Сергей Носов

Тайная жизнь петербургских памятников

Полная версия

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Фотографии Сергея Носова

© ООО «Издательство К. Тублина», 2020

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2020

© А. Веселов, оформление, 2020

Часть первая

Среди нас

Памятники существуют, и существуют весьма оригинально. Не будучи биологическими объектами, они обнаруживают специфическую, хотя и неочевидную на временных промежутках активность – было бы кому наблюдать. Способ их присутствия в нашем жизненном пространстве можно соотнести с жизнью в общечеловеческом понимании этого слова. Они действительно «живут». Хотя и не совсем по-людски.

Сосуществование с ними расширяет наши представления об окружающем мире. По отношению к нам их положение двойственное. Как артефакты, они, конечно, принадлежат сферам нашей, то есть человеческой культуры, но, с другой стороны, именно нам, человекам, справедливо рассматривать их внеположенно нашим собственным духовным ценностям – как некую данность. И здесь мы могли бы определить место памятникам где-то между царством неживой и царством живой природы. Даже, пожалуй, ближе к царству живой. Необходимо учесть только, что категория одушевленности неприменима к ним. Любой объект обязан быть одушевленным или неодушевленным – любой, но не памятник. Человеческий язык вообще мало приспособлен для отображения их бытия.

Наш опыт общения с памятниками довольно груб, примитивен. Побольше бы нам деликатности в этом вопросе, и мы бы, возможно, знали слова, пригодные для описания бытия памятников. За отсутствием должного опыта приходится пользоваться тем, что имеем, – простыми, по-человечески апробированными глаголами живут, чувствуют, понимают, хотят…

То же мы говорили бы, наверное, об инопланетянах, если бы реально ощущали их присутствие рядом с собой.

Они, памятники, более всего и напоминают инопланетян.

Такую тихую цивилизацию, существующую параллельно с нашей. Их возрастающее присутствие все более очевидно. И, похоже, они готовы пойти на контакт…

Любой памятник рукотворен и до известной степени несамостоятелен. Полноценной жизнью (по своим меркам) он живет только во взаимодействии с людьми. Это взаимодействие, часто весьма драматичное, наполняет существование памятника смыслом, а точнее сказать, смыслами, многие из которых, на иной человеческий взгляд, часто кажутся паразитарными, побочными. Но не в этих ли смысловых девиациях заключена предназначенная для нас информация? Надо лишь знать, как ее раскодировать.

Предназначение памятника, на человеческий взгляд, грубо говоря, – «чтобы помнили». Памятник и рад выполнять эту функцию, но люди в силу обстоятельств, которые они сами часто называют историческими, так или иначе навязывают памятнику отношения другого рода. Памятнику гораздо сложнее понять людей, чем людям – памятник. Ориентированному на вечность трудно понять мельтешащих, тогда как предающемуся метаниям обычно всегда и все ясно.

Нам, например, ясно, кто виноват в наших бедах. Если виновного перед глазами нет, мы обращаем свой взор на памятники… Мы требуем ответственности от них, и в первую очередь ответственности за тех, кому они посвящены. Люди – за поступки людей – заставляют отвечать памятники!.. Памятники – идеальные объекты для наказаний. Они не просто терпеливы, они умеют претерпевать.

Вероятно, здесь что-то есть от магии: не имея возможности покарать исторических лиц, некогда покинувших сей мир, люди выносят приговор соответствующим монументам. Репертуар воздействий велик – от оскорбления жестом до полного уничтожения. Их могут, например, подвергать принудительной изоляции (иначе выражаясь, «хранению»), как, скажем, поступили с памятником баронету Я. В. Виллие: в 1948-м, задним числом, организатор врачебного дела в России был объявлен английским шпионом, после чего памятник ему демонтировали и заключили в деревянные ящики на срок, который получил бы настоящий шпион. Конная скульптура Александра III, кажется, испытала на себе все виды отбывания сроков – и под домашним арестом, и в одиночной камере (деревянном футляре), и в символической клетке (на десятую годовщину Великого Октября). Мало того, этот памятник пытались перевоспитать посредством ритуального перепосвящения с открытием новой надписи на пьедестале. Иногда памятники подвергают изгнанию, очень часто – выселению с законного места. Памятники могут лишить собственности – отдельных деталей (аксессуаров и атрибутов), а иногда и самой недвижимости, под которой в их случае следует понимать постамент. Скажем, величественный постамент все того же Александра III однажды употребили на полезное дело – на пьедесталы другим памятникам: Римскому-Корсакову и дважды Героям Советского Союза.

Чаще бывает по-другому: не памятник переживает свой постамент, а постамент – памятник. В Петербурге можно встретить пустующие постаменты. Будь ты памятник царю, будь революционеру, твой постамент одинаково может лишиться тебя. Например, постамент памятника Бабушкину незаметно стоит в парке имени этого революционера, так же как напротив больницы, когда-то названной Александровской в честь царя Александра II, до сих пор стоит часть постамента памятника царю-освободителю. В ином случае отдельный постамент становится как бы сам новым памятником – так произошло с гранитной призмой, служившей до революции пьедесталом для памятника гренадеру Леонтию Коренному, герою войны с Наполеоном. Переместившись с Васильевского острова во двор Музея Суворова, постамент благодаря сохранившейся надписи «РОДНОМУ ПОЛКУ» стал восприниматься как памятник лейб-гвардии Финляндскому полку, что, в общем-то, справедливо: памятник и был в свое время установлен к юбилею полка на парадной лестнице офицерского собрания.

Произнося слово «увековечить», мы даже не задумываемся, насколько смертны памятники. Как бы ни были они «ориентированы на вечность», средняя продолжительность их жизни соизмерима с человеческой. Веками живут немногие, все они хорошо известны в лицо, и всем им когда-то так или иначе угрожала опасность. Да и что значит «веками»? Памятник Петру I, старейший в Петербурге, был закончен «всего лишь» к 1755 году, после чего еще сорок пять лет бесхозно пылился на складе, пока его не вызволил на Божий свет Павел, чтобы установить перед Михайловским замком. И это, наряду с Медным всадником (1782), верхний возрастной предел. А вот памятник великому князю Николаю Николаевичу (старшему) – другая конная скульптура, в Петербурге по счету пятая – простоял на Манежной площади четыре года (1914–1918). Или Сталина взять. На что казался незыблемым – всего в городе было их пять, бронзовых, четырех открыли практически одновременно перед ноябрьскими праздниками 1949 года (через месяц после первых расстрелов по «ленинградскому делу»), а пятого еще через год, простояли соответственно двенадцать и одиннадцать неполных лет, аккурат до XXII съезда партии, принявшего известную резолюцию.

Лениных тоже заметно поубавилось. Вот, например, один из самых «молодых» Лениных, установленный перед стадионом его же имени, продержался, будучи гранитным, всего четырнадцать лет – вплоть до переименования стадиона. Став ненужным здесь, он приглянулся жителям города Полярные Зори, куда и был отправлен по их просьбе. На его месте в 1994 году появился бронзовый бюст Петра I (заменять Ильича Петром входило в традицию), но уже через несколько месяцев бронзовую голову царя весом сорок килограммов украли злоумышленники. Тогда здесь торжественно открыли памятник другому Петру – легендарному футболисту Петру Дементьеву. Публика наивно принимала памятник за бронзовый, а он был всего лишь покрашен под бронзу. Памятник стал рассыпаться, и двух лет не прошло, как его, мягко говоря, утилизировали.

Есть такие патогенные зоны для памятников – стадион «Петровский», Манежная площадь, еще несколько.

Что касается «временных материалов», интерес к ним возник в годы Гражданской. Ладно памятник Володарскому, взорванный контрреволюционерами, погиб как единственный в своем роде, но ведь другим образцам «монументальной пропаганды», стремительно сгинувшим в силу естественных причин (нестойкость материала), счет уже в двадцатые годы шел на десятки. Но даже если не брать в расчет те по большей части гипсовые изваяния, число утраченных памятников в городе нашем будет на сегодняшний день где-то за семьдесят.

Стоит ли удивляться, что выставленные на обозрение памятники отнюдь не всегда жаждут публичности. Часто памятники пытаются стать незаметными, слиться с обшарпанными стенами заводских корпусов, спрятаться в кустах, что, к слову, весьма характерно для ведомственных Ильичей. Им действительно есть чего опасаться, они давно в группе риска. Даже высокостатусные Ленины – такие как у Финляндского вокзала и на Московской площади – не могут не испытывать беспокойства. Хотя с этими все же считаются. И вот что придумано: чтобы приглушить их будто бы актуальный пафос, к ним применили прием огламуривания. Окружили фонтанами. И Ленин на броневике, и аникушинский в распахнутом пальто, оба, кажется, приняли правила игры – они теперь как дирижеры водных потоков, распределители струй. Каждый из них теперь почти как петергофский «Самсон».

Август 2008

Не-Плеханов

Не помню, когда посадили две липы. Я и не замечал их вовсе. Обратил внимание на деревья, только когда летом однажды в их зелени потонула верхняя половина того, кого мы привыкли называть Плехановым. Лишь рука Плеханова тянется к свету. Правая.

Остальное время года, когда листьев нет, монумент практически доступен для обозрения весь.

Памятник Плеханову всегда меня поражал тем, что он двухфигурный. Вроде бы памятник одному человеку, а изображены двое. Один, интеллигентного вида (принято считать, что это и есть Георгий Валентинович), стоит на возвышении за кафедрой или трибуной и, судя по жесту правой руки, произносит яркую речь; другой, с засученными рукавами, представлен тоже во весь рост, но на полтуловища ниже первого, – правой рукой он облокотился на молот, а в левой сжимает древко знамени, надо полагать, красного, – это некий рабочий.

Слово «некий» здесь не вполне уместно – данный рабочий не есть конкретный рабочий, а, пожалуй, абстракция, пожалуй, аллегория всего рабочего класса. Во всяком случае, так принято думать. На первый взгляд это действительно так, но почему-то именно с этим и не желает мириться рассудок. Действительно, если Плеханов (человек за кафедрой) – лицо историческое, то и присутствующий рядом с ним человек обязан обладать именем, отчеством и фамилией.

Между тем поименован только один: «Г. В. Плеханов. 1856–1918».

Мало того, рабочий не только лишен имени, но еще и уступает верхней фигуре в размерах. По сравнению с «Плехановым» он выглядит сущим подростком.

Помню, в школьные годы, проходя с портфелем, набитым учебниками, мимо этой загадочной композиции, я старался, на нее не глядя, поскорее проскользнуть за спиной великана-трибуна. Диспропорция в размерах фигур откликалась в моей душе смутной тревогой. Может быть, невольно отождествляя себя с юным рабочим, я терялся перед величием и непостижимостью этого – всезнающего и всё видящего, отдаленно напоминающего директора школы, готового уличить меня в тяжких грехах: опять забыл дома сменную обувь или, хуже того, замыслил прогулять обществоведение.

Вспомнилось вдруг: однажды директору школы учитель труда сломал руку. Драка у них приключилась. Наш трудовик пил, приходил на урок датый. Директор в юности был боксером, вряд ли трудовик был самбистом, но руку директору он умудрился как-то сломать – правую, и тот некоторое время ходил с гипсом. После драки директор трудовика уволил.

Зачем они такие разные? В самом деле, зачем?

Легче всего это бьющее в глаза несоответствие объяснить несогласованностью в работе двух скульпторов, – действительно, авторство верхней фигуры принадлежит, как теперь мне известно, И. Я. Гинцбургу, а нижней – М. Я. Харламову, но это слишком поверхностное объяснение. Несоразмерность фигур безусловно концептуальна. Здесь указание на то, что фигуры принадлежат разным видам реальности. Но вот какая – какой?

А кто нам сказал, что рельефная надпись «Г. В. Плеханов» относится к персоне, стоящей за кафедрой? Откуда такая уверенность?

Сегодня я убежден, что рабочий, стоящий внизу с молотом и знаменем, это и есть сам Георгий Валентинович Плеханов.

Вспомним знаменитый памятник Суворову между Марсовым полем и Троицким мостом. Суворов не похож на себя, он в латах, со щитом, оголенной шпагой в руке. Но это – Суворов! Точно так же Плеханов. Подобно Суворову, представленному нам в образе Марса, Плеханов явлен в образе молодого рабочего. Фартук на нем – примерно то же, что и римские латы Суворова. Молот и знамя – это как шпага и щит. Плеханов аллегоричен и вместе с тем человечен – он не возвышается над людьми, как тот, кто над ним и над нами, тот, кто стоит за кафедрой.

Так кто же тогда стоит за кафедрой?

А вот это уже чистой воды аллегория. Это гений марксизма.

Аллегория, божество… Чистый гений теории прибавочной стоимости. Он. Или Оно.

Вот оно вытянуло руку из зелени и хочет ветви раздвинуть. Чтобы не застило глаза ему больше – пора! – и чтобы быть самому явленным миру…

2003

Менделеев, его секрет

По крайней мере два раза в год – по сдаче весенних экзаменов и 1 сентября – бронзовому Менделееву, что сидит в саду по адресу Московский проспект, 19, благодарные студенты Технологического института чистят нос. Подозреваю, они пользуются химическим реактивом.

Вообще-то в институте есть свой Менделеев, как бы ведомственный, во дворе, но возвышается голова того Менделеева на недосягаемой пятиметровой высоте, заданной брускоподобным пьедесталом. Здесь нужна лестница. Общегородской, конечно, доступнее.

Бородатый, длинноволосый Дмитрий Иванович не кажется обиженным на студентов. Сверкающий даже в пасмурную погоду нос выглядит диковато, но выражение лица в эти дни у памятника снисходительно-добродушное: эх, дураки, дураки!..

Он сидит в кресле – вальяжно, нога на ногу – в скверике около дома, в котором когда-то жил. Соответственно, и обстановка очень домашняя. Это, пожалуй, самый домашний памятник в городе. Один из самых неброских. Можно пройти мимо и не заметить. Очарователен беспорядок под креслом – груда книг, какие-то свитки… Все очень предметно, конкретно, буквально. Причем буквально «буквально»: на одном из ученых трудов, лежащих под креслом, различимы неровные буквы, из которых складываются слова: «Временник Главной палаты мер и весов». А вот что за слова, что за цифры и формулы содержит солидный фолиант, в раскрытом виде лежащий на ноге ученого, сказать трудно. Для этого надо перейти Московский проспект, подняться как минимум на третий этаж Технологического института и посмотреть в бинокль в окно; проще, однако, вскарабкаться на пьедестал, он невысокий – один метр всего. Нас ждет разочарование. Страницы книги девственно чисты. Менделеев лишь делает вид, что читает. В том-то и фокус. Что можно читать в книге без букв? (Надо полагать, это еще не написанная книга.) А ничего. Так чем же занят ученый? Ничем. Абсолютно ничем. И книгу он открыл для отвода глаз. Я знаю секрет Менделеева. Если мы обратим внимание на левую руку Дмитрия Ивановича, то с удивлением обнаружим, что памятник что-то прячет от нас. Подойдем-ка поближе, присмотримся. Что же мы видим? В руке папироска! У него ж перекур! Менделеев только что затянулся и теперь от посторонних глаз пытается скрыть недокуренную папироску!

Потрясающе. Я не знаю более трогательной детали во всем петербургском сообществе мемориальных фигур. Что слава посмертная, что память, когда нельзя покурить? Скульптор Гинцбург Илья Яковлевич знал, что делал (было ему далеко за семьдесят, когда открывался памятник), это он, академик, сам одной ногой стоявший в могиле, позаботился о маленькой слабости великого химика: пусть курит себе! В лаборатории нельзя, а здесь можно. А то ведь устанешь вечно сидеть.

Между прочим, автор Плеханова.

Если Менделеев чуть-чуть повернет голову направо, то обязательно увидит – совсем рядом – в каких-то ста шагах от себя, перед главным входом названного его именем института, где он долгие годы заведовал химической лабораторией, Плеханова – Георгия Валентиновича, не химика. Впрочем, памятникам вредно друг на друга смотреть.

С легким сердцем выдаю секрет Менделеева, потому что более чем уверен: прячет он папироску не от нас с вами (нам-то что, мы его понимаем!..), а от членов какого-то там чопорного худсовета образца 1932 года, не способных допустить даже мысли о курении памятников.

Лишь соображениями конспирации объясняется отсутствие пепельницы. Ничего не поделаешь, приходится Дмитрию Ивановичу стряхивать пепел на пол, то есть на газон.

2003

ПРИЛОЖЕНИЕ

Из дневника 2003 года: 19 июня

У Менделеева блестел нос, рядом с памятником копошилась женщина с тряпкой. Подхожу: действительно, памятник вытирает – докуда может достать. Я поинтересовался, не знает ли она, кто нос начищает. Говорит: кадеты. Ему еще и погоны прилепляют. А я думал, студенты Техноложки. – А при чем тут, спрашивает, Техноложка? – Ну как же, говорю, химик все-таки. – Это он химик? – удивляется женщина. – А кто же? Вот таблица его (показываю на мемориальную таблицу на брандмауэре дома по левую руку от памятника). – И тут она мне начинает что-то несусветное нести. Дескать, под Пермью в лагере сидел профессор Б., который сверх элементов таблицы Менделеева открыл еще две тысячи элементов – вот кто был химик. Менделеев к нему специально в Пермь ездил, чтобы поговорить об элементе литии. Ко всему этому имела какое-то отношение президент Академии наук г-жа Дашкова. – Подождите, говорю, Дашкова в восемнадцатом веке жила. – А Менделеев в каком? – насторожилась женщина. Отвечаю: в девятнадцатом, в начале двадцатого. – Нет, говорит, в восемнадцатом! А потом добавляет: вы сами ему и начистили нос!

Все это она говорила с задором: меня, мол, не проведешь, я все знаю. Худая, домашние тапочки. Два зуба во рту.

P. S. (Февраль 2020)

Семнадцать лет прошло. Памятник на месте. Ничего существенного с ним не случилось, ну разве что бронзовый нос Д.И. теперь сияет хронически – даже видно с противоположной стороны Московского проспекта в любую погоду. За эти годы был открыт по крайней мере один химический элемент. Да вот еще по теме «таблица Менделеева» вывалилась лавина интернетовских публикаций от любителей альтернативного: будто бы после смерти ученого его оригинальную таблицу зачем-то фальсифицировали и теперь нам навязан в результате какого-то заговора ложный взгляд на мироустройство. Нет, спасибо, такие тайны нас не интересуют. Мы о другом.

А ведь ранний вариант унифицированной таблицы в виде огромного панно установлен на торце дома по левую руку от Менделеева. Шестьдесят девять квадратных метров – это крупнейшая мемориальная доска в городе[1]. Дополнение к памятнику, весьма масштабное, и у него тоже свои секреты.

Есть там едва заметное пятно на одной из клеток.

Еще в детстве заметил, но не знал, что это. До недавнего времени не знал.

А что? Я в детстве любил эту стену разглядывать. До самой крыши вытягивался живой плющ – красиво было. И таблица – загадочная, непонятная. Жалко, что Дмитрий Иванович глядел в другую сторону, ему бы понравилось.

Это своего рода коллективный портрет химических элементов – на память о состоянии дел в 1935 году, когда установили рядом с памятником это впечатляющих размеров панно, как бы к столетию великого химика, только с опозданием на год. Красной мозаикой здесь обозначены элементы, известные при жизни Менделеева, а синей – те, которые открыли уже без него, но по его предсказаниям.

В исходной авторской таблице Менделеев обозначал неизвестные науке элементы черточками – настоящие имена им давали уже их первооткрыватели. И вот в столь замечательную таблицу – прямо сюда, на брандмауэр дома 17, – проник лжеэлемент мазурий…

Дело в том, что в 1925 году (через восемнадцать лет после смерти Менделеева) в Германии было объявлено об открытии сразу двух элементов – мир узнал их имена: рений и мазурий. Но если Ида и Вальтер Ноддак действительно сумели предъявить в микроскопическом количестве открытый ими рений, элемент № 75 (и на стене перед памятником Менделееву знак Re красуется на должном месте), то с мазурием, № 43, как позже выяснилось, супруги Ноддак поторопились: у них там новый элемент в полученной смеси и близко не лежал. Так что на ленинградскую стену перед Всесоюзным научно-исследовательским институтом метрологии, в мемориальную таблицу, освященную именем Менделеева, на групповой портрет истинных элементов, этот мазурий, получается, попал по ошибке, да еще в то недоброе время, когда за любой ошибкой могли заподозрить совсем нехорошее (страшно сказать: чье-то вредительство!).

По-настоящему год открытия 43-го элемента (нам известен как технеций – Te) – 1937-й. Вот тогда и был подписан приговор мазурию. А он уже два года на этой стене таился-присутствовал – под обозначением Ма.

Его и того – мазурия этого.

То ли стерли, то ли замазали – снизу не разглядеть.

Не уверен, что прямо в 37-м с ним разобрались, но дата сама собой провоцирует на ассоциации: разве не так на групповых снимках чьи-то лица иногда затушевывали? При всей некорректности этого сравнения.

Действительно, в данном случае все по закону. По периодическому. Вопросов нет.

Хотя как посмотреть. Если это панно действительно памятник своему времени, не надо было бы трогать мазурий.

Тем более что Менделеев за мазурий не отвечает.

Он и не знает, что у него сбоку над головой. Какой мазурий?

Если приглядеться, что-то вроде Ma в соответствующей клетке худо-бедно просматривается. Но это – если нам приглядеться. А Менделеев не видит.

Он вообще глядит не туда.

У него вообще перекур.

С другой стороны, неявный след от изъятия элемента – тоже ведь документ, тоже ведь памятник. Еще какой. Но главное – незаметный, неявный.

Тут, как ни посмотри, всё памятник.

А теперь – самое удивительное. На этом историческом панно, оказывается, уцелел символ другого ложнооткрытого элемента. Речь об иллинии, № 61, – со второй половины двадцатых годов его полагали действительно обнаруженным и даже приписывали ему какие-то химические свойства. На самом деле открыли 61-й только после Второй мировой, он был назван прометием, но на этом панно разоблаченный иллиний не тронули: время репрессий прошло. А может быть, потому уцелел иллиний, что умело замаскировался? Вместо принятого в те годы символа Il здесь почему-то набран мозаикой символ Jl. Конспирация, однако[2]. Мало того что ложно открытый, так еще и в таблицу-памятник умудрился проникнуть под ложным именем!

В любом случае, иллинию повезло. В отличие от мазурия.

Кстати, мазурий – откуда название? Ничего не напоминает?

Арсений Тарковский:

Казалось, что этого дома хозяева

Навечно в своей довоенной Европе,

Что не было, нет и не будет Сараева,

И где они, эти мазурские топи?

Август 14-го, «мазурская катастрофа», тяжелое поражение 2-й русской армии на Мазурских болотах, самоубийство генерала Самсонова…

Потому что Мазурия – это область на южной стороне Восточной Пруссии. Мнимооткрытый элемент был назван в ее честь. В то время она не принадлежала Польше.

В то время Московский проспект назывался Международным.

Киров на мясокомбинате

Рассказывая об этом памятнике, хочется говорить загадками, в духе какой-нибудь телевикторины, учиненной по принципу «веришь – не веришь». Вопрос, например, можно сформулировать так: «Верите ли вы, что в Санкт-Петербурге есть памятник партийному деятелю, на пьедестале которого литыми накладными буквами изображено слово ЧОРТ?»

Правильный ответ: да! Верим!.. Оно и понятно – иначе бы не спрашивал. Установлен памятник в 1937 году. Высокий – вместе с постаментом почти восемь метров. В некотором смысле памятник можно считать засекреченным. Посторонним доступ к нему закрыт, стоит он на территории предприятия, долгие годы известного как Ленинградский мясокомбинат им. С. М. Кирова. Разумеется, это и есть памятник С. М. Кирову, главному опекуну «гиганта мясной индустрии» в пору его строительства и запуска мощностей.

«Гиганта» еще называли «первенцем», и в этом слове угадывался вызов Москве. Фигуры ленинградского патриотизма тогда еще допускались. В альбоме, изданном по прошествии года бесперебойной работы предприятия, сообщалось гордо: «Строительство Ленмясокомбината, начатое почти на год позже Московского и Семипалатинского комбинатов, было закончено в двадцать три месяца и введено в эксплуатацию раньше Московского, несмотря на значительно больший физический объем работ». Опережение, надо сказать, составило день, а вот про «физический объем работ» все верно, без дураков, – строить начинали далеко за чертой города, в чистом поле (грязном, скорее…), где ничего не было, даже подъездных путей…

По свидетельству очевидцев, в конце тридцать шестого мастерская скульптора Томского была заставлена многочисленными моделями Кирова. Скульптор, всесоюзной славы еще не снискавший, но победивший в престижном конкурсе, работал над тремя Кировыми сразу.

Первого декабря – в день второй годовщины рокового выстрела в Смольном – «Правда» репродуцировала фотографию: Киров перед трибуной XVII съезда партии – возбужденный, воодушевленный, с высоко поднятой рукой. Снимок в равной степени вдохновлял обоих – скульптора и архитектора, Николая Томского и Ноя Троцкого. В разговоре с корреспондентом газеты «Литературный Ленинград»[3] Томский так сформулировал концепцию памятника: «Киров счастливый и радостный». Идею «счастливого и радостного» Кирова берегли для главного монумента – перед только что построенным (по проекту Троцкого) Кировским райсоветом, но к 1938-му концепция изменилась: вождь ленинградских коммунистов получился скорее «пламенным», чем «радостным», скорее «убежденным», чем «счастливым».

А вот «счастливым и радостным» реализовался он (1937) на мясном комбинате.

Во-первых, выражение лица: явно оратор произносит речь с нескрываемым удовольствием. Во-вторых, поза: оптимистический взмах рукой. В-третьих, карман гимнастерки, у сердца: он слегка оттопырен, тут и гадать не надо, что там. Партийный билет.

В-четвертых, опора для левой руки: толстая книга. Снизу не видно, что это за книга. Специально я ее не фотографировал, но, придя домой и увеличив общий снимок, так и ахнул: «ЛЕНИН – СТАЛИН» четкими буквами на корешке. Томский, конечно, изваял бюст Сталина для его могилы у Кремлевской стены, но так то было при Брежневе, это не в счет, – при Хрущеве же все три ленинградских памятника Сталину, сотворенные Томским, естественно, были демонтированы. Полагаю, Киров на мясокомбинате – это единственный из переживших годы сталиноборчества памятников в городе, а может быть, и в России, на котором сохранилось имя Сталин. В неприкосновенности! Утаил-таки Киров.

В-пятых, и это главное: надпись. Совершенно необычная надпись:

УСПЕХИ,

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО,

У НАС ГРОМАДНЫ.

ЧОРТ ЕГО ЗНАЕТ.

ЕСЛИ ПО ЧЕЛОВЕ

ЧЕСКИ СКАЗАТЬ,

ТАК ХОЧЕТСЯ —

ЖИТЬ И ЖИТЬ.

То, что надпись сделана на щите, который держат работница и работник отжимного пресса, установленного в убойно-разделочном корпусе, придает, конечно, формуле «жить и жить» весьма своеобразный оттенок, но главное не это. Главное – так не пишут на пьедесталах. Что еще за «чорт его знает»?!. Кого знает «чорт»? Мыслимо ли такое на памятнике?!.

В наследство от деда мне досталось несколько специфических книг. Экземпляр Стенографического отчета XVII съезда ВКП(б), которым я располагаю, можно считать редкостью. Дело в том, что всем членам партии, имевшим на руках подобные книги, полагалось вычеркивать из списка состава руководящих органов чернильным карандашом имена врагов народа, – мой дед проявил едва ли не вольнодумство: имена врагов народа он вычеркнул карандашом простым, так что они легко поддаются прочтению. Из семидесяти одного члена ЦК вычеркнуто пятьдесят семь. Из шестидесяти восьми кандидатов в ЦК вычеркнуто шестьдесят три. Трое – Орджоникидзе, Куйбышев и Киров – обведены простым карандашом в рамочку. Для них это тоже был последний съезд.

Так вот, мне не доставило большого труда найти в кировском выступлении на странице двести пятьдесят восемь те самые, исполненные оптимизма слова. Выступление называлось «Доклад товарища Сталина – программа всей нашей партии». Киров произнес много суровых и на сегодняшний взгляд жутковатых слов, но, когда речь зашла о критике и самокритике, он неожиданно повеселел. О самокритике он сказал (привожу для контекста): «Это только поможет исправить дело, и это предохранит партию от опасности зазнайства, о чем предупреждал товарищ Сталин». После чего и выдал, не сдержав душевного порыва, эмоциональное «чорт его знает».

Но самое интересное, что на «жить и жить» фраза не завершается! После «жить и жить» следует ремарка, в отчете она, как ей и положено, выделена курсивом и заключена в скобки: «(смех)». Вот чего нет на постаменте!.. Но и это не все – фраза продолжается: «…на самом деле, посмотрите, что делается. Это же факт!»[4] И далее следует ремарка, совершенно не типичная для репертуара съездовских ремарок: «(Шумные аплодисменты.)». Не бурные, не продолжительные, не какие-нибудь еще, а именно «шумные» – отвечающие чему-то исключительно необычному. Судя по ремаркам, Киров еще трижды смешил съезд (нам сейчас этого юмора не понять), но это уже к нашей теме не относится.

Если еще глубже копнуть, надо будет заметить, что еще в конце тридцать шестого скульптор Томский, как следует из его разговора с упомянутым корреспондентом «Литературного Ленинграда», мечтал воспроизвести на фронтальной грани постамента ту самую фразу во всей ее полноценной красе (но, разумеется, без ремарки). «Непосредственное наблюдение за отливкой памятника» осуществлял заведующий отделом культуры и пропаганды ленинизма Ленинградского обкома ВКП(б) тов. Б. П. Позерн. Предполагаю, он и не допустил выражения «на самом деле, посмотрите, что делается».

Как бы то ни было, многозначительный накладной знак препинания в виде литой точки в конце цитаты заменяет собой не что иное, как ремарку «(смех)». По-видимому, так и надо воспринимать слова, приведенные на пьедестале, – весело, со смехом. Да ведь и у бронзового Кирова, согласно концепции Томского, лицо смеющееся почти. Впрочем, когда памятник открывали – 21 марта 1937 года, было как-то не до веселья уже… Цитирую репортаж с открытия, приведенный в многотиражной газете «Мясной гигант»:

«…В первых рядах тесным полукругом стоят дети – учащиеся средней школы мясокомбината. Они поют:

…Пролетарий, на баррикады,

В огне весь горизонт…

Песня звучит призывом к борьбе и победам. Она является грозовым ответом на гнусную вылазку врагов народа – подонков контрреволюционной троцкистско-зиновьевской своры, предательски оборвавших жизнь Сергея Мироновича Кирова»[5].

Приговор по делу о троцкистско-зиновьевском блоке еще не был оглашен, но в «Мясном гиганте» уже появлялись заголовки вроде такого: «Уничтожить фашистских гадов всех до единого». За неделю до митинга, посвященного открытию памятника, на комбинате прошло собрание инженерно-технических работников. В плане самокритики критиковали себя за отсутствие как раз самокритики и, как следствие, бдительности: только что в колбасном цехе была разоблачена группа вредителей, но не коллегами по работе, а сотрудниками НКВД.

«Тов. Алексеев горячо призвал инженерно-технических работников ликвидировать деляческие настроения, подняв революционную бдительность, и повседневно овладеть большевизмом»[6].

Слова об «овладении большевизмом» – это из доклада Сталина на недавнем пленуме. Доклад «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» газета «Мясной гигант» напечатает через полторы недели после открытия памятника. Кампания критики и самокритики наберет новые обороты. На хозяйственном активе директор Алексеев покается в том, что «ездил защищать» разоблаченных НКВД вредителей из колбасного цеха. «Мне все не верилось, что люди, работающие у нас давно, могут так напакостить советскому государству. Только теперь, после решений пленума ЦК партии и указаний тов. Сталина, я понял, как, увлекаясь хозяйственными проблемами, все мы забыли о капиталистическом окружении, забыли о революционной классовой бдительности…»[7]

«Критика», «самокритика» и «бдительность» – вот ключевые слова той поры, что легко прослеживается по подшивкам хотя бы «Мясного гиганта».

Думаю, в дни процесса над троцкистско-зиновьевским блоком архитектор Троцкий (а это он спроектировал корпуса мясокомбината) ощущал себя особенно не в своей тарелке. Да и скульптор Томский, после того как застрелился уклонист Томский, «запутавшийся в своих связях с троцкистско-зиновьевским блоком», не раз пожалел, что взял такой псевдоним. Оставался бы Гришиным, не было бы вопросов.

Но довольно о грустном.

Надо рассказать о горельефах. Они столь же оптимистичны, как и произносящий речь бронзовый Киров.

Вот Киров, изображенный в момент посещения комбината в мае (по другим сведениям, в июне) 1933-го. Тогда сдавался в эксплуатацию холодильник, один из крупнейших в Европе. Насколько я понимаю, Киров подбадривает работника, осваивающего импортный компрессор «Барбиери», холодопроизводительность которого шестьсот килокалорий в час (фотографии этого аммиачного агрегата встречаются как в отраслевых газетах, так и в специальных изданиях).

На других горельефах Кирова нет. Вот рабочие – уже самостоятельно, без него – запускают котел «Лаабса». Это, по всей видимости, отделение сухой вытопки жиров, занимающее один из этажей убойно-разделочного корпуса.

Он и она. Она – с лопатой в руке. Уголь? Известно, что комбинат использовал печерский уголь (дрова шли на копчение). Скорее всего, обслуживается один из вакуумных котлов, на данном горельефе не поместившийся. Для вытопки жиров требуется тепловая энергия.

«Вдохновитель пищевой промышленности» Анастас Иванович Микоян, чьим именем назовут московский мясокомбинат, на том же XVII съезде партии позволил себе эффектное выражение: «…чудеса американской мясной техники, перенесенные на нашу Советскую почву».

Чудеса везде чудеса.

А у нас все равно чудеснее.

Июнь 2007

Дважды рожденный

Быть переплавленным, разбитым на куски, уничтоженным – удел многих памятников. Бывает и мягкий вариант репрессий – изоляция в виде заключения, скажем, в какой-нибудь сарай или гараж до лучших времен с последующей реабилитацией и возвращением на место.

Судьба этого необычна. Открытая миру жизнь на свободе (в той мере, конечно, жизнь на свободе, в какой способны знать ее памятники), внезапный убийственный приговор, заключение по частям в деревянные ящики и, наконец, после четырнадцатилетней суровой изоляции освобождение, но до странности условное – практически под домашний арест.

А можно к этому случаю применить и другую метафору – медицинскую. Долгая жизнь – внезапная клиническая смерть (длившаяся четырнадцать лет) – возвращение к жизни, реабилитация, санаторий закрытого типа…

Вторая метафора больше подходит. Как-никак речь идет о памятнике врачу.

…1859 год в Петербурге ознаменовался двумя торжествами: один за другим были открыты сразу два памятника. Один – императору, это в июне, другой – баронету, действительному тайному советнику, в декабре. Императора звали, понятно, Николай, это всем известно, а вот о баронете Я. В. Виллие сегодня знают немногие. Что на первый взгляд кажется странным. В самом деле, не на каждом шагу тогда памятники устанавливали, открытие памятника было событием чрезвычайным и говорило само за себя. Всех на то время увековеченных в бронзе можно пересчитать по пальцам – два царя, три полководца, дедушка Крылов и вот, наконец, Виллие, в данном ряду последний. Памятники этого первого ряда – все, кроме памятника Виллие, – знамениты сами по себе, и не менее чем люди, которых они прославляют. Только вот памятник Виллие, наоборот, практически неизвестен, большинство петербуржцев даже не догадывается о его существовании. И это тем более удивительно, что размеры его, мягко говоря, внушительны. Вместе с пьедесталом высота восемь метров! Чуть-чуть, но до восьмиметровой высоты ни Суворову, ни Кутузову, ни Барклаю-де-Толли прежде установленные памятники все-таки не дотягивают…

Явно не иголка в сене – как же такое можно не замечать?

А все дело в том, что нельзя простым горожанам увидеть памятник. Утаен он от внимания посторонних, почти засекречен. Ныне он находится в парке Военно-медицинской академии, попасть туда можно только через контрольно-пропускные пункты, охраняемые солдатами. То есть нельзя. Если вы, конечно, не примените военную хитрость, впрочем, чреватую последствиями…

Уроженец Шотландии, сын пастора James Vylie (а по-нашему – Яков Васильевич Виллие) поступил при Екатерине на русскую службу полковым лекарем. При Павле он уже был лейб-хирургом, а при Александре ведал всей медицинской частью империи. Он был главным медико-хирургическим инспектором, возглавлял военно-медицинский департамент военного министерства, был президентом Медико-хирургической академии. Он проводил реформы по военному ведомству. Он основал до сих пор (!) издающийся «Военно-медицинский журнал». Более пятидесяти лет он отдал медицинской службе России. У него была репутация гениального врача-администратора. Кроме того, он был автором многих трудов, главный из которых – капитальная «Полевая фармакопея».

У царя Александра, которого Виллие сопровождал во всех военных походах, были основания им гордиться – неспроста же союзные монархи на военном смотре под Парижем благодарили русского царя за помощь, оказанную Виллие раненым союзникам.

В свое время Александр I самолично придумал ему герб, весьма замысловатый (с кровавой рукой…), а во время посещения Англии испросил у принца-регента для Виллие, как английского поданного, потомственное дворянство с титулом сэр и звание баронета.

Виллие завещал свои огромные сбережения – почти полтора миллиона рублей – на развитие медицины в России, в основном на устройство клиники при Медико-хирургической академии (ей дадут имя баронета Виллие). Не желая никого вводить в расходы, о памятнике себе позаботился сам: наказал в завещании установить оный. А также отдельно – фонтан, посвященный богине здоровья Гигиее.

Скульптор Д. И. Иенсен и архитектор А. И. Штакеншнейдер нашли и тому и другому зримые образы.

9 декабря, в день шестьдесят девятой годовщины поступления Виллие на русскую медицинскую службу, памятник торжественно был открыт. Ординарный профессор Я. А. Чистович, произнесший тогда пространную речь, написал о том торжестве целую книгу.

Виллие, обладавший богатырским здоровьем и, по слухам, никогда не болевший, тихо покинул этот мир, едва не дотянув до девяноста. Тот же срок на одном месте – у парадного фасада академии – счастливо отстоял памятник. Академия за это время сменила название и снискала еще большую славу. Ни при царе, ни при Советах памятник, казалось, никому не мешал. Возвышался бы он до сих пор у парадного входа, доступный взорам публики, если бы не случилось однажды уж совсем непредвиденное – борьба с космополитами.

Памятник ее не перенес.

Интересно сравнивать сказанное о Виллие в 1859 году с тем, что писала в 1948-м «Ленинградская правда». Например, на открытии монумента профессор Чистович горячо говорил: «Он весьма скоро, и с искреннею вполне патриотической радостью, увидел плоды своей задушевной мысли: создать в России русскую медицинскую академию; действительно, едва прошло пятнадцать лет со времени вступления его в управление академиею, как между членами конференции ея не было уже ни одного иностранца»[8]. А вот «Ленинградская правда», 1948-й: «Яркий оруженосец внешней политики Великобритании, направленной против русского народа, всю жизнь преследовавший русских врачей, Виллие тормозил развитие нашей национальной медицины»[9].

В этой статье, смачно названной «Против раболепия перед иностранщиной в истории русской медицины», Яков Васильевич обвинялся во всех смертных грехах: был, дескать, он и плагиатором, и обскурантистом, и вредителем, и, конечно же, английским шпионом.

Он бы мог быть и вдохновителем врачей-отравителей, дело о которых будет затеяно через четыре года после публикации «Против раболепия…», ведь еще в екатерининские времена, будучи полковым лекарем, молодой Виллие экспериментировал с мышьяком, изобретая средство от блуждающей лихорадки. Тут бы и потянуться «мышьячному следу» от английского шпиона из восемнадцатого века в век двадцатый, но до этого можно дойти лишь моим изощренным умом, идеологи тех «дел» так глубоко в историю, к счастью, не вглядывались.

Проблема репутации легендарного врача обсуждалась на совещании, организованном руководством Военно-медицинского музея; подробностей не знаю, но известно, что, к чести военных медиков и историков, выступавшие в большинстве своем опровергали обвинения, напечатанные в «Ленинградской правде». Хочется думать, что именно поэтому памятник был не уничтожен, а всего лишь изъят. Разъят – упакован – убран. Перед фасадом академии ему, по-видимому, уже никогда не быть – сюда в 1996 году с Большого Сампсониевского проспекта переместился фонтан «Гигиея», тот самый, созданный на деньги Виллие.

Многолетняя несвобода – или, как посмотреть, клиническая смерть памятника – закончилась в конце хрущевской оттепели, в 1964 году, как тому и положено быть, реабилитацией (в обоих причем смыслах: юридическом и медицинском). Памятник вновь был собран и теперь уже перенесен во внутренний парк академии. Общение с посторонними ему запрещено (мягче сказать, противопоказано). Парк почти безлюдный, если кто и пройдет стороной, считай, свой – всяко по военно-медицинскому ведомству. Под сенью деревьев, на высоченном постаменте Якову Васильевичу предписано отдыхать, но какой же тут отдых, когда у тебя в одной руке карандаш, а в другой – свиток?.. Сам Я. В., надо заметить, сидит на уступе скалы… Облачен в парадную военно-медицинскую форму – полную, с орденами… Со шпагой… У ног его книга… Книга – настолько толстая, что твердо стоит обрезом вниз, – это та самая фармакопея. И судя по толщине – четвертое издание (1848), восьмисотстраничное… (На латинском языке, между прочим.)

Герб, хоть и бронзовый, сохранился почти целиком… А вот два других барельефа закономерно исчезли… Увы, изображения конференции академии под председательством Виллие «по назначению его президентом» уже никто не увидит из смертных, равно как и эпизода войны с Бонапартом, когда легендарный врач, «подающий пособие раненым на поле брани», изображен вместе с «питомцами сей академии» (Чистович).

Тихо тут. Отходить не хочется. Хочется рассматривать гранитных кариатид в образе богинь здоровья… На гербе найти «кровавую руку»… Сосчитать ордена…

Высота пьедестала все-таки не лишена известного смысла. Там ему наверху, конечно, спокойней. Там его не достать.

Июль 2007

P. S. (Август 2009)

Однако ж нет, история продолжается. Завтра эта книга уйдет в типографию вторым изданием, а тут такие события! Объявлено о находке плиты с одним из утраченных горельефов. В новостях сообщили, что «двое истинных петербуржцев» (предприниматель и реставратор) перекупили ее у какого-то подозрительного субъекта возле пункта скупки цветных металлов и даже своими силами отреставрировали. Теперь говорят о возможности переноса памятника на прежнее место. Ну уж это, думаю, вряд ли… Впрочем, ничему не удивлюсь. Поживем – увидим.

P. S. (Февраль 2020)

В жизни памятника особых изменений нет. На прежнее место монумент не перенесли, и очень я сомневаюсь, что это возможно. Плита с рельефом на тему первой конференции Медико-хирургической академии передана еще в августе 2009-го Музею городской скульптуры. Рельеф «Якоб Виллие с русскими врачами оказывает помощь раненым на поле боя», утраченный в 2000 году, до сих пор не найден. Не могу не добавить, что ситуация с обретением части памятника удивительно напоминает сюжетную коллизию «документальной поэмы» Геннадия Григорьева «Доска» (впервые опубликованной в 2002-м). Персонажи поэмы покупают у бомжа бронзовую мемориальную доску с места дуэли Пушкина (скульптор Г. Д. Гликман) и передают ее в Музей городской скульптуры; подлинный акт о приемке приводится в книжном издании поэмы.

В этом городе случаются невероятные совпадения. Вполне допускаю, что пропавший рельеф будет когда-нибудь найден.

Пирогов на месте мертвецкой

Каждое утро со стороны заднего двора доносился лай собак. Там, за кирпичной стеной, – Военно-медицинская академия, в прошлом Обуховская больница. Собаки лаяли до начала девяностых, потом опыты над ними, по-видимому, прекратились (все в нашем доме считали, что собаки подопытные) – теперь на заднем дворе всегда тихо. По той кирпичной стене в тридцать третьем году вместе с другими трудновоспитуемыми полюбил залезать на крыши подсобных строений мой будущий отец, местом тайных собраний был определен чердак с сеном, и, согласно легенде, как-то раз госпитальный конюх носился по крышам с кнутом, пытаясь поймать хотя бы одного пришельца. В дом, в котором я живу, мой дед вместе с семьей переехал еще в тридцать втором, так что эти места овеяны семейными преданиями. А недавно встретил я у нас во дворе знакомого поэта N., лет пятнадцать назад вернувшегося из Америки. Он, оказывается, устроился здесь чернорабочим. На нем была роба, он куда-то тащил мешок со строительным мусором. В проходном дворе у него есть каптерка, и примыкает она все к той же стене, из-за которой когда-то слышался собачий лай. А напротив стены, в доме по другую сторону узкого прохода, разместилась пекарня, где уже несколько лет пекут пирожные и торты. Ни поэт из каптерки, ни кулинары в фартуках даже не догадываются, по соседству с чем они работают. Сразу за стеной, в пяти метрах от них, не просто госпиталь (что госпиталь, это известно всем) – сразу за стеной морг.

К теме морга причастен установленный в глубине больничного сада памятник Пирогову. С виду обычный, а на самом деле – необыкновенный памятник.

Да и сам Пирогов был человеком необыкновенным.

О том и речь.

О памятнике великому Пирогову.

На мой взгляд, это один из лучших памятников в Санкт-Петербурге. Он прост, лаконичен. Серый гранит здесь одинаково хорош и для пьедестала, и для самого бюста. Не знаю, замечал ли скульптор Крестовский, что его Пирогов чем-то похож на Ленина. Тела обоих, как известно, мумифицированы, но вряд ли сходство навеяно этим, – несомненно, и в характерах живых было много общего. Эту общность выдают памятники – взглядом, напряжением лиц, печатью бескомпромиссности и одержимости.

Нет в городе другого памятника, который был бы так прочно связан с местом, где он стоит. Речь вовсе не о том, что стоит он на территории Обуховской больницы (ныне это часть Военно-медицинской академии, куда, кстати, посторонним вход запрещен); речь не о клинике в целом, а о крохотном клочке земли, памятником обозначенном.

На тыльной стороне постамента очень интересная и… как бы это сказать… специальная надпись. Настолько специальная, что в прежних популярных изданиях, посвященных городским достопримечательностям, ее если и приводили, то с намеренными искажениями. Например, согласно изданному в 1979 году справочнику «Памятники и мемориальные доски Ленинграда», эта надпись должна была бы выглядеть так: «Здесь он создавал свой атлас топографической анатомии». Надо полагать, местоимение «он» обязано отвечать имени собственному Пирогов, выбитому на лицевой стороне постамента, но такой логики мог придерживаться лишь редактор справочника, в реальности так безлично на пьедесталах не выражаются. Для того чтобы узнать истинный текст, надо проникнуть на территорию Военно-медицинской академии, найти в госпитальном саду сам памятник и, не обращая внимания на расположение препятствующей тому скамейки, обойти его сзади, смело вступив на газон. Надпись мало того что сильно потускнела и едва различима, она в принципе никогда не была видна с дорожки; похоже, выполнена она вовсе не для того, чтобы на нее смотрели. Скажем прямо: сделана она так, чтобы ее не видели. Это без преувеличения секретная надпись – о ней не знают даже те, кто работает здесь десятилетиями и каждый день по долгу службы проходит мимо гранитного Пирогова (я со многими разговаривал). Вот она – в точности:

Здесь стояла

покойницкая, где

Н. И. Пирогов

на распилах замо-

роженных трупов

создавал свой атлас

топографической

анатомии[10].

Емко и содержательно.

Памятник был установлен в 1932 году по инициативе выдающегося хирурга И. И. Грекова; скорее всего, он и был автором надписи. Пренебреги профессор Греков выражением «на распилах замороженных трупов», и обошлось бы без переноса слов (архитектор Руднев наверняка так и советовал поступить) – нет, умалять точность высказывания ради формы строки знаменитый врач позволить не мог. Думаю, что, если бы площадь скрытой от посторонних глаз тыльной грани пьедестала позволяла разместить большее число букв, нам бы явлено было полное, развернутое название этого научного труда, причем на латыни[11], ибо в четырех томах атласа нет ни одного русского слова, а отдельный семисотстраничный том описаний – сплошная латынь уже без всяких картинок. На протяжении ста лет название пироговского труда переводили примерно так: «Топографическая анатомия, иллюстрированная проведенными в трех направлениях распилами через замороженные человеческие трупы». Сейчас переводят как бы корректнее, заменяя «человеческие трупы» на «человеческое тело», но на постаменте увековечена та откровенная прямота, с которой корифеи анатомии без ложной деликатности относились к реальности.

Мне приходилось листать этот атлас. Я не медик. Сильное впечатление, честно скажу. Гигантского размера книги содержат порядка тысячи изображений в натуральную величину этих самых распилов. В трех направлениях. Некоторые (например, продольные) не поместились на плотном листе размером с полосу нынешних «Известий», и тогда использовался лист еще большего формата, складываемый под формат книги. Всего было отпечатано триста экземпляров атласа – крайне дорогостоящее издание финансировалось правительством. На экземпляре, хранящемся в РНБ, как теперь называют родную Публичку, экслибрис Императорской Эрмитажной иностранной библиотеки с указанием номера шкапа и полки. Нет сомнений, что тот же экземпляр первого тома, который я с трудом сумел разместить на столе, листал император Николай Павлович, лично дозволивший сей проект; представляю выражение его лица и пытаюсь мысленно соотнести со своим – любопытство… изумление… тихий ужас?..

Впечатление еще сильнее, когда знаешь обстоятельства появления атласа. В двух словах они таковы.

Однажды Николай Иванович Пирогов, прогуливаясь по Сенному рынку, увидел, как мясник расправляется с промерзшей свиной тушей. Была зима. Николая Ивановича осенило; некоторые биографы, впрочем, полагают, что оригинальная идея пришла Пирогову после долгих и долгих раздумий. Как бы там ни было, до сих пор анатомы резали теплые трупы (в том смысле теплые, в каком вообще допустимо говорить о теплоте мертвого тела). А с «разгерметизацией» тела под инструментом анатома внутренности приобретали ложное положение, так что о взаимном расположении всевозможных органов хирурги до Пирогова судили довольно неточно. Надо пилить замороженных, решил Пирогов. И он приступил к делу. В Обуховской больнице для бедных в день умирало два-три человека. Посреди больничного сада находилась небольшая деревянная покойницкая, та самая; зимой в ней коченели трупы. Молодому профессору из Дерпта Николаю Пирогову, однажды поразившему медицинский Петербург как гром средь ясного неба, уже случалось читать в одной из двух тесных комнат этого скорбного заведения лекции по анатомии – его шестинедельный курс на немецком прослушали тогдашние петербургские знаменитости, включая лейб-медика Арендта. Теперь Пирогов работал без лишних свидетелей. Пилил. По нескольку часов в день, иногда оставаясь на ночь. При свечах. (Зимой в Петербурге и днем темно.) В лютый мороз. Опасаясь одного: как бы не согрелся свежий распил до того, как на него будет положено стекло в мелкую клеточку и снят рисунок. Чем сильнее был мороз, тем лучше получалось у Пирогова. Распилов он осуществил многие и многие тысячи – в атлас попало лишь избранное. «Ледяной анатомией» называл это дело сам Пирогов. А еще он говорил о «ледяной скульптуре» – это когда твердеющей массой заливались полости, образованные в промерзлых трупах путем вырубания с помощью долота и молотка тех или иных органов. Не в теплой Германии и не в солнечной Италии, но только у нас в России могла прийти «счастливая мысль воспользоваться морозом», как это изящно сформулировал академик К. М. Бэр[12], осуществляя разбор фундаментального пироговского труда при выдвижении его на Демидовскую премию. Этот атлас ошеломил мир медицины. Пирогов много сделал хорошего – изобрел гипсовую повязку, впервые применил наркоз в полевых условиях, осуществил множество операций, написал кучу трудов, спас ногу Гарибальди, но именно «ледяная медицина», как утверждали его ученики, обессмертила имя Пирогова. Такой парадокс: обессмертило то, чему материалом послужили покойники.

Впрочем, одно обстоятельство расстроило придирчивого рецензента. «Некоторые изображения, – докладывал академик К. М. Бэр, – сняты с таких субъектов, которые были доведены до совершенного изнурения продолжительною болезнью, а может быть, даже и искусством. Конечно, госпитали доставляют больше изнуренных, нежели не изнуренных трупов, – последние, очевидно, и вовсе не доставляются, – все же нельзя не пожалеть, что при работе, на которую потрачено так много времени, такие необыкновенные силы и средства, не были совершенно удалены, по крайней мере изнуренные»[13].

Что делать, Пирогов работал с тем материалом, который у него был.

Справедливости ради надо сказать, что основные распилы Пирогов осуществил на Выборгской стороне – в Медико-хирургической академии. Там к его услугам была огромная дискообразная пила для ценных древесных пород. В покойницкой Обуховской больницы все было скромнее. Но именно это место пожелал увековечить И. И. Греков, а уж он-то знал, что к чему.

Так оно и есть: судя по «секретной» надписи, памятник Пирогову – не просто памятник Пирогову (вообще Пирогову), но Пирогову, с фанатической одержимостью совершающему титанический труд прямо здесь, а не где-нибудь там, – это памятник невероятному, почти безумному, на наш профанский взгляд, подвигу, совершенному на этом историческом месте, когда-то занятом убогой деревянной мертвецкой. По сути, это и есть памятник той мертвецкой, единственный в своем роде памятник моргу.

В 1886 году, уже после смерти Пирогова, вышло в свет описание Обуховской больницы, очень дотошное[14]. Среди прочего приводился план местности, сведения обо всех постройках и сооружениях помещались в особых таблицах. Новая каменная покойницкая, воздвигнутая уже после Пирогова, узнаем, совмещена с часовней; на втором этаже четыре мраморных стола, о которых великий анатом здесь даже мечтать не мог. Старая деревянная покойницкая еще не срыта, используется редко, лишь для чрезвычайных нужд – туда теперь сносят трупы заразных. Сведения о ней скудны, но кое-что из таблиц можем извлечь. Например, общие размеры помещений. Переводя квадратные сажени в квадратные метры, получаем последних 67 – это на две комнаты и коридор. Число окон – 1, мертвым света не надо. Печей нет (но этот факт Пирогова, как уже знаем, не огорчал). В таких вот условиях он и работал по десять часов в день.

Автор описания с говорящей фамилией Угрюмов критикует местоположение покойницких – и старой, и новой. Надлежит им быть где-нибудь сбоку, а не посреди сада, по которому гуляют больные. В наши дни оплошность исправлена – никаких покойницких в саду нет. Морг задвинут далеко, на северо-западную периферию клиники – к стене, за которой начинается наш проходной двор. Чтобы гранитный Пирогов смотрел на морг, Пирогова надо развернуть на сто восемьдесят градусов. Но тогда откроется свету «секретная» надпись.

А так тоже нельзя.

Май 2007

Гоголь незримый

Вообще-то здесь уже был один памятник – великому князю Николаю Николаевичу. Конную фигуру установили перед Первой мировой, а снесли сразу после революции. Пять лет – это для монумента как один миг.

А вот для закладного камня, обещающего воздвижение памятника в скором времени, пятьдесят лет – это уже целая вечность.

Именно столько простоял здесь, в скверике на Манежной площади, неприметный гранитный знак, по форме похожий на те, что устанавливают на могилах. Надпись гласила:

Здесь будет сооружен

ПАМЯТНИК

великому русскому писателю

Николаю Васильевичу

ГОГОЛЮ

1852–1952

И ниже сообщалось:

Заложен 4 марта 1952.

