Хлебова Елена

Она

Предыстория

Я участвовала в очередном литературном конкурсе. Написала три страницы и застопорилась. Перед сном попросила для себя вдохновения. А под утро увидела сон: передо мной в инвалидной каталке сидела женщина. Первоначально – сон же! – думала, что это я сама. Нет, это была другая женщина, она была без ног.

Она сказала, что ей пятьдесят три года, живет в богатой стране и счастлива, хочет поведать мне свою историю. Она рассказывала, а я, взяв диктофон, почти не открывая глаз, лежа в кровати, надиктовала текст.

Весь рассказ родился сразу, от первой до последней строчки. Повествование было таким странным, что три дня пыталась от него отмахнуться, я ведь этой женщине ничего не обещала.

Однако потом начала работать над её рассказом. Признаюсь, было сложно, некоторые подробности я опустила; конечно, это бумага, но и она не всё может стерпеть, да и сколько всего может выпасть на долю одной женщины? Решаюсь на его публикацию, может, я все же этой женщине что-то пообещала?

ОНА

Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты, признаюсь, это уж совсем непостижимо,

это точно… нет, нет, совсем не понимаю.

Н. В. Гоголь. Нос.

Она родилась в стране, где много лет продолжается война. Завоеватели уходят и возвращаются. Они оставляют после себя как большие разрушения, так и точечные следы своего присутствия.

Мать зачала ее от белых солдат. Трем воякам доблестной армии, изнасиловавшим юную туземку, ничего не было. Несовершеннолетней девушке они сломали жизнь. В семье и в среде сородичей она превратилась в изгоя. Теперь её никто не возьмет замуж, а значит, не будет покровителя и защитника, и она будет жить, как прокаженная, в которую все тычут пальцем.

«Может самоубийство? – по мере того, как живот становился все заметнее, подумывала молодая женщина. – Но ведь грех. Для нее двойной грех, она вынашивает дитя…» Поэтому мать подарила своему будущему ребенку только одно – ненависть. Она ненавидела ребенка, который искорежил ее жизнь, лишил будущего.

Ребенок родился в срок, со светлой кожей, непохожий на других темнокожих детей селения. Молодая мать не захотела взять его на руки, лишь мельком взглянула. «Девочка», – повторила с обреченностью, не готовая не только произнести, но и помыслить слово «дочь». Может, если бы родился мальчик, ее сердце и смягчилось бы. Роженица произнесла слова, которые означали отречение от дитя, и впала в тяжелое послеродовое забытье.

Женщина-повитуха завернула ребенка в рогожку и вынесла наружу.

– Вот, – она положила на стол сверток перед сгорбленным мужчиной, – ваша внучка.

И отошла в сторону.

Пожилой мужчина, поглаживая бороду, будто успокаивая и настраивая себя, напряженно рассматривает лежащий перед ним сверток. Да, он давно все обдумал. Этот младенец – ребенок его врагов. Он поднял со скамьи заранее приготовленный прочный шнур, крепко намотал его на кисти обеих рук, наклонился к младенцу и поднес шнур к его горлу. Затянуть его на тонкой шее легко. Мало бы кто осудил его, взявшего на себя этот грех.

Но в тот самый момент, когда он прикоснулся к головке, чтобы, приподняв, накинуть петлю, младенец открыл глаза. Если бы не это, если бы ребенок этого не сделал, старик непременно осуществил бы свое намерение до конца. Кроха смотрела на него все понимающим взглядом!

Бородатый мужчина замер. Он пристально всматривался в эти цвета неба глаза. Да, это не глаза его дочери, это глаза его врага. Они смотрели друг на друга молча: ребенок в глаза старика, старик – в глаза ребенку, удерживая на хрупкой шейке шнурок. И… вот тогда старик сам не понял, почему это случилось… Вздрогнул, хват пальцев ослабел, руки задрожали, разжались и опустились, он отказался от задуманного. Очень хотел, но не стал. Не смог. Не смог бы с этим жить. Он хотел убить тех врагов, которые раздавили жизнь его дочери, но это были те, взрослые мужчины. А перед ним лежал младенец. Он сел и заплакал, затрясся в старческом всхлипе, ведь, по сути, это он не смог уберечь свою дочь.

Враги пришли на его землю. Согнали с места, разрушили дом. Убили скот, сожгли посевы. Но сейчас, когда в его руках оказалась возможность отомстить им, он не смог. Не вытирая слез, он с трудом поднялся, отошел, пошатываясь, от стола, подальше от ребенка, потом долго молился.

