союзниками, военными, нацистами, было воспринято ими плохо.

Когда Керстен вернулся в Берлин, первое, что сказал ему Гиммлер при встрече, касалось его награждения.

— Вы опять нажили себе врагов, — резко сказал он. — Как будто у вас их и так недостаточно!

Керстен, которому предпринятое путешествие и римские каникулы помогли ненадолго забыть раутеров и гейдрихов, в один миг опять ощутил мрачную обстановку, от которой он бежал на несколько дней.

Был конец декабря. На Рождество и Новый год он уехал в Хартцвальде.

3

Поместье было чем-то вроде идиллического закрытого мирка в воюющей стране. Там жили ради земли и скота. Ирмгард Керстен, руководствовавшаяся советами свекра, в свои девяносто лет по-прежнему сохранявшего бодрость и юношеский задор, думала только о своем хозяйстве. Поля ширились, коров, поросят, кур, гусей и уток становилось все больше.

Глядя на это, Керстен облегченно вздыхал. Несмотря на уверения Гиммлера, который все время предсказывал сокрушительную победу уже в будущем месяце, война затягивалась и с едой становилось все хуже. По крайней мере, у них всегда будут молоко, масло, яйца, ветчина и птица. Для доктора это значило очень много.

Обратно в Берлин Керстен отправился в начале нового, 1941 года — наевшись, отдохнув, освежившись. По дороге в машине, за рулем которой был шофер, служивший у него уже пятнадцать лет, все шестьдесят километров, отделявшие его имение от столицы, он напевал себе что-то под нос. В свою просторную и привычную квартиру в Вильмерсдорфе, рядом с большим парком, доктор вернулся с радостью.

В первый день он принял несколько пациентов, встретился с друзьями. С Гиммлером он должен был увидеться только завтра.

Но на следующее утро, в шесть часов, в дверь его квартиры резко позвонили. В январе в это время совсем темно. Слуги еще спали, Керстен сам пошел открывать дверь.

«Кому-то из больных совсем плохо», — думал он, идя по обширным комнатам. Однако на лестничной площадке стояли двое агентов гестапо в форме. На некоторое время он замер от удивления. Они стояли друг напротив друга — незваные гости, затянутые в мундиры, и он, оцепеневший, еще не до конца проснувшийся, одетый только в пижаму.

— Нам нужно с вами поговорить, — сурово заявил один из полицейских.

— К вашим услугам, — отозвался Керстен.

Пока он вел двоих гостей в кабинет, его мозг лихорадочно работал. Гейдрих наконец решил отомстить? Но за что? За какое преступление?.. Кто-то из голландских друзей его предал или просто сознался под пытками, что посылает доктору информацию и на какой адрес? Или выяснилось, что Брандт по своей собственной инициативе вписывает в списки помилованных дополнительные имена тайком от Гиммлера? В последних двух случаях полицейских послал бы сам Гиммлер — и это бы значило, что Керстен погиб. Ничего другого, в чем можно было бы его обвинить, он не находил.

Войдя в кабинет, доктор хотел предложить им сесть. Но он не успел этого сделать. Тот, что уже говорил, грубо спросил:

— Вы лечите евреев?

— Конечно, — ответил Керстен, не сомневаясь ни секунды.

После всего, что он уже передумал и чего боялся, он испытал сильное облегчение.

— Вы что, не знаете, что это запрещено, абсолютно запрещено? — закричал полицейский.

— Нет, — сказал Керстен.

Он посмотрел на полицейских — сначала на одного, потом на другого — и продолжил:

— И, кстати, меня это не касается.

Полицейские заговорили хором.

— Вы нарушаете законы немецкого народа, — заявил один.

— Вы ведете себя так, как не должен себя вести немецкий врач, — сказал другой.

Взгляд Керстена опять перешел с одного на другого.

— Я не немецкий врач, — вежливо ответил он. — Я финн.

— Это вы так говорите.

— Покажите нам свой паспорт.

— С удовольствием, — сказал Керстен.

Когда в руках полицейских оказалось неопровержимое свидетельство того, что доктор уже более двадцати лет является гражданином Финляндии, они буквально остолбенели. Тот, что был агрессивнее, теперь рассыпался в подобострастных извинениях:

— Простите, господин доктор, мы не виноваты, нам дали неверную информацию, нам сказали совершенно точно, что вы немецкий врач.

— У меня есть еще и немецкий диплом, но прежде всего я финн, и в моей стране у меня есть звание Medizinälrat, то есть советника медицины{3}. Хотите посмотреть документ?

— О нет, пожалуйста! — воскликнул полицейский, как будто раздавленный одним этим званием. — Нам здесь нечего делать. Еще раз — тысяча извинений.

Керстен разбудил Элизабет Любен и попросил приготовить ему очень крепкий кофе. Пока он пил, как всегда, очень сладкий кофе и поглощал одну тартинку с маслом за другой, они со старой приятельницей перебирали все гипотезы и гадали, чем был вызван визит гестапо. Начальство, пославшее к нему двух агентов, — неужто они правда не знали, что он финн? Конечно, в молодости он за три года три раза менял гражданство, и в 1914 году, перед тем как пойти в финскую армию, он был немецким подданным. Но если бы он сохранил немецкое гражданство, его бы давно призвали в вермахт. И, потом, у гестапо были все возможности получить информацию в финском посольстве. Нет, это не имело смысла.

Так что же это? Предупреждение? Запугивание? Шантаж?

— Вот что важно, — сказала Элизабет Любен, — так это узнать, в курсе ли Гиммлер и дал ли он свое согласие.

Днем, в обычное время, Керстен вошел в кабинет Гиммлера в канцелярии и, даже не сняв пальто, весело сказал рейхсфюреру:

— Если вы хотите что-нибудь узнать обо мне, совершенно не обязательно посылать ко мне гестапо. Вы же можете сами у меня спросить.

Гиммлер, с Рождества не видевший доктора, шел ему навстречу и уже протягивал к нему руки. Вдруг он остановился, как будто его ударили под дых.

— К вам приходили из гестапо? — вскричал он. — Но это же невозможно!

Гиммлер схватил телефонную трубку и приказал, чтобы его тотчас же ввели в курс дела. Когда он получил необходимую информацию, то, оставив трубку висеть на проводе и не глядя на Керстена, растерянно сказал:

— Вообще-то вас должны арестовать за то, что вы лечите евреев.

Вдруг он опять схватил телефон и, побледнев от ярости, закричал:

— Я запрещаю, запрещаю вам под любым предлогом соваться в дела доктора Керстена! Это приказ! Я несу за доктора личную ответственность!

Он резко бросил трубку, с трудом перевел дыхание и принялся поднимать и спускать очки на лбу — сверху вниз и снизу вверх. Керстен видел, что рейхсфюрер еще не успокоился и теперь гнев направлен на него самого.

— Вы не можете лечить евреев и быть моим врачом! — заорал Гиммлер.

— А как я могу узнать, к какой религии принадлежат мои пациенты? — возразил Керстен. — Я никогда об этом не спрашиваю. Евреи или не евреи, они мои больные.

Гиммлер с Керстеном уже не раз обсуждали еврейский вопрос, и Гиммлер хорошо знал, что для доктора нет никакой разницы между теми, кого национал-социализм счел недостойными жить, и всеми остальными. Но эти разговоры носили совершенно абстрактный характер, и Гиммлер доставлял себе удовольствие вести их с высокомерной иронической улыбкой и в любой момент прерывать взмахом руки. Но здесь было совсем другое дело. Из плоскости общих идей несогласие Керстена перешло в область реальной жизни. Оно нарушало законы, это был открытый мятеж, преступление против гитлеровской догмы, это было именно то, с чем должен был бороться Гиммлер — выслеживая, наказывая, вырывая с корнем.

Но он не хотел и не мог потерять своего целителя.

Рейхсфюрер в ярости еще больше повысил голос. Он завопил во всю глотку:

— Евреи — наши враги! Вы не можете лечить еврея. Немецкий народ вступил в смертельную борьбу с еврейскими демократиями!

Керстен спокойно ответил:

— Не забудьте, что я финский гражданин. В Финляндии нет еврейской проблемы. Я подожду, пока мое правительство продиктует мне линию поведения.

— Это глупые отговорки! — закричал Гиммлер. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Доставьте мне удовольствие — бросьте евреев.

Керстен был полон решимости. Если он сейчас уступит или хотя бы сделает вид, он изменит своим убеждениям. Он сказал вполголоса:

— Я не могу. Евреи такие же люди, как и все остальные.

— Нет! — завизжал Гиммлер. — Нет, нет и нет! Гитлер так сказал. Есть три категории живых существ: люди, животные и евреи. Евреев надо уничтожить, чтобы люди и животные могли нормально существовать!

Серое лицо рейхсфюрера вдруг позеленело, на лбу выступил пот, руки вцепились в живот.

— Вот, начинается, — простонал он.

— Я вас уже много раз предупреждал, что вам нельзя запускать свои нервы, — сказал Керстен так, как будто говорил с неразумным ребенком. — Для вас это очень вредно и вызывает спазмы. Что ж, раздевайтесь.

Гиммлер поспешил подчиниться.

4

Гейдрих, начальник всех подразделений гестапо в Германии и в оккупированных странах, был хорошо знаком с Керстеном. Они часто встречались, проходя по огромному зданию на Принц-Альбрехт-штрассе: в коридорах штаб-квартиры СС, в кабинетах рейхсканцелярии, в столовой Генерального штаба. Иногда даже случалось — и это показывало степень привилегированности Гейдриха, — что в срочных случаях ему разрешалось входить к Гиммлеру, пока его лечил доктор.

Во всех этих случаях Гейдрих был с Керстеном вежлив и дружелюбен. Такое поведение вполне соответствовало его внешности — высокий и худой блондин, с правильными чертами лица, всегда элегантно одетый. На нем не было никаких следов, никаких стигматов, которые профессия полицейского всегда оставляет на человеке, занимающемся этим делом со страстью. Его ум был живым и острым, а с упражнениями, требующими силы и ловкости, он справлялся одинаково блестяще. Каждый день он тренировался в стрельбе из пистолета и фехтовании. Его любовь к риску доходила до крайности. Поскольку он был пилотом-любителем, Геринг позволил ему летать на истребителе, и шестьдесят боевых вылетов принесли ему Железный крест первого класса.

Однако у этого обаятельного красавца, эстета и храбреца не было не только ни одного близкого друга, но даже и приятелей. Это нельзя было объяснить его должностными обязанностями, окутанными зловещей аурой. У других высших чинов гестапо, отвечавших за самые гнусные и бесчеловечные дела, — таких как, например, заведовавший арестами и допросами убежденный палач Мюллер — были друзья, с которыми они делились своими радостями или горестями. Свое одиночество Гейдрих выбрал сам. Люди что-то значили для него только в том случае, если они были ему полезны для работы или карьеры. После этого он их хладнокровно выбрасывал из своей жизни. Его отношения с женщинами были короткими и отличались грубостью и циничностью. Он жил только для своей собственной славы.

Эти черты характера и поведения Гейдриха ужасали всех, кто имел с ним дело. И даже Керстен, несмотря на расположение, которое выказывал ему Гиммлер, и на то, что он не принимал никакого участия в беспощадной тайной конкуренции между его знакомыми, каждый раз испытывал замешательство, когда видел высокого, затянутого в безукоризненную форму обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, его острый профиль, рыжеватые волосы и ледяные голубые глаза.

«Этот человек, — думал Керстен, — не смирится с тем, что рядом с Гиммлером находится кто-то, кто ему неподконтролен».

Довольно скоро после того, как на рассвете к Керстену приходили агенты гестапо, Рудольф Брандт предупредил его, что доктор должен быть как никогда начеку. Гейдрих сказал своим заместителям, что подозревает, что Керстен — вражеский агент или, по крайней мере, активный сторонник тех стран, что воюют с Германией, и употребляет в их пользу свое влияние на Гиммлера. Гейдрих был уверен, что скоро сможет представить доказательства.

В конце февраля 1941 года, в полдень, когда Керстен выходил из кабинета, где он лечил Гиммлера, он вдруг увидел Гейдриха, который обратился к нему с обычной вежливостью:

— Доктор, я бы очень хотел немного поболтать с вами.

— Когда вам будет угодно, — как можно дружелюбнее отозвался Керстен. — Можно прямо сегодня, если вам удобно.

Встреча состоялась ближе к вечеру, в той части здания, где располагались службы гестапо.

Как только Керстен вошел в кабинет Гейдриха, тот нажал скрытую под столом кнопку. Движение было таким быстрым и естественным, а щелчок таким приглушенным, что неопытный человек ничего бы не заметил. Но от Брандта Керстен знал, что Гейдрих злоупотребляет подслушивающими устройствами. Он добродушно сказал:

— Дорогой господин Гейдрих, если вы хотите, чтобы мы говорили без недомолвок, я предпочел бы пригласить вас к себе в Хартцвальде.

— Почему? — спросил Гейдрих. — Мы и тут сможем побеседовать.

— Да, но там нажимать на кнопку буду я, — весело сказал Керстен.

Гейдрих честно признал свое поражение. Он остановил магнитофон и усмехнулся:

— Кажется, вы неплохо осведомлены о методах прослушки и очень много понимаете в политике.

— Все, кто часто приходит в это здание, должны быть готовы к тому, что их будут записывать, — спокойно ответил Керстен. — Но в политике я не понимаю ничего.

— Если так, жаль… И я в это не верю, — так же спокойно ответил Гейдрих. Его лицо и глаза вдруг заледенели.

Он продолжил:

— Вы успешно лечите рейхсфюрера. С великими людьми часто бывает так, что, если врач облегчает их страдания, они готовы видеть в нем спасителя и прислушиваться к его соображениям. И я хотел бы, чтобы вы обладали нужной информацией. Тогда вы сможете совершенно осознанно выбирать, что именно говорить рейхсфюреру.

Керстен, не отвечая, скрестил руки на животе и ждал продолжения. Гейдрих начал издалека:

— Я думаю, вам было бы интересно изучить первоисточники — инструкции, отчеты и т. п., которые многое вам объяснят про дух СС и их достижения.

— Ну, здесь мне все ясно, я довольно много читал на эту тему и много обсуждал это с Гиммлером, так что составил свое собственное впечатление.

— Тогда мы продвинулись дальше, чем я думал, — сказал Гейдрих. — Но я думаю, что вам захочется почитать отчеты о ситуации в Голландии и Финляндии и ознакомиться с тем, какова наша политика касательно этих стран.

Керстен сразу подумал: «Он знает, что я получаю информацию от своих друзей в Голландии и Финляндии и что изменения, которые Гиммлер вносит в свои планы, вызваны моим вмешательством».

Ничто в поведении Гейдриха не подтверждало эти опасения. Его голос был таким же, как всегда, почти дружелюбным, ледяные голубые глаза не выдавали никаких чувств. Но Керстен был абсолютно уверен, потому что верил своей интуиции, до сих пор его ни разу не обманувшей. Он ответил сразу, без запинки:

— Конечно, я с радостью прочитаю эти отчеты. Голландия и Финляндия — страны, которые мне особенно близки. Меня очень волнует все, что там происходит.

— Прекрасно, прекрасно, — отозвался Гейдрих.

Он прищурился, как будто хотел получше разглядеть, что там впереди, а потом сказал:

— Знаете, доктор, а ведь мы могли бы быть вам очень полезны. Когда кто-то приходит к вам и просит как-то повлиять на рейхсфюрера, то ваш долг, перед тем как идти к рейхсфюреру, составить объективное мнение об этом человеке — о его социальной и политической принадлежности, характере и личной ситуации, не правда ли? Однажды совершив ошибку, потом поменять свое мнение всегда мучительно. До сих пор вам, я думаю, было крайне трудно получать необходимую информацию. Мы вам с удовольствием поможем. Что делать с этой информацией, считать ли ее верной — решать вам. Все, что я прошу от вас, — когда вы воспользуетесь нашими источниками, скажите рейхсфюреру, что я вам помогаю. Пусть он знает, что я сотрудничаю с человеком, которого он так высоко ценит.

Внешне спокойный, Керстен слушал очень внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Гейдрих наконец раскрыл свои истинные намерения. И как бы там ни было, доктор не мог не восхититься его тактикой. Какая искренность в голосе, какая непосредственность высказанного предложения! И как правдоподобно оно звучит для людей, хорошо знающих Гейдриха, его карьерные амбиции и желание выслужиться перед Гиммлером! А на деле цель одна — заставить Керстена выдать гестапо имена его корреспондентов в Финляндии и Голландии.

«Никогда, ни за что», — думал доктор. Однако сказал с предельной искренностью:

— Я вам очень благодарен за предложение. Мне это очень поможет.

Кажется, Гейдрих удовлетворился его ответом.

Доктор рассказал Брандту об этом разговоре.

— Я вас очень прошу, просто умоляю, будьте осторожны, — сказал личный секретарь Гиммлера.

— Будьте спокойны, я уже это понял, — ответил Керстен.

Однако уже через несколько дней ему пришлось полностью забыть об осторожности.

Глава шестая. Спасти целый народ

1

Первого марта 1941 года Феликс Керстен вышел из своей машины, остановившейся перед штаб-квартирой СС. Был полдень — именно в это время по давно установившейся традиции доктор приезжал лечить Гиммлера.

Часовые в тяжелых касках пропустили его, не проверив пропуска и не сказав ему ни слова. Дежурный офицер вел себя точно так же. Одетый в гражданское доктор Керстен, его толстая палка, полная фигура и добродушный вид были хорошо известны в здании, где обитали только военные и полицейские.

Он поднялся на этаж, где располагался кабинет Гиммлера и его личные службы. Взбираясь по широким мраморным лестницам, Керстен думал о том, что с тех пор, как он впервые пришел сюда, уже прошло два года. Он вздохнул. Как хороша, как прекрасна была тогда жизнь! Он был свободен, и никто на его свободу не покушался. А теперь…

Но Керстен был оптимистом и поэтому тут же подумал, что жаловаться ему не на что. Война пощадила и его, и его семью, и его собственность. У него была жена, двое сыновей, отец и Элизабет Любен. Он жил на широкую ногу. После выговора Гиммлера и его собственной беседы с Гейдрихом люди из гестапо тоже оставили его в покое.

Керстен сдал в гардероб пальто, шляпу и палку и вошел в кабинет Брандта, чтобы Гиммлеру доложили о его приходе. Секретарь Гиммлера попросил его подождать полчаса — важное совещание у рейхсфюрера затянулось.

— Хорошо, — ответил ему Керстен. — Когда это закончится, скажете мне.

Уточнять, куда он идет, нужды не было. Часто бывало, что ему приходилось ждать, пока Гиммлер закончит работу, и в этих случаях он всегда ходил в офицерскую столовую.

Зал был очень большой — в Генеральном штабе работало около двухсот офицеров. К тому же личная охрана Гиммлера была гораздо более многочисленной, чем у всякого другого нацистского лидера. Он хотел, чтобы его постоянно защищали и охраняли. Он все время боялся покушений. Гиммлер — человек, который мечтал стать Генрихом Птицеловом, — впадал в панику во время воздушной тревоги и всем телом буквально дрожал от ужаса.

Керстен прошел через многолюдное помещение, наполненное неприятным жужжанием голосов. На него никто не обернулся. К нему все еще относились враждебно, но благосклонное отношение Хозяина обязывало молчать.

Керстен нашел себе место в углу. Заведующий столовой унтер-офицер тут же прибежал. Рейхсфюрер приказал ему обслуживать доктора как можно лучше. Вкусы Керстена ему были хорошо знакомы, и он принес ему очень крепкий и очень сладкий кофе и самые сытные пирожные с самым большим количеством крема, которые только смог найти.

Доктор предался чревоугодию, которое с годами только усилилось. Но вдруг заметил, что в столовой заволновались. Он на минуту прекратил есть и увидел, что по залу идут двое. В одном, низкорослом и коренастом, он узнал Раутера; в другом, стройном и элегантном, — Гейдриха. Это его появление вызвало движение в зале. Офицеры вставали и салютовали, торопливо отодвигая стулья. В иерархии террора выше Гейдриха был только Гиммлер.

Эти двое, однако, к почестям остались равнодушны. Продолжая разговаривать, шеф голландского гестапо и начальник тайной полиции во всех подчиненных Гитлеру странах прошли вглубь просторного помещения — туда, где Керстен наслаждался своими пирожными.

«Это за мной?» — не мог удержаться от этой мысли доктор, которому на личный адрес Гиммлера продолжали регулярно приходить письма из Голландии. Но ни Раутер, ни Гейдрих его не заметили, хотя и уселись за соседний стол, — настолько они были поглощены беседой.

Керстен, как только мог, попытался стать незаметным и опять принялся за пирожные. Но внезапно ему понадобилось все его самообладание, чтобы не обернуться. За соседним столом заговорили громче, и голос Раутера, который доктор прекрасно помнил, возбужденно произнес:

— Это будет настоящий удар для этих негодяев-голландцев, как они запаникуют! Наконец они получат по заслугам. На этой неделе, во время беспорядков, они забросали камнями двоих моих людей. Хоть кол на голове теши!

— В Польше достаточно холодно, чтобы остудить их пыл, — с металлической усмешкой сказал Гейдрих.

Керстен еще ниже склонился над своим кофе и пирожными, но у него создалось впечатление, что его уши развернулись на девяносто градусов, чтобы лучше расслышать, что там говорят у него за спиной.

— Я только что получил генеральную директиву о депортации, — продолжил Гейдрих, — вы скоро получите оперативный план, нельзя терять ни дня.

— Когда? — жадно спросил Раутер.

— Это будет…

Тут Гейдрих понизил голос, и Керстен больше не смог ничего разобрать. Но услышанного было достаточно: Голландии угрожала новая опасность, гораздо хуже и ужаснее тех испытаний, что уже пришлись на ее долю.

«Тихо, тихо, — уговаривал себя Керстен. — Веди себя так, как будто ничего не слышал, как будто их здесь не было».

Хотя с каждым ударом сердца ему все сильнее хотелось броситься прочь, чтобы все разузнать, во всем убедиться, он одно за другим доел пирожные, медленно допил кофе и лениво, обычным размеренным шагом вышел из столовой.

Только тогда он побежал к Брандту, но его не было на месте. Керстен хотел пойти его искать, но адъютант сообщил, что рейхсфюрер наконец освободился и ждет своего доктора.

2

— Господин Керстен, вы мне очень нужны, — сказал Гиммлер.

Керстен спросил машинально:

— Вам плохо?

— Нет, но я совершенно измотан, мы все утро работали над очень важным и очень срочным проектом.

Рейхсфюрер снял китель и рубашку и растянулся на диване. Керстен сел рядом. Все было как обычно, и в то же время все вокруг казалось нереальным, невозможным.

Что, если проект, от работы над которым так устал Гиммлер — и от этой усталости его собирается лечить Керстен, — тот самый, что поразит голландский народ? Не с этого ли совещания вышел Гейдрих? Не за этим ли вызвали в Берлин Раутера? Но что может сделать Керстен и может ли он сказать хоть что-то? Он подслушал государственную тайну. Он даже намекнуть не имеет права.

Руки доктора сами собой, без всякого его участия, двигались по привычному маршруту, разминали, собирали нервные пучки под кожей. Гиммлер то коротко вскрикивал, то вздыхал с облегчением. Все было как обычно.

Однако все-таки что-то было не так. Во время пауз в лечении Керстен, обычно такой внимательный и разговорчивый, слушал плохо и ничего не отвечал.

— Сегодня вы витаете в облаках, — дружелюбно сказал Гиммлер. — Наверняка это из-за ваших писем, бьюсь об заклад. Брандт мне говорил, что ваши прекрасные дамы часто вам пишут. Ах, женщины!

Гиммлер легонько похлопал Керстена по плечу, мужчина — мужчину, человек — человека, сообщник — сообщника.

— Ну, это не мешает вам лечить меня на славу. Я должен буду работать как вол. До завтра…

3

Когда Керстен вернулся к себе домой, у него было такое лицо, что Элизабет Любен сразу поняла: случилось большое несчастье.

Пока доктор рассказывал ей все, что слышал, она пришла в ужас вместе с ним, но все двадцать лет, что она была рядом, ее задачей было ему помогать и ободрять в тяжелые минуты. Она стала уговаривать Керстена, что, может быть, он зря мучается. Он слышал только обрывки разговора. И уверен ли он, что правильно их истолковал? Прежде чем приходить в отчаяние, надо разузнать получше.

Ей удалось убедить Керстена поесть. Но после обеда он понял, что больше не может оставаться в неведении и должен получить ответы на страшные вопросы, которыми он сам себя измучил.

Он позвонил Брандту и попросил о встрече с глазу на глаз. Брандт сказал ему прийти тем же вечером, в шесть часов, в его кабинет.

Керстен не пытался хитрить с Брандтом. Он сразу перешел к делу и рассказал об услышанном в столовой Генштаба разговоре Гейдриха и Раутера.

Пока Брандт слушал, тонкие черты его лица мало-помалу напряглись, он отвел взгляд от лица Керстена. Наконец, он вполголоса сказал:

— Что ж, вы знаете…

— Это правда? Вы знали? Что происходит?

Он не спрашивал, он кричал.

Брандт поколебался, потом в упор посмотрел на доктора — единственного имевшего человеческий облик среди тех, кто окружал его днем и ночью. Брандт не мог устоять перед тем, что видел в его глазах. Он закрыл дверь на ключ и все так же вполголоса сказал:

— Если вдруг кто-то придет, я скажу, что вы меня лечите.

Потом он направился к одному из столов, на которых были аккуратно разложены стопки документов. Из кучи папок он достал конверт, на котором прописными буквами было написано: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», и положил его сверху. Сделав это, он подошел к Керстену, тронул его за плечо и прошептал:

— Только не забудьте: я вам ничего не говорил и сам ничего не видел. Не забудьте, ради всего святого!

Он резко повернулся спиной, подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Внизу, на Принц-Альбрехт-штрассе, в глубине сумерек мелкий зимний дождь торопил прохожих.

Видел ли это Брандт?

Керстен постоял несколько секунд с конвертом в руках, не решаясь взглянуть на его содержимое. Наконец, он упал в кресло и начал читать.

Он увидел написанный черным по белому, подробно расписанный — деталь за деталью, параграф за параграфом, запятая за запятой — приговор целому народу.

Документ, который был у него перед глазами, был четким и ясным. Там говорилось, что среди всех народов, проживающих на оккупированных территориях, голландцы заслуживают самого сурового наказания: они виновны не только в сопротивлении, но и в предательстве. Жители Голландии, принадлежащие к чистой германской расе, должны были быть бесконечно благодарны Германии, избавившей их от попавшей под еврейское влияние королевы и еврейской демократии. Вместо этого они отвернулись от своих спасителей и предпочитают англичан. Они проявили неблагодарность. И самое страшное преступление — они вероломно предали свою расу.

Совсем недавно в Амстердаме бунтовщики нанесли потери полицейским из гестапо. Чаша терпения переполнилась, предатели должны быть обезврежены.

Таким образом, Адольф Гитлер, фюрер Великой Германии, поручил Генриху Гиммлеру, рейхсфюреру СС, обеспечить массовую депортацию голландского народа в Польшу, в Люблинскую область.

Гиммлер, в свою очередь, предписывал следующее.

Три миллиона мужчин должны отправиться к назначенным им территориям пешком. Их семьи — женщины, дети и старики — будут погружены на корабли в голландских портах и доплывут до Кёнигсберга, а оттуда по железной дороге поедут в Люблин.

Исполнение этих мер должно начаться 20 апреля — как подарок Гитлеру на день рождения[37].

Керстен закончил читать, но продолжал держать бумаги. Руки тряслись, он не мог унять дрожь.

Вырисовывалась чудовищная картина.

Оторванные от родных берегов западного моря миллионы людей, движущиеся к ледяным землям на восток. Им предстоит пересечь всю Европу под ударами палок и прикладов надсмотрщиков. Они бредут нескончаемыми колоннами по бесконечным дорогам — голодные, оборванные, мокрые от дождя, терзаемые ветром.

Временами из представившейся Керстену кошмарной картины этого исхода всплывали лица самых дорогих его друзей. Ему виделись женщины, дети, старики, набитые в трюмы, где было нечем дышать, или загнанные в товарные вагоны, мучимые жаждой, задыхающиеся от недостатка воздуха и вони собственных испражнений…

Керстен уронил бумаги на стол, вытащил из кармана записную книжку, вырвал из нее страницу и на этом клочке бумаги дрожащей рукой, обычно такой сильной и ловкой, записал краткое содержание жуткого документа.

Был вечер 1 марта. Всего через несколько недель Гиммлер преподнесет Гитлеру подарок на день рождения.

Керстен засунул бумаги обратно в конверт, положил конверт в ту же стопку, из которой его вынули. Брандт повернулся и встретился взглядом с доктором.

— Вы считаете, что это хорошее решение? — спросил Керстен.

— Это отвратительно — арестовать и отправить в рабство целый народ, — отозвался Брандт.

Он закрыл лицо руками, как будто от стыда, что должен участвовать в этом чудовищном деле. Потом он пробормотал голосом, полным одновременно и отвращения к себе, и страха перед наказанием:

— Запомните, дорогой Керстен, — никогда и никому не говорите, что я давал вам читать эти бумаги.

4

Его большая и удобная машина, которая ему так нравилась, шофер, который работал у него уже пятнадцать лет и стал ему другом, его квартира, в которую он возвращался с радостью, каждая комната, привычные картины, книги, мебель, даже Элизабет Любен — его верная подруга в дни веселья и горестей, его наперсница и опора, — в этот вечер у Керстена было чувство, что он не узнает и не любит никого и ничего.

Он переходил из одной комнаты в другую, отсутствующий и отупевший. В голове у него как будто тикали часы. С каждым ударом ему слышалось:

Депортация, Голландия,

Голландия, депортация…

Как только он вошел в дом, Элизабет Любен сразу поняла, что надвигающаяся катастрофа была гораздо хуже, чем можно было предположить. Она попыталась заставить Керстена говорить. Но за весь вечер он не произнес ни слова.

Так любивший поесть, он не мог проглотить ни крошки. Так любивший поспать, он не сомкнул глаз ни на минуту. Элизабет провела всю ночь у его изголовья.

Распростертый на кровати Керстен дышал неровно и со свистом, в голове у него раздавался скрип часов:

Депортация, Голландия,

Голландия, депортация…

Он задыхался, ему казалось, что он на грани безумия.

Наконец, когда настало утро, он почувствовал, что у него внутри сломалась какая-то пружина и ему в одиночку больше не вынести давивший его груз. Он показал Элизабет Любен клочок бумаги, где нацарапал самые важные строчки из досье, которое ему дал почитать Брандт. То ходя взад и вперед по комнате, держась руками за вспотевший лоб, то останавливаясь перед Элизабет Любен и глядя на нее ничего не выражающим взглядом, он часами описывал ей неотвязно преследовавшую его картину: бесконечное шествие, гонимое через всю Европу, и в нем — его самые дорогие друзья; они идут спотыкаясь, изнуренные, под ударами хлыста. Он закончил почти со слезами:

— Как, как этому помешать? Как это остановить?

— Попытайся поговорить с Гиммлером, — сказала Элизабет Любен.

— Но это невозможно! — закричал Керстен. — В этом весь ужас положения: я не должен знать, ты понимаешь? Я не могу это знать. Боже сохрани, если он заподозрит, что я в курсе дела. Я ничего не могу сделать… ничего… Ничего.

Он принялся опять расхаживать по комнате. Элизабет его остановила.

— Послушай, — сказала она. — Сядь в кресло, посиди спокойно и возьми себя в руки. Это надо сделать хотя бы ради тех, кому ты так хочешь помочь.

Обессиленный Керстен подчинился, как ребенок. Элизабет Любен сварила ему крепчайший кофе. Потом она приготовила ему обильный и вкусный завтрак и заставила его все съесть.

Потом она сказала:

— Скоро полдень. Пора одеваться и ехать в канцелярию.

При мысли о том, что надо лечить человека, который должен организовать депортацию и руководить ею, Керстена передернуло от ярости и возмущения.

— Я не поеду! — закричал он. — Что бы ни случилось, я не хочу, я больше не могу иметь дело с этими людьми!

Но старая приятельница Керстена была умна и твердо стояла на своем. Она знала, какие доводы рассудка привести и на какие чувства доктора надавить. Ей удалось найти нужные слова и его уговорить. Единственный шанс, хоть и самый крошечный, спасти тех, кого он так любит, — это оставаться рядом с Гиммлером.

Пока доктор ехал на Принц-Альбрехт-штрассе, он решил хотя бы попытаться совершить невозможное. Но как?

5

И вот Керстен уже в который раз — в кабинете Гиммлера, где он мог бы передвигаться вслепую — так хорошо он знал расположение мебели и предметов. Вот уже в который раз сам рейхсфюрер на своем диване, полуголый, доверчиво отдавший свое тощее тело в распоряжение мощных и умелых рук, сила и власть которых ему была так хорошо известна. Вот и сами руки, совершающие свое обычное чудо. Рейхсфюрер блаженно закрывает глаза, его дыхание успокаивается, становится легким — как будто под воздействием благодетельного наркотика. И Керстен, перед глазами которого — толпы рабов, обреченных на муки, друзей, знакомых и незнакомых, совершающих свое путешествие на краю гибели.

Он не думал об этом заранее, даже не хотел этого, но вдруг его что-то толкнуло изнутри — какое-то вдохновение, не допускающее ни сомнений, ни даже минутной задержки. Он осторожно нажал на нервное сплетение, которое, как он знал, у Гиммлера было наиболее уязвимым и быстрее всего реагировало, и просто спросил своим обычным голосом:

— А когда точно вы собираетесь депортировать голландцев?

Его руки теперь отдыхали. В нервной системе его пациента приливы шли за отливами, и автоматически, совершенно рефлекторно Гиммлер ответил так же естественно:

— Мы начнем 20 апреля. На день рождения Гитлера. Народ Голландии все время бунтует. Для тех, кто принадлежит к стану предателей, наказание неотвратимо.

Он ответил как под гипнозом. Из-за того ли, что в комнате наступила полная тишина, или из-за того, что его оцепенение рассеялось само собой, он вдруг резко поднялся, приблизил свое лицо к лицу Керстена и очень тихо спросил:

— Откуда вы это знаете?

Темно-серые глаза, прячущиеся за очками в стальной оправе между монгольскими скулами, впились в лицо Керстена с подозрительностью и ледяной жестокостью. До сих пор Керстен никогда не видел, чтобы Гиммлер так смотрел на него.

— Вчера, когда я вас ждал, я пошел в столовую и взял там кофе с пирожными. Недалеко от меня сидели Гейдрих и Раутер. Они обсуждали депортацию достаточно громко, чтобы я услышал. Мне этот предмет, естественно, интересен, и я решил поговорить с вами.

— Идиоты! — проорал Гиммлер (но в то же время на его лице была написана радость и облегчение от того, что его доктор оказался не виноват). — Они открыто обсуждали совершенно секретное дело, о котором они даже и половины не знают! Я не дал им ни подробностей, ни документов. И эти господа посмели!.. В столовой, где полно народу? Мне очень важно узнать, что они настолько болтливы. Спасибо, что сказали мне об этом.

Гиммлер упал обратно на диван. Руки Керстена опять взялись за работу. Ему казалось, что в них вдохнули новую жизнь.

Он только что пережил минуту смертельной опасности: Гиммлер примирился с тем, что его доктор узнал государственную тайну и даже говорит об этом. Это был огромный успех. Он давал Керстену возможность, хоть и крошечную, попытаться защитить народ Голландии, он давал надежду, хоть и призрачную.

Доктор хорошо понимал, что дело, которое он задумал, почти безумное. Не было ничего общего между одиночными помилованиями, которых ему удавалось добиться как бы случайно и невзначай, и попыткой отменить высочайший указ хозяина Третьего рейха, который уже привел в движение колеса огромной и безжалостной полицейской машины. Но с каждым разом, когда ему удавалось добиться помилования, Керстен все лучше понимал психологию Гиммлера, и это давало ему все больше влияния и власти над человеком, который должен был организовать этот чудовищный исход и который сейчас опять, полуголый, лежал на диване под его руками.

Массивное тело Керстена подвинулось вперед, веки под высоким нахмуренным лбом сомкнулись, обширный живот коснулся дивана, на котором лежал Гиммлер. Сейчас Керстен напоминал булочника, который вымешивает тесто. Он сказал с нажимом и очень серьезно:

— Эта депортация будет самой большой глупостью, которую вы только можете сделать.

— Что вы говорите! — закричал Гиммлер. — Это совершенно необходимо и план фюрера гениален!

— Тише, рейхсфюрер, тише, прошу вас. Иначе я буду вынужден прервать лечение. Вы же знаете, насколько гнев вреден для вашей нервной системы.

— Все-таки такой человек, как вы, ничего не понимает в политике! — продолжал кричать Гиммлер.

— Это правда, политика меня не интересует, и вы это прекрасно знаете, — прервал его Керстен тоном врача, раздраженного тем, что пациент его не слушается. — Меня беспокоит ваше здоровье.

— Ах, вы об этом? — Лицо Гиммлера выразило почти ребяческую благодарность, а в голосе появились нотки раскаяния.

— Я должен был догадаться, — продолжил он. — Вы не знаете, дорогой господин Керстен, насколько меня трогает ваша внимательность! Но я не должен думать о своем здоровье. До самой победы работа превыше всего.

Керстен покачал головой с упрямством человека, уверенного в себе самом.

— Ваши доводы ошибочны. Я забочусь о вашей работе так же, как и о вашем здоровье. Одного без другого не бывает. Вы должны быть способны продержаться до самой победы, если вы хотите и дальше выполнять задачи, которые вам поручены.

Гиммлер хотел что-то сказать, но Керстен его остановил, легонько надавив на одно из нервных сплетений.

— Дайте мне закончить лечение.

Настало время сделать перерыв.

Керстен собрал всю силу убеждения и продолжил:

— Помните ли вы, что несколько дней назад вы просили меня лечить вас вдвое чаще? Кроме ваших обычных обязанностей, которые и так непосильны, Гитлер — вы мне сами это говорили — поручил вам дело, которое одно само по себе способно уничтожить человека: вы должны до начала лета довести численность СС до миллиона, хотя сейчас их едва наберется сто тысяч. Это значит за три месяца отобрать, одеть, вооружить, обучить, возглавить девятьсот тысяч солдат. Вы забыли об этом?

— Как я могу забыть! — воскликнул Гиммлер. — Это моя главная обязанность.

— И вы хотите, — в свою очередь воскликнул Керстен, — прибавить к этой огромной работе еще и депортацию голландцев?

— Я должен, — твердо сказал Гиммлер. — Это личный приказ фюрера.

— Так вот, — ответил Керстен, — я вас предупреждаю, что я не способен дать вам достаточно сил для исполнения этих двух задач одновременно.

— А я верю, что смогу это сделать, — возразил Гиммлер.

— И напрасно, — очень серьезно, почти торжественно сказал Керстен. — Силы сопротивления организма имеют предел, и даже я не смогу больше ничего сделать, если этот предел превышен.

— Но я должен, должен выполнить этот план! — пронзительно завопил Гиммлер.

Потом, наполовину приподнявшись, он заговорил со все возрастающим возбуждением, как будто хотел заставить себя забыть предупреждения Керстена:

— Послушайте, только послушайте, как это великолепно! Мы взяли Польшу, но поляки нас ненавидят. Нам нужна там германская кровь. Она есть у голландцев, это бесспорно, несмотря на их предательство. В Польше они изменят отношение к нам. Поляки будут считать их врагами, ведь мы отдадим голландцам их земли. Так, затерянные среди славян и под гнетом их ненависти, они будут вынуждены проявить верность нам, своим защитникам. И таким образом, на востоке Европы мы будем иметь германское население, в силу обстоятельств ставшее нашим союзником. А в Голландию мы пошлем молодых немецких крестьян. И англичане лишатся лучшего места для высадки. Согласитесь, что только фюрер мог найти такое прекрасное решение. Гениально, правда?

Сердце Керстена заколотилось сильнее. Этот план был совершенен. В нем была жуткая в своей безупречности логика сумасшедшего.

— Возможно, — сухо сказал он. — Я думаю только о вашем здоровье. Надо выбирать между двумя поручениями.

Время перерыва истекло. Пальцы Керстена опять принялись разминать поврежденные нервные сплетения в теле Гиммлера.

— Я прошу вас, — сказал Керстен, — ответить мне без недомолвок, как больной — врачу. Какой из двух полученных вами приказов более срочный и важный? Увеличить численность СС до миллиона или депортировать голландцев?

— СС, без всякого сомнения, — ответил Гиммлер.

— Итак, ради вашего здоровья депортацию голландцев необходимо отложить до победы. Что здесь такого? Вы же сами мне говорили, что выиграете войну через полгода?

— Невозможно, — покачал головой Гиммлер. — Дело не терпит отлагательств. Гитлер этого очень хочет.

Сеанс массажа закончился. Гиммлер встал и оделся. Теперь он опять был неуязвим. Но Керстен с самого начала не надеялся победить его одним ударом. Самым главным было то, что разговор начался совершенно естественно и в той единственной области, которую Керстен мог обсуждать абсолютно свободно и не вызывая подозрений. Все еще могло измениться.

Но вдруг доктор заволновался. Если каким-то чудом Гиммлер откажется депортировать голландцев, не поручит ли Гитлер это, например, Гейдриху или кому-то из генералов или других высоких чинов, на которых у Керстена нет никакого влияния?

Прощаясь с рейхсфюрером, он заботливо спросил:

— Осуществить депортацию можете только вы? Почему бы не найти кого-то другого?

Гиммлер ударил ладонью по столу и закричал:

— Миссию такого масштаба и такой важности Гитлер доверит только мне! Никто не может у меня это отнять. Я не позволю!

Непомерное тщеславие, написанное на лице рейхсфюрера, успокоило доктора. Если Гиммлеру придется отказаться от выполнения этого кошмарного поручения, он скорее убьет соперника, чем позволит себя заменить.

Когда Керстен вернулся домой, то он ничем не напоминал того сломленного и убитого горем человека, который вышел из этого дома всего часом раньше.

— Я разделаюсь с Гиммлером, я с ним разделаюсь! — сказал он Элизабет Любен и потер руки — не от радости, а как будто отчищая до блеска оружие после долгого боя. — У меня еще есть время.

Теперь ему казалось, что той отсрочки, которую он еще вчера вечером считал ничтожной, более чем достаточно.

6

Надежда Керстена на успех своей миссии была так же сильна, как то отчаяние, которое он испытал, узнав о планируемой депортации. Но надеялся он недолго. Гиммлер не поддавался.

Доктор использовал все имеющиеся в его распоряжении средства, которые до этого так хорошо действовали, пытался применить их в самые благоприятные моменты — он льстил, дружески уговаривал, грозил рейхсфюреру тяжелыми последствиями для его здоровья, призывал признать, что тот болен. Все было бесполезно. «Депортация начнется в назначенный день», — повторял Гиммлер.

На этот раз воздействию Керстена на Гиммлера противостоял гораздо более сильный противник — его верховный хозяин, его божество, сам Гитлер.

Керстен почти физически чувствовал его присутствие рядом со своим пациентом. Это сводило на нет все его усилия. Каждое утро день за днем он вновь и вновь убеждал, предупреждал, умолял. Тщетно. У него создалось впечатление, что он сражается, и не с Гиммлером, а с той тенью, что его накрывала.

Приближался конец марта. Шагреневая кожа времени сжималась с ужасающей быстротой. Керстен понимал, что пружины и колеса адской машины, которая должна оторвать голландцев от их родины и швырнуть на этот страшный путь, уже установлены. Скоро она будет готова. И все будет кончено.

Но потом произошло нечто странное. В первый раз за долгие годы лечение Керстена на Гиммлера не подействовало. Чудодейственные руки, имевшие полную власть над его мучениями, вдруг оказались не способны не то что вылечить, но даже облегчить его состояние.

Было ли это сознательное решение Керстена? Или, как он уверял, постоянная тревога и неотступно преследовавшее его наваждение расстроило его собственные нервы до такой степени, что парализовало его дар и лечение перестало действовать? Как бы то ни было, руки Керстена отказывались лечить Гиммлера.

И поскольку реорганизация ваффен-СС и подготовка к депортации голландцев требовали от Гиммлера невероятных и все нарастающих усилий, он тут же почувствовал себя плохо. День ото дня боли терзали его все больше и больше.

Каждое утро, все более восковой, со все более выступающими монгольскими скулами, мокрый от пота, он растягивался на диване и с жадной надеждой поручал пальцам Керстена свою истерзанную плоть. Он столько раз получал от них облегчение, что теперь не мог поверить, что они вдруг лишились своего волшебного дара. Раздражение и нетерпеливое ожидание только усиливали его мучения. Руки Керстена двигались так же, как и раньше, так же и в тех же местах надавливали и выкручивали. Нервы Гиммлера корчились все больше и больше, призывая чудо. Оно случится, оно придет. Скрюченное страданиями жалкое тело молило, выпрашивало — напрасно. Руки доктора больше не были милосердными.

— Я предупреждал вас, — говорил Керстен. — Вы не можете руководить одновременно двумя такими трудными задачами: в десять раз увеличить количество войск СС и организовать депортацию целого народа. Это слишком суровое испытание для вашей нервной системы. Она мне больше не подчиняется. Откажитесь от менее важного дела — и я вас вылечу.

— Невозможно, — почти плакал Гиммлер, — это приказ, приказ моего фюрера.

Секунду спустя он умолял:

— Попробуйте, попробуйте еще раз…

— Я бы очень хотел, — отвечал Керстен. — Но я чувствую, что это бесполезно.

И это было бесполезно.

7

В первые дни апреля 1941 года немецкие войска накинулись на Югославию[38]. Огромное превосходство в численности, вооружении и стратегии обеспечило вермахту новый триумф блицкрига. Гитлер, желая присутствовать при захвате добычи, устроил свою Ставку на границе Австрии и завоеванной страны.

Как обычно, Гиммлер следовал за ним. Его специальный поезд остановился в Брукк-ан-дер-Мур, там же, на границе.

Отъезд потребовал от Гиммлера невероятных физических усилий. Путешествие его доконало.

В Брукке он вставал со своего дивана только для того, чтобы ездить к Гитлеру, Ставка которого находилась в двадцати километрах.

Керстен практически поселился в купе рейхсфюрера. Его вызывали туда по много раз на дню.

— Сделайте что-нибудь, я больше не могу! — кричал Гиммлер.

— Но я с утра уже несколько раз пытался вас лечить, — отвечал Керстен. — Никакого результата. И от этого толку не будет.

— Попробуйте, все равно попробуйте, мне очень плохо.

Керстен пробовал еще и еще раз, безуспешно.

Каждый сеанс — а их было по десять в день — вел к новой борьбе, новым спорам все о том же.

За окнами стоявшего поезда, по ту сторону запасных путей, на холмах и в лесах наступала весна, но ни Гиммлер, ни Керстен, полностью поглощенные своими мучениями разной природы, но одинаковой силы, ее не замечали.

— Вы с ума сошли, рейхсфюрер, — повторял, повторял, повторял Керстен. — Вы же видите, до какого состояния вы дошли. Вы же видите, что не можете делать все одновременно. Отложите депортацию до конца войны, и я вам обещаю, что мое лечение подействует так же, как оно действовало раньше.

По обтянутому кожей восковому лицу Гиммлера, скрюченного и почти уничтоженного страданиями, ручьями тек холодный пот, смешиваясь со слезами боли, которые он был не в состоянии сдержать.