4 марта ста годами раньше Гоголь, как известно, скончался. А через год и один день после закладки памятника умер Сталин. Поживи Сталин подольше, был бы здесь бронзовый Гоголь, потому что при Сталине неопределенностей и недосказанностей не любили. Закладывали памятник, как следует из источников, очень торжественно, с речами и украинским хороводом, демонстрируя недвусмысленную серьезность намерений. Но Сталин, которого в обязательном порядке цитировали на митинге, умер, началась другая эпоха, и о закладном камне забыли. А он продолжал быть.

С годами надпись почти стерлась, но к началу восьмидесятых, когда я для себя открыл этот объект, была еще удобочитаемой. Кроме закладного камня, в скверике находились еще какие-то бессмысленные гранитные тумбы (они и сейчас там – не фрагменты ли постамента от великого князя?), так что камень-анонс не выделялся, никто на него не обращал внимания. Словно его и не было. Меня же, помню, так поразили эти стершиеся слова, а еще более цифры, особенно дата закладки, что я тут же списал текст в блокнот и немедленно отправил сюда, на Манежную, своего персонажа – как раз тогда я начинал сочинительствовать. Герой «Тяжелых вещей» («записок и вариаций») в задумчивости сворачивает с Малой Садовой: «А вот и памятник Гоголю, вернее, отсутствие памятника, – только с Гоголем приключится такое!» Тут моему герою и приходит в голову оригинальная мысль о вроде бы неосуществленном памятнике: «А может, он действительно сооружен на этом богохранимом месте, да мы только не видим его, и сидит недоступный зрению Николай Васильевич на гранитном пьедестале, как в кресле на том единственном дагеротипе, наблюдает устало за происходящим. Незримо присутствующий… Это ж лучший монумент Гоголю!»

Я и сейчас полагаю, что это был лучший из всех возможных памятников Гоголю. Как бы тайный, неявный. Но – настоящий. Не каприз ума, не метафора, не умническая производная от слова «незримый», но объективно памятник Гоголю – в самом прямом, отнюдь не фигуральном смысле. Действительно, по мере того, как время уничтожало надпись на граните, закладной камень переставал быть обещанием памятника, а следовательно, он сам обращался в обещанное – ничего ж другого «здесь», на этом месте, не появлялось. Логично? По-моему, да.

Все, с кем я делился своим открытием, со мной соглашались, и, помню, одно время у нас даже появился как бы своеобразный клуб чтивших памятник незримо присутствующему Гоголю. Визуализации образа мы не хотели и, надо заметить, довольно спокойно отнеслись к появлению в другом скверике, примыкающем к Манежной площади, бронзового Тургенева. Хотя в августе 2001-го, кажется, все недоумевали: зачем здесь Тургенев? Почему Тургенев? Да потому и Тургенев, что был обещан Гоголь.

Объясняю. Смысл Тургенева напротив Дома радио не в том, что это Тургенев. А в том, что это не Гоголь. Точнее, не-Гоголь. Демонстративно не-Гоголь. Демонстративное появление бронзового не-Гоголя вблизи места, на котором годами ожидали увидеть Гоголя, – это сигнал к тому, что истинный памятник Гоголю принадлежит иной реальности, отличной от той, которую не-Гоголь-Тургенев способен утяжелять всей своей избыточной массой. Сигнал к тому, что Гоголь где-то рядом и что он невидим.

В девяностые годы, когда вновь заговорили о памятнике Гоголю на Манежной, вспомнили и о «закладном камне» (заключаем выражение в кавычки, потому что истинное значение пьедестала нам уже было хорошо известно), объект стали упоминать в газетах, естественно, как курьез. Распознать же в нем видимый элемент по большей части незримого монумента никто из пишущих так и не сумел.

Для Гоголя, пускай и незримого, это, думаю, было нелегкое время. Похоже, в метапространстве Манежной площади шли распри. Только их отголосками можно было объяснить казусы нашего предметного мира: стоило чему-нибудь гранитному появиться на площади, как с ним сразу же приключалась какая-нибудь чертовщина. Например, осенью девяносто девятого на другой стороне Манежной внезапно возник еще один закладной камень – памятника И. И. Шувалову, основателю Академии художеств. Когда я, идучи по Малой Садовой, перед выходом на площадь наткнулся на него и прочитал: «Здесь будет установлен памятник…» – сразу же забеспокоился о Гоголе, но, подумав, сказал себе: дудки!.. Ничего здесь установлено не будет! И как в воду глядел: скоро камень пропал, а памятник Шувалову работы аж самого Церетели появился не здесь, а далеко отсюда – за Невой, на Васильевском острове, во дворе Академии художеств.

Гоголю памятник тоже образовался – на Малой Конюшенной. Случилось такое в 1997 году, еще до Шувалова. Сразу было объявлено, что это и есть тот самый памятник Гоголю, который так долго ждали на Манежной площади. Но почему? То, что стоит на Малой Конюшенной, то и стоит на Малой Конюшенной, а то, что было обещано «здесь», на Манежной площади, здесь и должно находиться – исключительно на Манежной. Каким бы ни был долгожданным тот, кого дождались на Малой Конюшенной, и как бы он охотно ни бросался в глаза, Гоголь незримый оставался там, где и был.

Пьедестал для незримого, торжественно воздвигнутый к столетию со дня смерти писателя как обычный закладной камень, простоял на этом месте полста лет, что превышает земной срок Гоголя. В начале нового тысячелетия, не выдержав благоустройства сквера, тайный памятник в своей видимой части исчез. Исчез ли Гоголь незримый? Ведь место, обозначенное словом «здесь», здесь и осталось. И теперь на этом месте фонтан. Правда, как и все петербургские фонтаны, большее время года он не действует, деревянный настил закрывает трубу, уходящую куда-то под землю. Трудно поверить, что это и есть новый памятник Гоголю (или тот же – преображенный?). Между тем что же может быть еще на этом месте, как не памятник Гоголю? Только он.

Ныне это место молодежной тусовки. На деревянной крышке изображены мелом забавные картинки в примитивистском духе. Не берусь интерпретировать идею фонтана. Возможно, он себя еще как-то покажет. Ведь все, что случалось на этом месте, было отмечено каким-то особым значением.

Итальянец Пьетро Каноника, воплотивший в бронзе великого князя Николая Николаевича (старшего) молодцевато сидящим на стройном орловском рысаке, думал, что этот памятник на века. Снесли практически сразу, но вот постамент продолжал стоять годы и годы. В начале тридцатых замышляли на нем установить (уже без коня) вождя немецких коммунистов Карла Либкнехта. Не срослось. Гоголь, мягко говоря, не любил Германию, немцев терпеть не мог. А вот итальянцев он любил и Италию боготворил. И даже хотел написать повесть «Рим». Говорят, в Риме, в музее скульптора Пьетро Каноники, хранится авторская модель уничтоженного памятника великому князю Николаю Николаевичу, правда, всего лишь гипсовая. А что касается нашего фонтана, летом все-таки из-под земли на этом удивительном месте бьющего, его окружают сегодня представленные своими головами итальянские зодчие, или, как сказано на мемориальной плите, «великие петербургские архитекторы итальянского происхождения». Они внимательно глядят на фонтан. Отчего-то в чертах их бронзовых лиц проступает что-то до боли знакомое, непоправимо гоголевское. Оставим в стороне Растрелли и Ринальди. Посмотрим на Росси и Кваренги. Росси – вылитый Хлестаков (каким себя Хлестаков, должно быть, представлял в минуты вдохновения), Кваренги – вылитый городничий! Хоть обоих снимай с колонн-пьедесталов и неси в театральный музей при Александринке!..

Как-то это все странно, я вам доложу.

Кстати. Известно ли вам, господа, что Манежная площадь своим возникновением была обязана Персии? Строительство в этих, тогда необжитых, местах начиналось ввиду того, что персидский шах прислал Анне Иоанновне слонов – они и были поселены поблизости вместе со своими погонщиками.

По идее здесь должны были доминировать не итальянские мотивы, а персидские.

Но Гоголь!.. Он очень любил Италию.

Апрель 2007

P. S. (Сентябрь 2008)

Этот очерк уже был опубликован, когда в ноябре 2007-го в Музее городской скульптуры открылась выставка нереализованных проектов петербургских памятников. Среди прочих демонстрировались и проекты памятника Гоголю на Манежной площади. Оказывается, лучшим в свое время был признан проект скульптора В. П. Бублева, его-то и рекомендовали к установке, но увы, увы!.. Это покажется невероятным, но мой персонаж начала восьмидесятых, о котором шла речь выше, тогда почти угадал облик «незримого»: неосуществленный памятник, как выясняется, действительно должен был соответствовать характеристике «на гранитном пьедестале, как в кресле на том единственном дагеротипе». Ну разве что Гоголь, по замыслу скульптора, левой рукой в нереализованном проекте не хотел опираться на трость (как на том классическом изображении), а придерживал эту трость у согнутого колена. Дивясь задним числом на экстрасенсорные способности своего давнего персонажа, я не перестаю удивляться окончательному оформлению Манежной площади. Опять же Тургенев!.. Он, Тургенев, который не-Гоголь, на неосуществленного Гоголя даже больше похож, чем тот, оставшийся в проекте, походил на Гоголя с исторического дагеротипа!.. Сходство у реализовавшегося Тургенева и проектного Гоголя очевидно по хотя бы формальным признакам: оба сидят и оба опираются рукой на трость. Тургенев ли это? И насколько Тургенев-не-Гоголь в самом деле не-Гоголь?.. Можно задать десяток подобных вопросов, но лучше закрыть тему. Человеческих мозгов не хватит разобраться с проблемой.

Редька?.. Тыква?.. Каша?

Старо-Манежный сквер сочли пригодным для памятника Тургеневу главным образом по той причине, что рядом, на Малой Садовой, в демидовской гостинице (для заезжих артистов), будущий классик познакомился с Полиной Виардо. Но по той же логике здесь можно было бы установить памятник не Тургеневу, а самой Виардо. Более того, если уж быть последовательным до конца, надо признать, что памятник Полине Виардо здесь был бы гораздо уместнее.

Действительно, суперэлитный дом в качестве фона не лучшее место для (почему-то) пожилого Тургенева, а вот для памятника молодой Виардо он бы мог подойти вполне. Двадцатидвухлетняя, она купалась в лучах всеевропейской славы, он был старше ее на три года и покамест слыл не очень успешным поэтом. Француженка, дочь испанца, воплотись она в бронзе, Полина Виардо непременно украсила бы чопорно-гламуристую мужскую компанию, представленную итальянскими архитекторами, чьи бюсты установлены тут же, на Манежной площади… А то, что Тургенев посещал Александринский театр, не столь далеко отсюда расположенный, это опять же не сильный аргумент в пользу памятника Тургеневу – мог ли влюбленный поэт куда-нибудь стремиться с бо́льшим рвением, чем на «Севильского цирюльника» – рукоплескать Виардо, исполнявшей партию Розины? Спросили бы тогда Тургенева, кому установить памятник в Петербурге, ему или его возлюбленной, он бы, несомненно, ответил: «Ей». Мы можем что угодно думать об этих узах, но лучший памятник Тургеневу – это памятник Виардо. По крайней мере, здесь, на этом месте…

Жизнь так сложилась, что Виардо имела трех дочерей и сына, да еще принимала участие в воспитании дочки Тургенева от белошвейки Авдотьи Ермолаевны. Но и здесь «память места» могла б подсказать преемственность: раньше в этом скверике была установлена скульптурная композиция, посвященная материнству, – цементная мать и два резвящихся счастливых младенца.

Я знал эту скульптурную семью в печальную пору ее разрушения. И без того безносое лицо матери было обезображено крупнозернистыми выщербинами, а недостающие конечности детишек выразительно обозначались оголенной арматурой. Время переориентировало направление художественного высказывания – то, что раньше мыслилось социалистическим реализмом, стало восприниматься как мрачный сюр. Не о радостях материнства и не о счастливом детстве предоставлялось думать, сидя на скамейке и попивая пиво (обычное занятие посетителей скверика), а о бренности бытия, о дыхании смерти.

Посмертная маска Тургенева была использована в работе над памятником. Когда открывали монумент, это обстоятельство отмечалось во всех репортажных выступлениях, – надо полагать, фактор маски воспринимался как залог подлинности, натуральности сходства с живым (по сути, мертвым) Тургеневым. Сходство есть. По сравнению с маской лицо памятника несколько оживлено (изображение маски можно легко найти в Интернете) – чересчур впалые щеки выровнены, выпрямлена спинка носа, внезапно обнаружившего по истечении жизни округлую горбатость. При том осталось общим главное – собственно выражение лица, запечатлевающее если не смертную муку, то, во всяком случае, что-то нездешнее, потустороннее. Хочется сказать, что лицо Тургенева-памятника – это та же посмертная маска, только открывшая глаза.

Маску снимают через несколько часов после смерти. Можно предположить, что «живое» лицо памятника зеркально отражает смерть, до которой остаются те же часы (вовсе не обязанную соответствовать исторической, «правильной» смерти Тургенева-человека).

Правой рукой Тургенев опирается на трость. Если он не изображает из себя самодержца со скипетром, эта позиция означает только одно: готовность встать. Зачем? Вопрос непростой. И выражением лица, и уверенным обретением точки опоры бронзовый Тургенев выдает готовность совершить что-то чрезвычайно важное, возможно, еще неясное ему самому. По большому счету это готовность номер один.

Но к чему готов Тургенев? Что за «момент истины» переживет он сейчас?

По ликвидации ларька на Итальянской улице пиво в Старо-Манежном сквере больше не пьют, но к услугам потребителей блинов (киоск рядом) всегда три скамейки австралийского производства (это один из самых ранних иностранных даров к 300-летию Санкт-Петербурга, – говорят, изготовили скамейки незрячие мастера из города Мельбурна). Едоки блинов со смешанными чувствами рассматривают Тургенева. Что-то их в нем как будто тревожит.

Приглядимся к одежде и мы. Сюртук застегнут на одну пуговицу. На первый взгляд может показаться, что мы застаем Тургенева в том же плачевном состоянии, в каком нашел его в парижской глухомани А. Ф. Кони, когда на летнем пальто состарившегося писателя он обнаружил недостаток пуговиц. Нет, присмотревшись, мы разглядим три пуговицы на сюртуке, – судя по количеству петелек, это полный комплект. Но все равно как-то странно сидит сюртук на Тургеневе – словно Тургенев застегнулся не на ту пуговицу. Да и верно, проще поверить, что он застегнулся не на ту пуговицу, чем в то, что мы обнаруживаем, внимательно приглядевшись. Одна пола сюртука значительно – значительно! – длиннее другой! Когда Тургенев сидит, это, в общем-то, незаметно (но не для нас!), однако стоит ему встать, и все увидят совершенно дикий фасон его одежды. Щегольской галстук-бант лишь усилит впечатление маскарада!

Иван Сергеевич Тургенев иногда позволял себе эпатаж.

И здесь для нас более ценно свидетельство другого мемуариста – графа Соллогуба[15].

Гламурный антураж памятника заставляет вспомнить об одном удивительном эпизоде из жизни Тургенева. Речь идет о «лондонском сумасбродстве», известном нам по воспоминаниям графа Владимира Соллогуба, записавшего устный рассказ самого Ивана Сергеевича. Как-то раз писателю довелось посетить, сказали бы сейчас, сверхэлитный лондонский клуб («высокотонный» – вслед за Тургеневым повторяет мемуарист). Неестественность обстановки потрясла Тургенева: «Уже с передней меня обдало холодом подавляющей торжественности этого дома». Мало того что Тургенев был принужден явиться в белом галстуке – «иначе нас бы не впустили» (вероятно, как и памятник без галстука не впустили бы в этот сквер), – он был еще изумлен и напуган «священнодействием» дворецких, «гораздо более… походивших на членов палаты лордов». Подавая бараньи котлеты, они с необыкновенной торжественностью объявляли: First cotlett, second cotlett, third cotlett. «Я чувствовал, что у меня по спине начинают ходить мурашки…» Тургенева обуяло, по его словам, «какое-то исступление». «Мочи моей нет!.. душит меня здесь, душит!.. Я должен себя русскими словами успокоить!» Вот они, эти слова, которые он, ударив кулаком по столу, «принялся, как сумасшедший, кричать»: «Редька! Тыква! Кобыла! Репа! Баба! Каша! Каша!» – спустя годы тургеневские выкрики станут предметом дотошного лингвистического анализа Романа Якобсона[16]. Знаменитый языковед и семиотик отнесся с неподдельной серьезностью к тургеневскому эксцессу.

Памятникам небезразлично, на что они смотрят. Тургенев, опирающийся на трость, глядит на киоск, в котором продают блины. Этот киоск не просто «элемент контекста». Тот факт, что киоск был установлен практически одновременно с памятником, убеждает нас в одном: оба они, киоск и памятник, представляют своего рода ансамбль. Стоит приглядеться к блинному репертуару. Несколько лет его украшением был «блин с маком по-колумбийски» (изготовление прекращено в 2006-м), бо́льшую долгопродажность демонстрируют блины «греческий» и так называемый «e-mail с грибами в сливках». Справедливости ради надо сказать, что здесь продаются и обычные блины, но, пожалуй, именно этот недоступный пониманию Тургенева «e-mail с грибами в сливках», может, и есть та последняя капля, переполняющая чашу терпения невольного заложника гламура. Известно: памятники безъязыки. Но, восстав, бронзовый Тургенев способен огорошить всех видом своего кривобокого, почти клоунского костюма, словно застегнутого не на ту пуговицу, и это было бы равносильно тому, если бы он – «в исступлении» (как тогда) – прокричал русское слово:

– Блин!

Март 2007

P. S. (Февраль 2020)

Прошло тринадцать лет. Блинные ларьки, подобные этому, постепенно исчезают в городе, однако киоск на Манежной площади до сих пор держится. Скоро будет двадцать лет, как он испытывает на себе взгляд Тургенева. Да, памятник Тургеневу и блинный киоск действительно составляют ансамбль – само время подтвердило эту догадку. И что замечательно: под пристальным взглядом Тургенева образ бренда, оказывается, способен подвергнуться радикальной коррекции. Вслед за блинами «по-колумбийски» исчез «e-mail с грибами в сливках». Теперь к нашим услугам «блинчик с вишневым вареньем», а также «блин с натуральной клюквой, перетертой с сахаром». Пожалуй, блин с клюквой, тем более натуральной, мог бы устроить Ивана Сергеевича. Но по его напряженной позе, по сосредоточенному лицу видно одно: нельзя расслабляться!

Незрячая с книгой

Среди блочных строений хрущевской поры, чуть в стороне от проспекта, названного именем одного из двадцати шести бакинских комиссаров, эта скульптурная композиция с колонной коринфского ордера выглядела бы неуместно, если бы не вывеска на здании рядом: «Специальная (коррекционная) школа-интернат № 1 имени К. К. Грота». Ему и памятник – Константину Карловичу Гроту, основателю Попечительства о слепых и первому председателю его совета.

На проспект Шаумяна школа-интернат для слепых и слабовидящих переехала в начале шестидесятых, а вместе с ней и памятник. До того и школа, и памятник находились на Аптекарском острове – на улице Профессора Попова, в прошлом Песочной. Размещалась школа-интернат в историческом здании Александро-Мариинского училища для слепых, основанного Гротом. Большой кирпичный дом (37БА) стоит до сих пор. Когда-то он строился с учетом немецкого опыта и был максимально приспособлен к нуждам слепых. Но сегодня к судьбам незрячих здание отношения не имеет; о его прежнем назначении напоминают лишь чудом сохранившиеся перила на лестнице – дополнительные, вдоль стен.

«Государственный деятель, филантроп и гражданин» – так назвал Грота один из выступавших на открытии памятника. Был октябрь неспокойного 1906-го. Губернаторствовал бы тогда Грот где-нибудь, как когда-то в Самаре, возможно, и в него бы бросили бомбу. В Самаре между тем до сих пор вспоминают Грота добрым словом – городской публичной библиотеке, достаточно сказать, он подарил свое уникальное собрание книг. В Петербурге был на высоких постах, входил в Государственный совет. Где бы он ни служил, всюду занимался делами что ни на есть реальными, например, разработкой акцизной и тюремной реформ… В возрасте, который называют преклонным, целиком отдался идее помощи слепым. С присущей ему неугомонностью ездил в Германию изучать опыт организации школ для слепых – ничего подобного в России не было…

Училище на Песочной – само по себе памятник Гроту. Что касается памятника в прямом смысле, к его появлению причастны многие. Сначала была некоторая сумма, остававшаяся после приобретения венка на могилу, к ней стали прибавляться пожертвования, в том числе и от семей благодарных выпускников училища, – шел сбор по подписке. Марк Матвеевич Антокольский, сочувствовавший делу Грота, существенно сократил первоначальную смету за счет вознаграждения своего труда. Он был европейской знаменитостью. Живя в Париже, согласился взяться за работу на двух условиях: во-первых, от него не должны требовать предварительного эскиза и, во-вторых, обойтись без комиссии, «которая бы следила за подробностями работы». Это нашли разумным. Всю работу предполагалось выполнить во Франции. Так бы оно и было, если бы в 1902 году Антокольский не умер от болезни легких. Что он успел, так это создать фигуру незрячей девочки с книгой на коленях. Изготовление бюста самого Грота вдова художника поручила одной из парижских мастерских – ученикам Антокольского. С гранитными частями монумента приключилась своя история. «Совет Попечительства, – читаем в отчете, – счел возможным освободить наследников М. М. Антокольского от забот о гранитных частях, удержал стоимость их по заявленным сметам из той суммы, которая причиталась к выдаче за памятник». К такому решению подвигли заказчика хорошие рекомендации от владельца каменотесной фабрики в городе Житомире С. Олешкевича, чьим предложением и было решено воспользоваться. Работа в Житомире стоила значительно дешевле, чем в Париже и, к слову сказать, в Петербурге.

В Житомире, однако, все пошло не так гладко – долго искали монолит, а потом начались забастовки. Зимой 1905-го отправить гранитные части в Петербург не удалось. Предприятие, вообще говоря, оказалось не таким дешевым. Но – дело богоугодное, сам министр финансов вмешался, статс-секретарь В. Н. Коковцов, лично распорядившийся о бесплатном провозе гранитных частей памятника от Житомира до Петербурга.

Гражданские инженеры В. А. Лучинский и В. А. Шевелев руководили сборкой и установкой памятника. Консультациями по этой части помогал знаменитый академик А. М. Опекушин. Другой академик, архитектор В. П. Цейдлер, планировал местность.

«Особое содейство» этих достойных людей отмечалось на «Чрезвычайном Общем Собрании членов Попечительства по поводу исполнившегося двадцатипятилетия Попечительства Императрицы Марии Александровны о слепых»[17]. В ознаменование этой даты и был открыт памятник. Проходило собрание в здании того самого училища, первого из числа созданных при жизни Грота.

Журнал «Слепец», публикуя отчет о событии, несколько страниц отдал поздравительным телеграммам. Среди прочего напечатано стихотворение «Памяти Константина Карловича Грота», завершающееся такими словами:

В грядущем твой высокий труд

Мильоном уст благословится,

И под щитом твоим укрыться

Страдальцы многие придут.

Подпись: «Слепец Шилов, бывший воспитанник Костромского училища слепых».

А еще нам надо назвать имя другой воспитанницы училища для слепых – Елены Супсе. Это она позировала Антокольскому в Париже. Так что прислонилась к холодной колонне не абстрактная девочка, а Елена Супсе – это ее образ.

А еще нам надо назвать Константина Дмитриевича Ушинского, педагога. Это его книга лежит у нее на коленях: «Детский мир» – книга для первоначального чтения.

А еще надо назвать Александра Ильича Скребицкого, историка, автора фундаментального четырехтомного труда о крестьянской реформе и врача-окулиста. Попечительство о слепых Грот создавал вместе с ним. Книга Ушинского, что на коленях у девочки, – это не просто одно из бесчисленных изданий «Детского мира», это первая русская книга для незрячих, вышедшая в феврале 1882 года тиражом триста экземпляров. И была она издана благодаря энергии, воле, не сказать, одержимости Скребицкого. Разработка шрифта, расходы на издание, решение множества технических задач – все это он брал на себя. Позже Скребицкий станет приверженцем Брайля, но тогда Экспедиции заготовительных государственных бумаг, выпустившей книгу в свет (как только не обыгрывалась эта оппозиция тьмы и света!..), пришлось изобретать особую бумагу, пригодную для рельефного шрифта.

Шрифт Скребицкого изготавливали в Вене, а в Париже спустя двадцать лет Антокольский с невероятной дотошностью воспроизводил истинные формы страниц, на которых незрячая девочка в его мастерской открыла книгу. Можно подойти к памятнику и посмотреть, что читает слепая, касаясь пальцами правой руки рельефных букв книги. Это 95-я страница – выпуклые буквы отчетливо видны. Буквы на 94-й, что слева, тоже видны, но они вдавлены и даны в зеркальном отражении, эта страница не для чтения, это всего лишь обратная сторона «читабельной», закрытой от нас 93-й.

Первая фраза на 95-й имеет начало на предыдущей странице, там, если перевести с зеркального:

МНОГО, ОЧЕНЬ МНОГО —

…и далее на 95-й уже:

ЗНАЕТЪ И УМЕЕТ ДЂ-

ЛАТЬ КРЕСТЬЯНИНЪ И

ЕГО НИКАКЪ НЕЛЬЗЯ

НАЗВАТЬ НЂВЕЖДОЮ,

ХОТЯ БЫ ОНЪ И ЧИТАТЬ

НЕ УМЕЛЪ. ВЫУЧИТЬСЯ

ЧИТАТЬ И ВЫУЧИТЬСЯ

МНОГИМЪ НАУКАМЪ ГО-

РАЗДО ЛЕГЧЕ, ЧЂМЪ

УЧИТЬСЯ ВСЕМУ —

дальнейшее закрывают пальцы. Невероятный памятник. Это еще и памятник книге – абсолютно конкретной книге. В Петербурге немало как бы «читающих» памятников, но только здесь читают по-настоящему.

О чем читаем, о том и думаем. Вот еще удивительная особенность этого памятника. Нам достоверно известно, о чем думает девочка со столь сосредоточенным лицом. Это еще и памятник определенной мысли.

Пожалуй, самый трогательный памятник в Петербурге. И хотя каламбурить здесь не совсем уместно, скажу, что он действительно провоцирует на тактильное восприятие – хочется потрогать. Памятник, несомненно, был выполнен с тем расчетом, чтобы его касались, и особенно – букв 95-й страницы. Для того не надо ни вставать на цыпочки, ни наклоняться.

Различая пальцами формы букв, я вспомнил, как в Гамбурге оказался на необычной интерактивной «экспозиции». Нам предлагалось почувствовать на себе, что такое мир незрячего. Выдав каждому по трости, нас запустили в абсолютно темное, специально организованное пространство. Мы «шли по городу», переходили улицу, прислушиваясь к шуму машин; очутившись на рынке, старались сделать покупки, выбирая на ощупь фрукты и овощи… Заходили в дом, полный самых обычных предметов, переставших казаться знакомыми. Ощущения непередаваемые. Там умеют обращать внимание на чужие проблемы.

Это я к тому, что, касаясь бронзовых букв, отчетливо понимаешь, насколько для многих памятник «свой». Вот и маленький тайничок, в который уместилась пара монеток…

В год столетия училища на Песочной кто-то перед школой на Шаумяна пытался украсть фигуру девочки с книгой. Еще бы немного, и арматура была бы окончательно перепилена… Пришлось фигуру убрать, одно время бюст Константина Карловича пребывал в одиночестве. Каким-то специальным способом фигуру девочки потом приварили, говорят, навечно, – академику Опекушину такая инженерная задача и в дурном сне не могла бы присниться.

А в мае 2000-го украли бюст Грота. Через несколько дней он был обнаружен милицией. Разумеется, в скупке.

Сейчас памятник цел. Площадка благоустроена. Даже раскрашен бетонный забор со стороны интерната – с геометрическим разнообразием. Разноцветно. Нарядно. Хотя и не все видят.

Апрель 2008

P. S. (Февраль 2020)

По прошествии двенадцати лет можно отметить, что в Петербурге тоже стали появляться тактильные макеты архитектурных памятников для незрячих. И это хорошо.

Ленин затаившийся

Иногда памятникам бывает полезно не показываться на глаза людям, особенно если в силу исторических катаклизмов возникает в обществе против увековеченного лица устойчивое предубеждение. Вот такое нехорошее отношение к себе начал как-то у многих вызывать Ленин Владимир Ильич, и стало ленинским памятникам доставаться… Тут бы им и притаиться, переждать, спрятавшись, трудное время. А как это притаиться, если памятники Ленину, как правило, на виду? Да и вообще памятникам по жизни надлежит быть хорошо видимыми…

Одному определенно удалось. Один точно спрятался. Памятник Ленину в Ботаническом саду, установленный здесь в начале тридцатых. С книгой в руке сидит Ильич и о чем-то мечтает. Сам из бетона отлит, и пьедестал тоже бетонный. Уж если бронзовому вождю, да еще с дорогим гранитным пьедесталом, суждено было исчезнуть из Юсуповского сада, то, казалось бы, этому в Ботаническом, по-простецки бетонному, и подавно подписать приговор ничего не стоило – даже без всяких ссылок на идеологию, по чисто формальной причине: срок, мол, истек, пора – материал временный, бетон есть бетон.

Нет, уцелел. Он в зелени спрятался. Из-за ограды его не увидишь. И даже не разглядишь со ступенек, ведущих в здание Ботанического института, рядом с которым он и воздвигнут.

Строго говоря, это не оригинальный памятник. Это клон. Но тем он и замечателен, что первый из серии клонов. Ибо оригинал приказал долго жить, а за гибелью оригинала его почетный статус как бы завещается последователю.

Под словом «оригинал» я имею в виду точно такой же бетонный памятник Ленину с книгой в руке, установленный чуть раньше, в 1932 году, на главной аллее парка Политехнического института. Вот тот был на виду.

Автор памятника Сергей Дмитриевич Меркуров – скульптор в свое время очень известный, очень влиятельный, очень, если можно применить к такой величине это слово, успешный. Дважды получал Сталинскую премию, и оба раза за памятники Сталину. Нет, уточним: первый раз, собственно, за два памятника – и Ленину, и Сталину (Кремль, ВСХВ – соответственно из мрамора и железобетона), а вот второй раз – уже за Сталина единолично – из кованой меди (Ереван). Высота ереванского вместе с пьедесталом была под пятьдесят метров! Меркуров и прославился как скульптор-монументалист. Знаменитые Ленин-колосс и Сталин-колосс на берегах канала им. Москвы воздвигались трудом заключенных по проекту Меркурова. Модель, созданная Меркуровым, должна была служить прообразом восьмидесятиметрового Ленина на верхотуре так и не построенного Дворца Советов.

По сравнению с этими гигантами бетонный Ленин с книгой в руке просто пылинка. Высота Ленина в сидячем положении всего лишь два метра двадцать сантиметров. Плюс еще пьедестал около двух метров. Такой памятник действительно способен спрятаться, если рядом кусты и деревья. Но где ж их взять, если их нет?

Рядом с Лениным у Политехнического кустов и деревьев не было, это не Ботанический сад. Никто и не заметил, как Ленин пропал вместе с книгой. То ли дело в Ереване – там меркуровского Сталина низвергали с пьедестала с помощью нескольких танков!..

В середине тридцатых в Ленинграде возник еще один клон – все тот же Ильич, отлитый из бетона, с книгой в руке. Установили его в сквере на территории бывших боен за Обводным каналом. Чуть раньше на этой территории озаботились производством молочных продуктов. Нынешний «Петмол» – это там, кстати. А когда я учился в школе, нас в порядке трудового воспитания водили туда оказывать шефскую помощь молочному комбинату – мы укомплектовывали ящики пустыми бутылками из-под молока. Ленина я видел, но плохо помню. Впрочем, что тут помнить? Такой же, как в Ботаническом, только пьедестал пониже.

Перед самой войной еще один клон был установлен на фабричной территории, которую сейчас, несколько упростив задачу, можно назвать бывшей южной площадкой завода «Эскалатор». Это 18-я линия Васильевского острова. Сегодня там находят пристанище множество фирм, есть даже мастерские по производству памятников (естественно, кладбищенских). Между заводскими корпусами не обошлось без небольшого скверика – под тополем Ленин с книгой сидит почти на земле (в смысле почти без пьедестала). Враг дорогу к нему не найдет, можно не беспокоиться.

А через два года после смерти Меркурова – в 1954 году, соответственно к тридцатой годовщине со дня смерти Ленина – сразу два клона были воздвигнуты по обе стороны проспекта Обуховской Обороны: один – на главной аллее сада им. И. В. Бабушкина, а другой – на территории фабрики «Рабочий». Ну, «бабушкинов» в конечном итоге исчез, слишком мозолил глаза, а вот «рабочий», хотя и не в презентабельном виде, до сих пор держится. Насмотрелся этот бетонный Ильич на гримасы капитализма! Знаете, какой подарок был преподнесен памятнику на его пятидесятилетие (памятники, как и люди, чувствительны к своим юбилеям, только отмечают они их про себя, незаметно)? На пятидесятилетие памятника (2004) перед его глазами был устроен жестокий акт передела собственности. С пистолетами и бейсбольными битами. С выламываньем дверей. С вмешательством сил правопорядка. Пострадало девять человек. Если есть любопытствующие, отсылаю к прессе тех дней.

И все же, как бы действительность ни глумилась над ленинскими идеалами, памятник на фабрике до сих пор стоит, может, только бетон стал крошиться быстрее, потому что к фактору времени, несомненно, прибавился фактор стресса. А вот из общедоступного сада им. И. В. Бабушкина, где, казалось бы, памятнику с книгой сидеть и удобнее, и безопаснее, говорю, исчез памятник. Точно так же как пропал в новейшее время первозданный «политехнический» Ильич, повторенный в давние годы серией вышеперечисленных клонов.

И вот что важно. С пропажей из парка Политехнического института того первозданного Ленина с книгой в руке – по принципу старшинства и очередности – статус основного памятника перешел к Ленину с книгой в Ботанический сад. Это надо понять и запомнить.

Обобщая сказанное, попытаемся сформулировать правило для данного класса объектов. Оно простое: там, где режим пропускной и куда вход посторонним заказан, – там бетонному Ленину с книгой в руке угроз практически нет, а где все на виду, там обязательно на крутом повороте истории Ленина с книгой снесет. И потом будет вспоминать публика: а был ли Ленин?

Вернемся в Ботанический сад, однако. Вход сюда хоть и платный, но абсолютно свободный. Следовательно, согласно нашему правилу Ленина с книгой в руке здесь обязательно должны были списать. А он уцелел! Спрятался в зарослях – и уцелел! Вот кто по-настоящему жил тайной жизнью, да и сейчас продолжает!

Сталину не повезло. Он тоже здесь был, но по другую сторону от пути к зданию института. Вместе с Лениным составлял композицию. Демонтировали, когда решили восстановить ленинские нормы (во всем). А когда настало и для Ленина тревожное время, деревья и кусты уже подросли.

Когда-то очень давно (и очень недолго) перед Сталиным и Лениным било по одному фонтану. На невысокие бетонные стенки, окаймляющие фонтанные бассейны, можно и сейчас посмотреть. Сооруженное справа одно только и напоминает о прежнем сталинском местоблюстительстве, а сооруженное слева – ленинское – к самому Ленину уже никак не относится. Потому что Ленин с книгой в руке, хотя он и рядом, давно потерял интерес к архитектурным излишествам. Прячется от всего суетного за деревьями редких пород и разнообразным кустарником.

Хорошо ему здесь, в тени высоких растений. Птички поют, пахнет свежескошенной травой. Место уютное – никто на тебя не смотрит, никому ты не нужен. На березе, что растет за спиной, сидит ворона. Ленин с книгой в руке здесь похож на ботаника. Дендрологическая ценность хвойных пород интересует его сейчас больше, чем государство и революция. Где еще можно увидеть такой чудесный экземпляр сосны Веймута (pinus strobus), очаровательные шишки лежат на земле. Ильич ими любуется. Лицо просветленное, взгляд добрый. Счастливый памятник, один из самых счастливых. Даже непамятник ему позавидует.

Да, о лице… Гипсовую маску с мертвого Ленина снимал, между прочим, скульптор Меркуров. К телу он успел одним из первых. Раньше многих и многих других.

Май 2007

P. S. (Февраль 2020)

Сейчас ему ничего не угрожает, кроме времени: бетон недолговечен, а время идет. Хотя именно здесь, в Ботаническом саду, более чем в любом другом месте, кажется, что время застыло. Памятник по-своему почитаем: вместо цветов ботаники кладут на пьедестал шишки. Все его бетонные собратья из числа клонов, перечисленных в очерке, уже бесследно исчезли. Более того, вслед за своим памятником со своей же обширной территории целиком исчез молокозавод, теперь на этом историческом месте бывшего Скотопригонного двора (бывших боен) возводят жилой массив – там все изменилось до неузнаваемости.

Имя скульптора Сергея Меркурова часто упоминали в конце 2013 года в связи с событиями в Киеве. Там 8 декабря местными националистами был свергнут с пьедестала памятник Ленину из красного кварцита (редкой породы, трудно поддающейся обработке) и разбит кувалдой.

Чкалов-на-трубе

Несколько лет назад внучатые племянницы Чкалова сфотографировались для журнала «Плейбой». Об этом я вспомнил, узнав из Сети о криминальной драме, оборвавшей жизнь одного пожилого скульптора, азербайджанца, когда-то работавшего в Ленинграде.

Окна его мастерской выходили на школьную спортплощадку, благополучно исчезнувшую в конце перестройки; с тех пор это место (угол Чкаловского проспекта и Пионерской улицы) знаменито гнездом пивных ларьков-павильонов. Сейчас тут сравнительно респектабельно: прошли времена, когда коробки ларьков иного фасона укреплялись решетками против ночных громил, а паленую водку можно было купить не только в бутылке, но и в пластиковом стаканчике с подогнанной крышечкой, бережно упакованную на манер сметаны. Лично я пивал тут главным образом пиво – это когда случай сводил меня с детским писателем Николаем Федоровым, жителем соседней улицы. Открыв по банке «Невского», мы, как здесь было принято, устраивались «у Чкалова», то есть рядом с весьма необычным художественным объектом, скрытым стеной ларьков от праздного внимания посторонних. Мы не были посторонними, памятник нас не стеснялся, был с нами прям, откровенен, был таким, каким он и был. Я любил рассматривать его. От Федорова я и узнал, кто его автор.

Представьте себе громоздкую бетонную голову, вознесенную на высокую металлическую, нижним концом врытую в землю трубу. Голова покрашена в коричневый цвет, а труба – белая. Краска на голове потрескалась и шелушится, а на трубе вроде бы держится – сколь бы тщательно ни процарапывали свои автографы любители их оставлять. Две таблички приделаны к трубе; на одной – «В. П. Чкалов», на другой – Звезда Героя и ордена.

Статус монумента отвечает ауре места: этот памятник – нелегал. Незаконный, несанкционированный памятник. Он был воздвигнут на рубеже восьмидесятых – девяностых, в эпоху великой неразберихи, без разрешения властей и каких бы то ни было согласований – исключительно по воле самого скульптора Ягуба Алибабаевича Имранова, чья мастерская находилась в пятнадцати метрах отсюда (на огороженном пятачке перед окнами на пустырь и сейчас индевеют какие-то гипсовые фигуры, но это уже приватная территория другого ваятеля). Просто Имранов пригнал однажды МАЗ с подъемным краном, Чкалова зацепили за крюк, торчащий из головы, а дальше – дело техники. Охотников помочь с установкой трубы здесь было достаточно – старожилы этот день не забыли. Что касается крюка, он и сейчас торчит из бетонного темени как напоминание о непростом техническом предприятии.

Останься Имранов жить в Петербурге, он бы, может, позаботился о том, чтобы этот крюк с головы срезали, но Советский Союз развалился, бардак бардакович восторжествовал на всей территории когда-то великой державы, и отправился скульптор, всю жизнь воспевавший нравственную красоту советских людей, на свою историческую родину – в суверенный Азербайджан, оставив городу Ленина памятник Чкалову. Как завещание.

А может быть, как укор безумной эпохе.

Если какой из питерских памятников и живет тайной жизнью, так вот в первую очередь – этот. Незаконно, без паспорта. Будучи нелегалом – без регистрации. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, главное из которых – угроза сноса. Власти давно точат зуб на него, хотят ликвидировать, но что-то мешает. Врос! Врос в землю своей монументальной трубой!.. Сдвинь-ка такого…

Удивительный монумент. С точки зрения художественности тут спорить не о чем. Но есть здесь что-то другое, может быть, более ценное. Интенция жеста. Посыл. А вот так – и никаких разговоров!.. Воля быть, противостоять, состояться. Стоическим нонконформизмом веет от этой грубой и предельно откровенной работы, притом что в советские времена она б не воспринималась иначе как сверхконъюнктурная. Сегодня же это зримый протест. Сегодня Чкалов-на-трубе – это вызов гламуру, официозу, и монтажный крюк на темени тут как нельзя к месту. Необходимость прятаться за ларьками и оставаться самим собой придает памятнику дополнительный драматизм, а для всех нас (что бы мы рядом ни пили) это еще и урок сохранять достоинство.

Власти можно понять, особенно после того, как появился другой Чкалов, совсем рядом, у входа в метро, – бронзовый, «настоящий», победивший в конкурсе согласно утвержденному положению и торжественно открытый в присутствии официальных лиц. Ввиду того этот сугубо недопустим. Два Чкаловых – это абсурд! Но что делать, если к изящному творению скульптора Чаркина выходящие из метро так же относятся, как к предвыборной листовке, то есть никак, есть он или нет его, а бетонного с крюком, торчащим из головы, почитают «своим» и по-своему любят?

Когда я заметил грузчику, обслуживающему пивные ларьки, что «скоро, наверное, уберут», он ответил: «Пусть только попробуют! Тут такое начнется…» И рассказал мне, как бабульки уже однажды отстояли Чкалова, когда «за ним приходили».

Курсанты Академии им. А. Ф. Можайского (кто ж, как не они?) надели летные очки на бетонного Чкалова. Голова большая, очки едва прикрыли переносицу – чтобы удержать на носу, пришлось воспользоваться проволокой. Представляю, один встает на плечи другому – иначе не достать. Это тоже своего рода признание. Не глум. «Уважуха» того же порядка, что и фуражка на голове «екатерининского» Суворова от благодарных суворовцев в белую выпускную ночь или тельняшка на бронзовом Крузенштерне от курсантов Фрунзенки.

А вот чтобы такого внимания был удостоен тот, официально-правильный, бронзовый, у метро, – можно ли это представить?

Чкалов-на-трубе – поистине гений места. Пьющих и бездомных тянет к нему. Ничейная собака подойдет и уляжется рядом. Вечерами у трубы-постамента разыгрываются невероятные представления. Мало того, он еще и страж. Если бы не он, кто знает, какого рода уплотнительная застройка коснулась бы этого уголка?

Покажется невероятным, но первый же прохожий (гулял по Пионерской с собачкой), у которого я спросил, знает ли он что-нибудь о происхождении памятника, рассказал, что был сам моделью у скульптора. «Играем пацанами на площадке, он выйдет к нам: слушай, друг, помоги мне, попозируй немного, – ну, я постою в мастерской, он с меня пионера слепит (все пионеров лепил), потом конфет даст…»

Военно-космическая академия им. А. Ф. Можайского – это рядом. Старейший сотрудник академии полковник в отставке Тимон Николаевич Федоров (отец писателя) называет по памяти имена заслуженных деятелей науки и техники, чьи бюсты он видел сам. Скульптора здесь почитали как друга, он даже был оформлен кем-то вроде электрика. Во дворе академии стоит его «Родина-мать».

А перед отъездом в Азербайджан он изготовил скульптуру Гейдара Алиева и послал ее самому. Наверное, получилось, потому что, говорят, многим показывал.

В Интернете (на русском, конечно) я о нем не нашел ничего, кроме упоминания о его гибели. Нелепая смерть. Настолько нелепая, что сумела – в силу трагичной курьезности – попасть в раздел происшествий.

Собственно, я ничего не знаю о нем как о человеке. И ничего о нем лично сказать не хочу. Так что это получается не о нем, не о конкретном художнике, а о художнике вообще. Притча такая. Жил-был. Ваял пионеров, ученых, Героев Труда, деятелей социалистического государства, Героев Советского Союза. Не стало Союза, да и сам скульптор состарился. Море, небо, язык детства. Сны о далеком северном городе. Семьдесят два года, а рядом живет – протри глаза – юная соседка-красавица. Вот тебе и идеал красоты. И к чему ты стремился, чего достиг ты, художник? Замысел был ярок как никогда, и мысленный образ был совершенен. Он рассказал о задуманном. Тут его и убили.

Или посмотреть в другом ракурсе.

В июле девяносто девятого вышел номер «Плейбоя» с откровенными фотографиями Лены и Жени, внучатых племянниц Валерия Чкалова, а в июне 2002-го автор Чкалова-на-трубе был убит в родном Азербайджане благочестивым соседом. За что? За невинную просьбу разрешить его дочке-красавице позировать обнаженной.

Все, кому я говорил об этой невероятной гибели, отвечали одинаково: Восток.

Этак можно в самом деле решить, что мы живем на Западе.

При чем здесь Лена и Женя? Не знаю. Наверное, ни при чем.

Февраль 2007

P. S. (Сентябрь 2008)

Маловероятно, что публикация этого очерка в «Петербурге на Невском» могла послужить причиной к изменениям чего-либо и где-либо. Я вовсе не хотел быть понятым так, что критикую пивные ларьки, загородившие Чкалова-на-трубе. Вместе с памятником они, мне кажется, сумели образовать своеобразный ансамбль и тоже стать памятником – своему времени. И все-таки надо признать, что после публикации моего сообщения здесь стало многое меняться. Сначала был закрыт киоск с надписью «Хоз. товары», в котором, помимо зубных щеток и бумажных салфеток, продавалась еще и спиртосодержащая жидкость, популярная у местных алкашей. Следом закрыли пивные ларьки. К осени 2007-го территория была очищена от ларьков целиком, и Чкалов-на-трубе, лишенный убежища, предстал как он есть перед глазами народа. В пространстве, лишь по углу ограниченном обширными брандмауэрами, он, на оголенной площадке и без пивных ларьков, по-прежнему выразителен, даже более чем. Памятник не похож на ксенофоба (есть памятники-ксенофобы); теперь вся его жизнь на виду. Культуролог Кирилл Коротков, ранее прочитавший этот очерк в журнале, недавно сообщил мне, что самолично увидел, как курсанты надевают на Чкалова летные очки, встав один другому на плечи. По крупному счету власти на памятник не покушаются больше, площадку даже попытались благоустроить слегка, а рядом с пьедесталом-трубой на какое-то время установили четыре бетонные тарелки, явно способные служить местом для клумб. Тут выяснилось, что рядом с Чкаловым проходят подземные коммуникации. Время от времени что-то там лопается под землей, и сразу же начинают копать. Несколько раз я наблюдал Чкалова купающимся в водяных парах подобно посетителю турецких бань. Хотя с облаками сравнение этих паров, пожалуй, будет уместнее, речь ведь о летчике, о покорителе неба. Сейчас, когда пишу эти строки, позади Чкалова, сразу за трубой-пьедесталом, прокопали траншею – меняют трубы теплосети. Чкалов снова демонстрирует высокий пилотаж и необыкновенную точность – была бы его труба врыта на полметра ближе к стене, и пришлось бы памятник с этого места убрать по причине вполне уважительной.

Вряд ли бы его установили на место после ремонта подземных коммуникаций. Но памятник гордо стоит там, где только он и может стоять. И, мне кажется, он действительно выстоит.

P. P. S. (Февраль 2020)

Я возвращался автобусом из пригорода, когда мой знакомый, было это в декабре 2009-го, разбудил меня звонком на мобильный: вот я где-то шатаюсь, а памятник Чкалову, о котором писал, собираются демонтировать, уже об этом объявлено.

Приехал, включил компьютер, открыл новостную ленту – что в городе происходит, – действительно, вижу заголовки вроде «Нелегальный памятник на Петроградке могут демонтировать». Определенно речь шла о бетонном бюсте Чкалова на Пионерской улице. Цитировали заявление главного архитектора Петербурга Юрия Митюрева: «Нас, думаю, через суд обяжут демонтировать его и привести эту территорию в тот вид, в котором она была до установки». Я удивился. О каком суде шла речь? Кто с кем судится? Мне казалось, что власть махнула на памятник рукой и ничего ему теперь не угрожает. Что могло побудить главного архитектора города вот прямо сейчас открыто выражать неприязнь к Чкалову-на-трубе? Но тут я увидел ссылку на первоисточник: заявление было сделано телеканалу 100ТВ, а на этом канале выпускали по воскресеньям шестиминутные сюжеты по моей книге «Тайная жизнь петербургских памятников». Очередной, и как раз, кажется, про Чкалова, должен был пройти вчера в «Итогах недели». Уже это показалось мне подозрительным. Видите ли, авторы передачи с моими текстами поступили не то что бы вольно, но смело: брали фрагмент, потом по-своему интерпретировали и, придав какому-нибудь нюансу гипертрофированное значение, украшали сюжет авторитетным, но демонстративно неуместным высказыванием эксперта на отвлеченную тему. Прикол в том был, что специалист серьезно и охотно говорил на запись о чем-то своем, совершенно не представляя себя в контексте всей передачи.

Например, в сюжете о памятнике Менделееву депутат Законодательного собрания, отвечая на не прозвучавший в передаче вопрос, очень серьезно вещал о недопустимости курения в общественных местах, и это было подверстано к рассказу о папиросе, которую Менделеев на пьедестале как бы прятал в левой руке. Я сразу же отправился на сайт канала и посмотрел вчерашнюю фильму о Чкалове-на-трубе. Так и есть. Главный архитектор города стал жертвой приема. В той передаче говорилось о любви к памятнику местных жителей, которым был совершенно до фонаря нелегальный статус объекта (бабушки однажды не позволили демонтировать), – все, в общем, по книге, с особым нажимом на фактор нелегальности, – и вот к этому подверстали отвлеченные рассуждения главного архитектора города о том, как в принципе надо согласно закону демонтировать несанкционированные памятники (по-видимому, он отвечал на то, о чем был спрошен). Я-то юмор, положим, оценил, а кто-то из наших ньюсмейкеров к этому отнесся на полном серьезе, тем более что был понедельник, искали информационные поводы, вот кто-то нашел – и понеслось. Есть, оказывается, в городе памятник, любимый народом, а главный архитектор ему угрожает. Чем не информационный повод? Общественность заволновалась – что-то где-то замышляется нехорошее. Мне уже несколько человек позвонили: герою моей книги вынесен приговор. На самом деле это был день славы нелегального памятника. И поворот в его нелегкой судьбе.

Скоро оказалось, что над ним берет шефство депутат Законодательного собрания от Петроградского района. Вот это да! Приближались выборы, и бетонная голова преобразилась: ее всю покрасили вместе с трубой, исчез крюк с темени. Более того, началось благоустройство территории – пустырь превращался в сквер, сажались деревья, и не какие-нибудь, а экзотические. Некогда обшарпанные глухие стены подчиняли себя монументальному граффити – теперь на карте Яндекса достопримечательные брандмауэры обозначены так: «Муралы Покорители неба и космоса».

У меня уже об этом есть в предисловии ко второй части книги (оно написано в 2015-м, хронологически раньше, чем этот постскриптум, но по тексту ему быть впереди), и все же повторюсь:

«Удивительная судьба у памятника. Был нелегалом без прописки, и вот – почетный гражданин района».

Пионеры на Пионерской

Пятидесятилетие пионерской организации отмечалось особо торжественно. Марши, слеты, парады. «Пионерская плавка на Кировском заводе». Пионерстрой. «Вы уже знаете, ребята, что главный объект ленинградского пионерстроя – Пионерская улица», – обращались к читателям «Ленинские искры»[18]. Так вот я о ней, о Пионерской улице, бывшей Большой Гребецкой, на которой когда-то жили гребцы галерного флота.

Здесь и была воздвигнута в ознаменование пятидесятилетия пионерской организации мемориальная композиция.

Открывается она в самом начале улицы вертикальной стелой с рельефным изображением ордена Ленина. Памятник интересен тем, что, когда его воздвигали, Всесоюзную пионерскую организацию им. В. И. Ленина орденом Ленина наградили вторично, – следовало бы сразу установить еще один такой же памятник, чтобы было два ордена (1962, 1972), но нет, этого не случилось.

Перекресток Пионерской и Корпусной. Напротив силовой станции давно уже не работающей чулочно-трикотажной фабрики «Красное знамя» – памятник первому петроградскому пионерскому отряду. В честь этого отряда, организованного при фабричном клубе, и была Большая Гребецкая в 1932 году переименована в Пионерскую улицу. Памятник, прямо скажем, простоват. Интересен (если источники не заблуждаются) тайной капсулой с письмом к пионерам 2022 года[19], но, где она замурована, я не нашел – пионеры будущего, надо полагать, будут сообразительнее.

Главный элемент монумента – пилон. Он увенчан схематичным изображением пионерского значка – пятиконечной звездой и пламенем с тремя языками. Это числовое соотношение 5:3 с точностью до инверсии (3:5) отвечает эмблеме, украшавшей синие каски первых пионеров, маршировавших под барабанный бой по еще не переименованной Большой Гребецкой. На той эмблеме был изображен костер – три полена, символизировавших Третий интернационал, и пять, по числу континентов, языков пламени. Это я к тому говорю, что для идеологов пионерии числа 3 и 5 всегда были значимыми. Особенно 5. Вот и в пяти местах Пионерской улицы к пятидесятилетию пионерской организации появилось пять «рубиновых» пятиконечных звезд. Они и сейчас нависают над тротуаром на ржавых кронштейнах – стекла разбиты, но комплект полный.

Выразительнее всего магическое 5 обнаружило себя на «красногалстучной магистрали» числом героев. Через пятьдесят с лишним лет после октябрьских событий косметологи революционного прошлого серьезно озаботились проблемой подвига юных: понятно, что на главной улице ленинградской пионерии не совершить революционного подвига дети рабочих никак не могли. Число юных героев положили равным, конечно, пяти.

В мемориальном комплексе героической пятерке посвящены два памятника.

Первый – на углу Чкаловского проспекта. Это большая каменная плита-панно, а рядом на булыжном пятачке нечто металлическое, изображающее артиллерийское орудие. Железяка малоинтересна, а вот плита достойна внимания. По сути, это мемориальная доска. Только без букв. Украдены все. Отсутствие букв не мешает плите и по сей день оставаться одной из самых больших мемориальных досок Санкт-Петербурга. Служит она полигоном для несанкционированных письменных выступлений. Содержит спецпометки хозяйственных служб, указывающие на расстояние до канализационных люков.

Похоже, все забыли, что это памятник. И все-таки это действительно памятник.

Утрата текста, на мой взгляд, вовсе не обессмыслила объект, напротив, радикально переформатировала месседж в сторону безграничного расширения смысла. Теряя накладные буквы, объект независимо от воли людей (скажем, охотников за цветным металлом) самоперепосвящается: чему – это уже другой вопрос. Но плита при этом не перестает быть мемориальной. Так что зря ее лишили официального статуса и не включили в фундаментальный справочник «Мемориальные доски Санкт-Петербурга» (СПб., 1999), содержащий описание порядка двух тысяч похожих, но буквосодержащих объектов.