Повитуха видела, как хозяин дома наклонился над ребенком. Она все поняла, не выдав себя ни звуком, не вмешиваясь. Младенцы иногда рождаются мертвыми – так бывает, ей ли не знать. Это была его внучка, и родной дед вправе распорядиться ее судьбой. И когда он отошел, не решившись на задуманное, повитуха вышла из-за перегородки, завернула девочку в рогожку, предварительно сунув в рот, как соску, тряпицу, пропитанную молоком, привязала ребенка к своему телу крест-накрест платком и молча, медленно поковыляла прочь со двора. «Видно, сам аллах хочет, чтобы ты жила, кроха, – в такт неторопливым шагам размышляла она про себя, – смогла разжалобить даже этого ирода».

«Да, девочка необычная, светлокожая, светлоглазая, крепкая», – повитуха давно принимала роды и знает: такой ребенок редок, о таком ребенке женщины тайно мечтают…, и пожилая женщина решилась. Конечно, она не собиралась отдавать дитя на съедение хищным птицам или животным. Она твердо решила отнести девочку в дальний кишлак. Путь им предстоял в горы, в затерянный район, откуда она сама родом.

Почему она так поступила? А все ли свои поступки мы можем объяснить вескими причинами, пункт за пунктом перечисляя мотивы? Всегда ли так в нашей жизни бывает? Случается же порой непредвиденное, необъяснимое: в миг что-то накатит, нахлынет, восстанет, приправленным опытом прошлых жизней, и вдруг вы уже куда-то спешите и вытворяете немыслимые вещи в бессознательном порыве. А потом эти не поддающиеся логике поступки и действия, в момент возникшие и свершенные, вспоминаете с сожалением, иногда, впрочем, с благодарностью.

Девочка вела себя тихо всю дорогу, не плакала, согретая теплотой чужого тела. Кормилась через тряпицу, вставленную, как соска, в которую женщина нажевывала хлебный мякиш, смешанный с водой. Не привлекая внимания, они шли по горным тропам. Шли долго. Точнее, еле-еле тащилась повитуха. Старая женщина не рассчитала своих с годами растраченных сил: раньше-то доходила за три дня, а теперь вот ей понадобилось больше времени. За три дня до конца пути еда и вода закончились, и женщина, подкармливая ребенка, делала глубокие надрезы на своих пальцах и совала их в рот малышке.

Ближе к полудню седьмого дня добрались до места. Не выдавая свою связь с младенцем, повитуха оставила сверток на самом краю кишлака, возле первого же дома, точнее, каменного забора, окружающего этот дом, а сама заспешила к родственникам. Девочка проснулась, заплакала от голода и была обнаружена женщиной – хозяйкой дома. Она подняла малышку на руки и, принеся в дом, показала мужу. Муж велел младенца накормить, а потом понес подкидыша на совет к старосте, что делать с ребенком.

Староста попросил помощника развернуть младенца и раскрыть его ладонь, как будто хотел прочитать судьбу. Так опытный заводчик по щенячьей лапе определяет массивность и маститость будущего питомца. «Можно лишить этого младенца жизни, – у старосты было на то право, перед ним лежал младенец чужой крови, – да разве лишний рот нужен?»

Но в этот момент ребенок инстинктивно сжал палец помощника. Сжал крепко. Помощник начал, медленно высвобождая, поднимать руку, и младенец повис, уцепившись за его палец. Помощник бережно опустил ребенка, а староста, умудренный опытом, решил, что это знак: аллах наделил этого ребенка силой жизни. Вместо первоначального плана он распорядился передавать ребенка по очереди кормящим матерям – благо в селении таких было больше десятка – в надежде, что какая-то женщина привыкнет к младенцу и захочет взять в свою семью и воспитывать в принятых у них обычаях и вере.

Девочку передавали из дома в дом, и женщины ее по очереди кормили: никто не мог пренебречь распоряжением старосты.

Малышка, кажется, понимала недружелюбность мира, в который попала. Нет, она не была очень спокойной, но голос подавала редко. Когда кто-то из старших детей женщины, у которой она оказывалась, щипал ее, проверяя ее светлую кожу, шоркал камнем, тыкал острым предметом или норовил срезать верхний слой – может, дальше за ним темная кожа? – она подавала голос, ища защиты.