Но он сопротивлялся, сопротивлялся.

— Я не могу, это приказ фюрера.

— Я не могу, фюрер доверяет только мне.

— Я не могу, я всем обязан фюреру.

До начала депортации оставалась всего неделя.

Если Керстен все еще продолжал бороться, то делал это только из чувства долга и потому, что не мог иначе. Надежды больше не было. Он знал, что никаких органических поражений у Гиммлера нет, он черпает силы в страхе и преклонении перед Гитлером и может прямо из своего купе организовать и осуществить этот чудовищный исход, если у него будет достаточно сил вытерпеть страдания.

Тем временем Гиммлер стал чувствовать себя так плохо, что больше не мог лежать на узком и жестком диване в купе. Он переселился в маленькую гостиницу неподалеку. Керстен, естественно, переехал туда же.

В два часа ночи, когда доктор уже спал, в его номере зазвонил телефон.

Обычно, когда Керстен просыпался, его сознание с первой же минуты было четким и ясным. Но теперь он едва смог узнать голос Гиммлера. Было слышно почти только прерывистое дыхание и всхлипы.

— Приходите скорее, дорогой Керстен, я не могу дышать.

Керстен, хотя и привык видеть страдания Гиммлера, был потрясен силой его мучений. Гиммлер отбросил одеяла и простыни, будучи не в силах вынести их прикосновение. Он лежал на кровати, голый, неподвижный, судорожно напряженный, как будто распятый. Он задыхался:

— Помогите мне, помогите!

В эту минуту Керстен не думал о том, что пытка, которую испытывает Гиммлер, могла быть одной из форм правосудия и что человек, одобривший, приказавший, организовавший столько казней, полностью ее заслужил. Для доктора Гиммлер был пациентом, которого он лечил уже два года, и столь сильно было у Керстена сознание профессионального долга, что оно обязывало его облегчить состояние больного как можно быстрее. Кроме того, проведя столько времени рядом с Гиммлером, умело пользуясь его слабостями, изучив все его реакции и рефлексы, в силу привычки он видел в нем не только полицейского и палача, но и живое существо.

При виде этого сведенного судорогой тела Керстен ощутил всю силу врачебного долга и простой жалости к человеку, страдающему до такой степени, — кем бы он ни был. Он чувствовал, что готов сдаться. Его руки сами потянулись к телу Гиммлера.

Но потом сразу опустились. Отступившая было на минуту, Керстена вновь захватила мысль о необходимости спасти целый народ от самой ужасной участи в его истории.

И доктор понял, что, несмотря на чувство долга, которое толкало его спасать Гиммлера, и на жалость, которую к нему испытывал, он не сможет его лечить — настолько его поглощала неотвязная мысль об ужасах неминуемой депортации. Он не мог ничего поделать — это было что-то вроде паралича, сковавшего его изнутри. Но если Гиммлер откажется от этого проклятого проекта — с какой радостью, с какой самоотдачей он избавит его от страданий!

Керстен взял стул, поставил его у изголовья Гиммлера, сел и наклонился к лицу больного. На этот раз он не спорил, не уговаривал, не пытался бороться. Он сказал тихим голосом, ласково, почти умоляюще:

— Рейхсфюрер, я ваш друг. Я хочу вам помочь. Но я вас очень прошу, выслушайте меня. Отложите эту голландскую историю — и вам сразу станет лучше, я вам обещаю, я вам клянусь. Вы не врач, но это поймет и ребенок. Ваши страдания имеют нервную природу. Я могу сделать с вашей нервной системой все, но только не тогда, когда слишком сильное и постоянное беспокойство разъедает ее, как кислота. Для вас эта кислота — преследующие вас проблемы, связанные с голландским делом. Выбросите их из головы, и я смогу вас вылечить, и вам больше не будет плохо. Вспомните, как хорошо на вас действовало лечение раньше, до этого дела. И будет так же, даже если вы просто пойдете к Гитлеру и попросите отложить депортацию до победы.

Гиммлер жадно слушал этот голос, говоривший почти с нежностью, эти слова, которые так просто было понять, и, как загипнотизированный, смотрел на эти ладони и пальцы, которые столько раз дарили ему избавление от адских болей. На его глазах блестели слезы, и стоявший в них образ Гитлера заволакивался дымкой, рассеивался, исчезал.

Гиммлер судорожно схватил руку доктора и простонал:

— Да, дорогой Керстен, я верю, что вы правы. Но что я скажу фюреру? Мне так плохо, что у меня мысли путаются.

Доктору пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы скрыть свою радость.

— Это очень просто, — сказал он безразличным тоном человека, которого совершенно не трогают политические проблемы. — Очень просто. Вы скажете, что не можете заниматься двумя делами одновременно. Расскажите о том, что кораблей не хватает, о забитых дорогах, покажите, насколько этот сверхчеловеческий труд опасен для вашего здоровья, и что если так будет продолжаться, то вы не сможете осуществить вашу главную задачу — реорганизацию войск СС.

— Это так, это правда! — закричал Гиммлер. — Но как же я пойду к фюреру? Мне так плохо, что я даже двигаться не могу.

Керстен спросил чуть охрипшим голосом:

— Вы точно решили? Это так? Точно так? Без этого, я вам повторяю, я ничего не смогу.

— Даю вам слово, слово немецкого генерала, — простонал Гиммлер. — Только дайте мне силы.

Тайная радость Керстена была такой буйной, что он с удивлением для себя подумал: «Будь спокоен, приятель, через полчаса ты прекрасно сможешь туда пойти».

Никогда еще он не был так уверен, что его лечение подействует. Никогда еще он не чувствовал ни такого прилива горячей крови от запястий до самых кончиков пальцев, ни такого воодушевления. И Гиммлер, который считал уже, что обречен на нескончаемые муки, получил наконец из его рук желанное блаженство. Боясь пошевелиться, лишь бы не помешать, он потихоньку начал расслабляться и дышать. Время от времени он бормотал, не веря сам себе:

— Я думаю… Мне кажется, что боль уходит.

Потом он замолчал, как будто раздавленный свалившимся на него счастьем. Керстен работал в тишине. Когда он закончил, Гиммлер медленно поднялся, глубоко вздохнул и воскликнул:

— Мне лучше… У меня ничего не болит!

— Это все только потому, что вы приняли решение поговорить с Гитлером, — отозвался Керстен. — Сделайте это поскорее. Неизвестно, когда спазмы опять начнутся.

— Я пойду, я побегу, — закивал Гиммлер.

Он взял свои вещи, торопливо оделся.

Вдруг в комнате зазвонил телефон.

— Да, это я, — сказал в трубку Гиммлер.

Он молча выслушал, что ему говорили, потом повесил трубку, повернулся к Керстену и произнес:

— Югославская кампания закончена. Гитлер возвращается в Берлин и приказал мне следовать за ним.

Он натянул китель и добавил:

— Собирайте вещи. Наш поезд уже под парами.

Гиммлер опять говорил приказным тоном. И Керстен, который знал, как меняется поведение рейхсфюрера, когда он чувствует себя лучше, и насколько он становится неуязвим, не мог отделаться от мысли: «Я слишком быстро поставил его на ноги. Он придет в себя, забудет свое обещание и вернется к фанатичной решимости в назначенный день оторвать голландцев от Голландии».

Но в эту ночь сама судьба помогала Керстену. В поезде у Гиммлера опять случился сильнейший приступ. И пока специальный поезд мчался в ночной темноте, Керстен должен был еще раз лечить рейхсфюрера. Сеанс был успешным. Однако доктор продолжал массаж до самого прибытия поезда на вокзал в Берлине.

— Вот видите, — сказал доктор своему пациенту, — уже труднее, уже гораздо дольше. В вашем сознании все еще застряла эта история с депортацией. Надо выбросить ее из головы, иначе все начнется заново.

— О, будьте спокойны, дорогой Керстен! Я все понял, — ответил ему Гиммлер.

Он поехал к Гитлеру прямо с вокзала. Через два часа он позвонил Керстену:

— Фюрер столь же великодушен, сколь и гениален. Он посочувствовал моей усталости. Депортация отложена. У меня есть письменный приказ, я вам его покажу.

Пока Керстен слушал это невероятное сообщение, Элизабет Любен была рядом с ним. Он пересказал ей все слово в слово. Потом они долго сидели вместе и молчали.

8

Измученный Керстен уехал отдохнуть в Хартцвальде. Он ничего не рассказал жене о том, что ему пришлось пережить за последние несколько недель. Но он собрал в своем саду букет цветов и поставил его на письменном столе в кабинете перед собственноручно подписанными портретами Вильгельмины, королевы Голландии, и ее мужа, принца Хендрика, которые он хранил, несмотря на лютую ненависть нацистов.

Глава седьмая. Геноцид

1

За все время, пока шел спор о депортации голландцев, в голову Гиммлера ни разу не закрались подозрения, что у доктора есть другие мотивы, кроме врачебного долга и дружеской заботы.

Со своей стороны, Гитлер без малейшего недоверия согласился с теми доводами, которые приводил Гиммлер, — здоровье, слишком много важных задач одновременно, расстановка приоритетов — и поэтому разрешил рейхсфюреру приостановить массовое переселение. И мог ли вообразить Гитлер, что его самый давний, самый верный и самый ревностный последователь подпадет под еще чье-то влияние, кроме его собственного?

Но был один человек, чьи обязанности и свойства характера не предполагали излишней доверчивости. Гейдрих сразу подумал про доктора. Пока он не мог ничего сделать. Он ждал.

2

Среди главных деятелей режима Керстен как постоянный личный врач обслуживал только Гиммлера. Но другие высокопоставленные чиновники тоже обращались к нему за помощью.

Первым был Риббентроп. Министра иностранных дел Третьего рейха Керстен ненавидел за его тщеславность, чванство, наглость и безрассудство, поразительное для человека, занимающего такой пост. Чувства, которые испытывал доктор, нашли отражение в том, что он запросил с Риббентропа такой внушительный гонорар, что тот сам отказался от лечения.

Потом появился Рудольф Гесс[39]. К нему доктор относился совсем по-другому. Психическая неуравновешенность Гесса была очевидной. Но по сравнению с другими сумасшедшими или полусумасшедшими руководителями Третьего рейха, безумие которых было отвратительным и опасным (мания величия, фанатизм, расизм, садистские наклонности), бред Гесса выглядел безобидным и незначительным. Он просто все время находился в состоянии ребяческого восторга. Он обожал романы Жюля Верна и Фенимора Купера про индейцев, живших в американских прериях в XIX веке. Когда он видел на улице девушку, идущую под руку с солдатом, он растроганно всхлипывал: «Какое идеальное слияние чистоты и мужественности!»

Гесс был крайне религиозен и безудержно склонен к мистике. Он очень сокрушался по поводу того, что война несет разрушение и опустошение, поэтому решил, что после войны поселится где-нибудь в глуши и будет вести жизнь аскета. В ожидании этого он мечтал совершить какое-нибудь великое дело (он еще не придумал, какое именно), которое послужит Германии и всему человечеству, войне и миру и навсегда останется в памяти потомков. Говорить об этом он мог без конца. В то же время он очень расстраивался, что, будучи прекрасным летчиком, не может участвовать в боях. Гитлер, который его очень любил и ценил, категорически запретил ему это.

Керстен лечил Гесса от спазмов в животе и симпатических нервных приступов. Но Гесс обращался еще и к другим врачам, а кроме того, к знахарям, колдунам и астрологам.

В начале мая 1941 года он сказал Керстену:

— Решено. Я сделаю кое-что великое, это потрясет весь мир.

Двенадцатого мая на личном самолете он тайно улетел в Великобританию, будучи свято уверен в том, что сможет уговорить англичан подписать мирный договор, в котором так нуждался Гитлер, чтобы ему было легче завоевать оставшуюся часть Европы.

Гесс приземлился в Шотландии, где был арестован и посажен в тюрьму[40].

Если эта новость и не потрясла мир, то, во всяком случае, стала тяжелым ударом для нацистской партии, в которой Гесс занимал пост генерального секретаря, и для самого Гитлера, любимым заместителем которого он был.

Через два дня после этого сумасбродного поступка Керстену дали знать, что в три часа дня он должен явиться к Гейдриху. Этот приказ сильно обеспокоил доктора: Гитлер приказал арестовать всех врачей — настоящих или мнимых, — с которыми виделся Гесс за несколько дней перед отлетом. Он боялся, что тот пустился в откровения, опасные для партии и государства.

Поэтому перед тем, как пойти к Гейдриху, Керстен зашел к Гиммлеру. Но тот неожиданно уехал в Мюнхен и взял с собой Брандта. Керстен обратился к дежурному офицеру СС:

— Пожалуйста, обязательно предупредите рейхсфюрера по телефону, что я через несколько минут должен явиться к Гейдриху. Это очень важно.

Офицер обещал передать сообщение.

Ровно в три часа Керстен вошел в приемную Гейдриха. Комната была пуста. Прошло полчаса — никто не приходил, и никто Керстена никуда не вызывал. Он решил пойти разузнать что-нибудь, но двери приемной оказались заперты снаружи.

Керстен был очень хладнокровным и терпеливым человеком. Он постарался взять себя в руки. Наконец появился Гейдрих — как всегда, элегантный, ухоженный и любезный.

— Простите, я задержался, — извинился он. — Сейчас очень много работы.

А потом спросил:

— Рассказывал ли вам Гесс что-то, имеющее отношение к государственным делам?

— Ничего, — ответил Керстен.

Гейдрих посмотрел на него холодными светлыми глазами, улыбнулся и предложил сигарету.

— Спасибо, я не курю, — отказался Керстен.

Он вспомнил, что Гиммлер рассказывал ему про сигареты с наркотиком, которые дают людям во время допросов, и добавил:

— В любом случае мне не хотелось бы курить ваш волшебный табак.

Гейдрих улыбнулся еще дружелюбнее:

— Эта сигарета не такая. Но я вижу, что наши методы вам известны.

Не меняя ни тона, ни улыбки, он продолжил:

— Очень жаль, но мне придется вас арестовать. Я не верю ни одному вашему слову. Я совершенно уверен, что это ваше влияние заставило Гиммлера отложить депортацию голландцев.

Керстен подумал: «Вот тебе на!.. Но у него же нет никаких доказательств». Он сказал:

— Вы мне льстите.

Гейдрих легко откинулся назад, провел ухоженной рукой по гладким светлым волосам.

— Никто не убедит меня, что врач, работавший при голландском дворе, — наш друг. Я хочу знать, кто послал вас в Германию.

— Гиммлер лучше меня ответит на этот вопрос, — сказал Керстен.

Глаза Гейдриха стали ледяными, а улыбка застыла.

— Скоро придет тот день, когда вам придется мне ответить.

— Не кажется ли вам, что вы берете на себя слишком много? — спросил Керстен.

Он говорил спокойно, чтобы не выглядеть виноватым, чтобы не дать повода себя подозревать, но теперь он испугался. До чего могут дойти приказы Гитлера? Смогли ли дозвониться Гиммлеру в Мюнхен? От этого зависели его жизнь и свобода…

В соседней комнате зазвонил телефон. Гейдрих вышел. Оставшись один, Керстен посмотрел на часы. Прошло уже много времени. Он прислушался. Это Гиммлер наконец звонит? Но ничего не было слышно.

Гейдрих вернулся, сел на свое место, закурил сигарету, улыбнулся:

— О чем это мы… ах да… Голландия. Что меня особенно занимает — как вышло, что вы так хорошо информированы о происходящем в этой стране.

Керстен испугался еще больше. Если вскрылась его тайная переписка с друзьями из Голландии, то ему светит самое суровое наказание. В принципе почтовый адрес Гиммлера гарантировал абсолютную безопасность. Но можно ли быть хоть в чем-нибудь уверенным?

— Не будете ли вы так любезны раскрыть свои источники информации? — спросил Гейдрих.

Чтобы скрыть страх, Керстен рассмеялся:

— Может быть, я ясновидящий.

— Может быть, я тоже ясновидящий, — процедил Гейдрих. — Я начинаю догадываться, кто вы такой. И скоро я это смогу доказать.

В глазах Гейдриха, впившихся в лицо доктора, была беспощадная решимость. Керстен подумал о том, как проходят допросы в подвалах гестапо, где пытают людей по-настоящему.

Гейдрих встал и сказал:

— Вы свободны. Мне только что звонил Гиммлер. Он лично поручился за вашу лояльность перед фюрером. Таким образом, я вынужден вас отпустить, это официальный приказ моего начальства. Но будьте готовы сюда вернуться по моему первому приказу. Мы еще увидимся, будьте спокойны.

Керстен вышел своим обычным шагом. И только оказавшись на улице, понял, насколько испугался{4}.

3

Вернувшись из Мюнхена, Гиммлер сразу вызвал к себе Керстена. Но лечение ему не требовалось. Он курил сигару — что говорило о том, что рейхсфюрер чувствует себя хорошо, и поднимал и спускал очки на лбу — что свидетельствовало о том, что рейхсфюрер настроен воинственно.

Однако он не делал никаких намеков на допрос у Гейдриха. Он считал Керстена выше всяческих подозрений, но не любил выражать открытое неодобрение действиям своих подчиненных.

— Здесь у меня, — он раздраженно хлопнул по лежавшей перед ним папке, — здесь у меня донесение из Гааги, где мне сообщают, что у вас там до сих пор осталась квартира и мебель. Это правда?

— Правда, — ответил доктор.

— Я же посылал вас туда еще год назад и приказал вам все ликвидировать! — взорвался Гиммлер.

Керстен знал, что будет очень опасно — даже для него, — если рейхсфюреру покажется, что к его приказам относятся несерьезно. Гейдрих времени не терял. Но ответ был простым и давно заготовленным.

— Помните, я тогда внезапно должен был прервать все хлопоты по переезду из Голландии и вернуться, чтобы вас лечить — вам было очень худо. Я все бросил и послушался вас.

Гиммлер тут же успокоился. Ему всегда было мучительно подозревать своего целителя, своего единственного друга, единственного человека, которому он мог довериться.

— Вы правы, — сказал он. — Но на этот раз, прошу вас, все должно быть закончено. Вам дадут столько грузовиков, сколько нужно.

И добавил, как бы извиняясь:

— Вы понимаете, совершенно невозможно, чтобы выглядело так, что вы меня не послушались.

— Я вам обещаю, — сказал доктор. — Чтобы сделать все побыстрее, моя жена поедет со мной.

Шестого июня все имущество, которое у доктора было в Голландии, — старинная мебель, прекрасные книги, картины старых мастеров — уже находилось в Хартцвальде.

4

Через две недели, 22 июня 1941 года, Гитлер бросил все силы на завоевание России.

Керстен ожидал, что он пойдет на такой огромный риск. Кое-какие рассуждения Гиммлера, а особенно та чрезвычайная поспешность, с которой он увеличивал численность войск СС до миллиона, дали доктору достаточно информации. Приготовления такого масштаба означали начало новой огромной войны.

В тот же день, 22 июня, специальный поезд Гиммлера тронулся на восток. В соответствии с официальным приказанием рейхсфюрера в этом поезде был и Керстен. Ему казалось, что он в плену. Финляндия также взялась за оружие против России. Она ввязалась в дурное дело, которое доктор считал проигрышным с самого начала. Его страна отказалась от нейтралитета, чтобы стать союзницей и партнером Третьего рейха. Керстен видел, что ее свобода все больше сжимается.

Место для передвижной штаб-квартиры Гиммлера выбрали в Восточной Пруссии, в большом лесу, частично выкорчеванном, изрезанном железнодорожными путями. На одном из них и остановился поезд рейхсфюрера. Началась обычная штабная работа: полицейская слежка, аресты, развертывание концентрационных лагерей, пытки, массовые казни.

Вокруг специального поезда поднялись бесчисленные бараки для солдат и различных служб. В одном из них уместился даже кинозал на пятьсот мест. В стороне, под деревьями, пряталось полдюжины бетонных убежищ.

Каждый вечер Гиммлер отправлялся к Гитлеру, Ставка которого была, как обычно, неподалеку, и возвращался очень поздно. По утрам, когда он просыпался, Керстен его лечил. В оставшееся время делать доктору было нечего.

Обеды были для него мучительными. Он ходил есть в вагон-ресторан, служивший столовой штаба Гиммлера. Первые победы над русскими опьянили нацистских офицеров. Все они были совершенно уверены в том, что их победа будет абсолютной и молниеносной. Они уже представляли себе Великий рейх, растянувшийся до самого Урала. И уже — повторяя уверения Гиммлера, которые он своими ушами слышал от Гитлера, — делили будущие трофеи из обращенной в рабство страны.

— Каждый немецкий солдат, — утверждали они, — получит имение в России. Это будет германский рай.

— Я хочу завод! — говорил кто-то.

— А мне нужна усадьба! — кричал другой.

Чтобы не слушать эти речи и обмануть скуку, Керстен переключился на мелкие ежедневные заботы. Пока в масштабных битвах от Белого до Черного моря решалась судьба всего мира, Керстен собирал в лесу грибы и землянику. Грибы он сушил в хлебной печи, чтобы отослать в Хартцвальде. Он много гулял и записывал в дневник свои заметки, которых становилось все больше и больше.

По вечерам он ходил в кино, где каждый день показывали новый фильм. Кроме тех, что были сняты в Германии для массового зрителя, показывали еще и английские, американские и русские трофейные фильмы. На эти сеансы допускались только Гиммлер и его высшие офицеры. Керстен тоже имел право их смотреть. Но сиденья в полевом кинотеатре были очень простые и узкие, поэтому для такого крупного человека, как он, это было крайне неудобно. Он пожаловался Гиммлеру. Рейхсфюрер распорядился поставить там — только для доктора — большое и удобное кожаное кресло, прекрасно подходившее его характеру.

Время от времени случались ночные «развлечения»: раздавался рокот русских самолетов над лесом, где пряталась штаб-квартира Гиммлера. Даже если тревога длилась всего несколько минут, рейхсфюрер стремглав бежал в убежище, путаясь тощими икрами в подоле белой фланелевой ночной рубашки.

В подобных делах и развлечениях Керстен провел два месяца. Казалось, что им не будет конца. Но Гиммлер, которому быстрое немецкое наступление с каждым днем приносило все больше и больше работы по организации слежки и репрессий, чувствовал себя слишком плохо, чтобы позволить ему уехать.

Наконец, в середине октября Гиммлер почувствовал себя лучше и Керстен смог вернуться в Берлин.

5

Ранняя и очень суровая зима остановила боевые действия в России и сковала армии на дне заледеневших окопов. Впервые с 1940 года стремительное движение вперед не увенчалось полным триумфом. Несмотря на тяжелые людские и территориальные потери, русские держались, а время и пространство работали на них.

На западе Англия как никогда упорно готовилась к новым сражениям. Приближалось вступление Америки в войну. Две половинки клещей были еще далеко друг от друга, но по их очертаниям уже можно было предугадать судьбу Третьего рейха.

Керстен, который в глубине души — даже когда казалось, что все потеряно, — не верил, что нацисты смогут установить в мире свои законы, видел, что доводы разума подтверждают его инстинктивное сопротивление мысли о победе нацизма.

Гиммлер вернулся в Берлин, и доктор возобновил лечение.

Однажды утром, придя к рейхсфюреру, он увидел, что тот находится в состоянии крайней меланхолии. Гиммлер беспрестанно вздыхал, а в глазах его стояла безнадежность.

— Вам плохо? — спросил Керстен.

— Речь не обо мне, — глядя в сторону, ответил Гиммлер.

— Ну так что же случилось? — опять спросил доктор.

— Дорогой господин Керстен, я очень опечален. Я больше ничего не могу вам сказать.

— Все, что беспокоит вас, беспокоит также и меня, так как это воздействует на вашу нервную систему, — сказал доктор. — Может быть, мы сможем обсудить вашу проблему и я смогу вам хоть немного помочь.

— Никто мне не поможет, — пробормотал Гиммлер.

Он поднял взгляд на круглое, цветущее, уверенное лицо доктора, посмотрел в его мудрые и добрые глаза и продолжил:

— Но мне хочется вам все рассказать. Вы мой единственный друг. Вы единственный человек, с которым я могу разговаривать откровенно.

И Гиммлер заговорил:

— После поражения Франции Гитлер несколько раз предлагал Англии мир. Но евреи, которые заправляют всем в этой стране, отказались от этих предложений. Война между Англией и Германией — самая страшная катастрофа, которая только может произойти в мире. Но фюрер понял, что евреи пойдут в этой войне до конца и, пока они правят на этой земле, мира не будет. То есть пока они существуют.

Рейхсфюрер машинально скреб ногтями по деревянному столу. Керстен подумал: «Гитлер видит, что военная удача от него отворачивается. Но его сумасшествие отказывается это признать. Этому безумцу нужна причина, которая объяснит и оправдает все его неудачи. Это опять евреи».

Доктор спросил:

— И что?

— Ну вот, Гитлер приказал мне ликвидировать всех евреев, которые находятся в нашей власти.

Его длинные худые и сухие руки теперь лежали неподвижно, как замороженные.

— Ликвидировать… Что вы хотите сказать? — воскликнул Керстен.

— Я хочу сказать, что эта раса должна быть уничтожена целиком и окончательно, — отчеканил Гиммлер.

— Но вы же не можете! — закричал доктор. — Подумайте об ужасах, о неисчислимых страданиях, наконец, о том, что о Германии будут говорить во всем мире!

Обычно, когда Гиммлер беседовал с доктором, он разговаривал с живостью, иногда даже со страстью, но в этот раз лицо его оставалось тусклым, а голос — безразличным.

— Трагедия величия, — сказал он, — это быть вынужденным ходить по трупам.

Гиммлер опустил голову так, что подбородок прижался к впалой груди, и удрученно замолчал. Керстен сказал:

— Вы же видите — в глубине души вы не одобряете подобную жестокость. Иначе откуда в вас эта печаль?

Гиммлер вдруг выпрямился и удивленно посмотрел на Керстена:

— Но это же совсем не поэтому, это из-за фюрера.

Он помотал головой, как будто отгоняя неприятное воспоминание.

— Да, я повел себя как последний идиот. Когда Гитлер объяснил, что он от меня хочет, я ответил, движимый эгоизмом: «Мой фюрер, я и мои войска СС готовы умереть за вас. Но я прошу вас не поручать мне эту работу».

Последующую сцену Гиммлер рассказывал, тяжело дыша.

Гитлера накрыл один из тех приступов бешенства, которые случались с ним, если кто-то пытался ему хоть чуть-чуть возражать. Он подскочил к Гиммлеру, схватил его за горло и завопил: «Все, что вы собой представляете, — это моих рук дело. Вы всем обязаны мне. И теперь вы отказываетесь мне подчиняться! Вы перешли в стан предателей!»

Эта ярость ужаснула Гиммлера, и он пришел в еще большее отчаяние.

«Мой фюрер, — умолял он, — простите меня. Я сделаю все, абсолютно все, что вы мне прикажете. И даже больше. Только никогда, никогда не говорите, что я предатель».

Но Гитлер не успокоился. Он продолжал орать, топая ногами и брызгая слюной: «Война скоро закончится. Я дал слово всему миру, что до конца войны на земле не должно остаться ни одного еврея. Надо действовать решительно. Надо действовать быстро. И я больше не уверен, что вы на это способны…»

Закончив рассказ, Гиммлер посмотрел на Керстена несчастным взглядом побитой собаки.

— Теперь вы понимаете? — спросил он.

Керстен очень хорошо все понял: рейхсфюрер был так печален не потому, что ему надо уничтожить миллионы евреев, но из-за того, что Гитлер больше не доверяет ему всецело и не считает его достойным выполнения этой задачи. И доктор с ужасом подумал о том чудовищном рвении, с которым рейхсфюрер будет выполнять поручение, чтобы вернуть утраченное доверие.

Он почувствовал, что ничего не может поделать с этим умопомешательством, с этим извращением всех гуманитарных ценностей. Однако попытался сыграть на известном тщеславии Гиммлера:

— У вас есть письменный приказ?

— Нет, только устный.

— Тогда, — сказал Керстен, — Гитлер опозорит вас и весь немецкий народ на столетия вперед.

— Мне все равно.

Весь остаток дня ценой невероятных усилий Керстен заставлял себя выбросить из головы все, кроме сиюминутных задач: его пациенты, мелкие заботы. Но настала ночь, и он не мог думать ни о чем другом. Итак, слухи, которые ходили вокруг и в которые он отказывался верить, оказались правдой. Миллионы невинных будут загнаны, затравлены, убиты — методично, хладнокровно, в промышленных масштабах. Подобная дикость не укладывалась в голове. После такого стыдно принадлежать к роду людскому.

Керстен думал о Гитлере: маньяк пришел в бешенство и требует кровавых рек.

Керстен думал о Гиммлере: полусумасшедший, подчинившийся безумному маньяку, и, чтобы его удовлетворить, пустит в ход всю свою энергию и способности.

Перед мысленным взглядом доктора разворачивались картины, заставлявшие его дрожать от ужаса и бессилия. Ему удалось остановить депортацию голландцев. Но чудо не повторяется. Даже если он начнет играть на страданиях Гиммлера и даже если Гиммлер окажется неспособен сам выполнить эту чудовищную задачу, это ни к чему не приведет. Безумный властитель доверит это дело другим безжалостным и слепым исполнителям его воли.

Единственное, что мог сделать и должен был сделать Керстен — поскольку он не мог сделать ничего, чтобы предотвратить массовые убийства, — это спасать отдельных людей каждый раз, когда у него будет такая возможность.

В этом он поклялся себе на исходе бессонной ночи.

Но облегчение не приходило. Так ли уж важно то, что он сделает, по сравнению с этой бойней, с массовым уничтожением, ведь погибнут миллионы еврейских мужчин, женщин и детей, принесенных Гиммлером в жертву своему кумиру?

Глава восьмая. Свидетели Иеговы[41]

1

Тем не менее время шло своим чередом, а люди жили согласно своим привычкам. На свое третье военное Рождество Керстен уехал в Хартцвальде. В начале 1942 года его настиг тяжелый удар.

Отец доктора, старый Фредерик Керстен, в свои девяносто один год был все так же удивительно крепок и энергичен, как в молодости. Зимой работать на земле было нельзя, а его мышцы требовали дела. Поэтому он, чтобы снять напряжение, каждый день по четыре-пять часов гулял по поместью. Однажды утром он переходил через ручей по узкому мостику, сколоченному из плохо пригнанных жердей, ступил на него и поскользнулся. Там было неглубоко, но он все же провалился в ледяную воду по пояс. Лихо выбравшись оттуда и вскарабкавшись на другой берег, он, несмотря на холод, продолжил прогулку. Когда Керстен-старший вернулся домой весь мокрый и домашние заволновались, он сказал:

— Да ничего страшного, сверху же я сухой.

Через два дня у него сильно заболел живот. Керстен отвез его в ближайшую больницу. Там старика срочно прооперировали по поводу кишечной непроходимости. После операции он не очнулся.

Некоторое время Керстену казалось, что без старого агронома Хартцвальде опустел. Но скоро его наполнили особые гости.

2

В Германии насчитывалось около двух тысяч последователей секты «Свидетели Иеговы». Поскольку они утверждали, что война — это бедствие, и открыто декларировали, что для них Господь важнее Гитлера, то их арестовали и посадили в концлагеря, где они подвергались особо бесчеловечному обращению. Керстен узнал об этом и решил им помочь, как только сможет.

Повсеместное применение принудительного труда сильно облегчило ему задачу.

Война требовала все больше и больше пушечного мяса, и вызванный этим недостаток рабочих рук на фабриках и на земле часто компенсировали узниками концлагерей. За ними следили надзиратели с собаками, подгоняя их и заставляя работать как можно быстрее.

Однажды Керстен пожаловался Гиммлеру, что ему в Хартцвальде не хватает работников, и спросил, нельзя ли их раздобыть в лагерях.

— Какие заключенные вам нужны? — осведомился Гиммлер.

— У вас там много свидетелей Иеговы, — сказал Керстен. — Они честные и очень славные люди.

— Да полноте, как же так! — возмутился Гиммлер. — Они же против войны, против фюрера.

— Я прошу вас, — улыбаясь, сказал Керстен. — Не будем углубляться в общие идеи — мне нужны практические меры. Доставьте мне удовольствие, дайте мне женщин из этой секты. Это настоящие крестьянки и отличные работницы.

— Хорошо, — согласился Гиммлер.

— Но только без надсмотрщиков и без собак, — попросил Керстен. — А то у меня создастся впечатление, что я и сам заключенный. Я буду за ними следить лучше, чем кто-либо другой, я вам обещаю.

— Договорились, — кивнул Гиммлер.

Довольно скоро после этого в Хартцвальде из грузовика высадились десять женщин, одетые в лохмотья и до того худые, что они напоминали обтянутые кожей скелеты.

Но первым, что они попросили, был не кусок хлеба или одежда. Им была нужна Библия. В лагере у них ее отобрали. Отсутствие Книги для них было гораздо хуже голода и пыток. Но поскольку для членов секты владение Библией было преступлением и грозило им казнью через повешение, доктор принял предосторожности и написал на форзаце большими буквами свое имя. Бедные женщины с радостью поднялись бы ради него на эшафот.

Работа казалась им раем. Они происходили из крестьянских семей, работавших на земле на протяжении многих поколений. Для них было очень важно, чтобы земля приносила плоды. Для Ирмгард Керстен, после смерти свекра полностью взявшей на себя хозяйство, они оказались неоценимыми помощницами.

Для нужд поместья их было более чем достаточно (до войны там работало всего шесть человек), но доктор попросил у Гиммлера еще и других свидетелей Иеговы для работы в Хартцвальде. Так их стало уже тридцать, среди них было и несколько мужчин.

Эти люди — изможденные, оборванные, израненные и исполосованные ударами хлыста — с невероятной жадностью набросились на Библию, на хлеб и на работу. Керстена, вырвавшего их из ада и наделившего всеми этими дарами, они воспринимали как посланника ангелов.

— Вы знаете, — говорили они, — мы каждый день молимся за вас, там, на небесах, рядом с Господом, вас ждет золотой трон.

— Спасибо, друзья мои, — отвечал Керстен, — но я не тороплюсь.

Гораздо больше для доктора значила преданность, которую здесь и сейчас выказывали по отношению к нему свидетели Иеговы, а также их органическая враждебность нацистскому режиму. Они сплотились вокруг доктора, как одна большая семья, которой он мог абсолютно доверять. В них он был уверен, с ними он мог разговаривать совершенно свободно, не боясь, что на него донесут. Когда он ловил передачи лондонского радио на немецком языке, то не только не прятался от свидетелей Иеговы, но они слушали вместе с ним, объединенные одной и той же надеждой — что Гитлер будет повержен.

Понимание и дружеское отношение свидетелей Иеговы помогло Керстену и его семье и в решении других проблем — конечно, гораздо более тривиальных, но в эти трудные времена ставших все более и более важными. Из-за бесконечно продолжающейся войны в Германии ввели драконовские ограничения. Строжайшие правила определяли разрешенную численность скота и птицы с точностью до головы. Коров, свиней, кур, уток и гусей у Керстена было гораздо больше разрешенного количества. А проверки становились все чаще, все строже.

Но со свидетелями Иеговы доктору нечего было бояться. Они всегда были начеку и замечали инспекторов издалека. Если речь шла о проверке поголовья птицы, птичий двор сразу же вымирал как по волшебству. Из ста двадцати птиц там никогда не оставалось больше девяти. А поскольку разрешенное количество было десять, то принадлежащее Керстену поголовье оказывалось ниже нормы. Что же касается исчезнувших кур, то они, связанные бечевкой, лежали в мешках где-то в кустах или в ближайшем лесу.

Если же дело касалось коров или свиней, то средства разнились, но происходившее чудо имело ту же самую природу.

Когда к Керстену на чай или на обед внезапно заезжали высшие офицеры СС, свидетели Иеговы с особенной заботливостью ухаживали за шоферами, ординарцами, солдатами и полицейскими из сопровождения. Они пичкали их едой, поили до отвала. Самые красивые девушки — хотя в секте была принята абсолютная добродетельность — не жалели для них улыбок, чтобы удержать незваных гостей от желания прогуляться подальше в лес и рассмотреть там что-нибудь слишком внимательно…

3

Но благополучная жизнь свидетелей Иеговы в Хартцвальде не могла заставить их забыть о том, что произошло с ними во время заключения. Они были первыми, кто рассказал Керстену подробно и в деталях о зверствах, творившихся в концлагерях. Керстен, конечно, что-то слышал о применяемых там жутких методах, но для него, как и для большинства немцев, это были всего лишь смутные слухи, проверить которые было невозможно.

Свидетели Иеговы дали ему полную картину.

Несмотря на приказание молчать под угрозой смерти — им пришлось подписать на этот счет специальную бумагу перед тем, как выйти из лагеря, — они рассказали ему все. Ночи напролет они говорили о пережитых ужасах, и казалось, что пыткам, о которых они рассказывали один за другим, не будет конца.

На рассвете они каждый раз, прощаясь с толстяком-доктором, говорили:

— В Библии сказано, что, когда кто-то в беде, с неба спускается ангел, чтобы принести утешение. Этот ангел — перед нами.

И они удалялись, приободренные и даже окрыленные.

Их рассказы не выходили у Керстена из головы. В то же время его смущало состояние постоянной восторженности, в котором находились сектанты. Эти люди, видевшие в нем создание небес, — не переносят ли они рассказы об адском пламени на земную реальность? Он решил сам все разузнать. Но это было непросто. Слова свидетелей Иеговы надо было проверить так, чтобы никому не пришло в голову, что между его информацией и ее источниками есть какая-то связь. Малейшая неосторожность могла привести разоткровенничавшихся в руки палачей. И хотя они были заранее согласны на муки, Керстен должен был дождаться подходящего момента, когда было бы немыслимо, абсолютно невозможно связать свидетелей Иеговы и его интерес к лагерям.

Этой возможности доктор ждал долго. Она представилась только во время его поездки в Украину.

4

Третьего июля 1942 года Гиммлер сказал Керстену:

— Собирайте вещи для поездки в Россию. Мы отправляемся через несколько часов.

Месяцем раньше с завоеванных в прошлом году территорий началось второе генеральное наступление вермахта против советских войск. Оно было нацелено на Волгу и Кавказ. Это должен был быть сокрушительный удар невероятной мощи. Гитлер бросил туда все силы и рассчитывал в этот раз все-таки поставить Россию на колени.

Первые бои принесли ему в качестве трофеев новые земли, и Гиммлер, как обычно, поехал туда их «организовывать».

Ставка Гитлера находилась в Виннице, в Украине. Гиммлера ждала его собственная штаб-квартира в шестидесяти километрах оттуда, в Житомире.

Пятого июля Гиммлер высадился из специального поезда и отправился к домам, где должен был жить и работать вместе со своим штабом.

Это была бывшая русская казарма, окруженная высокими стенами и колючей проволокой. Там Гиммлер занимал маленький домик, в котором до вторжения жил кто-то из высокопоставленных советских офицеров. Керстен жил недалеко, примерно в таком же домике.

Жизнь, которую вел там доктор, больше всего напоминала будни заключенного. Гулять он мог только в пределах этого мрачного лагеря. За стенами все было под наблюдением, загорожено, забаррикадировано, заминировано. Когда доктор захотел поехать в город, ему пришлось получить разрешение и пропуск, как положено. В предоставленной ему машине вместе с ним ехали двое вооруженных солдат, а выходить из машины ему запретили.

— Здесь мы во вражеской стране, я не хочу, чтобы вы рисковали, — сказал ему Гиммлер.

Сам он все время боялся покушений и налетов русских партизан, так что передвигался только в сопровождении многочисленной вооруженной до зубов охраны.

В обстановке, настолько отличавшейся от той, что была в Хартцвальде, воспоминание о свидетелях Иеговы даже и близко не могло прийти в голову Гиммлеру. Наконец доктор смог заговорить о том, что так долго откладывал.

— Правда ли, — однажды вечером спросил он, — что в концлагерях систематически пытают до смерти? До сих пор я не хотел с вами говорить на эту тему. Но в Берлине перед нашим отъездом мне стали известны такие вещи, что я просто вынужден спросить об этом у вас.

Гиммлер расхохотался от души. Во всяком случае, выглядело это так.

— Ну-ну, дорогой господин Керстен, вот и вы подпали под влияние пропаганды союзников. Но это часть войны, которую они ведут против нас, — ложные слухи.

— Речь не идет о пропаганде союзников или чьей-то другой, — медленно произнес доктор. — Факты, о которых я хотел с вами поговорить, получены из очень серьезного источника.

— Из какого источника? — оживился Гиммлер.

Керстен рассказал ему правдоподобную историю, которую он заранее детально продумал, чтобы отвести любые подозрения от свидетелей Иеговы.

— Я встретил в финском посольстве в Берлине двух швейцарских журналистов, направлявшихся в Швецию…

— И что? — спросил Гиммлер.

Тут Керстен решил рискнуть. В столовой рейхсфюрера он слышал, что охранники СС в лагерях получили приказ фотографировать и снимать на кинопленку все пытки, которыми занимались тамошние палачи. Он и поверить не мог, что можно было пойти на столь безумные и омерзительные меры. Но в этом разговоре он изобразил твердую уверенность.

— Эти журналисты, — сказал он, — рядом с каким-то лагерем купили у охранников СС фотографии пыток.

По движению, с которым Гиммлер поднялся с походной кровати, Керстен понял, что слухи, в которые он отказывался верить, оказались правдой.

— Эти журналисты еще в Германии? — резко спросил Гиммлер.

— О нет, они сейчас в Швеции, а может быть, уже в Швейцарии.

— Не знаете ли, как я могу выкупить эти фотографии, за любую цену? — закричал Гиммлер.

— Не знаю, правда, — ответил Керстен, укоризненно покачал головой и продолжил: — Не лучше ли поговорить со мной откровенно? Вы не верите, что я заслужил хоть немного правды?

Гиммлер отвел взгляд. Было видно, что он попал в затруднительное положение.

— Вы сами видели эти фотографии? — спросил он.

Керстен не колебался ни секунды:

— Конечно.

Только тогда Гиммлер решился.

— Хорошо, — сказал он. — Я должен признать, что в лагерях происходит кое-что такое, что вы, с вашим финским менталитетом и привычками интеллектуала, приобретенными в вашей голландской демократии, не сможете понять. Вы не были в нацистской школе.

Сам того не заметив, рейхсфюрер заговорил с интонациями поднявшегося на кафедру занудного проповедника:

— Меня не удивляет, что некоторые методы кажутся вам неприемлемыми. Но справедливо то, что они вынуждают страдать предателей, врагов фюрера — чем дольше, тем лучше и как можно более жестоко. Это и законное наказание для них, и пример для других. Будущее нас оправдает.

Он заговорил громче, тоном, не допускающим возражений:

— Знаете ли вы, почему охранники СС получили приказ фотографировать пытки, все виды пыток, применяемых в лагерях? Чтобы через тысячу лет люди знали, как настоящие немцы во славу Германии победили противников германского фюрера и проклятую еврейскую расу. И будущие поколения будут восхищаться фотографиями, прославляющими времена Адольфа Гитлера, и будут ему за это благодарны — вечно.

Керстену хотелось заткнуть уши. Его тошнило. Еще никогда в нем не было так сильно ощущение, что он живет среди сумасшедших. Кровавый психопат… полубезумный фанатик — от этой пары можно было самому сойти с ума.

— Итак, — спросил он, изо всех сил стараясь успокоиться, но зная, что сейчас надавит на самое чувствительное место Гиммлера, — вот так проявляется хваленая честь ваших СС? Служить палачами?

— Это неправда, вы не должны так говорить! — заорал Гиммлер. — Мои СС — это солдаты. В лагерях служат отбросы нашей армии. Все отлично устроено.

Во время лечения Гиммлер привык говорить с Керстеном, отбросив всякую сдержанность. Сейчас к этому добавилось еще и профессиональное тщеславие, и в его голосе опять зазвучали властные и хамские нотки.

— Вот как все рассчитано, — сказал он. — Солдат или унтер-офицер СС нарушает правила: неподчинение приказам вышестоящего начальства, опоздание из увольнения, незаконное отсутствие или что-то в этом роде. Его вызывают на дисциплинарную комиссию. Там ему предлагают альтернативу: понести наказание с занесением в военный билет, что исключает любые возможности повышения, или стать лагерным охранником со всеми привилегиями и свободами в отношении заключенных. Он выбирает второе. Хорошо. Через некоторое время по его прибытии в лагерь его начальник просит — заметьте, не приказывает, а всего лишь просит — пытать, а потом убить заключенного. Обычно новоприбывший возмущается. Тогда начальник предоставляет ему выбор: вернуться в свою часть, где его накажут за нарушение дисциплины при отягчающих обстоятельствах, или выполнить задание. Обычно солдат предпочитает остаться. В первый раз, когда ему надо причинить человеку боль или убить его, он делает это скрепя сердце. Во второй раз ему уже легче. Наконец, он входит во вкус и начинает хвастаться делом своих рук. Но поскольку сейчас еще не время открывать это широкой публике, его ликвидируют и заменяют новым.

Двое собеседников надолго замолчали. Гиммлер — чтобы насладиться законной гордостью таким хитроумным методом решения проблемы, а Керстен — чтобы прийти в себя.

— Эту систему разработали вы? — спросил он.

— О нет! — воскликнул Гиммлер с горячностью, только подчеркнувшей глубочайшую уверенность. — О нет! Это сам фюрер! Его гений способен продумать все до мельчайших деталей.

— А пытки? — спросил Керстен. — Это тоже он распорядился?

Порыв негодования опять заставил худосочное тело Гиммлера подняться с походной кровати.

— Да как вы могли подумать, что я могу сделать что бы то ни было без приказа Гитлера? — закричал он. — И если самый великий ум, когда-либо живший на этой земле, приказывает мне принять такие меры, как я могу их критиковать?

Он посмотрел Керстену прямо в глаза и сказал вполголоса:

— Вы же прекрасно знаете, что я не могу никому причинить боль своими руками.

Это было правдой. И никто, кроме Керстена, не знал, насколько слабая и вялая нервная система у его пациента. Верховный властитель палачей, мастер пыточного дела, он не выносил ни чужих страданий, ни вида крови, даже капли.

— Итак, — опять заговорил Керстен, — а если самый великий ум на земле прикажет вам убить вашу жену и дочь?

— Я сделаю это, ни секунды не раздумывая, — порывисто ответил Гиммлер. — Ведь фюрер будет знать причины, по которым он отдал такой приказ.

Керстен тяжело поднялся со стула. Сеанс лечения был закончен.

— И тем не менее, — сказал он, — вы войдете в историю как главный убийца всех времен и народов.

Гиммлер тоже поднялся и, к изумлению доктора, громко расхохотался:

— Нет, дорогой господин Керстен, нет! Я не буду отвечать перед историей!

Рейхсфюрер вынул из кармана брюк бумажник, вытащил оттуда какую-то бумагу и протянул ее Керстену.

— Читайте! — весело сказал он.

Сверху на листе золотыми буквами было напечатано имя Гитлера, а внизу стояла его подпись. Она удостоверяла, что за любые приказы, полученные Гиммлером по поводу пыток, уничтожения евреев и других заключенных концлагерей, полную ответственность несет сам Гитлер, а рейхсфюрер от нее полностью освобождается.

— Ну вот, вы прочитали! — торжествующе сказал Гиммлер.