Между тем сочетание утраченных букв было следующим: «С этого места 29 октября 1917 года рабочие из орудия вели огонь по юнкерскому училищу, поднявшему мятеж. Пять питерских ребят подносили снаряды. Честь и слава юным борцам революции».

Что касается пушки, все верно: где-то здесь была установлена трехдюймовка, из которой прямой наводкой палили по зданию Владимирского пехотного училища. Юнкера отвечали пулеметным огнем. Пролилась кровь с обеих сторон. Через четыре дня после почти бескровного переворота и в перспективе грядущей гражданской войны все это было первым эксцессом бескомпромиссной жестокости и озверения. Какие там «дети»!.. Разгром «контрреволюционного гнезда» завершился банальным грабежом и самосудом.

Между прочим, в тогдашней печати именно к юнкерам относили слово «юный». Восставшие подчинялись Комитету спасения родины и революции, в котором заправляли правые эсеры. «Безусые юнцы», «юные юнкера» (как пренебрежительно называли их по горячим следам событий в «Известиях ЦИК»[20]) ощущали себя не только спасителями родины, но и «борцами революции». Не для возрастного ли уравновешивания противоборствующих сторон решено было спустя более чем полвека – задним числом – призвать на помощь «рабочим» их же детей, будто бы подносивших снаряды?

Ни о каких гаврошах, подносивших снаряды, до пионерского юбилея никто не вспоминал. Даже в 1932 году, когда в ознаменование десятой годовщины пионерской организации Большую Гребец-кую переименовывали в Пионерскую. Безымянные гавроши с Пионерской – это уже специфическое изобретение начала семидесятых. Вот стиль газеты «Смена»: «Никто не знает их имен, недосуг тогда было узнавать их. Вместе со старшими, с отцами и братьями, пять Гаврошей творили историю»[21]. И далее: «Еще не было тогда пионерских отрядов, но пять парнишек с Большой Гребецкой улицы уже тогда действовали как пионеры, рядом со взрослыми, явив изумительное бесстрашие, готовность погибнуть за великое дело Октября». А вот пафос «Ленинградской правды»: «Дети Октябрьской революции, подхватившей в немеркнущий факел огонь Парижской Коммуны»[22].

Не в оправдание вандализма, а по человеческой справедливости: есть все-таки смысл в исчезновении букв с каменной плиты. Текст без букв тоже может быть текстом. Бессловесность может быть памятником. И этот памятник не обязан бросаться в глаза.

Еще интереснее монумент самим героям. Для него была выделена небольшая площадка возле дома 41. На «карте пионерстроя» ее так и обозначали – «сквер Гаврошей». С осени семьдесят первого пионеры – главным образом ждановцы (по названию района города) – работали над благоустройством сквера. Вскапывалась земля, сажались кусты и деревья. Ветеран Октября, старый матрос, хотя и не принимавший участия в разгроме юнкерского училища, но обладавший тем достоинством, что жил на Пионерской улице, посадил вместе с пионерами две рябинки (растут и сейчас). Вскоре здесь появился памятник: две горизонтальные стелы с изображением «пятерых мальчишек» (запомним это гендерное уточнение из справочника ленинградских достопримечательностей) и текстом: «Честь и слава детям питерских рабочих, принимавших участие в разгроме контрреволюционного мятежа юнкеров в октябре 1917 года»[23].

Я помню этот памятник уже подвергнутым осквернению. Лица детей изуродовали: в горельефную композицию, похоже, бросали камни – металлические поверхности лиц были вдавлены внутрь. Жуткое зрелище. Потом детские головы и вовсе пропали вместе с накладными буквами – остались лишь ничего не выражавшие стелы-плиты. Правда, однажды кто-то (говорят, ночью) восстановил черной краской прежнюю надпись. В таком виде памятник и простоял несколько лет.

А в 2006-м, как мы помним, приключился саммит. Все к этому событию в городе красилось, обновлялось, реконструировалось. И памятник восстановили, точнее сказать, переделали. Тут и произошло чудо!.. Очень странное чудо.

Половина «детей рабочих» сменила пол. Было «пятеро парнишек», «пятеро мальчишек», а стало два мальчика и две девочки, а посередине – не ясно кто: не то девочка, не то мальчик. То есть мальчиков и девочек, надо полагать, по соображениям политкорректности, сделали поровну. Накладные буквы восстановили, но в меньшем количестве и в другом порядке – более политкорректном: «Честь и слава детям питерских рабочих, погибшим в октябре 1917 года». Ни слова о событии. Нет даже намека на «контрреволюцию». (Ну, это понятно: «разгром», «юнкера»… – решили не связываться.) Но – какой шаг вперед! До этого не додумались в семьдесят втором… Дети, оказывается, погибли! Два с половиной мальчика и две с половиной девочки!

Как погибли? Какие дети? Почему они должны были погибнуть в октябре семнадцатого года?.. Кому этот памятник? Что означает он?

Зачем решили угробить невинных детей?

Судя по выражению лиц и вытаращенным глазам, эти детские головы сами не понимают, кому они принадлежат и что здесь делают.

Меньше всего мне хочется демифологизировать прошлое.

Когда я фотографировал монумент, реальные дети, двое, стояли в сторонке и почему-то наблюдали за мной. Я спросил их, не знают ли они, кому памятник. «Знаем, – ответил один, не моргнув глазом, – они штурмовали Зимний дворец».

А что, может быть. Любой памятник – как бы он ни был абсурден – рано или поздно начинает обязательно репродуцировать смыслы. Надо только подумать.

Или – подождать.

Май 2007

P. S. (Сентябрь 2008)

И полутора лет не прошло после публикации этого текста, а на Пионерской улице многое изменилось. Упали две звезды. Причина одна: старость. Дату первого падения с пятиметровой высоты на асфальт (угол Пионерской и Корпусной) – уж очень событие символичное – назову точно: 3 сентября 2007 года. Николай Федоров, проезжавший мимо на велосипеде, не преминул сделать снимок. Но это так, для истории. Здесь я должен признаться, что звезд над Пионерской улицей было, по уточненным данным, не пять, как у меня, а семь. Но исправлять в тексте не стал, не важно. Куда важнее произошедшее в конце октября 2007-го. В эти дни приступили к уничтожению здания бывшего Владимирского пехотного училища и начали с того, что посредством ковша экскаватора с надписью «Терминатор» превратили в развалины крыло, выходившее окнами в Музыкантский переулок. 29 октября 1917 года именно отсюда, с угла, из окна второго этажа, строчил пулемет и именно сюда прямой наводкой била большевистская трехдюймовка. Снос исторических стен ознаменовал по невероятному, надо полагать, все ж совпадению девяностолетие «юнкерского мятежа». В октябре семнадцатого большевистский обстрел нанес урон зданию в виде двух брешей (о чем свидетельствует открытка, выпущенная по горячим следам событий); эти пробоины тогда же заделали.

А в октябре ноль седьмого, на круглую дату, здание и вовсе снесли. Памятник-пушка пока что стоит, где стоял, у Чкаловского проспекта – перед мемориальной стеной, давно лишившейся бронзовых букв.

Памятник-пушка – и здесь нельзя отказать устроителям в исторической точности – нацелен был правильно, прямо в окно, из которого прежде строчил пулемет. Цель исчезла. И во что теперь целиться символической пушке, совершенно неясно. Скоро ее тоже изымут. К тому же мешает парковке.

P. P. S. (Февраль 2020)

Невероятно, но пушка до сих пор на месте! Зато пропала мемориальная плита, о которой говорилось в очерке, – и так уже давно лишенная букв, хоть как-то поясняющих присутствие тут стилизованной пушки. Да что плита! Уже нет каменной стены, державшей эту плиту. А вместо завода, что был за стеной, теперь построен элитный дом. Точно так же вместо корпуса Владимирского пехотного училища, из окон которого стреляли юнкера, теперь возвышается громада жилищного комплекса «На Гребецкой» – введен в эксплуатацию в конце декабря 2014-го. Пушка целится в чью-то квартиру, а если взять пониже, то может условно накрыть салон красоты и «продажу цветов оптом». Для чего она здесь, знают немногие.

Я правда не верил, что такой простой памятник – из четырех сваренных шпал, врытых под углом в землю, – так долго продержится. Тем более что последние годы здесь все время что-то прокапывали, строили и ломали. Между прочим, в апреле 2010-го объект украли. Хотели сдать на металлолом. Не получилось. Водитель припаркованной рядом машины (а я еще говорил, что памятник мешает парковке!) записал номер грузовика, на который средь белого дня погрузили с помощью трактора эту металлоконструкцию. Злоумышленников нашли, они вернули объект и даже, если не ошибаюсь, покрасили.

Некоторые памятники становятся памятниками самим себе. Такими самодостаточными достопримечательностями.

Звезд на Пионерской больше нет. О первой пятиконечной жертве писал двенадцать лет назад (здесь, в предыдущем постскриптуме) – падение звезды оказалось для дома, на котором она висела, плохим предзнаменованием: № 36 по Пионерской улице, 1899 года постройки, срыли в декабре 2016-го. И опять Николай Федоров был свидетелем события. Двенадцать лет назад я рассказывал, как мы с ним видели уничтожение Владимирского пехотного училища под прицелом обессмысленной пушки. Федоров тогда взял на память старинный кирпич, на нем было клеймо «Л.А.В.» (завод Леопольда Адольфовича Витовского). Дома он этим кирпичом подпирает дверь, когда проветривает комнату. Тоже памятник – и не только быта, но и нашей истории.

«Сердце тронет одно изваянье…»

Бронзовые литеры украдены, но по их следам на постаменте еще можно прочитать имя. Тем же именем назван рядом расположенный мост. Отсюда, с моста, и особенно с высоты пристроенной к нему трамвайной эстакады, памятник Володарскому кажется каким-то патетически-вздорным, неуместным, одиноким, обиженным.

Ему словно объявили бойкот. Люди редко приходят сюда. Незачем. Только транспортные потоки шумят. Трудно представить, что когда-то здесь кипели многотысячные митинги, развевались знамена…

Весь этот огромный район был Володарским районом. В городе был проспект Володарского – бывший Литейный. Число предприятий и учреждений им. Володарского с трудом поддается подсчету. В год открытия памятника (1925) в честь Володарского именовались, например, больница, клуб, лесопильный завод, общежитие, подстанция, типография, фабрика одежды, фабрика писчебумажная… Названия многотиражных газет: «Володарец», «Володарка», «Володарский хлебник», «Володарский бумажник»…

«Володарский» и «невский» были почти синонимами, притом что Невский – в смысле проспект – был проспектом 25-го Октября. Если бы Москву назвали Ленинградом (а почему бы и нет? – главный город страны!..), Петроград наверняка сделался бы Володарском – стал же Екатеринбург в 1924-м Свердловском, через пять лет после кончины Свердлова. Вот и памятник Володарскому появился раньше, чем Ильичу. Это осуществлению Ленина на броневике возле Финляндского вокзала предшествовали бури конкурсных страстей – памятник же Володарскому на обширном пустыре недалеко от места убийства наркома осуществляли без лишних затей – решением Володарского райсовета и трудами только еще набирающего силу скульптора М. Г. Манизера, его жены Л. В. Блезе-Манизер и архитектора В. А. Витмана.

Если может быть связь между беременностью и вынашиванием творческого замысла, здесь она была роковой: произведя на свет огромную голову Володарского, Лина Валериановна скоро умерла родами. Для Матвея Генриховича Манизера, трижды потом лауреата Сталинской премии, памятник Володарскому был первым отлитым из бронзы, и, как он сам впоследствии утверждал, то был первый отлитый из бронзы памятник в СССР.

У бронзового был предшественник – временный, предварительный – рядом с площадью Урицкого (то есть Дворцовой). В 1921 году его взорвали нетерпеливые контрреволюционеры. Некоторое время бронзовый монумент предвосхищался «колонной, поставленной на память о взрыве памятника т. Володарскому»[24]. Место гибели Володарского уже было соотнесено с его именем – называлось оно «проспект села Володарского» (часть будущего проспекта Обуховской Обороны), здесь и открывали в двадцать пятом году бронзовый памятник.

В тот воскресный день рабочие шли сюда четырьмя организованными колоннами. «Воинские части полка им. Володарского и команда миноносца» (тоже, разумеется, «Володарский»), а также пионерский отряд в двести человек добирались до места самостоятельно. «…Мы отомстим за смерть нашего дорогого тов. Володарского, – слышится звонкий голос пионера… – <…> За одного нашего товарища мы возьмем сотни из стана наших врагов… Да здравствует мировая революция!..» (Репортаж с места события. – «Красная газета», основанная Володарским.)

Он был убит совсем молодым – в двадцать шесть лет. Обстоятельства гибели более чем странные, так же как и суд над «организаторами убийства». В партии большевиков был чуть более года. Друг и ученик Троцкого, он отличался непримиримостью к «врагам революции», во всяком случае, на вверенном ему направлении: будучи комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации, преследовал оппозиционную прессу. В обществе, не сочувствующем большевикам, у него была репутация душителя свободы слова, а среди рабочих (сам в прошлом портной) он был популярен как пролетарский агитатор. Харизматик, человек с неуемной энергией, он был демагогом, причем и в изначальном значении слова: «ведущий за собой народ». За ним шли. Ему верили.

Вот характерным образом переданное воспоминание одного из слышавших Володарского. «Красная газета» (1924) – стиль сохраняю в неприкосновенности:

«Володарский из пылающих горнов издает огненные слова.

Он классу говорит. Класс его понимает. Несет его на руках…

Милый, родной взгляд.

Упрямая, непокорная прядь волос спадает на лоб, так же непокорный, как и его характер.

Саженными взмахами плыл против течения, а за ним не отставали те, кто его с любовью из завода выносил на руках»[25].

А вот из «Правды» (1922): «Зажженное речью рабочего трибуна порывисто билось сердце и заветные мысли, окристаллизованные прослушанной речью, туманили голову и звали к борьбе».

Образнее всех выразился пролетарский поэт Василий Князев («Красная газета» (1921) – к третьей годовщине со дня гибели Володарского): «И вот, над взбаламученным, кипящим морем поднялась маленькая фигурка исполина. Кусок льда, с заключенным в недра его динамитом»[26].

Князеву принадлежит стихотворение «Володарский». Монумент еще даже не был задуман, а тема величественного «изваянья» уже развивалась вполне:

Всех народу родней

Сын весны пролетарской:

Первых ярких огней,

Первых солнечных дней,

Весь поэма о ней —

Володарский!

Много славных имен коммунаров бойцов

Поколенья на бронзе запишут,

И на мраморе стен пролетарских дворцов

Мертвецы оживут и задышат.

Вот наш вождь-великан,

Пролетарский титан,

Мировой бедноты предводитель;

Вот, весь пламя и гнев,

Красной армии Лев,

Многотысячных орд победитель…

Много славных имен обессмертит оно,

Пантеона грядущее зданье,

Перед ними потомок преклонится, но

Сердце тронет одно изваянье:

Всех народу родней

Сын весны пролетарской:

Первых ярких огней,

Первых солнечных дней,

Весь поэма о ней —

Володарский!

Вот писатель, принесший Коммуне свой дар —

Вещей лиры мятежные струны;

Вот поэт площадной, однокрылый Икар,

Барабанщик эпохи Коммуны.

Пролеткульта орлят

Вижу бронзовый ряд:

Музыканты, актеры, поэты;

И художников рой

И воителей строй,

Защищавших народ и советы…

Много славных имен обессмертит оно,

Пантеона грядущее зданье,

Перед ними потомок преклонится, но

Сердце тронет одно изваянье:

Всех народу родней

Сын весны пролетарской:

Первых ярких огней,

Первых солнечных дней,

Весь поэма о ней —

Володарский!

Володарский носил очки, шляпу, пальто, не пренебрегал галошами, был всегда при портфеле. На рисунке современника, опубликованном после убийства наркома, он изображен произносящим речь – в шляпе и очках. Есть свидетельство, не совсем, впрочем, внятное, что сам Зиновьев перед началом митинга, посвященного открытию памятника, интересовался судьбой шляпы Володарского.

На памятнике шляпы нет. И галош. И портфеля.

Есть намек на дужки очков. Есть пальто с огромными пуговицами – смыслообразующее.

Дело вот в чем. Володарский запечатлен в момент экстаза: выкрикивает последние слова выступления. Он сильно жестикулировал – пальто наглядно спадает с плеч, и оратор его придерживает, готовый сойти с трибуны (или, как тогда говорили, с «агитационной эстрады»). Свободная рука вскинута вверх.

На том, что это завершение речи, настаивал сам скульптор.

Интересно, а какой именно речи? Володарский произнес много речей. И много написал передовиц для «Красной газеты», само имя «В. Володарский» не что иное, как газетный псевдоним Моисея Гольдштейна. Но что поразительно: сборников сочинений В. Володарского мы не найдем. Прославляя сверх всякой меры имя «большевистского Цицерона», большевики не находили нужным переиздавать его выступления. Тонкая брошюра «Речи» вышла в 1919 году, да и та потом была изъята из библиотек…

Можно предположить, что на месте убийства исторического Володарского его бронзовый двойник как бы произносит речь, которая волею рока должна оказаться для трибуна последней. Всего час-другой отделяет последнее выступление Володарского от его неожиданной гибели.

Готовились к выборам в Петросовет. На товарной станции Николаевской железной дороги Володарский намеревался увлечь рабочих обещанием «счастья, света и свободы». Это в июне 1918-го, когда Петроград голодал. «Только наша Советская власть может дать вам счастье, свет и свободу. Да здравствует рабоче-крестьянская власть, да здравствует власть Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов!» Концовке вполне отвечает патетический жест рукой бронзового Володарского. Последняя речь. Как завещание.

Одно но. «Последняя речь», опубликованная посмертно, в реальности не прозвучала. Железнодорожники ему просто тогда не дали говорить. Настроение митингующих было таким, что оратору пришлось спасаться бегством.

Нет, пафос бронзового комиссара связан с чем-то иным.

Очень интересны выступления Володарского перед революционным трибуналом печати. «У вас в газете, гражданин Кугель, было много опечаток. Я не утверждаю, что в одном номере было двести опечаток. Пусть их было две тысячи. Но когда опечатки приносят колоссальный вред советской власти, я говорю: либо вы не умеете владеть оружием, которое у вас в руках, и тогда его нужно вынуть из ваших рук, или вы сознательно пользуетесь этим оружием против советской власти». Можно представить изумление на лице почтеннейшего редактора «Нового вечернего часа» Александра Рафаиловича Кугеля, подсудимого на этом процессе, его протесты и возмущение…

И все-таки революционный трибунал – это что-то слишком камерное. И концовки речей слишком специальные: газету закрыть и дело с концом. Вот и у пространной до крайности «Напутственной речи агитаторам», несмотря на пафосное название, концовка не предполагает вздымания к небу руки.

Другое дело – речь, которая называется «К товарищам латышам». Произнесена она в апреле 1918 года в связи с образованием 9-го Советского Латышского полка (в добавление к восьми уже существовавшим) и в канун формирования Латышской дивизии. Девятый полк был сформирован на основе охраны Ленина, состоявшей из латышских стрелков, преданности которых вождь пролетариата был во многом обязан успехом своего революционного предприятия. Концовка речи Володарского очень эффектна, как и сама речь. Не могу удержаться, чтобы не процитировать из середины (очень интересно в плане исторической перспективы…): «И если в нашей русской среде, в силу целого ряда обстоятельств, нам приходится идти со словами увещевания и призыва к самодисциплине, чтобы товарищи подтянулись, то по отношению к товарищам латышам у нас нет такой обязанности и необходимости, ибо громаднейшее большинство из латышских пролетариев – сознательные, дисциплинированные боевые революционеры».

А вот и заключительная часть выступления:

«И здесь, на этом собрании, на котором торжественно открывается бытие вашего полка, я от всей души приветствую вас, как авангард новой революционной армии, которая будет сражаться не только у нас в стране, но которой придется и на улицах Берлина уничтожить власть империалистов и, быть может, пройтись по всей Европе, побывать и в Париже, и в Лондоне, и во всех больших капиталистических городах, в которых властвуют империалисты, и будут властвовать, и не могут не быть у власти, наши товарищи, революционные пролетарии всех стран».

Что-то здесь в конце фразы не так – возможно, подвела стенографистка, зато далее – четко и звонко:

«Спасибо, товарищи латыши, за вашу революционную уже понесенную вами службу, и позвольте выразить надежду и уверенность, что близок момент, когда возродившаяся революционная Россия, когда воссозданная революционная красная русская армия вместе с вами освободит и вашу страну от насильников и весь мир от империалистов и создаст новый строй – строй счастья, строй свободы, строй социализма! (Аплодисменты.)».

Да, наверное, так. Именно эти слова о счастье, свободе и социализме – во всем мире и особенно в Латвии, – поправляя бронзовое пальто, произносит, словно во сне, вдохновенный оратор.

Сентябрь 2007

Памятник-трибуна

Если не считать Александровской колонны и некоторых совсем уж неантропоморфных объектов вроде стел и обелисков, этот – с пьедесталом, – пожалуй, самый высокий в городе памятник: восемнадцать метров. Человеческая фигура, вознесенная на одиннадцатиметровую высоту, величиной будет в три натуральных. Скульптор М. Г. Манизер ничуть не преувеличивал, когда называл ее огромной.

Памятник столь же велик, сколь и малоизвестен. Когда-то у его подножья шумели многотысячные митинги, благо нижняя часть постамента представляет собой трибуну. Все в прошлом, памятник почти забыт. Вспоминают о нем реже и реже – иногда еще в новостных передачах, посвященных соответствующей годовщине (если дата достаточно круглая) Кровавого воскресенья. Находится он на кладбище, бывшем Преображенском, ныне Памяти жертв 9 января. Им и памятник – жертвам все того же 9 января. Расстрелянные в тот роковой день были закопаны в общей яме недалеко от ограды.

Могила сразу стала посещаемой. Каждый год 9 января многие приезжали сюда на десятую версту почтить память убитых. Собрания возникали сами собой; при советской власти сюда уже привозили организованно – целыми железнодорожными составами.

Особо надо отметить 9 января 1918 года. По невероятному совпадению в этот и без того скорбный день здесь же, рядом с могилой жертв Кровавого воскресенья, снова хоронили расстрелянных демонстрантов – на сей раз выступивших 5 января в поддержку Учредительного собрания. Временная арка, возведенная силами рабочих над обеими могилами, была первым памятником «жертвам, павшим в борьбе за народовластие». (Подобная арка возникла потом и на кладбище других жертв, точнее, на площади Жертв Революции, или иначе – на Марсовом поле.) В 1926 году небольшой курган над братской могилой жертв 9 января был обнесен цепным ограждением и отмечен скромным памятником-плитой; о втором братском захоронении – убитых за приверженность демократии – напоминать уже не полагалось.

Хотя кладбище и назвалось Памяти жертв 9 января, память жертв 9 января отмечали теперь 22-го – по новому стилю. В 1929 году три тысячи рабочих в этот день пели здесь хором «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». Митинг постановил ознаменовать двадцать пятую годовщину Кровавого воскресенья открытием памятника на могиле. А саму могилу скульптор Манизер и архитектор Витман, увлеченно работавшие над проектом, предложили перенести в центральную часть кладбища – на место деревянной Казанской церкви.

Монумент открывали поэтапно, ступенчато – по мере воздвижения. Сначала – фундамент, потом постамент и, наконец, весь памятник в целом. Первое из этих мероприятий называли «закладкой памятника», но по смыслу оно означало существенно большее. В присутствии двух тысяч человек останки восьмидесяти восьми убитых были торжественно перенесены в склепы фундамента. Перезахоронение состоялось в августе 1929-го. Тогда же был объявлен призыв к «добровольному сбору средств на постройку памятника». Сообщение об этом почине «Ленинградская правда» выделяла жирным шрифтом: «Рабочие “Большевика” первыми отчислили процент со своего заработка»[27]. Митинги тогда были обычным явлением. Так что вполне закономерно воздвигался над новой братской могилой – на месте уничтоженной церкви – гранитный постамент, которому долженствовало быть еще и трибуной.

К двадцать пятой годовщине 9 января, то есть к 22 января 1930 года, постамент-трибуна был готов, а бронзовая фигура еще нет. Гранитное сооружение, контуром напоминающее печь крематория, открывалось в двадцатиградусный мороз с присущей моменту торжественностью – применительно к трибуне можно сказать: «Запускалось в эксплуатацию». Трибуна эта, должен заметить (я тоже здесь побывал зимой), место не безопасное. Ступеньки скользкие, легко оступиться. С тыльной стороны нет парапета; сделаешь назад шаг-другой и полетишь вниз. А ведь надо как раз немного попятиться, чтобы прочесть выбитые на граните ленинские слова о значении Кровавого воскресенья.

Надписи заслуживают внимания. И прежде всего загадочной правкой ленинских текстов. Первая надпись: «Без генеральной репетиции 1905-го года победа Октябрьской революции 1917-го года была бы невозможна. Ленин». Слова генеральная репетиция следовало бы согласно первоисточнику заключить в кавычки («Детская болезнь левизны в коммунизме»). Но это так, в плане придирки.

Со второй надписью дела обстоят посерьезнее. Рассмотрим-ка ее, она того стоит.

Это неточная – гораздо более неточная! – цитата из статьи «Начало революции в России», написанной и опубликованной в Женеве по горячим следам петербургских событий (седьмой том сочинений Ленина, куда вошла данная статья, увидел свет непосредственно перед «открытием» постамента). Читаем на пьедестале:

Тысячи убитых и раненых —

таковы итоги кровавого воскресения

9-го Января в Петербурге.

Немедленное низвержение

правительства —

вот лозунг, которым ответили

на бойню 9-го Января

Петербургские рабочие.

Ленин.

В действительности у Ленина вторая фраза выглядит иначе, сравним: «Немедленное низвержение правительства – вот лозунг, которым ответили на бойню 9-го января даже верившие в царя петербургские рабочие, ответили устами их вождя, священника Георгия Гапона, который сказал после этого кровавого дня: “у нас нет больше царя…”»[28].

Гапон!.. Батюшки-светы… Гапон!

Ну ладно – ничего неожиданного… В начале 1905-го его считали героем, «живым куском нарастающей в России революции»! После расстрела рабочих он оказался в Женеве, встретился с Плехановым, Лениным… «Ильич волновался этой встречей», – напишет Крупская. «Дорогой товарищ!» – обращался Гапон в письме к Ильичу[29]. «Товарищ Гапон», – говорил Ленин, выступая на съезде[30].

Потом, конечно, все стало на свои места. В тридцатом, когда сооружали постамент из гранитных плит, некогда предназначавшихся для строительства новой церкви, любой сознательный рабочий, да что рабочий! – любой ребенок твердо знал: поп Гапон – провокатор и агент царской охранки!

Но что ж получается? Получается, выбитое на постаменте памятника жертвам 9 января по смыслу, утаенному редактурой, не что иное, как апелляция Ленина к авторитету Гапона! Более того, выбитое на постаменте – скрытая цитата из самого Гапона!

И этого никто не заметил?!

Конспирологический смысл надписи не исчерпывается сказанным. Фразы, составляющие вторую надпись, в действительности у Ленина не соседствуют, они принадлежат разным частям статьи. Слова, которых нет между ними, как бы присутствуют незримо, надо только обратиться к первоисточнику. И что же? Среди прочего мы там находим у Ленина об «основном требовании восставших рабочих», как это ему виделось из Женевы: «…немедленный созыв учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права…» Но на дворе не девятьсот пятый год, и останки расстрелянных большевиками поборников идеи Учредительного собрания лежат здесь же – на этом же кладбище…

Ну а как памятник в целом? Окончательно он был открыт в 1931 году, уже в двадцать шестую годовщину событий. «На высоком пьедестале стоит гигантская фигура рабочего, держащего урну с прахом погибших и призывающего к восстанию» – так сам скульптор, спустя годы, описывал монумент[31]. Добавим, что рабочий полуобнажен и атлетически сложен; правой ногой, поставленной на наковальню, он попирает кандалы; молот, эти кандалы разбивший, предъявлен здесь же. Таким был увиден памятник многочисленными трудящимися, пришедшими на очередной митинг. «Ленинградская правда» писала о них: «Победивший пролетариат отдает честь борцам, своею кровью проложившим путь к великой Октябрьской революции»[32].

Идею этого пути лучше всего выражает горельеф. Он повествователен и «читается» справа налево – в направлении, противоположном изображенному шествию. На монументе памяти жертв скульптор Манизер не хотел показывать палачей, поэтому в ряду из двенадцати фигур первым мы видим убитого. Далее: бородатый человек, упавший на землю, еще не веря в происходящее, протягивает злополучную петицию – глядите, мол, не стреляйте, мы с миром. Рабочий, твердо стоящий на ногах, в эмоциональном порыве подставляет грудь под пули: ироды, не боюсь!.. По центральным фигурам видно, как рушится вера в царя. Третий слева уже все понял. Крайние – готовы к борьбе: один поднимает камень, а другой держит палку, напоминающую современную бейсбольную биту.

Но вернемся к Гапону. Известно, что петицию нес лично он.

После первого залпа (дело происходило у Нарвских ворот) Гапон оказался на земле. Петицию он, конечно, никому не демонстрировал, напротив, при первой же возможности (когда убегали закоулками) отдал ее эсеру Рутенбергу – своему тогда спасителю, а в конечном итоге убийце.

Никто под пулями не показывал солдатам петиции, но, если бы такое случилось, быть этим человеком мог только Гапон.

Я далек от мысли утверждать, что Манизер изобразил на горельефе Гапона (на что еще и намекнул посредством ленинской цитаты). С бородой – это да. Но в остальном не очень похож. И все же…

Полагаю, никому, кроме меня, эта мысль до сих пор не приходила в голову.

К счастью, для Манизера.

Февраль 2008

Собака на пьедестале

Памятник довольно известен, но воочию видели его немногие. Находится он во дворе Института экспериментальной медицины – улица Академика Павлова, 12. Территория охраняема, режим пропускной, ворота закрыты. Это не помешало злоумышленнику в начале 2008-го украсть бронзовую голову немецкой овчарки – одну из восьми собачьих голов, обрамляющих постамент, на котором сидит стройный доберман-пинчер. Чем дело закончилось, точно не знаю, но сейчас все головы на месте. Комплект.

Если к ним приглядеться, в пасти каждой можно заметить трубочку. Научные опыты в данном случае ни при чем, ассоциации с медицинскими фистулами будут неверными: это все для воды – иногда этот памятник еще и фонтан. В остальном же – сколько бы его ни называли «памятником собаке» – это «памятник научным экспериментам», таково его настоящее название. О существе экспериментов можно судить по четырем бронзовым барельефам, выполненным, как и весь памятник, скульптором И. Ф. Безпаловым. Авторство поясняющих надписей принадлежит самому И. П. Павлову.

Неспроста памятник устанавливался к открытию XV Международного конгресса физиологов, событию по своим меркам грандиозному, сравнимому разве что с Седьмым (и последним) конгрессом Коминтерна, проходившим примерно в те же дни в Москве. Более полутора тысяч участников и гостей физиологического конгресса съехались в Ленинград, это в три раза больше, чем на конгресс Коминтерна. Для пленарных заседаний им был предоставлен дворец Урицкого (прежде и ныне – Таврический). В свободное от докладов время их возили в Детское Село (вереница из трехсот автомобилей растянулась на пять километров), на ленинградские предприятия, в школы и институты, особым порядком – в Колтуши, где на зависть физиологам всего мира был построен научный городок… В конечном итоге всех повезли в Москву, на встречу с советским правительством, и Молотов устроил большой прием.

А что до Детского Села, на грандиозном банкете в Екатерининском дворце участникам и гостям конгресса был подан, к их общему восторгу, бюст Павлова из мороженого, – по сути, первый памятник великому физиологу. И он был съеден!

В отличие от других естественных наук физиология в СССР была в фаворе. Несмотря на непростые отношения Павлова с советской властью, советская власть по-своему боготворила его. В газетах Павлова называли великим.

В справочниках указывают датой открытия памятника 5 августа 1935 года. Не совсем так. В этот день дирекция института всего лишь принимала объект; Павлов возвращался из Лондона, а без него ни о каком открытии говорить не приходилось. А вот уже 7 августа дирекция ВИЭМа показывала новые достопримечательности института «в готовом виде великому ученому и членам правительственной комиссии для содействия конгрессу тт. Акулову, Каминскому и Бауману». Это из «Ленинградской правды». Позволю себе большую цитату, уж очень выразительно передается здесь именно первое впечатление присутствующих. Итак.

«Иван Петрович начал осмотр со свойственной ему в течение всей жизни хронометрической точностью, ровно в 3 часа дня. Сперва гости прошли в лаборатории И. П. Павлова, у входа в которые установлен гранитный фонтан с барельефом, изображающим подопытных собак. Затем гости осматривали новые памятники Сеченову, Пастеру, Дарвину и Менделееву. С присущей ему живостью Иван Петрович взял на себя обязанность проводника, рассказывая различные характерные факты из жизни этих выдающихся людей. Недалеко от четырехугольника, образованного памятниками, внезапно забил среди газонов фонтан, спроектированный художником Лансере. Потом прошли к бронзовому памятнику “неизвестной собаке”. На одной стороне памятника изображено, как собака, вылизывая у своего сородича загноившуюся на шее рану после глубокой операции, спасает ее (его? – С. Н.) от смерти. И. П. Павлов рассказал, что до этого все собаки, подвергавшиеся такой операции, погибали. На другой стороне видно, как собака, разломав штукатурку и сделав из нее пористую подстилку, подсказала ученым прием, благодаря которому истекающий из искусственного отверстия поджелудочный сок, не разъедает брюхо собаки.

На третьей стороне изображена собака под хлороформенной маской и цитата из сочинений Павлова: “Пусть собака помощница и друг человека с доисторических времен приносится в жертву науке, но наше достоинство обязывает нас, чтобы это происходило непременно и всегда без ненужного мучительства”.

– Противники вивисекций, издающие в Англии свой собственный журнал, – сказал Иван Петрович гостям, – не пропускают ни одного моего приезда в Лондон без того, чтобы не вылить на меня ушаты грязи. “Палач”, “мучитель” – вот как они меня называют. Между тем мы никогда не приносим животным страданий. Каждая операция производится под наркозом, как человеку. После операции собаки прекрасно поправляются. Надо было бы сфотографировать этот барельеф и послать его в Лондон, как наш ответ»[33].

Таким образом, этот памятник из той же серии, что и «наш ответ Чемберлену». Под Чемберленом в данном случае следует понимать всю мировую реакцию, обскурантизм, олицетворяемый, по Павлову, так называемыми защитниками животных, отрицающими необходимость научных опытов над собаками.

Слово «палач» вспомнилось ему не случайно. С тогдашними «зелеными» великий физиолог имел давние счеты. Еще в 1903 году ему приходилось заседать в комиссии по расследованию вопроса о злоупотреблениях вивисекциями. Комиссия из трех профессоров была образована конференцией Военно-хирургической академии в ответ на резолюцию военного министра, наложенную на письмо председательницы Общества покровительства животным баронессы Мейендорф. Вмешательство сильных мира сего существенно осложняло исследовательскую работу физиологов. Заглавие доклада баронессы говорило само за себя: «О вивисекции как возмутительном и бесполезном злоупотреблении во имя науки». Разумеется, комиссия опровергла все доводы противницы вивисекций, причем в весьма корректных тонах, чего Павлову показалось, по-видимому, мало, и он выступил с особым мнением, не сковывая себя в выборе выражений. «Когда я приступаю к опыту, связанному в конце концов с гибелью животного, я испытываю тяжелое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь, что являюсь палачом живого существа…»[34] – вот оно, болезненное «палач», вырвавшееся из уст экспериментатора!.. Но лишь будучи «палачом» поневоле, во имя высокой цели, можно испытывать подлинные нравственные терзания, которые и не приснятся записным «покровителям» – не им судить физиологов! Таков главный пафос «особого мнения». О ложной «заботе» Павлов писал с негодованием: «Нет, это не высокое и благородное чувство жалости к страданиям всего живого и чувствующего; это одно из плохо замаскированных проявлений вечной вражды и борьбы невежества против науки, тьмы против света».

Личного тут через край. На защитников животных Павлов затаил большую обиду. Когда-то он с ними тесно сотрудничал, и они ничего не имели против его экспериментов. Имею в виду участие Павлова в другой комиссии (1892) – «по вопросу о наилучшем и менее мучительном способе убоя скота». Рассматривались два способа, практиковавшихся на петербургских бойнях: «так называемый русский» (на самом деле немецкий) и «так называемый еврейский» – под этими названиями они и фигурировали в отчетах. Мнения членов комиссии тогда разделились. Павлов, например, отдавал преимущество «еврейскому», тогда как профессор Н. Е. Введенский – «русскому» способу. Не будем вдаваться в подробности этого принципиального спора; любознательных и с крепкими нервами отсылаю к соответствующим докладам в «Вестнике Российского общества покровительства животным» за 1893 год. Для нас важно, что и оппоненты Павлова, и он сам опирались на его собственные опыты, по-разному, однако, интерпретируя их результаты, и эти научные опыты Павлов проводил с собаками. «Четвероногие друзья человека» приносились в жертву науке ради не только здоровой жизни людей, но и безболезненной смерти скота.

Была у него большая такая работа, руководство к применению, предназначенное отнюдь не для «защитников», – «Общая техника физиологических опытов и вивисекций» (1910) с двадцатью пятью рисунками: головодержатели, зажимы для морд, вивисекционные столы и доски… Кое-что из этого инструментария изображено на барельефах памятника. «В некоторых случаях, когда дело идет о малых дополнительных операциях на очень ценных животных и имеются какие-либо сомнения относительно абсолютной безопасности наркоза, разумнее причинить животному боль и доставить самому себе неприятность оперировать без наркоза»[35]. Человек совестливый, без дураков высоких нравственных принципов, он, как это ни странно звучит, чувствовал себя в долгу у собак, в неоплатном долгу…

Тут самое время привести надпись на четвертом барельефе (в вышеприведенной газетной заметке обозревались только три…): «Собака, благодаря ее давнему расположению к человеку, ее догадливости, терпению и послушанию, служит даже с заметной радостью, многие годы, а иногда и всю свою жизнь, экспериментатору».

Главное здесь, конечно, «с радостью». Нотки самооправдания? Да что говорить, пес на пьедестале здоров и не похож на жертву. Он горд, у него сильный тип нервной системы. Никаких фистул еще не торчит из брюха, и цела голова. Последствия ли экстирпации коры одного полушария, психическое ли возбуждение слюнных желез или зависимость величины пищевых условных рефлексов от количества безусловного подкрепления – он не знает еще, что будут на нем изучать.

Но он знает: человеку это очень и очень надо. У него нет оснований не доверять людям.

Март 2008

Судьба быков

Вспоминаю, как Вячеслав Курицын, чей роман о ленинградской блокаде должен был вот-вот выйти в свет, огорошил меня странным вопросом: не знаю ли я, где быки, которые стояли у мясокомбината.

«Как где? Там и стоят». Нет, Курицын уверял меня, что теперь там другие, бетонные, тогда как те должны быть бронзовыми. Он специально ездил на них смотреть и убедился, что это подмена. Это не творения Демут-Малиновского. Так решил Курицын.

Василий Иванович Демут-Малиновский больше был известен другими работами, например, скульптурной группой «Похищение Прозерпины Плутоном» перед портиком Горного института, колесницей и скульптурным оформлением арки Главного штаба (совместно с С. С. Пименовым). Памятник Ивану Сусанину, созданный по его модели, в Костроме после революции решительно снесли, а вот в Ленинграде на долю его быков хоть и выпали приключения драматические, но все же не столь.

О быках Демут-Малиновского я давно хотел написать, останавливало то, что это не совсем по теме. Строго говоря, быки проходят у нас по ранжиру городской скульптуры. Памятники в архитектурном отношении, понятное дело, воздвигаются с тем, чтобы увековечить – кого-либо или что-либо. Бронзовые быки, отлитые в 1827 году, на увековечивание ни исторических лиц, ни событий не претендовали. Место им было определено за Обводным каналом на Царскосельском проспекте (ныне Московском) по бокам трехарочного въезда в Скотопригонный двор, где они и стояли себе много десятилетий. Но, во-первых, эти быки слишком уж монументальны, чтобы служить всего лишь городским украшением. А во-вторых, есть у некоторых произведений изобразительного искусства такая способность – изменять в сознании общества свой, что ли, статус. Именно это и произошло с бронзовыми быками.

Тут дело вот в чем. С победой социализма в отдельно взятой стране передний край идеологического фронта ощутил потребность в сильных и емких художественных образах. После XVII съезда ВКП(б), на котором задание по производству мяса на 1937 год определялось показателем 276 % по отношению к 1932 году, возникла и на данном – мясном – направлении необходимость искать визуальные соответствия созидательному пафосу эпохи. Мясисто-плотные бронзовые быки, созданные гением Демут-Малиновского более чем за сто лет до начала второй пятилетки, теперь определенно выражали идеал советских мясозаготовителей. Для полноты восприятия не хватало только архитектурного контекста. Искать его не пришлось. Обоих быков закономерно переместили на край города, за Среднюю Рогатку, на новое место – к широким воротам только что воздвигнутого «первенца мясной индустрии». Демут-Малиновский должен был бы в гробу перевернуться (что буквально и произошло, но об этом чуть позже…), быки явно не были рассчитаны на соседство с грандиозным конструктивистским шедевром архитектора Ноя Троцкого. Но, с другой стороны, следует признать, что конструктивистско-индустриальный контекст мясокомбината решительно переобозначил и переподчинил себе эти своеобразные памятники высокого классицизма – они стали восприниматься, во-первых, как действительно памятники, а во-вторых, как памятники социалистического реализма. Мощь, воля, энергия, жизнеутверждающий оптимизм – «эй, товарищ, больше жизни!» (или вспомним надпись на пьедестале мясокомбинатовского Кирова: «…Чорт его знает. Если по-человечески сказать, так хочется – жить и жить») – и в то же время это образцовое скотосырье, обещающее широкий ассортимент пищевой и технической продукции, без пяти минут высококачественная еда, необходимая организму трудящихся. Быки стали памятником победившему социализму. Показательно, что скоро ленинградцы забыли об истинном возрасте быков, большинство считало их ровесниками Ленинградского мясокомбината им. С. М. Кирова.

Между прочим, могло быть и круче. На эскизных набросках еще строящегося комбината, попадавших в те годы в печать, быки изображались на крышах корпусов. Возможно, фигуру быка, украшавшую в проекте крышу цеха предубойного содержания скота, предполагалось создать внове, но кто, спрашивается, мешал, подобно тому как гнали крупный рогатый скот на шестой этаж этого цеха (а свиней на седьмой) с тем, чтобы (и тех и других) через особые муфты отправить в убойно-разделочный корпус, – кто, спрашивается, мешал таким же путем доставить, но только уже на самую крышу бронзового быка Демут-Малиновского? Сдается мне, на то и рассчитывали.

Короче, смущенный сомнительным сообщением Славы Курицына, я отправился на Московское шоссе, чтобы самому решить, кто ж там стоит у чугунных ворот мясокомбината. Обоих быков нашел не в лучшей форме. Выглядели они не очень парадно. На ногах держались уверенно, но по части дерматологии у них явно были проблемы. Шкуры их зашелудились, если понимать под этим облезлости серо-зеленой краски, выдающие прежний слой краски розовой, тоже в свою очередь шелудящейся. Явно быков перекрашивали несколько раз. Местами краска сошла слоями до самого «мяса», и эти участки менее всего напоминали о бронзе. Да, похоже на бетон. Я уже готов был поверить в раскрашенные бетонные заменители, как вдруг увидел на ноге левого быка небольшую проплешину, отнюдь не естественного происхождения: кто-то (но только не Курицын – иначе бы он знал правду…) соскреб краску монеткой, он был озабочен тем же, чем я, – фактурой бычьей телесности… Так вот: бронза!

Это была, несомненно, бронза! Да, это бронзовые быки – с инородными, по-видимому, бетонными включениями в места отсутствия бронзы. Краска должна была скрыть дефекты; до поры до времени это ей удавалось. Курицына смутили цвет быков и в первую очередь оголившиеся протезы (хвост, по крайней мере, левого быка был не «родной»), но лично я мог вздохнуть с облегчением: как бы ни латали быков, чем бы ни красили их, передо мной стояли исторические быки, те самые – Демут-Малиновского.

Что ж, хорошо. Теперь нам не удастся обойти молчанием почти мистическую, связанную с этими быками историю. Она известна, но мы кое-что к ней добавим. Широкой общественности поведал ее петербургский краевед В. В. Нестеров – в знаменитой книге «Львы стерегут город» (1971). После того как Н. А. Синдаловский украсил ее пересказ мотивом вещего сна, история эта стала весьма популярна, попала на полосы даже московских газет. Речь идет об операции по спасению бронзовых быков в начале войны. Бронзовые фигуры быков переместили подальше от линии фронта в другую часть города, и не куда-нибудь, а на территорию Александро-Невской лавры, где на Тихвинском кладбище по совпадению покоился прах самого Демут-Малиновского. Быки как бы пришли к могиле их создателя. Собиратель городского фольклора Н. А. Синдаловский по сему поводу излагает легенду о странном сне, будто бы когда-то приснившемся Демут-Малиновскому: бронзовые быки, недавно им сотворенные, пришли к Демут-Малиновскому в гости, домой. Что это значило, сновидец разгадать не мог. А мы, значит, знаем. С легкой руки Синдаловского рассказ о мистической встрече на кладбище теперь излагают непременно вместе со сном скульптора. Не знаю, в каких кругах бытовала легенда о сне Демут-Малиновского, но и без этого сна совпадение более чем выразительное. Есть тут один неучтенный нюанс…

Дело в том, что Демут-Малиновский, скончавшийся в 1846 году, был похоронен не на Тихвинском, а совсем на другом кладбище – Смоленском. Через пять лет там же была погребена его жена Елизавета Феодосьевна – суждено ей было лежать вместе со своим отцом, скульптором Ф. Ф. Щедриным, под единым надмогильным памятником, жертвенником из гранита. Такой же памятник был на могиле С. Ф. Щедрина, художника-пейзажиста, ее дяди[36]. В тридцатые годы двадцатого века два кладбища на территории Александро-Невской лавры, Лазаревское и Тихвинское, обрели статус мемориальных. Лазаревское превратилось в музей – Некрополь XVIII века. Поскольку братья Щедрины, как творцы, принадлежали этому веку, их в числе других знаменитостей перезахоронили на Лазаревском, сюда же перенеся оба памятника. Дочь была перезахоронена с отцом. А спустя несколько лет и самого Василия Ивановича Демут-Малиновского – по несомненности заслуг – перезахоронили на соседнем Тихвинском, названном в ту пору Некрополем мастеров искусств и современников А. С. Пушкина.

А лежал Василий Иванович в своей первой могиле на Смоленском кладбище без малого век. И стояли быки на одном месте долгие годы.

Получается, что потревожили прах Демут-Малиновского как раз тогда, когда отправили его быков на край города к «мясному гиганту».

А еще получается, что мужа и жену разлучили и покоятся они теперь на разных кладбищах, хотя и соседних, отделенных друг от друга двумя каменными стенами.

Памятник на могиле Василия Ивановича появился лишь перед войной. А в начале войны случилась эта история с приходом быков к нему.

Так что не просто быки приходили к своему создателю, но и сам создатель совершал необъяснимый путь им навстречу.

Что-то слишком оно причудливое, невероятное совпадение (если оно – совпадение…) – даже для нашего, ко всему уже, казалось бы, привыкшего города.

Октябрь 2007

P. S. (Февраль 2020)

Быкам Демут-Малиновского плохо. Что им тут охранять – да «что охранять»! – что им тут делать, если позади них за стеной одно запустение? Мясокомбинат «Самсон» давно уже признан банкротом. Что будет с постройками эпохи конструктивизма, неясно.

Один из быков лишился хвоста. О его отсутствии в феврале прошлого года сообщила на сайте Citywalls петербурженка с ником Нонна. «Неужели хвост, бронзовый, произведение искусства, был кем-то отвинчен и сдан в скупку как лом цветных металлов? Как давно это уже произошло? На фото в интернете не нашла фотографии быка без хвоста, оба еще с хвостами».

Судьба у них, что ли, такая – перемещаться и возвращаться? Есть предложение возвратить быков к бывшему Скотопригонному двору, но только теперь установить их со стороны Обводного (на Московском проспекте явно будут мешать). Хорошее предложение. Вопрос только, нужны ли они будущим новоселам ЖК «LEGENDA на Московском»? Не будут ли напоминать, что дома их построены на месте бывших боен?

Да вот и здесь, на месте бывшего мясокомбината, тоже возводится жилищный комплекс. Позади быков и в сочетании как бы с ними возвышаются над недействующими воротами огромные буквы: первая – Ж с восклицательным знаком вместо столбика посередине, а далее вполне обычные И, З, Н и Ь, а также стоит многоточие[37]. «Всюду жизнь», – приходит на ум. Ну и название этой книги.

На кладбищах

1

Если бы не стены вдоль прохода, разделяющего Тихвинское и Лазаревское кладбища, бюст Достоевского с могилы писателя глядел бы прямо на памятник человеку, похожему на Пушкина, каким его показывают у нас в кино: пышные бакенбарды, «нерусскость» черт лица… Иной прохожий замрет в изумлении. Но Пушкин тут, конечно, ни при чем. Современники – вот и все соответствия.

Лежит бронзовый человек на холодном камне, ревматизм его уже не пугает – даром что врач. На боку лежит, на левом, головой упирается на руку, согнутую в локте. Исключительно выразительная скульптура. Тщательность проработки деталей (взять хотя бы прическу, укладку волос…) наводит на мысль о гиперреализме. Несомненно, таким Адольфа Магира знали живым.

Магир был придворным доктором у герцога Максимилиана Лейхтенбергского и его супруги – великой княжны Марии Николаевны (дочери Николая I). Сведения о нем скудны. А вот сам точно – как живой.

На нем сюртук, шинель, галстук бантом. Туфли – как новенькие. Подошвы идеально гладкие, такие не могли касаться земли – ни разу! Приходит в голову мысль, что обули его уже лежачего. Так живой он все-таки или нет? Глаза открыты, но не в этом дело: после кончины ли своей тут он лежит с открытыми глазами или же просто лежит – лег и лежит? Разберись-ка попробуй с этими лютеранскими захоронениями. Петербург хоть и окно в Европу, а надмогильных памятников, там широко распространенных – с лежащими на холодных постаментах фигурами, у нас практически нет. Если точнее, их два. Оба на Лазаревском кладбище, или, как его называют с 1935 года, Некрополе XVIII века. Оба в силу парадоксальных исторических обстоятельств кенотафы теперь.

Кенотаф – погребальный памятник на могиле, не содержащей праха. Кенотаф, как правило, устанавливается в случае невозможности обычных похорон – допустим, если тело не найдено. Иногда кенотафом обозначают место гибели человека или группы людей. Но тут случай другой, вообще говоря, особый, хотя и характерный для данного кладбища. Ложные могилы здесь – своего рода музейные экспонаты. Лазаревское кладбище, как известно, мемориальное, музейное. Формировалось оно естественным, присущим любому кладбищу образом, но не только так. В тридцатые годы двадцатого века было перенесено сюда с других кладбищ более сорока памятников, особо ценных в художественно-историческом отношении (по тогдашним меркам, конечно). В одних случаях перенос этот сопровождался перезахоронением праха, в других – нет.

Скажем, надгробие архитектора А. Д. Захарова и его родителей было перенесено сюда со Смоленского православного кладбища вместе с прахом, а вот прах скульптора Агостино Трискорни на Смоленском лютеранском кладбище тревожить не стали, но гранитное надгробие в виде обелиска на львиных мраморных лапах сюда перенесли – с тем, чтобы здесь оно было как экспонат. Есть здесь еще одно изваяние лежащего человека (то самое, второе – других таких на петербургских кладбищах не найдем): в отличие от доктора Магира, чьи глаза открыты, этот определенно спит. Голова на кивер положена, как на подушку. На нем форма офицера лейб-гвардии Семеновского полка. Чугун. Прах штабс-капитана И. Х. фон Рейссига вместе с прахом родителей и родного брата остался на Волковом лютеранском кладбище. Зато чугунное надгробие перенесли целиком – вместе с огромным саркофагом, служащим пьедесталом изваянию спящего[38].

А вот скульптуру доктора Магира перенесли без пьедестала[39]. Место памятнику определили у стены недалеко от входа. Прах остался там, где он и был, – на Смоленском лютеранском, под массивной гранитной глыбой.

Большинство исторических кладбищ уничтожалось, вот и переносили памятники ради их же спасения.

На Смоленском лютеранском я побывал последний раз весной 2008-го – состояние кладбища наиплачевнейшее. Склепы-развалины, разоренные надгробия, о бронзе и говорить нечего – ни одной бронзовой детали… В юго-восточной части, недалеко от стены, за которой размещаются авторемонтные мастерские, набрел на глыбу, когда-то служившую пьедесталом бронзовой скульптуре лежащего человека. Это и есть истинная могила Магира, прах его здесь. Чуть в стороне – место ночевки бомжей: пустые бутылки, тряпки, обгорелые одеяла, лежанки, следы от костров…

На глыбе высечено, кому принадлежит могила. Короткий стержень с резьбой, торчащий из камня, напоминает о том, что было когда-то здесь прикреплено нечто существенное.

«Мы тамъ соединимся!» – и вся эпитафия.

«Там», надо верить, все соединятся, а вот «здесь» даже постамент, на котором она высечена, и прах под ним разлучены с памятником.

Конечно, спастись на этом кладбище у бронзовой скульптуры не было ни одного шанса. Сохранили ее лишь ценой разлучения изваяния покойного доктора с его бренным прахом. Но ведь могила осталась. Вот же она…

Опять же из лучших, разумеется, побуждений, в 2004-м в музейном некрополе установили новый постамент, похожий на тот, оставшийся на могиле, – так же обработан под глыбу, ну, быть может, размером немного поменьше. Надгробие обрело законченный вид – «как настоящее», притом что настоящее, без памятника, осталось там, где действительно покоится прах.

Родина Магира – Бавария, скончался он в Петербурге в возрасте тридцати пяти лет. Бронзовый человек, возлежавший на каменной глыбе, порядка девяноста лет смотрел на небо и на кроны деревьев Смоленского лютеранского кладбища. Девяносто лет – критический возраст для многих петербургских памятников, что-то с ними по истечении этого срока случается. Вот и здесь произошло что-то, и вот он уже не на могиле, во всяком случае, не на своей, и перед глазами его то, чего не было раньше. Часовня-склеп Ратьковых-Рожновых… Этот образец византийского стиля не заслонил всего неба. Небо заслонилось несколько позже – странным сооружением с огромными буквами на крыше. Мы хоть и гости на этой земле, но как догадаться, что там гостиница?.. Уроженец Баварии обречен глядеть на слово МОСКВА и не понимать, где он.

2

Я еще застал петербургское Новодевичье кладбище в самые печальные его времена, в начале восьмидесятых, когда многолетнее разорение являло итог во всей полноте урона. Александр Кушнер к тому времени уже написал: «Какие кладбища у нас! / Их запустенье – / Отказ от жизни и отказ / От смерти…» Это о нем, о Новодевичьем.

Что ж, не цветочки ж разводить

На этом прахе и развале!

Когда б не Тютчев, может быть,

Его б совсем перепахали.

Тот факт, что кладбище еще не «совсем перепахали», молва, правда, объясняла наличием другого захоронения – отца Крупской; сюда же к столетию Надежды Константиновны перевезли из Берна прах ее матери – был шестьдесят девятый, шла подготовка к празднованию столетия самого Ленина. Одновременно в организованном порядке уничтожались «лишние» могилы, их число уже измерялось сотнями.