– Посмотри, это наш старший сделал, – женщина, останавливая кровь на светлой ножке малышки, с горечью показала мужу свежий порез.

Он подозвал старшего сына.

– Ну, скажи что-нибудь ему, – обратилась женщина с мольбой к мужу, держа малышку на руках.

Мужчина задумался. После него самого старший со временем станет главным защитником семьи, потом страны, в которой ведется война... Сейчас он еще мал, неполных пяти лет, по-детски любопытен, пытается определить, враг или друг в его доме, и потому слегка порезал кожу чужому ребенку. Стоит ли его за это наказывать, как просит жена? Он посмотрел на сына, который стоял перед ним виновато: голова опущена, плечи дрожат.

– Я не знаю, – ответил мужчина, отпуская наследника без всякого наказания, – я, правда, не знаю…

Собственно, так и повелось. Девочку никто не принял за свою, не захотел оставлять в доме. Когда она подросла, дети с ней мало играли. Обзывали, дразнили, не принимали в свои игры. Со стола бедных ей доставались крохи. Поэтому она приспособилась ловчить и хитрить. Это была тактика ее выживания. Она постепенно приспосабливалась к своей непростой жизни.

Не только хитрить приходилось, но и отбирать. Чтобы отбирать, нужна была сила, чтобы убегать, когда тебя травят, – быстрота реакции и скорость. Она закалялась и набирала силу, усердно работая. В отличие от других детей, ее нагружали тяжелой работой. И когда она носила воду из подземного колодца кяриза, прибавляла силу в руках, накапливала и развивала выносливость.

Труд, труд, изматывающий труд. Возделывание каменистой почвы, на которой растут слабые ростки, перетаскивание камней для строительства забора или дома. Подметать пол или готовить обед казалось ей не работой, скорее, отдыхом и поощрением.

К ней рано пришло осознание, что она иная, другая. Гены завоевателей сказывались: у нее была широкая кость, высокий рост, светлое лицо. Она казалась себе одинокой, и ей нужно было выживать. Научилась драться, много работать и стремительно убегать. Одиночество ее не страшило. Она забиралась в труднодоступные места на гору, в невидимое со стороны кишлака ущелье и подолгу там оставалась, несмотря на трепку, которую ей утраивали после возвращения. Знающие бы сказали, что там она медитировала, но ей было неизвестно это слово. Девочка сидела с закрытыми глазами или смотрела в небо, светлое днем или звездное ночью.

Небо обычно безоблачное. Она вначале и не знала о небесных духах. Когда впервые увидела облако, удивилась и растерялась, приняв его за послание, и смотрела-смотрела на его изменяющуюся форму, пока трепетное, белесое нечто не растаяло без следа. Ощущала себя таким посланником: случайной в этой жизни, временной, растворяющейся. Откуда она появилось? Как?

Небо оставалось обычно ясным, в этих местах редко выпадают осадки. Здесь место трех стихий: песка, ветра и гор – всегда не хватает воды и деревьев. Горы, холмы, снова горы – их видно с любой улочки кишлака. Горы с выцветшими вершинами, со склонами, увешанными редкими купами чинар – деревьями мудрецов и героев – и колючими вечнозелеными кустарниками. Ища в них прибежище, научилась добывать воду, слизывая с камней капельки утренней влаги, благодарно отправляла молитвы небесам.

Не знавшие обуви ноги легко цеплялись за выступы, руки, привыкшие к работе, не страшились жестких колючек акаций. Забиралась невысоко – впрочем, туда никто не решался подняться (да и зачем собственно?), – где ее никто не мог найти. К ее побегам на день-два вскоре привыкли. Рассуждали: захочет поесть – вернется. А когда она возвращалась, в наказание пороли и нагружали тяжелой работой. Но каждый раз она поднималась все выше, желая выбраться из ущелья. Когда однажды поднялась на самый верх – дальше, сколько видел взор, лежали горы, только горы, – и ей пришлось смириться.

Светлое лицо ее выделялось, казалось бельмом среди смуглых лиц, и она решила его изменить. Приготовила острый шип акации, села у потухшего очага и, расцарапывая кожу лица шипом, втирала в кровавые свежие бороздки сажу.