Но он увидел, что доктора это совсем не убедило и он хотел бы продолжить дискуссию. Тогда Гиммлер прекратил этот разговор — накинув на плечи рубашку и китель, он объявил:

— Хватит разговаривать об этих глупостях. Никто не потребует у меня никакого отчета. Германия выиграет войну еще до наступления осени.

Это было летом 1942 года. Бронемашины со свастикой продвинулись почти до Волги. Победоносная армия Паулюса подходила к Сталинграду.

Глава девятая. Болезнь фюрера

1

Миновало лето 1942 года. Пришла осень, но победы, столь необходимой Гитлеру, она так и не принесла. Бесчисленные, яростные, отчаянные атаки лучших сил Третьего рейха волна за волной разбивались о развалины Сталинграда. Немецкий прилив достиг своей высшей точки.

Гиммлер в сопровождении Керстена съездил в Финляндию{5} и вернулся в Берлин. Стояла зима, вторая зима войны с Россией, и, несмотря на истерические и неистовые приказы Гитлера, Сталинград все еще держался. В заснеженных и залитых немецкой кровью степях, на безжалостном морозе армия Паулюса ждала своей гибели.

В ноябре 1942 года союзники утвердились в Северной Африке.

Двенадцатого декабря 1942 года Керстен пришел в канцелярию Гиммлера и обнаружил его в состоянии крайнего возбуждения. Рейхсфюрер не мог разговаривать, не находил себе места. Было видно, что у него есть очень серьезный повод для тревоги. Керстен спросил, что случилось.

Гиммлер ответил вопросом на вопрос:

— Сможете ли вы вылечить человека, который страдает сильными головными болями, головокружениями и бессонницей?

— Несомненно, — ответил Керстен. — Но, прежде чем пообещать вам взять на себя такое обязательство, я должен осмотреть этого человека. Все зависит от причин, которыми вызвано это состояние.

Гиммлер глубоко вздохнул, как будто ему вдруг не хватило воздуха; он с силой сжал челюсти, и его монгольские скулы обострились, стали еще более азиатскими. Он сказал придушенным голосом:

— Я назову вам имя этого больного. Но вы должны дать мне слово, вы должны поклясться, что никогда никому не расскажете того, что я вам сейчас доверю как абсолютную тайну.

— Рейхсфюрер, — ответил Керстен, — мне не впервой соблюдать медицинскую тайну. Этому правилу подчинена вся моя профессиональная жизнь.

— Простите меня, но если бы вы знали!

Он достал из сейфа черную папку и вынул оттуда несколько рукописных страниц.

— Держите, — сказал он, протягивая документ Керстену. Было видно, что это стоило ему большого усилия. — Прочитайте это. Здесь секретный отчет о болезни фюрера.

Впоследствии Керстен часто спрашивал себя, почему Гиммлер показал ему эти бумаги и какие опасения заставили его это сделать.

Произошло ли у Гитлера какое-то внезапное ослабление умственных способностей? Приступ ярости, более сильный, чем обычно? Какие-то безумные требования?

Или Гиммлер просто хотел получить от человека, от врача, которому он полностью доверял, мнение, вердикт о состоянии здоровья фюрера в тот момент, когда от Германии резко отвернулась военная удача?

Керстен так никогда и не узнал, какое из этих предположений было правдой.

В документе было двадцать шесть страниц, он состоял из медицинских отчетов, касавшихся состояния здоровья Гитлера с тех времен, когда он лечился в госпитале в Пазевальке по поводу серьезных проблем со зрением. В отчете было установлено следующее: в молодости Гитлер заболел сифилисом. Когда он выписался из госпиталя в Пазевальке, казалось, что он здоров. Но в 1937 году симптомы проявились снова, это показывало, что болезнь продолжает свое разрушительное действие. Наконец, в начале 1942 года, то есть в текущем году, проявления болезни стали более очевидными. Фюрер страдал прогрессивным сифилитическим параличом[42].

Керстен закончил читать отчет и вернул его Гиммлеру, не говоря ни слова. Смысл документа был таким, что доктор сразу же почувствовал, что не в состоянии даже думать об этом.

— Итак? — спросил Гиммлер.

— К сожалению, в подобном случае я ничего не могу сделать, — ответил Керстен. — Я специалист по мануальной терапии, а не по душевнобольным.

— Но все-таки, по вашему мнению, что можно сделать? — спросил Гиммлер.

— Он получает какое-нибудь лечение? — в свою очередь задал вопрос Керстен.

— Конечно. Его врач, Морелл, делает ему уколы, которые, как он уверяет, остановят развитие болезни и в любом случае сохранят фюреру работоспособность[43].

— Есть ли у вас гарантии, что это так? — спросил Керстен. — Современная медицинская наука не знает подтвержденного средства от прогрессивного сифилитического паралича.

— Я тоже об этом думаю, — сказал Гиммлер.

Он вдруг принялся ходить по комнате, держа в руках отчет, и заговорил. Чем дальше он продвигался в своих рассуждениях, тем быстрее он говорил, тем больше нервничал и возбуждался. Рейхсфюрер явно думал вслух, стараясь убедить не столько Керстена, сколько себя самого.

Он говорил о том, что речь идет не об обычном больном, но о великом вожде Величайшего немецкого рейха. Его нельзя обследовать в психиатрической клинике.

Абсолютную тайну сохранить будет невозможно. Разведка союзников об этом узнает. Враги расскажут об этом по радио армии и немецкому народу. За этим последует катастрофическое поражение. И именно поэтому — врачи вынесли приговор, что ситуация безнадежна, а Морелл был уверен, что сможет сохранить Гитлеру нормальную жизнь и его гений, — Гиммлер решил не мешать ему это сделать. За ним, конечно, все время следят, чтобы не произошло непоправимое. Но главное — Морелл должен поддерживать фюрера до победы. Потом посмотрим. Гитлер может уйти в отставку, на покой, давно им заслуженный.

— Вы видите, — закончил Гиммлер, — какие тревоги мне приходится переживать. Мир видит в Гитлере исполина, и я хочу, чтобы в истории он таким и остался. Это самый великий гений, когда-либо живший на земле. Без него невозможен Великий германский рейх — от Урала до Северного моря. Неважно, что сейчас он болен, его дело почти завершено.

Сказав это, Гиммлер положил медицинский отчет в черную папку, папку — в сейф и сбил цифры на кодовом замке.

2

Керстен медленно вышел. Ему казалось, что он словно в тумане. Но сквозь завесу пробивались лучи, проливавшие свет на те вопросы, на те загадки, которые он считал неразрешимыми.

Прежде всего он хотел бы знать, сколько людей знает об этом медицинском отчете. За этим он пошел в кабинет Брандта и очень осторожно спросил у него, известно ли ему о существовании некого секретного документа, написанного от руки на голубой бумаге и содержащего двадцать шесть страниц.

Личный секретарь Гиммлера побледнел до синевы.

— Господи! — воскликнул он. — Рейхсфюрер говорил об этом с вами, так ведь? Если да, то вы не знаете, какой опасности подвергаетесь. Вам, иностранцу, стала известна самая страшная государственная тайна! Во всем рейхе только Борман[44] и Гиммлер читали это. Может быть, еще Геринг.

— Но кто его написал? — спросил Керстен.

— Нет. Я вам не скажу… Ни за что на свете, — сказал Брандт. — Вам достаточно знать, что это человек очень ответственный и его честность несомненна. Он посчитал, что должен предупредить рейхсфюрера, и несколько недель назад долго с ним беседовал. Это было в полевой штаб-квартире. Гиммлер попросил у него письменный отчет. Теперь, после долгих размышлений и тревог, Гиммлер больше не смеет оспаривать факты, которые здесь изложены.

Когда Керстен попытался заговорить, Брандт закричал:

— Ради бога, никогда больше даже не намекайте на это, даже Гиммлеру. Вы рискуете головой.

Керстен последовал совету Брандта, и в течение последующей недели, хотя они с Гиммлером виделись каждое утро, в их разговорах ни разу не прозвучало ни слова, ни намека на отчет о состоянии здоровья Гитлера. Казалось, что его не существует. Но за все эти дни не было ни одной минуты, когда доктора не преследовала бы неотвязная мысль о том, что стало ему известно.

Итак, сама Германия, все еще могущественная, и все завоеванные ею страны находились под единоличным, полным, верховным управлением сифилитика в поздней стадии развития болезни, тело и разум которого с годами все сильнее разрушал общий прогрессивный паралич. И вследствие этого судьба людей во всем мире зависела от решений серьезнейшим образом пораженного мозга.

С июня 1940 года, когда Керстен узнал, что Гиммлеру поручено сочинить библию Третьего рейха, у него было ощущение, что он живет среди полусумасшедших. Все, что он видел, находясь среди нацистских вождей, подтверждало его опасения. До сих пор, однако, они были основаны лишь на впечатлениях, рассуждениях, сопоставлениях. Но теперь доктор своими глазами видел клиническое исследование, последовательность точных наблюдений — короче говоря, медицинские факты во всей их наготе. Он видел болезнь Гитлера. И, думая о власти, которой обладал этот безумец, Керстен чувствовал, в каком ужасе находится не только он сам, но и все человечество. Взбесившийся маньяк, вместо того чтобы носить смирительную рубашку, питал свое безумие человеческой кровью.

И это было еще ничего по сравнению с тем, что ждало мир в будущем. Болезни еще было куда развиваться.

3

Керстена неотступно преследовала эта мысль. Через неделю, 19 декабря, к запрещенной теме вернулся сам Гиммлер. Он спросил доктора, подумал ли он за прошедшее время, есть ли какое-то надежное средство вылечить Гитлера.

И, словно вода, долго копившаяся и наконец прорвавшаяся на волю, все мысли, все образы, все страхи, которые доктор должен был все это время носить в себе, замуровать в своем сознании, вдруг вылились в поток слов, в котором не было места ни осторожности, ни расчету.

Для начала он обрисовал Гиммлеру клиническую картину болезни, которая разрушает организм Гитлера и от которой нет никакого средства. Приговор вынесен. Способность мыслить критически пострадала. Мания величия и безумные заблуждения вырвались на свободу. Головные боли, бессонница, мышечная слабость, дрожание рук, спутанность речи, судороги, паралич конечностей непременно возьмут свое.

В этих условиях, сказал Керстен, он не понимает, как мог Гиммлер выбрать простой путь и безраздельно отдать Гитлера в руки Морелла. Какую тяжелую ответственность взял на себя рейхсфюрер! Он позволил, чтобы решения, от которых зависит судьба миллионов людей, выполнялись так, как будто они задуманы нормальным мозгом, хотя их принял человек, страдающий страшным психическим заболеванием. Кто может сказать, были ли эти решения приняты в момент просветления или, наоборот, под влиянием безумия?

Рейхсфюрер молчал. Керстен, потрясенный собственной смелостью, выразился еще яснее: занимать верховный пост может только человек, находящийся в здравом уме и твердой памяти. С той минуты, как это условие перестало выполняться, Гиммлер больше не имеет права признавать Гитлера своим фюрером.

Гиммлер наконец заговорил. Но совсем не для того, чтобы угрожать Керстену наказанием за святотатство, и даже не затем, чтобы заставить его замолчать.

— Я думал обо всем этом, — вполголоса сказал рейхсфюрер, покачав головой. — С логической точки зрения вы правы. Но здесь логике не место. Коней на переправе не меняют.

Несмотря на то что Керстен очень хорошо знал Гиммлера, он не мог даже предположить, что тот зайдет так далеко в своих размышлениях и тревогах. Что он может даже на минуту низвергнуть своего кумира. Доктор почувствовал, что это признание — знак того, что Гиммлер позволил себе отбросить всякую сдержанность. Он дошел до такого состояния, что ему совершенно необходимо превратить разрывающий его внутренний спор с самим собой в разговор с живым человеком.

— Все в ваших руках, рейхсфюрер! — воскликнул Керстен. — У вас есть ваши СС, и, если вы соберете высший генералитет, представите им факты, объясните, что фюрер болен и должен отречься в высших интересах нации, они увидят в вас государственного деятеля величайшего масштаба. Они пойдут за вами. Но действовать первым должны вы.

Гиммлер опять покачал головой, было видно, что он уже думал и об этом тоже. Потом он ответил:

— В том-то и дело, что это невозможно. Я не могу ничего предпринять против фюрера, я командую СС, чей девиз «Моя честь — моя верность». Все будут думать, что я действую в своих интересах, чтобы захватить власть. Ну конечно, я могу использовать медицинские документы, чтобы себя оправдать! Но все знают, как легко раздобыть такие бумаги. Всё против меня. Болезнь фюрера можно будет обсуждать только тогда, когда его обследуют специалисты и это станет известно широкой публике. Но это обследование невозможно до тех пор, пока мы не начнем действовать. Это замкнутый круг.

Гиммлер вдруг расправил плечи и вскинул голову. Он дошел до последнего предела откровенности перед самим собой. Больше он не мог это вынести.

— И потом, — глухо сказал он голосом, полным упрямой надежды, — подумайте о том, что произойдет, если специалисты придут к выводу, что отчет, который мы с вами читали, содержит ошибку? Получится, что я сверг величайшего гения, способного на самые грандиозные идеи, просто из-за подозрения врачей?

— Это не просто подозрения, — сказал Керстен.

— Возможно! — закричал Гиммлер. — Но ведь известны случаи чудесного излечения вопреки любому медицинскому знанию. И, потом, ведь фюрер — сверхчеловек.

— Хорошо, — кивнул Керстен. — Вы позволите событиям развиваться своим чередом, а Гитлеру тем временем будет становиться все хуже и хуже? И доверите судьбу германского народа человеку, больному прогрессивным параличом?

Перед тем как ответить, Гиммлер нахмурился и задумался надолго.

— Риск не настолько велик, чтобы я вынужден был действовать прямо сейчас. У меня будет время, чтобы принять меры, если факты покажут, что в отчете написана правда.

На этом разговор завершился.

4

Через четыре дня — затем ли, чтобы заставить Керстена забыть государственную тайну, или, наоборот, в залог новой солидарности? — Гиммлер проявил особенную щедрость, отреагировав на просьбы доктора, который последние шесть месяцев пытался освободить небольшую группу шведов, о которой ему стало известно от финского посла Кивимяки[45] и шведского посла Ришерта. Это были шведские инженеры и рабочие, арестованные в Польше немецкими спецслужбами и обвиненные в шпионаже.

Двоих второстепенных персонажей выпустили сразу. Остальным, приговоренным к смерти по законам, принятым во всех странах в военное время, Гиммлер заменил казнь на пожизненное заключение и обещал доктору их впоследствии освободить.

Керстен сообщил о результатах двум послам и уехал встречать Новый год, как обычно, в Хартцвальде.

5

Жизнь в поместье протекала все так же, вдали от тревог и потрясений. На полях и в лесах Хартцвальде царило чарующее спокойствие, на фермах — изобилие, у семейного очага — нежность и забота, а свидетели Иеговы были все так же набожны и восторженны.

Двое сыновей Керстена росли, они были здоровыми жизнерадостными мальчиками. Ирмгард, хотя и ждала третьего ребенка, была весела и приветлива, великолепно вела дом и щедро утоляла чревоугодие своего супруга.

Сам Керстен проводил время, сидя у камина, в котором горели огромные поленья, или, укутавшись по самые уши, катался на запряженной спокойной лошадкой повозке по полям и лугам, на которых иней рисовал фантастические узоры. Умение радоваться жизни было в нем так сильно и непреклонно, что он действительно наслаждался каждым днем. Однако ему уже так долго приходилось быть свидетелем стольких трагедий, одновременно «торговать» с их виновниками и быть поверенным их ужасных тайн — это изменило его, заставило сбросить ту скорлупу, в которой он когда-то умел так хорошо прятаться.

У него больше не получалось замкнуться. Напротив, довольство, покой и изобилие поместья заставили его еще сильнее прочувствовать несчастья и страдания Европы, о которых он был осведомлен лучше, чем большинство его современников.

Он сам жил в уюте и безопасности, но думал о тех, кого в эту минуту арестовывает гестапо, кого пытают и отправляют в лагеря, отдают в руки палачей и СС.

И даже за столом сытные и вкусные блюда напоминали ему о том, что голод угрожает стереть с лица земли целые народы.

На этот счет Керстену сомневаться не приходилось: Гиммлер ввел в действие план организации голода, который должен был выкосить население Бельгии, Франции и Голландии.

Слухи об этом проекте доходили до доктора еще с 1941 года, но они были очень смутными. Только летом 1942 года, то есть всего полгода назад, сопоставив факты и информацию, полученную от Брандта, Керстен понял весь масштаб и всю гнусность этого плана, целью которого было, кроме реквизиций и налогов по праву победителя, подспудно буквально уморить голодом целые страны.

Все проще простого: оккупационные власти, подчиняющиеся Гиммлеру, сделают так, что граждане сами же изымут все продукты с черного рынка и добровольно продадут их в Германию.

Чтобы в этом окончательно убедиться, Керстен обратился прямо к Гиммлеру. Чтобы не вызывать подозрений, он решил ограничиться Голландией — рейхсфюрер знал, насколько близко к сердцу доктор принимает все, что происходит в этой стране.

— Правда ли, — спросил Керстен, — что вы выкачиваете из Нидерландов все запасы продовольствия?

— Не только из Нидерландов, но и из Бельгии и Франции, — ответил Гиммлер.

— Почему?

— По двум причинам, — самодовольно сказал Гиммлер. — Первое — мы получим дополнительные ресурсы. Второе — мы будем рады видеть, как эти народы подыхают с голоду. По их собственной вине. Вот, например, французы — единственные, кого мы считали противниками, большая их часть должна исчезнуть. Чем меньше их останется, тем лучше будет для Германии.

— Какое коварство! — воскликнул Керстен. — Но, даже не говоря о человечности, подумайте о духовном уровне французского народа, который вы хотите истребить исподтишка. Подумайте об их культуре, о том, что они дали миру!

Гиммлер улыбнулся:

— Мой дорогой Керстен, вы слишком человечны, слишком гуманны. Это война на уничтожение, здесь все средства хороши. Почему эти люди захотели сражаться против нас? Они должны были быть на нашей стороне.

Под руками доктора Гиммлер пришел в блаженное состояние. Он закрыл глаза и погрузился в полудрему.

Керстен еще раз попытался заставить Гиммлера проявить великодушие. Он направил все свои усилия на Францию — для Гиммлера она была основной целью. Доктор полагал, что если рейхсфюрер перестанет морить голодом эту страну, то двух других — Голландии и Бельгии — это тоже коснется, так сказать, автоматически.

Каждое утро доктор заводил разговор со своим пациентом о великих художниках и писателях Франции, а еще больше — о королях, рыцарях, паладинах. Но Гиммлер не поддавался и был очень горд своим дьявольским планом. Он говорил:

— Крестьяне всегда выживут. Вот что нам нужно — чтобы Франция превратилась в чисто сельскохозяйственную страну, дойную корову рейха. А горожане — рабочие, интеллектуалы — должны погибнуть. Миллионов двенадцать, мы посчитали.

Еще он говорил:

— Я уверен в результате. Если французы не захотят брать бумажные деньги за продукты, мы дадим посредникам достаточно серебра, которое соберем по всей Европе. Если серебра будет недостаточно — дадим золото. А против золота французы точно не устоят.

Гиммлер закончил:

— В итоге Германия будет ни при чем. Смерть миллионов французов будет на совести жуликов с черного рынка, то есть чистокровных французов. А у нас будут чистые руки.

Керстен уехал в Хартцвальде, так и не добившись хоть небольшого смягчения этой преступной идеи, по исполнении которой нельзя будет обнаружить виновника. Перед самым отъездом он узнал от Брандта о крайне тревожном положении вещей с продовольствием во Франции. В немецкие банки потоком шли контрибуции из завоеванных стран. Спекулянты с черного рынка, вооруженные бесконечными немецкими деньгами, как пиявки, высасывали жизненно необходимые нации ресурсы. С продуктами становилось все хуже и хуже, люди впали в уныние, туберкулез прогрессировал с ужасающей быстротой.

Доктора не покидала мысль о недоедающих детях, которым отмеряли скудные порции дрянного хлеба, в то время как его сыновьям ставили на стол самые свежие яйца, самое лучшее мясо и самое жирное молоко. Пока Ирмгард, благодаря незаконному убою скота, практиковавшемуся в поместье, закармливала его нежнейшей птицей, телятиной и самой жирной свининой, перед его глазами вставали тысячи и тысячи голодающих мужчин и женщин.

6

После праздников, в начале 1943 года, Керстену наконец представилась возможность, которой он так жадно ждал. В первые дни февраля Гиммлер срочно вызвал доктора к себе в штаб-квартиру в Восточной Пруссии.

Керстен обнаружил Гиммлера в состоянии острого приступа и глубокой депрессии. На этот раз дело было не только в физических страданиях. К ним добавились еще и смутная тревожность, печаль и уныние, усиленные — что было очень странно для рейхсфюрера СС — германской сентиментальностью в худшем ее проявлении.

Унылое зрелище железнодорожных путей, ледяной туман, тесное купе поезда, служившего штаб-квартирой, полное одиночество (ведь Гиммлер находился среди офицеров, каждого из которых он подозревал в предательстве) — вот что породило эту вялость и апатию. К этому надо было добавить и катастрофу, разразившуюся под Сталинградом, и высадку союзников на Сицилии. Становилось все яснее, какая судьба ждет Третий рейх и его верхушку.

Все это сделало Гиммлера уязвимым, как юный Вертер[46], и могло заставить его прислушаться к словам друга.

Керстен очень хорошо знал характер своего пациента и сразу почувствовал его внутренний настрой. После того как болевой приступ был снят, он уселся у его изголовья и заговорил с ним самым ласковым, самым задумчивым и романтическим тоном:

— Вы никогда не задумывались, рейхсфюрер, как должно быть больно французской матери видеть страдания своего ребенка, которого мучают спазмы в животе, а ей нечем его накормить? Возможно, вы не знаете, но голодные спазмы имеют одинаковую симпатическую природу с вашими. И у этих бедняг нет никого, кто мог бы их вылечить. Подумайте о том, что я делаю для вас, и станьте, в свою очередь, доктором Керстеном для несчастных французов. И через тысячу лет история еще будет говорить о рейхсфюрере Генрихе Гиммлере и воспевать великодушие великого германского вождя.

В том состоянии духа и нервной системы, в котором находился Гиммлер, каждое слово этой назидательной проповеди волновало и трогало две главные струны его души — сентиментальность и тщеславие. Ему стало грустно. Он сжалился над людьми. Он был так растроган сознанием своей собственной доброты, что разразился обильными слезами, от этого ему стало лучше.

— Мой дорогой, мой добрый доктор Керстен, мой чудодейственный Будда, вы, конечно, правы! Я поговорю с фюрером и сделаю все возможное, чтобы его убедить.

Гиммлер сдержал слово. Во время своей ежедневной встречи с Гитлером он сказал ему, что если продолжать морить французов голодом, то в Сопротивлении народу станет еще больше, а вермахту от этого будет только хуже. У Гитлера не было никаких причин подозревать, что на эти аргументы «верного Генриха» навел кто-то другой. Он легко дал себя убедить. И от имени самого фюрера Гиммлер приказал не только своим службам во Франции, находившимся под его личным командованием, но и оккупационным войскам прекратить закупки продовольствия на черном рынке.

Эти меры, как и предвидел Керстен, распространились на Голландию и Бельгию без всякого его участия.

7

В последовавшие за этим три месяца в жизни Керстена ничего особенного не происходило. Рабочую неделю он проводил в Берлине, на субботу и воскресенье ездил в Хартцвальде. Каждое утро он лечил Гиммлера, если тот находился в столице, а если случались внезапные приступы, то ездил к нему в одну из его многочисленных штаб-квартир. Короче говоря, все шло своим чередом. Но в этой обыденности были моменты, зафиксированные в рассеянных по страницам дневника Керстена заметках, про которые он теперь уже точно не помнит — в то время такие вещи были обычным делом, — при каких обстоятельствах и ценой каких усилий происходило то, что там было описано.

Заметки такого рода:

«Сегодня получил помилование для сорока двух голландцев, приговоренных к смерти».

«Сегодня был удачный день. Получилось спасти четырнадцать голландцев, приговоренных к смерти. Гиммлеру было совсем плохо, он был очень слаб. Он был готов согласиться на все, о чем я его попрошу».

«Вчера получилось вытащить из концлагеря троих эстонцев, двоих латышей, шестерых голландцев и одного бельгийца»[47].

Так протекала жизнь доктора до начала мая. Тем временем его жена родила третьего сына. По этому случаю он провел в Хартцвальде две счастливые недели.

Он думал остаться там подольше, но 18 мая ему позвонил Брандт и сказал:

— Немедленно садитесь в машину и езжайте в Берлин. Вас ждет самолет, который доставит вас в Мюнхен. На аэродроме вас встретит военный автомобиль и отвезет в Берхтесгаден[48]: у Гиммлера очень сильный приступ.

Личным самолетом Гиммлера, на котором летел Керстен, был старый «Юнкерс-52», медленный, но надежный и прочный. Гиммлер предпочитал скорости безопасность. У Керстена в этом отношении вкусы были схожие.

Самолет летел уже около часа в направлении на юго-запад. Вдруг Керстен заметил слева, сильно выше, маленькую сверкающую точку, движущуюся в их направлении. Потом еще одну, еще и еще, они быстро превращались в легкие быстрые рокочущие самолеты.

«Посмотрите-ка, что бы это могло быть?» — поинтересовался Керстен, любопытство его было мирным и почти туристическим.

Ответ он получил быстро. По фюзеляжу самолета резко застучала пулеметная очередь.

«Господи боже мой! Англичане! Мы погибли», — подумал доктор.

Неповоротливый «юнкерс», плохо приспособленный для воздушной акробатики, вертикально спикировал.

И в то же время разум Керстена оставался ясным, и мысли следовали одна за одной, как пулеметные очереди, только что их преследовавшие.

«Конец… — подумал он. — Интересно, в эту минуту мозг все еще работает. Как сообщить жене, что я умер? В любом случае моя жизнь кончена…»

Удар был такой силы, что самолет зашатался, затрещал, заскрипел от винта до хвоста, как будто разваливался на части.

«Ну вот я и умер», — подумал Керстен. На мгновение ему действительно показалось, что он уже отправился на тот свет.

Но самолет перестал дрожать, из кабины вышел пилот.

— Доктор, доктор! — закричал он. — Нам безумно повезло. Я не понимаю, как мне удалось уйти от атаки на бреющем полете… Но посмотрите! Посмотрите!

Пилот показал следы английских пуль на фюзеляже. Его палец остановился на двух аккуратных рядах дырок, обрамлявших точно то самое место, где до этого сидел Керстен, прислонившись головой к иллюминатору. Это были следы от двух пулеметных очередей. Пулеметчик стрелял как на учениях, с предписанной уставом секундной паузой между двумя нажатиями на спуск. Эта секунда спасла Керстену жизнь.

Доктор понял, что означают эти маленькие отверстия вокруг того места, где только что было его лицо. Ему вдруг стало очень жарко.

Пилот достал из кармана комбинезона фляжку с коньяком и жадно отхлебнул из горлышка. Керстен протянул руку к фляжке и в первый и последний раз в своей жизни выпил большой глоток спиртного. Вкус показался ему восхитительным.

Пилот проверил машину. Никаких серьезных повреждений не было. Поскольку «юнкерс» сел на широком поле, то и взлететь смог с легкостью. Они приземлились в Мюнхене, совсем немного опоздав относительно намеченного расписания.

8

Когда рейхсфюрер узнал об опасности, которой подвергался Керстен, он очень переживал. Успокоившись, он сказал:

— Вам сегодня очень везет, дорогой Керстен. Здесь, в Берхтесгадене, вы только что избежали еще одной опасности совсем другого рода, но такой же серьезной. Фюрер расспрашивал меня на ваш счет. Ему кто-то донес — я пока не знаю кто, но узнаю, будьте спокойны, — что вы враг Германии и двойной агент, внедренный в мое окружение. Я, конечно, ответил, что полностью убежден в вашей лояльности, и этого было достаточно.

Керстен поблагодарил Гиммлера, но у того было еще что сказать, и это его явно ставило в очень затруднительное положение. Он откашлялся и продолжил очень быстро:

— А еще Гитлер спросил меня, подойдет ли ему, по моему мнению, ваше лечение.

Гиммлер закашлял сильнее.

— Ну и? — спросил Керстен.

— Я ответил ему, что нет, вы специалист по лечению ревматизма, — быстро произнес Гиммлер. — Поймите, он не должен знать, насколько сильно я болен. Он перестанет верить в мои способности.

Такая реакция Керстена не удивила. Гиммлер тщательно скрывал от всех свою болезнь. Об этом знал только Брандт.

— Вы можете не сомневаться, — продолжил Гиммлер, — эти подлые выскочки — Борман, Геринг, Риббентроп, Геббельс — обязательно используют это против меня, если что-то узнают.

— Это правда, — ответил Керстен.

— И будьте уверены, — опять заговорил Гиммлер, — что Морелл и другие врачи фюрера немедленно захотят вас погубить. Вы на меня не обижаетесь?

— О нет! — совершенно искренне воскликнул Керстен{6}.

— Даром что, — продолжил Гиммлер, — вы сами мне сказали, что ничего не можете поделать…

Он не закончил фразу, но все было достаточно ясно. Гиммлер думал о том декабрьском отчете на голубой бумаге, где было описано состояние здоровья Гитлера.

— Вы понимаете? — спросил он.

— Я понимаю, — ответил Керстен.

Они больше никогда не говорили о болезни фюрера.

Глава десятая. Грандиозный замысел

1

В начале сентября 1943 года финское правительство через Тойво Кивимяки, посла Финляндии в Берлине, попросило Керстена приехать в Хельсинки для доклада.

Гиммлеру трудно было этому воспрепятствовать. Керстен был и финским офицером, и Medizinälrat (советником медицины). Рейхсфюрер даже сделал вид, что одобряет его путешествие:

— Что ж, может быть, вы сможете выяснить, почему ваше правительство до сих пор не отдало нам своих евреев…

Керстен начал готовиться к отъезду. Но он получил еще одно приглашение, гораздо более важное: шведский посол Ришерт дал доктору знать, что, если он по пути в Хельсинки сделает остановку в Стокгольме, ему там будут рады. Остановка, однако, должна быть долгой, так как некоторые из членов шведского правительства хотели бы несколько раз поговорить с ним с глазу на глаз.

Это приглашение произвело на Керстена такое же действие, как алкоголь — на непривычного к нему человека. У него закружилась голова. Он не мог поверить в счастливую возможность провести несколько недель на свободе, в свободной столице.

Но как заставить Гиммлера дать разрешение на такое долгое отсутствие?

Поначалу доктору показалось, что это невозможно. Но потом, подтверждая слышанную им в детстве старую русскую пословицу «Голь на выдумки хитра», с помощью своего друга Кивимяки он придумал предлог, который мог сойти за вескую причину.

После долгих размышлений, обдумываний и выворачиваний этой идеи так и сяк, чтобы убедить себя самого, Керстен сказал Гиммлеру:

— Я получил неприятное известие из посольства. Я не смогу вернуться из Хельсинки — меня должны мобилизовать в Финляндии.

Это было неправдой, но, так как Керстен часто говорил, что это возможно, Гиммлер поверил и запаниковал:

— Ни за что на свете! Я не хочу, я не могу вас потерять.

— Но это официальное указание, — ответил Керстен. — Я не вижу, каким образом я могу отказаться.

— Этого нельзя допустить, нельзя! — кричал Гиммлер.

— Есть одно средство, мы с послом о нем говорили, — задумчиво сказал Керстен.

— Какое?

— Вот какое: в Швеции, — эта часть была правдой, — лежат в госпиталях пять или шесть тысяч финских раненых — искалеченных, безнадежных, они уже не смогут восстановиться и участвовать в войне. В Финляндии слишком мало средств и медицинского персонала, чтобы ухаживать за ними как полагается.

— И что? — нетерпеливо спросил Гиммлер.

— Я могу, — продолжил Керстен (это уже было неправдой), — получить долгую отсрочку от военной службы, если вы дадите мне два месяца на лечение финских раненых в шведских госпиталях.

— Два месяца! Так долго! — вскричал Гиммлер.

— Вы предпочитаете, чтобы меня мобилизовали до окончания военных действий?

Гиммлер не отвечал. Молчание затянулось, и Керстен вспомнил о том, что было для него когда-то очень болезненно:

— Помните, рейхсфюрер, как в мае 1940 года, когда вы готовили захват Голландии, вы запретили мне покидать Хартцвальде? И я сказал, что обращусь к моему правительству. Вы подняли меня на смех и ответили: «Из-за вас Финляндия нам войну объявлять не будет».

— Возможно, — сказал Гиммлер, не глядя на Керстена.

— Так вот, — продолжил доктор еще ласковее, — сегодня моя очередь сказать вам: «Если вы хотите меня сохранить вопреки приказу моего правительства, объявите войну Финляндии».

Этот разговор между Гиммлером и доктором происходил, как и большинство их самых важных бесед, во время сеанса лечения. Керстен увидел, как хилые плечи его больного поникли.

— Война с Финляндией? — вполголоса сказал Гиммлер. — Нет. Уже нет… Наше положение стало очень трудным.

Гиммлер замолчал. Произошло уже достаточно много событий: крах армии Роммеля на африканском побережье[49], гибель армии Паулюса в ледяной степи под Сталинградом — наступление Советской армии поднималось как огромная волна, сметающая все на своем пути, сотни и сотни самолетов союзников каждый день бомбили главные немецкие города. Короче говоря, за эти три года в планах Гитлера произошел крутой поворот — вот что читалось в ответе рейхсфюрера, «верного Генриха».

Керстен заговорил самым добродушным тоном:

— Что ж, поскольку применять силу против Финляндии нынче некстати, используем дипломатию. Поверьте, так будет лучше. Разрешите мне провести два месяца в Швеции, чтобы полечить моих соотечественников.

— Ладно, поезжайте, — вздохнул Гиммлер.

Он вдруг схватил руку Керстена, разминавшую его нервное сплетение, и изменившимся, резким и хриплым голосом крикнул:

— Но вы вернетесь, вы точно вернетесь? Иначе…

Доктор осторожно, но решительно отнял руку:

— Почему вы так со мной разговариваете? Вы считаете, что я заслужил такое недоверие?

На лице Гиммлера в очередной раз изобразилось выражение раскаяния:

— Я прошу вас, дорогой господин Керстен, от всего сердца прошу, простите меня. Вы же знаете, условия моей жизни таковы, что подозрительность стала моей второй натурой. Но не в вашем случае. Вы единственный человек в мире, в порядочность и искренность которого я верю.

В отношениях с рейхсфюрером интуиция Керстена играла такую же роль, как и разум. Он сразу воспользовался этой покорностью.

— Я собираюсь, — сказал он как ни в чем не бывало, — взять с собой в Швецию мою жену и младшего сына, он еще грудной — ему только три месяца. А также его няню, она родом из Балтии.

Ногти рейхсфюрера машинально скребли по коже дивана, на котором он лежал. Секунду он искоса смотрел на Керстена. В его взгляде была хроническая, острая, беспощадная подозрительность. Но голос оставался прежним. Он спросил:

— Двое других мальчиков тоже поедут?

Керстен был готов сказать «да». Но когда он открыл рот, чтобы ответить, то услышал, как сам говорит:

— О нет, конечно! Им не нужно, чтобы мать все время была рядом. Они останутся в Хартцвальде с моей сестрой Элизабет Любен. Вы ее знаете.

Керстен понял, что был прав, в очередной раз прислушавшись к интуиции, в последнюю секунду заставившей его изменить ответ. Лицо Гиммлера вдруг озарилось. Он стал сама доброта, само доверие. С широкой улыбкой отца семейства он сказал:

— Вы совершенно правы. Для детей жить в деревне гораздо полезнее, чем в большом городе, даже если это Стокгольм.

Керстен ответил с такой же улыбкой:

— Именно так я и думаю. Молоко в имении отличное.

2

Чтобы понять возбуждение и лихорадочное веселье, охватившее Керстена, надо, чтобы те, кто пережил времена Гитлера, мысленно вернулись туда, а все остальные попробовали себе представить.

Нехватка продуктов, одежды и отопления, нескончаемые очереди за предметами первой необходимости, города, в которых по ночам никогда не зажигается свет, — вот каким было с материальной точки зрения нормальное существование для миллионов и миллионов людей. Люди были измотаны, деморализованы, повсюду царил страх. Все боялись за тех, кто на фронте, за тех, кого ждали или уже приняли лагеря и тюрьмы. Люди — по крайней мере те, кто выжил, — трепетали от ужаса под взрывами гигантских бомб, а когда тревогу отменяли, боялись чуть свет услышать стук полицейского кулака в дверь.

Керстен страдал от лишений гораздо меньше, чем подавляющее большинство людей. Но нелегальное выращивание и забой скота в имении были рискованным делом, сурово каравшимся, вплоть до смертной казни.

Игра в прятки с проверяющими, хитрости свидетелей Иеговы — все, что сегодня кажется забавной историей, с лихвой оплачивалось тревогами, беспокойством, глубоким нервным истощением. А кроме того, Керстен уже давно был не в силах закрыть глаза на окружавшие его страдания. Испытываемые людьми голод, холод, тревога за близких, опасения, что кто-то донесет, боязнь проронить лишнее слово — все это ложилось на него все более тяжелой ношей. Что же до полицейского террора, то он жил, можно сказать, в самом чреве спрута, щупальца которого охватывали и душили почти всю Европу.

Одной-единственной подробности хватило бы для того, чтобы описать почти детскую радость Керстена, когда он узнал, что сможет провести два месяца в стране, где нет ни моральных, ни материальных ограничений: он назначил свой отъезд в Стокгольм на 30 сентября, день своего рождения. Так он подчеркивал, что это был лучший в жизни подарок, который он мог подарить сам себе.

Керстен ехал как финский дипломатический курьер, так что мог не опасаться таможни и контроля. Поэтому среди его багажа был очень большой и тяжелый чемодан, наполненный разными компрометирующими документами, в том числе и его дневник, который он вел регулярно в течение трех лет, где были записаны — иногда кратко, иногда во всех подробностях — его разговоры с Гиммлером, вплоть до самых опасных его откровений, как, например, сведения о сифилисе Гитлера. Но это было еще не все. Керстен вез еще и копии секретных документов, которые ему удалось добыть в канцелярии рейхсфюрера благодаря Брандту.

Ирмгард Керстен, которую муж продолжал держать в полном неведении относительно этой стороны своего существования, с изумлением смотрела на незнакомый ей огромный тяжелый чемодан.

— Кажется, — смеясь, сказал ей доктор, — я очень боялся замерзнуть в Швеции. И взял теплой одежды на полк солдат.

Большая машина Керстена отвезла его и его семью на аэродром в Темпельхофе. Самолет взлетел. Но только когда под фюзеляжем самолета показались сине-зеленые морские волны, Керстен смог ощутить волшебное чувство свободы.

На аэродроме в Стокгольме их встретил один из старых друзей Керстена, балтийский немец, эмигрировавший в Швецию. Его фамилия была Дельвиг. Один из его предков был воспитателем[50] Пушкина.

Он проводил Керстена со спутниками в скромный и удобный семейный пансион — точно такой, как доктор просил шведскую сторону. Как только туда доставили багаж, Керстен спросил у Дельвига, знает ли он какое-то безопасное место, где можно оставить очень ценный чемодан. Дельвиг посоветовал ему арендовать банковскую ячейку и предложил сделать это тотчас. Но как бы сильно ни торопился Керстен спрятать документы понадежнее, другое желание перевесило все остальные.

— Подождем до завтра, — сказал он Дельвигу. — А сейчас — скорее в кондитерскую. В Германии ничего этого больше нет.

На следующий день Керстен отнес документы в банк. Арендовать ячейку не было необходимости. Банковский служащий сказал, что достаточно будет опечатать чемодан, и он будет в полной безопасности. Чемодан обвязали прочными веревками и поставили печати, на которых доктор оттиснул свой перстень, то есть герб, дарованный Карлом V в 1544 году его пращуру Андреасу Керстену. После этой процедуры дневник и другие секретные бумаги заняли свое место в углу подвала[51].

Через два дня после приезда к Керстену пришел один из младших служащих министерства иностранных дел. Он сказал, что сам министр, г-н Гюнтер[52], хотел бы с ним встретиться как можно скорее, но неофициально, почти тайно.

Квартира, в которой жил Гюнтер, как бы по чистой случайности была в двух шагах от пансиона, в котором шведские власти поселили доктора. Именно там, дома у Гюнтера, произошла та встреча и состоялся тот разговор, который потом решил судьбы тысяч и тысяч людей.

Министр иностранных дел начал с того, что поблагодарил Керстена за его усилия по изменению меры наказания шведов, арестованных гестапо в Польше и приговоренных за шпионаж к смерти.

— Я надеюсь, что мне удастся когда-нибудь их освободить, — сказал доктор.

— Это безнадежно, — ответил Гюнтер. — Но я позвал вас сюда совсем по другой причине, вы прекрасно это понимаете. Я хотел бы поговорить с вами о гораздо более важном деле. Союзники давят на нас, и с каждым днем все больше, чтобы мы вступили в войну с Германией. Это противоречит нашим интересам и нашей национальной традиции сохранять нейтралитет. На следующий же день немецкие самолеты превратят Стокгольм во второй Роттердам[53] и оставят одни руины. С другой стороны, у меня есть идея большого гуманитарного проекта, выполнение которого окажет союзникам огромную услугу. Речь идет о том, чтобы спасти из концлагерей как можно больше людей. Вы хотите присоединиться?

— Конечно, — ответил Керстен. — Вы же знаете, что я уже два года по мере сил помогаю заключенным и приговоренным к смерти. Их национальность не имеет никакого значения. Голландцы или финны, бельгийцы или французы, норвежцы или шведы — я пытаюсь помочь всем несчастным, о которых у меня есть точная информация. И я готов пустить в ход все доступные мне средства, чтобы спасти тех, кто страдает.

— Итак, — сказал Гюнтер, — попытаемся мыслить широко.

Начиная с этого дня Керстен часто встречался с министром иностранных дел, и они вдвоем разработали проект такого масштаба, что он казался абсолютно несбыточным: вырвать из концлагерей тысячи заключенных и переправить их в Швецию. Правительство этой страны должно будет убедить немцев, что примет несчастных и перевезет их за свой счет. Красный Крест, возглавляемый графом Бернадотом[54], должен будет служить посредником.

Что же до Керстена, то ему досталась гораздо более важная и трудная роль — получить у Гиммлера согласие на отъезд заключенных.

3

Пятнадцатого октября 1943 года Керстен сел в самолет из Стокгольма в Хельсинки. На аэродроме его ждала служебная машина, которая отвезла его прямо к министру иностранных дел Финляндии Рамсею. Они разговаривали много часов. Керстен дал подробный отчет о ситуации в Германии и в конце сказал, что, по его мнению, Третий рейх продержится еще год-полтора, не больше. Он считает, что война Гитлером проиграна. Министр ответил, что его правительство думает точно так же и хочет только одного — заключить мир с Россией. Но они не могут обратиться прямо в Москву — в Финляндии слишком много немецких солдат. В итоге Рамсей поручил Керстену поговорить с американскими представителями в Стокгольме. Так доктор, всегда старавшийся держаться как можно дальше от политических дел, стал секретным курьером международной дипломатии.

Вернувшись в Швецию, Керстен встретился с нужными людьми. О повороте в финской политике сообщили в Вашингтон. Рузвельт ответил, что финское правительство должно обратиться к России напрямую. Тем дело и ограничилось.

В это же время Керстен сделал еще одну попытку добиться мира. Тщательно скрывая от Гиммлера шаги финских властей, он предложил рейхсфюреру узнать у американцев, какие условия должны быть выполнены, чтобы военные действия были прекращены.

Гиммлер был совсем не против. Он тайно послал в Стокгольм начальника разведки и контрразведки Вальтера Шелленберга[55]. Но переговоры не дали и не могли дать никаких результатов.

Шелленберг улетел обратно в Берлин, а в конце ноября должен был возвращаться и сам Керстен. Выбора у него не было.

Но оставалась еще одна проблема, гораздо более серьезная: его жена и сын, которому было всего несколько месяцев. Должен ли он везти их обратно в воюющую страну, где ситуация ухудшается день ото дня и где он сам рискует все больше и больше? В Стокгольме безопасно, тогда как там…

Керстен подумал о том, как отреагирует Гиммлер… Он знал, что, даже если он вернется один, ему будут рады. Он слишком нужен рейхсфюреру. Но в то же время Керстен чувствовал, что если он хочет, чтобы Гиммлер ему абсолютно, слепо доверял, если он хочет, чтобы в той игре, которую он затеял, удача была на его стороне, то совершенно необходимо, чтобы его жена и сын вернулись в Германию и послужили живым свидетельством, заложниками его преданности.

Глубокой ночью, сидя в кресле, сплетя пальцы на животе и нахмурив брови под высоким лбом, доктор размышлял. Ему было очень тревожно.

О да, конечно, не будь этих разговоров с Гюнтером, он оставил бы своих в Стокгольме, ни минуты не сомневаясь. Но теперь перед ним открывались другие перспективы и он должен был выполнить свой долг. До этого времени помощь, которую он оказывал тем, кому грозила опасность, носила, так сказать, случайный характер. Каждый раз он даже не вполне отдавал себе отчета в том, что делает. Это было обычной рутиной, чем-то вроде еще одного метода лечения, добавившегося к остальным. Как только результат был достигнут, он о нем забывал.

Только теперь он начал осознавать миссию, возложенную на него крутым поворотом судьбы. Ему открылось бесконечное поле возможностей помогать людям, обреченным на страдания и лишенным надежды. Задача, которую он должен был выполнить вместе с Гюнтером, была крайне трудной. И чем более нестабильной становилась ситуация в Германии, тем больше он рисковал. Керстену казалось, что он участвует в каком-то кровавом шутовском карнавале.

Он боялся за жену, за детей.

Но, с другой стороны, он говорил себе: «Если я из-за приближающейся опасности не дам Гиммлеру полной гарантии своей лояльности и верности, он перестанет мне доверять и моя миссия станет невыполнимой. И единственной гарантией может стать только возвращение моей жены и ребенка».

Бессонная ночь подошла к концу. Керстен, вздохнув, встал с кресла. Жребий брошен.

— Ирмгард, мы возвращаемся, — сказал своей жене доктор так весело, как только мог. — Я знаю, ты будешь рада увидеть старших мальчиков и опять руководить имением.

И Ирмгард Керстен, которая так любила Хартцвальде и его восемь лошадей, двадцать пять коров, двенадцать свиноматок и их огромного хряка, сто двадцать кур, с которыми она возилась, и которая ничего не знала о тех сложностях, которые ждали ее мужа в Германии, очень обрадовалась, что опять вернется в обожаемое поместье.

Когда Керстен садился в самолет из Стокгольма в Берлин, на сердце у него было тяжело. Но он был уверен в том, что принял правильное решение, — по сравнению с той задачей, за которую он взялся, ни его жизнь, ни даже жизнь его семьи не должны приниматься в расчет.

4

Двадцать шестого ноября Керстен вернулся в Хартцвальде. Он сразу позвонил Гиммлеру.

— Приезжайте, приезжайте поскорее! — воскликнул тот. — Я очень рад узнать, что вы вернулись.

В трубке наступило короткое молчание, потом Керстен опять услышал голос рейхсфюрера:

— Вы, конечно же, оставили жену и сына в Швеции?