Могила родителей Крупской была одной из немногих, за которой следили. И все-таки это не шло ни в какое сравнение с тем совершенно исключительным почитанием, которым совсем уже другие посетители кладбища окружили могилу Анны Акимовны Вершининой, жены генерала от кавалерии, скончавшейся в 1914 году.

Картина незабывемая. Рядом Московский проспект, а здесь почти лес. Заросли травы, лопухи; развороченные склепы, разрытые могилы; гранит по большей части разворован на практические нужды каких-то там строек; отдельные плиты торчат беспорядочно из земли; пустынно – ни души… И вдруг – бронзовый Христос, полноростный. А за его спиной – высокий крест из розового гранита, и много живых цветов, и горят свечи… Свечи горели всегда, когда бы ни оказывался я на этом месте…

П. И. Кюфферле не был скульптором первого ряда. Памятник царю Александру II, установленный в поселке Мурино, не сохранился; другая его работа – революционная скульптура «Агитатор» – вроде бы хранится в музейных запасниках. Тематический диапазон скульптора, конечно, может нас удивить, но если что удивило бы самого Кюфферле, то это, полагаю, судьба бронзового изваяния Христа, исполненного им для надмогильного памятника на месте погребения генеральши Вершининой.

Для многих это больше чем памятник.

Здесь всегда люди. Приходят побыть и помолиться. Приезжают из других городов. Бронзовый Христос ни на минуту не остается один – во всяком случае, пока открыто кладбище (с некоторых пор оно закрывается в шесть вечера).

Именно с этой скульптурой прежде всего связан культ генеральши и ее могилы. О таинственных ритуалах над памятником говорить не буду, потому что не все самому здесь понятно. Приходилось читать, как некоторые посетители освящают воду посредством омовения бронзовой скульптуры, – не знаю, не видел. Одно скажу: то, что бронзовый Христос многие годы стоял на разоренном кладбище и, однако же, сохранился до наших дней, само по себе кажется чудом. Если вы проявите любопытство, вам, быть может, расскажут здесь, как однажды на памятник покушались безбожники. Бронзовому Христу отпилили ноги – по уровню риз, а тот, кто это совершил, некий рабочий, через день попал под трамвай, и ему самому отрезало обе ноги.

Когда-то мне об этом поведали вполголоса, почти шепотом. Сейчас эта история на все лады пересказывается в Интернете. Место почти тайного культа становится городской достопримечательностью.

Между тем факт исторический: памятник действительно был однажды низвергнут на землю – не без помощи технических средств. И второе: у бронзового Христа нет ступней.

Очевидно также, что другого столь же чтимого памятника в Петербурге не существует.

Май 2008

P. S. (Февраль 2020)

Одно примечание – касательно темы трамвая.

В предании о покалеченном трамваем рабочем, покусившемся на кладбищенский памятник, мне кажется, можно различить отголосок одного трагического события прошлых лет. Горожанами оно давно было забыто, но вот десять лет назад о нем напомнил Михаил Сапега, выпустивший тиражом сто экземпляров небольшую книгу – «Про трамвайную катастрофу». Речь идет о крупнейшем за всю историю мирных лет города трамвайном крушении. Случилось оно как раз напротив «бывшего» Новодевичьего кладбища (в газетах старое название предварялось буквой «б» с точкой, хотя нового так и не придумали) – на Международном проспекте – 1 декабря 1930 года, утром, без двух минут восемь, когда рабочие, составлявшие большинство пассажиров восьмерки, отправлялись на предприятия Московской заставы. По соединительной ветке железных дорог, в то время пересекавшей здесь трамвайные пути, шел, причем задним ходом, товарный поезд. Фотографии, опубликованные Сапегой, дают представление о катастрофе. Груженый вагон товарняка снес моторный вагон трамвая, перевернул его и буквально раздавил своею тяжестью. Погибло двадцать восемь человек, многих покалечило. Катастрофа потрясла ленинградцев. Железнодорожный Бычий пост, обозначивший адрес рокового события и одним только названием уже напоминавший о близости городских боен, морг больницы им. Коняшина, куда доставили тела погибших, и кладбище, где их похоронили, – все это по какому-то фантасмагорическому совпадению, можно сказать, соседствовало друг с другом. Так не бывает. Но так было. Пять оркестров, траурный митинг, речи об «охране безопасности в повседневной жизни города» – и все это рядом, рядом – там же почти, где и случилось… Хоронили жертв катастрофы на «коммунистической площадке», в братской могиле, фактически не уцелевшей, – и, по сути, за спиной той статуи Христа, сохранившейся, как говорится, чудом.

Перепосвящаемый (Александр III)

Что бы он ни испытал на своем веку, бесспорно одно: к нему относились как к живому. Словно был он существом, способным к осознанному восприятию внешних воздействий.

Его дразнили, его оскорбляли, его воспитывали и даже наказывали, а в лучшие для него времена ему воздавали почести. От его имени делали пародийные заявления и сочиняли глумливые стихи. Газетные репортеры могли обращаться к нему с издевательскими вопросами. В общем, было принято делать вид, что это существо одушевленное, способное осознавать свою роковую исключительность. От него словно ждали (да и до сих пор ждут) ответной реакции. Он был не просто «объектом», но еще и «субъектом» – субъектом восприятия.

Возможно, поэтому его еще немного побаивались. Кто знает, что у него на уме? И насколько он действительно восприимчив? Психология памятников как научная дисциплина только сегодня начинает формироваться.

Идентичность он, конечно, утратил, но до того, естественно, ее обрел. И произошло это 23 мая 1909 года под звон колоколов Знаменской церкви. Царская семья, дипломаты, министры, представители гвардейских частей… Николай II, командующий войсками. Венки от многочисленных депутаций. Рано утром залпами из Петропавловской крепости было возвещено о предстоящем событии, и теперь тысячи людей ждут, когда их допустят на площадь. Бронзовый, он глядит на здание Николаевского вокзала, ведь он не просто памятник императору, но «ДЕРЖАВНОМУ ОСНОВАТЕЛЮ ВЕЛИКАГО СИБИРСКАГО ПУТИ». Державность и величие. Прямой взгляд грозного монарха.

Споры, восторги, насмешки, хула, злые стишки про бегемота на комоде и обормота на бегемоте – это все суета, это не главное. Возможно ли ощущать себя карикатурой, если рядом дежурит городовой, круглосуточно охраняя порядок?

Толпы народа, красные флаги. Он невольный участник первых событий Февральской революции – к нему на постамент, хватаясь за ноги лошади, карабкаются жаждущие прокричать очередное «долой». На его мундире – награды, на его шашке – георгиевский темляк. Но сегодня праздник другой шашки: пристав Крылов на его глазах зарублен, к радости толпы, взбунтовавшимся казаком. Слух о казаках, отрекшихся от царя, катится волной по Петрограду…

Памятники не настолько сообразительны, чтобы понимать происходящее с ними. Почему смеются над общевойсковой формой? Чем плохи сапоги, в них заправленные шаровары, генеральская шапка? Чем лошадь плоха? Тем, что бесхвоста?

Теперь он будет объектом оскорблений и глума. Требуется козел отпущения, причем на долгосрочную перспективу. Как ни странно, но эта малоприятная роль в конечном итоге спасет памятник. Отправили же, не задумываясь, в переплавку с Манежной площади великого князя Николая Николаевича вместе со стройным тонконогим орловским рысаком (особенно не угодил футуристам) – слишком изящен был, а вот племянника его на тяжелой, могучей лошади решили пока поберечь. Для глума. Лошади с ее «хвостом-обрубком» достанется больше всего. Но что лошадь? Тяжеловесный першерон, порода такая. Не всякий конь способен был выдержать огромное тело Александра III (или, как выразился сам Паоло Трубецкой, «богатырскую фигуру Царя») – тяжеловес по имени Лорд с этой задачей справлялся. А хвосты першеронам, если на то пошло, купируют по давней традиции, во Франции запретят сие только в конце XX века – пойдя навстречу «зеленым»…

Александру III, восседающему на любимом коне, дано понять, что с ним считаться не будут. Для начала его изолируют от внешнего мира посредством заключения в одиночную камеру, специально тут же для него и построенную. Вот как живописал в 1921 году первомайские гулянья корреспондент «Красной газеты»:

«Площадь восстания. Настоящий муравейник! Безбрежное море голов. На эстраде оратор. Весь футляр на до сих пор еще не снятом памятнике Александру III, сделанный в виде четырехугольной башни, увенчан ребятишками; попробуй-ка кто их оттуда отогнать! – да их и не беспокоит никто.

Какое самочувствие царя-пьяницы, царя-деспота, под чехлом? Или доволен он тем, что его спрятали, что никто не видит его?

На эстраде разыгрывают пантомиму освобождения. Гремит музыка. Начинается раздача наград героям труда»[40].

Такое впечатление, что от несчастного памятника в самом деле ждали отчета о дурном самочувствии или жеста раскаянья.

Перед пятой годовщиной Октября произошло неслыханное: перепосвящение памятника. По решению Петросовета на пьедестале из розового гранита, когда-то доставленного с севера Ладоги, вырубили слово «ПУГАЛО». Ниже, под чертой, вытесали четверостишье Демьяна Бедного: «Мой сын и мой отец, при жизни казнены, / А я пожал удел посмертного бесславья, / Торчу здесь пугалом чугунным для страны, / Навеки сбросившей ярмо самодержавья». О человеке бы сказали, что бьют его по самому больному месту (глум над гибелью отца и сына); для издевательств над памятником этого, похоже, мало – надо извратить еще и природу материала – бронзу обозвать чугуном. Демьян Бедный, судя по всему, уступил авторство – для несообразительных поставили подпись: «Предпоследний самодержец российский Александр III».

«Еще вчера бывший великолепным символом самодержавого консерватизма, упирающегося против всяких нововведений, точно нарочно, обращенный к Николаевскому вокзалу – первой железной дороги в России, – памятник сегодня стал действительно “чугунным пугалом”, возвышающимся над собственной бесславной характеристикой.

Перед памятником стоит толпа обывателей, с улыбкой читающих надпись».

Это из вечернего выпуска «Красной газеты»[41]; в утреннем писали о том же: «Большинство заносит в свои записные книжки текст надписи».

Интерактивный контакт с монументом, можно сказать, установлен.

Памятнику было велено полагать себя памятником своей противоположности – теперь это памятник «посмертному бесславью». Памятники терпеливы. Терпение этого явно испытывали. Особенно в дни всенародных праздников.

Накануне десятой годовщины Октябрьской революции бронзовый царь обнаруживает себя за решеткой. «“Пугало” уже заключено в клетку», – рапортует «Красная газета»[42]. Теперь «оно» часть художественной композиции, сочетающей абстрактные геометрические фигуры с вполне конкретными символами вроде серпа и молота или букв СССР. Гигантское маховое колесо, символизирующее международное рабочее движение, заставит вращаться спиралевидную башню, установленную за монументом.

К концу тридцатых энергия глума иссякла. Присутствие опозоренного памятника стало публику тяготить. Властям он тоже надоел. Двадцатую годовщину социалистической революции решили отметить без него. За три недели до праздника – посреди ночи – памятник ощутил легкую невесомость, из-под ног тяжеловесной лошади уходила твердь. Далее – стены темного помещения… Так и его коснулись репрессии тридцать седьмого. Демонтировали и отправили на склад. Окончательное уничтожение должно было состояться вот-вот.

Писатель Н. Л. Подольский рассказал мне легенду, бытовавшую одно время в среде художественной интеллигенции города. Будто бы переплавке помешала война, городские начальники забыли о памятнике, и смотритель Русского музея сумел обменять творение Трубецкого у кого-то из кладовщиков на буханку хлеба. Верно тут только одно: Русский музей действительно сыграл главную роль в спасении памятника[43]. Но решение о передаче конной скульптуры музею было принято еще до войны – в 1939-м. Просто однажды пред глазами бронзового Александра мир развернулся на девяносто градусов, и означало это совсем не конец, а всего лишь то, что лежат на боку – и лошадь, и царь. Маленькая техническая несообразность. Опрокинутую многотонную махину трудно поднять, но ведь дело происходит в Михайловском саду, рядом с музеем – стало быть, памятник прощен?

Потом силами музейных работников его обкладывают мешками с песком, накрывают досками, засыпают землей – а вот это уже война. Над ним образован защитный курган, и действительно – защитил: в сорок первом от прямого попадания снаряда.

Потом он долгие годы созерцает стену во внутреннем дворе корпуса Бенуа. Он уже не памятник, он уже экспонат. Правда, открыто не экспонируется. Помню, как в детстве заглядывал во двор из окна музея – занавески-маркизы были плотно натянуты и закреплены, подойти к окну мешала стойка, но можно было изловчиться и посмотреть в щель между стеной и занавеской: я видел часть двора и огромную фигуру на коне. О таинственном памятнике говорили как-то невнятно – то ли он запрещен, то ли спрятан…

Потом на несколько лет снова деревянный футляр (к этому ему не привыкать) – в нем он стойко переносил капитальный ремонт корпуса Бенуа.

В 1990-м его переставляли с места на место, но все еще в пределах двора, а вот через четыре года отправили уже на общее обозрение – в Мраморный дворец, за Марсово поле. Конную скульптуру установили на месте броневика «Враг капитала», рядом с которым меня в свое время принимали в пионеры. Каждый пионер знал, что брат Ленина покушался на жизнь царя Александра III, но, что на месте ленинского броневика появится когда-нибудь фигура Александра III на коне, такого, конечно, никто на земле даже представить не мог. Если быть точным до конца, после броневика на этом месте успел побывать еще один объект – «мраморный форд», символ победившего капитализма, но он всеми забыт. А вот как принимали в пионеры, я помню прекрасно. «Я поведу тебя в музей, сказала мне сестра…» – это мы тоже помнили. Мраморный дворец был тогда филиалом Центрального музея В. И. Ленина. Он и сейчас филиал – только уже Государственного Русского музея. Потому сюда и переместили Александра III на коне…

Таким образом, изваяние продолжает быть музейным экспонатом, не памятником. Не все сохранилось. Утрачен георгиевский темляк, нет узды, которую когда-то уверенно держал царь. Обе утраты по-своему символичны.

Удивительное дело, но психологические эксперименты над бронзовым царем продолжаются до сих пор. В 2007-м установили перед ним другой объект – изрядных размеров китаянка на доисторическом ящере. Это работа финских художников, материал – пластик. Аллюзия на Медного всадника. Типа того.

Коню хорошо: опустив голову, вниз глядит – кроме своих ног, он ничего в этой жизни не видел. Но не гоже императору взгляд отводить, даже если он давно перестал понимать, что вокруг происходит. Вот и глядят они друг на друга – бронзовый всадник, которого долгое время обзывали пародией, и пластиковая пародия – уже откровенная – на его державного предка.

Надо терпеть.

Памятники, вообще говоря, терпеливы.

Июнь 2008

Ногу свело

Возможно, все дело в круглых очках, но отдаленно он действительно похож на постаревшего и поумневшего Гарри Поттера, а также отчасти на Джона Леннона, коротко подстриженного и одетого во фрак. Ну и, конечно, на «идеал современника» прежних лет, положительного героя вроде принципиального учителя из проблемных советских фильмов про среднюю школу, когда еще учили в этой школе наизусть монолог Чацкого (я учил) и не только: но и Фамусова еще, и даже Скалозуба.

Он хоть и Грибоедов, но его часто путают с Чернышевским и Добролюбовым.

Да и самому ему, складывается впечатление, знать не важно, кем он объявлен. Грибоедов? Хорошо, пускай. Словно самому безразлично, кто он. И ко всему, что его окружает, кажется, он не менее равнодушен. Присутствует, но как бы между прочим присутствует: если есть, значит, есть, а могло б и не быть. Отрешенность, с которой он в пространство глядит, тут словно возведена в принцип. Словно скульптор В. В. Лишев, изваявший фигуру, позаботился о самозащите – не допустил ничего, что могло бы дать повод к интерпретациям. Ни к каким.

Ну да, в кресле сидит, усталый взгляд сквозь очки вязнет в глубине Гороховой. Задумчив. Сутул. Будто бы медитирует. Никаких страстей, никаких порывов, никакой пылкости. Ничего не выражающее лицо, просто на удивление – ничего.

Ясно, что сочиняет. И ясно, что́ сочиняет: «Горе от ума». Что же еще? И что же еще ему делать тут, в этом кресле, если он Грибоедов? Листы бумаги лежат на колене, а вот пера оточенного нет в руке – ни в правой, ни в левой. Может быть, потому и листы чистые. И это нам, стоящим у подножия пьедестала, явлено вполне зримо: бумага наклонена поверхностью к зрителям, вот-вот соскользнет всей тяжестью бронзы с могучего колена вниз – успей отскочить.

Но если ничего не пишет (и не читает), спрашивается, зачем очки надел? Неужели только для того, чтобы рассматривать Гороховую?

Получается, так. Уж очень прям его взгляд. Не целеустремлен (устремленность – это порыв), а прям – прямотой, отвечающей перспективе, что стремительно сходится к Адмиралтейству. А там шпиль, там кораблик… Сейчас даже трудно поверить, что по первоначальному замыслу памятнику надлежало стоять (сидеть?) в другом месте. Куда бы смотрел? Там, где памятник планировали установить первоначально, не было простора для взгляда.

Значит, очки надели на него все-таки для чтения, а не для глядения вдаль. По замыслу.

Да, это вопрос: близорукостью или дальнозоркостью страдал исторический Грибоедов?

Мысль, что без стекол очки и надеты они ради прикола, мы отметаем.

Стекол хоть и нет, но они как бы имеются, поверим в эту условность. Что ни говорите, случай редкий: монументы, как правило, очки не носят.

В любом случае, бронзовому Грибоедову всегда здесь найдется что почитать (и всегда находилось).

Это очень многое объясняет.

Есть мнение, что рекламные и им подобные растяжки развешиваются поперек улиц вовсе не для прохожих и не для тех, кто в машинах. Кто из нормальных прохожих и тех, кто в машинах, добровольно читает тексты на этих растяжках? Я, например, не читатель растяжек. Мне просто в голову никогда не приходит вникать в информацию, которую они на себе несут-растягивают, к тому же подаваемую, как правило, в виде ребуса. Допускаю, что информацию все же усваиваю, но подсознательно, вопреки собственной воле. Однако тут случай другой. Вопреки его собственной воле, Грибоедову – в явном виде и непосредственным образом – навязываются посторонние тексты. Всегда!

Они всегда перед глазами. И не отвернешься от них – сидящему на пьедестале нельзя не смотреть на то, что ему показывают.

Иногда мне кажется, что он – единственный их читатель, этих лозунгов, призывов, реклам, на протяжении десятилетий в убыстряющемся ритме друг друга меняющих. Что это все и вывешивается перед его глазами для него одного исключительно, ибо где вы найдете еще такого постоянного и послушного читателя?

Я готов даже допустить, что это именно очки провоцируют устроителей уличной рекламы на демонстрацию текстов их (очков) обладателю. Если в очках – значит читатель. Ну так читай же, читай!

И читает. А что ему еще остается?

Как если бы он был посажен в телестудии вместо ведущего какой-нибудь рекламной передачи и смотрел на телеподсказку в монитор, установленный перед глазами. И молчал. А ему бы все показывали, показывали… В надежде, что повторит.

Не дождетесь. Он так и будет молчать. Вслух не повторит ни одного текста. Памятники не разговаривают. Даже если их терпение испытывают десятилетиями.

На самом деле цель опытов неясна. Цель опытов над бронзовым Грибоедовым более чем загадочна.

Что мы имеем? Эпоха меняет эпоху: была улица Дзержинского, стала опять Гороховой. Открыли памятник в 1959-м, через две недели после ноябрьских праздников и через девять месяцев после того, как отметили скорбную годовщину – сто тридцать лет со дня гибели поэта в далекой Персии. Как раз тогда запустили ракету на Луну. Соответственно появилось перед глазами Александра Сергеевича гордое «Слава советской науке!». Потом его воодушевляли лозунгом «Да здравствует Первомай!» и призывали выполнить решения партийных съездов, начиная с двадцать второго. В советские времена лозунги над улицей Дзержинского висели подолгу, менялись нечасто, репертуар призывов был невелик, причем имели быть даже продолжительные щадящие паузы, позволяющие взгляду Грибоедова отдохнуть на виде Адмиралтейства.

Настоящий текстуальный террор по отношению к автору «Горя от ума» начался в постсоветское время. Перед его бронзовыми очками призывы пошли вереницей, потом и вовсе чехардой, потому что дело уже не ограничивалось какой-нибудь одной растяжкой – растягивалось их над Гороховой все больше и больше, и каждая, перебивая других, крикливо взывала к терпеливому Грибоедову. Ему настойчиво советовали взять кредит, зазывали на творческий вечер Жванецкого, на концерт Розенбаума, от него едва ли не требовали сменить у себя в квартире обои, приобрести новый автомобиль, купить фирменные мясопродукты, сделать пластическую операцию и выбрать самый дешевый тариф лучшей из лучших телефонных компаний. Время для памятников течет медленнее, чем для людей. Так что с учетом особенностей восприятия монументов манеру подачи всей этой разнообразной информации можно смело назвать клиповой.

Появление Грибоедова на данном месте в 1959 году пытались мотивировать тем, что вот, дескать, рядом строится ТЮЗ, а Грибоедова в школе проходят. Действительно, вот уже два года, как был заложен на Семеновском плацу фундамент нового здания Театра юных зрителей, что давало некоторые преференции историческому Грибоедову, эти места не посещавшему, но зато проходимому в школе, перед, скажем, еще не включенным в школьную программу Достоевским, которому однажды тем не менее довелось здесь изрядно померзнуть в ожидании собственной казни. Стало быть, между зданием ТЮЗа и памятником Грибоедову можно допустить наличие связи – отчасти смысловой, но и худо-бедно стилистической тоже. Вид на Адмиралтейство в том конце улицы ко многому обязывает: если там так великолепно, то и здесь тому быть должно конгениальное нечто – в смысле цельности и красоты. В справочниках обычно приводят фотографию памятника Грибоедову на фоне здания ТЮЗа, возвышающегося в глубине Пионерской площади (как именуют Семеновский плац начиная с 1962 года); с двух сторон от Грибоедова тянутся к ТЮЗу параллельные пешеходные пути, выложенные железобетонными плитами; за спиной Грибоедова, благо он не видит, приветливо красуются аляповатые фигуры, аллегории всегда охочих до книг юности и девичества (у одной на коленях книга лежит). Короче, в таком педагогическом контексте будто бы и следует воспринимать памятник. По-моему, это неверно. Памятник определенно составляет единство с окружающей средой, но совершенно иного рода. Правильнее воспринимать Грибоедова не на фоне ТЮЗа, не спереди, а со спины, так, чтобы видны были рекламные растяжки, которые Грибоедов вынужден читать и без которых его уже давно трудно представить. Именно Гороховая, завешанная растяжками, составляет и смысловое, и стилистическое единство с восседающим в кресле бронзовым Александром Сергеевичем Грибоедовым. Что касается ТЮЗа, он тут вообще ни при чем.

Если мы будем смотреть на Грибоедова со спины, то есть на Грибоедова – читателя этих самых растяжек, мы не сможем не обратить внимания на одну любопытную деталь. Левая нога у него немного подвернута и как бы непринужденно заведена за правую; нам дано увидеть под креслом, на котором сидит Грибоедов, подошву туфли, скажем просто: ботинка – такая вот небрежность в посадке. Если памятник в очках – это редкость, то памятник, демонстрирующий подошву ботинка, – нечто вообще исключительное. Мы способны разглядеть подошву целиком, с каблуком, вполне отчетливым, фактурным, и для этого нам не надо подлезать под кресло, достаточно остановиться за правым плечом Грибоедова, в крайнем случае (кто невысок) – подняться на парапет, отделяющий газон от пешеходной дорожки. Мы увидим: подошва почти перпендикулярна поверхности пьедестала. Сама по себе она интереса не представляет. Знаменателен необычный выверт ноги. Непринужденность ли позы выражается этим жестом? Попробуйте-ка так сесть и так вывернуть ногу, да еще обутую в ботинок. Больно будет. Нет, господа, это не что иное, как судорога. Судорогой сводит левую ногу Грибоедова.

Вот и листы бумаги, случайно ли они сползают с колена? Еще мгновение – и действительно соскользнут!.. Правая рука – в безвольной расслабленности – даже не пытается их удержать. Ну-ка, ну-ка… Что с левой рукой? – локоть лежит на спинке кресла, другой опоры нет у руки, долго ли можно ее держать в таком положении? Да ведь тяжелая рука Грибоедова просто съезжает со спинки кресла, соскальзывает!.. Через секунду она упадет!.. И он потеряет равновесие!.. И, завалившись на сторону, рухнет вниз с шестигранного пьедестала, выполненного по рисунку архитектора В. И. Яковлева. И вся история.

Но это будет через секунду-другую, то есть никогда не будет, потому что тем роковым мгновениям должным образом предшествует одно остановленное навечно мгновение – бесконечная секунда перед глубоким обмороком, в который вот-вот упадет (и не упадет) Грибоедов.

Так вот в чем дело! Вот откуда выражение отрешенности на лице – это отрешенность человека в предобморочном состоянии! Боли он уже не чувствует (в голеностопном суставе), он еще находит силы сидеть, но уже поплыл, поплыл, теряет сознание…

Допекли. Достали. Перед глазами темно. А так хотелось досочинить монолог Фамусова… Вот тебе вместо Фамусова: «КРЕДИТ до 1 500 000 US…» – «…5 % скидка…» – «…твой идеальный стиль…».

«Забудь геморрой!» – с указанием адреса клиники.

И не будет пытке конца.

Январь 2007

P. S. (Март 2020)

Временно ли, навсегда ли – рекламные растяжки на улицах города запрещены. Но Грибоедов, похоже, все еще о них помнит. А впрочем, никому не известно, что он там прозревает в перспективе Гороховой.

Памятники числам и математическим величинам

Некоторые, чаще всего не антропоморфные объекты, украшающие поверхность Петербурга, допустимо рассматривать как памятники математическим величинам. В широком смысле любой памятник, посвященный исторической дате, это еще и памятник числу – числу лет.

Если, например, на пьедестале монумента (Московская площадь, Московский проспект) высечены слова «Ленину в день столетия», следует понимать, что это не только памятник Ленину, но и памятник столетию Ленина, то есть числу.

В современном Петербурге число памятников числу 100 значительно превышено числом памятников числу 300. Такова особенность города.

Об иерархии чисел и значении натурального ряда уже имела представление Екатерина Великая, сочинившая гениальную надпись: «Петру Первому – Екатерина Вторая». Но Медный всадник – не наш герой. Сейчас нас будут интересовать памятники, непосредственно посвященные числам.

Начнем с нуля.

ПАМЯТНИК НУЛЮ

Верстовой нулевой столб установлен в операционном зале Главпочтамта. Вниманию публики он был предъявлен в конце марта 2006-го, тогда петербургский Главпочтамт открывался после длительной реконструкции. Принято считать, что этот объект представляет собой копию мраморного столба, установленного здесь еще в XVIII веке. Обозначает он точку отсчета расстояний от Санкт-Петербурга.

Так получилось, что открытие «нулевой версты» для меня прошло незамеченным. О существовании столба я узнал случайно – от моего старого знакомца математика Николая Мнева. Поместив у себя в блоге фотографию этого изящного обелиска, математик Н. Е. Мнев справедливо интерпретировал объект как «памятник нулю». Что-то меня заставило тогда высказаться о бесконечности – вот чего не существует, наверное, так это памятника ей, родимой… Николай Евгеньевич со всей ответственностью возразил (цитирую с его любезного разрешения): «Как раз с бесконечностью, по-моему, порядок. Какой только ржавой фигни не натыкано на математических кампусах. Ноль важнее! Греки нуля не имели. Хотя про бесконечность болтали только так. Ноль-ничто – придумали индусы, медитируя на брегах Ганга, вместе с позиционной системой счисления, и это было сокрушительной революцией – стало легко считать». И далее: «Я думаю, что если бы Архимед, который был не слабее Галилея с Ньютоном и Лейбницем, знал про ноль и позиционную систему – самолеты уже летали бы во времена если не Христа, то рядом».

Разумеется, после таких слов о нуле я уже не мог удержаться на месте и немедленно отправился на Главпочтамт для личного обозрения необыкновенного памятника.

Да, это памятник нулю. Число 0 бросится в глаза любому, кто взглянет на столб. Памятник нулю выглядит весьма основательным. Мраморный – таким он кажется смотрящему на него. От особо любознательных он защищен специальным ограждением, ближе, чем на два метра, подходить к объекту нельзя. Грешным делом я пренебрег запретом. Сначала я изучил памятник нулю визуально – с близкого расстояния, а потом и тактильно. Я был поражен. Он не был мраморным! Это был своего рода муляж. Нечто обклеенное специальной бумагой. В месте стыка картона (?) просматривалась тоненькая щель, и сквозь нее было отчетливо видно: внутри пусто! Одним словом, это и был нуль, самый настоящий нуль!.. Памятник нулю, прикидывающийся памятником нулю, причем мраморным, а на самом деле никакой не памятник!.. То есть как раз памятник – потому что другого памятника нулю просто невозможно представить. Ноль и есть ноль. Даже если он памятник!

ПАМЯТНИК ЧИСЛУ ОДИН

Пожалуй, я бы не стал говорить о памятнике нулю, если бы из моих окон не был бы виден первый и на московском направлении главный верстовой столб, отображающий реальное расстояние от нулевой точки. Архитектор А. Ринальди. Сооружен в 1774 году. Материал – и тут уже не возникает никаких сомнений – мрамор. Надпись, обращенная к Московскому проспекту, такова:

отъ Царского Села

22/2

отъ Москвы

673/2.

То есть двадцать две версты до Царского Села, шестьсот семьдесят три – до Москвы, а от петербургского (недавно восстановленного) «нуля» – две. Действительно, две, я проверял. Одна верста от «нуля» – это перекресток переулка Гривцова и Казанской улицы, там ничего не стоит: нелепо устанавливать верстовые столбы в черте города. Поэтому столб на левом берегу Фонтанки закономерно первый, именно здесь проходила граница Санкт-Петербурга. Следовательно, обелиск этот справедливо считать памятником числу один. От памятника нулю он отличается, как от нуля единица!

Сейчас я подумал, что нет в городе другой достопримечательности, которую бы я лицезрел столь часто. Посмотришь в окно – увидишь столб, выйдешь на улицу – вот он. Памятник единице мне как родной. Но есть и у него своя тайна. Это тайна времени, которое показывают, а точнее, не показывают солнечные часы, установленные на южной и северной гранях обелиска.

Несомненно, в далекие времена для путешествующих солнечные часы были полезны. Однако, с тех пор как здесь появились дома, загораживающие солнце (в частности дом, в котором я живу), и был разбит сад с высокими деревьями, часы «стоят». В детстве мне все время хотелось увидеть тень, бросаемую на цифровую шкалу стрелкой-кронштейном (так называемым гномоном), но прямые солнечные лучи не проникали сюда – часы не действовали, даже когда в небе светило солнце. А вот ночью происходило что-то странное: часы оживали и… останавливались. Это свет от фонаря, висевшего над пешеходным переходом через Московский проспект, формировал нечеткую тень, с бессмысленной многозначительностью указывающую на римскую цифру V. Ложное время. Неизменное на протяжении ночи.

У Питера Гринуэя есть мозгодерный фильм «Реконструкция вертикальных предметов». Думаю, Гринуэй проявил бы интерес к нашему верстовому столбу, если бы узнал, что какая-то неведомая воля заставляет обрастать этот объект вертикальными конструкциями. Вот только на моей памяти… Сначала к нему поближе передвинули столб со светофором и тремя дорожными знаками, потом здесь появился просто столб, потом – в непосредственной близости – вертикально ориентированное сооружение для наглядной рекламы. Милицейская будка не в счет. Самый высокий объект, в полтора раза выше нашего четырехэтажного дома, появился перед саммитом «большой восьмерки» в 2006 году – иглообразная мачта с шестью мощными светильниками. В квартире у нас по ночам стало так светло, что, даже не включая свет, можно было читать газету. Мы купили темные занавески. Что касается солнечных часов, они опять прекратили «показывать». Даже ночью.

ПАМЯТНИК ТРЕХЗНАЧНОМУ ЧИСЛУ

Среди памятников, подаренных Петербургу к 300-летию, выделяется дар города Калининграда. Установлен он на углу Большой Зелениной и Лодейнопольской, в скверике, также в порядке дарения благоустроенном калининградцами (раньше здесь был небольшой пустырь с одиноким пивным ларьком). Это как бы верстовой столб, на котором по каждую сторону света указано число 782. Столько верст между нашими городами. Если бы столб этот был истинно верстовым, его бы месторасположению следовало быть соотнесенным с «памятником нулю» на Главпочтамте. А поскольку он удален от Главпочтамта более чем на три версты, самым что ни на есть случайным образом, расстояние, указанное на нем, не отвечает его истинному местоположению. Значит, этот столб не верстовой столб. Это всего лишь памятный знак «Верстовой столб», или иначе – памятник верстовому столбу. Проще (и правильнее) сказать: памятник числу 782.

Во всем мире есть только два памятника числу 782. Второй находится в Калининграде, это дар Санкт-Петербурга к 750-летию основания Кенигсберга. В 2005 году 782-дубль был торжественно открыт в Калининграде в присутствии губернатора Санкт-Петербурга.

ДРУГИЕ ПАМЯТНИКИ

Не только верстовые и квазиверстовые столбы – памятники числовым величинам. Вот еще один: гранитный «Обелиск наводнений», установленный в 1971 году у кромки набережной Мойки возле Синего моста. Обелиск уходит под воду, на нем выбита дециметровая шкала подъема воды. Уровни пяти крупнейших наводнений отмечены бронзовыми полосами. Таким образом, этот водомерный гранитный столб не что иное, как памятник подъему воды выше ординара, величине во всех смыслах математической. Помимо того, на трех гранях обелиска установлены гранитные плиты опять же с солнечными часами. Место действительно солнечное. Часы работают.

А вот этот памятник федерального значения находится на территории Пулковской обсерватории и имеет прямое отношение к истории, скажем просто, российской триангуляции. На кирпичной стеле установлена плита с надписью:

МАЛЫЙ БАЗИС

А ____ В

Пулковской геодезической

школы

1856–1929 гг.

Центр В

восстановлен в 1989 г.

к 150-летию открытия

Пулковской обсерватории

Охраняется государством

Слева от центра В – кусты, справа – полянка. Памятник, надо заметить, не самый известный. И чему он тут посвящен, ответит не каждый. Это ничего, это нормально. Пусть. Снимем шляпы и постоим.

Декабрь 2007

Особая миссия

Этой ночью случилось быть лунному затмению. Шли из гостей по Загородному проспекту. Настроение у нас было благодушнейшее. Повернули всей компанией в переулок Джамбула и вдруг потеряли Курицына.

Остановились. В скверике теплилась ночная жизнь – там бесшумно сновали какие-то тени. Двое бородатых сидели на парапете с початой бутылкой. Ночь была теплая, почти южная, не хватало только цикад. Судя по всему, здешних мало интересовало затмение. Но под помраченной луной все тут как-то выглядело немного таинственным, потусторонним.

Курицын явил себя из глубины сквера так же внезапно, как и пропал. Игра невысказанной мысли оживляла лицо писателя. Дальше тронулись – Курицын заговорил о ком-то. Вот, дескать, все ругают его, а кабы не он здесь, был бы здесь не сквер, а несуразный новодел какой-нибудь, высотное здание…

Вячеслав Курицын не просто толерантен, он по менталитету заступник.

Он говорил о памятнике Джамбулу.

Мы и забыли о памятнике Джамбулу, ночью его словно не было.

Сказанное Курицыным меня поразило. Странно, что столь простая мысль не пришла в голову мне. Мне – так много размышлявшему о предназначении памятников.

Бронзовый Джамбул – один из многих даров Санкт-Петербургу к 300-летию города, один из участников великого нашествия монументов, не на шутку встревожившего петербуржцев. Михаил Золотоносов много и подробно писал об этом уникальном историческом событии[44], казалось бы, тут и добавить нечего. В его книге «Бронзовый век» достается и самим памятникам, и их создателям, и их покровителям, и даже иногда самим объектам увековечивания.

Оно, конечно, так, Джамбул Джабаев – классик. Со слов Джамбула записана значительная часть казахского эпоса. Верно и то, что в конце тридцатых имя его у нас нещадно эксплуатировалось. «Песнь о батыре Ежове» и ей подобные – это еще те песни. Помню, в студенческие годы меня настолько поразили необъятные стихи девяностолетнего акына, обнаруженные мною в старом номере журнала «Молодой колхозник» (1938, № 2), что я не поленился переписать их в тетрадку. От имени акына Джамбула стараниями еще не репрессированного переводчика Константина Алтайского раздавался – в соответствии с громким названием «Уничтожить!» – звучно рифмованный призыв к расправе над врагами народа: «…Проклясть их дела и фальшивую речь их, / Лишить их, чудовищ, имен человечьих! / Ходячие трупы, убийцы, лгуны – / Они нам грозили пожаром войны…»

Стихами о войне, а точнее, стихами, посвященными блокадному Ленинграду, имя Джамбул действительно надолго запомнилось ленинградцам. «Ленинградцы, дети мои!..» – и не столь важно, сам ли он на десятом десятке обращался так из казахских степей или же, что куда вероятнее, «переводчик» Марк Тарловский имитировал обращение (Золотоносов приводит стиховедческий анализ текста), важно другое – как это воспринималось тогда, в дни блокады. Поболее чем событие просто литературное.

Так что пусть будет акын. Но вот место…

Памятник Джамбулу к данному месту имеет лишь то отношение, что это переулок Джамбула, а переулок Джамбула, в прошлом Лештуков, в свою очередь к историческому Джамбулу относится так же, как лунное затмение, упомянутое в начале этого очерка, к памятнику Джамбулу. Но местным жителям он, кажется, нравится (интересовался однажды). Добрый, говорят… Хорошо стоит… Никому не мешает…

И то правда. В небольшом сквере среди бывших доходных домов он похож на родственника гастарбайтера, только что приехавшего из аула; стоит в длинном халате с домрой в руках и глядит на куртуазную надпись «Тройка», обозначающую ресторан.

И правильно стоит. Прав Курицын, тут бы в плане уплотнительной застройки такое отгрохали, если б не он и если б не открывал его сам президент Назарбаев!

Но раз так, почему бы и на другие дары городу не посмотреть под тем же углом?

Вспоминаю, с чего началось. Кажется, с Тараса Шевченко. В 2000-м его тоже открывали президенты – тогдашние – российский и украинский. А подарил памятник городу сам скульптор Лео Мол, украинского происхождения канадец.

Кстати, да. На Дворец культуры им. Ленсовета, будь построен он хоть трижды в стиле конструктивизма, инвесторы покушаются давно и основательно, а вот на рядом расположенный сквер взгляд никто не кладет. Не потому ли, что место там уже занято и его охраняет бронзовый Тарас Шевченко?

О другом памятнике на Каменноостровском проспекте, открытом в присутствии президентов сопредельных государств (России и Азербайджана, 2002), уже сказано достаточно много лестных слов, но тем, кто утверждает, что бронзовый восточный поэт-мудрец, сидящий на скале под стилизованной аркой, как минимум противоречит петербургским традициям, хочется указать на охранительную функцию монумента. Если бы в сквере между домами 25 и 27-А не появился памятник Низами с горельефом юных дев и стройного дерева, появилось бы здесь, вероятно, что-нибудь совершенно иное под номерами 25-А или 27-Б. Но этого не случилось.

Еще пример. Большой концертный зал «Октябрьский». Вроде бы рядом уже ничего построить нельзя… Но как знать, умудрились же возвести нечто невообразимое за Казанским собором! Так что, может быть, вызывавший серьезные возражения до странности полноростный памятник Иоаннису Каподистрии, президенту Греции с 1827 года (а до того – российскому дипломату), на высоком таком постаменте не только уместен, но и необходим? А то, что сам президент Греции открывал его в юбилейные дни, придает только вес тайной миссии монумента – охранять застолбленное место?..

Многих озадачивал китайский подарок – Сад дружбы, он же Шанхайский сад, – на Литейном проспекте. Невысокая пагода на Литейном, спору нет, смотрится своеобразно, а еще своеобразнее – каменные фигуры двух Ши-цза. Но это, если только не знать, что здесь львы-чудища делают и зачем в их приоткрытых пастях за большими зубами увесистые шары на широких языках (как это технически выполнимо, европейцам остается только гадать). Знатоки утверждают, что шары за зубами – средство против сна: лев начнет засыпать, пасть разинет, выронит шар и тут же проснется. Спать Ши-цза не должны. Они охраняют вверенную им территорию от недобрых сил и злых демонов. В данном случае – от демонов уплотнительной застройки. Спасибо Китаю.

И Корее спасибо за тринадцать идолов чансын, установленных в парке «Сосновка» на деньги корейского консульства. Из российских (мурманских) сосен их вырезали отец и сын, художники по дереву, причем имя отца занесено в Золотой фонд Республики Кореи за номером сто восемь, о чем извещает табличка. Идолы раскинулись широко, на их месте уже ничего не построят. А вот были бы на Васильевском острове и, кто знает, может быть, не допустили бы у нас там градостроительных ошибок…

Китайские львы Ши-цза и корейские идолы чансын охраняют местности согласно призванию. В наших условиях ту же функцию способны выполнять другие объекты. Например, открытый в присутствии главы администрации Калининградской области памятник связям двух городов в форме верстового столба. Все вокруг застраивается интенсивно, а сквер, освященный этим объектом, так и остается нетронутым.

Памятник Эмилю Неллигану открывал премьер-министр Канады. Об этом франкоязычном поэте из провинции Квебек у нас никто и слыхом не слыхивал. М. Золотоносов назвал памятник Неллигану «одним из самых абсурдных подарков к 300-летию Петербурга». Соглашаюсь, но с оговоркой: абсурден только в одном – не там установлен! Напротив дома Плеханова он зря стоит, ничего месту, которое он занимает, в силу малости территории не угрожает. Вот если бы он за Казанским собором стоял, метрах в ста левее фонтана-поилки, или хотя бы в тогда еще существовавшем сквере на углу Загородного и Гороховой (там деревья росли), или, скажем, Гороховой и Большого Казачьего переулка… да мало ли где… разве выросли бы там эти жуткие новоделы?

Сокрушались, что много памятников надарили… Всего-то три десятка с хвостом… А надо было не три десятка – три сотни! Хотя бы сто девяносто – по числу членов ООН, пускай даже без непризнанных на то время республик… Город был бы точно спасен от тотального уплотнения.

Перед моими окнами сад. В глубине сада отгородили кусок и что-то там затевают. Говорят, там будет воздвигнута гостиница. Никто у нас не хочет в саду гостиницы. Всю жизнь живу здесь и только недавно узнал, что наш сад на углу Фонтанки и Московского называется садом им. маршала Говорова. Я не посмел бы даже мечтать, чтобы памятник полководцу, освободившему Эстонию, открывал ее президент, но, право слово, кем бы ни был установлен здесь памятник, когда бы он был, ничего бы не угрожало этому саду.

Ладно, это мелко для Говорова. Не надо здесь Говорову. Говоров на площади Стачек стоит, и там ему хорошо.

Неллигана бы сюда, Неллигана!

Власти, что ни говори, побаиваются памятников – могут с ними заигрывать, могут им угрожать, но, связавшись однажды, больше связываться не желают, осторожничают. Радикальные меры – это крайние меры.

И вот что интересно, к охранительной функции памятников народ апеллирует интуитивно. В октябре 2007-го все новостные агентства сообщили об оригинальной инициативе жильцов двух домов по Приморскому проспекту. Чтобы уберечь от застройщиков детскую площадку, здесь придумали установить памятник собаке тогдашнего президента РФ – лабрадору по имени Кони. Обратились к профессиональным скульпторам с призывом исполнить заказ, а заодно и в администрацию президента. Что ответили из администрации, не знаю, но местная власть заволновалась.

Говорю, их боятся, памятников. Они – за нас. Они такие. Идея иного памятника пострашнее будет самого монумента.

Сентябрь 2008

P. S. (Февраль 2020)

В 2015-м неизвестные лица средь бела дня спилили четырех деревянных идолов чансын в парке «Сосновка». В 2017-м в парке им. 300-летия Санкт-Петербурга установлен другой подарок Южной Кореи – пять харыбанов, «старых дедов», высеченных из вулканической лавы.

Часть вторая

Продолжение

Эта часть книги – продолжение «Тайной жизни петербургских памятников», изданной в 2008-м и переизданной с небольшими добавлениями в 2009-м. В дальнейшие переиздания изменения не вносились. Между тем время шло и мир петербургских памятников в целом продолжал жить, на внешний взгляд, неприметной жизнью. Но это в целом, а с отдельными его представителями происходили драматические истории.

Наверное, с этого и надо начать – как сложилась жизнь у героев.

Но прежде всего – несколько замечаний.

Гранитные, бетонные, бронзовые – какие угодно еще – памятники только кажутся твердостойкими и уверенными в себе. На самом деле они испытывают сильнейшую нагрузку, которую, будь они людьми, мы бы назвали психологической. Им есть чего опасаться, потому что они живут в постоянном контакте с людьми, существами изменчивыми и совершенно не похожими на памятники.

Памятники – те самые объекты, через которые человеческая История охотнее всего выражает свою так называемую иронию. Любой памятник рано или поздно становится жертвой этой жестокой иронии, и хотя бы уже поэтому каждый из них достоин нашего сочувствия. Издеваться над памятниками и глупо, и скверно. Глупо – так же как глупо портить исторические документы. Скверно – так же как скверно обижать беззащитных. Меня поражает, что люди, выступающие против смертной казни, часто приветствуют уничтожение определенных памятников. Памятник не виноват в том, что он памятник. Не виноват, что он памятник Такому-То, он, быть может, и хотел бы быть памятником другому – Огого-Кому, но не судьба. Он не виноват, что, на взгляд ныне живущих, он не памятник Кому-Надо, а памятник Тому-Кому-Сегодня-Не-Надо. Он не виноват, что давно уже памятник даже совсем не этому, а совершенно иному – вкусам своей эпохи, ее чаяниям и заблуждениям, ее представлениям о вечном, потому что, когда бы ни открывали памятник, всегда кажется, что это навсегда. Он не ответственен за свою художественную ценность. Памятники вообще ни в чем не виноваты и ни за что не ответственны. Это надо наконец понять и с этим надо смириться.

Ну а теперь о конкретном.

Прежде всего – об утрате. Памятник Ленину на заводе «Рабочий», скульптор С. Д. Меркуров, бетон, установлен в 1954-м. У меня он был персонажем второго плана – упоминался в связи с другим памятником, состоявшим с ним в родстве по части клонирования (с Лениным в Ботаническом саду). Установленный к тридцатилетней годовщине со дня смерти Ленина, памятник многое повидал на своем веку, включая попытку рейдерского захвата предприятия с применением огнестрельного и холодного оружия (2004).

Я застал монумент не в лучшем состоянии (стоило проявить изобретательность, чтобы проникнуть на завод и сфотографировать Ленина). Но потертость, щербатость, обшарпанность ему, в общем-то, шла, внешний вид вполне гармонировал с индустриальным антуражем, отнюдь не обещавшим высокой производительности труда. Памятник вполне удачно вписывался в промышленный пейзаж времен упадка производства. Он был утилизирован в 2009-м, вскоре после выхода книги (и, надеюсь, не в связи с ней). Утилизация памятника, к сожалению, опровергла мои теоретические штудии относительно условий безопасности памятников Ленину: тезис об отсутствии им угроз на объектах с пропускным режимом оказался ошибочным, в чем я и должен сейчас признаться.

(Заметим в скобках, что другое творение Сергея Меркурова – гранитный памятник Ленину в Киеве, показанный еще в 1939 году на Всемирной выставке в Нью-Йорке, – в декабре 2013-го разнесли на куски кувалдами активисты Майдана, что и послужило началом украинскому «ленинопаду» 2014-го, но эта история не для нашей книги.)

Знаменитый памятник Ленину у Финляндского вокзала упоминался в первой части книги для иллюстрации приемов огламуривания – как объект, чей будто бы актуальный пафос попытались приглушить установкой фонтанов. Роль в книге крохотная, эпизодическая, но тем не менее считаю долгом напомнить, что этот памятник в апреле 2009-го подвергся ночной атаке неизвестных активистов – был взорван, сильно поврежден, после чего был заколочен в дощатый футляр, в котором и содержался порядка семи месяцев. В ночь на 24 ноября его демонтировали и перевезли на реконструкцию в реставрационные мастерские под Лигово. После восстановительных работ, через год после взрыва, он был снова помещен на прежнее место.

Совсем иначе складывается судьба у одного из главных наших героев – памятника Чкалову на Пионерской улице, – у меня он проходит под именем Чкалов-на-трубе, потому что представляет собой бетонную голову, приделанную к врытой в землю трубе. Несанкционированный, установленный за пивными ларьками самолично скульптором перед отъездом из России в конце перестройки, Чкалов-на-трубе принял на себя вызовы времени, перенес угрозы демонтажа и, можно об этом уже говорить смело, выстоял. Ему не просто срезали с темени монтажный крюк, его не просто покрасили вместе с трубой – вокруг него благоустроили пространство: пустырь превратили в сквер, посадили экзотические растения и даже преобразили облупленные брандмауэры, украсив их иллюстрациями отечественных достижений в области воздухоплавания и аэронавтики (Можайский, Циолковский, Гагарин). Мне бы не хотелось обсуждать здесь эстетические принципы оформления этого пространства и тем более идеологию проекта (одно время брандмауэр над Чкаловым украшал портрет депутата) – достаточно понимания, что памятник цел (а мы защищаем любые памятники). Удивительна все же быстрота, с которой поменялся социальный статус памятника, – из не имеющего прописки нелегала он превратился в почетного жителя района. Этот памятник лишь во вторую очередь памятник Чкалову. В первую – он памятник современности: в девяностые, когда таился за пивными ларьками, он был памятником эпохе распада и разорения страны, теперь, пускай и в патриотическом выражении, – эпохе всевластия гламура, впрочем, и эта эпоха, кажется, завершается. Что будет дальше – посмотрим.

В разговоре о петербургских памятниках трудно обойтись без Медного всадника. Он у нас, конечно, упоминался, но с необходимой оговоркой: «Медный всадник – не наш персонаж». И тем не менее по факту упоминания главный памятник города тоже должен считаться фигурантом нашего повествования. Поэтому обязан сказать, что с Медным всадником все нормально, хотя сам он в мае 2014-го стал непреднамеренным виновником трагедии. В ночь перед Днем Победы некий турист дерзко вскарабкался на постамент и, разместившись под копытами коня, попытался сам себя сфотографировать, однако не удержался, упал со скалы вниз головой и разбился насмерть. Каждый волен извлечь из этого случая сколь угодно значительный символический неликвид – я же скажу по-простому: с памятниками не шутят.

Идеал идеала

Люблю это место. Весьма своеобразное.

А ведь на первый взгляд ничего особенного: гранитный шар на пьедестале, и больше ничего. Но приглядевшись, замечаешь: тут что-то не так. Зачем посреди сквера в центре клумбы возвышается солидный, почти двухметровый пьедестал, если на нем всего лишь скромных размеров шар? В Петербурге немало гранитных шаров, но если и есть у них пьедесталы, они невысокие. Шар, он и есть шар. Зачем его возносить? Даже на стрелке Васильевского острова два гранитных шара – это просто два гранитных шара – элемент стиля, изящное дополнение к бесподобному виду, но не то, что претендует на глубокомысленность. А тут точно не так. Легкомысленная ли или многозначительная, но явно какая-то демонстрация.

Вот, скажем, зимой, когда рядом высокая елка с гирляндами, это странное сооружение – параллелепипед с шаром – воспринимается как новогодняя безделушка. Но в остальное время года, когда елки нет, – это перевернутый восклицательный знак.

Старожилы знают, что раньше в этом сквере у пересечения Чкаловского проспекта и улицы Ленина вместо шара сам Ленин был – в смысле бюст. Этот шар – бюстозаменитель. И пьедестал, соответственно, устанавливался не под шар, а под бюст Ленина.

Тут вот какие дела.

Есть на улице Ленина место, которое сейчас называется Музей-квартира Елизаровых. Елизаровы – это муж и жена. Анна Ильинична – сестра, соответственно, Ленина, а Марк Тимофеевич – тот самый Елизаров, именем которого назван проспект Елизарова и станция метро «Елизаровская». Заслуги его перед революцией значительны, но главная в том состоит, что он в бытность свою директором пароходного общества «По Волге» дал у себя в квартире приют своему шурину – Владимиру Ильичу Ленину и его жене, только что вернувшимся из эмиграции. За три месяца легального проживания на этой квартире – с 4 апреля по 5 июля 1917 года – Ленин много чего успел, даже, на иной взгляд, слишком много. Но труды трудами, а быт бытом. Еще бы не забиться моему сердцу было, когда в ванной комнате Музея-квартиры Елизаровых я увидел высокую дровяную колонку – такая же стояла у нас на Фонтанке в пору моего детства. И такое же, как здесь над дровяной плитой, было и у нас круглое отверстие в стене на кухне, и я знал для чего – для трубы самовара!.. Есть там среди прочего и кресло-каталка, будто бы привезенное в свое время из Горок, еще не успевших стать официально Ленинскими.

А вот Широкую улицу в Петрограде назвали Ленинской в праздничный день 7 ноября 1923 года, то есть еще при жизни вождя, когда его, обессиленного, возили по Горкам как раз в этом (или в таком же) кресле-каталке. Ленинскую улицу все, для кого она перестала быть Широкой, тут же, не сговариваясь, начали называть улицей Ленина, и это немаловажный нюанс: ленинского много чего – идеи, принципы, заветы, – а сам Ленин один; она и до сих пор так называется, а в тот праздничный день (пятой, стало быть, годовщины Октября) установили, если верить старому советскому справочнику, еще и бюст Ленина – прямо на лестничной площадке перед заветной и на тот момент вполне себе жилой квартирой. Иные знатоки творчества скульптора М. Я. Харламова утверждают, что бюст Ленина его работы мог быть установлен в середине 1924 года, то есть никакой он не прижизненный. Все может быть. Для нас важно другое: из чего выполнен бюст. Из гипса.

Ибо в 1933 году в скверике у перекрестка Геслеровского переулка (как тогда называли часть нынешнего Чкаловского проспекта) и улицы Ленина был установлен на пьедестале бюст Ленина, выполненный по той же модели, но только уже бетонный.

А в 1960 году его заменили на бюст из гранита.

Для гранитного памятника смутное послеперестроечное время оказалось пострашнее, чем блокада для его бетонного предшественника. Он неоднократно подвергался атакам своих недругов и в конечном итоге оказался утраченным.

И тогда на том же постаменте вместо Ленина появился гранитный шар.

Вообще говоря, монументальной пластикой, ответственной за то, что называлось ленинианой, тема шара освоена очень давно – еще в эпоху конструктивизма: тогда изрядных размеров шар мог запросто оказаться под подошвами Ильича в качестве пьедестала, при этом он даже не столько символизировал, сколько иллюстрировал идею всепобедимости ленинского учения: земной шар все-таки!

Наш случай поинтереснее.