Больно. Физическая боль ее успокаивала. Она царапала себе лоб, щеки, шею. Когда раны зарубцевались, лицо покрылось бессмысленными черными точками и тире, а слева на щеке, ее сложно не заметить, красовалась длинная полоска, будто пританцовывающая на ножке, а под ней три жирные точки.

– М-да… Зирихгеран… – задумчиво протянул староста: так на персидском в старину называлась горная страна тех, кто делал доспехи, нечто вроде бронников и кольчужников; он с нескрываемым удивлением разглядывал лицо девочки, особенно ее левую щеку, почесал висок, склонил голову:

– Сама?

Если присмотреться с толикой воображения, на щеке красовалось персидское слово «ступня». Староста не мог взять в толк, как безграмотный ребенок вытатуировал это слово?

– М-да уж… – еще раз процедил староста, причмокнул языком и отпустил с миром девочку и хозяев, которые ее к нему привели. – Ступайте!

Как она это сделала? Как она вообще смогла написать на своем лице слово? Сама она никак не могла этого сделать! Значит, ее рукой кто-то водил, и мудрец вопросительно возвел глаза к небу.

Лицо девочки превратилось в маску. Татуировка стала защитным символом. Временно. Взрослея, она стала чувствовать еще одну опасность, но уже не от детей, а от мужчин; ловя на себе их оценивающие, раздевающие взгляды, вздрагивала всем телом. Темные длинные одежды не спасали.

***

Наклонившись к огню, она помешивала варево ложкой, в теле ее, внизу живота, ощущалась сильная боль, а душу саднили глубокие переживания.

Не могла ни на чем сосредоточиться, мыслями возвращалась к событию, случившемуся двумя днями раньше. Сосед, чей дом стоял на окраине кишлака, попросил семью, в которой она жила, отпустить ее, чтобы помочь ему ухаживать за скотиной, пока жена в отъезде. Семья дала добро и отпустила ее, как «эстафетную» рабочую силу.

Да, двумя днями ранее… Сосед подкрался к ней вечером, когда она, сидя на корточках, наводила порядок в загоне, подхватил одной рукой и приподнял. Другой рукой зажал рот, чтоб не пискнула. Она отчаянно замотала головой и, как дикий зверек, укусила его. В ответ мужчина наотмашь ударил ее кулаком в лицо. Рывком, грубо кинул на землю, навалился всем телом, придушил, жестко изнасиловал. Да, он был гораздо сильнее, этот мужчина.

В тот же вечер она вернулась в семью. Вся в слезах, с лицом, перепачканным кровью. Хозяйка, лишь взглянув на нее, все поняла.

– Можешь к нему больше не ходить, – бросила коротко. Потом, помолчав, добавила тихо:

– Вот еще что, отдохни завтра…

Сидела в задумчивости возле огня, не в силах забыть о случившемся до синевы прикусывая губы. Злость, боль! Она просто терпела. У нее была молитва, и опыт жизни показывал, что боль всегда временна и скоро закончится, она не вечна. А еще гнев, отчаяние и невозможность кому-то поплакаться! Все это выражено в ее взгляде, и, казалось, огонь от этого сильнее воспламеняется.

Она хотела, чтобы этот грубый мужчина, сосед, явился сейчас перед ней. Он больше не застанет ее врасплох! Она найдет защиту. Найдет защиту у огня! Окунёт его голову в кипящее варево! Задохнулась от злобы. Ее трясло.

Она будто прожигала очаг взглядом. Раньше смотрела на небо, любила его, но оно не защитило ее. Теперь искала спасения в огне, и в ее глазах отражались языки пламени.

Вдруг вдалеке раздался незнакомый звук, он приближался, нарастал, накатывал из-за гор. Низкий, ровный, тревожный и опасный.

Люди в кишлаке что-то поняли. Забегали, засуетились, закричали. Первыми все поняли те военные, которые с неделю как пожаловали в их селение. Раздались одиночные выстрелы.

Самолеты. Грохнуло на окраине кишлака. Задрожала земля, и девочка почти оглохла, упав на землю, обхватив голову руками, не выпуская из них ложки.

Весь мир пришел в движение, взорвался и застонал, как будто вырвались наружу ее боль и отчаяние, все, что было у нее в душе. С закрытыми глазами она кричала вместе со всем, но ей не было страшно.

Кишлак пылал и задыхался от гари и пыли. Крики, стоны, вонь, огонь – ничего нельзя было разобрать. Она продолжала лежать, поджав ноги, по-прежнему сжимая ложку в руках, как оберег.