Гиммлер говорил с небрежной вежливостью, в голосе сквозило безразличие. Керстен ни на минуту этому не поверил. И если он ответил так же просто, то только потому, что научился притворяться.

— Нет, они со мной, — заявил доктор.

Трубка завибрировала от взрыва радости.

— Да что вы говорите! Как же я рад! — закричал Гиммлер. — Вы все-таки верите в победу Германии! Теперь я понимаю, вы настоящий друг! А я уж думал…

— Что же? — спросил Керстен.

— О нет, ничего… Ничего, — поспешно сказал Гиммлер. — Как это глупо с моей стороны. Но мне рассказывали про вас столько идиотских историй… Нет-нет, я не сомневался, что вы привезете семью обратно… Приезжайте поскорее.

5

Керстен понимал, что его жизнь приобрела, так сказать, новое измерение. Прежде у него были семья, друзья, больные, отношения с Гиммлером. К этому добавлялись его ежедневные усилия — если повезет — помочь тем, кто оказался в беде и о ком он узнал от добровольных информаторов или по чистой случайности. Вернувшись из Швеции, он продолжал заниматься тем же самым, но помимо этого — и надо всем этим — на горизонте своего существования он видел такую высокую цель, что ради нее он был готов подвергнуть опасности тех, кто был ему дороже всего.

Уже тогда, когда он разговаривал с Гюнтером в Стокгольме, их проект представлялся ему крайне сложным. Однако только когда он вернулся в Германию, то до конца понял, какие препятствия его ожидают. Свобода очень быстро заставила его забыть мрак и уныние тюремных застенков. За несколько недель, проведенных в шведской столице с ее открытыми кондитерскими, благопристойными обычаями, разговорами, которые велись открыто и без страха, что кто-то донесет в полицию, он почти забыл, насколько тягостно жить под гнетом гитлеровского режима. По контрасту с этим в Берлине атмосфера казалась Керстену еще более гнетущей, мрачной и суровой.

Стоял декабрь. Холод и туман проникали в плохо натопленные дома. Лица изголодавшихся людей стали зеленовато-бледными, как это бывает зимой. Темнело рано, на улицах не было ни единого луча света. С каждым днем союзники бомбили все интенсивнее, все чаще, самолетов становилось все больше и больше. Новости с Русского фронта ухудшались день ото дня. У людей, затравленных невзгодами, голод, страх, подозрительность, ненависть все сильнее вытесняли остальные чувства. Чтобы обуздать и заранее задушить недовольство, вызванное тяжелыми временами, гестапо вело себя в отношении мирного населения все более свирепо и кровожадно.

Как в этих условиях можно было надеяться на проявления человечности у хозяев режима, по самой сути своей бесчеловечного? Как можно было даже на минуту подумать о том, что Гитлер, Гиммлер и остальные их приспешники выпустят из лагерей тех, кого они считают предателями, бунтовщиками, святотатцами? Евреев, наконец? Как вырвать людей из рук охранников СС, настолько бесчувственных и безразличных, что они считали падалью тех, кто все еще дышит?

Все же Керстен обещал Гюнтеру и особенно себе самому, что выполнит их немыслимый план. Но, вернувшись в Берлин, он сразу понял, что его собственного влияния на Гиммлера будет недостаточно. Рядом с Гиммлером других друзей или союзников, кроме Брандта, у него не было. Надо было подыскать в близком окружении рейхсфюрера тех, кто, руководствуясь личными интересами или соображениями кастовости, не отнесется враждебно к его проекту и согласится исподтишка нажать на своего шефа.

6

Размышляя о возможной поддержке, Керстен подумал, что ему могли бы помочь два человека: полковник Вальтер Шелленберг и генерал Бергер[56]. Оба они были очень близкими и очень важными сотрудниками рейхсфюрера.

И, однако, между этими двумя людьми не было ничего общего.

Шелленберг был молод (ему было тридцать четыре года). Блондин, очень элегантный, ухоженный, он обладал гибким и быстрым умом и был разносторонне образован. Он был из очень хорошей саарской семьи, у него были безупречные манеры, и он блестяще говорил по-английски.

Готтлобу Бергеру было уже почти пятьдесят лет. Дослужившийся из рядовых до звания младшего офицера во время Первой мировой войны, он был настоящим старым солдатом и морально, и физически. Очень высокий, широкоплечий, сурового и крутого нрава, не имевший ни интереса, ни вкуса к политике, он не ценил ничего, кроме армии, ее дисциплины и доблести. Ему пришлось долго ждать, пока Гиммлер заметил его военную четкость и исключительные организаторские способности и сделал его командующим войсками СС.

Шелленберг, напротив, пришел в разведку, находящуюся в ведении Гиммлера, со студенческой скамьи. Этой службой тогда руководил Гейдрих. Он сразу, с первого же разговора, оценил по достоинству нового агента и поручал ему самые трудные и щекотливые дела. Шелленберг выполнял их так хорошо, что это привлекло внимание Гиммлера. С этого момента его карьера развивалась стремительно. В тридцать лет он стал полковником и руководил всеми службами разведки и контрразведки, которые зависели от рейхсфюрера. Но его амбиции были безграничны. Он мечтал о новом повышении в чине, и как можно быстрее. Так же сильно он хотел быть главным фаворитом Гиммлера и иметь возможность влиять на него.

Природа и стиль отношений Керстена с каждым из этих двоих носили отпечаток их характеров соответственно.

Генерал войск СС и Керстен познакомились в силу обстоятельств — оба они были частью постоянного окружения Гиммлера. Бергер сразу стал относиться к Керстену с нескрываемой враждебностью. Он питал инстинктивную органическую антипатию к этому добродушному толстому штатскому, который свободно расхаживал среди военных высшего ранга. Это выглядело неуместно, как будто пятно на самом видном месте.

Керстен, которого это только забавляло, однажды сказал Бергеру, что он тоже когда-то был офицером, только финской армии.

— Я этому не поверю, пока не увижу ваши бумаги, — ответил генерал.

Керстен показал ему документы, а кроме того, фотографию тех давних времен. Тогда Бергер сказал:

— Даже на фото у вас не получается выглядеть солдатом.

— Возможно, — сказал Керстен со всей возможной серьезностью, — но Гиммлер хочет сделать меня полковником ваших войск.

— Я бы вас и капралом не сделал, — пробурчал Бергер.

Тем не менее в соответствии с категорическим приказом Гиммлера, который хотел, чтобы его главные заместители находились в отличном состоянии здоровья, а значит, работали как можно более эффективно, Керстен должен был осмотреть Бергера.

— Я такого не терплю и не поверю ни одному слову насчет ваших треклятых чудес, — заявил генерал.

— Все равно раздевайтесь.

Командующий войсками СС повиновался, ворча и ругаясь. Но после того, как Керстен провел диагностику подушечками пальцев и стал перечислять все проблемы, которые донимали Бергера, генерал — в его голосе больше не было ни следа грубости или презрения — вдруг воскликнул:

— Откуда вы это знаете? Об этих болячках даже Гиммлер не знает, я ему ни слова не говорил!

Постепенно в ходе лечения Бергер все-таки начал доверять Керстену, а потом даже стал к нему относиться почти по-дружески, хоть и несколько брюзгливо. Доктор понял, что, кроме армейской выправки и дисциплины, Бергера очень волнуют вопросы собственной чести. Гестапо, концлагеря и расизм были ему отвратительны. Для него не было ничего общего между войсками СС, настоящими солдатами, — и палачами СС, с которыми он запрещал общаться своим людям{7}.

Знакомство Керстена с Шелленбергом произошло сильно позже. Глава разведывательной службы рейхсфюрера много путешествовал. Во время его кратких визитов в штаб-квартиру его отношения с доктором не выходили за рамки привычной безличной вежливости. Но они оба, не показывая этого, пристально наблюдали друг за другом и наводили справки.

Они надолго оказались вместе летом 1942 года, когда Гиммлер устроил свою полевую штаб-квартиру в бывшей русской казарме около Житомира, в Украине. Гиммлер категорически настоял на том, чтобы Керстен осмотрел Шелленберга, которого он очень высоко ценил. Когда Гиммлер сказал об этом доктору, тот был сильно удивлен: Шелленбергу было тридцать два года и он был в прекрасной физической форме.

— По правде говоря, я не верю, что ему нужно ваше лечение, — сказал тогда Гиммлер. — Но во время сеансов вы сможете его хорошо изучить и составить свое мнение о его характере. Он очень силен, и будущее за ним. Но меня волнуют его непомерные амбиции.

Их первая встреча произошла в необычных обстоятельствах. Было уже темно, и Керстен лег спать в предназначенном ему убогом домишке на территории бывшей русской казармы. Дверь бесшумно отворилась, и вошел Шелленберг. Его худощавый изящный силуэт отделился от серой стены. Светлые волосы казались бледными при тусклом свете. Молодой полковник взял стул и сел около кровати Керстена. Разговаривали вполголоса.

— К вам меня послал Гиммлер, — сказал Шелленберг.

— Он меня предупредил, — ответил Керстен.

Они молча смотрели друг на друга. И тот и другой знали, что целью этого визита был медицинский осмотр. Но ни тот ни другой не шевельнули и пальцем в эту сторону. Они изучали друг друга, соизмеряли.

— Я счастлив наконец по-настоящему познакомиться с вами, полковник, — медленно произнес Керстен. — У вас много врагов в окружении рейхсфюрера. Вы слишком быстро преуспели. Но что касается меня, то вам нечего бояться. Наоборот, я мог бы вам помочь, если мы станем друзьями.

Шелленберг ответил не раздумывая:

— Я это прекрасно знаю, Herr Medizinälrat, и я пришел просить вашей дружбы. Я сделаю для этого все, что нужно.

— Очень хорошо, — ответил Керстен.

Он откинулся на подушки поудобнее, скрестил руки на животе и продолжил:

— Я так понимаю, судя по тому, что мне говорили, вы хотите стать генералом. Вас за это осуждают. Считают, что вы слишком торопитесь. Я считаю, что это совершенно естественное желание для такого человека, как вы. Думаю, что смогу вам помочь.

В полумраке показалось, что светлые глаза Шелленберга расширились. Он сказал:

— Вот увидите, я заслуживаю вашего доверия.

С этого времени прямо или косвенно, но всегда с безупречной ловкостью, которая никогда не давала повода подозревать их в сговоре, Шелленберг поддерживал начинания Керстена. В отношении помилования шведских шпионов как раз его содействие — так как он был главой контрразведки — стало решающим.

7

Итак, после возвращения из Швеции и перед тем, как рискнуть хоть словом обмолвиться Гиммлеру о задуманном плане, Керстен по очереди прощупал Шелленберга и генерала Бергера.

Оказалось, что оба они склонны поддержать проект даже больше, чем он надеялся. На это у Шелленберга было две причины. Он видел, что влияние Керстена на рейхсфюрера все время усиливается, и очень рассчитывал на его посредничество, чтобы стать самым молодым генералом в Германии. В то же время он видел — а он был очень хорошо информирован, — что шансы Гитлера стремятся к нулю. Его характер и выполняемые обязанности научили его делать несколько ставок одновременно, поэтому он сразу понял все преимущества, которые ему в случае победы союзников принесет участие в спасении тысяч заключенных.

Что же касается генерала Бергера, то с ним было еще проще. Старый солдат испытывал глубочайшее отвращение к зверствам, творящимся в концлагерях, и его честолюбие очень оскорбляло то, что люди, находившиеся под его началом и носившие форму СС, служили там надсмотрщиками и палачами.

Таким образом, для начала в команде Керстена были Брандт, личный секретарь, поверенный и хранитель всех тайн Гиммлера, командующий армией рейхсфюрера Готтлоб Бергер и руководитель его разведки Вальтер Шелленберг.

С другой стороны, его заклятыми врагами были начальник гестапо Кальтенбруннер[57], все его агенты и Главный штаб. Эти люди не только категорически противились любым шагам в сторону освобождения людей из жалости или милосердия (поскольку они считали их попыткой подорвать их собственную власть), но в дополнение к этому они еще и питали к Керстену личную ненависть, возраставшую в той же мере, как увеличивалось расположение Гиммлера к Керстену и удлинялись утвержденные рейхсфюрером списки помилованных.

Хотя Кальтенбруннер унаследовал должность Гейдриха, он почти ничем на него не походил. У него не было ни ума, ни образования, ни хладнокровия его предшественника. Он был мрачен, жесток и фанатично привержен пыткам и казням. Каждый раз, когда после успешного вмешательства Керстена бывало спасено несколько жизней, Кальтенбруннер впадал в дикую ярость. Он маниакально ненавидел присущие доктору толерантность, чувство человечности и сопереживания.

— Будьте очень осторожны с этой скотиной, — сказал как-то Керстену Брандт. — Он способен вас убить.

8

Доктор не думал, что Кальтенбруннер может зайти так далеко. Но в жизни Керстена было одно обстоятельство, которое могло дать Кальтенбруннеру в руки оружие против него. Дело было в том, что доктор постоянно нарушал закон. Речь шла не о тайной переписке с Голландией — почтовый адрес Гиммлера гарантировал ему безопасность в этом отношении. Доктор боялся, что вскроется преступление, имевшее гораздо более тривиальный характер: в Хартцвальде нелегально забивали скот. По законам о продовольствии за подобное нарушение была положена смертная казнь. Конечно, у доктора были преданные свидетели Иеговы, которые шли на разнообразные ухищрения, чтобы это скрыть. Но неприятные сюрпризы всегда возможны, и если Керстен предпримет какие-то действия, которые поднимут против него все силы гестапо, то он не может позволить себе продолжать так серьезно рисковать собой и своими близкими.

Вот почему — не открывая истинной причины своего беспокойства Гиммлеру, который всегда был непреклонен и беспощаден во всем, что касалось нарушения законов или установленных правил, — доктор сказал рейхсфюреру:

— Вы знаете, как меня ненавидят Кальтенбруннер и его люди. Каждый раз, когда я уезжаю из Хартцвальде, мне очень страшно за семью, оставшуюся там.

— У них есть приказ вас не трогать, — ответил Гиммлер.

— Я знаю это, и я вам благодарен. Но у гестапо есть масса непрямых способов отравить жизнь беззащитным людям. Я вижу только одно средство, которое поможет нас обезопасить.

— Какое?

— Дайте моему поместью экстерриториальный статус.

— Да вы бредите, дорогой Керстен! Риббентроп никогда на это не согласится.

Керстен тщетно повторял свою просьбу, но убедить Гиммлера ему не удалось.

А потом произошла одна поразительная по своей комичности история, проливавшая свет на некоторые черты характера рейхсфюрера.

В начале 1944 года Керстен приехал утром в канцелярию на Принц-Альбрехт-штрассе прямо из Хартцвальде. С собой у него был до отказа набитый кожаный портфель. После сеанса лечения, когда Гиммлер впал в состояние глубокого блаженства, доктор достал из портфеля отличную ветчину.

— Не хотите ли откушать вместе со мной, рейхсфюрер? — спросил доктор.

После того как благодаря рукам Керстена Гиммлер получил облегчение, он смог позволить себе есть вкусную еду. Копчености были его слабостью. Он взял генеральский кинжал, отрезал кусок ветчины и съел. Мясо было нежное, сочное, вкусное, посоленное в самую меру — так, чтобы захотеть еще, короче, как любил Керстен.

Гиммлер отрезал еще один кусок:

— Так вкусно, что удержаться не могу.

Наслаждаясь третьим куском, Гиммлер спросил:

— Как это у вас получилось, дорогой господин Керстен, объединить все карточки на продовольствие и купить на них такую отличную жирную ветчину?

— У меня нет карточек, — ответил доктор.

Гиммлер, все еще с полным ртом, спросил:

— Но я не понимаю… Как?

— Это ветчина сделана из свиньи, которую забили в моем имении, — ответил Керстен так, как будто речь шла о совершенно обычном деле.

Гиммлер остолбенел, испуганно посмотрел на Керстена, потом на кусок ветчины, который все еще держал в руке, потом опять на Керстена. И сказал шепотом:

— Нелегальный забой скота! Знаете ли вы, несчастный, что за это полагается?

— Знаю, — ответил Керстен. — Виселица.

— И что же… И что? — пробормотал Гиммлер.

Доктор показал на кусок ветчины, зажатый в пальцах рейхсфюрера, и спокойно сказал:

— Ну, закон говорит определенно: тот, кто получает выгоду от нелегального забоя, тоже должен быть повешен.

— Это правда, господи боже, это правда! — простонал Гиммлер.

Он резким движением выбросил в корзину для бумаг доказательство своего преступления, вытер пальцы носовым платком и повторил:

— Это чудовищно, просто чудовищно!

Потом, обхватив голову руками, он принялся лихорадочно ходить взад и вперед по кабинету. Керстен, стараясь сохранить максимально серьезное выражение лица, наблюдал за ним и откровенно забавлялся. Он прекрасно знал, насколько в Гиммлере сильна тяга к формализму — узколобому, фанатичному, доходящему до абсурда. И понимал, что этот человек, обязанности которого подняли его выше всех законов, теперь считает себя виновным в совершении преступления, наказание за которое — смертная казнь.

«У каждого свое понятие о совести», — думал доктор, пока Гиммлер продолжал мерить шагами комнату. Наконец рейхсфюрер остановился и воскликнул:

— Ужасно! Что же делать?

— Я знаю средство все уладить, — сказал Керстен.

— Какое? Какое? — кричал Гиммлер.

— Дайте моему поместью статус экстерриториальности, и тогда забой свиней станет законным.

— Это же невозможно, я вам десять раз сказал — Риббентроп никогда не согласится!

— Ну, в таком случае нас обоих надо повесить. Таков закон, не так ли? И ваша обязанность его применить.

Гиммлер поник головой.

— Итак, — опять взялся за свое Керстен, — у нас два варианта: экстерриториальность или виселица.

Через два дня Гиммлер вручил Керстену официальную бумагу, подписанную им самим и министром иностранных дел Третьего рейха. Там было написано, что поместье Хартцвальде отныне является неприкосновенным{8}.

9

В конце того же января 1944 года Гиммлер должен был поехать в Голландию, и, так как у него опять возобновились симпатические спазмы, он попросил Керстена его сопровождать.

Доктор летел на личном самолете рейхсфюрера, вместе с ним был и генерал Бергер, командующий войсками СС.

Керстен был очень рад этому путешествию, ведь он уже три года не был в стране, которую любил больше всего на свете. Но, так же как это было во время его первой поездки в Гаагу, горечь и уныние очень быстро подпортили ему радость.

Начать с того, что, поскольку доктор был вынужден ликвидировать свой дом в Гааге, он должен был жить в предоставленной ему комнате в гостинице СС, которая, по иронии судьбы, находилась прямо за Дворцом мира. Кроме того, друзья, с которыми он встретился в первый же день, обрисовали ему кошмарную картину того, что происходит в Нидерландах. С каждым чудовищным годом жить становилось все тяжелее, а жертв террора — все больше. Гестапо правило бесконтрольно. Аресты, казни, исчезновения происходили все чаще. Никто и нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Многие из друзей Керстена были обречены на нелегальное существование под чужими именами с поддельными документами. И самым опасным было то, что в немецкой полиции служили и голландцы тоже.

Слушая эти новости, Керстен вспоминал слова Гиммлера:

«В Голландии мне нужно только три тысячи человек, чтобы всем управлять, и немного денег и продовольствия, чтобы раздавать информаторам. Благодаря им гестапо знает все. У меня есть шпионы из местных в каждой группе Сопротивления. Во Франции и Бельгии — то же самое».

И Керстен чувствовал, что его друзья, которые настаивали на крайней осторожности, были совершенно правы.

На следующий день после приезда Керстен пошел лечить Гиммлера. Замок, где разместили рейхсфюрера, стоял посередине большого парка в Клингендале, ближнем пригороде Гааги. Гауляйтер Голландии Зейсс-Инкварт[58] конфисковал его специально ради пребывания высокого гостя. Гиммлер сказал доктору:

— Я приглашен на торжественный обед, который в мою честь дает глава голландской национал-социалистической партии Мюссерт. Он представит мне самых своих близких сотрудников. Приходите, дорогой Керстен. Будет очень хорошо. Мюссерт только что поселился в роскошном новом доме.

Гиммлер протянул руку к приглашению, напечатанному на хорошей бумаге, бросил его на столик, стоящий рядом с кроватью, на которой лежал, и уточнил:

— Особняк Туркова.

Доктор продолжал работать над нервными сплетениями рейхсфюрера так, как будто только что услышанное имя ему ничего не говорило.

Все же он ответил:

— Почему я должен идти вместе с вами? Владелец дома меня не приглашал.

— Вы можете пойти всюду, куда иду я, — сказал Гиммлер.

— Нет, простите, — ответил Керстен. — Для меня совершенно невозможно сопровождать вас в этот дом. Он принадлежит не Мюссерту, а Туркову — одному из моих самых близких друзей, которого вышвырнули из собственного дома.

— Я этого не знал, — сказал Гиммлер, — но если Мюссерт так поступил, значит, у него были на то причины.

Не успел закончиться сеанс лечения, как к рейхсфюреру пришел Зейсс-Инкварт, чтобы засвидетельствовать почтение.

Он впервые принимал своего хозяина в Голландии. Вел он себя угодливо. Он перечислил Гиммлеру имена всех, кто был приглашен на обед, организованный Мюссертом.

— Кому принадлежит дом, где состоится прием? — спросил Гиммлер. — Это собственность партии?

— Еще нет, рейхсфюрер, — ответил Зейсс-Инкварт, — но скоро ею станет. Дом принадлежал подозрительному человеку, стороннику так называемого голландского правительства, эмигрировавшего в Лондон. Сведения о нем все хуже день ото дня. Завтра мы его арестуем вместе с другими отъявленными пособниками. Кроме того, этому Туркову принадлежат картины старых мастеров, необычайно высокой стоимости. Мы их конфискуем в пользу рейха. Его друзья, которых мы тоже завтра возьмем, — их около двенадцати человек — крупные промышленники, банкиры, судовладельцы. У них также есть коллекции картин. Видите, рейхсфюрер…

— Хорошо, — прервал его Гиммлер. — Отличная работа. Когда важные люди исчезают, то маленькие остаются без руководства. Берите этих предателей, а после я вам скажу, что с ними делать.

Рейхсфюрер закончил одеваться и вместе с гауляйтером направился в примыкающий к спальне кабинет. На пороге он остановился, повернулся к Керстену и спросил, пойдет ли он на обед к Мюссерту.

— Прошу меня извинить, рейхсфюрер, но я уже приглашен к одному из моих бывших пациентов.

— Как хотите, — пожал плечами Гиммлер. — Но обязательно приходите завтра утром меня лечить.

Керстен взял машину в гараже СС. Шофер в форме отвез его в Вассенаар, жилой район в пригороде Гааги. Его друг Турков жил там в доме, куда его водворило гестапо.

Доктор провел со своим другом целый день. Эти часы были окрашены своеобразной смесью нежности и горечи.

Керстена и Туркова связывала долголетняя прочная дружба. Они не виделись три года и счастливы были встретиться. Но в то же время они знали, что это свидание будет последним в их жизни. Об этом они не говорили. Зачем?

Посетители заходили — быстро, украдкой. Один из них, по имени де Бофор — голландец, происходивший из старинного французского дворянского рода, пришел с женой. Он был членом голландского Сопротивления. Бофор в красках описал доктору свою жизнь в подполье с чужими документами, как будто бы он был затравленным зверем, и попросил отправить в Швецию тайное послание, которое должны оттуда переслать в Лондон. Он сделал это от отчаяния и только потому, что других способов связи у него не осталось.

— Ваш пакет будет переправлен в Стокгольм, я вам обещаю, и немцы ничего не узнают, — сказал ему Керстен.

Потом он спросил, на чье имя послать пакет.

— Барону ван Нагелю, представителю голландского правительства в изгнании в Стокгольме, — ответил Бофор.

Сразу после этого он ушел. Двое друзей остались одни. Стемнело. Время шло все медленнее, каждая минута становилась все тяжелее. Где-то в доме старые голландские часы пробили одиннадцать. Керстену все труднее становилось владеть собой. Он думал: «Его арестуют на рассвете. Самое позднее, в шесть часов за Турковым придут гестаповцы».

Доктор поднялся, быстро откланялся, пообещав своему другу, что завтра они увидятся. Они оба понимали, что это невозможно, но до самого конца продолжали делать вид, что ничего об этом не знают. Какой смысл расстраиваться?

Военная машина СС увезла Керстена в ночь. Он ничего не задумывал специально. Но вдруг, несмотря на темноту (он знал Гаагу лучше, чем любой другой город в мире), он понял, что дорога обратно идет через Клингендаль, тот самый пригород, где стоял замок, реквизированный Зейсс-Инквартом для Гиммлера. Не колеблясь, он приказал шоферу ехать туда.

На первом полицейском посту его остановили. Он показал пропуск, подписанный лично рейхсфюрером, и его уважительно поприветствовали. Второй пост… Та же история. Последний пост был у входа в замок. Там его спросили, зачем он приехал.

— Мне нужно видеть рейхсфюрера, — сказал Керстен.

— Очень хорошо, — сказал начальник караула. — Он вернулся всего десять минут назад.

Агент гестапо провел доктора в спальню рейхсфюрера. Тот разувался. Держа в руках ботинок, он удивленно и радостно посмотрел на Керстена:

— Вы что, умеете мысли читать? Я как раз о вас думал. У меня опять спазмы, но я думал, что вы уже спите, и не хотел вас будить, мне не так уж плохо.

— Я это почувствовал, и вот я здесь, — не моргнув глазом, ответил Керстен. — Раздевайтесь. Я за две минуты справлюсь.

— О, я это отлично знаю, — сказал Гиммлер.

Боль прошла. Рейхсфюрер блаженно улыбнулся.

— Мне даже не надо вам звонить, если мне плохо, — взволнованно и благодарно сказал он. — Ваше дружеское отношение само подсказывает вам.

— И все же, — сказал Керстен, вздохнув и покачав головой, — у меня есть серьезная личная проблема, и только вы в силах мне помочь.

— Женщины! — радостно воскликнул Гиммлер.

— Нет, мне очень жаль, но это не любовная история, — ответил Керстен. — Сегодня утром я слышал, как Зейсс-Инкварт сказал вам, что завтра арестует двенадцать голландцев. И среди них — Турков, мой старинный друг, у которого я только что обедал. Именно поэтому я не смог пойти на прием к Мюссерту. И я уверен, что вы понимаете, как я расстроен. Во имя нашей старой дружбы, прошу вас, отмените эти аресты.

— А других подозреваемых вы знаете?

— Большинство из них — мои друзья.

Рейхсфюрер взялся за очки и принялся бессознательно двигать их вверх-вниз по лбу. Он закричал:

— Они предатели! Они вступили в преступную связь с Лондоном! Кроме того, я не могу отменять приказы, отданные Кальтенбруннером, он моя правая рука в Берлине. Зейсс-Инкварт, Раутер, их заместители — никто из них меня не поймет, они все делают для того, чтобы не дать голландцам воткнуть нам нож в спину.

Завязался длинный спор, в котором Гиммлер взывал к логике доктора, а Керстен — к чувствам рейхсфюрера. Аргументами Гиммлера были полиция, политика, война, государственные интересы. А Керстен беспрестанно твердил только одно: дружба. Он знал, что не сможет убедить Гиммлера с помощью фактов, так как Гиммлер и сам знал все факты. Он ограничился тем, что настаивал, просил, умолял — во имя тех чувств, которые к нему испытывал Гиммлер.

— Я так рассчитывал на вас, я так верил в нашу дружбу! — повторял Керстен снова и снова.

Мало-помалу движение очков на лбу рейхсфюрера замедлилось, затем прекратилось. Гиммлер устало вздохнул, устроился поудобнее в кровати с балдахином, обвел взглядом позолоченную лепнину спальни. Было тепло, он прекрасно себя чувствовал, у него не болел живот. Он сказал:

— Ну ладно уж, дорогой господин Керстен, я прав, и вы это знаете. Но в конце концов, не будем же мы ссориться из-за двенадцати человек. Нет? Это было бы очень глупо. Тут все предатели. Дюжиной больше, дюжиной меньше… Это, в конце концов, неважно. Хорошо, я поговорю с Раутером завтра утром.

Керстен сказал мягко:

— Завтра будет поздно. Я буду вам бесконечно признателен, если вы позвоните ему прямо сейчас.

— Но Раутер спит, — возразил Гиммлер.

— Он проснется, — сказал Керстен.

Гиммлер пожал плечами и пробурчал:

— Последнее слово всегда остается за вами. Так уж и быть. Звоните Раутеру.

Телефон стоял далеко от кровати, на которой лежал Гиммлер. Керстен взял трубку и попросил соединить его с Раутером. Услышав его голос, он сказал:

— Господин обергруппенфюрер, с вами хочет поговорить рейхсфюрер.

Гиммлер поднялся, путаясь тощими икрами в подоле белой ночной рубашки, подошел к телефону и приказал:

— Все аресты, назначенные на сегодняшнее утро, отложить на неопределенный срок. Я приму решение по этому поводу, когда вернусь в Берлин.

Звук в телефоне был громкий, и Керстен слышал, как Раутер ответил:

— Jawohl, jawohl, Reichsführer[59].

Между тем в это время в кабинете начальника голландского гестапо сидел генерал войск СС Готтлоб Бергер. Когда разговор закончился, Раутер злобно прорычал:

— До чего мы дошли! Теперь какой-то иностранец отдает приказы рейхсфюреру. Этот Керстен опасен. Хотел бы я знать, кто за ним стоит.

— У вас ума не хватит, чтобы в этом разобраться, — спокойно сказал Бергер, который ненавидел гестаповцев. — У Керстена руки длиннее, чем у вас всех. Гиммлер принимает вас, только если вы официально запросите приема и в форме, а Керстен сейчас у него в спальне и видит его в ночной рубашке.

А в этой спальне Гиммлер, положив трубку, говорил Керстену:

— Ну вот, ваше желание исполнено.

Он потрогал живот:

— И мне гораздо лучше.

Гиммлер вернулся в кровать, легонько зевнул. Было так хорошо, так хорошо… Однако у него было чувство, что на этот раз он дал слабину, слишком уступил Керстену.

— Знаете, — сказал он, — я каждый день жалею, что в 1941 году не стал депортировать этих предателей, как собирался. Если бы я тогда это сделал, подобных вопросов бы не возникало.

— Вспомните, как вам было плохо, — ответил Керстен. — Это было физически невозможно.

— Может быть, может быть, — пробормотал Гиммлер.

Он облокотился на подушку, и его темно-серые глаза в упор посмотрели Керстену в лицо. Он сказал:

— Я иногда спрашиваю сам себя: вели ли бы вы себя так же, если бы речь шла не о голландцах, а о турках или венграх?

Керстен отозвался спокойно:

— Моя совесть чиста. Или вы во мне сомневаетесь?

— О нет, я вас уверяю, нет, — сказал Гиммлер. — Простите меня. Это все усталость. Сейчас уже поздно, и я просто очень устал. Вы же видите, насколько я вам признателен, я ведь только что подарил вам этих двенадцать человек.

— Это правда, рейхсфюрер, — чуть поклонившись, ответил Керстен. — Вы можете спать спокойно. Доброй ночи, рейхсфюрер.

— Спокойной ночи, дорогой господин Керстен.

Доктор уже подошел к двери. Гиммлер подозвал его обратно:

— Зейсс-Инкварт принес мне немного фруктов и сладостей. Давайте разделим?

Керстена не надо было упрашивать. Он охотно взял шесть яблок и шесть плиток шоколада.

10

На следующий день Керстен сдержал обещание, которое до этого считал невыполнимым: он поехал домой к Туркову в Вассенаар. Туда же приехал Бофор, он отдал доктору три толстых запечатанных конверта, набитых бумагами и предназначенных для отправки в Лондон через Стокгольм.

Через два дня, 5 февраля, доктор сидел рядом с Гиммлером в его личном самолете, который летел в Берлин. Перед ними стояло два чемодана. Они выглядели одинаково и весили одинаково. Как близнецы. И оба содержали документы первостепенной важности. В чемодане Гиммлера были бумаги, врученные ему голландским гестапо для решения вопросов на высшем уровне. В чемодане Керстена — пакет от голландского Сопротивления, безжалостно преследуемого тем же гестапо.

Погода была отличная, ветер умеренный. Полет прошел без проблем.

В ожидании поездки в Стокгольм Керстен положил доверенные ему Бофором конверты в ящик стола в своем загородном доме.

11

Доктор провел еще несколько недель, уточняя положение вещей в том, что касалось секретного проекта, разработанного шведским министром иностранных дел, и соразмеряя своих союзников и врагов и их соответствующие возможности.

Гиммлеру он не назвал ни одного имени, ни одной цифры, не сформулировал никакого плана. Он только сказал ему — столь же туманно, сколь и сентиментально, — как будет велик и благороден германский вождь, если смилуется над самыми несчастными узниками концлагерей.

Гиммлер вел себя так же осторожно, как и Керстен. Он не возражал, но и не высказывал никакого одобрения, не сказал ни да ни нет и ограничился тем, что выслушал, покачав головой.

Но на тот момент Керстену большего и не надо было. Путь к переговорам был открыт. Остальное придет.

Итак, под тем же предлогом, что и в первый раз, — лечить финских покалеченных, оказавшихся в больницах благодаря шведскому Красному Кресту, — Керстен попросил разрешения опять лететь в Стокгольм. На этот раз Гиммлер совсем не спорил.

— Я не возражаю, — сказал он. — Не забудьте только вернуться.

Но, увидев выражение обиды и грусти на лице Керстена, он воскликнул, не дав доктору облечь чувства в слова:

— О, простите, простите, дорогой господин Керстен! Говорить не подумав — дурная привычка, это все из-за моего окружения. Если бы я только мог доверять им так же, как доверяю вам!

— Раз уж мы говорим как друзья, я хочу вас дополнительно заверить, — сказал Керстен, — что во время этого путешествия все трое моих сыновей останутся в Хартцвальде вместе с Элизабет Любен. Теперь благодаря вам я за них спокоен — мое поместье экстерриториально, и Кальтенбруннер не сможет послать ко мне своих агентов.

Первого апреля доктор и его жена сели в самолет в Стокгольм. В одном из чемоданов доктора лежал пакет от голландского Сопротивления, переданный Бофором доктору в Гааге. У Керстена был дипломатический паспорт, и тайное донесение прошло контроль без проблем. Прямо в день приезда Керстен передал его барону ван Нагелю, послу в Швеции правительства Нидерландов в изгнании.

Керстен пробыл в Стокгольме два месяца. Если ему и понадобилось столько времени, то только потому, что Гюнтер, министр иностранных дел, тщательно скрывал свои беседы с Керстеном. Он хотел сам, в одиночку подробно изучить и уточнить все детали большого плана. Даже в министерстве ничего не было известно о тех первых шагах, которые они вдвоем должны были предпринять в отношении Гиммлера. Когда было нужно проконсультироваться у кого-то из крупных чиновников по техническим вопросам, Гюнтер делал это обходными путями, фрагментарно, чтобы никто не мог даже предположить, о каком плане идет речь. На это нужно было время.

Наконец, в начале июня Гюнтер решил все вопросы, все организовал, получил все необходимые разрешения и все возможное содействие. В завершение последнего разговора с Керстеном он сказал ему:

— Я жду только вашего сигнала — и начинаем.

— А я приступлю к работе с Гиммлером сразу по возвращении. Я могу полностью рассчитывать на Брандта, многого жду от Шелленберга и Бергера. Конечно, у нас есть страшный враг — Кальтенбруннер. Но все же Гиммлер сильнее его.

Гюнтер спросил:

— Как я могу вам помочь?

— В Германии мне ничего не нужно, — ответил Керстен. — Но здесь мне нужны две вещи. Первое — мне нужно получить подтверждение моего врачебного диплома в Швеции, чтобы я мог здесь работать.

Гюнтер кивнул головой, показав, что понимает и одобряет эту предосторожность. Принимая во внимание те риски, которым подвергался доктор, и ситуацию в Третьем рейхе, где становилось все опаснее, о будущем надо было подумать заранее.

— Хорошо, — сказал министр иностранных дел. — Что еще?

— Правительственное разрешение на то, чтобы снять в Стокгольме маленькую квартиру, которую я уже присмотрел. Как вы знаете, разрешение необходимо из-за жилищного кризиса.

— Будет сделано, — пообещал Гюнтер.

Он сдержал слово. Итак, доктор сказал жене:

— В следующий раз мы приедем всей семьей. Наконец-то у нас есть место, где можно будет опять начать жить нормально.

Ирмгард Керстен купила две детские кровати. Потом она подумала о простынях. Но ее муж привез из Германии слишком мало денег, поэтому купить полотняные или хлопковые простыни ей не удалось — пришлось удовольствоваться бумажными.

Шестого июня 1944 года доктор и его жена улетели обратно в Берлин. Перед отлетом они услышали по радио новость о высадке союзников в Нормандии.

— Лучше бумажные простыни в Швеции, чем шелковые в Германии, — сказал Керстен.

12

С аэродрома Темпельхоф Керстен с женой уехали прямо в Хартцвальде. Весна была в разгаре. Леса и луга благоухали. Дети, Элизабет Любен и свидетели Иеговы встретили прибывших с восторгом. Даже животные в хлеву и конюшне, казалось, были счастливы, что они вернулись.

А Керстен не мог избавиться от мысли: «Сколько еще времени мне доведется это видеть?»

Он долго гулял в лесу, думал, размышлял, как будто хотел совета от высоких деревьев и цветущих прогалин. Потом он позвонил в Хохвальд, в штаб-квартиру Гиммлера в Восточной Пруссии.

— Я вернулся, рейхсфюрер.

— А ваша жена? — спросил Гиммлер без предисловий. — Я хотел бы ее поприветствовать.

Тон не оставлял сомнений. За этой вежливостью стояло желание проконтролировать. Но когда Гиммлер узнал в трубке голос Ирмгард Керстен, он закричал от радости:

— Как я рад вас слышать! Лучше, чем в Германии, в Хартцвальде, вам нигде не будет. Передайте трубку вашему мужу, пожалуйста.

Керстен подошел к телефону. Гиммлер дружелюбно сказал:

— Кальтенбруннер меня напугал. Он уверял меня, что вы сняли квартиру в Стокгольме.

— Это правда, — сказал доктор. — В гостинице жить гораздо дороже.

— Ну конечно! — воскликнул Гиммлер. — Ваша жена здесь, и мне остается только смеяться над измышлениями Кальтенбруннера.

Через два дня доктора вызвали в Хохвальд — Гиммлеру было очень плохо.

Во время своих приездов в Восточную Пруссию Гиммлер жил в простом бараке без всяких удобств, построенном в нескольких метрах от железнодорожных путей, — пейзаж вокруг был весьма унылый. Даже когда рейхсфюрер чувствовал себя хорошо, такой вид действовал на него угнетающе. А когда он заболевал, ему было вдвойне плохо. Керстен решил использовать это благоприятное для него обстоятельство, чтобы приступить к выполнению разработанного плана.

Он пошел в атаку в первое же утро.

Гиммлер, укрытый одной из своих белых ночных рубашек, лежал на очень узкой и жесткой кровати, сработанной солдатами из толстых неструганых досок. Потолок над ним был темный, плохо отесанные балки нависали прямо над головой.

У его изголовья на шатком, неизвестно откуда взятом стуле сидел доктор.

Такова была декорация, так выглядели эти двое, когда между ними начался разговор, в ходе которого должна была решиться судьба стольких жизней.

Массируя больные нервы рейхсфюрера, доктор заметил с безразличным видом:

— После высадки союзников я начинаю думать, что война закончится не так, как вы рассчитывали.

— Невозможно! — закричал Гиммлер.

— Скоро увидим, — сказал Керстен. — Но в любом случае вы должны подумать о тех, кто в боях не участвовал, но кого эта война сейчас уничтожает в концлагерях. Какой вам от них толк? И между тем вы убиваете в этих самых лагерях представителей германской расы — последних выживших норвежцев, датчан, голландцев. Вы истощаете, вы разрушаете вашу собственную кровь.

Этот довод Керстен выбрал, зная взгляды, которые исповедовал сам Гиммлер. Поэтому для начала он решил поговорить только о специфической группе заключенных.

— Допустим, — согласился Гиммлер. — Но эти люди выступили против нас.

— Вы — один из самых значительных людей Германии и один из самых больших умов этого мира, — сказал Керстен (выражение самодовольного тщеславия на минуту обогрело желтые выступающие скулы Гиммлера). — Воспользуйтесь этим положением, покажите вашу способность мыслить стратегически. Освободите как можно больше голландцев, датчан, норвежцев. Вы спасете не только этих людей, но и то, что осталось от этих народов, принадлежащих к германской расе.

— Идея хорошая, — ответил Гиммлер. — Но что я скажу Гитлеру? Одно только слово поперек — и он впадет в немыслимую ярость.

— Самый могущественный человек в Германии — это вы. Почему вы все время думаете о Гитлере?

— Он фюрер.

Керстен наклонился к лицу своего пациента, оперся руками на его живот и сказал, не меняя голоса:

— Стоит отправить одну дивизию войск СС в Берхтесгаден, фюрер — это вы, и подниметесь еще выше Гитлера.

Одним движением, чего никогда не бывало раньше, Гиммлер схватил Керстена за запястья и остановил массаж.

— Да вы понимаете, вы хоть понимаете, о чем говорите? — закричал он. — Мне пойти против фюрера? Он — на голову выше всех нас, прочих немцев! Вы знаете, что выгравировано на пряжке моего ремня? «Моя честь — моя верность»!

— Смените пряжку, и все будет в порядке, — сказал ему Керстен.

— Дорогой господин Керстен, я вам бесконечно признателен и считаю вас своим единственным другом, — взволнованно проговорил Гиммлер. — Но никогда не говорите мне такого. Верность — святое чувство, я каждый день учу этому своих солдат.

Керстен выпрямился всем своим массивным телом, устроился поудобнее на жестком стуле.

— Верность больше не верность, если вместо службы человеку здоровому она идет на службу сумасшедшему. Вы сами давали мне читать историю болезни Гитлера. Его место в психиатрической больнице. Оставить его на свободе и у власти — ваша самая большая ошибка. История вам этого не простит.

С каждым новым доводом руки Керстена становились все тяжелее, все жестче и все сильнее нажимали на желудок и больные нервы пациента. Дыхание рейхсфюрера стало прерывистым. Он прокряхтел:

— Я… понимаю… Но я… я… не могу… не могу…

Керстен сильнее нажал ладонями и пальцами, за двадцать лет работы накопившими грозную силу. Тело Гиммлера скорчилось в конвульсиях.

— Слушайте меня, — повелительно сказал доктор.

Гиммлер едва слышно пробормотал:

— Что… что?

— Отдайте мне норвежских, голландских и датских заключенных.

Прерывисто дыша, Гиммлер простонал:

— Да… да… да… Но дайте мне время.

— Действуйте самостоятельно, — продолжал приказывать Керстен. — Ничего не спрашивайте у Гитлера. Никто не будет вас проверять.

— Да… да… — задыхался Гиммлер. — Вы правы, конечно.

Руки, так легко наводящие ужас, ослабили давление. Гиммлер глубоко вздохнул. Он пришел в себя и прошептал:

— Было бы чудовищно, если бы Гитлер услышал этот разговор.

Керстен еще немного смягчил движение пальцев и рассмеялся:

— Что я слышу! Вы не можете защититься от шпионов? Вы, единственный человек в Германии, которого нельзя застать врасплох?

— Да, правда, — пробормотал рейхсфюрер. — Но если бы Гитлер услышал хоть слово…

— Не думайте об этом, — дружелюбно сказал Керстен.

Он опять принялся за массаж — так, как это делал обычно. Его пациент почувствовал, что оживает. После недлинного молчания доктор продолжил:

— Это освобождение легко организовать. В Стокгольме я часто встречался с Гюнтером, министром иностранных дел. Мы много говорили об узниках концлагерей, и он готов со своей стороны сделать все, чтобы принять заключенных из северных стран в Швеции…

Керстен замолчал и посмотрел на Гиммлера. Заговорив наконец о грандиозном плане, который они с Гюнтером так долго разрабатывали, доктор понимал, что очень сильно рискует. Эта интрига, затеянная в чужой стране, сговор такого сорта — какие чувства это может вызвать у Гиммлера? Ярость? Страх? Недоверие?

Но Гиммлер находился в состоянии такого физического блаженства, что ему было важно только одно — чтобы оно продолжалось как можно дольше.

— Я вижу… вижу… — сказал он, не открывая глаз.

— Шведы не понимают, не принимают такое обращение с несчастными заключенными в концлагерях. Пытки, которым вы их подвергаете, их ужасают. А особенно если речь идет о норвежцах и датчанах — их братьях по крови.

Увлекшись, Керстен воскликнул:

— Они ведь могут объявить вам войну!

Веки рейхсфюрера разомкнулись, и, встретив его взгляд, Керстен испугался, что зашел слишком далеко. Но состояние эйфории все еще продолжалось, и Гиммлер рассмеялся:

— О нет, мой добрый господин Керстен. У нас пока еще достаточно сил, чтобы размазать их по стенке.

Гиммлер встряхнулся и радостно встал с кровати. Доктор не только привел его в хорошее самочувствие, но и развеселил.

— Вот что мне важно — это знать, заинтересованы ли вы лично в освобождении этих заключенных.

— Именно так, — сказал Керстен.

— Тогда я об этом подумаю. Я слишком многим вам обязан, чтобы не обсуждать дело, которое вы принимаете так близко к сердцу. Но срочный ответ вам не нужен?

— Нет-нет, — ответил Керстен. — Но когда я в следующий раз поеду в Стокгольм, он мне понадобится.

— Очень хорошо, — ответил Гиммлер.

Керстен посчитал, что выиграл партию.

Глава одиннадцатая. Западня

1

Вообще-то Гиммлер должен был еще долго пробыть в своей штаб-квартире в Восточной Пруссии. Доктор знал, как сильно одиночество и уныние Хохвальда влияют на Гиммлера и способствуют его собственному влиянию на рейхсфюрера. В расчетах Керстена на быстрый успех это обстоятельство играло существенную роль.

Но Гиммлера срочно вызвали к Гитлеру в Берхтесгаден, в его логово, его святилище в Баварских Альпах. Там, в святая святых, рейхсфюрер встретился со своим кумиром. После этого Керстен больше ни на йоту не смог продвинуться к своей цели. Не отказывая явно, Гиммлер уклонялся от прямого разговора.

Наконец, в середине июля рейхсфюрер в сопровождении доктора поехал обратно в Хохвальд. В Берлине, где они остановились на несколько дней, у доктора создалось впечатление, что его доводы опять возымели действие, начали, так сказать, вгрызаться в Гиммлера, освободившегося наконец от чар своего хозяина. Там, в столице, доктору ловко, незаметно и действенно помогал Шелленберг.

Но стоило им приехать в Восточную Пруссию, как Керстен почувствовал, что его пациент буквально сам пошел к нему в руки. Он даже удивился, когда понял, какой путь в голове Гиммлера проделала идея, которую он каждый день упорно пытался ему втолковать.

Двадцатого июля 1944 года перед сеансом лечения Гиммлер сам сказал доктору:

— Я думаю, что вы правы. Мы не можем уничтожить всех. Надо продемонстрировать благородство в отношении германской расы.

— Рейхсфюрер, — вскричал Керстен, — я всегда, всегда знал, что вы замечательный руководитель… Как Генрих Птицелов.