Здесь прогрессия совершенствования. Вот ряд: гипс – бетон – гранит (это все бюсты) – и наконец шар – как идеальная форма самососредоточенности материи (здесь – гранита). Ленин сам по себе идеал и, будучи идеалом, воплощает в себе свои же идеи, которые согласно этому ряду (гипс, бетон, гранит) становятся тверже и крепче. Но вот сделан шаг в бесконечность, за предел идеала – и это уже шар из гранита. И в этом ряду этот шар – Идеал Идеала.

Если кто-нибудь скажет, что смысл гранитного шара не в этом, я спрошу его: тогда в чем?

Но это еще не все.

Все гораздо сложнее, чем по первому рассуждению.

Внимательный читатель, должно быть, заметил, что в приведенном выше ряду отсутствует элемент «бронза».

Видите ли, за стадию бронзы на улице Ленина отвечал и отвечает другой объект. И чтобы разобраться с этим, нам надо коснуться малоизученной темы взаимоотношений и взаимодействий памятников.

Рассказываю. На улице Ленина был установлен еще один бюст Ленина, но работы уже не М. Я. Харламова, а В. И. Ингала, причем ингаловский появился позже харламовского – в 1957 году, и это надо четко представить: улица уже была Лениным (другим!) занята. Зачем, спрашивается, устанавливать второй, когда уже есть неподалеку первый? Памятники Ленину не верстовые столбы (а тут и полверсты между ними не будет). Вроде бы незачем. Но есть тому объяснение. Второй появился вынужденно. Его сюда отправили в ссылку.

Сослали Ленина на улицу Ленина?

Именно так. За что? Ни за что. За Сталина.

В Петрограде-Ленинграде было много ленинских мест, но самое что ни на есть ленинское – это, конечно, Смольный. Памятник, о котором речь, там и появился – возле главной аллеи Смольного. Памятник-то Ленину, но рядом со Сталиным. А тут XX съезд. Чтобы исчезновение Сталина не бросалось в глаза и не вызывало вопросов, убрали вместе с ним и Ленина – так незаметнее. Сталина, как начинало тогда заводиться, отправили в переплавку, а Ленина после годичного карантина решили установить на новом месте – в сквере на улице Ленина, где она пересекается с Большим проспектом. По отношению к Смольному это место было уже не столь ленинским, ссылка сюда была понижением статуса, а главное – другой Ленин уже был здесь и располагался от исторической квартиры на меньшем расстоянии. (Кстати, на улице Ленина мемориальных досок тоже две, и обе они посвящены все тому же событию – проживанию здесь Ленина, только разнесены они в отличие от памятников на всю длину улицы: одна – у дома 1, с которого улица начинается, а другая – в самом конце улицы – у дома 52: там он и жил…)

Конечно, памятники друг другу мешали. (Точно так же на Чкаловском проспекте, который пересекает улицу Ленина, друг другу мешают два почти соседствующих бюста Чкалова – на Петроградской стороне почему-то любят дубляж.)

Прежнему Ленину улица Ленина принадлежала по праву первородства, а новый был просто переселенец.

Но у нового Ленина было одно преимущество – бронза: прежний-то оставался бетонным. И что же? Тут оно и произошло: прежний, как мы уже знаем, перевоплотился в гранит. Противостояние не только продолжилось, но и обострилось. Гранит – бронза. И тогда наш прежний, уже гранитный через собственную утраченность перевоплотился в гранитный шар. Не сам по себе, конечно, а по воле каких-то чиновников и начальников, но могли ли они знать, что их воля подчинена высшей идее?

И теперь на улице Ленина на пьедесталах два объекта, связанных с Лениным, – гранитный шар и бронзовый погрудный бюст.

А если отойти от шара и пересечь бывшую Широкую улицу, ныне улицу Ленина, то в меж-дворовом сквере на той стороне – симметрично нашему шару на постаменте – обнаружится еще более странный объект: что-то такое бетонное, неказистое, столбообразное. Так могли бы в безлюдном месте отметить чью-нибудь могилку. Но здесь же люди живут! Бетон потрескался, краска сошла вместе с надписями и картинками, можно еще прочесть «тут Коля», но все-таки это, надо полагать, шутка. Мне кажется, этот объект, эта уходящая натура составляет с гранитным шаром на пьедестале своеобразный ансамбль. Там – Идеал Идеала, а здесь – Памятник Несовершенству. Или лучше так: памятник несовершенству – с маленькой буквы.

Я спрашивал старожилов, что это за штука такая, было ли на этом месте что-нибудь. Никто не мог мне ответить – все забыто. И лишь одна старушка вспомнила: «Здесь была карусель». А потом, подумав, добавила: «Да нет же – качели».

Конечно, качели. Карусель – это слишком.

2013

P. S. (Февраль 2020)

1. Поэтесса Екатерина Полянская, проживающая поблизости от Идеала Идеала, обратила мое внимание на поистине идеальную геометрию объекта. И действительно, сторона постамента в плане строго равна диаметру шара. То есть гранитный шар изготавливали специально для данного пьедестала, с учетом его линейных размеров.

2. В марте 2017 года Идеал Идеала стал покрываться мхом.

3. Не знаю, отклик ли это на печатное слово, но загадочный объект, описанный в книге как памятник несовершенству, летом 2018-го покрасили.

P. S. (Август 2020)

Благоустройство территории. Памятник Несовершенству отправили на свалку.

Подписавшийся

Памятник хоть и высокий – без малого пять метров да плюс пьедестал, но видным его было бы неверно назвать. Нет, он, конечно, виден с разных сторон, да только взгляд на себе не останавливает. Стоит и стоит.

Никто к нему не приближается, свиданий рядом с ним не назначают, никто рядом с ним не фотографируется, люди всегда здесь проходят не останавливаясь, причем исключительно за его спиной, потому что там короткий пешеходный перешеек между двумя проспектами, идут целеустремленно, зная куда и зачем, а если кто и поворачивает голову, то не в его сторону, а в противоположную – на витрины элитного дома. Кажется, это тот самый случай, когда памятник вообще никак не контактирует с людьми, даже трудно представить себе обстоятельства, которые предполагали бы хоть какие-нибудь отношения.

Да и самому ему, наверное, скучно. Перед глазами – только машины, автобусы и трамваи, ну ничего интересного: перекресток – и все. Раз в год, правда, собирается несметное число мусульман перед мечетью, но он тут совсем ни при чем, уж кто-кто, а они его меньше всего замечают. Хотя, если вспомнить, что единственный безусловно положительный герой в пьесе «На дне» – это праведно живущий по своей вере человек по кличке Татарин, такое количество хороших людей в одном месте должно радовать взгляд воплощенного в бронзе классика – ну это ему, что ли, вроде ежегодного бонуса.

Между тем место для памятника выбрано верное, тут не придерешься. Горький жил рядом – в доме 23 – с 1914-го по 1921-й, как о том извещает мемориальная доска. Судя по летней шляпе в руке, Максим Горький запечатлен на пьедестале во время прогулки – он намерен перейти проспект Максима Горького, как назывался Кронверкский в 1968 году, когда памятник был открыт, и пойти куда-то туда – куда-то мимо станции метро «Горьковская». Тут все горьковское. Может быть, поэтому не сочли нужным попервоначалу указывать на пьедестале, кому памятник, – и так ясно кому. Тем более что любой школьник в Советской России Горького в лицо знал и ни с чьими бы другими горьковские усы не перепутал.

Старые фотографии тому свидетельство: не было надписи на пьедестале, кому памятник.

Но в один прекрасный момент соответствующая надпись украсила полированный постамент из розового гранита.

Надпись эта, а точнее сказать, подпись возникла в форме автографа Горького, то есть, опять же говорю, в форме именно подписи, хорошо всем когда-то известной. Писатель М. Горький подписывался примерно так: «МГорький», причем каждая буковка была четко выведенной. Этот автограф воспроизводился на обложках или корешках, а когда были суперобложки, то и на суперобложках всех основных изданий собраний сочинений А. М. Горького – и на 30-томном, почитавшемся у нас едва ли не за полное, и на 25-томном, и на 18-томном, и на 8-томном… В библиотеках Горький стоял на самом видном месте – все знали, как выглядит автограф Горького. Без преувеличения скажу, подпись эта была известна не меньше, чем портрет ее обладателя.

И вот однажды она появилась на пьедестале.

Но не странно ли это?

Не было – и вдруг появилась.

Когда бы обычными буквами здесь указали, кто на постаменте стоит, тогда бы и вопросов не было, но тут появилась подпись, а не просто надпись. Автограф. А кто же мог расписаться на постаменте, кроме того, кто на нем стоит? Только тот, кто на нем и стоит. Это его подпись.

Но подождите: если мы не отказываемся верить своим глазам и видим Горького на постаменте, а под Горьким на этом же постаменте подпись Горького, удостоверяющую, что это Горький стоит, мы обязаны допустить, хотя бы умозрительно, что Горький, явленный нашему взору, сам однажды расписался на собственном постаменте. Но что значит «допустить»? – иначе и быть не могло, не мог же за него расписаться другой?

Прямо вот так и никак иначе: подошел к постаменту, наклонился и поставил подпись. Будучи бронзовым. Но, будучи бронзовым, он ведь все же на постаменте как стоял, так и стоит? Значит, он должен был сойти на землю, чтобы подпись поставить, ведь так получается? А потом вернуться назад?

Иначе – неразрешимый парадокс. Иначе – не объяснить эту подпись.

Любая попытка объяснить подпись как-то иначе, менее фантастическим способом, разубеждает нас в подлинности хотя бы одного из двух – или подписи на постаменте, или того, что эта подпись удостоверяет.

Горький-памятник и его персональная подпись на постаменте – без каких-либо фантастических допущений – две вещи несовместные.

Как же нам быть тогда, видя и то и другое? Что же нам думать об этом?

Вот тайна тайн памятника Горькому, перед которой наш рассудок неизбежно капитулирует. Когнитивный диссонанс – в ярчайшем его проявлении.

Но, может быть, это одна из тех тайн, которые не надо постигать рационально?

Не проще ли допустить, что эта тайна имманентно присуща данному монументу – по крайней мере, с того самого дня, когда удостоверяющая подпись внезапно возникла на пьедестале?

Нет, правда, лучше оставим в стороне технический аспект подписания; куда важнее понять психологию памятника.

Пусть нас не обманет непринужденность позы бронзового Горького – большой палец правой руки засунут под ремень, нога вперед выставлена, так что носок ботинка выдвинут за пьедестал, – при всем этом признаки тревоги отчетливо различимы. Вот – шляпа. Зачем он снял шляпу и держит ее в левой руке? Как это так: вышел на прогулку в пальто и шляпе и вдруг шляпу снял? Только не говорите: потому что рядом мечеть. Или потому что глядит на балкон дворца Кшесинской, с которого не раз выступал Ленин. И дело не в том, что балкон не виден из-за деревьев, – он вполне себе виден, когда нет зелени. Дело не в этом. Головной убор часто снимают, когда хотят быть узнанным. А представим себе этот памятник в этой шляпе – ведь никто без поясняющей надписи не узнает Горького, решат, что какой-то курортный франт случайно попал в Санкт-Петербург да и вышел покрасоваться на люди. Значит, не напрасно снял – знал, что делал. Визуальный образ основоположника стал забываться народом, а тут еще и главная подсказка исчезла – проспекту Максима Горького, названному так еще при жизни Горького, возвратили прежнее название Кронверкский.

Иные памятники очень чувствительны к переменам, происходящим в мозгах людей. Раньше любой в нашей стране знал, например, про Горького, что Алексей Максимович Горький и Максим Горький – один человек, а теперь, поди, не каждый способен это осмыслить… А памятник чувствует, что что-то не то. И правда же, у него есть основания подозревать, что его не узнаю́т или принимают за кого-то другого. Вот он и ощущает необходимость исправить оплошность своих устроителей, не удосужившихся его своевременно надписать, и наконец однажды сам удостоверяет свой собственный образ своей собственной подписью.

Пытаюсь влезть в его бронзу, поставить себя на этот гранитный постамент: что бы меня тревожило на месте памятника Горькому? Скорее всего, лично меня волновал бы лингвистический казус: я бы задумался о правомерности названия станции метро «Горьковская», открытой тут за пять лет до меня (в смысле меня – памятника). Одному ли мне кажется, что, вообще говоря, слово «горьковский» не совсем корректно? К этому странному прилагательному русское ухо приучили с дореволюционных времен, да и сам Алексей Максимович еще в те времена твердо усвоил, что все лично с ним связанное – это «горьковское». Однако Розанов с его чуткостью к языку в статье о Горьком употреблял слово «горьковское» в кавычках, будто вынужденно брал на подержание это модное новшество, не разделяя ответственности за его широкое бытование. А спросили бы кого-нибудь, кто бы не знал ничего о Максиме Горьком, ну скажем, современников Тургенева: скажите, господа, от какого имени собственного образуется прилагательное «горьковский»? – они бы ответили: от имени собственного Горьков. И, наверное, удивились бы, если бы им сказали про Горького. Возможно, я излишне беспокоен, но проблема суффикса в слове «горьковский» с учетом дилеммы Горький-Горьков меня весьма тревожит. Корректно ли образовывать прилагательное от прилагательного с помощью суффикса, означающего принадлежность одного другому? Можно спорить о правомерности названий станций метро «Достоевская» и «Чернышевская» (не в честь ли Анны Григорьевны и Ольги Сократовны названы так?), но тут ясно хотя бы, к фамилиям каким эти названия относятся. Вот и станции в честь Горького подобало бы по тому же принципу носить название «Горькая» (знали же мы город Горький), а если уж она в самом деле «Горьковская» – то не в честь ли это Горькова, никому из нас не известного? Иными словами, меня бы, пожалуй, если бы я стоял на месте памятника, беспокоило, за того ли принимает меня отвыкающий от книг народ, когда, покинув павильон станции «Горьковская», он готовится перейти проспект, еще недавно носивший мое имя. Не воспримут ли завтра имя мое непосредственно? Не признают ли во мне соотечественники некоего Горькова, тогда как я Горький, а? Не введет ли их название «Горьковская» в заблуждение? Как же тут не удостоверить подписью на постаменте, что я Горький, а не Горьков?!

Но и без мысленных перевоплощений совершенно понятно, что бронзовому кумиру на пьедестале, этому недюжинному герою ленинградской монументалистики известных лет, тяжеловесному и громоздкому, очень сейчас одиноко. Раньше было не так. Раньше, помимо факторов топонимического и биографического, связанного с историческим проживанием Горького в соседнем доме, было здесь что-то такое еще, что не давало его изваянию выказывать отчужденность.

Видите ли, Горький был великий курильщик. Он выкуривал в день десятки папирос, иногда доходило до ста. Он курил постоянно: когда работал, когда общался с людьми, когда отдыхал, он курил даже в театре на своих же премьерах. Человек, простреливший себе легкое и перенесший туберкулез, не мог и пяти минут обходиться без курева, ему надо было курить и курить. Нет никаких внешних признаков, указывающих на то, что у бронзового человека в кармане брюк или пальто лежит пачка папирос, но тут и сомневаться не надо: не может не лежать! Когда установили памятник, все понимали, откуда выходит Горький – из табачного магазина № 15 Петроградского райпищеторга. Еще в начале семидесятых витрины магазина за спиной памятника украшали надписи «Табак» и «Папиросы», и они, пожалуй, работали на общий образ куда сильнее, чем маленькие елочки, зачем-то посаженные за спиной Горького. Кое-что из папирос, продававшихся в магазине № 15 в бытность Горького-памятника на этом месте, застало еще и живого Алексея Максимовича: да вот тот же «Беломорканал» – одно лишь название порождает поток горьковских ассоциаций… Что там у него за спиной происходило, он, конечно, не знал, но наверняка чувствовал что-то – там ведь по линии табачной торговли, шутка ли сказать, разыгрывалась мировая мистерия. Победа социализма теперь уже не только в отдельно взятой стране, но и на другом полушарии утвердилась новым названием табачного магазина – «Гавана». Вместо «Беломора», «Севера», «Нашей марки» и прочих папирос предлагались теперь сигары ручной скрутки – из листьев черного табака. Красочная витрина «Гаваны» стала нашим ответом американскому империализму, объявившему торговую блокаду социалистической Кубе. Когда редким гражданам США доводилось попадать в «Гавану», они буквально шалели, видя кубинские сигары, продаваемые за копейки. А вот у нас элитные сигары, пусть и за копейки, приживались плохо. А впрочем, как и кубинский ром. Так или иначе, мировая система социализма однажды рухнула, капитализм победил (во всяком случае, в нашей стране), и в продолжение табачной мистерии закрылся магазин «Гавана» за спиной Горького, а над головой Горького, на крыше сталинского дома, вознеслась реклама американских сигарет Camel.

Все проходит, и это прошло.

Актуальная для этого человека-памятника табачная тема иссякла, и, похоже, наступило безвременье.

О времени напоминают елки. Те, которые посадили на открытие памятника, плохо росли, их спилили и посадили новые. Но и эти тоже как-то не очень. Из прежних только одна осталась – та, что сразу за монументом. Вот эта за полвека вымахала в высоту. Но и она не пушистая, а со стороны Каменноостровского (в прошлом Кировского) проспекта, не в обиду ей будет сказано, облезлая даже. К тому же уже несколько лет ее вершина растет почему-то вкривь. Может быть, поэтому на Новый год ее не украшают гирляндами.

Да и правильно.

Кем бы он себя чувствовал под новогодней елкой?

2013

А где же Когерер?

В молодости, в соответствии с первой своей специальностью – «радиотехника», я сиживал за паяльником в радиотехнической лаборатории. В иные годы довелось мне поработать на федеральном радио, но не с «железом» теперь, а с буквами: сочинял пьесы для радиоспектаклей. И в институтской лаборатории, и в радийной редакции с одинаковым воодушевлением отмечался День радио как специфически свой профессиональный праздник. Все знали, что 7 мая сколько-то лет назад наш соотечественник Попов публично продемонстрировал нечто им самим изобретенное – да вот то самое радио как оно есть, за что ему от нас большое спасибо. Первый тост за Попова.

Много Поповых в России, а как скажешь «Попов» – первая мысль о радио.

Памятник ему уже более полувека обретается в сквере между Карповкой и Каменноостровским проспектом. Место не случайное: на той стороне Карповки, на Аптекарском острове, в Электротехническом институте Александра III Александр Степанович Попов преподавал и экспериментировал, да и жил он там же – в доме для профессорско-преподавательского состава. Правда, Попов, который на постаменте, еще не профессор ЭТИ, и живет он в Кронштадте, поскольку преподает там в Минном офицерском классе, но это в широком биографическом понимании, а по физической воплощенности образа тут, на постаменте, все предельно конкретно: он сейчас читает доклад в Императорском Санкт-Петербургском университете, и называется этот доклад «Об отношении металлических порошков к электрическим колебаниям». Любой посетитель сквера, подойдя к памятнику, волен вообразить себя членом Русского физико-химического общества, пришедшим на историческое заседание. Почему ж не порадовать себя предвкушением чего-то нового, неведомого? Посмотрите, господа: за левой рукой докладчика притулилось загадочное изделие (кстати, рентгеновский снимок левой руки Попова – одну из первых российских рентгенограмм – можно увидеть в Центральном музее связи его же имени).

Умер Попов в сорок шесть. А на постаменте ему за пятьдесят, пожалуй. Не торопитесь упрекать скульптора В. Я. Боголюбова – на всех фотоснимках ученый выглядит старше своего возраста. На самом деле ему сейчас тридцать шесть. 1895 год. 25 апреля по старому стилю, а по новому – 7 мая. Через пятьдесят лет Совнарком учредит День радио – первый раз его отметят за два дня до конца войны.

А сам памятник открыли к столетию со дня рождения А. С. Попова.

В солнечный воскресный день 22 марта 1959 года в сквере напротив Дворца культуры промкооперации собралось более тысячи человек. Исполнили гимн Советского Союза. Сдернули покрывало, и памятник предстал перед общественностью. Все увидели Попова, готового показать миру свое изобретение. «Вечерний Ленинград», вышедший в понедельник, выразился не очень изящно: «Он стоит, опираясь на тумбочку, где изображена изобретенная им радиоаппаратура». «Смена» вышла во вторник и тоже упомянула «тумбочку». Позже в этом предмете мебели рассмотрят кафедру. «Ленинградская правда», не вдаваясь в подробности, написала просто: «В бронзе увековечен первый радиоприемник».

Не знаю, увековечивали до того или нет приемники в бронзе. Возможно, это вообще первый памятник приемнику. Разумеется, не только ему – прежде всего изобретателю, но и приемнику тоже. И не просто приемнику, а первому приемнику.

Первый памятник приемнику, причем – первому.

Первый приемник в виде макета представлен в Музее-квартире А. С. Попова, это в двух шагах от памятника. Но если вам не лень добираться до Почтамтского переулка, рекомендую Музей связи: там можно рассмотреть непосредственно оригинал и оценить, насколько точно его увековечили в бронзе.

Вообще говоря, в России немало памятников Попову, встречаются и с приемниками. Так, в Екатеринбурге, где юный Попов два года провел в духовном училище, Александр Степанович Попов, уже зрелых лет, сидит рядом с приемником, таким же, как он, принудительно чугунным, и мы с высокой степенью достоверности различаем в том аппарате «телефонный приемник депеш» образца 1901 года (оригинал опять же в Центральном музее связи).

Недавно я побывал в Перми, где волей-неволей задержался у памятника Попову: этот новейший монумент не только доставляет эстетическое удовольствие, но и предоставляет бесплатный Wi-Fi. Обычно Попова изображают в летах, а тут на постаменте просто мальчишка. И то верно, сразу после семинарии будущий ученый покинул Пермь, чтобы поступить на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета. Было ему восемнадцать, и это, пожалуй, самый молодой Попов из всех представленных в художественно-изобразительной пластике. К памятнику прилагаются два дополнительных объекта, имеющие прямое отношение к демонстрации 25 апреля 1895 года, до которой, впрочем, пермскому Попову еще надо дожить. Помещенные на отдельные пьедесталы, они собой представляют: а) как бы комбинацию отдельных элементов передающего устройства и б) как бы сам первый приемник, тот самый. Стало быть, первому приемнику это по меньшей мере второй памятник.

Осмотрев пермский вариант памятника первому приемнику, я убедился, что все основные компоненты на нем обозначены (для памятника простительно не иметь проводов и проволочной антенны). Больше всего меня утешило наличие детали, о которой мы еще поговорим особо. Это так называемый когерер, едва ли не главное, что есть в данном приемнике. Дело в том, что на ленинградско-петербургском памятнике – и в этом загадка! – он, похоже, сознательно утаен.

Вот мы и вернулись к нашему, к петербургскому.

Пора собраться с мыслями и обойти памятник.

Сразу бросится в глаза почтенных размеров устройство, расположенное за спиной Попова, у его ног. Это индукционная катушка Румкорфа с вибратором Герца. Надо полагать, катушку с разрядником сейчас унесут отсюда на заданное расстояние – с ее и Божьей помощью будут посылаться в пространство электромагнитные импульсы («герцовские лучи», сказали б тогда). А иначе что она тут делает за спиной Попова? Предъявленная в своем громоздком величии индукционная катушка Румкорфа способна индуцировать мысль, что тут она самая главная. Но мы так думать не будем. Новизна изобретения связана отнюдь не с ней. Обратимся к тому, собственно, что есть приемник.

Постамент высок, да и кафедра высока, а тут еще рука докладчика заслоняет вид на приемник, но ничего, рассмотреть можно – заглянем-ка сбоку за локоть Попова. Нечто цилиндрическое, похожее на консервную банку – это высокочувствительное телеграфное реле. Хорошо смотрится «деревянная» (как бы деревянная) стенка. С внутренней стороны к ней что-то примыкает плоское, плохо различимое, похожее на другую «дощечку» – нет, не «дощечка», это батареи питания. Интересно, почему прибор на кафедре так повернут, что обращен к публике тыльной, малоинтересной стороной? Ведь самое главное – на той, на лицевой стороне, по ту сторону стенки. Самое важное увидит лишь тот, кто зайдет докладчику за спину. И вот мы, стоя за спиной Попова, глядим на переднюю стенку, и что же мы видим? Звонок.

Это правильно, что звонок. Ему тут место. Но где же когерер?

Когерер (сейчас объясню), или иначе трубка Бранли по имени ее изобретателя Эдуарда Бранли, – это действительно трубка: сама стеклянная, а внутри металлические опилки. «Сопротивление электрическому току» в ней резко падает под воздействием «герцовских лучей», потому что опилки в трубке то ли «сцепляются» (так по Лоджу), то ли «свариваются» (так по Попову), но, что бы там ни говорили ученые про свойства металлического порошка, их воодушевляло одно: это устройство способно реагировать на электромагнитные колебания. Только после каждого срабатывания надо трубку встряхивать.

Оливер Джозеф Лодж, почитаемый в Англии как изобретатель радио, включал когерер (он и придумал слово) в цепь с регистрирующим устройством – стрелочным гальванометром или простым звонком. Под воздействием импульса, посланного с вибратора Герца, когерер переходил в состояние высокой проводимости, о чем и сообщал регистратор – допустим, звонок. Чтобы прекратить трезвон, надо было дать щелчок трубочке с опилками. В опытах Лоджа по ней постукивал молоточек, связанный с часовым механизмом.

А что же наш Попов? Он продолжил опыты Лоджа. Он соединил с когерером сам звонок, то есть ввел обратную связь: когда под воздействием электромагнитного импульса когерер переключался в состояние высокой проводимости, чувствительное реле (важное добавление!) подключало к батареям звонок, боек его якоря звонко ударял по чашечке и тут же тюкал по когереру, тот, встряхнутый, вновь обретал большое сопротивление, и звонок посредством опять же реле отключался. Долгий сигнал – звонок долго звучит, короткий – коротко.

Следом за Поповым эту же схему применил Маркони, предложив свой вариант когерера.

Но что нам Маркони? Мы о другом.

И вот, пока Попов, значит, читает на постаменте доклад, мы стоим за его спиной, глядим на приемник и видим на стенке звонок, но не видим когерера. А ведь доклад по большей части посвящен именно трубке с металлическим порошком, и называется он не как-нибудь, а, напомню, «Об отношении металлических порошков к электрическим колебаниям». Проблема когерера сильно волновала Попова. Он и впоследствии усовершенствовал эти когереры… В Музее связи представлена целая коллекция порошков, использованных Поповым. Ну и где же когерер?

Попову ставят в заслугу, что он применил в своем аппарате проволочную антенну (уже изобретенную Теслой), – отлично! И с чем же Попов соединил проволоку? Конечно, с когерером! А его нет.

Мне скажут: это не натуральный макет приемника, а обобщенный образ. Почему бы не пренебречь какой-то невыразительной трубкой, когда уже имеется всем понятный звонок? Но подождите: батареи, прижатые к тыльной стороне стенки, почти не видны, но о них не забыли, однако. На самом звонке вполне отчетливо обозначен банальный электромагнит. Даже пара держателей для когерера есть, а самого когерера между ними нет.

А вот на новейшем пермском памятнике у когерера даже имеется утолщение посередине – обозначает эта, казалось бы, ничтожная деталь резиновый уплотнитель, предохраняющий когерер от разбивания бойком. Даже так!

А у нас, в Петербурге, нет когерера.

Почему-то меня это тревожит. Что нет когерера.

Попов, конечно, использовал в когерере дорогостоящие платиновые пластинки, но довод «чтобы не сперли» мне кажется юмористическим. Возможно, дело в секретности? Все-таки Александр Степанович работал на военное ведомство и не во всем был волен выражаться открыто? Во всяком случае, именно этим некоторые историки объясняют странную недосказанность в его выступлениях. Будто бы он нарочно только делал вид, что не придает большого значения своему изобретению. Будто бы нарочно только делал вид, что изобретает всего лишь пособие для учащихся. А сам…

А может быть, дело в холодной войне, пришедшейся на 1959 год, когда открывался памятник, и связанной с ней необходимостью не только соблюдать повсеместно секретность, но и подспудно демонстрировать саму идею ее необходимости?.. Во всем должна быть недосказанность и (или) завуалированность. Географические карты специально искажались. Довоенные подробные планы города изымались из библиотек. Или вон в семидесятые уже годы нам, студентам, на военной кафедре запрещено было упоминать даже то наше родное, о чем иностранные военные журналы открыто сообщали со всеми подробностями. Держатели есть, а когерера нет. А то мало ли вдруг…

Да… Увлекся… Но ведь был, был ведь у Попова когерер!

Может, он у Попова в кармане?

Вот достанет Попов сейчас из кармана когерер, прикрепит его на пружинку, развернет приемник лицевой стороной к публике, и —

А то как же иначе?

2013

В торце Большой Московской

Он умеет зябнуть, особенно после дождя, когда крупные капли стекают по его спине. В солнечную погоду он бросает длинную тень, он видит ее, когда она направляется в сторону храма. Он словно поднимет голову сейчас и что-то скажет, а пока он в задумчивости отвернулся от вывесок курса обмена валют и ювелирного магазина – вывески поменяются много раз, а этому «пока» длиться и длиться. Многим он запоминается гранитным, и правда – его как будто вырубили из камня, хотя на самом деле это бронзовый памятник, гранитный лишь постамент.

Он – как человек. Не в том смысле, что слишком похож (действительно похож – на известный портрет кисти Перова), а в том смысле, что максимально активно – насколько на это способны, вообще говоря, памятники – обнаруживает себя в поведении: то события создает, то побуждает к эксцессам, то провоцирует происшествия. Живет, одним словом. И живет среди людей.

Первое из таких событий запечатлел Александр Сокуров в документальном фильме, который так и называется – «Петербургский дневник. Открытие памятника Достоевскому». Жизнь любого памятника начинается, понятное дело, с его открытия, но от того, что произошло 30 мая 1997 года, благодаря Сокурову останется свидетельство не просто факта истории, а особого коллективного переживания. «Сиди спокойно, Федор Михайлович», – произнес Андрей Битов, и эта фраза, наверное, комичная вне контекста, была до странности уместна тогда. Да вот и Битов говорил об «уместности» – уместности памятника по формуле этого времени – «между рынком и храмом». Говорили, что он как будто всегда был здесь. Что это долг города самому петербургскому писателю. Шостакович не мешал церковному хору, губернатор помнил имена создателей монумента: Любовь Михайловна Холина, Петр (ее сын) и Павел (ее внук), оба Игнатьевы… А когда закончились речи, и городское начальство село в машины, и допустили к монументу неприглашенных, камера сосредоточилась на том, что для Сокурова всегда главное, – на лицах людей – тех, кто просто пришел побыть, посмотреть, постоять. И это да – документ.

«…На лица людей смотреть надо чаще», – прямо прозвучало за кадром.

«Наверное, чтобы любить их больше, – добавляет голос Сокурова. – Ну и, наверное, чтобы литература не ушла от нас».

Тут что-то очень личное – про лица и литературу.

Ну а что до любви…

Начиная с 2010 года в первую субботу июля («В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки…»)… в общем, в начале июля отмечается в Петербурге, если кто не знает, День Достоевского. Во многих отношениях это веселый праздник. «Достоевский forever», «Достоевский рулит!», «Родя, ты не прав!» – плакаты, шествие героев романов, перформансы, акции, флешмоб. А что? Достоевский был склонен к эксцентрике, чувством юмора обладал – может быть, своеобразным чувством юмора, но тем не менее. Любил шутку и розыгрыш. Но дело даже не в этом. Достоевский не то чтобы «наше всё», а теперь он для нас как бы мы сами (так нам, наверное, чувствуется, когда поднимаем плакат «Родя, ты не прав!»). Трудно представить, чтобы так запанибратски обращались с героями Солженицына. А с персонажами Достоевского мы уже как-то срослись.

И бронзовому Достоевскому в торце Большой Московской это должно быть известно лучше, чем кому-нибудь другому. Перепад людских настроений он испытал на себе. Строгость почестей, оказанных ему в самом начале на открытии, вовсе не отменяла в перспективе возможность карнавальных настроений читателей и почитателей. И вот уже на гранитных тумбах – перед его глазами и на радость публике – в урочный час могут появиться такие объекты, как «живые статуи» персонажей «Преступления и наказания» (если сам он – «бронза под гранит», то они – «живое тело под бронзу»). Один ли, с Анной ли Григорьевной – «живой» Достоевский появляется в этот день у себя на балконе в Кузнечном переулке, чтобы поприветствовать гостей праздника: внизу на воздвигнутых подмостках произойдет главное представление. Правда, взору памятника оно недоступно – может, это и к лучшему.

В обычные дни ему, конечно, спокойнее. Но и в обычные дни он в постоянном контакте с миром людей. Или мир людей с ним в постоянном контакте (если встать на позицию, что мир его «достает»). Перед ним часто копают – здесь проложены какие-то трубы, и, когда их меняют, он вынужден на это смотреть. Пространство вокруг него часто переблагоустраивается. Деревья за спиной то спиливают, то сажают. Два фонарных столба, стилизованных под старину, привлекают к себе расклейщиков несанкционированных объявлений. Чтобы избежать расклейки непосредственно на столбах, к одному из них на уровне фонаря однажды приделали отвлекающий щит, и действительно, объявления, что покрупнее, посолиднее (формат А4 и без отрывунчиков), стали появляться закономерно на этом щите («Все виды юридической помощи», «Возвращение водительских прав», «Срочный кредит»), а те, что попроще, помельче и с отрывунчиками («Комната у метро», «Массаж в любое время суток»), все равно находили себе место приклейки непосредственно на столбах, отчего создавалась видимость, что столбы шелушатся. В конце концов щит убрали, и это хотя бы потому уже было правильно, что он Достоевскому загораживал фонарь. Справедливости ради отметим, что пьедестал памятника расклейщики объявлений, по-видимому, берегут, а ведь мы знаем в городе немало постаментов, подвергающихся суровой обклейке.

Однажды я увидел возле пьедестала не что-нибудь, а мотороллер – это ж надо было завезти его за гранитные тумбы с оградой, чтобы площадку, относящуюся к зоне монумента, использовать как место парковки… С одной стороны, мотороллер смотрелся здесь диковато, но с другой – было в этом что-то и трогательное. Словно доверили памятнику посторожить ценную вещь, и он за ней в самом деле присматривает.

Впрочем, так откровенно памятник редко используют. Обычно его назначают местом встречи. Здесь всегда кто-нибудь кого-нибудь ждет, поглядывая на часы. Я и сам много раз договаривался о встрече «у Достоевского», и мне приходилось быть свидетелем, а иногда и участником всяких сцен.

Почему-то пьяненьких, и особенно сильно пьяненьких, как магнитом, притягивает к памятнику Достоевскому, наипаче в летнее время – то один прикорнет у пьедестала, то другой. Вроде бы в округе есть и более укромные места, где бы можно было прилечь, так ведь нет, почему-то именно здесь, у пьедестала, на видном месте появляется время от времени чье-нибудь тело, свернувшееся калачиком. А не выражается ли этим жестом знак интуитивного почтения Достоевскому – за, допустим, замысел романа «Пьяненькие», образ Мармеладова, интерес к теме? И не отдает ли пьяненький таким образом себя под защиту памятнику? Ни разу я не видел, чтобы милиция-полиция нарушала тут чей-либо покой. Словно высшей санкцией оделяет бронзовый Федор Михайлович тех, кто с открытым сердцем к нему.

Но обычно выпивохи, бомжи, а иногда и профессиональные нищие с паперти храма, в котором Достоевский был прихожанином, обустраиваются тут на длинной скамье, поближе к площади – медитируют себе, иные спят. Это место им полюбилось.

Сейчас я расскажу одну историю, которая, на мой взгляд, только и могла произойти здесь – «у Достоевского». Это совершенно невероятный, совершенно фантастический случай. Одна из самых немыслимых и невозможных сцен, происшедших когда-либо на моих глазах.

Представьте себе летний день две тысячи какого-то года: двое встречаются в условленное время и на условленном месте – здесь, «у Достоевского». Двое – это Павел Крусанов и я: вообще-то мы ждем третьего, уже не помню кого, да это и не важно, он все равно опоздает. Писатель Крусанов пришел раньше меня, и я увидел его издалека, еще не перейдя площадь. А подходя к памятнику, отметил боковым взглядом тот самый клуб здешних сидельцев, разместившийся на каменной скамье, – совершенно обычный для данного места. Необычным был только один из них (из-за него эта компания и обратила на себя внимание) – он резко выделялся каким-то уж совершенно запредельным видом, просто не заметить такого и пройти мимо невозможно было, ну я и царапнул по нему взглядом.

Подхожу к постаменту, жму руку Крусанову, он достает из сумки две бутылки пива, одну мне дает, открываем, делаем по глотку. Сейчас бы мы не стали вот так пить пиво, и не потому, что на улице теперь запрещено, а потому, что оба и как-то синхронно давно уже разлюбили этот напиток. А тогда это было, в общем-то, в порядке вещей, особенно если ждешь и стоишь на месте. Вот мы стоим у гранитной тумбы, ждем опаздывающего товарища, говорим о чем-то – да о литературе, наверное, – и тут я замечаю, что тот субъект жуткого вида отделяется от скамейки и направляется к нам. Понятно, что сейчас последует просьба о вспомоществовании, и я внутренне готовлюсь к этому. Вид у него… как бы это сказать… появись такой на экране, никто бы не поверил в реальность образа. Это когда хочется отвернуться: «О, Господи!» (Ну вот, снова вспомнил Сокурова – про лица людей, на которые надо смотреть, чтобы их полюбить…) Лицо неравномерно опухшее, глаз заплыл так, что века не видно, но тут лучше остановиться в описательной части… И по одежде видно, что где-то лежал, где лежать не принято. Поддат, но в движениях верен, и подходит он к нам достаточно целеустремленно – с видом человека, понимающего, какой вызывает эффект. Подходит и, подобострастно извинившись, осипшим голосом страдающего алконавта просит добавить на пиво – войти в положение.

Я и пошевельнуться не успел, а Крусанов – раз и отдает ему свою бутылку, практически полную. Субъект немного ошалевает от такого дара и что-то начинает бормотать благодарственное. А Крусанов запускает руку в карман, достает, сколько достается, и, не глядя, отдает ему. Субъект еще те деньги не спрятал, а Крусанов уже из другого кармана снова достает и ему протягивает и еще. Я и сам несколько изумлен отзывчивостью Павла Васильевича, я и сам – не столько из сострадания, сколько по-конформистски – ужасное слово: подаю… а этот просто ошеломлен. «Мужики, да вы кто?.. Художники?» Меня часто принимают за художника, обычно «типа того» отвечаю. А ему, по-видимому, хочется отблагодарить нас фигурой общительности, и он о себе начинает говорить – гонит пургу, а иначе что это? «Вы не поверите, а я тоже писатель». («Тоже» – это кивок в сторону Достоевского.) «Вы не поверите, у меня столько книг написано!.. Меня вся страна читала!.. Вы не поверите, у меня миллионные тиражи были!..» Крусанов, к моему удивлению, произносит что-то вроде «да нет, почему же… мы верим… мы знаем…» – только тот не слышит Павла Васильевича, а гонит и гонит свое про тиражи да гонорары, но уж очень неразборчиво как-то. Наконец выдыхает: «Ну, пойду!» – и уходит за угол – там, двенадцать ступенек вниз, винный магазин в подвале.

«Что это значит?» – спрашиваю. «Он меня не узнал», – произносит в пустоту Павел Васильевич. «Кто это? – спрашиваю, слегка обалдев. – Вы что, знакомы?» Крусанов называет фамилию, ровным счетом мне ничего не говорящую, – простую такую фамилию, которую я, впрочем, скоро забуду (восстановить сейчас не сложно, только зачем?). «Так он что, в самом деле писатель?» И слышу: «Ну да».

Оказывается, дело вот в чем. В начале девяностых Крусанов работал редактором в одном очень крупном издательстве. Был пик книжного бума. Издательство делало ставку на жанровую литературу, спрос на нее был очень велик – фэнтези, детектив… А тут подвернулась рукопись, которая идеально проходила по жанру «бандитский роман» – прислали ее из мест заключения, и отличалась она от ей подобных незаурядным знанием предмета и живостью языка. «Мне даже править почти ничего не пришлось». Ухнули большим тиражом, и сразу книга была раскуплена. Скоро и сам дебютант вышел на свободу. Крусанов перешел потом в новое издательство, а это занялось новичком вплотную, зарядило его на «бандитские» романы, которые он и стал печь один за другим, благо ему еще подрядили помощников. Гонорары были огромные. Да и время в известной мере было «бандитское». Конечно, это не та литература, которую замечает критика, но успех есть успех. Одной его книги тираж превышал суммарный всех наших с Крусановым книг, вместе взятых, написанных уже в другую эпоху. А потом? Крусанов не знает, что было потом.

Потом – суп с котом.

Встреча автора и редактора у памятника Достоевскому – вот что потом.

Я был потрясен. Я сказал, что такая сцена только здесь и могла произойти – только на этом месте.

Мы стояли по левую сторону от памятника, у гранитной тумбы, и Федор Михайлович, склонивший голову, глядел прямо на нас. Ощущение нереальности было столь велико, что я был готов поверить, что это все сон, причем его – смотрящего на нас Достоевского, это мы приснились ему.

Пиво, кстати, дрянь было. По-моему, не допил.

2014

Конспирация

На высоком гранитном пьедестале, не содержащем никаких надписей, гранитный бюст того, чья личность не вызывает сомнений.

Да, это, безусловно, он.

Впрочем, отсутствие надписи на постаменте компенсируется наличием мемориальной доски на стене дома – так что гадать не приходится.

Да и зачем же гадать, если памятник установили напротив музея известно кого? Того, кому и сам памятник. (Правда, музей-квартира уже ликвидирован, и вместо духа неуемного квартиранта здесь обитают вполне реальные владельцы данной недвижимости.)

А кроме всего – и это главное – он просто похож на себя. Вернее, на свой канонический образ.

Даже слишком похож.

«Слишком» – это для данного места.

В другом месте эта «похожесть» не бросалась бы в глаза (здесь она бросается в глаза, но только вдумчивому зрителю вроде нас с вами). Обычно обращает на себя внимание «непохожесть», неудача портрета. Вот ее-то здесь и не хватает. А именно здесь, именно на этом месте важна «непохожесть», отступление от привычного образа, неузнаваемость, наконец.

Потому что это место – особое: здесь он прятался, изменив до неузнаваемости свой облик, был на себя не похож.

Сердобольская, дом 1, – его последнее конспиративное пристанище. Здесь, на четвертом этаже в квартире, снимаемой большевичкой М. В. Фофановой, Ленин скрывался после возвращения из Финляндии. Отсюда вечером, ближе к ночи, 24 октября 1917 года в сопровождении своего охранника и связного Эйно Рахьи, тридцатидвухлетнего финского революционера, на себя не похожий Ленин отправился в исторический поход Сердобольская – Смольный.

Гигантское панно «Путь Ленина в Смольный» еще не так давно украшало глухую стену дома 2в, расположенного на другой стороне улицы. Бюст на пьедестале – это для тех, кто рядом, но к городу и миру обращен был брандмауэр во всем величии наглядного оформления. Широкоформатная бетонная плита, размещенная снизу, демонстрировала посредством рельефных углублений схему маршрута того ночного путешествия, но как раз эта часть композиции не различалась из окна номерного тезки оформленного дома – трамвая № 2, пассажиром которого мне особенно часто приходилось бывать в годы моей блаженной памяти юности. Другое дело – изображение во всю стену рабочих и солдат под знаменем «Вся власть Советам!» – они решительно вышагивали из брандмауэра навстречу трамваю, замедлявшему ход перед поворотом с проспекта Карла Маркса на Сердобольскую улицу. Вот эти, выдержанные в черных и багровых тонах, действительно были на виду. Теперь их нет. Их отсутствие особенно сейчас заметно (тем, конечно, кто их видел когда-то): глядя на однотонно покрашенную стену, перестаешь понимать, как вертикальная цепочка окон могла вписываться в столь масштабное изображение. Но и тогда – какое мне было дело до них, до этих людей с винтовками и знаменем?! Отмечая что-то привычно наглядно-агитационное, взгляд мой вяло скользил по ним, чтобы тут же отвлечься. Ленина среди них определенно не было. Если бы Ленин был среди них – и впереди них, – как у него получалось на Дворцовой площади в праздничные дни, когда он вел за собой многофигурный народ на огромной агитационной конструкции, и все это было вровень четырехэтажному зданию, – то и тогда бы ничего не изменилось: точно так же скользил бы взгляд, чтобы тут же отвлечься. Но хотя бы мысль промелькнуть могла: Ленин идет. Сколько помню себя, никаких ассоциаций на том повороте, связанных с Лениным, не возникало. А гранитный бюст на другой стороне улицы не замечался вовсе.

Сейчас я думаю: почему же на таком специфически ленинском месте не изобразили впереди солдат и рабочих самого Ленина?

А как можно было его изобразить, отвечаю себе встречным вопросом, если по совокупности исторических условий, относящихся к событиям тех революционных дней, внешность Ленина была засекречена? Разве мог Энгель Насибулин, чья профессиональная честность не подвергается сомнению, – художник, больше известный книжной графикой, подобравший свой, оригинальный ключ к творчеству Пушкина, иллюстратор, в частности, миниатюрных книг, раскрашенных от руки и особо ценимых коллекционерами, – разве мог он на монументальном панно, сегодня утраченном, изобразить во весь брандмауэр Ленина в виде Ленина впереди солдат и рабочих, тогда как в конкретных исторических обстоятельствах Ленин радикально изменил свою внешность? Не сомневаюсь, что в 1967 году от художника требовали самоочевидного изображения Ленина. Но лучше совсем обойтись без Владимира Ильича, если недопустимо его показать в образе Константина Петровича.

Константин Петрович Иванов, господа, – это, кто не знает, лицо, которым являлся по фальшивым документам Владимир Ильич Ульянов (Ленин), объявленный после июльских событий Временным правительством вне закона. Фотография Ленина-Иванова хорошо известна: некто в кепке, из-под которой торчат густые волосы (парик), и без бороды.

Это только в кино Ленин был с ленинской бородкой, когда он мчался по коридору Смольного или провозглашал с трибуны рабоче-крестьянскую революцию, «о которой все время говорили большевики», – только откуда ж у него могла тогда борода взяться, если он до самого Смольного не выходил из образа безбородого Иванова?

Что до парика, то и в Смольный уже проникнув, Ленин не торопился от парика избавиться. Забыл ли он о парике, не хотел ли выходить из образа или, может быть, в новую эру думал войти с обновленной внешностью, кто знает, но, если бы не тактичное вмешательство Бонч-Бруевича, Ленин бы, наверное, так и выступал с трибуны в парике. Вообще, судя по воспоминаниям Бонч-Бруевича, именно ему мы обязаны тем, что Ленин снял парик.

– Снимите парик, – шепнул я Владимиру Ильичу.

И вот он тот же, что всегда, наш привычный, наш любимый Владимир Ильич, лишь с сильно окороченной эспаньолкой.

– Давайте спрячу, – предложил я, видя, что Владимир Ильич держит парик в руке. – Может, еще пригодится! Почем знать?

– Ну, положим, – хитро подмигнул мне Владимир Ильич. – Мы власть берем всерьез и надолго.

Любопытно, что авторство выражения «всерьез и надолго» приписывали Ленину в связи с другими, поздними событиями, а именно с введением НЭПа, – это когда Владимир Ильич повторил слова «всерьез и надолго», произнесенные, как известно, заместителем наркома земледелия В. В. Осинским. Посему вряд ли он мог употребить «всерьез и надолго» когда-либо раньше. Воспоминания о первых часах Ленина в Смольном Бонч-Бруевич опубликовал в десятую годовщину Октября, аберрация памяти вполне объяснима. Занятно, что историческое выражение, состаренное на четыре года, он вложил в уста вождя в эпизоде, связанном со своей персоной, и, что для нас вдвойне примечательно, в эпизоде, связанном с париком. Конечно, Ленин тогда выразился как-то иначе. Но эпизод с париком, несомненно, был. Такое ведь не придумаешь.

Ленин и раньше покидал конспиративную квартиру на Сердобольской – встречи и совещания проходили на другой территории. Из парадной, перед которой потом установили памятник, он выходил, по крайней мере, не меньше восьми раз. И каждый раз он был в парике.

Я вот с некоторых пор живу на Карповке – в тупичке за нашим домом начинается промзона. Каждый день прохожу мимо обыкновенных окон первого этажа (сорок метров от нашей парадной), за которыми 10 октября 1917 года на тайном заседании руководства партии большевиков Ленин, откуда-то появившийся (мы знаем откуда), сумел убедить своих сподвижников приступить к немедленной подготовке вооруженного восстания. Через две недели все и случилось. Как-то это странно мне понимать – что живу рядом с местом, где был дан мощнейший толчок к повороту мировой Истории. И не последние персонажи мировой Истории – Ленин, Троцкий, Сталин (и другие товарищи) – собрались в ту ночь по соседству ну как бы со мной, чтобы ее (мировую Историю) подтолкнуть к повороту. Как-то странно мне это… особенно когда вижу бомжей, сидящих тут на поребрике с пластмассовыми стаканчиками для подаяний в ожидании паломников к гробнице Иоанна Кронштадтского, что в монастыре на той стороне Карповки… Или когда монахиня вечером высыпает на асфальт из ведерка крупу на радость слетающимся голубям… Или когда, перегнувшись через перила, видишь, как подземная труба из того исторического дома одаривает мутную Карповку чем-то еще более мутным, привлекающим внимание рыбки-колюшки, а также уток… Я затем это все говорю, что Ленин на том заседании был в парике и, само собой, без усов и бороды. И это тоже как-то странно представить. Не то, что он выглядел так, а то, что История вершилась при маскараде. Вот что странно. Как ни крути, а то, что он выдавал на том заседании без протокола, по силе воздействий на ход грядущих событий было важнее всего произнесенного им за последнее время: с броневика и балкона он изрекал декларации, а здесь надо было переубеждать возражавших и убеждать колеблющихся. В своем парике с завитушками он яростно атаковал Каменева и Зиновьева (Сталин запомнит), готов был порвать обоих на части, а Зиновьев был тоже на себя не похож – он был с бородой, отчего по пришествии на эту квартиру даже не всеми был узнан вначале (тоже скрывался). Не только по вопросу отношения к вооруженному восстанию, но и по вопросу отношения к бороде они были в противофазе: один сбрил, другой отрастил бороду.

Но вернемся на Сердобольскую улицу.

Не хочу ни в чем упрекать авторов бюста Ленина на Сердобольской (скульптор Е. Г. Захаров, архитектор В. Ф. Белов), и все-таки этот памятник, на мой взгляд, неправильный. Прежде всего это грех против исторической обусловленности. Ленин дан тут таким, каким хотели его увидеть агенты Временного правительства, чтобы распознать, схватить и подвергнуть аресту. Зря, что ли, Ильич изменял свою внешность? И делал он это хотя и вынужденно, но не без удовольствия, не без азарта. Старое пальто и завалявшаяся кепка – это полбеды. Перед тем как выйти из дома в ту ночь, Ленин, и без того на себя не похожий, обмотал повязкой щеку, причем «достаточно грязной», если верить Эйно Рахье, написавшему к третьей годовщине смерти вождя воспоминания об этом историческом променаде (как видим, в 1927 году многие выступали с мемуарами). Грязная повязка поверх парика – это уже, пожалуй, эксцентрика. Что-то есть в этом чрезмерное, нецелесообразное. Грязный платок не столько скрывает лицо, сколько обращает на себя внимание. Ленин в грязном платке – это уже почти клоунада. Константин Иванов, мнимый рабочий Сестрорецкого оружейного завода, обвязав щеку грязным платком, на самом деле предвосхищает Игоря Ильинского в роли эксцентричного пройдохи из фильма Якова Протазанова «Праздник святого Йоргена» (1930) – тому тоже придется прятаться от полиции, обвязав щеку платком. На Шпалерной улице, по воспоминаниям Рахьи, героев остановили двое верховых юнкеров с требованием предъявить пропуск. Ленин, проигнорировав требование, прикинулся недоумком и дальше побрел, а Рахья, отвлекая внимание от вождя пролетариата, стал активно изображать пьяного. «По всей вероятности, – пишет Рахья, – они в конце концов решили не связываться с нами, по их мнению, бродягами. А по виду мы действительно представляли типичных бродяг».

Типичных бродяг!.. А тут интеллигент, и далеко не типичный!.. Один к одному, и все на месте – лысина и бородка. И это напротив дома, из которого он не выходил иначе как ряженым! И посвящен памятник не просто Ленину, а Ленину-конспиратору, обитателю тайной квартиры, о которой даже члены ЦК ничего не знали!.. Нет, дорогие товарищи, вы как хотите, но выставление на всеобщий показ гранитного Ленина в узнаваемом виде для данного места означает одно – символическое, пускай и позднее, но разоблачение реально скрывавшегося Ильича, грубую насмешку над его опытом революционера-подпольщика. Памятник словно подсказывает задним числом, кого надо брать – человека именно с этой наружностью: он здесь живет, здесь!

Мало того, Ленин, выставленный напоказ, не только предательски похож сам на себя, но и все мысли его у него же на лице написаны: и про «весь мир насилья мы разрушим», и про «светлое будущее». В общем, сдан Ильич с потрохами.

Не понимаю, почему в год пятидесятилетия Октября создатели памятника об этом не думали. Ведь у них не было цели разоблачить Ленина!

«А каким же он должен быть, этот памятник?» – спросят меня.

Каким бы он ни был, он не должен быть очевидным. До известных пределов памятник Ленину на данном месте должен быть, полагаю, секретным (это правильно, что на пьедестале нет надписи). То есть да, по идее – памятник, разумеется, Ленину, но по внешнему несходству – совершенно не Ленину. Пусть бы думал зритель, что это памятник другому кому-нибудь. Пусть бы ему казалось, что это памятник яркой роли актера Игоря Ильинского. А тот, кто мысленно смог бы снять гранитную повязку с гранитной головы героя Ильинского, распознал бы в образе якобы бродяги-забулдыги черты вполне сознательного рабочего – Константина Петровича Иванова. Распознать в Иванове Ленина смог бы тот, кто был бы посвящен в тайну.

Вот это был бы настоящий памятник великому конспиратору!

Поскольку имеющийся бюст далек от нашего идеала, соблазнительно присмотреть на пути Ленина в Смольный какой-нибудь другой, уже готовый объект, который мог бы отвечать нашим конспирологическим представлениям.

Известно, что примерно половину пути Ленин и Рахья проехали на трамвае (как-то от трамвайной темы никуда не уйти). По воспоминаниям своего сопроводителя, Ленин был сильно возбужден и, вместо того чтобы тихо сидеть на месте, донимал кондуктора расспросами о настроениях в городе. О состоянии Ильича косвенно свидетельствует хозяйка квартиры Фофанова, запомнившая, что в тот день Ленин ничего не ел, так он был сильно взволнован. Думаю, он был бы еще сильнее взволнован, если бы узнал, что проспект, на котором они вскочили в трамвай, скоро будет называться проспектом Карла Маркса (но и, конечно, расстроился бы, узнай, что это не навсегда). Когда трамвай повернул на Боткинскую улицу, дабы отправиться в парк, наши герои вышли.

На углу Боткинской улицы и Большого Сампсониевского проспекта стоит, как известно, бронзовый Боткин. Он как бы отошел в сторонку, повернулся лицом к фасаду родной клиники, а к жителям города спиной – кому-нибудь может показаться, что он скрывает от посторонних лицо. И стетоскоп держит за спиной так, чтобы мы видели: мол, я доктор, доктор я, а не кто-нибудь (не революционер). Но нет! Мы не позволим себе поддаться соблазну подозревать в Боткине загримировавшегося Ленина. Это Боткин. Тем более что появился он здесь за девять лет до Октябрьского переворота.

Преодолев с приключениями Финляндский мост, Ленин и Рахья добрались до Шпалерной.