В первый момент она подумала, что это она сотворила этот грохот, ее ярость, вырвавшаяся из груди. Но она же этого сделать не могла, никак не могла… Тогда кто? Самолеты и враги вооруженных боевиков, затаившихся здесь. Жители кишлака раньше догадались об опасности. Некоторые мужчины, снарядив караван из верблюдов и ослов, посадили на них женщин и детей, выпроводили их из селения. А о ней некому было позаботиться, и она осталась. Так кто творит эту ярость, от которой закладывает уши? Может, ее отец? Из пересудов и слухов за спиной она догадывалась, что он из чужаков, он большой. Да, большой, смелый и сильный. Он смог бы защитить, если бы только знал, что она у него есть…

Она вспомнила про соседа-обидчика: он должен быть в этой бойне уничтожен, даже если ей это будет стоить жизни! «Убей его! – твердила она в ярости, обращаясь к невидимому отцу, – убей его!»

В доме, в котором она находилась, выжили все. Напуганные, грязные, собрались возле нее и котла, в котором по-прежнему варилась пища. Но к еде никто не притронулся. Хозяин ушел, чтобы выяснить что случилось, и оценить потери от неожиданного налета. Вечером принес новости: разрушено полкишлака и среди убитых ее обидчик.

В газетах далекой страны появились новостные сводки: точечным огнем … в ущелье ... разгромлен отряд вооруженных…

Суета и неразбериха последних непростых дней были ей на руку. Она тайком проникла на хозяйскую половину, нашла наполненную всякими вещицами, нужными в хозяйстве, коробку и вытащила оттуда иголку, вдев в ее ушко самую прочную нить.

Спустя несколько дней, когда все стихло и успокоилось и выжившие селяне неторопливо приступили к восстановлению разрушенного, она сбежала, забралась на свою гору и решила зашить себя, чтоб никогда и ни один мужчина не смог больше над ней надругаться. Она села поудобнее, раздвинула ноги, задрала юбку и воткнула иголку в мягкую плоть внизу живота. Боль оказалась гораздо сильнее, чем она предполагала. Небольшая палочка, заранее зажатая между зубами, хрустнула между стиснутыми зубами. Она вытащила ее изо рта, затолкала между зубами концы платка, предварительно скрутив их в плотный, толстый жгут. Не помогло. Боль была сильнее. Из исколотых иголкой ранок сочилась кровь, грубая нитка не хотела продергиваться вслед за иголкой, ее самоистязание причиняло боль. Она остановилась, не зная, что делать дальше. Вытащила иголку из нитки. Смотрела, как две нитки свисают по ногам и по ним струится кровь. Она не догадалась взять инструмент, чтобы обрезать нитки… Полностью зашить себя не смогла – так, пару стежков…

Через несколько дней раны с нитками загноились, и хозяйка несколько дней ее выхаживала. Помогли не столько мази, сколько обнаруженные в доме бинты, таблетки, капсулы, растворы и другие лекарства, перепавшие от тех вооруженных людей, которых приютили обитатели кишлака и поплатились за это. В несчастном подростке хозяйка почувствовала собственное одиночество. И спасла, и выходила.

***

Поездка в город. Это был праздник, устроенный новыми властями. Группа селян состояла в основном из женщин и детей, им выдали новую одежду, белье, которого девушка раньше не видела. Белье ей не понравилось, сдавливало, тянуло, врезалось, и она стала мечтать о том моменте, когда освободится от него. Где-то на полпути она это сделала, стянув с себя. Оно мешало. У нее длинная черная одежда, никто бы и не заметил. Но селяне заметили.

Человек, который сопровождал группу, долго на нее смотрел. Она была выше других. Он спросил: «Девятнадцать?». Ей было семнадцать. Да, они заметили. Ее поступок как насмешка над их правилами, кощунство. Ее схватили, связали. Привели в комнату, назвав процесс «судом».

Судьей был пожилой седой мужчина в гражданской одежде, который на нее ни разу не взглянул. Он открыл какую-то запись и прочитал, что она провинилась в двух вещах. Сняв то, что на нее надели. Это была первая провинность – она обнажилась. И вторая провинность – сделать это в святом месте – еще больший грех. Его приговор – четыре года тюрьмы.