В унылой спальне, где доктор лечил Гиммлера, его голос звучал взволнованно, весомо, проникновенно. Это было нетрудно. Перед мысленным взглядом доктора голландцы, датчане и норвежцы тысячами выходили оттуда, где им была уготована смерть. А Гиммлер, лежа на своей грубо сколоченной кровати, блаженно улыбался, слушая восхваления, растрогавшие его до глубины души. Он повторял:

— Да, я должен быть великодушен по отношению к германской расе.

Керстен мягко спросил его:

— А французы, рейхсфюрер? У вас в концлагерях так много французов. Не хотите ли вы войти в историю как спаситель великого народа, чья культура так богата и благородна?

Гиммлер ничего не ответил, а Керстен не настаивал. Это молчание оправдывало все его надежды.

Когда доктор вышел из спальни рейхсфюрера, то больше не сомневался в успехе задуманного предприятия. Он уже прикидывал, когда сможет поехать в Стокгольм, чтобы передать туда благоприятный ответ Гиммлера.

2

Керстен отпраздновал открывающиеся перспективы грандиозным обедом в столовой штаб-квартиры. Июльская жара также сделала свое дело — и он пошел вздремнуть.

Крепкий сон прервал шофер Гиммлера — он ворвался в комнату, как безумный, и заорал:

— Вставайте, доктор, вставайте! Чудовищное покушение! Но фюрер жив[60].

Доктора разбудили так резко, что он ничего не понял из этих криков и стал расспрашивать шофера. Но тот уже исчез, оставив дверь настежь открытой. Керстен зевнул, оделся и пошел к бараку, где жил Гиммлер. Рейхсфюрер стоял за рабочим столом и нервно перелистывал бумаги и личные дела.

— Что произошло? — спросил доктор.

Гиммлер ответил быстро и почти не разжимая губ:

— Фюрера пытались убить прямо в его Ставке. Бомба…

Ставка Гитлера была в сорока километрах от штаб-квартиры Гиммлера. Поэтому, подумал Керстен, мы не услышали взрыва.

Рейхсфюрер продолжал торопливо перебирать бумаги.

— У меня есть приказ арестовать две тысячи офицеров.

— Столько виновных? — воскликнул Керстен. — И вы всех знаете?

— Нет, — сказал Гиммлер. — Инициатор покушения — полковник. Вот почему у меня официальный приказ арестовать две тысячи офицеров — и казнить.

Гиммлер отложил бумаги, которые изучал, в папку и понес ее в угол комнаты, где стоял аппарат особенной формы. Керстен хорошо знал, для чего он нужен… Это была машина для уничтожения, превращения ненужных документов в пыль. Гиммлер засунул туда пачку бумаг и нажал кнопку. Аппарат заработал.

— Что вы делаете? — спросил его Керстен.

— Уничтожаю нашу стокгольмскую переписку… Никогда не знаешь… — сказал рейхсфюрер.

Этот жест, этот страх — Керстен увидел, как в одну секунду все его усилия, все надежды превратились в ничто, как пачка бумаг в металлических зубьях машины. Он воскликнул:

— Какое несчастье, что покушение не удалось! Путь для вас был бы открыт.

Гиммлер дернулся, как ошпаренный. На его лице было написано недоумение, монгольские скулы тряслись.

— Вы что, действительно думаете, что для меня было бы лучше, если бы покушение удалось? — тяжело дыша, спросил он.

Потом, увидев, что доктор пытается что-то ответить, он пронзительно завопил:

— Нет, нет, замолчите! Я не имею права даже думать об этом! И вам запрещаю думать об этом! Даже помыслить об этом отвратительно! Я верен моему фюреру еще больше, чем прежде, и я уничтожу всех его врагов!

— Тогда, — сказал Керстен, — вам надо будет уничтожить почти девяносто процентов собственного народа. Вы же сами мне говорили: с тех пор как пошли неудачи на фронте, не наберется и двадцати процентов немцев, которые бы поддерживали Гитлера.

Гиммлер молчал. Потом, как бы пытаясь отомстить себе самому за свое отчаяние, он сказал с холодной злобой:

— Я сейчас же вылетаю в Берлин. На аэродроме в Темпельхофе меня уже ждут Кальтенбруннер и его сотрудники. — Он сжал зубы, отчего скулы выступили еще сильнее. — Мы немедленно начнем работать.

Гиммлер, конечно, понял, какой ужас и отвращение вызвали у Керстена его слова. Он сухо добавил:

— Что же касается вас, то я прошу, сегодня же садитесь на поезд, отправляйтесь в Хартцвальде и ждите моих инструкций.

3

Керстен провел в поместье десять дней. Все это время погода стояла прекрасная. По берегам ручьев, в чаще леса, в прохладных спальнях царил чарующий покой. Трое мальчишек играли на солнце. Трава и ветви деревьев потрескивали от жары или шелестели под ночным ветерком.

А в это время Гиммлер, Кальтенбруннер и их свора перепахивали всю Германию. Шла безжалостная охота на людей. Заговорщики посмели покуситься на жизнь фюрера. Сотни как невинных, так и виновных расплачивались за оскорбление величества, за святотатство. Истязатели ломали руки и ноги. Топоры в руках палачей и виселицы работали день и ночь. Офицеров в форме вешали в мясных лавках на крюках для свиных и говяжьих туш, зацепив за горло.

Керстен всеми силами внутренней концентрации, которой его когда-то научил доктор Ко, отказывался допускать эти картины в свое сознание. Он должен был отдохнуть, воспользоваться предоставленной ему передышкой. Скоро ему понадобятся все силы, чтобы вновь манипулировать Гиммлером, чтобы опять убедить его освободить заключенных из лагерей. Убедить Гиммлера, которому покушение на фюрера снова вернуло фанатичную верность Гитлеру. Гиммлера, подгоняемого страхом и безумной яростью своего хозяина, желавшего видеть повсюду дымящуюся кровь своих жертв.

Но теперь у самого Гиммлера, охотника на людей, союзником и подмастерьем по части пыток и убийств был главный и неистовый враг доктора — Кальтенбруннер.

4

Рано утром 1 августа Керстену позвонили из Хохвальда. Гиммлер вернулся в свою штаб-квартиру. Ему было очень плохо после напряженной работы, которую он только что выполнил. Доктора просили приехать сегодня же днем на вокзал в Берлине и сесть в личный поезд рейхсфюрера, направлявшийся в Восточную Пруссию.

Керстен спокойно и не торопясь позавтракал в семейном кругу. Он заказал машину на три часа дня. Этого было более чем достаточно. Поезд уходил ближе к вечеру. Что же касается дороги, то он ездил по ней столько раз, что его старый шофер знал на ней каждый поворот и каждую улицу в Ораниенбурге, единственном сколько-нибудь большом городе, через который надо было проехать.

Хорошо подкрепившись и выпив очень сладкого кофе, Керстен расцеловал своих и направился к автомобилю.

Шофер уже открыл дверь, но тут вдруг появился военный мотоцикл, едущий на большой скорости.

Солдат СС, покрытый пылью и потом, затормозил прямо перед Керстеном, спрыгнул с седла и протянул ему конверт со словами:

— От полковника Шелленберга. Очень срочно, господин доктор.

Керстен взял письмо и, так же как он делал всегда, отправил солдата отдохнуть и освежиться на кухню. Потом он спокойно и без особого любопытства распечатал конверт. Шелленберг часто посылал доктору записки или конфиденциальные ответы, чтобы его поддержать или что-то ему объяснить по поводу его ходатайств перед Гиммлером.

В конверте было письмо, написанное на бумаге обычного размера. Но в этот листок был вложен другой, гораздо меньше, сложенный вчетверо. Он упал на землю, и доктор его не заметил. Керстен поудобнее облокотился на машину, поставил палку рядом и принялся читать.

Но как только он разобрал первые слова, его лицо окаменело. Шелленберг писал:

«Будьте осторожны… Кальтенбруннер принял решение вас убить. Будьте предельно осторожны. Опасность неминуема. Несмотря на всю защиту, предоставленную вам Гиммлером, Кальтенбруннер решил с вами расправиться».

Больше в письме ничего не было. Керстен глубоко вздохнул и помотал головой, как будто оглушенный сильным ударом. Он наконец заметил маленький листок у себя под ногами, наклонился и поднял его. Там было написано: «По вашему обычному маршруту через Ораниенбург ехать нельзя. Поезжайте другой дорогой, в объезд через Темплин. Ваш обычный путь смертельно опасен».

Первым делом Керстен инстинктивно вернулся в дом и взял из ящика большой револьвер, на который у него было специальное разрешение Гиммлера. Он спрятал его в карман пальто. После чего он стал размышлять. Надо ли следовать совету Шелленберга? Конечно, между ними установились прекрасные отношения. Но этого было совершенно недостаточно, чтобы слепо верить начальнику разведки войск СС. Единственным настоящим и надежным другом Керстена в окружении Гиммлера был Брандт. Для Шелленберга же превыше всего были его собственные амбиции и холодный расчет. Его совет мог быть хитростью, уловкой, средством избавиться от Керстена. По какой причине? В чью пользу? Как разобраться в той скрытой, но беспощадной войне за превосходство, в интригах и контринтригах, которые плели заместители Гиммлера?

Одной рукой доктор вытер выступивший на лбу пот. Другая сжимала револьвер в кармане легкого пальто.

«Спокойно… — сказал себе Керстен. — Надо подумать».

Он попытался вспомнить все, что знал о характере Шелленберга. В окружении Гиммлера у него был только один опасный соперник, только один заклятый враг — Кальтенбруннер. И именно сейчас кровавая работа, которую шеф гестапо выполнял вместе с Гиммлером, дала ему больше шансов потеснить начальника разведки в глазах хозяина и заслужить его благорасположение.

Перед лицом такой серьезной угрозы Шелленбергу было выгодно не только поберечь доктора, но и оказать ему существенную услугу — чтобы Керстен потом не остался в долгу и поддержал его перед Гиммлером в борьбе против Кальтенбруннера. Для Шелленберга это было бы наилучшим средством восстановить равновесие.

За окном взревел мотор. Керстен вышел из дома и увидел, как эсэсовский мотоциклист исчез за поворотом аллеи.

Доктор сел в машину и сказал шоферу:

— Отправляемся… Но сегодня через Ораниенбург не поедем… Мне больше нравится другая дорога, через Темплин. Надо же иногда что-то менять.

Во время поездки никаких происшествий не было. Керстен вовремя добрался до вокзала в Берлине и сел в специальный поезд до штаб-квартиры Гиммлера. Закрывшись в купе, он сразу внимательно перечитал обе записки Шелленберга и убедился, что они не заманивали в ловушку. Но можно ли быть уверенным, что это не было вымыслом или блефом, призванным дешево купить признательность доктора своему спасителю?

5

На следующее утро Керстен доехал до ответвления железной дороги, которая вела в Хохвальд. Личная машина Гиммлера уже ждала там. Его тут же отвезли в барак рейхсфюрера. Он лежал на неудобной и узкой кровати, скорчившись от боли.

Доктор немедля приступил к лечению. Гиммлер сразу почувствовал себя много лучше. Сделали паузу.

— Какое счастье, мой дорогой Керстен, видеть вас, когда вы мне так нужны, — сказал Гиммлер.

— Однако на этот раз вы едва не лишились возможности когда-либо меня увидеть, — спокойно ответил доктор.

— Почему? Как? — воскликнул Гиммлер.

— Я считаю, что избежал очень серьезной опасности, — ответил Керстен. — Смертельной опасности. Убийства.

Гиммлер в замешательстве посмотрел на Керстена:

— Я ничего не понимаю. Вы шутите или…

Керстен заговорил чуть громче. Его голос дрожал от волнения, которое он был не в силах сдержать:

— У меня есть причины полагать, что Кальтенбруннер хотел меня убить.

Гиммлер закричал:

— Да полно вам! В Германии не может произойти ничего, о чем бы я не знал!

— И все-таки на этот раз вы не знали.

Гиммлер мигом сел на краю кровати. Его пальцы нервно теребили пуговицы ночной рубашки, он этого не замечал.

— Но как же это? Чего я не знаю?

Керстен достал из кармана две записки Шелленберга и протянул их рейхсфюреру:

— Прочитайте, прошу вас.

Гиммлер вырвал листки из рук доктора, пробежал взглядом:

— О господи! Господи! Это невозможно!

Он протянул руку, нажал на кнопку звонка у изголовья кровати. Вошел охранник-эсэсовец.

— Брандта ко мне! Сейчас же! — приказал Гиммлер.

Личный секретарь появился в комнате через несколько секунд.

Все еще сидя на грубо сколоченной кровати и в одной ночной рубашке, Гиммлер произнес быстро и вполголоса:

— Слушайте, Брандт. У меня к вам поручение чрезвычайной важности. И выполнить его надо в условиях абсолютной секретности. Прочитайте эти письма… Хорошо. Сможете ли вы узнать в Берлине, правда ли это, но так, чтобы никто не мог даже заподозрить, что вы ведете расследование по этому поводу?

— Можете на меня положиться, рейхсфюрер, — ответил Брандт.

6

На следующий день Брандт вернулся.

Он не объяснял, ни где, ни каким образом он получил информацию. Это было не нужно. В секретных службах правил закон джунглей. У Кальтенбруннера были двойные агенты в сетях Шелленберга, а у Шелленберга тоже были свои агенты в сетях его конкурента. А Брандт, в свою очередь, за счет Гиммлера платил как деньгами, так и покровительством своим информаторам из высших чинов, которых он завел в окружении и шефа гестапо, и начальника разведки. Все это в конечном счете подпитывало подозрительность, ревность и ненависть, приводящие порой к настоящим преступлениям.

Брандт вернулся в Хохвальд во время сеанса лечения и отчитался перед Гиммлером в присутствии Керстена.

Рейхсфюрер и доктор узнали обо всем одновременно.

Шелленберг сказал правду. Кальтенбруннер тщательно подготовил западню, чтобы убить Керстена. Если бы доктора не предупредили, он попал бы в засаду. В отчете был описан конкретный механизм.

Кальтенбруннер вернулся в Хохвальд вместе с Гиммлером, после того как их совместная работа по пыткам и истязаниям была выполнена. 31 июля шеф гестапо узнал от самого рейхсфюрера, что Керстена назавтра вызовут к нему в штаб-квартиру. Это значило, что днем 1 августа он должен будет сесть на специальный поезд из Берлина. Службы Гиммлера знали, что для того, чтобы добраться из Хартцвальде до Берлина, доктор всегда ездил наиболее короткой дорогой, через Ораниенбург. Но примерно за двадцать километров до Ораниенбурга дорога проходила через небольшой лес.

В ночь с 31 июля на 1 августа Кальтенбруннер отдал по телефону следующие приказы своим подчиненным.

Двадцать самых надежных агентов гестапо с автоматами должны немедленно отправиться в лес между поместьем Керстена и Ораниенбургом и, воспользовавшись темнотой, устроить засаду по обеим сторонам дороги.

Им было поручено подождать, пока не подъедет хорошо знакомая им машина, и остановить ее для проверки документов. Как только шофер подчинится приказу — убить одновременно и его, и Керстена. После чего изрешетить пулями машину.

Как только Керстен и шофер будут убиты, командир группы должен был сразу приехать к Кальтенбруннеру и доложить ему, что машина, которой приказали остановиться, не повиновалась и они вынуждены были открыть по ней огонь. Произошло большое несчастье — среди пассажиров оказался доктор Керстен. Он убит.

Кальтенбруннеру оставалось только предстать перед рейхсфюрером и выразить ему свои извинения и соболезнования. На этом отчет заканчивался.

— Что ж, значит, это правда, — пробормотал Гиммлер. Но в его голосе все еще сквозило недоверие.

— И вы не смогли бы ни в чем обвинить ни Кальтенбруннера, ни его людей, рейхсфюрер, — сказал Брандт. — Он нашел безупречное оправдание. Вспомните ваш собственный циркуляр насчет бежавших военнопленных, которые часто угоняют машины, чтобы быстрее добраться до границы: немедленно стрелять по машинам, если они не останавливаются по первому требованию.

— Что ж, значит, это правда, — повторил Гиммлер. Но на этот раз его голос стал резче, и он начал поднимать и спускать очки.

Керстен медленно произнес:

— Так… Если бы Шелленберг не…

Он не закончил. Во рту у него пересохло.

— Да… — сказал Брандт. — Да… Вам повезло, что его предупредили о заговоре, это сделал адъютант Кальтенбруннера, которому он приплачивает.

— Очень вовремя, — пробормотал Керстен.

Он подумал о мотоциклисте, который успел приехать к нему как раз тогда, когда он уже собирался садиться в машину… Ему представился маленький лесок перед Ораниенбургом, который он так хорошо знал, его верный шофер, застреленный в упор… И он сам…

Гиммлер яростно одевался. Застегнув последнюю пуговицу, он посмотрел на часы. Было два часа дня.

— Пойдемте поедим, — сказал Гиммлер Керстену.

Потом Брандту:

— Передайте Кальтенбруннеру, что я хочу, чтобы он пообедал с нами.

7

Столовой рейхсфюреру служил вагон-ресторан специального поезда.

В тот день там обедали пять человек. За столом на четыре персоны сидели с одной стороны — Гиммлер и Кальтенбруннер, с другой — генерал Бергер и Керстен. Доктор сидел напротив шефа гестапо.

За столом на двоих, с другой стороны прохода вагона-ресторана, незаметно сидел Рудольф Брандт, один.

Обед начался в молчании. Гиммлер и Керстен были слишком напряжены, чтобы начинать разговор. Генерал войск СС был неразговорчив по характеру. Кальтенбруннер заговорил первым. Он через стол обратился к доктору с тяжеловесной вежливостью, носившей отпечаток еще более неуклюжей иронии:

— Итак, господин доктор, как ваши дела в прекрасной нейтральной Швеции, где вы так любите бывать?

Тусклые черные глаза, плотно сжатые жестокие губы, каменное лицо — все в Кальтенбруннере дышало такой смертельной ненавистью к доктору, что он был не в состоянии ее скрывать. Ему показалось, что Керстен затруднился с ответом, и он добавил грубым и вызывающим тоном:

— Ваши дела в Стокгольме, должно быть, идут неплохо, раз у вас там квартира.

— Ну нет, — просто сказал Керстен, глядя прямо в лицо Кальтенбруннеру. — Мои дела совсем плохи, я остался без работы.

Удивленный Кальтенбруннер немного откинулся назад:

— Что? У вас была работа в Швеции?

Шеф гестапо посмотрел на раздраженное лицо рейхсфюрера, который нервно теребил в руках вилку, затем на безучастную фигуру Бергера и повторил вопрос:

— Так что это была за работа?

— Да полноте, вы прекрасно это знаете, — ответил Керстен. — Британские секретные службы пять лет мне платили за то, чтобы я убил рейхсфюрера Гиммлера. А поскольку у меня это не получилось, то работу я потерял.

Кальтенбруннер не смог скрыть замешательство, вызванное таким дерзким ответом. На секунду в его глазах мелькнуло выражение растерянности, изумления, непонимания. Он перевел взгляд на Гиммлера и увидел, что тот начал теребить свои очки.

— А самое ужасное, — сказал ему Гиммлер, — что доктор едва не потерял работу здесь тоже. И все по вашей милости.

Теперь очки рейхсфюрера, приведенные в движение дрожащими пальцами, рывками перемещались вверх и вниз вдоль носа и по лбу — до корней волос. Кальтенбруннер лучше, чем кто-либо, знал этот грозный признак гнева. Он испугался, и это было видно.

Гиммлер сказал с беспощадной суровостью:

— Слушайте меня, Кальтенбруннер: вы переживете доктора не больше, чем на час. Вы меня хорошо поняли?

— Да, рейхсфюрер, — ответил шеф гестапо.

— Надеюсь на это, — все тем же безжалостным тоном продолжил Гиммлер. — И надеюсь, что и вы, и доктор Керстен будете жить долго и пребывать в добром здравии. Для меня это слишком важный вопрос, чтобы я мог позволить событиям развиваться в ином направлении. Я не потерплю никаких случайностей в этом деле. Зарубите себе на носу, Кальтенбруннер: для вас будет очень, очень опасно, если со здоровьем доктора Керстена хоть что-то случится.

Обед закончился так же, как и начинался, — в тишине. Керстен ел очень мало. То обстоятельство, что напротив него сидел человек, который хотел его убить и едва не сделал это, отбило у него аппетит.

Он даже не дождался, пока подадут кофе, и ретировался в предназначенное ему купе спального вагона. Обычно он спал после обеда. Но на этот раз спать ему хотелось не больше, чем есть. Он вынул из чемодана тетрадь, в которой вел дневник, и подробно записал только что произошедшую сцену.

Потом доктор растянулся на кушетке и принялся обдумывать случившееся. Он подумал о счастливой случайности, благодаря которой он был все еще жив. Он подумал о том, что защищен от гестаповских засад, поскольку теперь Кальтенбруннер отвечает за него своей головой.

Но чтобы гарантировать его безопасность, понадобилась вся непомерная власть Гиммлера и то, до какой степени ему было необходимо лечение. А сколько людей, у которых не было такой защиты, подвергались преследованиям Кальтенбруннера и ему подобных! Их судили безо всякой вины, они были обречены — и с этим ничего нельзя было поделать. И Керстен — из-за опасности, которой ему чудом удалось избежать, — чувствовал себя как никогда близким к тем несчастным, как никогда солидарным с ними.

Глава двенадцатая. Договор во имя человечества

1

Неудавшееся покушение только укрепило дружеское отношение Гиммлера к Керстену. Он едва не потерял своего целителя, и поэтому Керстен стал ему еще дороже и нужнее. И доктор этим воспользовался. Через неделю, к моменту отъезда доктора в имение, Гиммлер был уже почти готов принять план Гюнтера.

На следующий день после того, как доктор вернулся в Хартцвальде, к нему приехала фрейлейн Ханна фон Маттенхайм. Это была приятельница Карла Венцеля[61], одного из самых крупных землевладельцев Германии. Венцелю было около шестидесяти, Керстен лечил его много лет, очень высоко его ценил и испытывал к нему глубокую признательность. Это Венцель когда-то посоветовал ему купить Хартцвальде и потом, не жалея ни сил, ни времени, ценными советами помогал ему наладить ведение хозяйства в поместье.

Фрейлейн фон Маттенхайм сказала доктору:

— Тридцать первого июля, то есть десять дней назад, наш добрый друг Карл исчез. Говорят, что он арестован, но точно ничего не известно. Все, кто с ним связан, очень волнуются.

Керстен сразу позвонил Брандту в штаб-квартиру Гиммлера в Восточной Пруссии. Но Брандт про Венцеля ничего не знал. Единственное, что он мог сказать, — это что после покушения на Гитлера были арестованы тысячи людей.

Брандт обещал Керстену сделать все для того, чтобы получить необходимую информацию, и доктор обещал фрейлейн фон Маттенхайм, что если с Венцелем случилось несчастье, то он употребит все свое влияние на Гиммлера, чтобы ему помочь. Она уехала успокоенная.

Через три дня к Керстену приехала еще одна старая знакомая, фрау Инфельд, она была немецкого происхождения, но вышла замуж в Швейцарию. Она тоже попросила у доктора помощи. Но на этот раз речь шла совсем о другом.

— Швейцария готова, — сказала фрау Инфельд, — принять двадцать тысяч евреев-заключенных, если удастся вытащить их из концлагерей. Этот план задумали несколько крупных промышленников, которые работают с Красным Крестом. У них есть согласие правительства в Берне.

Керстен взялся представить план Гиммлеру и его поддержать.

2

Семнадцатого августа 1944 года Керстен опять сел в Берлине на специальный поезд до штаб-квартиры в Восточной Пруссии — рейхсфюреру опять нужна была его помощь.

Едва приехав в Хохвальд, Керстен получил от Брандта информацию о судьбе Карла Венцеля. Брандт нашел его дело и дал почитать Керстену.

Доктор понял, что оправдались его самые худшие предположения. Венцель был арестован гестапо 31 июля в Галле. Его обвиняли в участии в заговоре против Гитлера и в том, что он был близким другом доктора Гёрделера[62], одного из главных участников заговора 20 июля, которому было предназначено занять место фюрера во временном правительстве. Рапорт гестапо гласил, что на место министра сельского хозяйства в этом правительстве Гёрделер выбрал Карла Венцеля.

Когда Керстен узнал о страшных обвинениях, Рудольф Брандт сказал ему:

— На этом документе стоит гриф «Совершенно секретно». Мне запрещено показывать его кому бы то ни было, даже вам. Сделайте вид, что вы ничего не знаете, и спросите у самого Гиммлера.

Керстен задал вопрос во время первого же сеанса лечения. Ответ был неожиданно злым и грубым. Гиммлер, что с ним случалось крайне редко, взорвался потоком нецензурных и грязных ругательств в отношении Венцеля. Потом он закричал:

— Это один из самых отвратительных предателей и злейших врагов фюрера! Подлец! Он не имеет права жить!

Керстен успокоил Гиммлера, напомнив ему, что для его нервной системы нет ничего хуже, чем такие вспышки ярости, а потом сказал торжественно:

— Рейхсфюрер, я хорошо знаю моего друга. Он ни разу не произнес ни единого слова ни против Гитлера, ни против вас. Все, в чем его обвиняют, — плод интриг и клеветы.

— Я уверен в обратном, — отозвался Гиммлер. — Мои отчеты поступают от людей надежных и объективных.

Горячий спор продолжался во время всего сеанса лечения и даже после того, как он закончился. Через час Гиммлер положил ему конец, объявив:

— Все, что мы тут говорим, не имеет никакого значения. Фюрер лично приказал мне арестовать Венцеля и повторил приказ через своего адъютанта.

Керстен понял, что освободить Венцеля нет никакой надежды. По крайней мере, он попытался избежать худшего и сказал:

— Я вас понимаю, рейхсфюрер. Освободить Венцеля невозможно. Все, что вы можете сделать, — это спасти ему жизнь. После войны и победы — в которой вы все еще уверены, не так ли? — вам представится возможность проявить великодушие.

— Да-да, хорошо, — устало вздохнул Гиммлер. Потом он покачал головой и сказал: — В самом деле, у вас друзья все какие-то второсортные.

— В самом деле? — спросил Керстен. — А вы, рейхсфюрер? Разве вы не мой друг?

Гиммлер расхохотался:

— Ну да, пожалуй, есть и некоторые приличные люди…

Он дружелюбно посмотрел на толстяка, который дарил ему здоровье и хорошее настроение, и добавил:

— Я обещаю вам проявить все возможное великодушие, когда буду заниматься делом Венцеля.

— Пожмем руки, — торжественно сказал Керстен. — И дайте слово вождя германцев, что сдержите это обещание.

— Даю слово, — сказал Гиммлер.

3

Через неделю, глубокой ночью, когда Керстен крепко спал в своем купе, специальный поезд Гиммлера тронулся с места. Он вез рейхсфюрера и его штаб в западную штаб-квартиру в Берхтесгаден. Там Гиммлер жил в очень простом маленьком домике.

Вот тут-то, в очередной раз защищая план, разработанный вместе с Гюнтером в Стокгольме, доктор наконец получил от Гиммлера ответ:

— Насчет датчан и норвежцев я согласен — их освободят. Насчет голландцев посмотрим.

Керстен горячо поблагодарил Гиммлера в самых высокопарных выражениях. И добавил:

— Вы можете сделать еще одну вещь, которая навечно укрепит вашу славу. Швейцария готова принять двадцать тысяч евреев-заключенных. Достаточно одной вашей подписи.

Гиммлер инстинктивно повернул голову и посмотрел наверх, на вершину горы, где жил его хозяин. Он понизил голос и сказал:

— То, что вы просите, невероятно трудно. Все, что касается евреев, невероятно трудно.

Но Керстен настаивал, каждый день возвращался к этому разговору — без устали, неутомимо. Наконец Гиммлер наполовину сдался:

— Подождем вашего возвращения из Швеции.

Этими словами — даже раньше, чем доктор успел попросить, — он разрешил третью поездку Керстена в Стокгольм.

— Я рассчитываю отправиться в конце сентября, — сказал доктор.

Был конец августа. Гиммлер снова пересек Германию, направляясь в свою штаб-квартиру в Восточной Пруссии. Керстен уехал в Хартцвальде. Теперь он уже не сомневался в успехе своего грандиозного плана. Но внезапно возникло новое препятствие, и, пожалуй, самое опасное из всех.

4

Первое, что сделал доктор, когда встретился со своей семьей, это радостно объявил жене, что настало время готовиться к окончательному отъезду из Германии вместе со всеми тремя детьми.

— Ты и вправду получил у Гиммлера разрешение для всех нас? — обрадовалась Ирмгард Керстен.

— Я его получу, — сказал доктор. — Рейхсфюрер настолько мне доверяет, что я могу спокойно оставить вас в Стокгольме, и он не будет волноваться по этому поводу. При условии, что я вернусь, — вот все, что он требует.

Супруги обсудили мебель и другие вещи, которые надо будет взять с собой, чтобы семья смогла обосноваться в Стокгольме. Было решено, что в отсутствие жены доктора управлять поместьем останется Элизабет Любен.

В Хартцвальде Керстен проводил время так, как обычно: сытная еда, глубокий сон, размышления, долгие прогулки. Давно уже он не был так внутренне спокоен — ведь скоро он передаст Гюнтеру положительный ответ Гиммлера.

Через два дня после приезда доктор, как обычно, собирался прогуляться по лесу, уже тронутому красками осени. Перед выходом он машинально посмотрел на часы, увидел, что настало время новостей, и повернул ручку радиоприемника. И вдруг все его проекты — и ближние, и далекие — показались ему бесполезными и напрасными.

Главную новость дня диктор объявил даже прежде, чем прочитал военное коммюнике: Финляндия запросила перемирия с Россией и разрывает дипломатические отношения с Германией.

Страна, гражданином которой был Керстен, теперь не только перестала быть союзницей Третьего рейха, но бросила его и перешла в лагерь противника!

Диктор продолжал говорить: посол Финляндии, хотя и защищен дипломатическим статусом, принудительно помещен под домашний арест.

Посол Кивимяки, большой друг Керстена…

Керстен посмотрел в окно, увидел спокойно ждавшую его запряженную лошадку, пожал плечами. В прогулке больше не было смысла. И в его поездке в Швецию тоже. Диктор медленно зачитывал другие новости. Керстен выключил приемник. Он думал: «Ничего лучше с Финляндией не могло произойти. Но что будет со мной, с моей семьей, с планами, которые мы строили вместе с Гюнтером?»

Он пошел в кабинет, сел за стол, обхватив голову руками, и попытался подумать. Тщетно. В голове у него была только одна мысль: вот теперь Кальтенбруннер посмеется!

Наконец Керстен тяжело поднялся и пошел звонить Брандту. Он был уверен, что первое, что Брандт ему скажет, будет касаться разворота Финляндии. Но личный секретарь рейхсфюрера разговаривал так, как будто ничего нового не произошло. Он говорил просто, дружелюбно, в общем, как обычно. Он передал Керстену привет от Гиммлера и сказал, что рейхсфюрер через несколько минут уезжает, но просит доктора быть в Хохвальде 8 сентября.

Керстен держал в руках телефонную трубку, не решаясь ни ответить, ни задать главный вопрос. Он боялся сделать ложный шаг, угодить в ловушку. Брандт понял, что значит его молчание.

— Вы слушали радио? — спросил он.

— Да… да… — неуверенно ответил Керстен.

— Отлично, — сказал Брандт. — Вот сообщение, которое вам приказал передать Гиммлер на этот счет: «Не волнуйтесь».

Брандт нажал отбой. Некоторое время доктор стоял неподвижно и смотрел на телефонную трубку. Гиммлер хотел его успокоить… Гиммлер сказал…

Керстен сел в кресло.

Да, спазмы Гиммлера гарантируют безопасность ему и его семье. Но что будет с миссией, порученной ему Гюнтером?

5

Восьмого сентября 1944 года специальный поезд Гиммлера отвез Керстена в Хохвальд. Адъютант уже ждал доктора на платформе, чтобы сразу отвезти его в жилище рейхсфюрера. Доктор довольно сильно волновался. Он знал, насколько сильно меняется настроение Гиммлера в зависимости от состояния здоровья. А кроме того, со времени последнего разговора с Брандтом Керстен не только ничего не знал о том, в каком состоянии Гиммлер, но еще и Финляндия пошла ва-банк и объявила войну Германии.

К счастью, на дорожке, ведущей к бараку Гиммлера, Керстен встретил Брандта.

— Ну наконец-то! — воскликнул Брандт. — Шефу очень плохо.

— Спасибо, — ответил Керстен. — Ничего лучшего вы мне сообщить не могли.

Когда доктор вошел к рейхсфюреру, тот лежал на своей скверной деревянной кровати. Увидев Керстена, он не пошевелился. Он лежал, неестественно скорчившись, буквально завязавшись в узел. Взгляд темно-серых глаз, устремленный на доктора, был тревожен и напряжен, и Керстен не мог понять, было ли это выражением страдания или ненависти.

Не сказав ни слова приветствия, без малейшего перехода Гиммлер взорвался бранью, угрозами и ругательствами в адрес Финляндии и ее руководства.

— Вы, финны, что за гнусная банда предателей! — орал он. — Хотелось бы мне знать, сколько получили от англичан и русских эти мерзавцы Рюти[63] и Маннергейм[64] за то, что продались большевикам! Я только об одном жалею — надо было повесить этих свиней раньше! — Голос Гиммлера становился все громче и громче. — Да, повесить! И ликвидировать весь финский народ! Одним ударом! Они только этого и заслужили! Гитлер сказал мне этой ночью… Уничтожить… Уничтожить!

На этот раз Керстен дал Гиммлеру возможность орать, визжать от ярости. Он ничего не отвечал, зная, что спазмы станут настолько же сильнее, насколько растут гнев и ярость его пациента.

Вдруг с пеной у рта Гиммлер завизжал еще пронзительнее и истеричнее:

— Да что вы тут изображаете, стоите тут, как чурбан, ни слова не говоря! Сделайте же что-нибудь, господи боже мой, я не могу больше, мне так плохо!

Керстен взялся за дело — облегчать мучения. И волшебство, которое познал Гиммлер во время первого сеанса лечения в 1939 году, в последнюю мирную весну, сразу нашло верный путь. Старый проверенный механизм сработал легко, без сбоев. Гиммлер почувствовал, что на его нервы снизошли благословенное расслабление и покой. С каждой секундой ему было все легче и легче дышать, наконец он вздохнул свободно. Боль уменьшалась, растворялась, утихала, уходила. Он опять испытал блаженство исцеления. На его глазах выступили слезы благодарности человеку, который уже в который раз избавил его от мучительной пытки. Этот человек принадлежал к вероломному народу? И что с того? Нет ничего общего между этими собаками, этими предателями и добрым доктором Керстеном, который так замечательно и преданно его лечил.

Взгляд Гиммлера остановился на руках Керстена. Вот уже пять лет эти руки — сильные, добрые, искусные, чудесные — избавляли его тело от страданий. И все эти пять лет доктор был единственным человеком на свете, которому Гиммлер мог поверить свои надежды, свои страхи, свои мечты. Какой врач! Какой надежный друг! Финляндия может вести себя в сто раз вероломнее, в сто раз подлее, но Керстен останется целителем, другом, магическим Буддой. Горе тому, кто осмелится тронуть хоть один волосок на его голове!

Все эти мысли и чувства Керстен отгадал в один миг, услышав, как в голосе Гиммлера вдруг появились поразительные нежность и мягкость:

— Хорошо ли прошло ваше путешествие, дорогой господин Керстен? И хорошо ли поживает ваша семья?

Доктор сдержанно ответил:

— Да, путешествие прошло хорошо, спасибо. Когда я уезжал, моя семья была все еще на свободе.

Гиммлер подскочил на кровати, как будто получил удар хлыстом:

— Вы сомневаетесь в моей дружбе? Я скорее дам отрубить себе голову, чем позволю кому-то причинить зло вам или вашим близким!

— Я вижу, что в мире еще есть люди, способные на благодарность, — мягко сказал Керстен.

Гиммлер откинулся на подушку и весело сказал:

— Когда я об этом думаю, мне приходит в голову одна мысль — что поскольку Финляндия объявила нам войну, то вы теперь союзник наших врагов. И теперь вы с точки зрения права принадлежите к лагерю ваших любимых голландцев. Вам это нравится, не так ли?

Керстен расхохотался:

— Видите, рейхсфюрер, бывает так, что наши желания сбываются быстрее, чем можно было предполагать. Но кроме того, со строго формальной точки зрения я больше не имею права вас лечить.

Гиммлер покачал головой и на минуту замолчал. Потом он серьезно, почти торжественно объявил:

— Дорогой господин Керстен, между нами никогда не было и никогда не будет политических разногласий. Моя признательность такова: все страны могут сколько угодно сражаться, хоть перерезать друг друга, но между нами всегда будут дружба и мир… Хорошо?

— Хорошо, — ответил Керстен.

— Я очень рад, — сказал Гиммлер.

Он закрыл глаза как будто для того, чтобы лучше насладиться этим мгновением взаимопонимания, солидарности, общности с другим человеком.

Керстен заговорил опять:

— Ну раз уж так, рейхсфюрер, я задам вам еще один вопрос. В Германии сейчас находится двести-триста финнов. У них семьи. Они честно работали в этой стране. Они не имеют отношения к политике. Не преследуйте их.

— Даю вам слово, — сказал Гиммлер, не открывая глаз.

— И что станет с экстерриториальным статусом, который вы согласовали для Хартцвальде?

— Он сохранится, но будет не финским, а международным, — сказал Гиммлер.

Он вдруг открыл глаза и быстро проговорил:

— Все это, конечно, при условии, что вы вернетесь из Швеции.

Керстен посмотрел на него в упор и спросил:

— Вы в этом сомневаетесь?

— Нет, нисколько… — пробормотал Гиммлер.

Когда Керстен остался один и обдумал весь ход этой встречи, он убедился в том, что посредством этой странной игры на чувствах и психологии полный поворот в политике Финляндии сделал его влияние на рейхсфюрера как никогда сильным.

6

Что касается поездки его семьи в Швецию, Керстен сказал Гиммлеру только половину правды: он не только хотел отвезти жену и детей в Стокгольм, но планировал оставить их там на неопределенный срок.

Поставить Гиммлера перед фактом было невозможно, а держать его в неведении — опасно. Поэтому на следующий день, когда рейхсфюрер принял его так же дружески, как накануне, Керстен сказал ему:

— Жить и растить детей здесь становится все труднее. Я бы хотел поселить своих сыновей — и их мать, разумеется, — в Швеции на достаточно долгий срок.

Гиммлер не реагировал.

— Они вернутся следующим летом, — добавил Керстен.

Гиммлер странно посмотрел на доктора и ответил:

— Я в это не верю.

Хотел ли он этим сказать, что считает, что Керстен лжет? Или он в глубине души чувствовал, не признаваясь никому, даже самому себе, что следующим летом судьба Германии и его собственная решатся так, что возвращение семьи доктора не будет иметь никакого значения? Ведь Париж уже освобожден, войска союзников подступали к Рейну, а по восточным равнинам, как лавина, накатывалась бесчисленная русская армия.

— Я в это не верю, — повторил Гиммлер.

Потом он легонько пожал худыми плечами и сказал, к большому облегчению Керстена:

— Мне все равно, мне нужны только вы.

— И вы можете быть уверены, что я вернусь, — сказал Керстен. — Кроме того, в Хартцвальде останется Элизабет Любен, моя сестра и давний друг.

— Я так и думал, — сказал Гиммлер.

Он был спокоен, у него был заложник.

7

Но у рейхсфюрера был еще один повод для волнений. Он поделился им с Керстеном во время их следующей встречи.

— Вот что меня беспокоит, — сказал Гиммлер, — а вдруг я заболею во время вашего отсутствия? Так уже было, когда вы уезжали в прошлый раз, и мне казалось, что я сойду с ума. Я бы все отдал за возможность быстро связаться с вами, чтобы хотя бы получить от вас совет, если мне станет плохо. Даже от этого мне станет лучше, я в этом уверен.

— Я тоже так думаю, — ответил Керстен. — Духовное воздействие очень хорошо влияет на нервную систему.

Гиммлер чуть пошевелился на узкой и жесткой кровати. Он простонал:

— Вы понимаете, простой страх не иметь возможности быстро связаться с вами провоцирует тревогу, а тревога вызывает спазмы. И вы — здесь! Что со мной будет, когда вы уедете в Швецию? Переписка — это несколько дней. А в телеграмме невозможно описать медицинские подробности.

Керстену в голову вдруг пришла идея, причем настолько многообещающая, что казалась совершенно невозможной. Однако он все же сказал:

— В Стокгольме я узнал, что Риббентроп часто разговаривает по телефону с немецким посольством. Почему бы вам не позвонить мне из кабинета Риббентропа?

— Ни за что на свете! — закричал Гиммлер. — Я не хочу, чтобы этот проходимец знал хоть что-то о моих личных делах! Да я лучше от боли сдохну!

Трудности только подзадорили воображение Керстена. Идея, по воле случая пришедшая ему в голову минутой раньше, теперь казалась ему насущной необходимостью. Он думал о том, что в Стокгольме ему придется быстро принимать решения, выполнение которых всецело зависит от Гиммлера. Прямая связь с ним была бы крайне полезной.

— С вами по телефону можно связаться только из ведомства Риббентропа? — осведомился Керстен.

— Только так, — ответил Гиммлер. — В военное время разговаривать по телефону с заграницей невозможно. Это право есть только у штаб-квартиры Гитлера и у министерства иностранных дел.

— Подумайте хорошенько, рейхсфюрер, — упрашивал Керстен. — Неужели я действительно не смогу позвонить из Стокгольма в Хартцвальде или чтобы мне звонили из Хартцвальде в Стокгольм?

— Это абсолютно невозможно, — ответил Гиммлер.

— Даже если вы серьезно заболеете? — воскликнул Керстен. — Такой человек, как вы? Руководитель такого масштаба!

Игра на тщеславии и страхе наконец принесла результат, которого добивался Керстен.

— Ладно, дайте мне время подумать, — резко сказал Гиммлер.

На следующий день он приветствовал доктора торжествующей улыбкой:

— Ну вот, все решено!

Он покачал головой и продолжил тоном, полным самодовольства и сочувствия по отношению к самому себе:

— Видите ли, дорогой господин Керстен, у меня столько дел, так много обязанностей и так мало проблем в том, что касается моих личных прав, что я совершенно не знаю, как далеко они простираются. И вот вчера Брандт раздобыл нужную информацию, и теперь я знаю, что, как министр внутренних дел, я располагаю личной телефонной линией, по которой я имею право звонить за границу. Поскольку она никогда не была мне нужна, я о ней не подумал. Номер 145.

Рейхсфюрер дружески поклонился:

— Она в вашем распоряжении.

Гиммлер сделал длинную паузу, чтобы придать веса своим словам, и продолжил:

— Когда вы будете звонить из Стокгольма к себе в Хартцвальде или в одну из моих штаб-квартир — в Берхтесгаден, в Берлин, в Хохвальд или еще куда-нибудь, — сначала попросите номер 145 и, когда связь будет установлена, назовите тот номер, с которым вы хотите разговаривать. В течение получаса вас соединят с любым абонентом. Брандт предупредил почту и гестапо, что у вас есть приоритетное право звонить из Стокгольма в Хартцвальде или в мои штаб-квартиры. Нет ничего проще, правда?

В первую секунду доктор даже не нашелся, что ответить. Получить привилегию подобного масштаба оказалось так просто, что поначалу он в это просто не поверил. Вдруг оказаться единственным частным человеком в Третьем рейхе, который может звонить в Германию из-за границы и которому можно позвонить за границу из Германии — и без тайной прослушки, — все это казалось столь же фантастическим, как право получать письма на личный почтовый ящик рейхсфюрера.

Керстен вновь овладел собой, легко поклонился и сказал:

— Действительно, на диво просто. Я знал, что у вас должны были быть такие полномочия.

— Ну, тогда вы знали больше, чем я, — рассмеялся Гиммлер.

Двадцать седьмого сентября, то есть накануне отъезда Керстена в Стокгольм, после долгого разговора рейхсфюрер объявил ему:

— Я с вами согласен: в отношении германской крови нельзя вести себя слишком жестоко. Должно же что-то остаться. К датчанам и норвежцам в моих лагерях будет особое отношение. Я знаю, что вы будете встречаться со шведским руководством. Когда вы вернетесь, я сделаю так, как они захотят.

— Я хочу спросить вас еще об одном, — сказал Керстен. — Речь идет о моем друге Карле Венцеле. У меня все еще есть ваше честное слово, слово мужчины и крупного немецкого руководителя, что ему сохранят жизнь?

— Да, разумеется, — сказал Гиммлер.

Доктор отправился закрывать чемоданы, на душе у него было спокойно.

8

Самолет, на котором летел Керстен, был до отказа забит пассажирами — настолько, что его жена, дети и старая няня прилетели только сутки спустя. За все время с начала войны для доктора не было момента счастливее, чем встреча со своей семьей на аэродроме в Стокгольме. Теперь, что бы ни случилось с Германией и с ним самим, по крайней мере, Ирмгард и дети были в безопасности.

Пока его жена потихоньку обустраивалась в их маленькой квартирке и расставляла по местам ту немногочисленную мебель и вещи, которые удалось отправить из Германии на корабле, доктор почти каждый день встречался с министром иностранных дел Швеции.

Они подробно обсудили сложившееся положение. Ситуация в Германии ухудшалась с каждым днем, и чем безнадежнее она становилась, тем тревожнее было за судьбу узников лагерей. Когда у хозяев земля уходит из-под ног, чего стоит жизнь рабов, ходячих скелетов? Керстен и Гюнтер имели все основания опасаться того, что зверь напоследок покажет зубы. Время поджимало.

В этой гонке со смертью у Керстена были надежные союзники, в которых он не сомневался, — Брандт, Бергер и Шелленберг. В числе врагов оставались Риббентроп и — более чем когда-либо — Кальтенбруннер, который дошел до того, что попытался организовать покушение на доктора, чтобы помешать его планам. Но эта попытка обернулась против шефа гестапо и удивительным образом усилила влияние Керстена на Гиммлера. Доктор оставил рейхсфюрера в отличном настроении, и теперь баланс сил явно склонялся в пользу проекта Гюнтера.

Министр иностранных дел выказывал гораздо больше нетерпения, нежели во время предыдущих приездов Керстена в Стокгольм. Его страна считает, говорил он, что выносить ту жестокость, с которой обращаются с датскими и норвежскими заключенными, больше невозможно, тем более что они так близки к шведам по крови. Военные неудачи Германии придали храбрости даже самым нейтрально настроенным. Недовольство населения может привести к серьезным последствиям. Надо что-то делать, и быстро. Гюнтер просил Гиммлера выбрать между двумя вариантами решения.

Самым желательным было бы, конечно, освобождение всех скандинавских заключенных разом. Швеция возьмет на себя их перевозку и размещение под наблюдением Международного комитета Красного Креста. Она также обязуется сделать это для всех прочих заключенных, в особенности голландцев, которых Керстену удастся освободить.

Другой путь — так сказать, запасной, — если рейхсфюрер не захочет или не сможет отпустить скандинавских заключенных, то хотя бы собрать их вместе в один лагерь под покровительством Красного Креста. Это было очень опасно — союзники бомбили все чаще и интенсивнее. Часто они затрагивали лагеря, расположенные вблизи городов. Тысячи норвежцев и датчан могли там погибнуть.