Сегодня на Шпалерной улице по маршруту следования Ленина в Смольный можно встретить два памятника, открытые соответственно в 1981-м и 2007 году. Это Дзержинский и генерал Брусилов. Ни в том ни в другом немыслимо заподозрить скрытого Ленина. Определенно они кому реально посвящены, тому и памятники.

А вот декоративная скульптура «Петербургский водовоз» достойна того, чтобы к ней приглядеться. Она установлена около входа в музей «Мир воды Санкт-Петербурга», разместившийся на бывшей водонапорной станции. Ну, что тут сказать… Во-первых, водовоз не стоит на месте, а как бы идет вдоль Шпалерной, причем как раз по направлению к Смольному. Во-вторых…

Но вы, конечно, спросите… Вы, конечно, спросите: а при чем тут бочка на колесах? Зачем он ее туда катит, в Смольный? А откуда собачка взялась? И почему у него нос такой острый? И главное – борода, она-то откуда?

Я вам сам могу поставить с десяток подобных вопросов. «Почему?», «зачем?», «откуда?».

Я ведь ничего не утверждаю.

Просто сказал, что стоило бы приглядеться.

2014

«Сергей Мироныч отогнал кошмар»

В середине восьмидесятых Геннадий Григорьев написал поэму, которая сразу обрела известность благодаря авторскому исполнению на многочисленных поэтических вечерах. Особенным успехом пользовалось вступление к поэме, имевшее самостоятельное значение (помню, на турнире поэтов в ДК «Красный Октябрь», 1986, Григорьев, эффектно его зачитав, занял второе место, уступив первое Виктору Кривулину). В этом поэтическом тексте посредством белого стиха рассказывается о поездке на охоту в дельту Невы неких «грузина» и «русского». Выпив коньяку и вдосталь поохотившись, оба предаются созерцанию природы, и тут «русского» посещает видение. В заключительной части вступления становится ясно, кто такие охотники.

И тут грузин сказал: «Товарищ Киров!»

Нет, я, пожалуй, вру. Наедине

они держались запросто. И Сталин

сказал: «Серго, ты знаешь, это место

мне по душе. Я думаю, народу

оно придется тоже по душе.

Давай мы это место приспособим

для отдыха трудящихся. И остров

я б островом Трудящихся назвал!»

Мироныч промолчал. В минуту эту

ему виденье было. Вдалеке,

на островке, осокою поросшем,

он вдруг увидел странную толпу.

Скорее даже страшную, поскольку

исчадья ада, нечисть преисподней,

одетые в диковинные тряпки,

размахивая флагом сине-белым,

крича «ура» какому-то зениту,

рвались на штурм овального холма.

И вдруг – себя узрел! На пьедестале!

Весь бронзовый и в собственной фуражке,

своей рукой как бы благословлял он

рокочущую дикую толпу…

Он в ужасе подумал: «Нет, не наши…»

(Так были люди не похожи на трудящихся…)

Взмахнув двумя руками,

Сергей Мироныч отогнал кошмар!

И сталинский услышал голос снова:

«А там, Серго… Да, там, куда ты смотришь,

давай с тобой построим

СТАДИОН!»

Поэма называется «День „Зенита“», и посвящена она реальному событию – нет, не совместной охоте Сталина и Кирова на островах, а походу автора поэмы, собственно Геннадия Григорьева, и поэта-переводчика, позже – еще и литературного критика, и политического обозревателя, Виктора Топорова (в поэме он Абрам Колунов) на стадион им. Кирова, где проходил футбольный матч «Зенит» (Ленинград) – «Динамо» (Киев).

Произведение Григорьева примечательно во многих отношениях, но нас оно сейчас интересует обращением к теме памятника.

Вряд ли найдется другой пример поэтического изображения этого памятника (скульптор В. Б. Пинчук, архитектор Л. М. Хидекель). Современные стихотворцы вообще редко обращают внимание на монументы, на городскую скульптуру. Тем важнее для нас образное свидетельство лично Григорьева (пускай и навязанное им в плане галлюцинации «живому», прозревающему будущее как бы историческому Кирову): памятник и рокочущая толпа, Киров бронзовый и фанаты «Зенита» – это картинки нашей молодости.

Именно таким в лучшие свои дни он и запомнился нам – благословляющим вытянутой рукой обтекающую его толпу, сошедшую со ступеней стадиона, названного его именем, и орущую хором рифмованные кричалки во славу «Зенита» и в посрамление врагов «Зенита», все как одна брутальные, что тоже приветствовалось его воодушевляющим жестом (авторство некоторых из этих кричалок припишут потом опять же Геннадию Григорьеву, но нет, господа болельщики, это чистой воды фольклор).

В 1950 году, когда открывался стадион, если судить по газетам, дисциплины было побольше. Был большой портрет Сталина над центральной трибуной, были речи, флаги, колонны знаменосцев, физкультурников спортивных обществ профсоюзов и спортсменов Военно-морских сил, был атлет Николай Попов с каскадом неповторимых сальто, был забег, было метание копья, были гимнастки, акробаты, велосипедисты, юные спортсмены с играми и хороводом, была демонстрация рукопашного боя с приемами защиты и нападения, было «Лучшему другу физкультурников великому Сталину – слава!», а во второй части праздника был футбол.

Играли две ленинградские команды – «Зенит» и «Динамо». Динамовцы забили гол на четвертой минуте, а потом пошел дождь, и «Зенит» свел счет к ничьей во второй половине игры…

Скульптуры спортсменов по бокам лестницы на стадион составляли бронзовому Кирову группу поддержки. Сам он возвышался над роскошной клумбой. Он излучал счастье. Между тем он был создан не для этого места. Он не сам по себе, он брат самого себя. Киров у стадиона имени С. М. Кирова – авторское повторение другого Кирова – с территории Кировского завода.

Того Кирова на Кировском заводе поселили еще в 1939 году, когда на Крестовском острове (на одном из Кировских островов, кстати[45]) только еще наносили обширный холм-кратер для основы будущего стадиона – этого авангардного творения архитектора Никольского. Оба Кирова что близнецы-братья. Заводской жестом руки вдохновляет рабочий народ на трудовые свершения, а здешний Киров тем же энергичным жестом благословляет трудящихся на отдых, демонстрируя одновременно зримое достижение социалистического строительства – стадион его имени (точнее, псевдонима), а также – парк, центральный, и как раз отдыха, и опять же имени Кирова.

Ничего не поделаешь, судьба связала данный памятник Кирову с этим и только этим стадионом. Тут Киров-памятник выглядел органично. Не зря же строительство стадиона начиналось под патронажем Кирова. Но в 2006-м стадион снесли. Затеяли строительство нового, современного. Кирову на пьедестале перестало быть хорошо.

Это только на первый взгляд кажется, что он всегда одинаков: всему рад, всем удовлетворен. Как раз нет. Настроение его переменчиво. По оттенкам его эмоций, обусловленным внешними раздражителями, можно изучать психологию памятников.

Одно дело, когда жестом левой руки выражается радость за все вокруг, а другое дело, когда под руку что-нибудь попадает. Зачем тут в парковой зоне, у Футбольной аллеи, образовался элитный дом? Аккурат на том месте, куда Киров рукой показывает. А то, что это неуместное сооружение заслонено от памятника плотной стеной елей, только создает впечатление, что пытались от Кирова что-то скрыть, да номер не вышел – он все знает, все видит. И лицом, и жестом – всем своим видом он одно выражает: «Это что же такое, товарищи? Вы рехнулись? Кто разрешил?»

В какой-то момент с ним перестали считаться. Он стал объектом странного озорства. Киров, когда был молодым, знал, что такое восторг покорения высоты (он один из пионеров отечественного альпинизма), но это не значит, что должны какие-то люди залезать на высоченный постамент (4,65 м), подставляя друг другу плечи, и все ради того, чтобы позлить, подразнить памятник – налепить на него какую-нибудь бумажку или обвязать его дурацкими тряпками. Помню резинку на ниточке, привязанную к пальцу, – все, что осталось от надувного шарика, – бронзовый Киров словно хотел стряхнуть эту дрянь отставленной в сторону рукой, причем он явно боролся с брезгливостью.

Он уже тогда начинал себя ощущать лишним здесь, но пытался скрыть свои ощущения, сделать вид, что не замечает знаков неуважения, и этим только провоцировал энтузиастов глума.

Вообще говоря, это общая проблема памятников. Попадая в ложное положение, они, стараясь не терять достоинства, хотят оставаться самими собой – делают вид, что все путем, что их ничто не касается. Что буквально выше они мелкой суеты под ними – подчас весьма агрессивной. Людям поэтому кажется, что памятники иногда становятся дурачками. А на самом деле они просто остаются памятниками. Что бы ни выражал памятник по роковому предписанию своего создателя – сильное ли чувство, неуемную ли страсть, – памятники по существу скрытны. Они умело таят от людей свое истинное к ним отношение, обрекая себя на двусмысленные, часто трагикомичные и, на человеческий взгляд, просто комичные ситуации. И это независимо от того, понимают ли памятники, что вокруг них происходит, или просто они ошеломлены происходящим.

Киров перед стадионом имени Кирова, конечно, все понимал. Он старался, как говорится, делать лицо. Не всегда удавалось.

Перед строительством нового стадиона сносили старый. Оба объекта – стадион и памятник – оградили от мира забором из железобетонных панелей. На памятник я мог посмотреть лишь в щель между этими плитами. Он торчал один-одинешенек на пустынном пространстве, и его отставленная рука выражала теперь отчаяние. «Эй! Эй! Ну где же вы все? Посмотрите, что здесь происходит!» Глас вопиющего в пустыне. Причем беззвучный, немой.

Вообще было странно видеть его по-прежнему на пьедестале. Почему его тогда сразу не демонтировали, это загадка. В свое время он был открыт на месяц раньше официального открытия стадиона, теперь казалось (и не только ему), что стадион своего имени он переживет ненадолго. Время шло, а он все стоял и стоял.

Началось строительство нового, и для любознательных вроде меня открылись лазейки на огороженную территорию. Он как будто немного пришел в себя, стал прикидываться прежним собою – воодушевленным таким руководителем, в данном случае – стройки, словно происходящее за его спиной могло иметь к нему отношение. Но, приглядевшись, можно было приметить другое – тревогу, которую он скрывал всем своим существом за показной бодростью.

Киров, конечно, знал толк в строительстве. Он спиной чувствовал, что там что-то не так. Есть ли смета у них? Почему меняют подрядчика? Следуют ли определенному плану?.. Чем обусловлен фронт работ? Каковы причины неритмичности? Есть ли конечная цель?.. Он и без Контрольно-счетной палаты мог оценить объем злоупотреблений и нарушений, чего бы там ни возводили они за его спиной. Не Вавилонскую ведь башню, в самом деле? Грандиозный мясокомбинат его имени при нем был построен за три года, стройка нового стадиона затянется на десятилетие.

Опасный свидетель.

Он слишком много знал. И знает, конечно.

Я не могу утверждать, что именно поэтому его захотели отсюда убрать и, возможно, еще уберут, но многим определенно стало казаться его присутствие здесь нежелательным.

Самый тяжелый день для него был 2 марта 2007 года, и все опять из-за этого рокового строительства. В целом ничто не предвещало стройке особых проблем, жив еще был архитектор «космического стадиона» Кисё Курокава, ничего вроде бы не имевший против памятника, и скажи кто-нибудь, что на выходе (очень не скором) получится один из самых дорогих стадионов на планете Земля, это бы сочли дикой фантазией. В Смольном проходило совещание, посвященное строительству нового стадиона. Комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Санкт-Петербурга возглавляла тогда В. А. Дементьева. К ней и обратилась неожиданно губернатор Валентина Ивановна Матвиенко со словами о Кирове.

Тут надо отчетливо понимать, что первый секретарь Ленинградского губкома и губернатор Санкт-Петербурга – должности в известной степени связанные преемственностью и по значению соотносимые (первая, пожалуй, покруче); значительной частью городского хозяйства губернатор Матвиенко обязана первому секретарю Кирову, поэтому, когда она тревожит память своего давнего предшественника, а тем более беспокоит бытие посвященного ему памятника, она неизбежно вторгается на территорию символического. А такое незамеченным не остается.

Памятники не читают газет, у них нет Интернета, но все, что надо, они чувствуют обостренно. Как это получается, нам не понять.

Вспомнив, что стадиона имени Кирова больше не существует, губернатор, всполошив журналистов, произнесла следующее: «Так что, может быть, построить там памятник Алексею Борисовичу или Сергею Александровичу?[46] Посмотрите внимательно, нужен ли нам памятник Кирову. Я не против Кирова, но надо решить, нужен ли он там».

В эту минуту на Кирова села птица – не голубь. Ее видели по меньшей мере три гастарбайтера, но они плохо говорили по-русски и не смогли рассказать, что же это за птица была. То ли ворон, то ли даже орел… На Елагином острове недалеко отсюда есть небольшой зверинец, там содержатся среди прочего редкие птицы, одна могла улететь… Но разве им не подрезают крылья?

Киров подумал: это конец.

Кстати, о Елагине… Так ли все однозначно?.. Установили же недавно на Елагине острове у входа в парк, сразу за мостом, бюст Кирова… Правда, на пьедестале, принадлежавшем Ленину, а бюст Ленина сняли… С другой стороны, взять Витебский вокзал… Там бюст Ленина убран, а поставлен бюст царя Николая Павловича… Все непросто, все противоречиво, запутанно как-то…

А кто такой Сергей Александрович? Не великий ли князь, которого застрелил Каляев? Памятник ему в виде большого креста снесли в Кремле сразу, как только туда перебрался Ленин…

Не Кудрявцев ли Сергей Александрович? Второй секретарь ЦК КПб Азербайджана (Киров одно время был в Азербайджане первым). Расстреляют в 38-м – через три с половиной года после гибели Кирова…

Или… может… Есенин?

В тот же день пресс-служба Смольного разъяснила слова губернатора. Это шутка была.

Шутка…

Киров в шутки не верит.

2014

P. S. (Февраль 2020)

В настоящее время стадион действующий, и называется он «Газпром Арена».

Памятник Кирову здесь, похоже, готовы терпеть – взамен от него требуют лояльности: почему бы ему не побыть иногда шутом гороховым? 12 августа 2019 перед матчем «Зенит» – ЦСКА на Кирова с помощью строительной техники надели гигантскую клубную футболку «Зенита» (возможно, в подражание украинцам, надевавшим на памятники Ленина вышиванки).

Во второй половине августа 2019 года, по сообщению сетевого издания «Карповка», перед памятником Кирову вырубили все ели.

Девушка и рельс

Не могу вспомнить, в каком виде бытовала эта история – читал ли я ее в книжке с картинками или, быть может, в пионерском журнале, на открытом ли уроке рассказывали, слышал ли по радио или, может быть, от взрослых в парке Победы, где хоть и не часто, но доводилось гулять. Как бы то ни было, у людей моего поколения этот сюжет в подкорке: девочка обнаруживает опасное повреждение железнодорожного полотна, снимает красный галстук (или платок) и, размахивая им, останавливает поезд.

Вот так и воспринимался этот памятник, и не только мною – почти всеми, кто его знал.

А знали его главным образом по дубликату – в Зеленогорске на Приморском шоссе, если ехать из города, сразу за Нижней улицей, он и сейчас там – бронзовая девушка на гранитном постаменте полулежа машет платком, но только это клон образца 1957 года – исходный вариант, установленный на четыре года раньше в Московском парке Победы, был менее известен: все-таки аллея парка – не трасса.

Девушка опирается полусогнутой рукой на рельс, а поскольку второй рельс не предъявлен, можно решить, что с ним что-то произошло нехорошее – украли, оползнем смыло, просто исчез… Ясно, что девушка совершает подвиг.

Вот и надпись о подвиге сообщает. Но это не надпись на пьедестале, которая, если была бы, сразу бросалась бы в глаза, а маленькими буковками надпись белой краской на плинте – то есть на плите под скульптурой. Надо подойти вплотную к памятнику и, невольно склонив голову, прочитать… Впрочем, нет – время практически стерло белую краску. Но мы-то знаем, что там было. Там было:

«Подвиг Раймонды Дьен».

А без Википедии кто такая Раймонда Дьен?

То-то и оно. Вот вам три объекта, представьте: аникушинский памятник Пушкину на площади Искусств, памятник «Подвиг Раймонды Дьен» на Приморском шоссе и ваш покорный слуга, пишущий эти строки (не памятник), – спрашивается, есть ли между данными объектами что-нибудь общее. Про первые два можно сразу сказать: кроме того, что они оба памятники, их объединяет энергия взмаха рукой, каждый изображает порыв – Пушкин застигнут в минуту вдохновения, а Раймонда Дьен – в минуту смертельной опасности. Что касается меня, то я к ним просто пристроился. А вот и нет. У всех троих есть одно общее, вот оно: мы все трое – ровесники. Когда узнаешь о памятнике, что он твой ровесник, начинаешь к нему относиться внимательнее, участливее, сострадательнее, но где-то и по-свойски, возможно. С Пушкиным, которому памятник, с Александром Сергеевичем, тут без вопросов – он в жизни моей играл заметную роль едва ли не с моего младенчества, а что до Раймонды Дьен, я даже имени этого не знал, пока не увлекся – в зрелом уже, так сказать, возрасте – тайной стороной жизни петербургских памятников.

Вот тогда и удивился, как крепко забыта (на момент моего удивления) Раймонда Дьен. Но тогда еще не было Википедии.

Сейчас о подвиге Раймонды Дьен любой может узнать в Интернете, и, если честно, меня это обстоятельство сильно отвращает от написания очерка. А ведь не так давно еще, когда имя Раймонды Дьен, поглощенное мраком забвения, с этим памятником никак в умах соотечественников не соотносилось, у меня просто руки чесались написать поскорее про памятник, совершенно неправильно понимаемый нами. Да, молодая женщина на пьедестале действительно останавливает поезд, но не для того, чтобы предотвратить крушение. Наоборот, на железной дороге она сознательно создает рискованную ситуацию.

В двух словах история такова.

Произошло это во Франции на антивоенном выступлении в тот по случайному совпадению февральский день, когда в СССР отмечалась тридцать вторая годовщина Советской армии и Военно-морского флота. В те далекие времена Франция вела колониальную войну в Индокитае, а миролюбивая общественность планеты поддерживала национально-освободительную борьбу вьетнамского народа. В город Тур прибыл эшелон с танками, предназначенными для отправки в Индокитай, – коммунистически настроенные рабочие устроили демонстрацию, Раймонда Дьен легла на рельсы и вместе с другими женщинами, тут же последовавшими ее примеру, задержала поезд на выезде со станции, что позволило демонстрантам из числа мужчин на время оккупировать состав и слегка повредить военную технику. Поезд простоял порядка девяти часов, а дали Раймонде Дьен за саботаж год, но благодаря протестам прогрессивного человечества отважную коммунистку через полгода выпустили на волю, правда, поразив в правах еще на долгое время. Таким образом, она стала активным борцом за мир во всем мире.

За подробностями прошу в Интернет.

Именно в Интернете прослушал я вокальное произведение «Раймонда Дьен» в исполнении Надежды Обуховой, нашего легендарного меццо-сопрано (с ее раритетной пластинки «Романсы и песни», представленной в остальном Брамсом, Шуманом и другой классикой).

Сам Сергей Прокофьев, тяжело уже больной, включил тему Раймонды Дьен в свою ораторию «На страже мира», а стихи для оратории написал Самуил Маршак. Относительно Дьен женский хор поет следующее:

На свете нет прочнее стен,

Чем те живые люди,

Что могут, как Раймонда Дьен,

Орудья встретить грудью.

В ранней редакции оратории этому четверостишию предшествовали еще два, непосредственно раскрывающих содержание подвига:

Чтоб голос воющих сирен

Не возвещал тревоги,

Решилась лечь Раймонда Дьен

На полотно дороги.

Пред ней со скрежетом колес,

В пути меж полустанков,

Остановился паровоз

С тяжелым грузом танков.

А еще, говорят, на эту же тему была песня, которую разучивали побывавшие в пионерах раньше меня, но ее слова мне не известны.

Так что нет ничего удивительного, что подвиг Раймонды Дьен практически немедленно увековечили в бронзе. А через четыре года для пущей убедительности еще и продублировали памятником-двойником.

А дальше ее стали забывать.

В мои школьные годы все уже знали другого борца за мир – Анджелу Дэвис, обладательницу невероятно пышной прически, ставшей в СССР символом борьбы за демократию и социальный прогресс, которых так не хватало США; все в нашей стране требовали освобождения Анджелы Дэвис из американской тюрьмы, и была она младше Раймонды Дьен на пятнадцать лет, чего мы уже знать не могли, потому что к этому времени Раймонду Дьен в Советском Союзе порядком забыли. В середине восьмидесятых астрофизик доктор Хайдер бросил вызов администрации президента Рейгана и объявил голодовку против программы звездных войн и ядерных испытаний. Его никуда не сажали, он сам сидел около ограды Белого дома по своему расписанию. Этот борец за мир уже воспринимался как фигура трагикомичная: его «голодовка» длилась около семи месяцев, да так и закончилась ничем. Ораторий ученому не посвящали, но Федор Чистяков, лидер группы «Ноль», сочинил про него песню, мне случилось ее услышать в исполнении автора на рок-фестивале во Дворце молодежи («– и тут мы узнали радостную весть – снова стал есть – доктор Ха-а-а-а-айдер – доктор Ха-а-а-а-айдер —»).

В конце прошлого и начале нового тысячелетия Раймонду Дьен в нашей печати практически не вспоминали – ну разве что в связи с этим памятником могли упомянуть в специальных справочных изданиях. Годы ее жизни в этих скупых заметках определяли так: (1929—?). Сегодня Интернет насчет вопросительного знака не оставляет сомнений. Скульпторы, художники, композиторы, оперные певцы, общественные и государственные деятели, прославлявшие это красивое имя, отошли в мир иной, а та, кому воздвигли более полувека назад прижизненный памятник, жива и сейчас (когда я это пишу) – так что долгих ей лет и здоровья.

Не знаю, видела ли Раймонда Дьен бронзовую себя рядом с бронзовым рельсом и вообще знает ли она о наличествовании в Петербурге ей памятника (даже двух), но, по-моему, для всего нашего бренного мира есть что-то запредельно невероятное в этом двояком присутствии: более полувека одновременно сосуществуют памятник человеку и человек, которому он поставлен!

В Интернете можно найти видеоинтервью Раймонды Дьен 2012 года – разумеется, на французском. Несмотря на преклонный возраст, бывалая коммунистка держится в форме.

Да мало ли что можно еще найти в Интернете! Даже говорить об этом не хочется. Нашему брату, фактокопателю, Интернет с его легкодоступными сведениями омрачает всю радость от прежних, казалось бы, эксклюзивных находок. Тайны меркнут, секреты улетучиваются.

Но, с другой стороны, Интернет Интернетом, а памятник памятником. И будут его воспринимать таким, каким он сам представляется. В дружном скульптурном петербуржском сообществе давно уже наметился кружок, назвать который так и хочется – «Приветствующие девушки». В другом парке Победы – в Приморском – стоит на пьедестале «Девушка, встречающая победителей», у нее в руке букет. А когда-то со стороны Лахты встречала приезжающих в город другая девушка с букетом, которая так и называлась – «Девушка с букетом», была она в пионерском галстуке и стояла на высоком башенном постаменте. Город разросся, и перенесли эту девушку ближе к Сестрорецку. Ее бы, наверное, и в Зеленогорск перенесли, ведь он теперь тоже входит в состав Петербурга, но в Зеленогорске уже есть одна, которая машет платком. Да они и так теперь недалеко друг от друга. Только безымянная «Девушка с букетом» приветствует тех, кто в город въезжает, а Раймонда Дьен машет платком тем, кто выезжает из города. То, что она Раймонда Дьен, выезжающие в большинстве своем знать не знают (не полезут же они ради нее в Интернет). И какое нам дело, что она пытается остановить движение. Мы же не танки.

2014

Ахматова и тень

Среди тех, кто в Петербурге удостоен нескольких памятников, по числу оных на персональ в пятерке лидеров (многие удивятся) окажется Анна Андреевна Ахматова.

На сегодняшний день эта пятерка выглядит так: Ленин, Петр, Пушкин, Киров, Ахматова.

Коль скоро членов данного клуба мы решили определять числом увековечиваний, отметим сразу: у первого в этом ряду и у последней оно отличается на порядок.

Отметим также, что в Петербурге (а важнее сказать, в Ленинграде) никогда не было памятника Жданову, главному гонителю Ахматовой. Ленинградский университет, Дворец пионеров, Кораблестроительный завод носили имя Жданова, целый район был Ждановским, а вот памятника Жданову почему-то не было.

Своим докладом в 1946 году Жданов сам возвел невиданный (и невидимый) памятник Зощенко и Ахматовой (да и себе тоже)[47], а до первого материального, по крайней мере, Ахматовой посвященного, должно было пройти еще сорок пять лет.

Она сама побеспокоилась о том, чтобы максимально затруднить воплощение ее образа в монумент. Знаменитое заклинание Ахматовой: «А если когда-нибудь в этой стране / Воздвигнуть задумают памятник мне…» – отягощает идею любого посвящаемого ей монумента – любой ваятель, хочет он того или нет, должен с этим как-то считаться. То есть создавать памятник Ахматовой, но как бы и не совсем Ахматовой и так обходить завещание или, наоборот, следовать его неумолимой логике и тогда привязываться к определенному месту: «А здесь, где стояла я триста часов / И где для меня не открыли засов». Обычно под этим местом понимают Кресты, но скорее речь идет о Шпалерной, 25, где побывали и муж, и сын и где, кроме прочего, принимались передачи для заключенных.

Памятники Ахматовой – не самые известные в городе.

Более других, пожалуй, известен этот – не просто отвечающий ахматовскому завещанию, но и наглядно его иллюстрирующий.

1

Открыт в 2006 году.

Пространство, отведенное под этот памятник, отчасти напоминает смотровую площадку. Смотреть, однако, здесь определенно не на что, кроме как на Кресты – мрачные тюремные корпуса, расположенные на той стороне Невы. Место под памятник Ахматовой действительно почти идеальное. Может показаться, что его специально берегли в ожидании соответствующего решения.

Что верно, то верно – место во многих отношениях не совсем обычное.

Помню эту территорию заросшей травой в рост человека. Справа (стоим лицом к Неве) вместо элитного дома была военная часть. Со стороны набережной и частично улицы Воинова (ныне – Шпалерной) пустырь был огорожен, причем вдоль улицы Воинова тянулось барачного вида строение, закрывающее прохожим вид на Кресты. Слева на стене красовалось нетипичное «Гэндальф жив!» – в честь, конечно, «Властелина колец», только что изданного «Северо-Западом». Намека на литературную значимость места не будем искать, по большому счету она проявлялась в другом: дело в том, что сторожа, зачем-то охранявшие сей пустынный участок земли в 1992–1994 годах, все, как один, были поэтами. Литераторы в те годы часто шли в сторожа, но, пожалуй, это было единственное место в городе, где все сторожа, дежурившие сутки через трое, оказались поэтами. Их объединение так и называлось – «Литохрана», скупые сведения о нем можно найти в прессе тех лет. Часто на охраняемой территории гостили друзья поэтов-сторожей, тоже поэты и прозаики, иногда оставались на ночь, а то и жили неделями, благо к тому располагали помещения в ныне не существующем бараке. В ночь на 4 сентября 1993 года на этой богохранимой земле состоялся Первый съезд поэтов-сторожей Петербурга – информацию о нем дала газета «Петербургский литератор», редакция которой размещалась в Доме писателей неподалеку отсюда (через два месяца Дом писателей сгорит вместе с редакцией).

Иными словами, на этой заброшенной территории постоянно, как мало где еще в городе, читались стихи. И не только свои. Ничего не скажу о стихах Ахматовой, но отмечу самое невероятное в этой истории. «Начальником объекта», как его называли, или «старшим сторожем», здесь был не кто-нибудь, а поэт с редкой фамилией Ахматов. Алексей Ахматов – фигура известная в Петербурге. Кроме того что сам стихотворец, он еще и персонаж «документальной поэмы» другого поэта – Геннадия Григорьева. В «быль-поэме» «Доска», написанной через шесть лет после распада «Литохраны» и за шесть лет до открытия памятника на территории, охраняемой «литохранцами», Геннадий Григорьев сочинил «под Ахматова» монолог, между прочим, содержащий признание:

Все ждет меня – и лавры, оценка!

Я пред людьми ни в чем не виноват.

Ахматова есть псевдоним Горенко,

А у меня прапрадед был Ахмат!

Сейчас я сдерживаю себя, чтобы не увлечься невероятными совпадениями, – негоже, конечно, начинать о памятнике Анне Андреевне Ахматовой с того, что иным покажется, вероятно, курьезами. Но, на мой взгляд, все гораздо сложнее. Речь ведь идет о «памяти места», какой бы причудливой она ни была. И не мы эту «память» придумали.

Так вот. Ахматов и его друзья-поэты сами толком не ведали, что от них требовалось охранять. В бараке лежали какие-то сомнительные инструменты и громоздкие стройматериалы вроде бракованных древесно-стружечных плит. Барак надежно закрывался на замок. Всего ценнее был старый телефонный аппарат, благодаря которому сторож поддерживал связь с внешним миром (хорошо представляю – сам одно время работал сторожем). Когда в конечном итоге сторожам-поэтам перестали, по обстоятельствам тогдашнего времени, платить зарплату, Ахматов забрал долг натурой и увез к себе на дачу грузовик древесно-стружечных плит. Сторожить уже было нечего и, главное, не за что, если под этим «что» понимать зарплату.

Но все-таки – что же они там сторожили?

Получается, сами того не зная, они охраняли место будущего памятника Анне Ахматовой. И только.

От кого? Почему? Зачем?

А может быть, сами опять же того не зная, несли какую-то немыслимую стихотворную службу – на месте будущего памятника Ахматовой. Как невольные, что ли, жрецы. Как, что ли, шаманы.

Спросил Алексея Ахматова, не было ли тогда чего-нибудь особенного. Он ответил, не задумываясь: «Голоса». – «Какие голоса?» – «Ну, поздно вечером, ближе к ночи – с того берега голоса. Там с улицы родные заключенных выкликивали, чтобы подходили к окнам с решетками».

Вон оно как. Не так давно мы с товарищем побывали в Перми и решили там посмотреть на речку с удивительным названием Стикс (это настоящее географическое название). Нашли. Стикс оказался речушкой почти высохшей, местами загнанной в трубу, – мы бродили в овраге, в камышах, перешагивая Стикс, слева от Стикса была тюрьма, справа – кладбище. Вот тогда мы и услышали, как с кладбища, с возвышения – через Стикс – родные резкими громкими голосами выкликивают заключенных в тюрьме.

Представляю, как здесь. Летний вечер. Город притих. Над Невой чайка летит. Поэт, охраняющий неизвестно что, вынес табуретку на природу. Сел в густой и высокой траве. Музу ждет. А тут – с того берега – выкликают.

Нет, от темы Крестов здесь никуда не уйти.

Чтобы видеть Кресты, Ахматова отвернулась от офицерского корпуса казарм Кавалергардского полка, а там по краям колоннады с незапамятных времен стоят никем не замечаемые Марс и Беллона – обоих не пощадило время, у Марса нет руки по локоть, у Беллоны отсутствует кисть – такими ли должны быть боги войны?[48] Но Беллона еще и богиня подземного царства. Ее владения – здесь. Это не улица, не переулок, не площадь, не двор, это крыша подземной стоянки – там внизу пустота, подземелье. Покалеченная гипсовая богиня мрачно следит за элегантной стройной женщиной, образцово отлитой в бронзе, даже не догадывающейся, чьи владения у нее под ногами.

Еще одна скульптурная пара, внешне напоминающая сфинксов (но не имеющих отношения ни к Греции, ни к Египту), расположилась прямо по взгляду Ахматовой. Вряд ли эти острогрудые существа, появившиеся здесь более чем за десять лет до Ахматовой, догадываются о присутствии кого-либо еще рядом – они обречены смотреть друг на друга, причем только одним глазом, принадлежащим как бы живой стороне головы; с другой стороны головы, обращенной к Неве и тюрьме, у каждого вместо лица оголение черепа с пустой глазницей. Это, как известно, памятник «Жертвам политических репрессий».

Таким образом, Ахматова как памятник в окружении античных богов и неведомых тварей, порожденных фантазией Шемякина, единственная, кто представляет здесь род человеческий. Впрочем, и она, по замыслу скульптора Галины Додоновой, должна ассоциироваться с египетской богиней: «Изида, идущая по Нилу в поисках тел мужа и сына» (все-таки, наверное, мужа – с сыном у Изиды другая история). Невпопад вспоминается сразу, что вторым браком Ахматова была за египтологом (но памятник не про это и не про этого мужа), а в конце жизни переводила поэзию Древнего Египта (и, как рассказывают, часть работы уступала как раз сыну), есть среди переведенных текстов и «Плач Исиды по Осирису»… «Небо смешалось с землей. Тень легла на землю. / Сердце мое горит от злой разлуки…»

Побочные смыслы проявляются один за другим, начинают взаимодействовать друг с другом, то путаясь, то грозя резонансом… Так что оставим в стороне еще один мотив решения монумента – «жену Лота, оглянувшуюся и застывшую, как соляной столп»… И так уже перебор.

Но вот Нил и Нева… А действительно, на какой еще реке с ее рукавами было бы столько сфинксов? В Петербурге их больше десятка, включая двух поистине настоящих, египетских, из Фив…

Розанов называл Волгу русским Нилом.

Тогда Нева – это тень Нила.

Зачем глядит Ахматова на тот берег, понятно. Это касается того «тогда», распространяющегося метафорой на непреходящее «сейчас». Но если взять «здесь и сейчас» в самом что ни на есть конкретном смысле, что же она сейчас там видит, что ищет глазами?

Дело не только в муже и сыне, заключенных в Кресты – тогда. Дело и в том еще, что там, в Крестах – сейчас – обретается ее двойник. Самый настоящий двойник. Причем – и именно сейчас – он там пребывает отнюдь не метафорически, а совершенно буквально.

Через восемь дней после официального открытия бронзового памятника его двойник, отлитый в гипсе, был открыт непосредственно в Крестах – с освящением, цветами и словами, подобающими официальному случаю. Судя по сообщениям прессы, место для гипсовой копии памятника найдено в служебном коридоре. Если верить фотографии, помещенной в Интернете, коридор довольно узок и определенно для Ахматовой тесен, зато потолок высок, так что трехметровая Ахматова беспрепятственно глядит на стену поверх двери, ведущей в какое-то служебное помещение.

Не совсем понятен смысл открытия этого памятника в Крестах. Нет, не вообще памятника Ахматовой на территории Крестов (хотя и это не бесспорно, понятнее был бы там, скажем, памятник Хармсу, но ладно, почему бы и нет?), а именно этой гипсовой копии бронзового монумента, уже установленного на другом берегу реки. Все же тот, бронзовый, исполнен так, что и не может иначе глядеть на Кресты, кроме как снаружи: взгляд Ахматовой устремлен вдаль, через Неву. Гипсовый двойник, внешне отличающийся от главного памятника лишь материалом, принужден тем же взглядом упираться в стену служебного помещения. Этой Ахматовой в Крестах тесно, в каком бы административном помещении следственного изолятора она ни находилась.

Объясняют наличие двух Ахматовых идеей единого ансамбля, в который, помимо этих двух, должен был входить отдельным объектом мемориальный камень с ахматовскими стихами: установить его предполагалось на набережной со стороны Крестов как раз по линии взгляда внешней, дальней, главной Ахматовой… И все равно с этой копией не все понятно. Ну да – элемент мемориала. Согласно концепции. Но в чем же концепция? Может быть, просто подарок? Чтобы и в этом учреждении был свой памятник – для своих, посторонние все равно не увидят. И без всяких претензий на единый ансамбль…

С Крестами в целом все проще – вот они точно становятся частью ансамбля. И это действительно так – встаньте на левом берегу Невы рядом с пьедесталом, над которым возвышается бронзовая Ахматова, и поглядите, куда она смотрит – на эти мрачные кирпичные корпуса с одинокой трубой за ними, – и вам все станет понятно.

Более того, бронзовая Ахматова, уверенно перечеркнув своим долгим взглядом ось, по которой шемякинские сфинксы играют в гляделки, переподчинила себе как бы оказавшийся у ее ног мемориал «Жертвам политических репрессий». Получается, что один мемориал как бы приватизирует другой, близкий ему по идее.

Сама Нева становится частью общего мемориального комплекса. Без преувеличения – грандиозного комплекса. Но грандиозность эта скрыта от случайного взгляда.

Потому что главный элемент в этом комплексе – направленный взгляд Ахматовой.

Но тут и начинаются проблемы.

Возьмем фактор Робеспьера. Его именем была названа набережная. Распростершись перед Ахматовой, набережная Робеспьера одним только названием вносила весомый, хотя и символический вклад в этот общий мемориальный комплекс. Где же еще быть памятнику «Жертвам политических репрессий», как не на набережной Робеспьера? Семь лет стояла Ахматова перед набережной Робеспьера. И тут вернули прежнее название набережной. И стала она Воскресенской.

Воскресенская – по имени уже не существующей церкви, конечно, тоже со смыслом. Но для «Жертв политических репрессий» Робеспьер, согласитесь, круче!

А скоро и сам следственный изолятор покинет свои исторические корпуса, новые здания для него уже построены в Колпино. На момент написания этого текста (август 2014 года) общественность еще не оповещена о судьбе, уготовленной для Крестов. Но что бы там ни образовалось – развлекательный ли комплекс, торговый ли центр, пятизвездночный ли отель или многофункциональный комплекс для сдачи помещений под офисы, – смотреть Ахматовой на него не только необязательно, но даже нелепо.

А поскольку прямой взгляд Анны Андреевны утратит смысл, весь грандиозный мемориал мгновенно разрушится, и каждый его элемент будет уже сам по себе. Впрочем, этого грандиозного разрушения случайный взгляд постороннего опять-таки не заметит.

Это ведь Ленину безразлично – на что смотреть. Куда бы он ни глядел – на баню, на пивную или на ту же тюрьму, – Ленин всегда самодостаточен. Ахматова, глядящая на Кресты, – это совершенно другое. Нет Крестов – нет смысла глядеть.

Конечно, возникнут новые смыслы – так не бывает у памятников, чтобы все у них целиком обессмысливалось. Возможно, во взгляде Ахматовой мы сумеем прочитать укор или даже иронию (пускай и нехарактерную для исторической Анны Андреевны).

Возьмут ли с собой в Колпино работники следственного изолятора гипсовую копию памятника Ахматовой? Полагаю, что да. Она ж у них на балансе?

А идею ансамбля, включающего эту копию, только так можно понять. Коль скоро бронзовая Ахматова не может в даль не смотреть, то и в гипсе отлитый двойник ищет дали для взгляда, а тут стена – что же он тогда делает в следственном изоляторе? А ничего. Здесь не задают вопросов: этот памятник – заключенный.

Это даже не памятник, это тень памятника – с того берега реки.

Тень памятника относится к памятнику как гипс к бронзе.

Или как тень Нила к самому Нилу.

Но тогда это уже не Нил никакой, а Стикс, что ли?

И глядит Ахматова так, словно видит сон, пристально всматривается в берег другой, в царство Аида, где томится ее близорукая тень. Вот вам и концепция. Вот вам и ансамбль.

2

Вот первый памятник Ахматовой в Петербурге. Вернее, еще в Ленинграде.

Первый Ахматовой, и он же последний вообще в Ленинграде: через четыре дня после открытия памятника Ленинград переименуют в Санкт-Петербург. Открывали памятник полторы недели спустя после провала «путча» – помните, ГКЧП и все остальное?

Не было Ахматовой в городе и вот появилась – гранитная, самозабвенная, сидит нога на ногу, руки на груди сложила… Фактор первородства в отношении морального груза еще то отягощение – тут, может быть, и не до лирических завещаний, где ставить, а где не ставить памятник. Тем более что ахматовский «Реквием», содержащий известный запрет, в школьную программу не входил, а памятник в определенном смысле школьный – он установлен в сквере перед гимназией № 209, на постаменте ясно (вернее, наоборот, нечетко) вытесано: «В ДАР ГИМНАЗИИ…»[49], – и открытие состоялось не когда-нибудь, а в первый день учебного года 2 сентября 1991-го (1 сентября было в тот год воскресеньем).

Общество еще не отошло от недавних событий и жило в предчувствии новых. Республики объявляли независимость, высокопоставленные чиновники кончали с собой, политики делали ошеломляющие заявления, коммунистической партии грозили трибуналом. Эйфория, охватившая общество, едва затухала, и далеко еще было (ну, это где-нибудь только к ноябрьским праздникам) до всеобщей апатии.

Ахматова отрешена от всего. Она вне этого места и вне этого времени. Кажется, она так и не заметит ничего – ни цветов, ни первоклассников, ни сосредоточенных родителей, ни своего в целом открытия на торжественной линейке перед входом в гимназию. У нее как будто опущены веки – чтобы убедиться, что это не так, надо подойти совсем близко и посмотреть ей в глаза (вам это надо?). Она не здесь, не с вами, не с нами (если мы с вами рядом). Но мы вовсе не претендуем на то, чтобы знать тайну ее самозабвения. Об этом памятнике мы говорим не поэтому. Есть тут одно соответствие, и опять же – оно связано с темой тени.

Подобно тому, как памятник Ахматовой на Шпалерной наделен двойником в Крестах, Ахматова перед гимназией тоже знает своего двойника: он во дворе филфака Петербургского государственного университета.

Скульптор В. И. Трояновский работал над вариантами памятника. «Университетская» Ахматова, хотя размерами и уступает «гимназической», даром что отлитая в бронзе, она вылитая та. Мотив, во всяком случае, тот же – отрешенно сидит нога на ногу, руки на груди сложила, только поменяла местами. Памятник был открыт в 2004 году.

Двор филфака – это, конечно, не Кресты, но ведь тоже обособлена, тоже изолирована от глаз посторонних… Не то плен, не то убежище.

Странно получается с памятниками Ахматовой. На Шпалерной и на Восстания – два полноростных, и оба наделены тенью.

3

А вот и сама тень, и она «блуждает» в саду Фонтанного дома. С формальной точки зрения это, наверное, идеальный способ обойти ахматовский запрет: посвятить памятник поэту, а изобразить на камне как бы поэтову тень – многие и понимают это как памятник тени Ахматовой. Место, кажется, само подсказывает решение – где же, как не здесь, в саду Шереметевского дворца, обитать тени Ахматовой?

В книге О. А. Кривдиной и Б. Б. Тычинина описание памятника выглядит так: «Идеей для создания памятника послужила строка стихотворения А. А. Ахматовой: “Тень моя на стенах твоих…” (из “Поэмы без героя”, 1942 г.). На плите из черного полированного габбро установлена отлитая из бронзы стела, представляющая фрагмент колонны. На плите и на колонне выполнен углубленный рельеф, изображающий фигуру А. А. Ахматовой, вызывающий ассоциации с ее тенью. Внизу слева в зеркальном отражении отлиты строки из четверостишия поэта:

//И неоплаканною тенью

Я буду здесь блуждать в ночи

Шереметевский сад

1926//.

Стихи можно прочитать в отражении на плинте, как в зеркале»[50].

Да, такая тайнопись действительно в духе Ахматовой:

Я зеркальным письмо пишу,

И другой мне дороги нету —

Чудом я набрела на эту

И расстаться с ней не спешу.

Памятник открывали в сороковую годовщину со дня смерти Ахматовой – 5 марта 2006-го. Говорили на открытии не только о тени Ахматовой, но и вспоминали тени Жуковского, Пушкина и других (именно тени – с которыми в этом саду, таким родом, вела разговор Ахматова).

Тут надо заметить, что тень не переворачивает правое на левое, а левое на правое – буквы, как и все остальное, бросают тень прямо, а не в зеркальном отражении. Стало быть, зашифрованные стихи обращены к нам не из мира теней, а, наоборот, из мира отражений – из зазеркалья. И потому запечатленная рядом с так зашифрованными стихами – не тень Ахматовой, а сама Ахматова – в зазеркалье. Лицо ее повернуто, как всегда, в профиль, значит, будь она здесь, на нашей стороне, она смотрела бы в сторону, а не туда, куда смотрим мы, то есть на «зеркало», и себя она не увидела бы, – стало быть, это не она отсюда на свое отражение смотрит, нет ее здесь, а это она сама там – вся – в зазеркалье.

Я осталась в моем зазеркалии,

Где ни света, ни воздуха нет…

У нее были сложные отношения с зеркалами.

И в зеркале двойник не хочет мне помочь.

Да и зеркала в ее поэтическом мире могли вступать в сложные взаимодействия. «Только зеркало зеркалу снится…»

Может, это и есть сон зеркала. И в нем она. Но она сама. Не тень.

4

В явном виде тень – тень как таковая – тоже представлена в саду Фонтанного дома. Гранитная плита лежит на другой, зарытой в землю по самую кромку, и на обе плиты зигзагом легла тень человека – она и есть главный элемент композиции. Это тень Мандельштама. Помимо нее, значимыми элементами объекта являются надпись «Осипу Мандельштаму 2007», две квадратные таблички, извещающие о происхождении памятника, то есть о спонсорах, и фрагмент стихотворения Ахматовой «Воронеж» с посвящением «О. М.». Стихи, написанные Ахматовой после ее посещения сосланного в Воронеж Мандельштама, как бы представительствуют за отсутствующую здесь в явном виде тень Ахматовой.

2014

Первый из первых

Только не говорите, пожалуйста, что вы знаете, кто такой Николай Антонович Кристофари.

Нет, конечно, все может быть, но сам я узнал о нем, только когда ему установили памятник. Причем на Невском проспекте.

На Невском проспекте уже были до него памятники.

Барклай и Кутузов перед собором, Екатерина Великая в саду, Гете во дворе перед церковью, Александр Невский на площади, хотя, на иной взгляд, площадь Александра Невского это уже не совсем Невский проспект… И вот – Кристофари. К Невскому, то есть непосредственно к его проезжей части, он ближе всех. А если мы присутствия Кристофари не замечаем, то это по нашей невнимательности. Памятник солидный – бронзовый, полноростный. С другой стороны, он тоже хорош, он сам ничем не обращает на себя внимания, не то чтобы прячется, но скорее не выпячивается – ничего не проповедует, ни к чему не призывает, занят частным своим вопросом, относящимся к личному его благополучию.

Кристофари – самый молодой на Невском: во-первых, как памятник, во-вторых, как лицо, увековеченное в памятнике. Годы жизни Н. А. Кристофари как лица, в конечном итоге увековеченного: 1802–1881. Из представленных на Невском проспекте ближе всех к нему по срокам кончины будет, конечно, Гете – он скончался на полстолетия раньше.

Загадочный Кристофари удостоен еще одного памятника – в Москве, и тот, пожалуй, посолиднее, побогаче. Рост московского – три метра. Петербургский пониже, но не намного.

А еще, к моему стыду и позору, потому что я никогда не слышал о Кристофари, имя Кристофари значится на нескольких мемориальных досках. В его честь выпущены почтовые марки. Его портрет украшает памятную серебряную монету номиналом три рубля. Ему посвящена памятная медаль.

Только не говорите, что вы все это знаете. Хотя я ведь тоже о нем теперь кое-что знаю. Немного, но кое-что.

Сберегательный банк России – вот кто вспомнил о Кристофари. И случилось это в связи с торжествами: отмечалась хотя и не круглая, но все-таки дата – 165-летие сберегательного дела в России.

Чтобы не увязнуть в скучных объяснениях, процитирую уже готовый текст – даже странно, как столько букв уместилось на кругляке диаметром шесть сантиметров (это, вероятно, благодаря лазерной технологии, впервые примененной в России для изготовления таких медалей). Короче (и верно: короче не скажешь), короче:

13 марта (1 марта по ст. стилю) 1842 г. Н. А. Кристофари внес первый вклад в сумме 10 рублей серебром в первую в России сберегательную кассу при Санкт-Петербургской Сохранной Казне (Казанская ул., 7). Н. А. Кристофари была выдана сберегательная книжка № 1.

Вот так! Первый вкладчик, за что ему и воздалось.

Там есть еще одна фраза: Памятник Н. А. Кристофари открыт 13 марта 2007 г., но касается эта информация московского монумента, он, кстати, изображен на другой стороне медали, а в Петербурге памятник первому российскому вкладчику Н. А. Кристофари открыли 12 ноября 2006 года – в День работников Сбербанка России. Своим профессиональным праздником работники Сбербанка РФ обязаны императору Николаю I, который в 1841 году в этот день, то есть 30 октября по старому стилю, утвердил Устав сберегательных касс, что и отмечают во всех филиалах Сбербанка начиная с 1988 года.

Автор московского памятника – скульптор Александр Рукавишников.

Автор петербургского Кристофари – Александр Козинин из города Калача.

Московский стоит перед входом в главный офис Сбербанка РФ.

Петербургский – по адресу: Невский, 101, – на входе в местное отделение Сбербанка РФ, офис № 9055/055.

«На входе» не означает «на улице», но и не в помещении тоже. Там есть своего рода промежуточное крыльцо, вроде дворика, соединяющееся с Невским входными проемами. Если проходящий по проспекту повернет голову (а проезжающему на троллейбусе достаточно посмотреть в окно), в центральном входном проеме непременно себя обнаружит бронзовый Кристофари. Он как бы уже покинул банк, и за ним захлопнулась стеклянная дверь, он теперь намерен спуститься по ступеням (их восемь) и пройти через просторный проем на тротуар Невского.

Но зачем он тогда держит в правой руке большую монету? (Мы уже к нему подошли: да, он держит монету, номинал не указан, но мы-то знаем, это как бы серебряный рубль, а всего он сдал на хранение десять рублей серебром!)

Действительно, если он уже банк покинул и стоит к стеклянной двери спиной, почему же он держит серебряный рубль? Неужели не приняли? Но ведь в Сбербанке РФ, даже на Невском, не принимают серебряные рубли – ни чеканки 1841-го, ни чеканки 1842 года… Да и не было в бытность исторического Кристофари Сберегательного банка на этом месте. Здесь вообще ничего не было.

Все ясно. Он еще только собирается внести десять рублей серебром, он как бы здесь и не здесь, потому что направляется он на Казанскую, 7, в Опекунский совет Воспитательного дома, где сейчас откроют первую сберегательную кассу.

Вряд ли Николай Антонович расталкивал локтями других вкладчиков, чтобы оказаться первым. Сообщают, что всего в этот день свои сбережения внесли в кассу семьдесят шесть человек. Кристофари мог быть, скажем, вторым или пятым. И тогда памятники в наши дни воздвигали бы не ему, а другому кому-то.

Мы бы даже этой фамилии не услышали – Кристофари. Мы бы не узнали, какие у него бакенбарды.

А бакенбарды у него действительно знатные. Если бы не выбритый подбородок, так бы и соединились, заменив бороду. Московский и петербургский памятник сходятся бакенбардами, в остальном лица петербургского и московского Кристофари не очень похожи, они различаются примерно в такой же пропорции, как лица Линкольна и Пушкина, за кого и принимают иногда посетители Сбербанка соответственно московского и петербургского Кристофари. И это не удивительно: когда открывали памятник на Невском проспекте, петербургским журналистам было сообщено, что в результате долгих поисков удалось найти только один портрет Николая Антоновича – он помещен в одной из книг шеститомного коллективного труда «Великая реформа», выпущенного в 1911 году к юбилею освобождения крестьян (Кристофари, оказывается, участвовал в разработке крестьянской реформы). Вот по тому единственному известному портрету и создавался скульптурный образ первого вкладчика.

Мне, конечно, захотелось посмотреть, как выглядит этот портрет на книжной странице, и я отправился в Публичную библиотеку. Портрет Кристофари действительно нашелся в четвертом томе среди иллюстраций к статье Евг. Вишнякова «Главный Комитет и редакционная комиссия». О самом Кристофари в статье не говорится ни слова, но, по-видимому, он имел отношение к этой редакционной комиссии, раз его портрет помещен среди трех десятков портретов других деятелей, приводимых, впрочем, тоже без каких-либо разъяснений. Я бы даже остерегся называть эти изображения портретами – маленькие такие картинки: на этикетке спичечного коробка могла бы уместиться, думаю, пара. Причем эти портретики публикуются группками по несколько персоналий. Комбинация, в которую попало изображение Кристофари, состоит из шести портретных миниатюр, под каждой фамилия соответствующего деятеля без указания чина и должности, и все это занимает срединную часть страницы, а сверху и снизу – текст статьи, не имеющей прямого отношения к этой шестерке. И вот из такого малюсенького портретика получился такой солидный памятник? Даже два. Это ж как из семечка вырастает дерево…

Надо отдать должное Кристофари, у него очень выразительное лицо: даже на таком мелком портрете бросаются в глаза особенности – пышность уже упомянутых бакенбард (среди членов комиссии он в этом отношении чемпион) и неимоверная, почти гротесковая вытянутость лица. Понятно, что бедность исходной картинки предоставила скульпторам большую свободу воображения, потому и отличаются бронзовые Кристофари один от другого. И это притом, что оба скульптора немного ослабили природную гротесковость внешности Кристофари – слегка уменьшили бакенбарды и изменили пропорции лица в ущерб его вытянутости.

Итак, первый вкладчик имел определенные заслуги, никак не связанные с номером очереди в сберегательную кассу на момент ее открытия. О важности его заслуг свидетельствует тот факт, что Николай Антонович попал в знаменитый «Русский биографический словарь» А. А. Половцева, а это вам не фунт изюма. Посвященная ему заметка из девятого тома (1903) этого двадцатипятитомного труда, содержащего биографии тысяч лиц (далеко не все они удостоились памятников), послужила источником для большинства сообщений о нем в Интернете. О том, что Кристофари первым пришел в сберегательную кассу, в словаре Половцева ничего не сказано. Зато говорится, что он был почетным опекуном, составителем «собрания постановлений, относящихся к ссудной казне со времен ее учреждения в 1772», занимался ревизией документов и вкладов этой казны, заведовал канцелярией опекунского совета, работал над составлениями проектов, работал в комиссиях и т. п. Отмечается его деятельность по улучшению быта рабочих на принадлежащей ему карточной фабрике. Иными словами, достойный был человек, имел заслуги, иначе бы не попал в том, составленный через двадцать с лишним лет после его смерти.

Заметка небольшая. По сравнению с иными статьями из словаря – совсем маленькая. В конце каждой статьи даются ссылки на источник, иногда в большом числе, а здесь всего одна – на номер газеты «Голос» за 1881 год. Соотнеся номер газеты с датой смерти, предположил я, что там некролог. Может быть, в нем есть что-нибудь другое о Кристофари?

Сделал заказ. И получил отказ. «За ветхостью». Стал объяснять, что мне всего-то на одну полосу взглянуть надо, не собираюсь я листать подшивку. Девушка, отказавшая мне в «Голосе», поговорила со своим начальником, и он сам пошел за газетой. Вернулся с пустыми руками. «К сожалению, очень ветхо. Никак не получится». – «Как же так? – удивляюсь. – Я уже заказывал “Голос” за 1865 год, и подшивка была в отличном состоянии». – «Так тогда на хорошей бумаге печатали, а это уже самый конец, перед закрытием. Плохая бумага, недолговечная». – «Неужели, – спрашиваю, – даже одну заметку посмотреть нельзя?» – «Нельзя. Бумага в труху превратилась. Не снять со стеллажа, рассыпается». Посоветовал мне обратиться в библиотеку Академии наук (вряд ли, думаю, там лучше бумага) или обратиться через коллектор в Москву. Но я, поразмыслив, решил, что не надо. Зачем без толку тревожить тень человека? Нужен мне этот некролог?