***

Тюрьма, в которую ее привезли, оказалась одноэтажным домом, бывшей военной казармой. Здесь содержались только женщины. Комната, в которой она попала, была длинная, но неширокая, с заваленными камнями окнами. Дневной свет, проникающий сквозь щели камней, был достаточным, чтобы рассмотреть пространство.

В ряд лежали циновки, в одинаковых позах и глядя в одном направлении, на них сидело семь женщин. Когда она привстала и застонала, они разом повернулись к ней, черные, сухие, как зубья расчески, когда-то виденной ею в богатой семье. Она украла тогда эту расческу, за что была нещадно избита, но так и не призналась в проступке. Расческу разломала на скале, отламывая один зубец за другим. Удовлетворения не случилось. Тогда она впервые заплакала.

Они безошибочно прочитывали в ней кровь врагов, и в первую же ночь натравили на нее существо, которое раньше справлялось со всеми. Но она совладала с этим существом, с этой женщиной, пытающейся ей причинить боль. Заранее приготовленным камнем со всего размаха ударила ее в висок. Борьба получилась короткой и быстрой. Наблюдающие в камере реагировали на происходящее молча. Потом вызвали надзирателя.

Смертоубийство в камере.

Теперь ее судили двое: тот же седой мужчина в штатском и белый военный, точнее, он был такой загорелый, что только его светлые глаза выдавали в нем чужестранца. В помещении было душно и полно мух.

– Что она сделала? – бросил коротко военный, изнывающий от жары; этот условный суд и сидение здесь были для него пыткой, большей, чем для девушки, которая сейчас стояла перед ними. Она местная, она привычная, но какие у нее небесные глаза – и он отмахнулся от очередной мухи, ползущей за шиворот.

– Убила, – кратко ответил седой.

Приговор был очевиден – смертная казнь.

Неожиданно военный спросил:

– А что у нее на левой щеке?

Седой впервые поднял голову, сощурился. Некоторое время внимательно всматривался, потом тихо произнес:

– Думаю, это слово «ступня», на фарси.

– Ступня? – удивился военный.

Две мухи назойливо кружили вокруг его лица, одна из них села на лоб. Он отмахнулся, медленно поднялся, поближе подошел к девушке, ее лицо вблизи ему не понравилось, – рябое, передернул плечами, хохотнул и резко повернулся к седому.

– Ступня, говоришь? Предлагаю отрубить ей ступни! А что? Две ноги вместо одной шеи, это справедливо! – и он снова хохотнул.

Когда она очнулась, осознала, что до этого выдержала еще не все испытания в жизни.

По законам за убийство назначалась смертная казнь. Но ей отрубили ступни, обе. Её изуродованное тело сбросили в колодец, находящийся на территории той же тюрьмы. Он был не глубокий, не более двух метров вниз, на дне песок.

– Теперь у тебя отдельная камера, – крикнул сверху охранник, натягивая поверх колодца сетку. А зачем? Неужели кто-то думает, что она сможет убежать?

Они сделали ставки, эти охранники, сколько она проживет. Это ее и спасло. Тот, кто сделал ставку, что она проживет неделю, стал ночью подбрасывать в колодец не только еду, воду, но и лекарства.

«Одиночная камера» была узкой, не больше метра в диаметре. Она полулежала на спине, и смотрела вверх, где за натянутой сеткой маячило выгоревшее небо. Сетку однажды хотели чем-то заменить, но так и оставили: куда она убежит из этого колодца?

В этой стране всегда шла война. Поэтому, когда очередные военные освободили район и эту тюрьму, солдаты были шокированы: перед отходом охранники отравили всех сидящих в тюрьме женщин. Всех. Только не ее, она сидела в колодце, как зверь, ни один надзиратель не захотел туда спускаться. Им надо было спешить, уходить, спасать свою жизнь. Кажется, кто-то из них сделал один, не больше, выстрел в колодец: патроны следовало экономить.

Военные вначале не поняли, что в колодце живое существо, но в зловонной яме кто-то шевелился. Ее вытащили и доставили в госпиталь.

Когда она открыла глаза, увидела людей в светлых халатах, озабоченно склоняющихся над ней. Подумала, попала в рай.

Угасла она в военном госпитале на третий день. В раю умирается легко.

Она умерла в стране, где много лет продолжается война. Завоеватели возвращаются и уходят. Они оставляют после себя как большие разрушения – пропасти, так и маленькие – узкие извилистые следы высохших горных ручейков.

Content

Хлебова Елена Она