Все детали переговоров Керстен передавал по телефону Гиммлеру, связаться с которым не составляло особого труда. Сразу по приезде доктор рассказал Гюнтеру о том, какую привилегию ему предоставил Гиммлер. И Гюнтер со своей стороны издал приказ о том, что Керстену предоставляется первоочередное право связываться с Германией.

В своей квартире доктор установил телефонный аппарат с двумя трубками. Чтобы ничего из этих исторических диалогов не забылось, даже тогда, когда он обсуждал с Элизабет Любен семейные дела, у него были свидетели — рядом с Керстеном всегда находился кто-то из официальных лиц, кто следил за разговором. Иногда это был кто-то из шведских чиновников, иногда — представитель Финляндии, но чаще всего эту обязанность выполнял барон ван Нагель, представитель находящегося в Лондоне голландского правительства в изгнании.

Ситуация, при которой присутствовали эти люди, была невероятно парадоксальной: человек, который с юридической точки зрения являлся врагом Германии, гражданин страны, которая находилась с ней в состоянии войны, пользовался исключительным правом, которое было недоступно даже командующим армиями и всем министрам Третьего рейха, кроме Риббентропа. Он мог звонить каждый день, когда ему заблагорассудится, — или по официальным делам человеку, который был вторым после Гитлера хозяином Германии, или по личным — простой и храброй женщине, занимавшейся его имением.

Когда Гюнтер описал Керстену все, что касалось реализации плана, а доктор после разговоров с Гиммлером придумал, что может послужить гарантом хотя бы для одного из предполагаемых решений, шведское правительство собралось и предоставило министру иностранных дел все полномочия, необходимые для выполнения плана.

Это совещание состоялось на третьей неделе ноября. Выходя оттуда, Гюнтер спросил у Керстена:

— Когда вы уезжаете?

— Я могу сесть на самолет хоть сегодня, — сказал доктор. — Но чтобы моя роль стала решающей, я бы предпочел дождаться, пока Гиммлеру не понадобится лечение. Прошло уже столько времени, что, я думаю, этот момент себя ждать не заставит.

Двадцать пятого ноября 1944 года в квартире доктора зазвонил телефон. Звонили из штаб-квартиры Гиммлера. Рейхсфюреру было очень плохо, и он требовал Керстена.

Доктор тут же сообщил Гюнтеру. Они встретились в тот же день. Министр еще раз подытожил, что именно он поручает Керстену: добиться освобождения скандинавских заключенных или, если этого сделать не удастся, добиться того, чтобы всех их собрали в один лагерь вдали от мест возможных бомбардировок.

В последнюю минуту Гюнтер добавил к этому еще одну просьбу: голландское правительство в изгнании, находящееся в Лондоне, попросило Швецию поставить продовольствие на территорию Голландии, которую союзникам еще не удалось освободить. Жители — почти половина населения Голландии — буквально умирают с голоду. У шведов есть суда, загруженные продовольствием и готовые в любую минуту поднять якоря. Но немцы не позволяют им причалить. Гюнтер просил Керстена добиться разрешения на выгрузку у Гиммлера — полновластного хозяина в странах, все еще оккупированных нацистскими войсками.

На следующий день, оставив жену и детей в Стокгольме, Керстен сел на самолет в Берлин.

9

Сначала доктор заехал на несколько часов в Хартцвальде. Кроме Элизабет Любен, там его ждала еще и фрау Инфельд. Это была та самая молодая женщина, что приезжала еще 13 августа, чтобы обсудить возможность Швейцарии принять двадцать тысяч евреев. Она сказала Керстену:

— Гиммлер не сделал ничего. Наоборот, офицеры СС ездят по Швейцарии и обещают освобождать евреев по цене пятьсот швейцарских франков за голову обычного еврея и по две тысячи — за значительных. Швейцарские власти крайне возмущены этим постыдным торгом живыми людьми.

Назавтра Керстен приехал в западную ставку Гиммлера в Шварцвальде. Рейхсфюрер был в подавленном состоянии из-за болезни, но очень возбужден подготовкой предстоящего наступления фон Рундштедта в Арденнах. Это должен был быть главный сокрушительный удар вермахта за все время отступления конца 1944 года.

После сеанса лечения рейхсфюрер почувствовал себя лучше и бурно выражал свою радость:

— Вот увидите, все расчеты Гитлера оправдаются! Он останется в истории величайшим гением всех времен! Он знает даже примерную дату нашей победы. Двадцать шестого января мы вернемся на атлантическое побережье. Всех английских и американских солдат заставим лакать морскую воду. И тогда у нас будет достаточно свободных сил, чтобы раздавить русских. Вы все поймете, когда в игру вступит наше секретное оружие.

— В таком случае, — сказал Керстен, — вам будет еще проще проявить великодушие. В победные времена настоящий предводитель должен быть щедрым.

Доктор принялся объяснять Гиммлеру все детали плана Гюнтера. Он уже рассказывал их по телефону, и Гиммлер, в общем, был с ними согласен, поэтому Керстен ожидал незамедлительного одобрения. Но, к своему удивлению, быстро переросшему в тревогу, он натолкнулся на жесткое сопротивление. Гиммлер был непреклонен. Все, о чем они договорились в отношении норвежцев и датчан, было грубо отвергнуто. Он не хотел и слышать ни о каких просьбах шведов. Перспектива военного успеха фон Рундштедта после стольких катастроф опьяняла и сводила его с ума. Остались позади страхи и безнадежность, в которой он еще недавно находился, сам себе в этом не признаваясь. Рейхсфюрер вновь верил, что весь мир вот-вот должен был оказаться у ног избранной расы и подчиниться правлению великого германского фюрера. Чем больше он сомневался в своем кумире, тем больше он раболепствовал перед ним. У него оставалось только одно средство искупить свою вину — самая бесчеловечная жестокость.

— Сейчас не время для слабости, — отвечал Гиммлер на все мольбы и приводимые аргументы.

Каждое утро Керстен вновь и вновь пытался бороться за спасение людей, умирающих в лагерях. Ему не удалось не только убедить Гиммлера, но даже посеять в нем хоть крупицу сомнения.

В то же время Керстен получил тяжелый удар: из надежного источника он узнал, что Венцеля повесили.

Венцель, за которого столько раз и так горячо Керстен вступался перед Гиммлером! Карл Венцель, его старый и близкий друг, а ведь прямо перед отъездом доктора в Стокгольм Гиммлер клялся, что сохранит ему жизнь!

Как только доктор это понял, он, не думая, не предупредив никого, даже Брандта, побежал к рейхсфюреру так быстро, как только позволяло его массивное телосложение. Резким ударом он распахнул дверь в кабинет Гиммлера, предстал перед ним со сжатыми кулаками и лицом, налитым кровью, и закричал:

— Вы повесили Венцеля! Вот чего стоит ваше слово! И это ваша честь? Вы посмели пожать мне руку в залог вашего обещания, вашей клятвы, вашего слова германского вождя!

Керстен остановился, он рычал и задыхался от горя, гнева и презрения.

На этот раз в его обращении с Гиммлером не было никакого расчета, никаких уловок. Он отдался слепой силе чувств. И это оказалось самым искусным маневром, который принес свои плоды.

Застигнутый на месте преступления, уличенный во лжи и бесчестности единственным на земле человеком, от которого он хотел и ждал любви и восхищения, рейхсфюрер, мечтавший о славе Генриха Птицелова, буквально развалился на части от огорчения и стыда. Руки у него опустились, нос заострился, губы задрожали, а на лице появилось выражение как у скверного лицемерного ребенка, вынужденного признать свой проступок и боявшегося порки.

Он простонал плачущим голосом:

— Поверьте мне, о, поверьте! Я ничего не мог сделать. Гитлер требовал этого любой ценой! Он сам приказал арестовать Венцеля и сам приказал его повесить. Что я мог сделать! Когда приговор вынесен самим фюрером, я не могу ничего, кроме как лично явиться к нему и доложить об исполнении. Поверьте мне — если бы я только мог, я оставил бы Венцеля в живых. Но я вам клянусь, что это было выше моих сил.

Керстен резко повернулся к Гиммлеру спиной. Жалобы и нытье рейхсфюрера только усилили его ярость, он был близок к тому, чтобы совершить непоправимое.

— Нет-нет… Не уходите! — кричал Гиммлер. — Выслушайте, выслушайте же меня!

Керстен хлопнул дверью.

Выйдя от Гиммлера, он встретил Брандта и поделился с ним своей бедой и яростью. Но Брандт, которому доктор верил безоговорочно, подтвердил, что Гиммлер говорил правду и что он был не в силах ослушаться своего хозяина.

— Не забывайте, — сказал Брандт, — что Венцель участвовал в заговоре и покушении на жизнь Гитлера или, по крайней мере, Гитлер так считал. Так что речь шла об утолении личной жажды мести. Здесь ни воля Гиммлера, ни его власть не имеют никакого значения.

Керстен замолчал.

— Чего уж там, — грустно улыбнулся Брандт, — вы достаточно хорошо знаете, как обстоят дела в нашем маленьком кружке, чтобы понимать ситуацию.

— Да… Пожалуй… — медленно произнес Керстен.

Гнев ушел. Осталась только глубокая печаль. Но мало-помалу из глубины этой печали вдруг начала подниматься странная надежда. Керстен вспомнил расстроенное, умоляющее, плачущее, исполненное стыда лицо Гиммлера, который понял, что совершил ошибку, что запятнал честь немецкого руководителя. Этой слабостью надо было воспользоваться, причем немедленно. Смерть одного человека послужит спасению десяти тысяч других.

— Спасибо, — сказал Керстен Брандту.

Он вернулся к Гиммлеру и произнес очень спокойным тоном:

— Вы можете доказать мне прямо сейчас, что, позволив казнить моего друга, вы нарушили данное мне слово против своей воли. Я поверю, что личное вмешательство Гитлера могло помешать вам вести себя как человек чести, только при одном условии: если там, где вы сам себе хозяин, вы сдержите свое обещание.

— Все что хотите, все что угодно! Я клянусь вам! — вскричал Гиммлер.

Итак, 8 декабря 1944 года Керстен получил от рейхсфюрера официальное обязательство: для начала собрать всех скандинавских заключенных в один лагерь и разрешить въезд в Германию ста пятидесяти автобусам для их перевозки.

Также освободить три тысячи женщин (голландок, француженок, бельгиек и полек), заключенных в лагере Равенсбрюк, как только шведское правительство будет готово их принять.

И, наконец, немедленно освободить пятьдесят норвежских студентов и пятьдесят датских полицейских, содержащихся в концлагерях.

Но и на этом Керстен не остановился. Продолжая играть на душевном состоянии рейхсфюрера в этот памятный день, он сказал:

— Еще есть проблема со шведским продовольствием, его надо бы отправить на территории, которые вы занимаете в Голландии.

— Я бы предпочел, чтобы все голландцы, которые еще в нашей власти, подохли с голоду, — проворчал Гиммлер.

Но, встретив взгляд Керстена, он торопливо добавил:

— Но раз уж вы наполовину голландец — хорошо, хорошо, я согласен!

Даже и этого доктору было недостаточно. Он заговорил о проблеме евреев и о той возмутительной торговле, которой занимались в Швейцарии офицеры СС, гордости рейхсфюрера, элитных войск, столь дорогих его сердцу. Постыдная новость только добавила огорчения и так угнетенному Гиммлеру.

— Отдайте мне двадцать тысяч евреев, Швейцария хочет их принять, — сказал Керстен.

— Даже и не думайте! — с ужасом вскричал Гиммлер. — Гитлер меня повесит на месте.

— Гитлер ничего не узнает. У вас достаточно власти над своими службами, чтобы это осталось в тайне. Ведь на этот раз, — Керстен посмотрел прямо в глаза Гиммлеру, — речь идет не о Венцеле.

— Хорошо, хорошо, — простонал Гиммлер. — Все, что я могу согласовать, — это две тысячи евреев, максимум три. Я вас умоляю, не просите большего.

Он потрогал живот и жалобно сказал:

— Мне так плохо.

Керстен взялся за лечение.

10

В Шварцвальде доктор пробыл недолго. Через несколько дней он предупредил Гиммлера, что собирается вернуться в Швецию 22 декабря. Этот поспешный отъезд он объяснил тем, что обещал провести Рождество со своей семьей. Но на самом деле он хотел согласовать с Гюнтером те шаги, которые позволят превратить обещания Гиммлера в конкретные действия. Керстен знал, что для этого потребуются долгие и сложные переговоры. Он ожидал скрытого сопротивления гестапо и бюрократических проволочек в официальных органах. Счет шел на дни — каждый день рейхсфюрер мог резко передумать и все отменить. Ехать надо было быстро.

Гиммлер не только не высказал никакого неудовольствия по поводу его срочного отъезда, но даже щедро наделял его знаками своей признательности и уважения:

— Все, что я прошу, — это чтобы вы звонили мне как можно чаще. У вас остается приоритетное право на связь.

Доктор уехал паковать чемоданы в Хартцвальде. Там он получил письмо, которое ему пришлось перечитать еще раз, чтобы поверить своим глазам. В залог своей самой искренней дружбы рейхсфюрер даровал свободу тем трем шведам, которых когда-то приговорили за шпионаж к смертной казни, но благодаря Керстену заменили ее пожизненным заключением.

«Дорогой господин Керстен, это мой маленький подарок на Рождество, — писал Гиммлер. — Возьмите их с собой в самолет».

Двадцать второго декабря Керстен улетел в Стокгольм, увозя с собой «подарок», который мало кому удавалось когда-либо получить.

11

Едва сойдя с самолета и даже не заехав в свою стокгольмскую квартиру, Керстен поехал к Гюнтеру, чтобы отчитаться. Доктор рассказал, что Гиммлер просил сообщить шведскому правительству, что ему разрешается вступить в контакт с гестапо, чтобы собрать всех скандинавских заключенных в один лагерь, далее им предоставляется полная свобода в том, что касается перевозки. Рейхсфюрер уже отдал приказ своим службам оказывать представителям Швеции полное содействие в исполнении их миссии. Эти новости обрадовали Гюнтера.

— Вы сделали невероятно много, — сказал он Керстену. — Я расскажу об этом на ближайшем заседании совета министров, и их реакция на новости, которые вы привезли, можете не сомневаться, будет в высшей степени положительной. Страна не пожалеет ни сил, ни денег, чтобы помочь заключенным концлагерей. Мы с вами увидимся сразу после Нового года.

В северных странах зимние праздники уютны и поэтичны — как волшебство из детства. Керстен наслаждался ими в кругу семьи. Он был счастлив принять у себя дома в эти полные тихой радости вечера своего старого друга Кивимяки и его жену, которым в результате сложных дипломатических маневров удалось все-таки выбраться из Германии.

Но даже в первые часы 1 января 1945 года, когда звенели стаканы и слышался смех, а в празднично разожженных каминах трещали поленья, Керстен чувствовал сильную тревогу. Гитлеровская Германия агонизировала. Наступление в Арденнах оказалось всего лишь минутной вспышкой. Армии союзников вплотную подошли к Рейну и брали мосты, а русская лавина со стороны Польши уже накрывала Румынию, Венгрию, Австрию, Восточную Пруссию. Когда режим корчится в последних конвульсиях, что принесет этот новый год миллионам заключенных? На какие дикие зверства будут способны нацисты, когда придет их последний час? А что будет с ним самим?

Праздники закончились. Гюнтер сказал доктору:

— Шведское правительство решило собрать автобусы, необходимые для перевозки заключенных, и переправить их в Германию.

Керстен сообщил эти новости рейхсфюреру по телефону и без труда получил его согласие. Гиммлер даже сказал ему, что уже назначил место сбора скандинавских заключенных — лагерь в Нойенгамме, недалеко от Гамбурга.

Но и Германии, и Швеции понадобился еще месяц на переговоры и переписку между службами, чтобы перейти к официальным действиям. Только 5 февраля Гюнтер сказал Керстену:

— Графу Бернадоту, вице-президенту Красного Креста, поручено заняться колонной автобусов. Но прежде чем что-либо предпринять, Бернадот должен поехать в Берлин, чтобы согласовать технические детали. Очень важно, чтобы он мог обсудить это с рейхсфюрером лично и чтобы гестаповское начальство приняло его дружелюбно. Сможете ли вы представить Бернадота Гиммлеру?

Керстен попросил барона ван Нагеля присутствовать при разговоре, передал ему вторую телефонную трубку и позвонил рейхсфюреру в его штаб-квартиру. Гиммлера не было на месте, и доктор поговорил с Брандтом. Тот был очень рад слышать, что шведская транспортная колонна уже готовится и что тот план, ради которого он так долго помогал Керстену, наконец будет реализован. Он обещал все передать и использовать все свое влияние, чтобы помочь доктору.

В тот же вечер Брандт позвонил Керстену:

— Гиммлер готов благосклонно принять Бернадота и просит уверить вас в том, что он исполнит все, о чем вы договаривались.

Девятнадцатого февраля Бернадот сел на самолет в Берлин. Согласно протоколу и иерархическим правилам шведский посол в Германии уведомил об этом Кальтенбруннера, а тот — Гиммлера.

Вице-президент Красного Креста провел с рейхсфюрером два часа. Во встрече участвовал и Шелленберг. По окончании этого разговора Гиммлер подтвердил Бернадоту все те обещания, что он дал Керстену.

Скандинавские заключенные будут собраны в один лагерь — в Нойенгамме.

Других заключенных, которых освободили, чтобы доставить Керстену удовольствие, Швеция сможет забрать немедленно.

12

Со времени казни Венцеля Гиммлер оставался верным своему слову. Он даже исполнил одно из данных обещаний, причем в отсутствие Керстена и без малейшего давления с его стороны, и более того — сам доктор об этом не знал.

В течение февраля, когда Керстен был в Стокгольме и занимался переговорами, две тысячи семьсот евреев, содержавшихся до этого в лагере Терезиенштадт, должны были отправить в лагерь смерти, где их ждали газовые камеры и печи крематориев. Несчастных погрузили в два поезда и держали на запасном пути, поезда были готовы к отправлению.

Начальник эшелона сообщил об этом в штаб-квартиру Гиммлера и запросил приказ об отправке поездов. Сообщение получил Брандт и передал его рейхсфюреру.

— Две тысячи семьсот, говорите? — спросил Гиммлер.

Он легонько нахмурил брови. Эта цифра ему что-то напомнила. Вдруг он воскликнул:

— Две тысячи семьсот — это же идеально! Я обещал Керстену освободить две-три тысячи евреев, которых согласны принять швейцарцы. Направьте эти поезда не на восток, а к швейцарской границе. Немедленно предупредите швейцарские власти, гестапо, железную дорогу и пограничников.

Гиммлер покачал головой и радостно добавил:

— Две тысячи семьсот, а? Прямо как специально. Не слишком много, не слишком мало.

Он улыбнулся полуумильно, полусаркастически и добавил:

— Идеально для того, чтобы удовлетворить одну из прихотей нашего доброго доктора.

Через час два поезда, до отказа набитые мужчинами, женщинами и детьми, тронулись в путь. Их трясло так, что люди падали друг на друга, стиснутые, как скотина в узком стойле. В желудках у них было пусто, в горле пересохло от жажды, легкие сжимались от нехватки воздуха, тела, прикрытые лишь лохмотьями, заледенели от холода. Путешествие было пыткой. Но тем не менее они боялись, что оно подойдет к концу. Они знали, что там их ждет смерть, одетая в форму СС. Они были истощены, грязны, больны, им было холодно, а в душах у них царил страх. Когда они пересекли всю Германию, у матерей едва оставались силы даже на то, чтобы жалеть своих детей.

Поезд замедлил ход и остановился. Двери товарных вагонов открылись. Вот и СС, они здесь. Целая компания.

Но почему, вместо того чтобы кидаться на своих жертв, которые, спотыкаясь, выходили из вагонов, и загонять их прикладами в газовые камеры, — почему их приветствуют, почему берут на караул? Что все это значит? Какое-то наваждение, сладкие грезы…

Две тысячи семьсот евреев, мужчин, женщин и детей, две тысячи семьсот ходячих скелетов в отрепьях прошли мимо эсэсовцев, стоящих по стойке «смирно», перешли границу, и там вместо палачей, которых они ожидали увидеть, их встречали медсестры швейцарского Красного Креста — улыбающиеся, плачущие от радости.

13

Тысячам стокгольмских евреев пока ничего не было известно, да и сам Керстен узнал о случившемся только месяц спустя из письма Гиммлера. Но именно тогда благодаря цепи случайностей еврейские организации впервые обратились к Керстену, они это сделали при посредничестве фон Книрима, балтийского эмигранта из России, банкира и друга Керстена. В середине февраля он пришел к доктору и попросил его принять Хиллеля Шторха, представителя Всемирного еврейского конгресса в Стокгольме. Они встретились в тот же вечер. Хиллель Шторх коротко объяснил причину своего визита:

— Ситуация с евреями в Германии чудовищная и безнадежная. Они скоро уничтожат последних. Мы всё испробовали, но напрасно. Мы знаем о вашей работе в гуманитарных вопросах и о тех результатах, которых вам удалось добиться. Помогите нам!

— Дайте мне список того, что хочет Всемирный еврейский конгресс, — сказал Керстен. — Он мне пригодится, когда я вернусь в Германию.

Доктор еще не знал, когда поедет. Это зависело от Гюнтера. А Гюнтеру нужно было его присутствие в Стокгольме, так как все детали спасательной операции разрабатывали в шведской столице, а Керстен был единственным человеком, имеющим прямую связь с Гиммлером, поэтому с его помощью можно было быстро устранять возможные препятствия.

Но 25 февраля 1945 года министр иностранных дел узнал от американцев страшную новость: Гитлер отдал Гиммлеру официальный приказ взрывать концлагеря вместе со всеми заключенными, как только союзники подойдут к ним на восемь километров.

— А в лагерях во власти нацистов еще осталось восемьсот тысяч человек, — сказал Керстену Гюнтер. — И союзники уже близко.

Он сделал над собой усилие, чтобы справиться с чувствами, и быстро обрисовал ситуацию: американцы просят шведов сделать все, что в их силах, чтобы не допустить этого кошмара. Но шведское правительство, частью которого был Гюнтер, не имеет никаких средств давления на обезумевшего от ярости Гитлера. А шведских министров ужасает сама мысль о возможности массового убийства, предотвратить которое нет никакой возможности. Только, быть может, у Керстена через Гиммлера есть хоть какой-то шанс его остановить. Один шанс из тысячи, конечно. Но надо попытаться. Улетать в Германию надо на следующей неделе.

Керстен согласился. Итак, Гюнтер поручил ему тройную официальную миссию:

1. Попытаться предотвратить взрывы концлагерей.

2. Разобраться с препятствиями, которые Кальтенбруннер, несмотря на заверения Гиммлера, чинил Бернадоту в вопросе сбора и эвакуации скандинавских заключенных.

3. Попытаться добиться от Гиммлера капитуляции немецких войск в Норвегии (хотя солдаты были еще полны сил и хорошо вооружены), поскольку союзники сильно давят на Швецию, чтобы она вступила в войну против этой грозной армии.

Решено было, что Керстен отправится 3 марта. Накануне отъезда Гюнтер передал ему официальный правительственный документ, определявший его задачи и наделявший его официальными полномочиями для выполнения этой миссии.

Третьего марта, когда Керстен уже готовился уезжать, к нему домой, задыхаясь, прибежал Хиллель Шторх. Он размахивал телеграммой, полученной из Нью-Йорка от президента Всемирного еврейского конгресса. В сообщении говорилось, что немцы собираются со дня на день взорвать лагеря, где большинство заключенных составляют евреи.

— От имени конгресса я умоляю вас, вмешайтесь, — сказал Шторх.

Когда Керстен улетал, главной частью его багажа был огромный портфель, до отказа набитый бумагами. Теперь доктор был тайным посланником шведского правительства и Всемирного еврейского конгресса.

14

В Германии тиски сжимались все плотнее. Восточная штаб-квартира Гиммлера была уже не в Житомире — в сердце Украины, и даже не в Хохвальде в Восточной Пруссии, а уже в Хохенлихене, недалеко от Берлина и всего в двадцати пяти километрах от Хартцвальде.

Рейхсфюрер и его службы разместились в санатории для солдат СС. Сам Гиммлер тоже жил там в палате для раненых — маленькой унылой комнате с голыми стенами, выкрашенными тусклой эмалевой краской.

Керстен обнаружил его в очень плохом состоянии, но сам рейхсфюрер все еще был не способен поверить в поражение. Его фанатизм поддерживал его вопреки всему. Во всяком случае, он делал вид, что это так, и именно это помогало ему обманываться.

— Ничего не потеряно! — воскликнул он, едва увидев доктора. — У нас еще осталось наше секретное оружие. Мир содрогнулся от наших «Фау-2». И это еще цветочки. Вот увидите, сами увидите: последние бомбы этой войны будут немецкими.

Гиммлер часто изрекал такие угрозы, и каждый раз Керстен чувствовал тревогу. В секретных лабораториях разрабатывали дьявольские средства массового уничтожения, он это знал. Но теперь он этого больше не боялся. Было уже слишком поздно.

Нервозное возбуждение, охватившее Гиммлера в момент, когда он истерически провозглашал победу, которая была уже невозможна, только усилило его боли. Он рухнул на железную кровать весь в поту, с искаженным лицом и заострившимися скулами. Керстен принялся за лечение.

Когда острую боль удалось немного успокоить, он спросил:

— А правда, что вы получили приказ взрывать лагеря при приближении союзников?

— Да, это правда, — ответил Гиммлер. — А откуда вы это знаете?

— От шведов.

— А! Они там уже в курсе? Неважно! Мы все равно это сделаем. Если мы проигрываем войну, наши враги должны умереть вместе с нами.

— Великие немцы великих времен прошлого так бы не поступили, — возразил Керстен. — И сегодня вы — самый великий руководитель немецкой расы. Сейчас вы могущественнее Гитлера. Ваша страна гибнет. Войска не справляются. Генералы больше ничего не могут. Только у вас есть доступные силы — полиция и СС.

Гиммлер ничего не ответил. Он знал, что Керстен говорит правду. Но он привык только подчиняться, у него вызывала запредельный ужас сама мысль о том, чтобы принять на себя полную ответственность и командование.

— Будьте благородны! — опять взялся за свое Керстен.

— А кто меня поблагодарит? — резко спросил Гиммлер. — Никто.

— История, — сказал Керстен. — Вы прославитесь тем, что спасете восемьсот тысяч человек.

Гиммлер, не отвечая, пожал плечами — сейчас у него были более важные дела.

Керстен больше не настаивал. Но чтобы не остаться ни с чем, он все-таки заговорил об одном из трех порученных ему дел — о том, где он был наиболее уверен, что Гиммлер ему не откажет. Надо было добиться того, чтобы Кальтенбруннер прекратил бесконечно затягивать дело с колонной Бернадота. И действительно, как только Гиммлер узнал, что его приказам не подчиняются, он сильно разозлился на начальника гестапо и самым строгим образом приказал ему предоставить его службы в полное распоряжение шведского правительства.

Самая легкая проблема была решена. На следующий день Керстен вернулся к вопросу о взрыве концлагерей. Гиммлер опять категорически отказался спасти жизнь восьмисот тысяч заключенных.

Борьба продолжилась, но нет никакого смысла снова ее описывать, даром что глобальная драма, следствием и важной частью которой она была, подходила к концу. Однако следует добавить, что с тех пор, как Керстен начал лечить рейхсфюрера, соотношение сил полностью изменилось.

Теперь Гиммлер был представителем агонизирующего режима, у которого не было будущего. Единственная власть, которая у него оставалась, — это возможность увлечь невинных за собой в бездну, куда провалятся и сам Гитлер, и его бред сумасшедшего. Чтобы укротить, как-то обезвредить эту чудовищную жажду мести, у Керстена до этого времени было только одно средство — его искусство целителя.

Но за пять лет его влияние на Гиммлера очень возросло и глубоко пустило корни. Рейхсфюрер привязался к нему, верил ему так, как ни одному человеку на свете. Керстен же разделял нравственные ценности и пользовался поддержкой цивилизованного мира, который воплощало шведское правительство. И даже в ближнем кругу рейхсфюрера, находившегося в отчаянном положении, доктор был не одинок — в одном с ним направлении работали также его надежные и преданные союзники: Брандт, которому Керстен полностью доверял, командующий войсками СС Бергер и Шелленберг, в руках которого была сосредоточена власть над всей шпионской сетью и которого Гиммлер только что произвел в генералы по настоятельной просьбе Керстена.

Все эти факторы, вместе взятые, спустя неделю упорных усилий помогли вырвать восемьсот тысяч человек из лап неминуемой смерти. Эта победа была оформлена одним из самых примечательных документов военного времени.

Двенадцатого марта 1945 года в унылой палате солдатского санатория СС на убогом столе из некрашеного елового дерева Гиммлер в присутствии Керстена и Брандта собственноручно написал бумагу, которую сам же и озаглавил:

ДОГОВОР ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Там было написано, что:

1. Концентрационные лагеря не будут взорваны.

2. При приближении союзников на них будут вывешены белые флаги.

3. Ни одного еврея больше не казнят, и с евреями будут обращаться так же, как и со всеми другими заключенными.

4. Швеция может отправлять индивидуальные посылки еврейским заключенным.

Под этим договором они поставили подписи. Сначала Гиммлер, затем Керстен[65].

15

Через два дня после подписания «Договора во имя человечества» Керстен, все еще продолжавший лечить Гиммлера в солдатском санатории, предотвратил еще одно массовое убийство.

Речь шла о Гааге. Немецкие войска все еще удерживали голландскую столицу. Один из самых красивых пригородов Гааги, Клингендаль, был превращен в настоящую крепость. И вот в первую неделю марта офицер по фамилии Фегеляйн — один из тех, кто обеспечивал связь между Гитлером и Гиммлером, — привез рейхсфюреру следующие приказы от хозяина: в случае, если защищать крепость Клингендаль будет невозможно, эвакуировать гарнизон, сразу начать бомбардировку с помощью ракет «Фау-2» и стереть Гаагу и особенно Клингендаль в порошок, не предупреждая местное население.

Гитлер был точен: «Это город германских предателей — они не должны нас пережить, ни один человек».

Гиммлер передал эти инструкции Брандту для сортировки, и тот сразу сообщил об этом Керстену. Доктор изо всех сил множество раз пытался убедить Гиммлера не выполнять приказы безумца. До 14 марта у него ничего не получалось, но в тот день он выиграл дело. Без всякого сомнения, у Гиммлера не осталось сил сопротивляться.

Итак, 14 марта он сказал Керстену:

— Вы правы насчет Гааги. Это все-таки германский город. Я его сохраню. Город вывесит белые флаги и сдастся союзникам. Я имею право не выполнять этот приказ Гитлера.

Это объяснялось тем, что пусковые установки и технический персонал «Фау-2» входили в состав войск СС и подчинялись непосредственно Гиммлеру.

С тех пор Керстену удавалось добиваться всего, чего он хотел. Шестнадцатого марта с помощью Брандта, который очень хорошо умел составлять документы, доктор, сидя в палате санатория, сочинил длинный меморандум о капитуляции немецкой армии в Норвегии.

Итак, все порученные Керстену дела были выполнены. Однако перед своим отъездом в Швецию он чувствовал настоятельную необходимость вырвать у Гиммлера последнюю уступку.

Для Керстена это было личным обязательством перед самим собой. Это была верность давней клятве, которую он дал в ту ужасную бессонную ночь, после того как узнал, что Гитлер приказал истребить всех евреев.

«Я спасу столько, сколько смогу», — поклялся он тогда сам себе.

Он добился от Гиммлера, чтобы еще пять тысяч евреев включили в колонну шведского Красного Креста, увозившую освобожденных.

Но и этой победы доктору было недостаточно. Он хотел, чтобы рейхсфюрер сам подтвердил это представителю Всемирного еврейского конгресса лично.

Керстен прекрасно понимал, что никогда еще не осмеливался на более трудное дело. Надо было посадить лицом к лицу кровавого маньяка и объект его мании. Гиммлер должен был преодолеть ненависть и патологическое отвращение к евреям, осознание того, что он был их палачом, и свой страх перед Гитлером.

Но в этой невероятной игре судьбы, начавшейся пять лет тому назад, хозяином положения в эту минуту был не рейхсфюрер, всесильный шеф СС и гестапо, министр внутренних дел Третьего рейха и повелитель «Фау-2» и концлагерей. Им был иностранец, не имеющий никакой официальной власти, толстый и добродушный человек: доктор Феликс Керстен.

Семнадцатого марта во время одного из последних сеансов лечения доктор с совершенно естественным видом спросил Гиммлера:

— Что вы скажете, если представитель Всемирного еврейского конгресса приедет согласовать с вами все детали освобождения евреев, которое вы мне обещали?

Гиммлер подскочил на кровати и закричал:

— Да вы с ума сошли! Вы бредите! Гитлер меня расстреляет на месте! Как! Евреи — наши смертельные враги, и вы хотите, чтобы я, второй человек в рейхе, принял их представителей?

Керстен покачал головой:

— Теперь уже не время ни Германии, ни вам рассуждать, кто вам враг, а кто друг. У вас осталась только одна забота: что о вас скажет мир и История. И вот если после всего того, что сделали с евреями в Германии, вы примете одного из их представителей, то об этом скажут: «В Третьем рейхе есть только один по-настоящему умный и храбрый германский руководитель — Генрих Гиммлер».

Рейхсфюрер уже не был так уверен, он сомневался. Он спросил:

— Вы и вправду в это верите?

— Абсолютно, — сказал Керстен.

И Гиммлер принял убежденность доктора как свою собственную. Но он все еще боялся Гитлера — самого безумного из всех безумцев.

— Но как, как я смогу сделать так, чтобы Гитлер об этом не узнал?

Доктор осторожно похлопал по дряблому болезненному животу, который он массировал.

— Я уверен, что вы найдете средство. Ваша власть для этого достаточно велика.

Накануне отъезда Керстена решение было принято. Гиммлер сказал доктору:

— Предупредите Всемирный еврейский конгресс, что я приму их представителя. Я организую все так, что его приезд останется в абсолютной тайне. У него будет пропуск. И клянусь честью, что ни один волосок не упадет с его головы. При одном условии: если с ним будете вы.

Было решено, что встреча состоится в Хартцвальде и при этом будут присутствовать два свидетеля: Брандт и Шелленберг.

И опять Керстен выиграл дело.

Но если задуматься, какое главное чувство вызвала у него эта победа? Поскольку на самом деле причины, которую он приводил Гиммлеру, было недостаточно для того, чтобы объяснить желание требовать этой встречи, почти кощунственной очной ставки между представителем замученного народа и главным мучителем. Не было ли у Керстена скрытой и неосознанной потребности показать себе самому, до каких пределов простирается его власть? А особенно — дать жизнь легенде о покаянии: посланник жертв, почитаемый их палачом?

А Гиммлер? Почему он пошел на отступничество, на такое бесстыдное унижение? Из-за мнения цивилизованного мира? Его личность, статус, будущее? Как мог он предположить, что такая короткая встреча, которая к тому же должна остаться в полной тайне, сможет простить его перед народами и перед Историей? И не будет ли большей правдой, что ему, рожденному для слепого подчинения, всю жизнь отчаянно и органически нуждавшегося в том, чтобы им командовали, теперь, когда у него наконец открылись глаза на неизбежную катастрофу и на ту пропасть, куда скоро скатится его поверженный кумир, понадобился новый хозяин?

Глава тринадцатая. Еврей Мазур

1

Двадцать второго марта 1945 года Керстен прилетел в Стокгольм. В тот же вечер он увиделся с Гюнтером и вкратце изложил все обязательства, взятые на себя Гиммлером: немецкая армия в Норвегии капитулирует; концлагеря, спасенные от взрыва, получили приказ вывешивать белые флаги при подходе союзников.

Министр иностранных дел попросил Керстена повторить, прежде чем поверил окончательно.

— Потрясающе, — пробормотал он наконец.

— Это еще не все, — сказал ему доктор. — У меня есть карт-бланш на то, чтобы привезти в Германию представителя Всемирного еврейского конгресса для встречи с Гиммлером.

Кристиан Гюнтер был человеком хладнокровным и чрезвычайно сдержанным. Но при этих словах он вскочил с кресла.

— Я хорошо расслышал? — воскликнул он. — Как! Гиммлер примет еврея? Который представляет еврейскую организацию? Помилуйте, это же абсурд! С ума сойти! Я прекрасно знаю, что вы творите чудеса, но такое даже вам не под силу!

— Посмотрим, — ответил ему Керстен.

На следующий день он встретился с Хиллелем Шторхом и объявил ему, что пять тысяч евреев скоро освободят, а лагеря, где находятся остальные, не будут уничтожены.

— И наконец, — улыбаясь, закончил Керстен, — у меня для вас сообщение. Гиммлер приглашает вас на чашку кофе.

Лицо Шторха, до этих пор полное благодарности, вдруг окаменело и стало почти враждебным. Он сказал:

— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы не шутили на этот счет. Сейчас неподходящее время. Дело, о котором мы с вами говорим, слишком серьезное и болезненное.

— Уверяю вас, я еще никогда не был столь серьезен, — возразил Керстен.

Понадобилось много времени и сил, чтобы убедить Шторха, что это правда. Он полностью поверил только после того, как стал свидетелем нескольких телефонных разговоров Керстена с Гиммлером. Только тогда он решил послать телеграмму в Нью-Йорк, чтобы запросить у Всемирного еврейского конгресса разрешение на поездку к Гиммлеру.

Ему ответили:

— Если вы считаете, что должны это сделать, — делайте.

В последующие дни Керстен много работал то с Гюнтером, то со Шторхом, выверяя последние детали, которые каждый из них хотел согласовать с Гиммлером.

Наконец, в первую неделю апреля Гюнтер сказал Керстену:

— Я прошу вас еще раз съездить в Германию. У нас серьезные осложнения с Кальтенбруннером, он опять затягивает дело. А кроме того, было бы полезно иметь точную информацию о капитуляции немецкой армии в Норвегии.

— Хорошо, — сказал Керстен. — Я воспользуюсь этим путешествием, чтобы привезти Шторха.

Гюнтер замахал на него руками.

— Ну нет, — сказал он, — я все еще не могу в это поверить. Это не укладывается в голове. Если у вас получится, то это будет чудо… Я не знаю… неописуемое чудо.

Двенадцатого апреля Керстену сообщили из Хартцвальде, что Гиммлер ждет его вместе со Шторхом ровно через неделю, 19 апреля.

Хиллель Шторх согласился поехать в этот день. Но за несколько часов до отъезда он позвонил Керстену и изменившимся от огорчения и сожаления голосом сказал, что вынужден остаться. Его семья посчитала поездку в Германию слишком опасной для его жизни — семнадцать человек из числа его родственников уже погибли в концлагерях.

Но Норберт Мазур, шведский гражданин иудейского вероисповедания и представитель Всемирного еврейского конгресса, предложил сесть вместо него в самолет, добавил Шторх.

Керстен позвонил Мазуру, чтобы тот подтвердил, что согласен пойти на риск. Он ответил:

— Так как это может послужить еврейскому народу, нельзя упускать такую возможность, мне кажется.

Керстен немедленно предупредил Гиммлера, что вместо Шторха приедет другой еврейский представитель.

— Неважно, — сказал рейхсфюрер.

— У него нет немецкой визы, — возразил Керстен.

— Это не имеет значения, — сказал Гиммлер. — Я предупрежу свои службы. Ваш спутник, кем бы он ни был, въедет свободно. Но, главное, не обращайтесь в наше посольство. Они сразу сообщат Риббентропу.

Девятнадцатого апреля двое мужчин сели в один из последних самолетов со свастикой. Других пассажиров в салоне не было.

Это было понятно. В окрестностях Берлина уже была слышна русская канонада. В подземном убежище под рейхсканцелярией разъяренный Гитлер метался, как зверь в клетке, изрыгая чудовищные приказы, продиктованные отчаянием, бешенством и безумием.

В самолете оба путешественника хранили молчание — отчасти из-за шума моторов, а отчасти — из-за того, о чем им приходилось думать.

Мазур любовался в иллюминатор расстилающимися перед ним равнинами Северной Германии. Керстен по привычке сцепил руки на животе и полузакрыл глаза. Сквозь неплотно сомкнутые веки он разглядывал своего спутника, которого вовлек в это опасное и странное приключение.

Мазур был молод, высок, строен, темноволос и безукоризненно одет. По его красивому лицу было видно, что у него цепкий и ясный ум, он умеет настоять на своем и прекрасно владеет собой.

«Ему все это понадобится», — подумал Керстен.

2

В шесть часов вечера Мазур и Керстен вышли из самолета на сумеречном и пустом аэродроме Темпельхоф. Их никто не встречал. Кроме полицейских, там не было никого. Керстен показал им свой паспорт. Мазур держал свой в кармане. У него ничего не спросили — Гиммлер держал слово.

Однако машина, которая должна была их отвезти, не приехала.

Позже Керстен и Мазур узнали, что сообщение из Стокгольма о точном времени их прибытия передали с опозданием. Но в этот момент они сильно встревожились — неизвестно, сколько надо было ждать и чем вызвана задержка.

Вдруг в зале, где они сидели, затрещал громкоговоритель. Потом оттуда полился голос, который они оба узнали сразу. Это был голос Геббельса, самого сильного и фанатичного нацистского оратора, верного глашатая Гитлера, прославлявшего самые главные даты, события и триумфы партии и Третьего рейха.

Керстен и Мазур посмотрели друг на друга. Для того чтобы выступил Геббельс, должно было произойти что-то очень существенное, какая-то важная новость или серьезное решение.

«Радуйся, немецкий народ! — начал Геббельс. — Завтра — день рождения твоего любимого фюрера».

По мере того как он произносил свою речь, вдохновленную этим событием, Керстен и Мазур изумлялись все больше и больше. Они не верили своим ушам.

Эта хвалебная песнь из бетонного бункера, где прятался загнанный Гитлер, была обращена к голодающему, отчаявшемуся, побежденному народу под бомбами… Казалось, что это бред.

Наконец голос Геббельса смолк, а за Керстеном и Мазуром приехала машина. На автомобиле, принадлежавшем к личному гаражу Гиммлера, была нарисована эмблема СС. Около машины стоял секретарь в форме. Он выдал Керстену два пропуска с печатью рейхсфюрера, подписанные Шелленбергом и Брандтом. Там было указано, что обладатели этих документов освобождаются от обязанности иметь паспорт и визу.

Чтобы доехать до Хартцвальде, надо было пересечь Берлин. Уже стемнело. Призрачный, разрушенный бомбардировками город освещала только сверкающая луна.

Шофер СС торопился — выехать из Берлина надо было до того, как в небе начнется смертоносный парад, каждую ночь, как по часам, терзавший столицу. Русские, английские, американские эскадрильи налетали волна за волной, без передышки и без пощады.

Но даже отлично зная город, шофер, везший Керстена и Мазура, быстро ехать не мог. Надо было объезжать груды развалин, перекрывавшие уличное движение. Он осторожно пробирался по узким переулкам и проездам, проделанным танками через разрушенные дома.

Наконец они выбрались из города-западни и оказались на широком шоссе. Но через полчаса их остановил патруль и велел выключить фары. Объявили воздушную тревогу. Пролетела первая группа бомбардировщиков. Шофер СС натренированным ухом прислушался на секунду:

— Советские.

По небу сновали лучи прожекторов. В их перекрестьях были видны самолеты. Мазур с любопытством ждал, когда начнут работать зенитные батареи. Для него, человека, приехавшего из страны, которую война пощадила, все это было в новинку и поражало. Но никаких выстрелов не последовало.

— Все забрали на фронт, — пояснил шофер.

Горизонт запылал. Бомбы падали на Берлин, на предместья, на близлежащие дороги. Машина заехала в лес и остановилась под прикрытием деревьев.

Керстен и Мазур добрались до Хартцвальде только к полуночи. Доктор отдал Элизабет Любен привезенные из Стокгольма продукты, которых в Германии давно уже не было, — чай, кофе, сахар, пирожные, — чтобы как можно лучше принять гостей, которых он ждал.

Шелленберг приехал в два часа ночи. Он был в гражданской одежде, усталый, расстроенный и встревоженный. Высшие инстанции нацистской партии в лице Бормана все строже требовали от Гиммлера точного и неукоснительного исполнения распоряжений, касающихся массовых убийств и уничтожений, которые Гитлер, уже обреченный на самоубийство, отдавал своим верным последователям из подземной берлоги. Борман находился в таком же состоянии исступления, как и Гитлер: вместе с национал-социализмом должны погибнуть все его враги или, по крайней мере, те, до кого может дотянуться петля, огонь или железо.

— Боюсь, — сказал Шелленберг, — в конце концов Гиммлер все-таки выполнит приказание и откажется от данных вам обещаний. Борман очень близок с Гитлером, у них дружеские отношения, а Гиммлер его очень ревнует и боится.

Слушая это, Керстен подумал, что попал в параллельную реальность: среди руин и пепла, когда последние минуты их власти, а возможно, и жизни были уже сочтены, высшие чиновники режима продолжали интриговать, ревновать, соперничать точно так же, как в те времена, когда они были хозяевами Европы и грозили поработить весь мир. Все они — Геринг, Геббельс, Риббентроп, Борман, Гиммлер — продолжали водить свой безумный хоровод вокруг своего сумасшедшего повелителя. Они все еще могли погубить тысячи жизней. У Шелленберга в силу его работы имелись средства следить за каждым шагом главных героев этой пляски смерти. Его опасения надо было принять всерьез. Работа Керстена с Гиммлером не была закончена. Колонна автобусов, вывозивших спасенных узников, все еще не пересекла границу Германии. Концлагеря все еще могли взлететь на воздух вместе с заключенными.

Доктор и Шелленберг еще раз проанализировали ситуацию. Наконец Шелленберг сказал:

— Главное, чтобы вы подвели Гиммлера к тому, чтобы он подтвердил мне данные вам обещания. Даже если после вашего отъезда он возьмет свои слова назад и отдаст приказы на уничтожение, мы с Брандтом примем меры, чтобы его приказы не были переданы.

Шеф контрразведки безрадостно улыбнулся и добавил:

— Состояние, в котором находятся наши линии связи, будет достаточно уважительной причиной.

В девять часов утра Керстен представил Шелленберга Норберту Мазуру. Еврейский представитель объяснил генералу СС, чего он хочет добиться. Шелленберг обещал ему полную поддержку перед Гиммлером. Они должны были вместе вернуться в Хартцвальде поздно ночью — раньше рейхсфюрер освободиться не мог.

— Он занят празднованием дня рождения Гитлера и должен присутствовать на прелестном семейном обеде, — саркастически добавил Шелленберг.

Он уехал обратно в Берлин, оставив Керстена с Мазуром воображать себе праздник в глубине рокового бункера. Последний бессмысленный ритуал… Последняя черная месса.

3

Керстен был потрясен спокойствием Мазура или, по крайней мере, тем, как он себя держал. Он изучал документы, делал заметки, углубляясь в детали, готовил аргументы для спора. При этом он находился в стране, где его расовая принадлежность сама по себе являлась тяжким преступлением, в стране, терпящей поражение, где царили истерия и безумие, где самые низменные инстинкты цвели пышным цветом и где он, еврей-иностранец, въехавший в обход закона, оказался во власти страхов и прихотей Гиммлера.

Доктор, который был гарантом безопасности и отвечал за жизнь Мазура, с огромным трудом владел собой. Он чувствовал, что ему надо отдохнуть и поспать, но не находил себе места. Он то говорил с Мазуром, то пытался немного поесть, то смотрел, как Элизабет Любен заканчивает приготовления к отъезду.