Пусть все останется как есть. Так даже лучше, выразительнее… Вырисовывалось что-то парадоксальное. Человеку памятник отлили в бронзе, даже два, а память о нем превратилась в труху… Какая-то метафора угадывается, нет?..

Я и так перед Николаем Антоновичем имею небольшой грех… дурномыслия. Когда листал тома «Великой реформы», обратил внимание, что в одном есть мелко напечатанные исправления, относящиеся к ошибкам в предыдущем томе. При всей капитальности издания мелких технических промахов избежать не удалось. Но кто читает исправления отпечаток и им подобное? И тут я подумал: а вдруг в одном месте под маленькими портретиками перепутали подписи? Почему бы мне не заглянуть в пятый том на предмет исправлений? Вдруг подпись «Н. А. Кристофари» и соседскую подпись «А. К. Гирсъ» перепутали, поменяли местами, о чем и извещают в следующем томе? Гирс похож на Чаадаева, у него вообще нет бакенбард, совершенно иной тип лица, чем Кристофари. А вдруг памятник поставили не тому? Вот это был бы сюжет! И он мне показался настолько убийственным, что я сам в него немедленно поверил и торопливо обратился к пятому тому, чтобы подтвердилась моя догадка о невероятной ошибке в четвертом… Но это морок на меня нашел. Никакой ошибки не было. Кристофари был Кристофари.

Каюсь в непотребных мыслях, ведь я им нехорошего пожелал – покойному Кристофари и почитателям его памяти как первого вкладчика.

(Хотя ну ничего не могу с собой поделать. Я ведь и сейчас не на все сто уверен, что всеми портретами членов тех комиссий, давно-давно почивших в бозе, располагала редакция «Великой реформы», а надо было что-то публиковать… Уж очень один похож на Чаадаева, а другой вообще какой-то… словно из книжки Диккенса… Но нет. Не надо об этом.)

И еще одна картина представилась мне, и трудно мне от нее избавиться.

Вот задумался пожилой человек о прожитой жизни – скоро Богу душу отдаст. И появляется кто-то вроде ангела-утешителя и говорит: «Николай Антонович, вы вот не знаете, а ведь вам через сто двадцать пять лет после вашей кончины памятник поставят». – «На могиле?» – поднимает веки старик. «Зачем же на могиле? На Невском проспекте». – «Мне? На Невском?» – «Бронзовый, во весь рост, и еще один в Москве». – «Быть не может!» – «Еще как может, Николай Антонович! А еще ваш портрет на серебряной монете отчеканят!» – «Но за что? За что?» Будет перебирать в памяти свои заслуги. Может быть, за то, что построил родовспомогательный приют? За то, что дома своим рабочим с просторными квартирами возвел? За то, что основал училища как для мальчиков, так и для девочек? За то, что изучил за границей опыт благотворительности и в российских условиях нашел, как его применить? Или все же за крестьянскую реформу?.. За что? За что?

«Помните, Николай Антонович, как тридцать девять лет назад, первого марта сорок второго года, вы пришли в Опекунский совет на Казанскую и внесли в сберегательную кассу десять рублей серебром под четыре процента годовых?.. Потом еще стал народ подходить…»

«Да, да, припоминаю. И что?»

«Ну так вот. Вы были первым».

2015

P. S. (Февраль 2020)

После выхода книги (не уверен, что в связи) памятник переставили. Раньше он был виден с Невского проспекта, потому что стоял перед помещением банка, а теперь его место – внутри, у лестницы. Надо войти, чтобы посмотреть на скульптуру. Она принадлежит банку, о чем и напомнил владелец. С этого момента памятник первому вкладчику – не наш герой. Что бы с ним ни случилось – дальнейшее жизнеописание его здесь выглядело бы некорректным.

А теперь самое удивительное.

Все-таки ваш покорный слуга что-то предчувствовал, когда допускал возможность появления памятника, созданного по ошибочно опубликованному портрету. Отнюдь не абсурдной была моя эксцентрическая фантазия: «А вдруг памятник поставили не тому? Вот это был бы сюжет!» И что же? Через два года после публикации моих подозрений историк Кирилл Постернак (между прочим, москвич) обнаружил в Петербурге такой немыслимый объект! Есть в Александровском парке рядом с павильоном метро «Горьковская» многофигурная композиция «Зодчие», установленная здесь еще в 2011 году. Так вот зодчий Тома де Томон (сидит за столом, широко расставив руки) – вовсе не он, а шотландский химик Томас Томсон. Просто скульптор, по собственному его признанию, доверился Википедии, ошибочно поместившей не тот портрет. Невероятная подмена потрясла Петербург: семь лет скульптура одного человека выдавала себя за скульптуру другого. Надо отдать ей должное – даже разоблаченная, она не теряет лица. Держится. А что ей остается делать? Замечательно предложение создателя памятника воспринимать эту фигуру как собирательный образ.

Пятьдесят седьмая

Среди первых петербургских памятников – под первыми я разумею те, которые можно пересчитать буквально по пальцам, – есть необычные. Пожалуй, не так – все первые памятники в Петербурге по-своему необычны (и необычнее всех, если уж на то пошло, Медный всадник). И все равно – среди первых петербургских, по определению необычных, памятников есть один совершенно неожиданный.

Хотя, казалось бы, нет ничего особенного ни в посвящении памятника (а памятник в честь юбилея), ни в значимости виновника торжества (а он, вне всяких сомнений, памятника достоин). Да и сам памятник, сохранившийся до сих пор, принадлежит к вполне традиционному классу мемориальных объектов – это колонна.

Колонна в память пятидесятилетия Академии художеств.

А особенность этой колонны в том, что она никаким образом не претендовала на место памятника.

Ее вообще создавали не для этого. Для Казанского собора, вот для чего.

Всего для интерьера собора требовалось 56 колонн. Это запасная, 57-я. Если бы мы сочиняли басню сейчас, обязательно извлекли бы какую-нибудь мораль из странной судьбы 57-й – созданная, как и те 56, для того чтобы стать несущей опорой, она так и не познала, что такое настоящая тяжесть.

6 ноября 1807 года колонна была назначена памятником – памятник был открыт в круглом дворе Императорской Академии художеств.

Не предвосхитил ли архитектор А. Н. Воронихин практику современных концептуалистов? Это когда самостоятельный объект… хорошее слово для колонны: «самостоятельный»… когда, говорю, уже готовый предмет, изначально предназначенный для чего-то иного – ну, скажем утюг, – объявляют произведением искусства. Например, интерпретируют как памятник.

Все будет понятнее, если вспомнить, что президентом Академии художеств и председателем попечительского совета по строительству Казанского собора был один человек – граф А. С. Строганов. Когда Казанский собор называют детищем Строганова, в этом нет преувеличения. Без Строганова не было бы и Воронихина, да и собора, скорее всего, не было бы. Во всяком случае, такого собора. И с такими колоннами для внутреннего убранства.

Потому что, раз мы о колоннах, труднейшую добычу монолитов гранита у Выборга плюс доставку этих махин в Петербург плюс их обработку организовал, как, впрочем, и другое многое, граф Строганов, но и мастеру колонных дел Самсону Суханову и его артели наш неподдельный респект!

Ну а то, что Воронихин в прошлом был крепостным Строганова, это знают все, конечно.

Хотя все, если уже обо всех говорить, знают, конечно, другое: что Строганов изобрел блюдо бефстроганов. Только нет, господа, к блюду причастен другой Строганов – внучатый двоюродный племянник Александра Сергеевича Строганова, этого Строганова, с именем которого мы вправе связывать знаковые архитектурные начинания.

В любви Александру Сергеевичу не очень везло, но в другом судьба к нему была милостлива: собор, которому он отдал много сил (и средств), Строганов, уже стариком, все-таки видел возведенным – он и скончался через несколько дней после освящения Казанского собора. А вот парадный свой портрет кисти А. Г. Варнека Строганов увидеть никак не мог, этот портрет – посмертный. Действительный тайный советник граф А. С. Строганов изображен на полотне в условном своем дворцовом кабинете, и что для нас действительно важно – за окном возвышается громада Казанского собора, а в руке графа чертеж здания Академии художеств, на котором четко виден контур круглого двора. Естественно, на чертеже не указана привнесенная извне колонна-памятник, изначально предназначенная для собора, но как таковая гранитная колонна все же изображена на картине – с базой и основанием.

На вершину реальной колонны, переданной академии, Воронихин установил шар. Двор, представляющий собою идеальный круг, и шар, вознесенный над ним гранитной колонной, – это торжество вселенской гармонии, музыка сфер, восходящий путь к совершенству, да мало ли что – Строганов и Воронихин были масонами, а вдаваться в тайны масонской символики – это не наша задача сейчас. Нам интересно другое – несамоочевидное в жизни памятников как физических объектов, их отношения с внешним миром, людьми и себе подобными объектами, и не наша вина, если это напоминает незрелищный спектакль, поставленный каким-то незримым режиссером для самого себя.

Чертежный лист, развернутый Строгановым на парадном портрете, с ясным планом здания академии, главный элемент которого – круг двора, сегодня имеет себе аналогом бронзовый «разворот» примерно с таким же планом академии, разместившийся в центре уже настоящего круглого двора Академии художеств. Да-да, в са́мой сердцевине исторического здания по центру внутреннего круглого двора расположен бронзовый «чертеж» этого же здания с этим же круглым двором. Под бронзовым «листом» – круглая бронзовая платформа, а над ним – бронзовая фигура человека в парадном камзоле, который присел на бронзовую дугообразную скамью и, глядя куда-то в сторону, зачем-то протягивает нам левую руку – вероятно, обращает наше внимание на «чертеж» академии. Речь идет, конечно, о памятнике И. И. Шувалову, основателю Академии художеств, – монумент был подарен Петербургу на 300-летие города нынешним президентом Российской Академии художеств Зурабом Церетели.

Воронихинская колонна простояла на этом месте всего десять лет, церетелевский Шувалов рассчитан, надо полагать, на значительно большие сроки.

Как бы кто ни относился к этому монументу, совмещение кругов впечатляет – круг в круге: «маленький» круг на бронзовом «листе», обозначающий внутренний двор в масштабе, и сам круглый внутренний двор, по центру которого и установлен этот памятник с чертежом. Самое удивительное, что авторов монумента сложнее всего уличить в преднамеренной игре кругами: изначально памятнику отводилось другое место – на Малой Садовой, перед дворцом исторического Шувалова, где и была попервоначалу созданная им академия. Там на такой же дугообразной скамье должен был сидеть бронзовый Шувалов и демонстрировать прохожим – волею З. К. Церетели – чертеж будущего здания Академии художеств. Однако настроения петербургской общественности не позволили проекту осуществиться в полной мере – Шувалов был спрятан от глаз подальше в круглый двор академии.

Но что ж получается? – малый круг на «чертеже» у ног Шувалова, лежащий по центру двора, как раз и занимает место, на котором стояла памятная колонна.

Вот такие у нас совпадения!

В мае 1817 года скончался вице-президент Академии художеств П. П. Чекалевский, управлявший академией после смерти Строганова. Тогда же в звании президента был определен по высочайшему повелению А. Н. Оленин – ему не стоило труда найти дела академии в расстроенном состоянии. О предпринятых мерах по приведению академии в надлежащее устройство Оленин посчитал нужным напомнить на двенадцатом году президентства, издав свою книгу «Краткое историческое сведение о состоянии Императорской Академии художеств с 1814-го по 1829-й год». Среди описаний полезных предприятий, которые Оленин ставил себе в заслугу, вроде исправления лазарета, «уничтожения во внутренности главного дома отделений для нечистоты», «выведение прачечной и краскотерной из главного дома» и т. п. находим и такую осуществленную меру: «снятие гранитной колонны с круглого двора». Этой проблеме посвящен отдельный параграф:

«Посреди круглого и в своем роде бесподобного двора по совету покойного г. архитектора Воронихина поставлена была одна оставшаяся от строения Казанского собора гранитная колонна, которая прямою высокою своею линиею неприятным образом пересекала круглые линии двора с тою еще невыгодою, что ее база, худо устроенная, в весеннее время не давала снежной воде свободно стекать в подземные трубы, и от того отличные погреба академического здания, приносящие довольно значительный доход, были несколько потопляемы.

<…> Сия гранитная колонна, имеющая до тысячи пудов весу, снята в 1817 году с своего подножия и положена бережно в сохранное место кузнечным мастером Шаповым за 1400 руб. посредством весьма легких лесов или подмостков и двух простых воротов или кабестанов. Сей опыт, сделанный довольно в большом виде, убедил президента Оленина (да, президент Оленин пишет о себе в третьем лице. – С. Н.) о возможности поднять без опасения колонны Исаакиевского собора теми же почти средствами, но устроенными с большим совершенством и надежностью. Гранитная Воронихина колонна ныне заменена большою гипсовою моделью группы Минина и Пожарского, купленной у г. ректора Мартоса».

Как видим, «снятие колонны» было одним из первых предприятий Оленина в должности президента[51]. О колонне он вспоминает как о хозяйственном недоразумении, от которого следовало освободить двор. Нет даже намека, что это памятник, установленный здесь не просто так, а в честь чего-то. Впрочем, это «чего-то» как прошлогодний снег: академии уже под семьдесят, и кому интересно вспоминать пятидесятилетие?

Но вот о том, что пришло на смену колонне. Обратим внимание на выражение «большая гипсовая модель группы Минина и Пожарского»: слово «большая» указывает здесь не только на размеры композиции (современники считали эти фигуры «колоссальными»), – само собой, была еще и малая модель. Когда проект памятника Минину и Пожарскому, предложенный Мартосом, победил в 1808 году на конкурсе, от скульптора потребовали изготовления гипсовой модели «в природную величину, которая бы составляла подлинник». Причем цель предприятия объясняли, согласно «Историческому описанию монумента», изданному сразу же по открытию оного, не чем иным, как (если по-нашему) перестраховкой. На изготовление большой модели могло уйти много времени, а вдруг скульптор умрет? Тогда другой искусный ваятель, взяв «меньшую» модель за образец, смог бы создать модель в «громадных» размерах – большую (окончательную) модель для памятника. Так высоко был оценен замысел Мартоса.

В 1817-м, в год снятия «Воронихиной колонны», внимание России было приковано к памятнику спасителям отечества: за год до этого отлитый «одним разом» при большом скоплении публики (литейная мастерская при академии вмещала зрителей на галерее) монумент надлежало водным путем переправить в Москву. Особым порядком отправят в Москву постамент из финского гранита, добытого и обработанного все тем же Самсоном Сухановым, «искусным каменотесцем», тринадцать лет до того потрудившимся над гранитной героиней этой истории.

С «Воронихиной колонной» так все складывалось, что в ее судьбе обретали значение круглые даты – сама она была посвящена пятидесятилетию, на виду простояла как памятник десять лет, а в «сохранном месте» пролежала, всеми забытая, тридцать.

Вспомнил о ней Александр Брюллов, когда обустраивал сад Академии художеств. Колонну установили на гранитный пьедестал посреди сада, там она и возвышается до сих пор. Вновь установленной предписывалось быть понятной и ясно выражать идею, поэтому сомнительный шар тогда заменили на Аполлонову лиру и добавили бронзовую капитель с изображением трех женщин, олицетворяющих три рода искусств. Если, глядя на них, вы будете обходить колонну, не факт, что сосчитаете эти фигуры с первого раза: их то действительно получится три, то четыре. Три, сомневаться не надо. Это – живопись, скульптура и архитектура.

Что касается архитектуры, логика здешних пропорций такова, что сама подсказывает красивые неявные соответствия. Колонна, установленная напротив северного фасада академии, неожиданно обозначила в плане местности остроугольный равнобедренный треугольник с основанием, заданным древними сфинксами на набережной по ту сторону здания. Сфинксам, ответственным за основание равнобедренного треугольника, три с половиной тысячи лет (на то оно и есть основание), а гранитной колонне в противоположной вершине с острым углом как изделию по этим масштабам совсем ничего, тут время и не начиналось. Номинально ей пятьдесят. Реально более двухсот. Разве это годы по сравнению с возрастом сфинксов? Между прочим, они до известной степени родственники – эти сфинксы и эта колонна «одной крови»: изготовлены из схожего вида горных пород, отличающихся зернистостью и наличием кварца.

С позиций торжества геометрии колонна и сфинксы друг друга нашли. Но, похоже, они искали друг друга еще и в метафизическом смысле. Когда колонну уже упокоили в «сохранном месте», древние сфинксы с лицом фараона Аменхотепа III явились, как будто на встречу с ней, в круглый двор академии (по официальной версии они пережидали там обустройство набережной). И снова хочется вспомнить парадный портрет Строганова – рядом с гранитной колонной художник изобразил пьедестал, украшенный надписью, которая с латыни переводится так: «Искусство Египта возрождено в Петербурге 1810». Сфинксы фараона, еще не найденные, лежали тогда под слоем песка, а гранитная колонна ждала их во дворе академии. Но – разминулись.

Вообще-то здесь много колонн – с двух сторон сада по колоннаде. Но эти все колонны при деле – держат то, что им и должно держать. Параду гармонии несколько мешают высокие деревья, закрывающие вид. При Карле Брюллове пространство здесь хорошо просматривалось, и вновь возведенной колонне, действительно уже в память прошедшего юбилея, мог даже отвечать стройностью своей Румянцевский обелиск, какое-то время видимый из сада академии. Сейчас колонна сама по себе, но нельзя сказать, что она одинока. В ста метрах от нее возвышается труба – здесь мозаичные мастерские. Те самые, в которых создавалась мозаика и для Исаакиевского собора, и для Московского метрополитена. Они и сейчас работают, но современные технологии изготовления смальты позволяют обходиться без трубы. По высоте колонна и труба почти одинаковы. Взгляд не хочет замечать трубу, когда мы глядим на колонну. Но однажды обнаружив, что гранитная колонна и кирпичная труба дополняют друг друга, вы уже не сумеете не замечать их неожиданного ансамбля. Колонна это… что сказать?.. это колонна. А труба – труженик. Отработав свой век, оттрубив все сроки, она сама теперь стала памятником. Так они и стоят друг против друга, два памятника: один – юбилею, счастливому празднику, другой – будням.

2016

Предъявитель

У меня только один вопрос по этому памятнику. Больше ни о чем не буду. Ни о художественном своеобразии, ни о тайнах происхождения, ни о статусе… Хотя о статусе надо два слова сказать, чтобы ясно было, о чем речь. Это – памятник-затворник. Он пленник (или хозяин?) круглого двора Академии художеств, иначе сказать, Института им. И. Е. Репина. Многие думают, что этот монумент простой смертный увидеть не может. Режим в Институте им. Репина действительно пропускной. Но если вы идете в музей – туда, на второй этаж, вход будет свободный и вам удастся поглядеть в окно на бронзового человека, про которого известно, что это Шувалов. Москвичам еще проще – чтобы посмотреть на памятник Шувалову, им не надо приезжать в Петербург, у них есть свой, аналогичный – на Воробьевых горах, перед Фундаментальной библиотекой университета.

Все верно, Иван Иванович Шувалов, граф, действительный тайный советник, фаворит Елизаветы, попавший в опалу при Екатерине, основал не только Академию художеств в Санкт-Петербурге, но и двумя годами раньше университет в Москве, отделением которого, собственно, и числилась Академия художеств. С памятниками получилось наоборот: сначала появился в Петербурге, а через год – в Москве. Авторство обоих принадлежит З. К. Церетели, причем петербургский Шувалов – это дар скульптора городу.

Так вот. Петербургский и московский Шуваловы одинаковы, оба в парадных камзолах, оба сидят на одинаковых скамьях, оба глядят в одну сторону, оба держат в правой руке по рулону чертежной бумаги, а левую руку оба протягивают. Однако у петербургского в протянутой руке ничего нет, и нам дано догадаться, что этим жестом петербургский Шувалов обращает наше внимание на лежащее у него под ногами, а там перед ним развернутый чертеж здания Академии художеств. А московский Шувалов держит в точно так же протянутой руке Указ об учреждении Московского университета. План здания Академии художеств, который будет реализован в Петербурге, у московского Шувалова, разумеется, отсутствует (дело происходит, напомню, в Москве). Точно так же петербургский Шувалов ничем не намекает на реальность Московского университета (ибо дело происходит в данном случае в Петербурге). Иными словами, каждый Шувалов демонстрирует публике нечто важное для данного города и только это.

Хорошо.

Но не странно ли это?

Нет, я не о повторениях. Повторения – в жизни памятников дело обычное. Ну вот пожалуйста. В Петербурге есть памятник «Героям Краснодона», это повторение памятника «Клятва», прежде установленного в Краснодоне. Петербургский (ленинградский, конечно) памятник Чапаеву повторяет самарский (куйбышевский) памятник Чапаеву. И так далее и тому подобное. Сам Зураб Константинович Церетели подарил Нижнему Новгороду копию памятника Минину и Пожарскому, правда, утверждается, уменьшенную – в знак уважения к творению Мартоса – на целых пять сантиметров.

Ленина взять – вот кого повторяли за милую душу. Вспомним работу В. В. Козлова, скульптуру Ильича перед Смольным, поставленную на цилиндрический гранитный постамент (и отлитую, кстати, на бронзово-литейном заводе Академии художеств). Число клонов ее по всей стране – несметно. Каких только не придумывали под этим Лениным пьедесталов! И конструктивистских, и супрематических, и неоклассических, и в стиле тяп-ляп… Но всегда это был один и тот же, всегда занятый одним и тем же Ленин. Он мог обращать энергичный свой жест правой рукой к различным объектам (и тем давать поводы к анекдотам), но это всегда был один и тот же пламенный жест. Никогда не появлялись у этого Ленина в протянутой руке ни план ГОЭЛРО, ни сталинская Конституция, ни первомайский флажок. Этот Ленин везде вел себя одинаково – сообразно тому, как вел себя в Смольном проезде.

Но в случае с памятником Шувалову мы встречаемся с чем-то принципиально новым. Вариации здесь касаются не размеров монумента и не форм пьедестала, а поведенческой характеристики памятника. Сопоставляя эти два варианта одного монумента, мы действительно вправе говорить о такой необычайной материи, как поведение памятников.

Заметьте, линия поведения и там и там одна, но содержание поступков совершенно разное.

Почему в Петербурге Шувалов ведет себя так, а в Москве этак? Потому что ему так предписано поступать. И в Москве, и в Петербурге он как бы при деле, при выполнении функциональной обязанности. Суть ее в демонстрации определенных пособий. Он выступает, он сообщает, он информирует зрителей о вполне конкретных, но для каждого случая особых вещах. От того, отвечает ли его выступление местным условиям, зависит успех выступления.

Примечательно, что демонстрируемые пособия – в одном случае как бы чертеж, в другом стилизованное изображение указа – к историческому Шувалову имеют отношение косвенное. Когда здание академии строилось по, допустим, таким чертежам, Шувалов, попавший при Екатерине в немилость, жил за границей. И не для того Елизавета Петровна подписала указ об основании Московского университета, чтобы Шувалов, сидя на скамье, всем демонстрировал документ. Но если это подделка (поддельная подпись!), разве стал бы показывать такую бумагу Шувалов?

Невозможно представить, чтобы исторический Шувалов мог позволить себе быть столь функциональным субъектом. Он просветитель, конечно, но не в иллюстративном значении. Действительный тайный советник Иван Иванович Шувалов никогда бы не стал исполнять служебную роль, да еще и с учетом специфики места более всего подходящую уличному промоутеру.

Но, может, это совсем и не просветительский труд, а жизнь под прикрытием, мимикрия? Предъявляемые документы должны доказать, что предъявляющий их – в каждом городе свой документ – не кто иной, как Шувалов.

Вот мое опасение. По сути – это вопрос о самозванстве.

Нет, выражусь деликатнее.

Действительно ли и там и там – Шувалов? А не ряженый какой-нибудь аниматор, зачем-то прикидывающийся Шуваловым, как некоторые прикидываются Лениным или Петром Великим?

Чего он хочет? Что ему надо? Что он сделал с настоящим Шуваловым?

2016

Наперекор судьбе

Ленин у Варшавского вокзала – таким мы знали этот памятник.

Теперь Варшавский вокзал уже совсем не вокзал, да и бронзовый исполинский Ильич теперь скрывается от посторонних глаз на месте для него самого неожиданном…

Странная судьба у этого памятника – даже по петербургским меркам странная. И ведь точно: судьба. То, что на роду у него написано. Рок.

Во-первых, скульптор Томский изначально создавал этого Ленина вовсе не для того, чтобы он вписался в нишу на парадной стороне вокзала. Этот Ленин задумывался не для этого места и даже не для этого города. Местоимение «этот» применительно к Ленину как данному памятнику я употребил сейчас в широком смысле, потому что в узком смысле «этот» конкретный Ленин – этот ленинградский Ленин – авторское повторение «другого», первоначального, установленного в Воронеже перед войной на площади Ленина в центре города. Первоначальному воронежскому воплощению отведено было менее трех лет – памятник не перенес немецкой оккупации, его интернировали и переплавили. Но если бы только это! И вот оно – во-вторых: что касается рока. Воронежцы знают: по меньшей мере однажды вытянутую руку Ильича оккупанты употребили как орудие казни. Честно говоря, я сначала не поверил тому, что на памятнике Ленину повесили человека, думал, что это местная легенда из разряда страшилок, но ничего не попишешь – оказывается, есть фотография…

После войны решили восстановить утраченный монумент, а тут, глядишь, и восьмидесятая годовщина со дня рождения вождя революции. Скульптор Томский позаботился об авторской копии, и даже о двух – вторую-то и открыли в Воронеже в ленинский юбилей, а вот первую, точно такую же, на полгода раньше – к ноябрьским праздникам – в Ленинграде. Как раз к тому времени завершилась реконструкция Варшавского вокзала, и на месте парадного витража, прежде украшавшего фасад, образовалась вместительная ниша. Разумеется, ленинградцы, присутствовавшие на открытии монумента, ничего не должны были знать о роковых ужасах прежнего, воронежского воплощения – памятник они воспринимали как исключительно свой, как впервые рожденный, как не отягощенный ничем – никакой там темной прапамятью.

Отягощений, однако, было достаточно. И тут мы продолжаем загибать пальцы: в-третьих.

Дело в том, что самостоятельность бронзового Ленина у Варшавского вокзала ограничивалась не столько мутными обстоятельствами специфической инкарнации, сколько фатальной обязанностью составлять пару бронзовому Сталину, исполненному тем же скульптором Томским и помещенному поблизости – в сквере на Обводном канале. Речь идет не о том, что фигуры несовместимы (все совместимо), а о том, что одна попадает в зависимость от другой, в данном случае – Ленин от Сталина. Оба памятника – и Ленину, и Сталину – открывали в один день, 5 ноября, но по сути это был канун сталинского юбилея. В декабре 49-го Сталину отмечали семьдесят, так что перед ноябрьскими праздниками в Ленинграде открыли сразу четыре (!) памятника Сталину – три полноростных и один бюст, и это в городе, на площадях и улицах которого до сих пор вообще обходились без памятников Генсеку! Похоже, настало время исправлять идеологические недочеты.

Но что же получается? Получается, что воронежского Ленина восстановят к восьмидесятилетию Ленина, а точно такого же ленинградского Ленина открывают к семидесятилетию Сталина – как бы за компанию, как бы в комплект… Как бы довеском.

На самом деле семидесятилетие Сталина отнюдь не главная причина единовременного пришествия в Ленинград сразу четырех Сталиных. Сталин наглядно подчинял себе Ленинград, потому что, с точки зрения Сталина (человека), здесь происходило что-то неправильное. Вопрос об антипартийных действиях и антигосударственной деятельности ленинградских руководящих кадров к этому времени еще не нашел окончательной проработки, но первые фигуранты «ленинградского дела» уже были арестованы. И до первых расстрелов по этому делу оставалось несколько месяцев.

И вот здесь, пожалуй, в-четвертых. Не в самое доброе время был открыт памятник Ильичу.

А вот и в-пятых. Что касается места. Нехорошее место. Место, где пролилась кровь. Причем за идею – иными словами, почти ритуально.

Здесь, напротив Варшавского вокзала, был в свое время убит В. К. Плеве, министр внутренних дел, – эсер Сазонов метнул в него бомбу. На фотографии с места убийства отчетливо видно, как от взрыва разнесло витраж – это там, где потом появится бронзовый Ленин.

Ленин относился к Плеве крайне негативно, известен его отзыв о Плеве – «хитрая полицейская лиса». Похоже, именно этот образ творчески разовьет прокурор Вышинский, когда много позже аттестует Бухарина звонким выражением «проклятая смесь лисы и свиньи». Но, как бы ни относился Ленин к личности Плеве, он не приветствовал это убийство, потому что был в принципе против индивидуального террора, отвлекавшего, по его мнению, рабочий класс от революционной борьбы. Известно же: «Никто не даст нам избавленья: ни Бог, ни царь и ни герой». Герой – как раз про это. Удивительно другое: «и Бог, и царь» – по полноте этой формулы из «Интернационала» – имеют также прямое отношение к местоблюстительству Ленина у Варшавского вокзала.

Потому что, в-шестых, Ленин у Варшавского занимает чужое место. Памятник Ленину занимает место, принадлежавшее в прошлом другому памятнику – часовне в память о чудесном спасении царской семьи при крушении поезда в Борках. Эта стеклянная часовня вмещала установленный здесь, под витражным окном, образ Спасителя. Конечно, к событиям в Борках (1888) Ленин отношения не имел. Достаточно и того, что ответственность за расстрел царской семьи лежит на том, чей памятник замещает часовню в честь ее спасения.

Можно и так сказать: часовню в память спасения Александра III и его семьи замещает памятник человеку, чей брат покушался на жизнь этого царя, за что и был повешен.

Уже в другую эпоху мы станем свидетелями похожего замещения, но с обратным знаком: это когда в сквере Мраморного дворца на месте ленинского броневика «Смерть капиталу», одной из главных большевистских святынь, появится конная статуя все того же Александра III, известное творение Паоло Трубецкого.

Итак, появление памятника Ленину в нише парадного фасада Варшавского вокзала обусловлено столь жуткими кармическими отягощениями, что можно только удивляться сравнительно благополучному пребыванию здесь монумента в течение более чем полувека. Ну да, обливали краской неоднократно в девяностые, но ведь все же достоял до нового тысячелетия. И, кстати, всех Сталиных в свое время перестоял, включая своего напарника в скверике на Обводном.

Ниша до поры до времени служила ему надежным убежищем. Когда мы шли вдоль парадной стены по набережной Обводного канала, самого Ленина, находящегося в углублении, целиком не видели, но видели его руку, дерзко вытянутую наружу, мне особенно нравился этот ракурс. Что-то подобное можно наблюдать, прогуливаясь вдоль фасада главного здания Публичной библиотеки: сбоку сами статуи не видны из-за колонн, но одна рука – это рука Демосфена – выброшена далеко наружу. Ленин, безусловно, уважал Демосфена.

Рок настиг бронзового Ильича в 2005-м и тут уже отыгрался на нем по полной. В результате реконструкции Варшавского вокзала памятник исчез. Сам же вокзал превратился в развлекательный комплекс «Варшавский экспресс». Вопрос о ликвидации вокзала ради продолжения Измайловского проспекта рассматривали еще в советские времена, и говорят, что именно благодаря памятнику Ленину вокзал не тронули. Не знаю, правда ли это. Как бы то ни было, здание до сих пор на месте, а вот Ильич демонтирован.

Общественность в той ее части, которая интересовалась памятниками, исчезновение Ильича, конечно, заметила, но не буду преувеличивать ее переживания. Полагали, что Ленин исчез бесследно. Оказалось, что это не так. В 2010-м о местопребывании Ленина узнали журналисты, о чем и поведали миру. Оказывается, бронзовый Ильич все эти годы стоял на территории реставрационных мастерских в Старо-Паново, недалеко от железнодорожной станции Лигово. Высокорослый, он гордо возвышался над крышей цеха, но место здесь довольно глухое, и увидеть его могли только те, кто преодолевал турникет проходной, в сторону которой Ленин, будучи задвинутым в глубь двора, и обращал свой ораторский жест. Днем из-за стены и корпусов доносились досюда звуки, характерные для промзоны: что-то где-то скрежетало, что-то брякало где-то. По ночам лаяли бездомные собаки. Шум поездов, идущих в Гатчину-Балтийскую и обратно, возможно, напоминал Ильичу о его прежнем привокзальном местонахождении и о том, что он так и не снят с баланса Октябрьской железной дороги. Железнодорожники явно не знали, как распорядиться своим достоянием, и были бы рады, если бы о нем все забыли, может быть, поэтому Ленина не донимали восстановительными процедурами. Иными словами, он был в карантине – бессрочном. Многие памятники Ленину научились переносить одиночество, чего нельзя сказать об этом памятнике. Этого Ленина одиночество тяготило – ведь он был выступающий Ленин.

Единственное, что могло радовать Ильича, – название улицы, на которой находится предприятие. Улица называется Рабочей.

Мир не без добрых людей. Нашлись те, кто решил Ильича спасти. Сейчас уже трудно разобраться, насколько была серьезна угроза уничтожения памятника, – вроде бы слово «переплавка» было произнесено, но кем? почему? при каких обстоятельствах? Как бы то ни было, спасали его от самого худшего – так, во всяком случае, полагали сами спасители. Их предводителя судьба послала памятнику в лице должностного лица – ректора Национального государственного университета физической культуры, спорта и здоровья им. П. Ф. Лесгафта. Он и обеспечил убежище бронзовому Ильичу на территории вверенного его управлению высшего учебного заведения.

Транспортировка на новое место напоминала спецоперацию. Ленина положили спиной на платформу четырехосного грузового прицепа – такие используют для перевозки всевозможного негабарита, – закрепили плотно цепями. Рука лежащего вздымалась к небу. Из каких-то конспиративных соображений ему обернули чем-то серо-зеленым голову и часть туловища, что не мешало прохожим его узнавать с первого взгляда. Может быть, для того была обернута голова, чтобы он сам не знал, куда его перевозят? Телевизионщики из НТВ подкараулили груз на Римского-Корсакова – именно им история обязана общедоступной «картинкой». Репортаж оказался с открытым финалом: съемочную группу в Лесгафта не пропустили.

Ленин стоит во дворе. Пьедестал под ним столь невысок, что можно им пренебречь – считайте, что стоит на земле. За спиной – стена. За стеной (вход с другой стороны) – кафедра теории и методики хоккея. Рядом с Лениным растут два дерева. На одном – на уровне головы Ленина прибит скворечник.

Надо заметить, в университете уже был один памятник Ленину, когда сюда привезли этот. Он был поскромнее, хотя и позолоченный весь. Но памятники не любят соседства себе подобных, и теперь – в так называемом первом дворе – о прежнем Ленине напоминает лишь кубический постамент, никем больше не занимаемый[52].

А еще в Университете имени Лесгафта есть памятник самому Лесгафту. Ленин и Лесгафт были знакомы. В свое время Лесгафт основал Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования, Ленину случалось на них выступать. Обретение памятника Ленину здесь объясняют, в частности, и этим историческим обстоятельством. Лично я придерживаюсь другой версии: подобно тому, как Лесгафт привлек Ленина преподавать у себя на курсах, памятник Лесгафту привлек Ленина в Университет имени Лесгафта.

В числе трудов Лесгафта – работы по анатомии. Интересовался ли анатомией Ленин? В каталоге кремлевской библиотеки Ленина «Курс теоретической анатомии» Лесгафта не значится. Но из этого не следует, что к проблемам анатомии Ленин был безразличен. Как материалист, он в разумных пределах анатомию знал. Не будем распространяться об этом, но ведь и на посмертной судьбе ленинского тела сказались достижения в областях знаний, основу которым составляла теоретическая анатомия. Иными словами, я не вижу ничего нелепого в том, что памятник Ленину глядит в окна кафедры анатомии. При желании между Лениным и анатомией можно обнаружить и более сильную связь.

Остается назвать точную высоту памятника. Пять с половиной метров. Это много, это действительно много. Памятник с Варшавского – один из самых высоких монументов Ленину в городе Ленина. Когда его открывали в сорок девятом, он был самым высоким Лениным в Ленинграде. Сейчас он второй. Выше только аникушинский Ленин на Московском проспекте.

2016

Поцелуй Раскольникова: рождение, жизнь, смерть

Памятник этот уже не существует, что верно, то верно. Однако вся его недолгая жизнь – от рождения до гибели – прошла на моих глазах: я жил рядом, каждый день проходил мимо. Шутка ли это, пережить памятник, и не просто пережить (памятники на самом деле в среднем живут недолго), но быть свидетелем как рождения его, так и кончины. Я знал, что с ним обязательно случится что-то фатальное, но не догадывался, что это произойдет так скоро. И хотя жизнь его действительно оборвалась на восьмом году многозначительного стояния, есть ощущение, что история не закончилась: на освободившемся месте обязательно что-нибудь обнаружится вновь, потому что слишком это большая роскошь для одной из самых широких площадей Петербурга – обходиться без памятника.

Вот почему после некоторых колебаний я все-таки решился включить в книгу очерк об уже не существующем памятнике.

Чтобы не пересказывать другими словами уже однажды рассказанное, приведу фрагмент из своего давнишнего эссе[53], написанного в ту еще пору, когда объекту ничего не угрожало.

Начнем издалека и с общеизвестного.

1. «Преступление и наказание» входит в условную группу «главных», «мировых» романов, скажем, в десятку или двадцатку – не важно.

2. Если бы мы захотели выделить из этой десятки-двадцатки такие произведения, месту действия в которых с максимальной точностью отвечает топография реальной местности, пришлось бы назвать два творения – роман Достоевского и «Улисс» Джойса.

3. Из великого множества уголков Дублина, упомянутых в «Улиссе», нельзя выделить особого места, связанного с ключевым, кульминационным, смыслостягивающим происшествием, по причине отсутствия отвечающего тому эпизода: кульминации в традиционном понимании этого слова в «Улиссе» нет. В «Преступлении и наказании» – есть. Соответственно, есть и место, относящееся к этому эпизоду, и оно в романе обозначено точно: середина Сенной площади, перекресток («Поди на перекресток, поклонись народу…»), место, где Раскольников – в экстазе духовного очищения – целует «эту грязную землю».

Но раз так, то, следуя этой логике, надо признать, что перекресток Садовой улицы и Московского (тогда Обуховского) проспекта, продолженного переулком Гривцова (тогда Демидова), есть самый литературный топос на земном шаре. Более «литературных мест» на планете не существует. Почему-то столь очевидная мысль никому не приходит в голову. Я сам тысячи раз бестрепетно топтал ногами этот участок уже не столько земли, сколько асфальта, множество раз проезжал по нему на трамвае, но никогда и в голову не приходила мне мысль о тайном статусе этого «пятачка».

Место напомнило само о себе. Причем таким фантастическим образом, что, если бы Достоевскому пришло в голову задуматься о будущей судьбе им обозначенных петербургских реалий, ничего похожего он не смог бы и вообразить. Через 138 лет после того, как, рухнув на колени, Раскольников целовал здесь грязную землю, из целованной этой земли вырос невероятный объект, именуемый Башней мира.

Он действительно скорее сам вырос, чем был воздвигнут, скорее образовался сам, чем был образован. Ведь по первоначальному замыслу нечто подобное, концептуально высокое и стеклометаллическое, должно было стоять у морских ворот города, изображая из себя маяк, и это, пожалуй, еще как-то могло согласоваться со здравым смыслом. Но на берегу залива Маяку мира, подарку Франции к 300-летию Петербурга, а именно так в то время представляли еще только замышляемый объект, просто не нашлось места. Поскольку от подарков отказываться не принято, место для сооружения выделили по принципу «где придется», пришлось на Сенной площади, она большая; концепция при этом легко исправлялась: не маяк, но башня. В самом деле, давно ли Сенная площадь называлась площадью Мира? Вот пусть Башня мира на ней и стоит. Более убедительных аргументов в пользу выбора данного места не предлагалось. На риторический вопрос «А зачем вообще нужна эта вышка Санкт-Петербургу?» был столь же риторический ответ: «Франция дарит».

За два месяца до юбилейных торжеств выяснилось невероятное: правительство Франции не имеет никакого отношения к Башне мира. Зато к ней имеет персональное отношение генеральный комиссар Генерального комиссариата по участию Франции в праздновании 300-летия Санкт-Петербурга. Как частное лицо. Как частное лицо, он нашел в частном порядке спонсоров частному своему проекту, одним из авторов которого в части, касающейся концепции, оказалась его жена, художник. В необходимости воздвижения Башни мира в городе Петербурге он сумел заблаговременно убедить лично президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина. И вдруг выясняется: это не есть дар непосредственно Франции, а плод частной инициативы ее гражданина.

Пресса злорадствовала. Общественность протестовала. Комиссара из Франции обвиняли в лоббировании семейных интересов. Скандал разгорался. Блоки будущего сооружения были задержаны на границе. Таможенники предъявили городу счет. Казалось, башни, какой бы она ни была, как не было у нас, так и не будет, все говорило против нее. И все-таки она выросла, выросла как из-под земли. Почему? Зачем? Почему именно здесь?

Не потому ли, что 138 лет назад целовал на этом месте землю Раскольников?

Башня светится, и нутряной ее свет словно источается самой землей.

Стоя на коленях, Раскольников поцеловал землю два раза – и вот результат: через 138 лет два вертикальных световых луча гиперболоидов башни-светильника многозначительно пронзили петербургское небо.

«…поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету…» (6, 322). Ритуальный жест Раскольникова означает просьбу о прощении у земли, против которой он согрешил, возвращение к людям, закон которых нарушил, примирение с миром. «…Всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает…» (6, 405). Но посмотрим на башню. «МИР МИР МИР МИР…» – сорок раз только на русском, и еще тот же «мир» на тридцати двух языках народов мира!

После встречи с Путиным инициатор проекта дал интервью: «Владимир сказал мне… что ему хотелось бы поднять политическое значение Петербурга. Башня мира выполнит эту миссию: рядом с ней президенты 50 стран, которые прибудут на празднование 300-летия Петербурга, подпишут особый “контракт с миром”. Они на века поставят здесь свои подписи. И эта традиция продолжится – президенты других стран, которые будут приезжать в Петербург позже, тоже будут расписываться здесь»[54].

То есть, согласно этому фантастическому проекту, к месту, где Раскольникову до́лжно было поклониться на все четыре стороны света, со всех концов света должны съезжаться владыки мира и его частей для выполнения ритуала под стать тому, на который решился Раскольников. Ведь ритуальный жест Родиона Романовича тоже можно интерпретировать как своего рода «контракт с миром». Надо полагать, президенты, привлеченные сюда неведомой силой со всего света, оставляя подписи на Башне мира, тем самым в символическом плане должны были бы просить, подобно Раскольникову, прощения у Матери-Земли, перед которой они все согрешили, а стало быть, переживать неизбежно минуты духовного очищения.

Поразительно, но, грезя об этой невероятной башне, заинтересованные лица даже не помышляли о Достоевском. Все получалось как бы само собой, без аллюзий на литературный источник[55].

Жаль, в полной мере осуществить проект не удалось. Было бы интересно. Фаллообразный объект пятиэтажной вышины вопреки обстоятельствам, человеческой логике и настроению горожан, словно по злому волшебству, все-таки вырос, образовался на земле, дважды целованной раскаявшимся убийцей, но этим дело и ограничилось. Башня получилась непрезентабельной. Президенты к ней не съезжались. Договор не подписывали. Как-то привезли сюда актера Депардье. Побывав на Сенной, он сказал: «Большая фантасмагория».

Читатель вышеприведенного текста уже догадался, наверное, что это был не самый мой любимый памятник. Сколько бы я ни называл себя защитником всех памятников без исключения, все же некоторые, должен признаться, мне иногда не кажутся релевантными. Башню мира не любили все, весь город, включая его правительство, боявшееся в этом признаться.

Особенно угнетающее впечатление производила башня зимой, когда рядом с ней появлялся гигантский Дед Мороз самого что ни на есть зловещего облика, – один объект стоил другого, а вместе они создавали совершенно сюрреалистическую картину. Но и в другие времена года башня раздражала горожан и видом своим, и своей неуместностью – да, именно неуместностью: она была препятствием для движения, о чем и предупреждали соответствующие дорожные знаки.

Лето 2010 года выдалось жарким. Не выдержав аномальной жары (такова официальная версия, не верить которой у нас нет оснований), стекло на панелях башни треснуло в нескольких местах (ну, по крайней мере, в одном). Башня была демонтирована в ночь на 29 июля, причем с такой торопливостью, что в процессе демонтажа не только сбили светофор и повредили провод трамвайной линии, но, что всего важнее, сломали металлический каркас самой башни. Этой ночью вопрос о возможной реставрации памятника закрыт был – практически. В течение последующих нескольких дней рабочие из бывших республик с помощью отбойных молотков сумели полностью раздолбить бетонное основание памятника. Авторы проекта во Франции пытались протестовать, но, увы, не судьба – Башня мира не подлежит восстановлению.

2016

Памятник, который меня достает

Чем-то этот объект меня от себя отвращал. Я к нему присматривался еще в пору написания первой книги о тайной жизни петербургских памятников, долго раздумывал, надо ли связываться с ним, и все во мне говорило, что нет, не моя это тема. Мне даже трудно объяснить, почему так был я предубежден против него. Вряд ли из-за своей фамилии. Скорее всего, потому, что «Нос майора Ковалева» на углу двух проспектов – Римского-Корсакова и Вознесенского – памятник, как ни крути, изначально бессмысленный, а объяснять его смысл и значение или, наоборот, оспаривать таковое – значит играть в чужую игру и ставить себя в ложное положение. Ведь сам же написал когда-то в комментариях к «Доске», замечательной поэме Геннадия Григорьева: «Не лучше ли было бы здесь увековечить память другого литературного героя – на этом месте извозчик задавил Мармеладова…»[56] Хотя, если по правде сказать, кенотаф Мармеладова, при всем моем уважении к Семену Захаровичу, смотрелся бы тут еще нелепее, так что Мармеладова, признаюсь, я упомянул тогда для красного словца и только. Что же до появления памятника Носу на этом месте, о тайных тому причинах мы можем узнать у Михаила Золотоносова, определившего оный Нос по разряду «концептуального реализма», – в своей книге «Бронзовый век» он пишет: «Хотя Гоголь и указал, что цирюльник Иван Яковлевич жил на Вознесенском пр. (но гораздо ближе к Исаакиевской пл., иначе бы попытался утопить нос не в Мойке, а в Екатерининском канале), памятник Носу выглядит неуместно на углу пр. Римского-Корсакова и Вознесенского – просто финансово-экономическая группа “Роско”… которая финансировала фестиваль “Золотой Остап” и создание объекта, арендовала помещение в этом здании. Здесь же находились офисы администрации фестиваля “Золотой Остап”… и “Дом юмора и сатиры”»[57]. Ну вот, а вы говорите – Гоголь.

И потом – что это такое все-таки, памятник или все же доска мемориальная? И главное, чем бы объект ни являлся, чему же он посвящен все-таки? Да, конечно, предъявленный во всей своей полноценной объемности нос этот с раздутыми ноздрями не зря почитается как памятник. И памятник – Носу, гоголевскому персонажу. «НОС МАЙОРА КОВАЛЕВА», – написано на известняковой доске. Но, с другой стороны, в основательном справочнике «Мемориальные доски Санкт-Петербурга» (1999) объект закономерно значится среди мемориальных досок, причем посвященных лично Гоголю, – так и сказано в заголовке: «Гоголю Н. В. (Нос майора Ковалева)»[58]. То есть – автору «Носа», а не самому Носу доска (или памятник?). Гоголю – Нос.

Вот скажите на милость, зачем надо было привозить розовый мрамор для «Носа майора Ковалева» не иначе как с родины Гоголя? К чему этот манерный «концептуализм»? Его и установили сначала, Нос этот, аккурат на углу здания, чтобы он буквально торчал, словно в поисках приключений. Конечно, искать они себя не заставили. Нос однажды исчез. Но что же еще вы хотите от Носа майора Ковалева? Всем стало казаться, что от него только и ждали чего-то такого. А когда спустя год он вдруг обнаружился, причем на лестничной площадке едва ли не соседнего дома, тут уже весь город мысленно ему аплодировал, как заправскому фокуснику, удовлетворившему публику.

Все его «тайны» как будто на виду, есть что-то нарочитое в его приключениях. Словно он специально не хочет обманывать ожиданий.

И в том, что, пока он отсутствовал, успели ему сварганить заменитель и теперь в городе два почти одинаковых Носа, тоже есть какая-то нарочитость. И эта деталь – бородавка, которую нарочно «вырастили» на втором Носе (Носу?), тогда как на первом никакой бородавки не было…

Ну да, всеми любим. И хорошо. Рад за него. Но пусть он сам по себе, а моя книга сама по себе. Этот памятник – не мой персонаж. И я решил его не касаться.

И не касался до последнего времени.

И все же он меня заставляет скорректировать планы.

Третьего дня получил послание от однофамильца майора.

«Добрый день! Меня зовут Влад Ковалев. Я студент Университета кино и ТВ, учусь на режиссера ТВ-программ. Ситуация сложилась так, что волей случая или судьбы я Вас нашел. Дело в том, что в университете нам дали задание снять фильм о доме, и я снимаю фильм о доме на Вознесенском, 36, где жил Нос майора Ковалева (по Гоголю). Фильм псевдодокументальный в жанре мистика. Есть очень много задумок и идей, но уже два месяца я бьюсь над сюжетной линией и драматургией в общем. Вчера, проезжая в метро, в конец отчаявшийся, я увидел рекламу Вашей книги “Тайная жизнь петербургских памятников”… Я понял, что тема абсолютно идентична. И, простите за каламбур, фамилия Носов еще больше привлекла мое внимание, что еще больше вселило в меня некий мистичный настрой. Однако я почти не надеюсь, что Вы прочтете это сообщение и решите мне помочь, но если мистика есть в нашей жизни, мы могли бы сделать очень интересный совместный проект. Очень жду ответа, т. к. времени совсем нет».

У меня тоже совсем нет времени, что я и объяснил молодому человеку в ответном письме, а заодно поделился с ним своими небогатыми знаниями о памятнике – вдруг ему пригодится. Он мне тут же написал, что у него есть «куча фактов и историй про этот дом и про сам Нос» и что он просто не может «разложить это по полочкам». Следом послал мне заявку на фильм и смонтированный двухминутный материал, подтверждающий серьезность намерений и степень владения ремеслом. «Может, хотя бы одна встреча мне поможет?» – писал студент Ковалев.

Не мытьем так катаньем Нос меня доставал – через третьих лиц. Увиливать смысла не было.

Мы договорились о встрече, и когда в условленный час я вошел в кафе, полное посетителей, сразу же понял, кто здесь Влад Ковалев – молодой человек, все в котором выдавало творческий поиск. На столе перед ним лежала открытая тетрадь. Мы поздоровались.

Интересный получился у нас разговор – кажется, в конечном итоге мне удалось вдохновить начинающего режиссера на кое-какие решения, но сейчас речь о другом: он мне сам рассказал занятные вещи. О том самом доме, на котором Нос установлен.

Я же ничего об этом доме не знал.

В двух словах, дом не простой – с причудливыми лестницами, замысловатыми проходами и глухим двором, накрытым зачем-то световым фонарем. В доме сейчас никто не живет (из людей никто не живет). Во дворе на карнизах деревья растут, в большинстве секций фонаря разбиты стекла. Отличная фактура для фильма. Стоит ли удивляться, что в узких кругах дом этот пользуется репутацией? Дом-то, оказывается, с чертовщинкой.

Ну-ну. Предсказуемо. А в чем чертовщинка?

Вот в чем. Дескать, последние лет двадцать странные вещи в доме том происходят, словно какая-то зловещая сила внедрилась в него. Уже в этом столетии расселяли его не менее шести раз – и всегда со скандалами и эксцессами. На каких бы правах ни обитали здесь жильцы, с обустройством всегда возникали проблемы. Личностей, мягко сказать, весьма загадочных привлекали эти заброшенные помещения – сквот один исчезал, появлялся другой. Энтузиасты попытались образовать арт-пространство с характерным названием «Н.О.С.» (Новое образовательное содружество) и вроде бы даже с этим преуспели, но череда «выставок в носу», «звуковых инсталляций» и прочих молодежных проектов прервалась внезапным пожаром, рейдом правоохранительных сил, очередным выселением и делом против, как выяснялось, мнимого арендодателя, будто бы распоряжавшегося чужой территорией. Мой собеседник сам посещал одну из здешних полуподпольных секций и знал жизнь дома изнутри, но в подробности не вдавался, а я не расспрашивал – пусть это все останется для его фильма, и так понятно, что дом «нехороший», даже «хуже», пожалуй, «нехорошей квартиры» на Большой Садовой в Москве.

С этим понятно. Другого и быть не могло. На самом деле меня по-настоящему изумил только один казус: по словам Ковалева – может ли быть такое? – у дома, на фасаде которого установлен пресловутый Нос, нет номера. Дом якобы «нигде не состоит на учете». «Не может быть», – сказал я. «Ну я-то знаю», – сказал Ковалев. Странно. Нет, если так, то это действительно очень странно, не правда ли?

Вот так мы и сидели в кафе, два человека – Ковалев и Носов, и говорили о «Носе майора Ковалева», о его влиянии на действительность. Ковалев был настроен мистически. Ему даже мистика виделась в том, что принимать работу будет у него завкафедрой, человек по фамилии Кривонос. «О! – воскликнул я. – Передайте привет Александру Петровичу». – «Вы что, знакомы?» – вскинул брови Ковалев. «Да мы с ним больше ста передач на канале “Культура” сделали!..» И тогда для полноты картины я поведал Ковалеву о (процитированном выше) Михаиле Золотоносове, о моем суровом оппоненте и ревностном критике моей предыдущей книги[59]. Специалист по новейшим памятникам, Золотоносов М. Н. уже подробно описал памятник Носу майора Ковалева, так что за справками по существу – это к нему. Студент Ковалев ссылку на Золотоносова внес в свою толстую тетрадь и даже вроде бы захотел с ним связаться.

И это правильно. Золотоносов М. Н. про памятник Носу ему все-все расскажет. А я к новейшим памятникам интерес практически потерял, и отчасти из-за Михаила Нафтальевича Золотоносова. Это не моя – его тема.

Но ведь сюжет этот, помимо воли моей, сам из себя появляется…

Говорите, мистики захотелось? Так тут же все на поверхности. Надо только отказаться от мысли, что гоголевский персонаж имеет отношение к данному месту. «Дом, в котором жил Нос». Вот в этом ошибка. Как раз он в этом доме не жил, и мы уже говорили об этом. Просто этому дому мраморный Нос (у Золотоносова в книге, кстати, гранитный) был навязан в явочном порядке, и здесь устроители праздника как бы совершили метафизический грех против реальности, причем не только против литературной реальности, но и против реальности в лице постояльцев этого дома. Нос, не будь дураком, начал по-своему самоутверждаться и дом захватывать. И очень успешно. На данный момент Нос – единственный хозяин несчастного дома. Кто виноват? Понятно кто. Автор идеи Вадим Жук, скульптор Василий Аземша, архитектор Вячеслав Бухаев, художник Резо Габриадзе… Ну и далее – «Золотой Остап».

Да, мне показалось это забавным…

То есть памятник Носу – это вроде как голем. Вот одушевили его, и он теперь никому не подвластен.

А?