Они должны были отправиться в путь на следующий день, после встречи с Гиммлером. Старая приятельница доктора выполняла свою задачу прекрасно и с достоинством, определявшим всю ее жизнь. Тем не менее она знала, как и сам Керстен, что это ее последнее дело в этом месте и что они больше никогда не вернутся в обожаемое поместье.

Русская лавина уже почти накрыла дом, луга, леса и поля Хартцвальде и никогда их не отдаст. Это доктор понял и принял уже давно.

Единственное, чего он боялся во время своего последнего пребывания в поместье, это внезапного появления Красной армии. Для него это стало бы смертельной ловушкой. Ведь он родился в Эстонии, принадлежавшей теперь Советскому Союзу, против которого он сражался в 1919 году в составе финской армии. А теперь он был личным врачом Гиммлера. Конечно, он смог спасти многих. Но кто об этом знал, кроме нескольких посвященных?

Доктор ходил по комнатам, задерживаясь перед прекрасной старинной мебелью, бархатной обивкой, смягченной столетиями, картинами старых фламандских мастеров. Все это богатство было для него уже потеряно безвозвратно. Ему больше никогда не собрать такого. Ему было уже почти пятьдесят лет, время больших урожаев прошло.

Но Керстен знал это и не переживал. Сейчас он хотел от жизни только одного: вырваться из сумасшедшего дома, в котором его держали последние пять лет, забыть эсэсовскую форму, подручных гестапо, спазмы Гиммлера, сифилис Гитлера, отголоски мучений и пыток, депортации, казни и, закончив наконец дело, к которому его привела поразительная случайность, вернуться к нормальной, мирной, упорядоченной трудовой жизни — единственной, для которой он был создан.

О, если бы Гиммлер уже приехал и уехал! Следующая остановка — маленькая квартирка в Стокгольме, Ирмгард, трое сыновей, Элизабет Любен… просто рай.

Хартцвальде накрыла тьма. Постепенно на улице стихло. Заснула скотина в хлеву и в конюшне, куры и гуси на птичьем дворе. Свидетели Иеговы ушли к себе в пристройки читать Библию, молиться и грезить о золотых тронах, на которых рядом с Господом сидят святые.

В доме были только Элизабет Любен, Мазур и Керстен. Время тянулось бесконечно, доктор все время смотрел на часы.

Из-за усталости, ожидания, сознания собственной ответственности доктор находился в состоянии крайнего нервного напряжения. На мгновение он поверил в худшее. Гиммлер не приедет — он передумал. Или он ранен или убит одним из тех бесчисленных самолетов союзников, в дьявольской круговерти поливавших пулеметными очередями дороги и перекрестки. Или Гитлер поручил ему непредвиденное и срочное дело. Или даже его арестовал. Когда рушится мир, может произойти все что угодно.

Керстен посмотрел на Элизабет Любен. Выражение тревоги на ее лице удивило его. Он пошел помешать угли, потрескивавшие в большом камине. Потом он приказал себе ни о чем не думать.

Прошло еще несколько часов. Наконец послышался звук автомобильного мотора, смолкший перед дверями. Керстен выбежал наружу.

Из машины вышел Гиммлер, одетый в свою самую парадную форму и увешанный орденами — он приехал прямо с обеда в честь дня рождения фюрера.

Его сопровождали Брандт и Шелленберг. Они опоздали из-за того, что дороги были забиты войсками, и вынуждены были останавливаться из-за самолетов союзников, на бреющем полете расстреливавших из пулемета колонны людей и машин. Рейхсфюреру и его спутникам несколько раз пришлось прятаться в канавах.

Керстен попросил Брандта и Шелленберга пройти в дом, но удержал Гиммлера снаружи. Он очень хотел повлиять на его настрой. Теперь, когда до встречи с Мазуром оставалось несколько секунд, доктор очень заволновался: как на представителя евреев отреагирует человек, который всю свою жизнь не испытывал к ним ничего, кроме гадливости и отвращения, и всю свою власть потратил на их уничтожение?

— Рейхсфюрер, — сказал Керстен, — приветствуя вас в своем доме, я очень прошу вас не забывать, что господин Мазур — также мой гость. Но я прошу вас проявить к нему дружелюбие и великодушие по отношению к его просьбам не по этой причине. Весь мир негодует по поводу того, как Третий рейх обращается со своими политическими заключенными. Это ваш последний шанс показать всему миру, что это больше не так и Германия снова способна на гуманизм.

В теплых сумерках в сердце прекрасного имения каждый звук голоса, который Гиммлер так хорошо знал, успокаивал и ободрял его после всех случайностей и опасностей, подстерегавших его по дороге.

— Не волнуйтесь, — сказал он доктору, — я здесь для того, чтобы зарыть топор войны.

Керстен провел Гиммлера в дом, в ту комнату, где его в одиночестве ждал Мазур. Доктор представил их друг другу. Он сказал:

— Рейхсфюрер Генрих Гиммлер… Господин Норберт Мазур, представитель Всемирного еврейского конгресса.

Двое мужчин слегка поклонились друг другу.

— Добрый день, — дружелюбно сказал Гиммлер. — Я рад, что вы приехали.

— Благодарю вас, — сдержанно ответил Мазур.

Наступило молчание. Но оно длилось не так долго, чтобы между ними успело возникнуть напряжение. Вошли Шелленберг и Брандт. Появилась Элизабет Любен с чаем, кофе и пирожными, привезенными Керстеном из Швеции. Она накрыла на стол. Пятеро расселись вокруг.

Непринужденность в обращении, незначительность разговора, звяканье столовых приборов делали сцену обычной, очеловечивали ее. Гиммлер и Мазур сидели друг напротив друга. Мазур пил чай, Гиммлер — кофе. Между ними были только маленькие баночки с маслом, медом, вареньем, тарелки с пирожными и ломтями серого хлеба.

Но в действительности этих двух людей разделяли шесть миллионов теней, шесть миллионов скелетов. Мазур не забывал об этом ни на минуту — организация, к которой он принадлежал, знала и пристально следила за неслыханными, беспрецедентными мучениями еврейских мужчин, женщин и детей.

В Париже, Брюсселе, Гааге, Осло, Копенгагене, Вене, Праге, Будапеште, Софии, Белграде, Варшаве, Бухаресте и Афинах, Вильнюсе, Таллине и Риге, повсюду в городах и деревнях стран, где эти города были столицами, в Беларуси, в Украине и в Крыму — везде, от Ледовитого океана до Черного моря, крестный путь проходил одни и те же этапы: желтая звезда, которую заставляли носить в нарушение всех законов, жестокие облавы по ночам или на рассвете, бесконечные эшелоны, увозившие вместе и живых, и мертвых, лагеря, побои, голод, пытки, газовые камеры, печи крематориев.

Вот что олицетворял собой для Мазура сидевший лицом к лицу с ним за гостеприимно накрытым столом тщедушный человек с монгольскими скулами и темно-серыми глазами, прячущимися за очками в стальной оправе, одетый в форму генерала СС и усыпанный орденами, каждый из которых был наградой за преступление.

Но он — тот, кто безжалостно заставлял носить желтую звезду, давал приказы устраивать облавы, платил доносчикам, набивал до отказа проклятые поезда, управлял всеми лагерями смерти, командовал мучителями и палачами, — чувствовал себя совершенно свободно. У него даже совесть была чиста.

Выпив кофе и съев несколько пирожных, он аккуратно промокнул губы салфеткой и без всякого смущения перешел к еврейскому вопросу.

Он даже получал от этого удовольствие. Он не был садистом — совсем нет. Но он таким образом удовлетворял — а возможностей для этого становилось все меньше и меньше — свою потребность говорить по упорядоченным пунктам и абзацам, то есть свой педантизм.

Тяжеловесно, нравоучительно и догматично он разъяснял Мазуру учение, которое нацисты проповедовали в течение четверти века. Конечно же, в его словах не было резкости и грубости, так хорошо знакомых Керстену. Гиммлер вел себя за его столом как приличный человек. Но он не упустил ни одной из самых избитых антисемитских тем.

Его речь длилась долго. Пока Гиммлер говорил, Керстен часто бросал на Мазура беспокойные взгляды. Но каждый раз хладнокровие этого человека не вызывало ничего, кроме восхищения. Мазур слушал очень спокойно, терпеливо и немного презрительно.

Гиммлер перешел к восточно-европейскому еврейству:

— Они помогали партизанам и сопротивлению против нас. Они стреляли в наших солдат из своих гетто. А еще — они разносчики болезней, таких как тиф. Мы построили крематории, чтобы контролировать эпидемии. А теперь нас грозятся за это повесить!

Керстен еще раз взглянул на Мазура и испугался. Лицо еврейского представителя исказилось. Доктор захотел вмешаться, но Гиммлер, поглощенный своей лекцией, продолжил:

— А концлагеря! Их надо было бы называть лагерями перевоспитания. Благодаря им в Германии в 1941 году была самая низкая преступность. Конечно, заключенным приходилось там тяжело работать. Но так делали все немцы.

— Прошу прощения, — резко сказал Мазур, его лицо и голос говорили, что он больше не в состоянии сдерживаться, — но вы же не можете отрицать, что в лагерях совершались преступления в отношении заключенных?

— О, в этом я с вами согласен: бывали иногда и злоупотребления, — любезно ответил Гиммлер, — но…

Керстен не дал ему продолжить. По выражению лица Мазура он увидел, что пора прекратить этот бесполезный разговор, который мог принять опасный оборот. Он сказал:

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать прошлое. Наш истинный интерес в том, чтобы посмотреть, что еще можно спасти.

— Это правда, — сказал Мазур доктору.

А потом Гиммлеру:

— Нужно, по крайней мере, чтобы тем евреям, которые еще остались в Германии, сохранили жизнь. Еще лучше — чтобы их всех освободили.

Начался долгий спор. В нем приняли участие Брандт и Шелленберг, но не все время. Они то выходили, то возвращались, в зависимости от степени секретности тех уступок, на которые мог пойти Гиммлер. Один раз даже Мазур был вынужден выйти из комнаты. Рейхсфюрер не желал видеть в числе посвященных никого, кроме Керстена и Брандта.

Во время этого последнего разговора Гиммлер боялся только одного — чтобы Гитлер ничего не узнал. При этом, подталкиваемый и вдохновляемый Шелленбергом, он уже несколько дней думал захватить власть, чтобы подписать перемирие с союзниками. Но он был нерешителен и излишне скрупулезен, на него нагоняла ужас сама мысль о хозяине, которого он предает в его последний час. И Гиммлер, словно во времена своего всевластия, мошенничал и выторговывал свою подпись.

Он вычеркнул имена из списка на освобождение, сказав Брандту и Шелленбергу:

— Этих сами впишите.

Он согласился на немедленное освобождение тысячи заключенных евреек из лагеря Равенсбрюк, но при этом сказал:

— Главное, напишите, что они не еврейки, а польки.

Наконец, по настоянию Керстена, понявшего, что его усилия не пропали даром, и Шелленберга, который должен был уехать вместе с Гиммлером и завершить последние лихорадочные, запутанные и безнадежные переговоры, дабы положить конец власти спрятавшегося в бункере безумца, рейхсфюрер взял на себя перед Мазуром те обязательства, за которыми тот приехал от имени Всемирного еврейского конгресса.

4

Было уже почти шесть часов утра 21 апреля 1945 года. День едва забрезжил. Керстен проводил Гиммлера к машине. Ветви деревьев качались под пронизывающим и влажным северным ветром.

Они не разговаривали. Оба они знали, что видятся в последний раз. Только подойдя к машине, когда шофер уже открыл дверь, Гиммлер сказал доктору:

— Я не знаю, сколько времени мне еще осталось жить. Что бы ни случилось, прошу вас, не думайте обо мне плохо. Конечно, я совершил много ошибок. Но Гитлер хотел, чтобы я пошел по самому жесткому пути. Без дисциплины, без подчинения ничего не выйдет. С нами исчезнет лучшая часть Германии.

Гиммлер сел в машину. Потом он взял руку доктора, слабо пожал ее и произнес сдавленным голосом:

— Керстен, я благодарю вас за все… Пожалейте меня. Я думаю о моей несчастной семье.

В свете занимающегося дня Керстен увидел слезы на глазах человека, который без всяких колебаний отдал больше приказов казнить и массово уничтожать, чем кто-либо в истории, и который так хорошо умел расчувствоваться по отношению к самому себе.

Хлопнула дверь. Машина растаяла во мгле.

5

Керстен задумался. Несколько мгновений он стоял неподвижно, затем направился в дом. Но на пороге он развернулся. Доктору надо было успокоиться, разрядить нервное напряжение, в котором он находился всю эту ночь.

Стало уже светло, ветер стих. Керстен тяжело и медленно пошел по поместью на свою прощальную прогулку.

Он смотрел на столетние леса, растянувшиеся на километры, на поля и фруктовые сады, за которыми ухаживал его отец, старый агроном с натруженными руками. Он погладил коровью морду, ноздри лошади, которой так гордилась его жена Ирмгард, слушал кудахтанье просыпающегося птичьего двора.

Наконец он зашел в дом. Здесь родились его сыновья, и он думал когда-то, что сыновья его сыновей тоже родятся здесь. И дом, и земля, и деревья уже больше ему не принадлежали.

Внутри, в гостиной, никого не было. Элизабет Любен, Брандт и Мазур ушли спать. Только пламя в высоком камине еще горело.

Керстен подтащил к огню удобное старое кресло, уселся и задремал. Перед закрытыми глазами пронеслась вся его жизнь.

Молодой человек в форме солдата финской армии… Младший лейтенант на костылях… Массажист-ученик. Доктор Ко… Принц Хендрик Нидерландский… Август Дин… Август Ростерг… Наконец, Гиммлер…

В вихре этих воспоминаний вдруг проскользнула мысль: «В этом доме, хоть я этого не хотел и не предполагал, была написана часть человеческой истории. Что бы ни случилось, я могу быть только благодарен судьбе за то, что мои руки смогли спасти столько несчастных».

Доктор поднялся, тяжело и медленно. Теперь он сможет заснуть.

Потом они в последний раз поели в Хартцвальде вместе с Элизабет Любен, Мазуром и Брандтом. Брандт обещал доктору проследить, чтобы все обязательства Гиммлера были выполнены, и в который уже раз добавить все имена, какие сможет, в списки, на которых стояла печать рейхсфюрера.

Завтрак закончился, Брандт{9} выдал Керстену пропуска для него, Мазура и Элизабет Любен.

За ними приехала военная машина с эмблемой СС и отвезла их в Темпельхоф. Оттуда уже отчетливо была слышна русская канонада.

Когда под этот аккомпанемент самолет взлетел и набрал высоту, Керстен откинулся в кресле, закрыл глаза и ненадолго задумался о будущем.

Все его состояние составляло четыреста пятьдесят шведских крон[66]. Ему надо было вырастить троих детей. Пятидесятилетие было не за горами. Но он чувствовал себя в согласии и с миром, и с самим собой. А для работы у него оставались его руки.

Для работы, которая отныне не имела никакого отношения к Истории и ее злодеяниям. Работы спокойной, благодетельной, скромной. Такой как он хотел и любил.

Империя неистовых безумцев, с которой он сражался как мог и как бы не совсем по своей воле совершал чудо за чудом, теперь принадлежала прошлому.

Керстен облегченно вздохнул и прижал к себе руки — единственное оружие, которое у него было. Теперь это был просто большой и толстый человек, который спал, сцепив пальцы на объемистом животе.

Версаль, 1959

Послесловие переводчика

После войны жизнь Керстена была очень трудной. Его усилия не были оценены по достоинству. Более того, весьма некрасиво выступил активный деятель шведского Красного Креста, член шведской королевской семьи граф Фольке Бернадот, сыгравший в спасении тысяч узников концлагерей относительно второстепенную роль — в операции «Белый автобус» ему была доверена работа по технической организации вывоза освобожденных, тогда как Керстен добился принципиального согласия нацистской верхушки на эту гуманитарную акцию. В книге французского историка Франсуа Керсауди «Список Керстена. Праведник среди демонов» описывается разговор между Керстеном и Шелленбергом, состоявшийся в мае 1945 года в Стокгольме, где Шелленберг рассказывает Керстену, что обещание Бернадота помочь доктору устроиться в Стокгольме будет выполнено при условии, что Керстен подтвердит решающую роль Бернадота в организации спасения узников нацистских лагерей и если сам Керстен заявит, что не имел к этому никакого отношения. Когда Керстен отказался, рассудив, что истина все равно откроется рано или поздно и что тысячи людей были освобождены благодаря усилиям не одного Бернадота, а всего шведского правительства и лично министра иностранных дел Швеции Кристиана Гюнтера при поддержке самого Керстена, без посредничества которого Гиммлер и разговаривать бы не стал, то Бернадот пошел ва-банк. Через несколько недель после окончания войны он опубликовал лживую книгу, где преувеличивал свои заслуги, а вклад и Керстена, и других людей, сыгравших важную роль в операции «Белый автобус», выставлял незначительным. Эта книга вышла огромным тиражом и была переведена на множество языков. Бернадот получил прозвище Князь мира и стал знаменитостью. А Керстена даже обвиняли в оправдании нацизма и меркантильном интересе, то есть в том, что он освобождал людей за деньги. Через два года Бернадот будет убит еврейскими экстремистами в Палестине, и его трагическая смерть, принесшая ему репутацию мученика, окончательно не позволит ставить книгу под сомнение.

После войны в Швеции сменилось правительство, работавший с Керстеном во время войны министр иностранных дел Швеции Кристиан Гюнтер ушел в отставку, и Керстену несколько лет пришлось сражаться за свою репутацию. Ему не давали шведское гражданство, о котором он просил, он не мог получить разрешение на работу, чтобы кормить жену и троих детей. В который уже раз Керстен оказался в западне — он был финским гражданином, но в Финляндию уехать не мог: там к власти пришло просоветское правительство Мауно Койвисто и бывшему личному врачу Гиммлера находиться там было крайне опасно. В Голландию или Германию путь ему тоже был заказан — его много раз видели в компании самых высших членов нацистской верхушки. Даже те члены голландского Сопротивления, которым так много помогал Керстен, дали ему понять, что в Голландию он сможет приехать только тогда, когда его имя будет очищено от подозрений. Появляться там ему было опасно, после освобождения Голландии многие члены Сопротивления, внедренные в качестве тайных агентов в высшие органы оккупационных властей, были убиты разъяренной толпой или преданы ускоренному суду, обвинены в коллаборационизме и расстреляны. Чтобы обелить имя Керстена, даже понадобилось личное вмешательство голландской королевы Вильгельмины. В 1948 году голландским правительством была организована специальная комиссия по расследованию деятельности Керстена, которой руководил видный историк, член голландской Академии наук профессор Николаус Постхумус. Были допрошены десятки людей, скрупулезно изучены сотни и тысячи документов. В результате ее работы в 1950 году с доктора Керстена были сняты все обвинения в пособничестве нацизму и коммерческом интересе в выполнении гуманитарной миссии. В 1953 году он получил шведский паспорт и прожил в Швеции весь остаток жизни.

Специальной комиссией голландского правительства подтверждена решающая роль Керстена в следующих эпизодах. Именно благодаря ему:

1. Были освобождены многие голландцы, участвовавшие в движении Сопротивления.

2. Шведским судам с продовольствием разрешили заходить в голландские порты во время голода в Голландии зимой 1944/45 года.

3. В Стокгольм попала корреспонденция голландского Сопротивления для последующей пересылки в Лондон голландскому правительству в изгнании.

4. Были освобождены голландки, заключенные в лагере Равенсбрюк.

5. 2700 евреев были отправлены вместо Освенцима в Швейцарию, еще 3700 евреев переправлены в Швецию, также не были уничтожены остававшиеся в лагерях 63 тысячи евреев, среди которых было немало граждан Голландии.

6. Гиммлер не выполнил приказ Гитлера и не взорвал лагеря со всеми содержащимися в них заключенными при приближении союзников.

7. Гиммлер отменил приказ взорвать дамбы вокруг Гааги и уничтожить Клингендаль.

Безусловно, комиссию Постхумуса интересовала в основном та часть деятельности Керстена, которая относилась к Голландии, поэтому и список этот в основном касается граждан этой страны. Некоторые утверждения Керстена не подтвердились, в частности история о предотвращении депортации нескольких миллионов голландцев в Польшу. Историки подвергают сомнению само существование такого плана. Тем не менее даже этого короткого списка достаточно, чтобы имя личного врача всесильного рейхсфюрера СС доктора Феликса Керстена, благодаря которому столько людей не погибло в концлагерях, не было забыто.

В 1950 году из рук принца Бернарда Нидерландского, мужа королевы Юлианы, за деятельность по спасению людей он получит Большой крест ордена династии Оранских-Нассау, высшую награду Голландии. А в 1960 году, через пятнадцать лет после окончания войны, о нем вспомнят спасенные им граждане Франции и захотят вручить ему орден Почетного легиона. Но Феликс Керстен уже его не увидит. Так и не получивший звание Праведника народов мира, но спасший от верной смерти тысячи людей бывший личный врач Гиммлера Феликс Керстен скончался от обширного инфаркта 16 апреля 1960 года по дороге на церемонию награждения из Стокгольма в Париж.

Любовь Шендерова-Фок

Краткая хронология

30 января 1933 г. — приход Гитлера к власти.

20 июня 1934 г. — «Ночь длинных ножей»: по приказу Гитлера Гиммлером и его людьми убит Рём, глава штурмовых отрядов.

13 марта 1938 г. — аннексия Австрии.

29 сентября 1938 г. — главы английского и французского правительств Чемберлен и Даладье в Мюнхене отдают Гитлеру часть Чехословакии.

15 марта 1939 г. — полная аннексия Чехословакии.

1 сентября 1939 г. — нападение Гитлера на Польшу.

3 сентября 1939 г. — Англия и Франция объявляют войну Германии.

10 мая 1940 г. — вторжение в Бельгию и Голландию.

22 июня 1940 г. — поражение Франции. Маршал Петен подписывает перемирие.

6 апреля 1941 г. — вторжение в Югославию.

10 мая 1941 г. — побег Рудольфа Гесса в Великобританию.

22 июня 1941 г. — нападение Гитлера на СССР.

11 декабря 1941 г. — США вступают в войну против Германии.

Август 1942 г. — немецкие войска дошли до Сталинграда.

8 ноября 1942 г. — высадка союзников в Северной Африке.

31 января 1943 г. — капитуляция немецких войск под Сталинградом.

10 июля 1943 г. — высадка союзников на Сицилии.

6 июня 1944 г. — высадка союзников в Нормандии.

20 июля 1944 г. — заговор фон Штауффенберга и неудавшееся покушение на жизнь Гитлера.

29 апреля 1945 г. — самоубийство Гитлера.

8 мая 1945 г. — капитуляция нацистской Германии.

23 мая 1945 г. — самоубийство Гиммлера.

Благодарности переводчика

Я благодарю Л. В. Горяеву (Москва) и С. А. Харламову (Страсбург, Франция) за идею этого перевода, Елену Пискареву-Васильеву (Хайфа, Израиль) за консультации по медицинской терминологии, Анну Зиндер (Иерусалим, Израиль) за ценные идеи по переводу некоторых слов и выражений, историка Франсуа Керсауди (Париж, Франция) за консультации по историческому контексту, Екатерину Сокур (Мюнхен, Германия) за переводы немецких текстов, издательство Fayard (Париж, Франция) за предоставленные фотокопии документов, Марию-Анну Гущину (Инсбрук, Австрия) за проявленное терпение и вдумчивое и дружественное отношение к редактируемому материалу, а также мою семью и всех моих русских и французских друзей, которые помогали и поддерживали меня все время работы над этой книгой.

Примечания автора

1

В Риме Керстен лечил также графа Чиано, страдавшего болями в животе. Они подружились, и Чиано даже предлагал, чтобы Керстен стал профессором в Италии, но Керстен слишком любил Голландию и не хотел уезжать из страны.

Муссолини он не лечил, но они встречались несколько раз. Их познакомил граф Чиано, и они вполне нашли общий язык. Муссолини несколько раз приглашал Керстена на обед тет-а-тет, иногда в свой дворец на площади Венеции, иногда в ресторан. Разговаривали они по-немецки — Муссолини говорил бегло, хотя и с очень сильным акцентом.

Он был настроен очень антинемецки. Однако не так сильно, как Чиано, который совершенно не умел держать себя в руках по этому поводу.

Муссолини считал, что немцы слишком серьезны, слишком жестоки, лишены всякого чувства юмора и веселости — они так и остались варварами.

Что же до Чиано, то он уверял, что у него кровь стынет в жилах каждый раз, когда он общается с немцами. С другой стороны, Муссолини и Чиано выказывали исключительный энтузиазм по поводу финнов.

Даже во время русско-германского союза и пакта Гитлера — Сталина, который Муссолини счел недостойным, он обещал Керстену, что вмешается в конфликт против русских и поддержит Финляндию. Керстен не верил, что Муссолини сдержит слово, но в тот момент он был искренен. Он много что обещал, но очень быстро забывал о своих обещаниях.

2

Принц Хендрик Нидерландский, которому лечение Керстена вернуло здоровье, был приглашен одним из первых. В 1931 году он приезжал в Хартцвальде на охоту.

3

Звание Medizinälrat (советник медицины) — самое высокое звание, которое могут присвоить врачу в Финляндии. Его дает президент республики и ратифицирует парламент. За всю историю Финляндии это звание присваивалось лишь четыре раза.

Керстен был удостоен этого звания за неоценимые услуги, оказанные своей стране в 1939–1940 годах во время войны с Россией.

4

Керстен больше не имел дела с Гейдрихом. Все время знаменитого шефа гестапо занимали последние приготовления к нападению на Россию, а затем первые недели этой войны.

В сентябре 1941 года он был назначен гауляйтером Богемии. Девятого июня 1942 года он был убит чешскими патриотами.

Вместо него во главе гестапо встал Кальтенбруннер.

Смерть Гейдриха стала для Гиммлера тяжелым ударом. Он даже сказал Керстену: «Потерять Гейдриха гораздо хуже, чем проиграть битву». И добавил, что исключительные качества Гейдриха таковы, что заменить его некем.

В биографии Гейдриха было еще кое-что, чему Гиммлер придавал особенное значение и о чем он сообщил Керстену только после того, как знаменитый начальник гестапо был убит. У этого человека, физически представлявшего собой «нордический» идеал истинного арийца, была еврейская кровь.

— Я узнал об этом еще тогда, когда Гейдрих даже не был начальником баварской полиции, — сказал Гиммлер доктору. — Я сразу сообщил об этом фюреру. Он вызвал Гейдриха, долго с ним разговаривал и составил о нем весьма благоприятное впечатление. Он решил, что исключительную одаренность Гейдриха надо использовать, тем более что его неарийское происхождение гарантирует нам его рвение и слепое подчинение.

— Фюрер предвидел, — добавил Гиммлер, — что сможет требовать от Гейдриха — даже в отношении евреев — выполнения тех задач, на которые никто другой не согласится, и он осуществит их блестяще.

5

Это путешествие Гиммлер затеял для того, чтобы убедить финское правительство отдать Германии все еврейское население Финляндии, которое Гитлер хотел уничтожить.

В сотрудничестве с финскими министрами и благодаря плохому состоянию здоровья Гиммлера Керстену удалось выиграть время. В результате чудовищные требования никогда не были удовлетворены.

6

Керстен категорически не хотел принимать никаких почестей, которые Гиммлер хотел ему пожаловать. Чтобы этого избежать, он использовал всю свою изобретательность.

Однажды Гиммлер совершенно серьезно предложил ему чин генерала СС. Это облегчило бы доктору путешествия на фронт, где он был единственным штатским. Керстен поблагодарил Гиммлера столь же серьезно, как тот ему предлагал, и добавил, не улыбаясь:

— Я думаю, что будет лучше, если я буду одеваться так же, как и сейчас. Когда голодающий немецкий народ увидит такого толстого генерала СС, как я, это скажется на репутации всех СС. Для них это будет плохой рекламой. Подождем мира.

В другой раз, когда Гиммлер вместе с Керстеном были в Финляндии, он захотел наградить доктора Рыцарским крестом за военные заслуги.

— Я вам бесконечно благодарен, — сказал Керстен. — Но сейчас идет война. Зачем терять время на все эти истории с награждениями? И, потом, я уже командор финского ордена Белой розы, и мои соотечественники могут обидеться, если я приму награду, которая ниже ее по статусу. Подождем немного.

Отказаться от третьего предложения было гораздо труднее. На этот раз Гиммлер захотел дать Керстену звание немецкого профессора медицины с дипломом, собственноручно подписанным Гитлером. Керстен выпутался, сказав:

— Я очень рад и счастлив. Но, сделав это, мы обидим Финляндию. Не забывайте, что там у меня есть звание Medizinälrat (советника медицины). Это звание выше профессорского. Чтобы их уравнять, вы должны дать мне звание суперпрофессора.

— Но такого звания у нас не существует, — возразил Гиммлер.

— Ну, значит, ничего не поделаешь, — сказал Керстен. — Оставим все как есть.

7

Бергер был вторым по важности после Гиммлера человеком в войсках СС. Его личной машине был присвоен номер 2, тогда как у Кальтенбруннера был только номер 3. Керстену ничего не оставалось, как только отдавать должное преданности Бергера, но в 1944 году, когда речь зашла о репрессиях против военнопленных, он испытал по отношению к нему настоящее восхищение.

Самолеты союзников наносили Германии все больший ущерб, обстреливая территорию. Чтобы отомстить за разрушения, в конце 1944 года Гитлер приказал казнить 5000 английских и американских офицеров, содержавшихся в лагерях военнопленных.

Естественно, этот приказ на массовое убийство Гиммлер передал Бергеру. Сцена, при которой присутствовал Керстен, произошла 7 декабря 1944 года в штаб-квартире в Шварцвальде.

— Отберите 5000 английских и американских офицеров в лагерях, — сказал Гиммлер Бергеру, — перевезите их в Берлин и казните.

— Ни за что на свете, — ни секунды не колеблясь, отозвался Бергер. — Я солдат, а не убийца.

— Это приказ фюрера, — возразил Гиммлер.

— Ну тогда убейте их сами, — сказал Бергер. — Я отказываюсь. Это не дело солдата.

— Но это приказ Гитлера! Фюрера!

— Ну вот пусть он сам это и сделает, — упорствовал Бергер.

— Вы отдаете себе отчет в том, что отказываетесь подчиняться приказу фюрера? — истерически закричал Гиммлер. — Вы пойдете под военный трибунал!

— Мне все равно, — сказал Бергер. — Можете меня убить, но я никогда не стану убийцей. И все то время, пока я буду командовать лагерями военнопленных, никто не сможет покуситься на их жизнь.

— Итак, вы отрекаетесь от Гитлера?

— Нет, я пытаюсь сохранить его престиж! — крикнул Бергер и вышел из комнаты.

Гиммлер сказал Керстену голосом, дрожащим от ярости:

— Сейчас я ничего не могу с ним сделать. Он мне слишком нужен. Но после войны ему не избежать трибунала.

Позже, днем, Бергер сказал Керстену:

— В случае неприятностей у меня достаточно пушек против Гиммлера. Все войска СС за меня.

На Нюрнбергском процессе Бергер был приговорен к 25 годам тюрьмы. Но его поведение во время войны и особенно его отказ, позволивший 5000 офицеров союзных войск избежать верной смерти (Керстен горячо свидетельствовал в его пользу), привели к тому, что через пять лет он был освобожден.

Теперь он руководит фабрикой, производящей карнизы для занавесок.

8

Среди других специфических черт характера Гиммлера была почти болезненная застенчивость.

Во время больших приемов он все время избегал компаний и обходил большие группы стороной. Когда ему надо было принять рапорт от генералов высшего ранга, он заставлял их ждать по три-четыре дня в расчете на то, что ожидание их деморализует и унизит. Когда он наконец их принимал, он говорил с ними со скоростью пулемета, не давая себя перебивать и не давая вставить ни слова. Часто бывало, что они уходили, так и не высказав своего мнения, за которым их и вызывали.

После каждого из этих разговоров Гиммлер говорил Керстену:

— Слава богу, я их еще два месяца не увижу.

Он чувствовал себя свободно только за письменным столом. Его единственным оружием в этой войне были только бумаги. И, верный своему педантизму, он очень гордился, что у него очень хороший и правильный письменный немецкий язык.

В этой связи надо упомянуть один эпизод.

Это произошло в 1942 году в Хохвальде, в ставке Гиммлера в Восточной Пруссии. Брандт вошел в кабинет Гиммлера с очень важным рапортом от генерала гестапо высшего ранга, такого же как у Раутера.

— Прошу прощения, что беспокою, рейхсфюрер, — сказал Брандт, — но этот документ только что прибыл, это очень важно и требует немедленного решения.

Гиммлер извинился перед Керстеном, что вынужден прервать сеанс, и взял рапорт.

Он стал читать, и Керстен услышал, как он сначала бормочет, затем ворчит, потом он закричал:

— Черт побери! Невероятно! Невозможно! Чудовищно!

Листы бумаги тряслись в руках Гиммлера. Керстен ожидал услышать новости чрезвычайной важности. Вдруг Гиммлер яростно хватил кулаком по столу:

— Можете ли вы себе представить подобное, доктор? Здесь как минимум двадцать орфографических ошибок!

Гиммлер взял синий карандаш и перечеркнул весь документ от начала до конца. Потом он протянул его Брандту:

— Отошлите этот рапорт обратно. Я его прочитаю, когда он будет написан правильно.

Это означало по меньшей мере неделю задержки.

9

Право подписи, данное Гиммлером Брандту, было одним из обычных атрибутов должности референта. Оно сыграло фатальную роль во время процесса над ним.

Покончив с собой, Гиммлер избежал правосудия союзников. На Брандта возложили ответственность за все чудовищные распоряжения, тексты которых он писал, передавал и часто утверждал по приказу рейхсфюрера.

Керстен сделал все возможное, чтобы защитить Брандта. Он свидетельствовал перед комиссией по расследованию о той постоянной и существенной помощи, которую ему оказывал Брандт и которая помогла спасти столько жизней. Он даже писал об этом президенту США Трумэну. Все эти усилия оказались бесполезными. Брандт был повешен.

Примечания переводчика

1

Генрих Гиммлер (1900–1945) — один из главных деятелей нацистской Германии, рейхсфюрер СС. Будучи одной из наиболее влиятельных фигур нацистской Германии, входил в число главных организаторов холокоста. В ранней юности хотел стать военным, но из-за материальных затруднений в семье и гиперинфляции во время Веймарской республики не смог получить военного образования. Получил образование в Высшем техническом училище Мюнхена по специальности «агроном», но продолжить образование и поступить в докторантуру не смог также из-за недостатка средств и был вынужден работать на низкооплачиваемой должности в бюро (а не школьным учителем, как ошибочно описано в романе). Член нацистской партии с 1923 года, участник «Пивного путча». После подавления мятежа не был привлечен к ответственности, но лишился работы. Вернувшись домой, увлекся антисемитизмом и оккультными практиками. С 1924 года полностью посвятил себя политической деятельности. С 1929 года — рейхсфюрер СС (от нем. Schutzstaffel, создавалась как личная охрана Гитлера, впоследствии стала параллельной вермахту армейской структурой). В его ведении находились все концентрационные лагеря и лагеря уничтожения, внешние и внутренние силы полиции и безопасности, в т. ч. гестапо. Лично отдавал приказы об уничтожении евреев и цыган как наций целиком, организовал айнзацгруппы, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных территориях. На его совести гибель более 10 миллионов человек. В 1945 году пытался договориться с союзниками с целью добиться мира. За несколько дней до падения Берлина был обвинен Гитлером в предательстве и лишен всех постов. После падения Германии бежал с чужими документами, но был опознан и арестован союзниками недалеко от Гамбурга. При аресте назвал свое настоящее имя, во время медицинского осмотра покончил жизнь самоубийством, раскусив находящуюся во рту ампулу с ядом.

Здесь и далее, если не указано иное, — примечания переводчика.

2

Операция «Белый автобус» — широко известная гуманитарная акция Красного Креста по освобождению узников нацистских концлагерей. За период с марта по май 1945 года в Швецию было переправлено более 15 000 человек, в основном граждане Норвегии, Дании, Франции, Польши, а также граждане еще 20 стран. В организации освобождения участвовали с немецкой стороны глава разведки СС Вальтер Шелленберг и герой этой книги Феликс Керстен, со шведской — министр иностранных дел Швеции Кристиан Гюнтер и вице-президент шведского Красного Креста граф Фольке Бернадот.

3

Kersaudy F. La liste de Kersten. Un juste parmi les démons. Paris: Fayard, 2021.

4

21 мая 1945 года Гиммлер был арестован союзниками недалеко от Бремена и отправлен в следственный лагерь под Люнебургом, недалеко от Гамбурга. Там он назвал свое настоящее имя. При медицинском осмотре он раскусил находившуюся во рту ампулу с цианидом.

5

Роман был написан в 1959 году.

6

Анри Торрес (1891–1966) — французский адвокат, политик и писатель. До Второй мировой войны участвовал в многочисленных судебных процессах, в т. ч. по делу об убийстве Симона Петлюры, по делам анархистов, в т. ч. в знаменитом процессе Сакко и Ванцетти. Во время войны эмигрировал сначала в Уругвай, затем в США. Был главным редактором франкоязычного политического журнала для беженцев. За публикацию статей, направленных против коллаборационистского режима Виши, был заочно приговорен во Франции к смертной казни. После войны вернулся во Францию, был сенатором Франции, вице-президентом Верховного суда.

7

Хью Тревор-Ропер (1914–2003) — британский историк, специализировавшийся на истории Великобритании Нового времени и нацистской Германии, автор множества научных трудов. Во время Второй мировой войны работал в службе радиобезопасности секретной службы Великобритании. В 1945 году по заданию британского правительства был призван расследовать обстоятельства смерти Гитлера, материалы расследования послужили основой для написания книги «Последние дни Гитлера». В 1957–1980 годах — королевский профессор современной истории Оксфордского университета. Написал предисловие к изданию воспоминаний Феликса Керстена «Пять лет рядом с Гиммлером».

8

Август Ростерг (1970–1945) — один из крупнейших немецких промышленников, генеральный директор и обладатель контрольного пакета акций калийной компании Wintershall AG. Входил в группу бизнесменов, в 1931 году предоставившую Гитлеру 25 миллионов рейхсмарок для организации смены власти. Входил также в кружок, носивший название «Круг друзей рейхсфюрера СС», — группу немецких промышленников, целью которой было укрепление связей между нацистской партией и бизнесом. Неоднократно спонсировал агитационную деятельность НСДАП. В 1944 году его сын, сержант вермахта, к тому времени разочаровавшийся в национал-социализме, попал в британский плен. Другие заключенные обвинили его в измене делу нацизма и убили. После смерти сына А. Ростерг уехал в Швецию, где и скончался в 1945 году.

9

Эрнст Рём (1887–1934) — один из лидеров национал-социалистов, создатель штурмовых отрядов (СА, от нем. Sturmabteilung). С 1906 года строил карьеру кадрового военного, дослужился от юнкера до лейтенанта. Участник Первой мировой войны, был неоднократно ранен. С 1920 года — член нацистской партии. Активный участник «Пивного путча» 1923 года. В 1928–1930 годах уехал в Боливию, служил военным советником боливийской армии. С 1931 года — начальник штаба СА. Работу Рёма в СА сотрясала череда гомосексуальных скандалов, Рём ставил на руководящие должности своих сексуальных партнеров, используя служебное положение в личных целях. Эта его личная особенность в сочетании с тем, что штурмовые отряды стремительно набирали силу, спровоцировала недоверие к нему Гитлера. В 1934 году в ходе акции «Ночь длинных ножей» вместе с другими лидерами СА Рём был убит по приказу Гитлера.

10

Речь идет о т. н. «Ночи длинных ножей». К 1934 году штурмовые отряды (СА) и их руководитель Эрнст Рём набирают силу. Между руководством СА и командованием рейхсвера (вооруженных сил Германии) возникают существенные разногласия. Кроме того, штурмовики, привыкшие к абсолютной безнаказанности, стали опасны для Гитлера лично. Несмотря на то что у штурмовиков не было намерения устраивать путч, в период с 30 июня по 2 июля 1934 года под предлогом недопущения государственного переворота по приказу Гитлера было уничтожено все руководство СА и сам Рём. Операцию по ликвидации штурмовиков спланировали и возглавили Гиммлер и Гейдрих.

11

Герман Геринг (1893–1946) — один из высших деятелей нацистской Германии и главных сподвижников Гитлера. Участник Первой мировой войны, летчик-ас. После окончания войны учился в Мюнхенском университете. С 1922 года — член НСДАП, один из создателей штурмовых отрядов. В 1923 году активно участвовал в «Пивном путче». С 1932 до 1945 года был председателем рейхстага. В 1933 году создал гестапо (государственную тайную полицию) и стал ее первым начальником. С 1933 года — рейхсминистр авиации. Один из инициаторов уничтожения высшего руководства СА во время «Ночи длинных ножей». Военный преступник. По приговору Международного военного трибунала должен был быть повешен, но накануне казни покончил жизнь самоубийством.

12

Йозеф Геббельс (1897–1945) — один из главных сподвижников Гитлера, начальник управления пропаганды НСДАП и рейхсминистр пропаганды. В школе учился блестяще, во время Первой мировой войны хотел пойти добровольцем на фронт, но из-за телесного изъяна не смог этого сделать. Изучал классическую филологию в Гейдельбергском, Боннском и Фрайбургском университетах, защитил диссертацию и получил звание доктора философии. Работал служащим в банке, мечтал о карьере журналиста и писателя, но везде получал отказы. Именно тогда он увлекся антисемитскими идеями, считая виновными в своих неудачах евреев, захвативших издательства и редакции газет. С деятельностью Гитлера познакомился в 1924 году, во время процесса над участниками «Пивного путча». Почти сразу вступил в НСДАП и получил должность главного редактора небольшой еженедельной нацистской газеты. Впоследствии получил контроль над крупнейшей газетой Völkischer Beobachter — главным рупором нацистской пропаганды. Геббельс был прекрасным оратором и сыграл важную роль в предвыборной кампании Гитлера, после прихода к власти нацистов был назначен рейхсминистром Министерства народного просвещения и пропаганды. После самоубийства Гитлера также покончил с собой вместе с женой, предварительно отравившей их шестерых детей.

13

Иоахим фон Риббентроп (1893–1946) — один из главных деятелей нацистской Германии, министр иностранных дел Третьего рейха. Родился в семье офицера, не получил никакого систематического образования. Участник Первой мировой войны. После ранения работал в немецкой военной миссии в Константинополе, затем в военном министерстве. В 1919 году оставил военную службу, успешно занялся коммерцией. В 1930 году познакомился с Гитлером, в 1932 году вступил в НСДАП, которой до этого уже оказывал финансовую поддержку. С 1934 года занимался иностранными делами, в 1936–1938 годах — посол Германии в Лондоне. В 1938–1945 годах — министр иностранных дел Германии. Один из вдохновителей и авторов договора о ненападении между СССР и нацистской Германией и секретного дополнительного протокола к нему, известного как пакт Молотова — Риббентропа. Во время Второй мировой войны, когда роль дипломатии сильно уменьшилась, Риббентроп поставил себя и свое министерство на службу депортации и уничтожению евреев. Требовал от немецких посольств в зависимых или оккупированных странах форсировать депортацию местных евреев и беженцев. В июне 1945 года был арестован американскими войсками в Гамбурге. Международным военным трибуналом приговорен к смертной казни и повешен.

14

Юлиус Штрайхер (1885–1946) — один из главных идеологов и пропагандистов нацизма, главный редактор антисемитской и антикоммунистической газеты Der Stürmer («Штурмовик»). Член нацистской партии с 1921 года, во время «Пивного путча» 1923 года шел в первых рядах вместе с Гитлером. Начинал карьеру как учитель начальных классов. В 1925 году был назначен гауляйтером Нюрнберга, но продолжал работать в школе, где ученики должны были приветствовать его возгласом «Хайль Гитлер!». В 1928 году был уволен из школы за антисемитскую пропаганду. В 1933 году был избран депутатом рейхстага. Испытывал удовольствие от физического насилия, лично избивал хлыстом заключенных нюрнбергской тюрьмы. Его газета Der Stürmer имела репутацию самого радикального антисемитского издания в Германии, печатала рассказы о ритуальных убийствах евреями арийских детей, всемирном еврейском заговоре и тому подобное. Газета издавалась до февраля 1945 года. После капитуляции Германии в мае 1945 года был арестован американскими войсками, на Нюрнбергском процессе ему было предъявлено обвинение в подстрекательстве к геноциду евреев. Признан виновным в преступлениях против человечности и повешен.

15

Август Дин (1874–1942) — немецкий промышленник, директор калийного синдиката и член совета директоров Wintershall AG. Личность Дина в романе описывается в уважительном тоне, однако он принадлежал к группе бизнесменов, в 1931 году предоставивших Гитлеру 25 миллионов рейхсмарок для организации смены власти, а в 1933 году спонсировал избирательную кампанию Гитлера. Был членом Генерального экономического совета и одним из лидеров военной экономики.

16

Роберт Лей (1890–1945) — руководитель Германского трудового фронта, один из главных соратников Гитлера. Во время Первой мировой войны был летчиком, воевал на Западном фронте. Учился на химических факультетах университетов Йены и Бонна, получил докторскую степень как химик. Член НСДАП с 1923 года. В 1933 году при поддержке промышленников арестовал оппозиционных профсоюзных лидеров. Профсоюзы были распущены. Создатель организации Krafrt durch Freude («Сила через радость»), занимавшейся вопросами отдыха рабочих и другими социальными программами. Хронический алкоголик. В мае 1945 года был арестован союзниками и отправлен в Нюрнберг для участия в Международном военном трибунале в качестве обвиняемого. Покончил с собой еще до начала процесса.

17

Тюрьма гестапо находилась в другом здании, по соседству, но допросы проходили именно там, в подвалах здания на Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

18

Нидерланды сохраняли нейтралитет после окончания войны с Бельгией в 1839 году. Во время Первой мировой войны и в начале Второй также придерживались нейтрального статуса. В 1940 году Гитлер обвинил Нидерланды в нарушении нейтрального статуса, заявив, что Нидерланды строят укрепления в основном для защиты с востока, от Германии, и что английские самолеты пользовались воздушным пространством этой страны, для того чтобы бомбить немецкие города.

19

Советско-финляндская война 1939–1940 годов, или т. н. Зимняя война. В секретных дополнительных протоколах к пакту Молотова — Риббентропа Финляндия была отнесена к сфере интересов СССР. В октябре 1939 года СССР направил Финляндии послание с предложением заключить договор о взаимопомощи, в котором, в частности, Финляндия обязывалась бы предоставить свою территорию для размещения советских военных баз. Финляндия ответила отказом, мотивируя это соблюдением абсолютного нейтралитета. В конце ноября 1939 года советское правительство направило Финляндии ноту протеста, в которой утверждалось, что с финской стороны у деревни Майнила был произведен обстрел советской территории. Это послужило поводом для нападения СССР на Финляндию, хотя позже было доказано, что т. н. Майнильский инцидент был провокацией, совершенной советскими властями: никакой финской артиллерии у советской границы не было и обстрел производился с советской территории. Несмотря на это, советские войска перешли границу, через две недели СССР был исключен из Лиги Наций как агрессор. Была также предпринята попытка организации марионеточного просоветского правительства, но она успехом не увенчалась. Боевые действия развернулись на всем протяжении советско-финляндской границы, от Карельского перешейка до Заполярья, и длились больше четырех месяцев. Финская армия оказывала яростное сопротивление, применяя тактику партизанской войны, и успехи советских войск, несмотря на огромные жертвы и подавляющее превосходство в численности и технике, были весьма скромными. Однако к весне 1940 года Финляндия все же вынуждена была подписать Московский мирный договор, по которому лишалась части своей территории, в т. ч. Карельского перешейка и Северного Приладожья, а также соглашалась на устройство военной базы на полуострове Ханко.

20

Галеаццо Чиано (1903–1944) — итальянский политик, зять Бенито Муссолини. Родился в семье морского офицера Констанцо Чиано, одного из основателей фашистской партии Италии. Изучал право в Римском университете, занимался журналистикой. После окончания университета отказался от карьеры юриста и занялся политикой. Некоторое время был на дипломатической работе. Женившись на дочери Муссолини, вошел в высшие круги режима. Был главой пресс-службы премьер-министра, затем министром прессы и пропаганды. Участвовал в Итало-эфиопской войне. В 1936 году, в возрасте 33 лет, назначен на должность министра иностранных дел Италии. Был активным противником сближения Муссолини с нацистской Германией, с 1943 года вел активную деятельность по выходу Италии из войны, поддержал резолюцию об отстранении Муссолини от должности. Правительство Бадольо, принявшее власть после отставки Муссолини, отказалось от услуг Чиано, и он бежал в Германию, там был схвачен и выдан итальянским властям, под давлением Гитлера и при полном равнодушии Муссолини приговорен к смертной казни и расстрелян.

21

Речь идет о подписанном 23 августа 1939 года Договоре о ненападении между Советским Союзом и Германией, известном также как пакт Молотова — Риббентропа. Согласно этому договору стороны соглашения обязывались воздерживаться от нападения друг на друга и соблюдать нейтралитет в случае, если одна из них становилась объектом военных действий третьей стороны. Участники соглашения также отказывались от союзных отношений с другими державами, «прямо или косвенно направленных против другой стороны». Предусматривался взаимный обмен информацией в вопросах, затрагивающих интересы сторон. Отличительной чертой договора являлся прилагаемый к нему секретный дополнительный протокол о разграничении между сторонами сфер интересов в Восточной Европе на случай «территориально-политического переустройства». Протокол предусматривал включение Латвии, Эстонии, Финляндии, восточных «областей, входящих в состав Польского государства» и Бессарабии в сферу интересов СССР. Литва и западная часть Польши были отнесены в сферу интересов Германии.

22

Депортации жителей Эстонии, Латвии и Литвы, а также западных районов Украины, Белоруссии и Молдавии произошли несколько позже, весной 1941 года. Всего из этих стран в отдаленные районы СССР было принудительно вывезено больше 50 000 человек. Однако немцам по рождению, пожелавшим выехать в Германию, в числе которых был и отец Керстена, была предоставлена такая возможность еще до присоединения Эстонии к СССР, с осени 1939 года. Послевоенная депортация марта 1949 года носила более массовый характер, тогда в Сибирь и на Крайний Север из Эстонии, Латвии и Литвы было выслано более 95 000 человек.

23

Немецкие войска перешли границу Голландии 10 мая 1940 года. Лишь после этого была обнародована нота об объявлении войны, в которой Голландию упрекали в нарушении нейтралитета и якобы предоставлении своей территории для английских и французских войск для подготовки к наступлению. После вступления немецких войск на территорию Голландии власти этой страны отвергли вымышленные обвинения и обратились за помощью к французской группе армий и английскому экспедиционному корпусу. Начались бои, но уже через четыре дня, 14 мая, поняв всю бесполезность сопротивления, голландское командование начало переговоры о капитуляции. Огонь был прекращен в тот же день, королева Вильгельмина с семьей была эвакуирована в Англию. Однако, несмотря на прекращение огня, Роттердам был подвергнут сильной бомбардировке, в результате которой погибло множество мирных жителей, а сам город сильно пострадал.

24

Антон Адриан Мюссерт (1894–1946) — основатель национал-социалистического движения в Нидерландах, в годы немецкой оккупации — глава марионеточного правительства страны. Получил инженерное образование, успешно работал в строительстве дренажных систем, мостов и каналов. В 1931 году, разочаровавшись в курсе внешней политики, основал партию «Национально-социалистическое движение» и стал ее лидером. В 1940 году после вторжения Германии в Нидерланды работал вместе с гестапо, подавляя сопротивление оккупационным властям. Однако немцы не полностью доверяли Мюссерту, и пост премьер-министра он не получил. Следует отметить, что он не поддерживал массовые убийства евреев. 7 мая 1945 года он был арестован союзниками, предан суду и приговорен к смертной казни за государственную измену и нападение на законное правительство. В мае 1946 года расстрелян.

25

Сражения на Марне в 1914 и 1918 годах и при Вердене в 1916 году закончились победой французских войск. Битва при Вердене — одно из самых кровопролитных сражений Первой мировой войны, вошедшее в историю как хрестоматийный пример войны на истощение. При Вердене с обеих сторон участвовало в совокупности около 2 500 000 человек, погибло с обеих сторон больше 300 000 человек.

26

Рудольф Брандт (1909–1948) — личный референт Гиммлера, начальник канцелярии Министерства внутренних дел Германии. Получил юридическое образование в университетах Берлина и Йены, доктор права. В 1932 году вступил в НСДАП с целью карьерного роста. С 1938 года занимал должность секретаря-референта Гиммлера. В 1941 году некоторое время участвовал в боях против Греции. В некоторых источниках упоминается, что, несмотря на свою исполнительность, большинство идей рейхсфюрера он не одобрял и считал их жестокими и негуманными. Уже после окончания войны он отправился в качестве сопровождающего вместе с Гиммлером на встречу с британским военачальником фельдмаршалом Монтгомери и был арестован союзниками. Привлечен к суду, был подсудимым на Нюрнбергском процессе над врачами. Приговорен к смертной казни и в 1948 году повешен.

27

Франция вступила во Вторую мировую войну 3 сентября 1939 года. Однако в первые месяцы никаких активных боевых действий не велось, несмотря на численное превосходство французских войск. Этот период получил название «странная война», когда немецкая и французская армии, ничего не предпринимая, стояли по обе стороны границы. Единственной военной операцией в этот период стала Саарская наступательная операция, предпринятая с целью отвлечь немецкие силы от боевых действий в Польше. Французские войска понесли крупные потери и спешно отступили. 10 мая 1940 года немецкие войска перешли границу Нидерландов и Бельгии, в тот же день французские войска вошли в Бельгию и начались активные боевые действия, но французская армия, несмотря на все усилия, не смогла оказать достойного сопротивления наступавшим немецким частям. 14 июня 1940 года немецкие войска вступили в Париж. Возглавивший правительство маршал Петен запросил перемирия. 22 июня 1940 года в лесу под Компьенем было заключено т. н. Второе компьенское перемирие. Гитлер намеренно выбрал это место, так как именно там 11 ноября 1918 года было подписано перемирие между Германией и войсками Антанты на крайне невыгодных для Германии условиях, причем специально для подписания туда был доставлен из музея тот самый железнодорожный вагон, в котором маршал Фош принимал капитуляцию Германии в 1918 году. Потери Франции в войне 1940 года составили 84 000 убитых и более миллиона пленных.

28

Бенито Муссолини (1883–1945) — лидер Национальной фашистской партии Италии, премьер-министр Италии с 1922 по 1943 год. В начале карьеры работал учителем начальных классов. До Первой мировой войны был активным членом Итальянской социалистической партии, активно занимался политической журналистикой, выступал против колониальной войны в Ливии. Выступал за нейтралитет Италии в войне, однако с момента вступления в войну Италии был призван в армию, на фронте проявил образцовую храбрость. Был демобилизован по ранению. После окончания войны разочаровался в социалистической доктрине, заявив, что для возрождения итальянской нации требуется «жесткий и энергичный человек». Организовал Итальянский союз борьбы, позже преобразованный в Национальную фашистскую партию и всего за три года набравший огромное количество сторонников. Осенью 1922 года, после похода чернорубашечников на Рим, король Виктор Эммануил III, испугавшись гражданской войны, назначил Муссолини премьер-министром. С этого момента к власти в Италии приходят фашисты. В первые годы нахождения у власти Муссолини ликвидировал практически все гражданские свободы, но поскольку он активно боролся с экономическими трудностями и безработицей, то поддержка его в стране была очень велика. Во внешней политике от пацифизма очень быстро перешел к агрессивному национализму, развязав войну против Эфиопии (1935). К Гитлеру и германскому нацизму вначале относился отрицательно, считая немцев варварами и врагами Рима, и был категорически против попыток Гитлера аннексировать Австрию. Однако с 1936 года начинается сближение Муссолини с Гитлером. После визита в Германию Муссолини увидел, насколько хорошо она подготовлена к войне, и решил, что с Гитлером лучше дружить, чем враждовать. В начале Второй мировой войны занимал нейтральную позицию, но весной 1940 года, после того как стало очевидно, что Франция проигрывает, вступил в войну на стороне Германии. В 1943 году, после высадки союзников на Сицилии, когда стало ясно, что в ходе войны произошел перелом, был смещен с поста премьер-министра и арестован. Однако через несколько недель он был освобожден немецкими десантниками под предводительством Отто Скорцени и привезен в Германию. Муссолини хотел уйти на покой, но Гитлер заставил его вернуться в Италию и создать там новое фашистское государство. В апреле 1945 года он был арестован итальянскими партизанами и расстрелян.

29

2000 рейхсмарок в то время были достаточно приличной суммой, чтобы содержать семью, но никакой роскоши на эти деньги позволить себе было невозможно.

30

Ганс Раутер (1895–1949) — один из руководителей нацистского оккупационного режима в Нидерландах. Родился в Австрии, в семье специалиста по лесному делу. Получал инженерное образование, но не закончил его. После начала Первой мировой войны пошел на фронт добровольцем в австро-венгерскую армию. Был ранен. Дослужился до лейтенанта. После окончания войны был членом различных австрийских военно-патриотических организаций, вел национал-социалистическую пропаганду в Австрии. В 1931 году принимал участие в неудачной попытке государственного переворота в земле Штирия. После прихода Гитлера к власти бежал в Германию, где устроился работать в управление по делам Австрии в системе высшего руководства НСДАП. В 1935 году вступил в СС, после этого начался стремительный взлет его карьеры. С 1940 года и до конца войны — высший руководитель СС и полиции в Нидерландах. Руководил действиями карательных органов на территории этой страны. В течение 1940–1944 годов в концлагеря было отправлено 110 000 евреев (после окончания войны на родину вернулось около 5000 человек). При активном участии Раутера на принудительные работы было угнано около 300 000 голландцев, а их имущество конфисковано. В марте 1945 года членами голландского Сопротивления было устроено покушение на Раутера. Он был ранен и притворился мертвым, покушавшиеся сбежали, Раутер был найден и перевезен в больницу. В качестве акции возмездия после этого покушения было казнено 263 узника тюрем и концлагерей. После окончания войны был арестован британской военной полицией и передан властям Нидерландов. На суде был признан виновным в гибели 127 000 голландцев и 104 000 евреев. Приговорен к смертной казни и расстрелян.

31

Рейнхард Гейдрих (1904–1942) — один из главных деятелей нацистской Германии, начальник главного управления имперской безопасности, и. о. рейхспротектора Богемии и Моравии. Родился в семье музыканта и композитора, хорошо играл на скрипке и мечтал о занятиях химией, но из-за экономического кризиса был вынужден поступить в военно-морское училище. С юности увлекся идеями молодежных военно-патриотических движений. Служил во флоте, но в 1931 году был отправлен в отставку «за недостойное поведение» в связи со сложными и запутанными отношениями с женщинами. В 1931 году вступил в НСДАП и в СС. Создал внутри СС спецслужбу, получившую название СД (от нем. Sicherheitdienst), обеспечивавшую безопасность высшего нацистского руководства и собиравшую дискредитирующую информацию на политических противников. Принимал активное участие в «Ночи длинных ножей». После аннексии Австрии организовал террор против противников режима, создал концлагерь Маутхаузен. После раздела Чехословакии арестовывал «врагов рейха» в Судетской области. Координатор массовых еврейских погромов, получивших название «Хрустальная ночь». Разрабатывал план инсценировки пограничного инцидента в Гляйвице, послужившего поводом для нападения Германии на Польшу. Один из главных организаторов холокоста, инициатор создания гетто на оккупированных территориях. В начале войны лично принимал участие в боевых действиях как летчик. После того как в сентябре 1941 года рейхспротектора Богемии и Моравии Константина фон Нейрата обвинили в недостаточной жестокости при подавлении чешского Сопротивления и он ушел в отставку, Гейдрих был назначен исполняющим обязанности рейхспротектора. На этом посту проявил крайнюю жестокость. По его приказу были закрыты все синагоги на территории страны, создан концлагерь Терезиенштадт. В конце мая 1942 года был убит чешскими агентами Сопротивления. В качестве акции возмездия СС произвели массовые аресты и расстрелы и полностью уничтожили деревню Лидице, все мужчины были расстреляны на месте, женщины отправлены в лагерь Равенсбрюк, дети распределены по немецким семьям, следы большинства из них были потеряны. Карьере Гейдриха вредили слухи о наличии среди его предков евреев, использовавшиеся его политическими врагами как компромат, впоследствии гипотеза о еврейском происхождении Гейдриха не подтвердилась.

32

Битва за Британию (в русскоязычных источниках иногда называется битвой за Англию) — авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 года. В ходе сражения ВВС нацистской Германии попытались достичь превосходства в воздухе, уничтожить инфраструктуру и промышленность страны, деморализовать население и тем самым принудить Великобританию к капитуляции или заключению мира. В ходе битвы немецким бомбардировкам подвергались порты, авиазаводы, аэродромы, объекты наземной инфраструктуры, большие города с целью устрашения населения. Британские ВВС оказали достойный отпор, поставленные перед началом кампании задачи выполнены не были, в результате Гитлер отказался от идеи полномасштабного вторжения на Британские острова, германское командование было вынуждено признать неспособность сломить оборону и моральный дух британцев. Поражение Германии в воздушной битве за Англию стало одной из поворотных точек во Второй мировой войне.

33

Фридрих I Барбаросса (1122–1190) — король Германии и император Священной Римской империи из династии Гогенштауфенов. Мечтал возродить империю Карла Великого. Создал многочисленную для своего времени европейскую армию, признан классиком средневекового военного искусства. Воевал с Италией, участник Второго и Третьего крестовых походов.

34

Генрих I Птицелов (ок. 876–936) — первый король Германии из Саксонской династии. Талантливый политик и правитель. Во время правления проводил наступательную внешнюю политику. Значительно укрепил Германское королевство, присоединив к нему Лотарингию. Во время его правления началось завоевание полабских славянских земель. Идеологи национал-социализма видели в правлении Генриха I «национальное сплочение немцев». В 1936 году, в тысячелетнюю годовщину его смерти, Гиммлер назвал его «благородным строителем своего народа», «правителем тысячелетия» и «первым среди равных». Некоторые историки утверждают, что причиной для такого подчеркивания этого средневекового властителя могла быть схожесть политических устремлений — борьба против Франции и славян, а также нежелание зависеть от воли церковных иерархов. Современники говорили, что Гиммлер, подверженный мистицизму и оккультным практикам, считал себя реинкарнацией Генриха Птицелова.

35

Страны «оси» (по термину «ось Берлин — Рим», а позднее «ось Берлин — Рим — Токио») — агрессивный военный и экономический союз Германии, Италии, Японии и других государств, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция. Кроме Германии, Италии и Японии, в блок стран «оси» входили Румыния, Венгрия, Болгария, Югославия и Таиланд, а также сателлиты — Албания, Словакия и некоторые другие марионеточные государства, созданные на оккупированных нацистами территориях.

36

Орден Святых Маврикия и Лазаря — рыцарский орден Савойского владетельного дома и Итальянского королевства, учрежденный в 1572 году путем объединения рыцарского ордена Святого Маврикия, существовавшего с 1434 года, и ордена помощи прокаженным Святого Лазаря Иерусалимского, созданного крестоносцами в 1098 году в Палестине. Этим орденом и сейчас награждают за заслуги, в особенности за деятельность в области благотворительности или помощи больным. Орден Золотого руна — одна из самых древних и почетных наград Европы. Этот рыцарский орден был учрежден в 1430 году Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским. Статут ордена существует и по сей день в двух ветвях — испанской и австрийской, право награждения в испанской ветви имеет король Испании Филипп VI, австрийской — Карл фон Габсбург.

37

Историки подвергают сомнению само существование плана депортации населения Голландии в Польшу. В данном случае читателю предлагается расценивать эту историю как художественный вымысел, тем не менее не подвергающий сомнению другие эпизоды гуманитарной деятельности Керстена по спасению многих тысяч людей.

38

Вторжение в Югославию произошло в период с 6 по 17 апреля 1941 года. Перед этим, в ноябре 1940 года, Германия предложила Югославии заключить пакт о ненападении, а затем, в декабре 1940 года, последовало настоятельное предложение присоединиться к Тройственному пакту. В марте 1941 года протокол о присоединении к Тройственному пакту был подписан, сразу вслед за этим страну охватили массовые протесты. В Югославии сменилось правительство, князь-регент был смещен, и на престол взошел 17-летний король Петр. Хотя новое правительство не решилось расторгнуть договор о присоединении к Тройственному пакту, Гитлер расценил смену власти в Югославии как предательство и приказал начать подготовку к войне. Против Югославии выступили одновременно страны «оси» — Германия, Италия и Венгрия, а также Хорватия, объявившая в ходе конфликта о своей независимости от Югославии. После короткого военного противостояния вооруженные силы Югославии были разгромлены, королевское правительство бежало. Территория страны оставалась полностью или частично оккупированной вплоть до мая 1945 года.

39

Рудольф Гесс (1894–1987) — один из высших членов НСДАП, рейхсминистр, заместитель Гитлера по партийным делам. Родился в Египте, в семье состоятельного предпринимателя из Баварии. Учился в высшей коммерческой школе в Швейцарии, но желания продолжать семейное дело у него не было. После объявления Первой мировой войны пошел на фронт добровольцем, был несколько раз ранен. Получил звание лейтенанта резерва и в начале 1918 года поступил в летную школу. В начале ноября 1918 года принимал участие в воздушных боях. После окончания войны его отец лишился бизнеса в Египте, конфискованного британцами, и семья осталась без средств к существованию. Гесс пытался продолжить экономическое образование в университете Мюнхена, но интереса к учебе у него не было, и он устроился на работу в мебельную компанию. Тогда же он стал членом т. н. общества Туле, тайного политического союза, маскировавшегося под безобидное студенческое общество по изучению германских древностей и объединившего многочисленные группы баварских реакционеров. Членом этого общества был также Эрнст Рём, в дальнейшем возглавивший штурмовые отряды. Шовинистические, антисемитские и националистические идеи общества Туле определили всю дальнейшую жизнь Гесса. Гесс познакомился с Гитлером в 1920 году на одном из собраний в мюнхенской пивной и сразу стал его ярым сторонником. Был одним из создателей штурмовых отрядов. Участвовал в «Пивном путче» 1923 года, после его провала бежал в Австрию, скрывался там, потом явился с повинной к немецким властям и отсидел в тюрьме несколько месяцев. Впоследствии был очень близок к Гитлеру, с 1925 года был его личным секретарем. Быстро поднимался по партийной карьерной лестнице. С 1933 года — депутат рейхстага и заместитель Гитлера по всем партийным делам. Активно участвовал в разработке и принятии Нюрнбергских расовых законов, определивших трагическую судьбу евреев Европы. С 1939 года занимался отношениями Германии и Великобритании, пытался организовать взаимодействие между дипломатическими представителями Третьего рейха и британскими профашистскими кругами с целью обсуждения договора о разделе сфер влияния. Был привержен оккультным практикам и мистицизму. 10 мая 1941 года тайно улетел в Великобританию с секретной миссией о предложении мира, спрыгнул с парашютом и после приземления был арестован британскими властями. Во время заключения в Великобритании находился под наблюдением психиатров в связи с попыткой суицида и нестабильным психическим состоянием. В 1945 году был перевезен в Германию и привлечен к суду в качестве одного из основных обвиняемых на Нюрнбергском процессе. Приговорен к пожизненному заключению, содержался в берлинской тюрьме Шпандау. В 1987 году покончил жизнь самоубийством, однако эта версия обстоятельств его смерти подвергается сомнению.

40

Рудольф Гесс часто посещал испытательный полигон фирмы «Мессершмитт» под Аугсбургом. 10 мая 1941 года он переоделся в форму капитана люфтваффе, сел за штурвал истребителя и улетел в Великобританию. Он рассчитывал вести переговоры о возможном перемирии с Великобританией при посредничестве шотландского аристократа герцога Гамильтона, с которым познакомился в 1936 году на Олимпийских играх в Берлине. Еще за несколько месяцев до перелета он написал герцогу письмо, впоследствии перехваченное британскими спецслужбами. Неизвестно, вступил ли Гамильтон в переписку с Гессом, но местом для посадки Гесс выбрал поместье Гамильтонов в Шотландии, где была небольшая взлетно-посадочная полоса. Однако обнаружить аэродром ему не удалось, и он выпрыгнул с парашютом в 12 милях от поместья. Во время прыжка он получил травму ноги. Его обнаружил местный фермер, Гесс назвался ему чужим именем и заявил, что прибыл на встречу с Гамильтоном и у него есть важные сведения. Один из военных, которых вызвал фермер, опознал Гесса. Его препроводили в военный госпиталь, туда прибыл герцог Гамильтон, которому Гесс сообщил, что англичане и немцы — близкие по крови народы и им следует объединиться для борьбы с большевизмом. Предложение привело герцога в недоумение, и Гесс был арестован. Черчилль отказался с ним встречаться и приказал содержать высокопоставленного перебежчика в комфортных условиях, но в полной изоляции. После того как Гесс на допросе подробно рассказал о планах нападения Германии на СССР, министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден сообщил об этом в Москву. В дальнейшем Гесса содержали под стражей до самого конца войны, после чего он был предан суду. Историки до сих пор выдвигают разные версии о причинах бегства Гесса в Великобританию. Судя по свидетельствам приближенных Гитлера, фюрер ничего не знал об этих планах и был в ярости. После бегства Гесса спешно объявили сумасшедшим, его имя было приказано предать забвению, а его ближайшие сотрудники были арестованы. Так как Гесс был привержен астрологии и различным оккультным практикам (даже дату для перелета он выбирал в соответствии с гороскопом), в Германии произошли массовые аресты астрологов, колдунов и ясновидящих. Но существует также и версия, что перелет был спланирован Гитлером заранее и миссией Гесса было заключение британско-немецкого соглашения, направленного против СССР. Однако 12 июля 1941 года было подписано соглашение между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях против Германии, где, в частности, стороны обязались не вести переговоров и не заключать перемирия в одностороннем порядке.

41

«Свидетели Иеговы» (до 1931 г. «Исследователи Библии»), упоминаемые в этой книге, не имеют отношения к «Управленческому центру Свидетелей Иеговы в России», зарегистрированному в РФ в 1999 г. (признан Верховным судом РФ экстремистской организацией в 2017 г., его деятельность на территории РФ запрещена).

42

О болезни Гитлера историки спорят до сих пор. Некоторые исследователи подтверждают версию сифилитического паралича, другие считают, что плачевное состояние здоровья Гитлера была вызвано быстро прогрессирующей болезнью Паркинсона, усугубившейся после покушения 1944 года.

43

За то время, что Теодор Морелл (1886–1948) был личным врачом Гитлера, он в общей сложности выписал ему более 90 видов лекарств. Известно, что к концу жизни Гитлер принимал 28 различных таблеток в день. Методы лечения, применяемые Мореллом, в том числе большое количество инъекций, заставляли других врачей из окружения Гитлера относиться к Мореллу с крайним подозрением. В последние годы жизни Гитлера в его плохом самочувствии обвиняли именно Морелла, но фактов, доказывающих это, найдено не было.

44

Мартин Борман (1900–1945) — один из самых высокопоставленных деятелей нацистской Германии, начальник партийной канцелярии НСДАП и личный секретарь Гитлера. Родился в семье почтового служащего, учился на фермера. В конце Первой мировой войны был призван в армию, но на фронт так и не попал. После демобилизации вступил в антисемитскую землевладельческую организацию и во фрайкор (полувоенное патриотическое формирование). За соучастие в убийстве был приговорен к году тюрьмы, но условно-досрочно освобожден. В 1927 году вступил в НСДАП и стал работать в пропагандистской газете, затем переключился на финансовую деятельность партии. Организовал партийную кассу. Далее отвечал за кадровые вопросы. После прихода НСДАП к власти был личным секретарем Рудольфа Гесса до самого бегства Гесса в Великобританию. После бегства Гесса пост заместителя фюрера был упразднен и Борман стал начальником партийной канцелярии и вторым человеком в партии после Гитлера. С 1943 года — личный секретарь Гитлера. Вел непримиримую политику по отношению к церкви, особенно к католической. Один из вдохновителей принятия расовых законов и политики уничтожения евреев. В самом конце войны переселился в подземный бункер вместе с Гитлером, был его душеприказчиком и одним из свидетелей на его свадьбе с Евой Браун. После самоубийства Гитлера покинул бункер и пытался скрыться. Долгое время после окончания войны считалось, что ему удалось уехать в Южную Америку, и Международный военный трибунал заочно приговорил его к смертной казни за многочисленные преступления, но в 1972 году в Берлине в ходе строительных работ были найдены останки двух мужчин, предположительно принадлежавшие Борману и сопровождавшему его врачу. В 1998 году была проведена экспертиза ДНК, подтвердившая принадлежность останков.

45

Тойво Кивимяки (1886–1968) — финский государственный деятель, во время действия романа — посланник Финляндии в Берлине. По основной профессии — юрист, был профессором гражданского права в университете Хельсинки. Депутат парламента Финляндии, в 1928–1929 годах — министр внутренних дел, в 1931–1932 — министр юстиции. С 1932 по 1936 год — премьер-министр Финляндии. В марте 1940 года, после окончания войны между Финляндией и СССР, был назначен послом в Берлине, пребывал в этой должности до 2 сентября 1944 года, до разрыва дипломатических отношений между Финляндией и Германией. После окончания советско-финской войны 1941–1944 годов по настоянию советской стороны был предан суду как военный преступник и приговорен к 5 годам лишения свободы. После заключения договора о дружбе между Финляндией и СССР был амнистирован, в дальнейшем политикой не занимался и вернулся к преподаванию в университете.

46

Имеется в виду герой сентиментального романа И. В. Гете «Страдания юного Вертера» (1774), в котором описывается трагическая история молодого человека, не нашедшего ответа на свое любовное чувство, отвергнутого обществом и покончившего жизнь самоубийством. Роман был очень популярен, его распространение в Европе даже вызвало волну суицидов, в связи с чем в ряде европейских стран этот роман был запрещен.

47

Такое соотношение голландцев к остальным спасенным Керстеном жертвам объясняется тем, что источники информации, которыми пользовался доктор, были только в Голландии и на личный почтовый адрес Гиммлера оттуда регулярно продолжали поступать письма. Чтобы попросить для кого-то помилования или освобождения, Керстен должен был знать имя человека, которого надо спасти, и кое-какие мелкие детали. (Прим. авт.)

48

Рядом с небольшим городком Берхтесгаден в Верхней Баварии, на вершине горы Кельштайн, находилась резиденция Гитлера. В самом Берхтесгадене расположились отдельные структуры рейхсканцелярии. С самого начала вторжения в СССР главной Ставкой Гитлера был комплекс «Вольфшанце» («Волчье логово»), находившийся в Восточной Пруссии. С конца 1944 года, после того как немецкие войска были вынуждены оставить Восточную Пруссию, основная Ставка Гитлера переместилась в Берхтесгаден.

49

В течение 1940–1943 годов на североафриканском побережье шли тяжелые бои между германскими и итальянскими силами с одной стороны и войсками союзников — с другой. В октябре 1942 года англо-американские силы под командованием генералов Монтгомери и Эйзенхауэра нанесли тяжелое поражение немецко-итальянским силам в т. н. Втором сражении при Эль-Аламейне. С немецко-итальянской стороны в североафриканской кампании участвовало более 400 000 человек, со стороны союзников — более полумиллиона.

50

Автор романа имеет в виду, конечно же, Антона Дельвига, не воспитателя, а лицейского друга А. С. Пушкина.

51

Чемодан оставался там до самого конца войны, потом Керстен сам забрал его оттуда. (Прим. авт.)

52

Кристиан Эрнст Гюнтер (1886–1966) — шведский дипломат и политик, во время действия романа — министр иностранных дел Швеции. Главным достижением Гюнтера в Швеции считают защиту нейтралитета страны во время Второй мировой войны, позволившего избежать судьбы оккупированной Норвегии и побежденной Финляндии.

53

Роттердам стал первым городом, подвергшимся во время войны тотальному уничтожению. 14 мая 1940 года командующий немецкими войсками выставил голландцам ультиматум, сообщив им о планируемой бомбардировке Роттердама. Ультиматум был принят, голландские войска прекратили сопротивление, и бомбардировка была отменена, но 50–60 бомбардировщиков из 100 якобы не успели получить сигнал об отмене атаки. На город было сброшено 97 тонн бомб, в основном на центр города. В результате бомбардировки Старый город был полностью уничтожен на площади 2,5 кв. км, погибло множество мирных жителей. Бомбардировка Роттердама привела к изменению британской стратегии и принятию решения о бомбежках Германии.

54

Фольке Бернадот, граф Висборгский (1895–1948) — шведский дипломат, член шведской королевской семьи, один из руководителей Международного комитета Красного Креста. Получил военное образование, служил в королевской конной гвардии. С 1943 года — вице-президент шведского отделения Красного Креста, в 1945 году участвовал в гуманитарной миссии по спасению заключенных концлагерей «Белый автобус» (см. с. 342). Во время переговоров по вопросам освобождения заключенных Гиммлер пытался использовать Бернадота для сепаратных переговоров с союзниками, но английские и американские власти настаивали на привлечении к переговорам СССР, что было для Гиммлера неприемлемо. Роль Бернадота в гуманитарной операции «Белый автобус» оценивается историками по-разному — от апологетических утверждений, что он организовал все это в одиночку, до сведения его миссии к решению чисто технических вопросов. Кроме того, в некоторых источниках утверждается, что он отказывался обсуждать освобождение евреев-заключенных. Сразу после войны он написал книгу Slutet («Конец»), в которой основную заслугу в освобождении многих тысяч людей он приписывает себе, а роль остальных участников операции, в том числе не только Керстена, но и членов шведского правительства, выставляется незначительной. Во время арабо-израильской войны он был направлен с миротворческой миссией ООН в Палестину, где погиб от рук еврейских экстремистов, недовольных его планом мирного урегулирования. Трагическая гибель Бернадота в Палестине не позволила ставить его утверждения под сомнение.

55

Вальтер Шелленберг (1910–1952) — начальник внешней разведки службы безопасности нацистской Германии, бригадефюрер (генерал-майор) СС. Родился в состоятельной семье, получил юридическое образование в Боннском университете. В 1933 году вступил в НСДАП из карьерных соображений. Почти сразу был приглашен на работу в службу разведки. С его именем связаны все крупнейшие разведывательные операции нацистской Германии. В 1936 (?) году участвовал в передаче в Москву «документов» о возможном заговоре генералов против Сталина, послуживших основой для процесса по делу маршала Тухачевского. Впоследствии было доказано, что эти документы были сфальсифицированы. С самого начала Второй мировой войны работал в разведке и контрразведке, сначала офицером особых поручений при Гиммлере, затем быстро поднялся по карьерной лестнице до начальника управления внешней разведки. С 1941 года участвовал в разработке планов сепаратного мира с западными союзниками. В самом конце войны, когда стало очевидно, что крах нацистской Германии неизбежен, по заданию Гиммлера вступил в контакт с западными организациями. При посредничестве шведского Красного Креста и графа Фольке Бернадота пытался заключить сепаратный мир, но английское командование отклонило предложение. По требованию союзников был выдан шведскими властями и привлечен к суду Международного военного трибунала по делу Вильгельмштрассе как военный преступник. Однако в ходе судебного разбирательства с него были сняты все обвинения, кроме членства в преступных организациях. Он был приговорен к 6 годам тюрьмы, но в 1950 году освобожден по состоянию здоровья. К концу жизни тяжело болел, скончался от заболевания печени в 1952 году. По свидетельствам британских «охотников на шпионов», участвовавших в допросах, Шелленберг был прекрасным актером, он производил впечатление исключительно обаятельного человека и приятного собеседника, но при этом был абсолютно беспринципным карьеристом, готовым хладнокровно пойти по трупам для достижения собственной цели.

56

Готтлоб Бергер (1896–1975) — один из руководителей СС, командующий резервными войсками и руководитель службы по делам военнопленных, начальник германского фольксштурма. Происходил из семьи ремесленников и крестьян, в начале Первой мировой войны пошел на фронт добровольцем, дослужился от рядового до обер-лейтенанта. После демобилизации работал школьным учителем, в 1922 году вступил в НСДАП, после «Пивного путча» вышел из партии, вторично вступил в 1931 году. Состоял членом организации бывших фронтовиков, с 1931 года начал делать карьеру в СА, с 1936 года вступил в СС. Далее его карьера развивалась по военной линии. В начале Второй мировой войны возглавил главное управление СС. Организовал широкомасштабную вербовку добровольцев в войска СС, не останавливаясь даже перед привлечением уголовников. В 1944 году руководил подавлением национального восстания в Словакии. В мае 1945 года арестован союзниками и привлечен к суду Международного военного трибунала по делу Вильгельмштрассе. Был признан виновным в уничтожении евреев и приговорен к 25 годам тюрьмы, однако позже приговор был пересмотрен, срок заключения сокращен до 10 лет, а в декабре 1951 года он был освобожден. После выхода из тюрьмы сотрудничал с неофашистской прессой.

57

Эрнст Кальтенбруннер (1903–1946) — один из самых высокопоставленных деятелей нацистской Германии, начальник Главного управления имперской безопасности, генерал СС, один из главных организаторов холокоста. По происхождению австриец, родился в семье адвоката, воспитывался в атмосфере немецкого национализма. С 1926 года занимался юридической практикой. Получил юридическое образование. Доктор юриспруденции. В 1930 году вступил в НСДАП, в 1931 году — в СС. Участвовал в путче 1934 года, во время которого канцлер Австрии Дольфус был убит. Был судим за подготовку к мятежу и приговорен к 6 месяцам тюремного заключения и запрету на юридическую практику. После выхода на свободу стал фактическим руководителем СС в Австрии. Тогда же познакомился с Гиммлером и Гейдрихом, получал от них инструкции и деньги. Стал одним из организаторов аншлюса Австрии. Под руководством Кальтенбруннера в Австрии был построен первый нацистский концлагерь Маутхаузен. После убийства Рейнхарда Гейдриха в Праге занял пост начальника управления имперской безопасности (РСХА). Именно при Кальтенбруннере массовое уничтожение евреев было окончательно оформлено в организационном плане и ускорено. Он лично отдавал приказы об отправке евреев в Освенцим. В 1944 году, после переговоров Гитлера с венгерским диктатором Хорти, возглавил зондеркоманду, занимавшуюся уничтожением венгерских евреев. После неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года возглавил расследование, по итогам которого было казнено около 5000 человек. С апреля 1945 года — командующий немецкими войсками в Южной Европе, пытался организовать послевоенное нацистское сопротивление, но ничего существенного предпринять не успел. После 20 апреля 1945 года покинул столицу и скрылся в горах в Австрии, но 12 мая был арестован американцами и привлечен к суду Международного военного трибунала. Был обвинен в военных преступлениях и преступлениях против человечности. На суде, несмотря на доказательства, вину не признал и, более того, утверждал, что ничего не знал о холокосте. Приговорен к смертной казни и 16 октября 1946 года повешен.

58

Артур Зейсс-Инкварт (1892–1946) — австрийский и немецкий политический деятель, рейхскомиссар Нидерландов. Родился в Моравии, в семье директора школы. Получал юридическое образование в Венском университете, в 1914 году пошел на фронт Первой мировой войны добровольцем. Был тяжело ранен, находясь в госпитале, закончил университетский курс и занялся адвокатской практикой. Сотрудничал с правыми организациями, но дистанцировался от прогерманских национал-социалистов. С 1933 года вошел в правое австрофашистское правительство Дольфуса. После путча 1934 года и убийства Дольфуса остался советником при новом канцлере. Постепенно сблизился с австрийскими национал-социалистами. В 1938 году назначен министром внутренних дел Австрии. Один из организаторов аншлюса Австрии — именно Зейсс-Инкварт направил германским властям «просьбу о помощи», послужившую предлогом для входа войск вермахта на австрийскую территорию, а через несколько дней, став исполняющим обязанности президента после отставки действующего главы государства, подписал закон о вхождении Австрии в состав нацистской Германии. С 1939 года, после оккупации Польши, — заместитель генерал-губернатора Польши Франка. Ответственен за создание на территории Польши еврейских гетто и «чрезвычайные меры» при подавлении польского Сопротивления. С мая 1940 года — рейхскомиссар оккупированных Нидерландов. На его совести — подавление голландского Сопротивления, геноцид 123 000 голландских евреев, угон сотен тысяч человек на принудительные работы в Германию. Перед своим самоубийством Гитлер назначил Зейсс-Инкварта министром иностранных дел в правительстве Карла Дёница, но Зейсс-Инкварт отказался, заявив, что его место в Голландии. 4 мая 1945 года немецкие силы в Нидерландах капитулировали, и он был взят в плен канадскими войсками. Привлечен к суду Международного военного трибунала в числе главных военных преступников, был признан виновным по всем статьям обвинения, приговорен к смертной казни и повешен.

59

Есть, рейхсфюрер (нем.).

60

Речь идет о т. н. заговоре генералов и попытке переворота 20 июля 1944 года. Основными участниками заговора были высшие и старшие офицеры вермахта. Целью заговора было убийство Гитлера и свержение нацистского правительства. Участниками заговора был разработан подробный план устройства посленацистской Германии, сформировано правительство, задачами которого были прекращение войны, восстановление правового государства и проведение демократических выборов. Непосредственным исполнителем покушения был выбран начальник штаба армии резерва полковник Клаус фон Штауффенберг. Во время совещания у Гитлера он должен был поставить под стол портфель, в котором находилась бомба. Но один из присутствовавших офицеров заметил, что портфель ему мешает, и переставил его подальше, с другой стороны массивной тумбы, поддерживавшей стол. От взрыва погибло четверо присутствовавших на совещании, остальные получили ранения различной степени тяжести, а Гитлер, хотя и получил осколочные ранения, контузию и ожоги ног, остался жив. После провала покушения в армии разразились массовые репрессии, было казнено около 5000 человек, в основном офицеры, арестовано более 7000. Преследованиям подверглись и семьи заговорщиков — многие были арестованы и отправлены в концлагеря, а детей под новыми фамилиями отправили в детские дома. В современной Германии участники заговора считаются национальными героями, отдавшими жизнь во имя свободы, а заговор 20 июля 1944 года рассматривается как важнейшее событие немецкого Сопротивления.

61

Карл Венцель-Тейченталь (1876–1944) — немецкий промышленник, крупный сельскохозяйственный предприниматель, примыкал к заговору против Гитлера 20 июля 1944 года. Родился в семье состоятельного предпринимателя, получил юридическое и агрономическое образование. Владелец одного из крупнейших сельскохозяйственных холдингов Германии, включавшего сельскохозяйственные угодья, сахарные и винокуренные заводы, производство удобрений, строительных материалов и пр. По политическим взглядам был консерватором и монархистом, но после поражения Германии в Первой мировой войне принял революционные перемены и признал Веймарскую республику. Все знавшие его люди оценивали его как глубоко порядочного человека, внимательного к чужому мнению, открытого в общении, честного и дружелюбного. После прихода нацистов к власти, так же как и после 1918 года, был лоялен к режиму, но к гитлеризму с самого начала относился негативно, не состоял в НСДАП и не финансировал нацистов. Еще в 1930-е годы сблизился с представителями консервативной оппозиции, в т. ч. с К. Ф. Гёрделером (см. ниже). В своем замке Тейченталь неоднократно принимал группу крупных промышленников и аграриев, высказывавших резко оппозиционные взгляды. В 1943 году он даже выступил с докладом об экономической политике после отстранения Гитлера от власти, о чем узнало гестапо. В заговоре 20 июля 1944 года он не участвовал, но его знакомство с заговорщиками и сочувствие их планам было очевидным. Через десять дней после неудачного покушения на Гитлера он был арестован, предан суду и приговорен к смертной казни. В декабре 1944 года он был повешен. Его имущество подверглось конфискации, а жена и сын отправлены в концлагерь.

62

Карл Фридрих Гёрделер (1884–1945) — немецкий политик, один из ключевых деятелей неудавшегося заговора против Гитлера 20 июля 1944 года. Родился в семье прусского государственного служащего, получил юридическое образование в университетах Тюбингена и Кёнигсберга. Доктор права. Во время Первой мировой войны служил в германской армии. Впоследствии занимал различные должности в городском управлении Кёнигсберга и Лейпцига. В 1931–1932 и 1934–1935 годах был рейхскомиссаром по ценам. К приходу к власти нацистов поначалу отнесся положительно, считая, что стабилизировать ситуацию в стране может только твердая власть. По убеждениям был твердым консерватором, монархистом и антикоммунистом. Однако разногласия между Гёрделером и нацистами появились очень быстро — расовая, экономическая и церковная политика действующей власти была для него неприемлема. В 1937 году он уходит в отставку со всех постов, в частности с поста бургомистра Лейпцига, в знак протеста против сноса памятника композитору Мендельсону. Гёрделер переходит в оппозицию, ездит по европейским странам, выступая против агрессивной политики Германии. Принял активное участие в заговоре против Гитлера, являлся основным кандидатом на пост канцлера в постгитлеровском правительстве страны. За несколько дней до попытки переворота 20 июля 1944 года перешел на нелегальное положение в связи с тем, что гестапо решило его арестовать. После 20 июля за его голову была объявлена награда в один миллион марок, однако никто из знавших о его местоположении его не выдал, но 12 августа он был опознан в гостинице и арестован. Был приговорен к смертной казни и в феврале 1945 года казнен в тюрьме. Семья Гёрделера была отправлена в концлагерь.

63

Ристо Хейкки Рюти (1889–1956) — президент Финляндии в 1940–1944 годах. Получил юридическое образование, с 1919 года — депутат финского парламента, в дальнейшем занимал различные должности в правительстве Финляндии, в т. ч. министра финансов и председателя Государственного банка Финляндии. После начала советско-финляндской войны 1939–1940 годов (т. н. Зимней войны) был премьер-министром. С декабря 1940 года — президент Финляндии. Во время Зимней войны, когда стало ясно, что Швеция и Великобритания не будут помогать Финляндии, начал секретные переговоры с Германией. Но, несмотря на последовавшее за этим четырехлетнее сотрудничество, Финляндия оставалась демократическим парламентским государством и, в отличие от остальных союзников Германии, категорически отказалась принимать у себя расовые законы. В июне 1944 года Рюти подписал секретное соглашение с Риббентропом, по которому Финляндия гарантировала Германии военную помощь и отказ от сепаратных переговоров в обмен на поставки вооружения, сыгравшие важную роль в отражении советского наступления летом 1944 года. Поскольку договор был секретным и подписан только президентом, финское руководство нашло легальный способ отказаться от договора: Рюти ушел в отставку, а новый президент Густав Маннергейм (см. ниже), не ставивший свою подпись под договором, не считал себя связанным его условиями и заключил перемирие с СССР. После заключения перемирия между СССР и Финляндией Рюти категорически отказался скрываться от судебного преследования, считая себя невиновным. В 1945 году под давлением СССР и финских коммунистов был осужден как военный преступник и приговорен к 10 годам тюрьмы. В 1949 году помилован. В настоящее время его заслуги на посту президента очень высоко оцениваются финским обществом.

64

Карл Густав Маннергейм (1867–1951) — русский и финский военачальник, в 1944–1946 годах — президент Финляндии. Родился в дворянской семье, получил военное образование в Николаевском кавалерийском училище. С 1887 по 1917 год служил в русской армии, дослужился от корнета до генерал-лейтенанта. Участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 годов, в экспедиции в Китай в 1906–1908 годах, в Первой мировой войне. Будучи убежденным монархистом, новость об отречении императора и Февральскую революцию 1917 года встретил крайне негативно. До осени 1917 года пытался бороться с развалом в российской армии, но в октябре ушел в отставку и уехал в Финляндию. Участвовал в гражданской войне в Финляндии, разгромил отряды финской Красной гвардии, после окончания гражданской войны и ухода правительства в отставку был объявлен регентом (временным главой государства). Назначенные в 1919 году выборы Маннергейм проиграл, после этого он действовал как неофициальный представитель Финляндии во Франции и Великобритании. С 1931 года — председатель совета обороны Финляндии. После начала советско-финляндской войны 1939–1940 годов — Верховный главнокомандующий армии Финляндии. Авторитет Маннергейма в Финляндии был очень высок. К немцам он относился крайне сдержанно и после нападения Германии на СССР, когда Финляндия также вступила в войну, отказался наступать на Ленинград, хотя Восточную Карелию финские войска заняли очень быстро. В 1944 году стал президентом Финляндии вместо ушедшего в отставку Рюти и подписал соглашение о мире между Финляндией и СССР. В 1946 году ушел в отставку по состоянию здоровья. Последние годы жизни провел на покое, писал мемуары.

65

Сам факт того, что Гиммлер пошел на такой риск и поставил свою подпись под этим документом, весьма маловероятен. Во всяком случае, оригинала этого документа, видимо, не существует или он был уничтожен. Согласно выводам историка Франсуа Керсауди, такая договоренность между Керстеном и Гиммлером была, но, скорее всего, устная. Факт такой договоренности подтверждается пятью свидетелями: Брандтом, Шелленбергом, представителями Всемирного еврейского конгресса Норбертом Мазуром и Хиллелем Шторхом, а также министром иностранных дел Швеции Кристианом Гюнтером. Хиллель Шторх, который не очень верил в существование подписей под этим документом, тем не менее добавил: «Важнее всего то, что содержание договора совершенно точное». Однако следует отметить, что барон ван Нагель, представитель в Стокгольме голландского правительства в изгнании, утверждал, что собственными глазами видел этот документ с подписью Гиммлера.

66

Около 100 долларов по курсу 1945 года. Это была совсем небольшая сумма даже по тем временам.

Content

Жозеф Кессель
Целитель

Об авторе

Предисловие переводчика

Пролог

Глава первая. Ученик доктора Ко

Глава вторая. Счастливый человек

Глава третья. Логово зверя

Глава четвертая. Боевое крещение

Глава пятая. Гестапо

Глава шестая. Спасти целый народ

Глава седьмая. Геноцид

Глава восьмая. Свидетели Иеговы

Глава девятая. Болезнь фюрера

Глава десятая. Грандиозный замысел

Глава одиннадцатая. Западня

Глава двенадцатая. Договор во имя человечества

Глава тринадцатая. Еврей Мазур

Послесловие переводчика

Краткая хронология

Благодарности переводчика

Примечания автора

Примечания переводчика