Но и это не все. Идем дальше. Нос пропал с угла дома, потом вдруг нашелся, его повесили на фасад. Говорите, украли. А потом подбросили? Украдите-ка такую махину, а потом еще и подбросьте. Но какая разница, что с ним случилось, если единственным результатом этого случая стало удвоение Носа? Он своим исчезновением одного добился – изготовления себе двойника. А потом возвратился как ни в чем не бывало. Понимаете? Он сам управляет ситуацией. Это не его крадут-возвращают, а он сам добивается того, что ему надо. Был один – стало двое. В результате он теперь еще и во дворе Музея городской скульптуры висит на стене. И на эту территорию распространяется его экспансия.

Ну и тому подобное. Мой собеседник тоже стал рассуждать в том же духе. Мы славно поговорили с Владом Ковалевым – он повеселел, я повеселел, и оба, довольные друг другом, разошлись по домам, вдохновленные разговором.

Вернувшись к себе, я уже не мог не думать о Носе. Первым делом я захотел проверить, действительно ли нет номера у того углового дома, о котором так долго мы говорили в кафе. Оказалось, что с этим адресом вообще большая путаница. По проспекту Римского-Корсакова на одних картах его отмечают номером 11, на других – 13 (в этом случае он почему-то делится на два дома – 11 и 13, хотя там определенно один дом). А по Вознесенскому проспекту номер у него не обозначен. Следующий дом – 36, но это – соседний, следующий, а не этот. Между тем в разных источниках по разным случаям, да хотя бы в связи с адресом памятника Носу, номер ныне пустующего дома приводят обычно таким: 36/11. Но 36, говорю, это следующий, а у этого по Вознесенскому действительно нет номера. Номер 34 – по другую сторону проспекта Римского-Корсакова. А между 36 и 34 дом в самом деле без номера. Выходит, студент Ковалев меня не мистифицировал! Так все и есть!

Нет, бывает и такое – угловому дому не присваивают номер со стороны одной улицы, но это, если не ошибаюсь, когда нет входа с этой улицы в дом. А тут все на месте – парадные с Вознесенского проспекта. А номера нет.

Что же это? Памятник Носу майора Ковалева установлен на как бы не существующем доме?

А когда Вознесенский проспект был проспектом Майорова, был ли у этого дома собственный номер?

Вообще-то я большую часть жизни называл Вознесенский проспектом Майорова. В институт ходил по проспекту Майорова. Чебуречная была на Майорова, и благодаря этому заведению тогдашнее имя проспекта до сих пор у нас на слуху. Легендарное место и сейчас называется так – «Чебуречная на Майорова».

И вспомнилось мне, что читал где-то про какое-то недоразумение, связанное с этим Майоровым.

Снимаю с полки «Топонимическую энциклопедию Санкт-Петербурга», открываю на статье «Вознесенский пр.» и читаю об одном из его названий. Обычно в этой энциклопедии о каждом названии сухая справка: когда и в чью честь, а тут целый исторический экскурс, да такой… Надо цитату привести полностью, без купюр. Про этот проспект сказано:

«С 9 июня 1923 г. по 4 октября 1991 г. именовался пр. Майорова – принято считать, что в честь П. В. Майорова (1889–1919), участника Гражданской войны 1918–1920 гг. в России, комиссара 4-й армии. Однако, как следует из письма в архив ЛВО секретаря губисполкома Кондратьева в 1927 г., установить личность комиссара 4-й армии не удалось: “По инициативе работников 4-й армии Президиум Ленгубисполкома в заседании от 9-го июня 1923 г. постановил переименовать Вознесенский проспект в проспект тов. Майорова, политического комиссара 4-й армии, погибшего на Уральском фронте в 1919 г. Не имея письменных сведений о названном тов. Майорове, Президиум Ленгубисполкома просит выяснить характеристику и революционные заслуги тов. Майорова, а также и его имя и отчество”. Из ответа секретарю губисполкома Кондратьеву: “В архиве ЛВО никаких сведений о товарище Майорове не имеется”»[60].

Фантастика. Столько лет одна из главных магистралей города называлась проспектом Майорова, и никто не знал, в честь кого или чего и почему? Поневоле вспоминается мотив «Мертвых душ», да и не только – тот же «Нос» приходит на ум: привет нам от Гоголя.

Так, может быть, действительно, коль скоро цирюльник Иван Яковлевич обнаружил злополучный нос запеченным в хлебе у себя на Вознесенском проспекте, то и проспект этот не просто проспект Майорова, а проспект Майорова Носа?

Тогда все становится на места. Проспект Майорова Носа – это хотя бы со смыслом. А иначе – абсурд, полная чепуха. Проспект Майорова – это же невозможное что-то.

Подождите, тут дело серьезное.

Мистика там или нет, но в отношении к данной материи все даже круче, чем то, что хочет выразить Влад Ковалев своим фильмом про Нос.

Позитивистский мой ум явно посрамляется всей этой историей с Носом.

Попробуем все обобщить и поглядим на проблему по возможности шире.

Возьмем за исходное – «Нос» уже написан, всеми прочитан и обитает в читательских умах как парадоксальный неясный образ. Представим себе, что этот образ, как ментальный флюид, возжелал утвердиться (самореализоваться, материализоваться) в нашей эмпирической реальности с максимально возможной для того эффективностью. Чтобы это у него получилось, умопостигаемый образ Носа майора Ковалева (а иначе – флюид) должен управлять в своих целях поведением людей, как, прошу простить за сравнение, биологический паразит иногда управляет поведением своего хозяина. Не знаю подробностей заседания Президиума Ленгубисполкома 9 июня 1923 года, но наверняка там на заседателей что-то нашло, умопомрачение какое-то: ведь что-то заставило их, ничего, конечно, не подозревающих, переименовать Вознесенский проспект в пользу самого странного персонажа Гоголя – Носа майора… ну то есть Майорова Носа… ну то есть просто Майорова. Они не заметили, что фамилия мнимого комиссара ими самими употреблена как завеса, прикрытие чего-то другого, совсем, бесконечно далекого от их повседневности. Вероятно, тому же ментальному воздействию спустя восемьдесят лет подвергнется сознание Вадима Жука, поэта, актера и режиссера. Его осенит идея. Он выступит как автор идеи памятника. На самом деле это идея – идея памятника Носу на Вознесенском проспекте (уже не проспекте Майорова) – использует Жука как свой инструмент. Вадим Жук заражает идеей других – Резо Габриадзе, Василия Аземшу, Вячеслава Бухаева, а также иных лиц, без административной и финансовой поддержки которых материализация Носа была б невозможна. Вышепоименованные творцы блестяще справляются со своей задачей, и Нос майора Ковалева, весом центнер почти, обнаруживает себя на углу того самого дома, который ныне без номера.

Дальнейшее нам известно. Состояние дома признают аварийным, всех жильцов, кроме Носа, даже тех, кто клялся в причастности к Носу, выселяют из дома, а Нос, чья прописка здесь более чем сомнительна, утверждается как настоящий хозяин. Попутно мраморный Нос простым приемом внезапного исчезновения принуждает своих создателей к изготовлению запасной копии. Двойник с бородавкой занимает выгодную позицию во дворе Музея городской скульптуры, да так, что «глядит» на парадный вход музея, словно он смотрящий за всеми петербургскими памятниками.

Манипулируя вниманием журналистов, новонайденный Нос майора Ковалева без труда влюбляет в себя весь город. И ведь думают все, что он действительно жил в этом доме.

Наконец, студент Ковалев снимает учебный фильм о памятнике Носу майора Ковалева, чему еще даст оценку завкафедрой Кривонос А. П., с которым доводилось творчески сотрудничать мне, Носову С. А., все-таки втянутому в эту историю с Носом… Что до Золотоносова М. Н., он о памятнике Носу уже написал все что хотел.

Я тоже, получается, уже почти написал о памятнике Носу, а ведь давал зарок никогда не касаться этой сомнительной темы…

Да не я написал – очерк сам написался!

Как же так?

А вот именно так!

И что же делать теперь?

Точку ставить как можно скорее.

2017

P. S. (Февраль 2020)

Дом Челищева – под этим историческим наименованием он снова обрел известность, увы, печальную. Инвесторов нет. Изнутри разрушается. Заброшен, неохраняем. Мародеры расхищают последнее, включая печной изразец. Одно лишь выглядит образцовым: Нос на стене – как символ того, что осталось.

Приложение

Откопанные и опрокинутые

Это один из многих – бетонный, типовой, а точнее сказать, принадлежащий к типу «с трубкой в правой руке». Левую руку он запустил в карман брюк, как бы приглашая к ответной непринужденности. Почему-то окрестности Гатчины населяли Сталины именно этого образца. Один, говорят, украшал Батово, сердце набоковской ойкумены, – стало быть, как раз в те самые годы, когда Набоков писал «Другие берега», вспоминая ландшафт своего блаженного детства.

И вдруг этот: он нашел себя в поселке Вырица – на том же берегу Оредежи – где-то в начале нулевых. На самом деле нашел его местный предприниматель, но где откопал, знать никому не дано. Из числа себе подобных этот Сталин, по-видимому, единственно уцелевший.

Либеральная общественность, как это ни покажется странным, к появлению бетонного Сталина в поселке Вырица отнеслась довольно снисходительно, почти благосклонно. И дело вовсе не в том, что новонайденный был установлен на частной территории (а частную собственность надлежит уважать), – владелец земельного участка как раз обеспечил к памятнику открытый доступ, – дело в том, что сам памятник, перенесший любительскую реставрацию, выглядел на трезвый взгляд как-то уж слишком экстравагантно. Он был покрашен в сочные кричащие цвета. Преимущественно в зеленый (цвет мундира). На лице лежал (и лежит) насыщенный грим. Усы, волосы и зрачки глаз его – аспидно-черные. Лично мне он напомнил статую индийского божества вроде тех, что я видел в ашрамах священного города Ришикеша, – одним словом, от нашей традиции очень далекое. Может быть, в более поздние времена прогрессивно мыслящая общественность различила бы в этом феномене откровенный кич, но в ту недавнюю пору, когда открытое почитание Сталина было еще явлением маргинальным, восторжествовало общее мнение: это, разумеется, стеб. Ценители курьезов разнесли весть о раскрашенном Сталине по всему свету – о нем рассказали в газетах, журналах, его показали по ящику, – и вот результат: популярность объекта удостоверена пометой «Сталин» на карте Яндекса. Да, он стал одной из главных достопримечательностей Вырицы. Оказалось, однако, все не так просто. К памятнику потянулись не только праздные зеваки, туристы и молодожены с невнятными убеждениями, но и политические активисты вполне определенных взглядов, а также латентные почитатели Сталина – к нему понесли цветы. И тут выяснилось, что владелец монумента, раскрашивая свое достояние, и мысли не держал ни о каком карнавале, – военный пенсионер, он поступил так, как ему подсказало сердце.

Владелец Сталина, судя по его интервью, человек общительный, но он так и не рассказал, где откопал бетонного кумира, – очень похоже на правду, что откопал он его в буквальном смысле. Я сам четверть века назад узнал из первых уст историю про то, как директор Дома культуры одного из районных центров Псковской области совместно с завхозом и парторгом закопали под покровом октябрьской ночи шестьдесят первого года бронзовый бюст Сталина прямо во дворе ДК («из первых уст» – это «из первых рук» непосредственного участника погребения). Не сомневаюсь, что земля на постсоветском пространстве богата и по сей день подобными кладами. Что-то мне подсказывает, что будут их находить все больше и больше. Как говорил по другому случаю первый и последний президент СССР, «процесс пошел». И хотя пошел он не вчера, определенно ускорился к шестидесятой годовщине доклада Хрущева на XX съезде. Некогда попранные памятники вождю народов, чаще всего бюсты, стали выискиваться то там, то сям: они словно сами вылезают наружу – из-под земли, из каких-то таинственных схронов, со свалок. Поправленные и покрашенные, они легко находят место на непритязательных пьедесталах, порой, заметим, весьма экзотических – вроде крыши крыльца сельского дома. Не хочу утверждать, что вся Россия заставлена памятниками Сталину, но счет им идет на многие десятки.

Общественное внимание обращают на себя лишь немногие, как правило, вновь изготовленные Сталины, для того и произведенные на свет, чтобы вызвать политическое событие (бюст в Пскове открыт, бюст в Липецке, в Пензе…). Сами по себе эти объекты довольно скучны, но утверждение их сопряжено со скандалами, и отнюдь не местного значения. Вообще-то заказать сегодня бюст-новодел ничего не стоит (вернее, стоит согласно прейскуранту – соответствующие сайты к услугам заказчика). Мы же говорим сейчас о других, о прежних Сталиных, когда-то поверженных, но сохраненных и вновь предъявляемых в публичном и полупубличном пространстве городов и весей страны.

Вырицкий Сталин – их предвестник.

Полвека он где-то надежно скрывался, чтобы однажды в преображенном виде явиться посреди садовой лужайки, словно с призывом к уцелевшим собратьям: обнаруживайтесь!.. находитесь!.. ваше время пришло!

Слышали ли вы о красногородском Сталине? Мне кажется, это самый фантастический из всех, что можно представить. Его нашли не так давно в лесу, окруженном болотами, недалеко от латвийской границы. На взгляд непосвященного грибника (впрочем, грибники не доходят дотуда), это просто бетона кусок, вероятно, сюда свалившийся с неба.

Не совсем так. Местом официальной прописки этого Сталина до известных событий было село с парадоксально несельским названием Красногородское (ныне Красногородск, поселок городского типа), и существовал этот Сталин в селе Красногородском в облике бюста. Когда пришел час принести его в жертву духу оздоровления социалистических общественных отношений, кто-то из красно-городских начальников решил спасти бюст вождя, но закапывать в землю бюст не стали, с ним поступили затейливей – его замуровали в бетон. Огромную бетонную глыбу на тягаче отвезли далеко от села в лес, куда ныне и дорога заросла деревьями. С некоторых пор эти места – запретная пограничная зона.

Но память о замурованном Сталине еще теплилась в сознании стариков Красногородска.

Обнаружили его поисковики – из тех, кто разыскивает останки погибших воинов и артефакты войны. Причастны к открытию объекта и вездесущие телевизионщики, оперативно среагировавшие на соответствующую наводку, – правда, их интересовала новонайденная бетонная глыба как доказательство посещения инопланетянами данной зоны, будто бы аномальной, но ведь это и не важно теперь, главное – открытие состоялось, причем открытие в обоих значениях слова: объект открыт – обнаружен, и объект открыт – представлен народу.

Что ни говорите, но Сталин, замурованный в бетон и возвышающийся, подобно фантастическому термитнику, бесформенной глыбой над кустами черники средь редких сосен (да еще и в зоне запретной), это действительно круто. По-моему, такое открытие по выразительности сопоставимо только с открытием Ленина в Антарктиде. Помните, 31 декабря 2007 года норвежцы и американцы добрались до так называемого полюса относительной недоступности, и что они, изумленные, увидели надо льдами? Голову Ленина на высоком пьедестале! Рядом с нею и встретили Новый год.

Судя по отчету, опубликованному в областной газете «КурьерЪ. Псков – Великие Луки», поисковики, нашедшие сокровенную глыбу в приграничном лесу, первым делом попытались освободить Сталина от многолетнего бетонного плена – не получилось: кувалда сломалась. Лично меня в этой истории поражает больше всего то, что как раз тогда же кувалдой орудовали в других местах и с другими целями – на территории Украины громили памятники Ленину.

Этому придумано слово – «ленинопад». Хотя, мне кажется, слово «ленинолом» подошло бы лучше – Ленины все-таки с пьедесталов не сами падали.

Не могу судить об отношениях исторического Ленина с историческим Сталиным, там очень много противоречивого и неясного, но что несомненно для меня – между памятниками одному и другому существует тонкая, но прочная связь. Несчастья, со все ускоряющейся быстротой поражавшие после XX съезда популяцию памятников Сталину, многократно усилились после XXII съезда КПСС, целиком посвященного открытому осуждению культа. Произошел стремительнейший, обусловленный директивами съезда повсеместный демонтаж памятников Сталину – тех, что доселе умудрялись избегать расправы. Тогдашний, хочется сказать сегодня, сталинопад, который охватил не только Советский Союз, но и страны социалистического содружества, по масштабности и стремительности был гораздо мощнее новейшего ленинопада, ограниченного территорией Украины. С памятниками Сталину было в их массе покончено, избежать окончательной утилизации удалось лишь немногим (хотя как посмотреть) – затаившимся в убежищах или под слоем земли. И тут стала расти популяция памятников Ленину – оно и понятно: партия брала курс на восстановление ленинских норм (так это тогда называлось). Очень часто Ленин занимал место, прежде принадлежавшее Сталину. Говорят, в Ясной Поляне голову Сталина на его собственном туловище заменили ленинской головой. В типовой композиции «Ленин и Сталин в Горках» Сталина на местах изымали вместе с частью скамейки, принуждая Ленина к общению с пустотой. А что касается вышеупомянутого Ленина в Антарктиде, наверняка бы рядом с ним где-нибудь во льдах мерзла поверженная голова Сталина, если бы освоение Антарктиды началось несколькими годами раньше.

События последних лет свидетельствуют об обратном процессе: Ленина меньше – Сталина больше. Конечно, в абсолютном исчислении количественный дисбаланс очевиден, но это тот самый случай, когда количество переходит в качество, определяя тенденцию.

Первой жертвой украинского ленинопада стал памятник Ленину в Киеве. 8 декабря 2013 года гранитную скульптуру низвергли с пьедестала и раздолбили кувалдами. Это был значительный памятник, со своей историей и репутацией. Перед войной он побывал в Нью-Йорке, на Всемирной выставке, вместе с другим творением Сергея Меркурова – памятником Сталину из такого же розового гранита. Этого Ленина уже не существует, а о том, каким был тот Сталин, можно еще отдаленно судить по объекту, выставленному в московском парке «Музеон», хотя назвать эту меркуровскую статую памятником уже нельзя, сие – музейный экспонат, в лучшем случае – элемент художественной антисталинской композиции, потому что фигура Сталина с отбитым лицом окружена здесь другими объектами, призванными напоминать о незаконных репрессиях.

Меркуров, говорят, был склонен к мистике, а по части снятия посмертных масок он был главным в СССР. У Ленина снял, а у Сталина – не успел: умер на год раньше.

Меркуровские памятники иногда получают по лицу.

Судьба многих из них незавидна.

Как-то в Интернете появилась эротическая азбука С. Д. Меркурова, отнюдь не рассчитанная создателем на посторонних зрителей, – но, судя по отношению публики к этим фривольным картинкам, они запросто могут стать классикой жанра и не потерять своей легкомысленной популярности через двести лет. А вот суровые гиганты, созданные Меркуровым, казалось бы, на века и воплотившие собой в неизреченной полноте образы «отца народов», просуществовали всего несколько лет. Свергнут был ереванский колосс при помощи танков, взорван колосс, возвышавшийся над каналом имени Москвы. Даже встречавший посетителей Всесоюзной сельскохозяйственной выставки железобетонный Сталин, за которого скульптор удостоился своей первой по счету Сталинской премии, демонтирован еще при Сталине был – в силу недолговечности материала. А нового Сталина не успели воздвигнуть.

Вот и киевский Ленин недавно погиб.

И все-таки одному меркуровскому Сталину относительно повезло. Он хоть и уступил на постаменте место создателю Третьяковской галереи, но сам нашел себе во дворе этой же галереи убежище – стоит себе там в углу, в закутке, трех с половиной метровый, гранитный, с не тронутым кувалдой лицом. Он словно хочет повторить судьбу шедевра Паоло Трубецкого – памятника Александру III на коне, переждавшего тяжелые для себя времена во внутреннем дворе Русского музея.

Знаменитая конная статуя Марка Аврелия, которой уже без малого две тысячи лет, была бы точно уничтожена в Средневековье, если бы ее по ошибке не приняли в Риме за памятник Константину Великому. Мне рассказывали о бюсте Сталина, которого принимали за бюст Орджоникидзе, и это спасло ему в свое время жизнь. Иногда памятникам полезно прикидываться.

2016

О памятниках Петру Великому и половой конституции

Как помним, далеко не всех привела в восторг установка в Петропавловской крепости памятника Петру I работы Михаила Шемякина. Это монументальное произведение и сейчас воспринимается некоторыми как карикатура на основателя Санкт-Петербурга. Оставим в стороне «портретное сходство», на котором, кстати, настаивал сам художник, и пресловутую лысину, будто бы разрушающую привычный образ царя (был ли Петр лыс или имел кудрявые волосы, для нас в данном случае дело десятое). Если что и разрушает привычный образ царя, причем радикально, так это антропометрические показатели, а именно – отношение тотального роста к длине ноги, определяющее, как известно из сексологии, половую конституцию индивидуума.

Что такое половая конституция человека? Упрощенно говоря, это совокупность специфических особенностей организма, определяющих его сексуальные потребности. Оценку половой конституции совершают по целому ряду параметров, к числу которых, например, относятся тип обволосения лобка и возраст пробуждения либидо. След гормональных бурь, имевших быть в организме в период его роста, запечатляется на всю жизнь так называемым трохантерным индексом (ТИ); вычисляется он очень просто: надо рост человека поделить на длину его ноги. Среднее значение ТИ в разных трудах определяют по-разному, что-то вроде: 1,92–1,98 для мужчин и 1,97–1,99 для женщин. Чем выше ТИ, тем выше половая конституция, и наоборот. (Теоретическое обоснование ТИ можно найти в любом справочнике по сексопатологии.)

Данный показатель хоть и косвенно, но очень наглядно свидетельствует о наших сексуальных потребностях. В самом деле, для количественного определения ТИ нужна всего лишь линейка (метр). Сексологи этот показатель часто используют в диагностических целях, предметом же нашего внимания главным образом будут произведения изобразительного искусства. Тот самый случай, когда подход к произведению искусства буквально со «школярской линеечкой» (и калькулятором) позволяет обнаружить прелюбопытнейшие закономерности.

Итак, мы говорим об изображениях Петра I.

…На памятниках Петру I, так или иначе выражающих идею державности, будь то великое творение Фальконе или монумент работы Б. К. Растрелли (возле Инженерного замка), изображен человек, ТИ которого, по самым приближенным оценкам, лежит в пределах 2,02–2,04, то есть его половая конституция весьма высока. Опыт Растрелли здесь особенно показателен, потому что именно ему, создателю знаменитой «восковой персоны», лучше, чем кому-либо другому, было известно истинное отношение роста Петра к длине его ноги, хотя, конечно, в те времена ни о каком трохантерном индексе никто и думать не думал.

Схожие представления о половой конституции Петра Великого, точнее, о ее бессознательном отображении благодарными потомками в монументальном искусстве, можно получить, обследовав бронзовые фигуры во весь рост, украшающие Петровский парк Кронштадта и Нижний парк Петродворца. Не надо уподобляться поверхностным фрейдистам и радостно указывать пальцем на подзорную трубу и сучковатую палку-опору, занимающие руки величественной петродворцовой фигуры, или на обнаженную шпагу грозно-задорного Петра кронштадтского – элементарное антропометрическое исследование и без того дает результат, достаточно выгодный для половой конституции российского императора.

Еще интереснее обратиться к опыту живописцев. Возьмем Серова. На его знаменитом полотне «Петр I» (1907) изображен царь, уверенно шагающий против сильного ветра по берегу Невы; за ним с трудом поспевают согнувшиеся в три погибели усталые соратники. Им явно холодно, Петру же ветер нипочем – кровь горяча. Воля, стремительность – казалось бы, чем лучше это выразить, как не шириной шага? И, соответственно, простительным удлинением ног его совершающего? Но что делает Серов? Он пишет уверенный шаг Петра, парадоксально подчеркивая не длину, а, наоборот, несоразмерность коротких ног царя его величественному туловищу! Измерения показывают, что ТИ изображенного Серовым человека очень высок: 2,06–2,08. Это значение соответствует чрезвычайно высокому уровню половой конституции. Экспансивность, энергия, темперамент Петра, державника и солдата, под стать его необыкновенным сексуальным потребностям.

Но вот Петр I – персонаж иной эпохи, эпохи господства либеральных идей. Мы видим Петра I в бездействии отдыхающим на лужайке. Расслабленный царь. Как бы кайфующий. Он «торчит» (вот на удивление точное слово для состояния этого сидельца).

Простые измерения показывают, что ТИ шемякинского персонажа чрезвычайно низок – 1,84. Половую конституцию, которой соответствует это значение ТИ, в сексопатологии определяют как «очень низкую». По-видимому, в юношеском возрасте шемякинский Петр претерпел невыявленную патологию развития; диспропорции в росте осевого скелета и трубчатых костей конечностей свидетельствуют о серьезном гормональном сбое. Сексуальные потребности людей с таким значением ТИ независимо от их пола минимальны, чаще всего просто отсутствуют, а что касается мужчин, то, как следует из специальной литературы, в пяти случаях из семи они никогда не испытывали эякуляции. Будь реальный Петр I похож на шемякинского, он бы не родил сына и, главное, не захотел бы его зачинать, потому что вообще был бы чужд каким бы то ни было сексуальным вожделениям.

Если бы бронзовое шемякинское изображение исторического Петра сумело подняться со своего кресла-стула, мы бы воочию убедились, что оно исполнено не в натуральную величину (как почему-то думают иностранные туристы), а значительно выше своего легендарного первоисточника, чей изрядный рост документально отмечен особой риской на мемориальной доске во дворе Академии тыла и транспорта: «2 аршина 14 вершков» (или «2 м 4 см» – на стене в бревенчатом домике, положившем начало строительству Санкт-Петербурга). Мы бы увидели, что оверзилился шемякинский Петр в основном за счет несообразного приращения длины ног.

Так что же, спрашивается, Шемякин сознательно изобразил карикатуру? Нет – хотя бы потому, что большинство взирающих на монумент уже не видят в нем ничего карикатурного. Привыкли. Шемякин – бессознательно! – отражает общую тенденцию. Его Петр I в той же мере карикатура на царя-реформатора, в какой кукла Барби – карикатура на женщину.

Вот тут бы самое время поговорить о смене парадигм, да это разговор долгий. Один лишь пример.

Звезды советского кино тридцатых и пятидесятых годов. У всех высокий уровень половой конституции. Однако ведут себя на экране почти асексуально – согласно идеологическим установкам. Это относится и к женщинам, и к мужчинам. Немногим – Симонову в роли Петра! – дозволяется поступать в соответствии со значением собственного ТИ: вспомним, как отбирает Симонов – Петр у Жарова – Меншикова будущую царицу!.. Создается впечатление, что государство засекретило сексуальную мощь народа, эта мощь – тайная сила, оружие, источник невероятной энергии, чей избыточный потенциал предстоит реализовывать в сферах, далеких от секса… (Секса-то у нас нет, это мы помним…)

Еще не весь парадокс.

Конец восьмидесятых, развал империи. Свобода, раскрепощенность, в частности сексуальная. Но что происходит? Женщины с объективно высокой половой конституцией уходят в тень, они становятся менее привлекательными для мужчин, начинают комплексовать, носить туфли на высоких шпильках, стремясь «удлинить» ноги и «бессознательно» как бы уменьшить ТИ, то есть, по сути, создают видимость более низкого уровня своей же половой конституции.

Тем временем на экране и подиуме появляются женщины нового типа – «ноги из шеи растут», идеал – кукла Барби; значение ТИ падает до низких отметок, половая конституция предельно слаба, но именно этот тип женщины выбирается мужчинами (или навязывается им) в качестве секс-символов. Женщины этого типа в стремлении оправдать ожидания мужчин охотно имитируют свою сексуальность, тогда как объективно их сексуальные потребности минимальны. У них просто другая половая конституция, это нормально, ненормально, что общество заставляет их играть несвойственную им роль.

Вот и о шемякинском Петре приходится иногда слышать, что он «по-своему сексуален». Возможно, мысль о сексуальности нашего героя внушает уже упомянутое его «торчащее» состояние (обойтись без каламбуров тут непросто). Одна моя собеседница призналась, что в облике статуи есть что-то, как она выразилась, «эрогенозное». Другая уточнила, что именно: «Голова!»

Со своей стороны, я легко допускаю, что в недалеком будущем шемякинский Петр I станет тоже секс-символом.

2002

Среди памятников

Из дневника

05.06.1999

На Пушкинской возле памятника выступали участники конгресса поэтов. Пришел посмотреть и послушать, но опоздал. Полина Беспрозванная узнала меня, подошла, попросила написать про вытрезвитель для журнала «Пчела». Кому что.

Поэт Виктор Ширали, похожий на старенького, больного Пушкина с палочкой. Стоит под бронзовым оригиналом – руки за спину.

02.09.1999

Встречаемся у Достоевского. Я пришел чуть раньше, наблюдал жанровые сценки у памятника: пьяненькие, он и она – выяснение отношений… Ф. М. глядит вниз укоризненно. Есть что-то провоцирующее в некоторых монументах. Шемякинскому Петру в Петропавловке постоянно залезают на колени фотографироваться – по одному и парами. На бюсте Ломоносова почему-то всегда сидит голубь. Здесь, у Ф. М., так и тянет сесть на ступеньку, причем надолго устроиться, по себе знаю: как-то сам прикорнул, опоздав на метро, – и что удивительно: не забрали.

09.09.1999

А у памятника Достоевскому уже помойка сущая (давно ли писал о нем?). Близость Кузнечного рынка и минувшие выходные… Теперь на лице Ф. М. зримо выражается гримаса брезгливости.

01.01.2001

В ночь на 1 января над аркой Главного штаба загорелся футляр, в котором реставрировалась колесница Славы. Будто бы от петарды. Потушили к часу ночи. Во время пожара на Дворцовой площади продолжалось гулянье.

Стоп! Это не просто в первую ночь нового года. Это в первый час нового тысячелетия![61]

07.02.2002

…Дождик моросил, мы приближались к сутулому Достоевскому – из окна машины видна была его мокрая спина, он голову вобрал в плечи – холодно.

27.02.2002

Проходили с Крусановым мимо Дома радио, он не знал, кому установлен памятник в сквере (где-то полгода назад). Говорю, ни за что не догадаешься. Я бы тоже не догадался, если бы не знал кому. Тургеневу. Больше похож на Садко.

28.05.2002

У шемякинского Петра съемка не получилась, не было какого-то переходника, оператор уезжал покупать – не нашел. Что-то сняли «без звука» – как я подхожу с ленточным метром, как памятник измеряю. Потом – простой. Рекшан ворчал недовольный. Алексей Лебедев, режиссер, рассказывал анекдоты.

Появился Каралис – инспектирует пристань, к которой 30-го пришвартуется баркас с Большими Писателями (Гранин и др.). Нас увидел: «А вы что тут делаете?» Рекшан: «Да вот снимаем, Носов будет рассказывать о половой конституции памятника Петру Великому». Не одобрил.

20.06.2002 – самый невероятный день

Вчера я оказался у ангела на Александровской колонне.

…Уже начинало темнеть, когда я обнаружил себя входящим на Дворцовую площадь…

…На середине площади, куда же ей деться, колонна. Вся в лесах. Строительную площадку обрамляет забор. Я подхожу к воротам и вижу, что они приоткрыты. Я уже на площадке. На меня смотрит сторож. Дальше поступаю как по наитию. Вот, говорю, мне завтра делать репортаж, все равно полезу, пусти сегодня посмотреть, я сто рублей дам.

Он что-то бормочет. Я говорю: «Я нормальный». Иду к лесам и лезу по лестнице. Он меня не останавливает.

Фантастика. Я в восторге. Я залез на последнюю площадку. Далее – ангел. Он в огромном футляре, обтянутом клеенкой. Дверца – на ней замок.

В стороне от дверцы на уровне груди клеенка надорвана. Оставляю сумку на лесах – не потерял! – и лезу в эту щель. Я внутри. У ног ангела. Он огромен. Там еще три этажа. Лезу по лесенке выше. Я на уровне его лица. Кто сказал, что это лицо царя Александра? Ничего подобного. Лицо ангела. Глаза без зрачков.

У него через плечо тянется раздваивающаяся полоска, довольно яркая в полумраке. Так надо или замазали трещину чем-то? На крыльях кружочки.

Шутка детства: «На колонне установлен ангел в натуральную величину».

Перекрестился. Становится не по себе. Я поднялся на верхний этаж. Это выше его головы. В дощатом полу только два отверстия – для пальцев благословляющей руки и для креста. На кресте у самого торца десять (считаю) неглубоких выемок. Зачем-то вкладываю в них пальцы.

Я трезв. (Как мне кажется.) …Если пьян – то от восторга.

Мысленно прошу прощения у ангела. Не могу найти разрыв на клеенке, почти на ощупь ищу…

…Когда я спустился на полколонны, встретил ползущего наверх сторожа. Он бранился, он говорил, что я там уснул. Я ему отвечал, что я ведь нормальный.

– Да откуда я знаю! Может, ты самоубийца. Кинешься вниз.

Я дал сто рублей и сразу ему понравился. Я сказал, что сам сторожем работал, дескать, коллеги…[62]

13.07.2002

Вышли утром из дома да так весь день и пробродили по городу. Странный день.

«Тайная жизнь памятников» – вот что надо бы написать.

09.08.2002

Сегодня с пристрастием рассматривал «Ивана Сергеевича Тургенева» (на предмет «Тайной жизни п. п.») и убедился, что полы его платья разной длины – правая существенно короче левой. Надо полагать, это сделано в расчете на иную высоту пьедестала. Но знает ли об этом Тургенев? Вставать с кресла ему нельзя, а то будет как шут гороховый – словно застегнут не на ту пуговицу. Вот и Церетели хочет изобразить в полный рост Бродского – в аналогично несимметричном наряде, чтобы с одной стороны был ватник (полуватник), а с другой – фрак (полуфрак).

Но когда Бродский так – это концепция, а Тургенев – чтобы обмануть зрение.

А глядит Тургенев на «Блины» (очень важно для памятника, на что памятник смотрит). Поскольку будка «Блины» равновозрастна памятнику, и то и другое справедливо считать единым ансамблем.

Блины продают там с икрой, с бужениной, с севрюгой; есть блин, называющийся «Илья Муромец» (сам Тургенев, к слову сказать, похож на былинного героя, на кн. Владимира Красное Солнышко, одетого по-европейски), но есть и «По-бразильски», а есть и вообще диковинка – блин «Е-мэйл»; это, наверное, для любителей эпистолярного жанра?

Писал ли Тургенев о блинах? Чехов точно писал.

21.08.2002

Отправился в Манеж. В 16 часов приключилось открытие. Стараюсь глядеть глазами директора школы (мой персонаж). Вдруг – Люба Гольфстрем: «Как хорошо, что вы здесь! Дайте нам интервью». Мое понимание современного искусства.

Замечательна инсталляция у самого входа: какие-то трубы, ведро, кирпичи, неубранный строительный хлам – «Черно-белый сон» оно называется. Собственно, замечателен этот объект монументальной табличкой с неожиданной надписью: «Автор З. К. Церетели». Привинчена намертво большими винтами. Снять ее невозможно, табличка – основной, самодостаточный и абсолютно вменяемый (в смысле высказывания) элемент инсталляции. Кто бы подошел к объекту и чем бы он был, если бы не имя автора? Зато можно убрать, скажем, ведро или кирпич без ущерба идее, хотя бы гипотетической (или все же с ущербом?). Главное – можно убрать все что угодно здесь, кроме таблички.

29.08.2002

На Новодевичьем был. Перед Христом на могиле генеральши Вершининой видел молящихся. Молодые. Три девушки. Одна удивительной красоты. (Проходя мимо, заметил.)

Еще сегодня рассматривал памятник Грибоедову на Пионерской площади – в плане поисков признаков его тайной жизни. Ничего особенного не нашел; по-видимому, живет он жизнью слишком тайной.

25.09.2002

Вчера, оказывается, украли мемориальную доску «Нос майора Ковалева», передавали весь день в новостях, а я и не знал. У меня об этом объекте есть в комментариях к поэме «Доска» Ген. Григорьева, в частности: «…не представляет ценности для охотников за цветным металлом». Тем не менее Нос пропал. Не сам же ушел.

01.10.2002

Шел по Загородному и Московскому, видел памятники: на голове у Грибоедова фуражка; на кафедре у Плеханова пустая бутылка; у Менделеева накрашены губы (в начале сентября ему чистят нос, но чтобы губы красили, это вижу впервые).

12.02.2003

Ветка принесла с работы журнал «Красный», это где Крусанов рассказывает, как я «в состоянии весьма вдохновенном» залез прошлым летом по строительным лесам на Александровскую колонну. «Тут у него мобильник Моцарта заиграл в кармане – жена звонит, интересуется, где он. Носов говорит: где-где, на Александровском столбе, с ангелом. Что на такое скажет женщина? Правильно. Она сказала: ну и дурак, и повесила трубку».

Рассердилась: она не так сказала, и вообще, это не ее стиль. И я не сказал, где я. Сказал только: «Я здесь, здесь – с ангелом!» Она ответила: «Я за тебя рада». И действительно отключила мобильник.

23.03.2003

С Григорьевым и Наташей-художницей съездили на станцию Новая Деревня, где висела мемориальная доска, извещавшая о дуэли Пушкина. До сих пор сохранились крючки, торчащие из стены. Большие щиты «Памятники от простых до элитных». В правом крыле здания станции (где был раньше буфет) теперь мастерская по обработке камня. Мы заглянули в окно: там рабочий при деле и – плиты, плиты.

21.04.2003

Ночью доделываю комментарии, последние добавления. Разбираюсь с Башней мира, что должны установить на Сенной. Подробности скандала.

Хорош или плох 18-метровый концептуальный ствол, весь светящийся изнутри и двумя мощными, устремленными кверху лучами освещающий петербургское небо, торчать ему на том самом месте, где полутора веками раньше, не думая о последствиях, Родион Раскольников целовал «эту грязную землю».

22.04.2003

Уже недели две-три фундамент башни окружен забором. Кран копошится сегодня. Что-то делают.

Сенная меняется стремительно. Ее «уже не узнать», она – другая. Все эти низкие торговые павильоны, высоченные столбы с огромными фонарями, весь этот декор, стилизованные скамейки, рекламный экран над крышей сталинского (1952) дома… фундамент для гигантской башни-светильника, чаша фонтана… – не веет ли и от этого всего фантасмагорией? Что до «духа Сенной», дух – материя тонкая. Выветрился ли он или нет, узнаем со временем.

29.04.2003

«Доска, или Встречи на Сенной» подписана в печать.

Что касается разграбления памятников для сдачи в скупку. У Григорьева в поэме бомж Колян, нашедший в подвале мемориальную доску с места дуэли Пушкина (скульптор Гликман), восклицает: «Ну, думаю – лафа! Цветной металл!»

Мой комментарий к этому месту.

В сентябре 2000 г. сотрудники милиции Петроградского района задержали человека, собиравшегося сдать в пункт скупки цветного металла бронзовый кортик с памятника адмиралу И. Ф. Крузенштерну, что стоит на набережной Невы. Кортик исчез тридцать лет назад, считался навсегда утраченным и был когда-то заменен чугунным.

За семь первых лет существования памятника чижику-пыжику он похищался четыре раза, как полагает милиция, подростками или бомжами. В сентябре 2002 г. за пятикилограммовым бронзовым объектом было установлено видеонаблюдение.

Весной 2000 г. в бывшем саду им. Карла Маркса (ныне Сампсониевский) началось методичное разорение композиции Михаила Шемякина «Первостроителям Санкт-Петербурга». Шемякин рассказывает: «Сначала с бронзового стола были отпилены маленькие детали, затем отпилили и стащили стул. Такая же судьба постигла и четырехсоткилограммовый стол, в ножки которого были секретно введены стальные трубы, чтобы их нельзя было одолеть вручную. Но занимались крупным воровством хорошо подготовленные профессионалы, оснащенные роскошной аппаратурой. Через несколько дней были срезаны автогеном бронзовые портреты-барельефы знаменитых архитекторов» («Московский комсомолец». 26.04.02). Остается добавить, что бронзовый стол был сдан в пункт скупки цветного металла за 4 тысячи рублей. В свою очередь один из антикварных магазинов города выкупил этот стол у «ломовиков» за две тысячи долларов. Из магазина стол изъяла милиция. Только тогда обнаружилось, что у памятника нет хозяина, балансная стоимость его не известна; следовательно, возникают проблемы с подсчетом ущерба.

Спустя два года теперь уже в Москве неизвестные злоумышленники отпилили несколько деталей у бронзовой, олицетворяющей недальновидность ученых скульптуры, входящей в другую композицию Михаила Шемякина – «Дети – жертвы пороков взрослых». В том же апрельском интервью МК Шемякин поставил россиянам в пример англичан: «Недавно был в Лондоне. Стоит мой Петр I без охраны». Месяц спустя из Лондона пришло сообщение об осквернении памятника Петру I: у карлика из скульптурной композиции выломали бронзовую астролябию.

09.05.2003

Сон омерзительный, не выспался. Командирован в аптеку на Сенную. Вижу, стоит остов башни (вчера, наверное, возвели). Смотрится дико. (Наяву!)

27.05.2003

Юбилей города… Идем домой – около двух ночи; по всем улицам – потоки людей…

…Башня на Сенной светится (вроде открыли сегодня).

01.06.2003

Предчувствуя нечто фантасмагорическое, к трем часам пошел на «открытие Сенной площади» (после реконструкции) и не обманулся в ожиданиях. Около башни собрался народ, тележурналисты, фотографы. Все ждали чего-то. Ничего не случилось. Позвонив куда-то по мобильнику, репортер Петербургского ТВ сказал народу: «Расходитесь, ничего не будет!» Его услышали не все, но и те, кто услышал, остались чего-то ждать еще, а я отправился на рынок за покупками по жениному списку.

(Открытие самой башни в День города я пропустил, а жаль, было много знаменательного. Посол Франции, выступая, сказал, что встретил утром призрак Достоевского, который поделился с ним радостью от того, что площадь снова – Сенная…)

10.06.2003

…за полночь…

Башня мира уже не светится, скоро снесут, наверное.

19.06.2003

…Перед основанием Башни мира появился предупреждающий об опасности дорожный знак – словно зримое указание на неуместность всего сооружения.

10.08.2003

Башня на Сенной светится ночью, однако небо не освещает. Глуповатое зрелище.

27.08.2003

На Сенной демонтируют экран. Башню мира снизу поражает какое-то загадочное пятно. Я еще не сфотографировал. Как пить дать разберут.

Сегодня ночью Величайшее противостояние Марса. Но не увидим.

25.09.2003

Вчера был осквернен памятник Есенину в Таврическом саду – отбили нос, а на лбу изобразили свастику.

29.06.2004

Шли по Невскому, я про «психологию памятников» рассказывал и их «тайную жизнь». Решил показать памятник Добчинским-Бобчинским в образе Гоголя. Надо просто зайти Гоголю за спину, чтобы убедиться: это «памятник себе», а не Гоголю, – большими буквами, золотом на постаменте – названия фирм и фамилии авторитетов. Раньше не читал никогда. Ба! Одного уже грохнули, другой – несколько лет в бегах. Нет, это не Бобчинский-Добчинский, это покруче Чичикова.

А вот интересно, можно ли памятники, у которых на постаментах изображены имена дарителей, рассматривать как уличную рекламу последних?

21.11.2004

Памятник писателю Бузулукскому – обнаружил в метро на станции «Нарвская», во втором проеме слева от эскалатора, – стоит с молотком в дружном коллективе рабочих и колхозниц. Очень похож. Даже его лица выражение.

25.11.2004

Рассмотрел в метро памятник Бузулукскому внимательнее. Нет, это не рабочий, как мне показалось недавно, а скульптор с молотком, интеллигент.

21.12.2004

На Сенной около Башни мира стоит огромный Дед Мороз, объекты хорошо дополняют друг друга. Вспоминаю, как Николай Федоров, детский писатель, предлагал поставить на этом месте памятник Раскольникову с топором, – правда, Раскольников на Сенной с топором по тексту романа не появлялся. А может, это и есть Родион Романович? Без топора. Но с мешком. Не Достоевский же.

30.05.2005

Вышел роман «Грачи улетели». Читаю сам себя и удивляюсь, что проникли в роман памятники. В первой части герой идет по набережной Фонтанки. Его впечатления.

В середине садика-пятачка, прозванного Ватрушкой, стоял короб-футляр, в нем скрывался от глаз горожан бюст Ломоносова. Реставрация к юбилею города. Надпись – на чьи деньги. Реставрировало Ломоносова то же политическое движение, что и содержало в зоопарке, если память Борису Петровичу не изменила, не то тюленя, не то жирафа. Жив ли жираф-тюлень? А вот голуби: их почти не осталось в городе Петербурге (вытеснены воронами), – на футляре же этом сразу три особи. Впрочем, ничего странного, здесь и раньше на бюсте всегда голубь сидел. Странно вот что: почему на новые памятники не садятся голуби?[63]

Финальная сцена произойдет у памятника Достоевскому на Большой Московской. Герои идут со стороны Владимирского.

…перешли Кузнечный, остановились около памятника автору «Идиота». Перед пьедесталом почивал бомж, свернувшись калачиком. Здесь можно. Несколько человек пили пиво из горлышка. Здесь всегда пьют. Здесь можно и нужно. Борис Петрович знал еще два монумента в городе, обладавших тем же удивительным свойством – концентрировать вокруг себя нетрезвый люд. Это – классная голова лысого Маяковского на улице Маяковского и классический Пушкин на Пушкинской, рядом с последним, опекушинским, помнится, сиживал он с Дядей Тепой.

А вот сам памятник автору «Идиота».

Бывший каторжник, изнутри пророчествами распираемый, обреченно крючился на пьедестале… Ни один монумент не умеет так мерзнуть, как этот, – в стужу или во время дождя больно смотреть. Еще он способен (редчайшее качество) глядеть на свою тень. Раз в день (при наличии солнца). В печальный день девятого февраля по старому стилю, в момент, когда тень видима им самим, разве может он видеть ее просто так, без помысла и значения? Разве не примечается место внимательным взглядом? Там и надо копать, где тень головы. И копают, каждый год там копают. Но еще не нашли.

17.07.2005

На постаменте памятника Грибоедову загадочные надписи вроде: «Чума», «чумовая girl». Кроме того, остатки наклеенных бумажек с эмблемой и контактным телефоном «Революционного комсомола».

21.05.2006

Около памятника Гоголю на Малой Конюшенной должна была состояться какая-то литературная акция – открытие фестиваля или что-то вроде. Я проходил мимо, там стояли молодые люди с плакатами «Свободу Чечне!», «Свободу народам!», «Долой империю!». В стороне – автобус с омоновцами. Обещанный «живой» Гоголь, наверное, появился в другом месте вместе с «литературной общественностью», музыкантами и представителями городских властей. Бронзовый же, согласно замыслу скульптора, отворачивался от всего, что было пред ним, – в данном случае от демонстрантов. Не самое подходящее место для демонстрации чего-либо.

20.08.2006

Шел с итальянцами, остановился у памятника Плеханову, стал рассказывать о тайной жизни петербургских монументов. Лаура нашла портретное сходство между рабочим и Плехановым; рабочий как бы «молодой Плеханов». Что значит свежий взгляд! А если такое представить: скульпторы хотя и разные, но им позируют отец и сын?.. Скрытое родство в мире памятников… Отец и сын – не знающие о родстве!..

12.11.2006

Рваный сон. Куда-то переезд, сборы, коробки. У меня есть время еще до приезда машины, и я должен кому-то помочь. Съездить с кем-то куда-то. Чья-то большая семья (как будто бы дети и внуки Инги Бочановой), мы в автобусе, остановка около Технологического института, место сбора у памятника Плеханову. Но мне хочется показать кому-то памятник Менделееву, который стоит за углом на другой стороне Московского проспекта, мы идем туда и видим: рядом с Менделеевым примостился на пьедестале бородатый старик, очень похожий на Льва Толстого. Он фотографируется. Я говорю: «Вот как популярен памятник Менделееву». И пытаюсь рассмотреть папиросу, которую держит бронзовый ученый. А тут еще ящик комода в яме, выкопанной для ремонта теплоцентрали; в нем документы, дипломы, паспорта. Все ушли. Со мной остался ребенок, которого мне надо доставить куда-то, пока не уехали без него (это ему я и хотел показать Менделеева). Станция, зал ожидания. Окошечко в кассу. Нет никого. Билетов нет. Я не знаю, где мы.

12.01.2007

Послал в «На Невском» о памятниках и договорился с Болотовским на цикл публикаций. Фотографировал Плеханова и Менделеева («подлавливал»), но Плеханов куда-то пропал – не снялся, и Менделеев получился не очень; батарейки сели, не вышло. Но зато успел снять гигантского Деда Мороза у Башни мира. Пострашнее прошлогоднего будет. Во жуть-то где.

(Интересно, почему у нас эти деды морозы норовят возникать рядом с памятниками? И новогодние елки предпочитают близость к памятникам… А иные елки просто рядом с памятниками посажены – и растут; только не «просто» елки, а голубые. Но это уже рядом с особыми памятниками – руководителям советского государства и революционным демократами, как Добролюбов.)

21.01.2007

Узнал: автор Чкалова-на-трубе, несанкционированного памятника на Пионерской улице, в свои 72 был убит в Азербайджане соседом. За то, что попросил разрешить его дочери-красавице позировать обнаженной.

23.01.2007

Фотографирую бетонного Чкалова и прочие достопримечательности; жаль, что не было фотоаппарата раньше. Пивные ларьки, разгрузка товара… На меня косятся с опаской.

Сам он выглядывает из-за ларька с надписью «хоз. товары» (там среди прочего продают спиртосодержащую жидкость, работает круглосуточно). Рядом ларьки «пиво воды сигареты кондитерские изделия». На одном табличка «касса» перевернута вверх ногами.

На трубе-постаменте неразборчивые надписи. Из головы Чкалова торчит ржавая петля, за нее поднимали краном, чтобы водрузить на трубу.

Около памятника гуляет некто с собакой – разговорились: он старожил. Знал, оказывается, скульптора, – мать честная, да он еще и позировал ему, будучи школьником. Раньше здесь была, говорит, хоккейная площадка.

Грузчики Гриша и Леша. За железной дверью рядом с мастерской. «Говорят, есть решение снести его?» (о бетонном Чкалове). «Собирались, но тут столько бабусь понабежало, комиссия была…» Другой: «Нет, не снесут, никто не позволит». Первый: «Пусть стоит, кому он мешает?»

Бетонный Чкалов-на-трубе тут в доску свой.

Зашел к Коле Федорову. Тимон Николаевич у скульптора был раз пять в мастерской; обстоятельно стал рассказывать о творце: как он ученых ваял в военной академии – полковника, генерал-майора, заслуженных деятелей науки и техники, а также партсекретаря; как он был оформлен там не то дворником, не то электриком и на подведомственной территории за забором мог выполнять заказы по части ритуальных услуг и зову общественных организаций. «А для души?» – «А для души он сделал статую президента Алиева и всем ее показывал; небольшую, вот такой высоты; послал ему в Азербайджан, ну а потом и сам туда поехал».

На обратном пути видел, как алкаши собираются возле Чкалова. Оправляются на стену дома. Бездомная собака ошивалась рядом. Лежала звезда, одна из тех, что украшали Пионерскую улицу.

Вечером Коля позвонил: он поехал на велосипеде пива попить – около Чкалова драка была, махались бомжи.

02.03.2007

Фантастические высказывания губернатора о памятниках – кому бы не мешало установить. Все гадают, пошутила ли В. И. Матвиенко. Речь идет между тем о судьбе памятников Кирову перед строящимся стадионом и Ленину (на броневике).

Быть или не быть. А если быть, то кому.

06.03.2007

Ночью был снег; утром фотографировал памятник Джамбулу под снегом (в халате…). А днем меня фотографировал Кирилл для газеты; встретились у Достоевского – что-то памятники все больше проникают в мой быт.

07.03.2007

Видел недавно открытый памятник «универсантам»: студент-дистрофик с крыльями, свернутыми на сторону, застигнут в момент падения (говорят, не «студент», а «гений»; гений – чего?..). В руку кто-то вложил ему хабарик, и ничего – смотрится.

21.05.2007

В Ботаническом наблюдал за Лениным. Фотографировал. Там еще и Сталин был, оказывается, – бетонный (в чем уверял меня пожилой ботаник, недовольный, однако, моим интересом).

25.05.2007

Памятники не любят:

– стоять на чужом месте;

– глядеть на другие памятники и еще больше – когда на них самих глядят другие памятники;

– когда их перетаскивают с места на место;

– не любят, как правило, подношений, в частности цветов (шемякинский Петр выглядит вдвойне идиотом с цветами у ног);

– и вообще когда делают из них идиотов, а это легко, памятники сами по себе не без странностей;

– не любят общества других памятников.

(К «Психологии памятников».)

31.05.2007

В Петербурге на удивление мало памятников, посвященных конкретным женщинам. То есть женских образов предостаточно, но преимущественно это абстрактные, условные, обобщенные образы-символы. А если касаться персоналий, на сей момент это кто? Императрица, революционерка, герой войны, две поэтессы (одна требовала называть себя «поэтом»), балерина, актриса, французская коммунистка. Никого не забыл? Еще две девушки в скульптурной композиции «Героям Краснодона», поименно на пьедестале не указанные, но тем не менее известные по именам. Вот и все, кажется. Мужчины на постаментах представлены в несоизмеримо большем количестве, а с учетом того, что некоторым из них памятников поболее одного будет (а кой-кому и за сорок, пожалуй), то тут можно смело говорить о подавляющем превосходстве. Справедливости ради заметим, что и некоторые женщины представлены более чем одним. Но если не брать в расчет Екатерину II, следует признать, что памятники женщинам у нас не самые известные. Больше того – о некоторых вообще мало кто знает. Некоторые как будто нарочно спрятались от глаз подальше.

Вот, скажем, Берггольц притаилась в одном из дворов Гороховой улицы (недалеко от нашего дома), а именно – во дворе Ленинградского областного колледжа культуры и искусств, как ныне называется это учебное заведение. Само имя Ольга Берггольц – один из символов ленинградской блокады, и может кому-нибудь показаться, что только своим неприметным присутствием в качестве скромного памятника из известняка – рядом с кустами, дворовой перегородкой и кирпичной стеной – Ольга Федоровна не позволяет этому учебному учреждению перестать быть «ленинградским». Действительно, в прошлом веке оно трижды меняло название, но каждый раз оставалось «ленинградским» и даже сейчас «ленинградское», когда все вокруг уже давно «петербургское». На самом деле памятник тут ни при чем – просто училище «областное», а область у нас по-прежнему Ленинградская, вот и весь фокус.

Двор, кстати, в годы нашей ленинградской молодости был по-своему знаменит. Только не памятником, поистине скромным (и появившимся здесь в перестройку), а местом неформальной тусовки – так называемой ротондой, или иначе «центром мироздания» – винтовой лестницей в соседнем доме (вход со двора, тогда открытый). Ольга Берггольц как непритязательный памятник держалась от «центров мироздания» несколько в стороне.

05.06.2007

В парке им. Бабушкина бюста Бабушкина больше нет, но стоит гранитный постамент с высеченным именем и датами жизни – как надмогильный памятник, малозаметный. Парк бы переименовали, но это его историческое название.

25.06.2007

Наблюдал аникушинского Пушкина на площади Искусств. В опущенной руке он держит какую-то синюю дрянь, похожую на больничную бахилу. Ну как ему-то смогли?

04.07.2007

Проходил мимо Военно-медицинской, у нас, на Введенском, а дай-ка, думаю, попробую – и пошел с бравым видом через проходную; солдат меня не остановил.

Не сразу нашел памятник. В середине парка стоит. Хороший.

Увидел вывеску «Филиал библиотеки» – поднялся на третий этаж. Сказал, что про памятник Пирогову пишу. Библиотекарь была со мной очень любезна, книги принесла.

Нашел упоминания о покойницкой, в которой Пирогов читал лекции и распиливал замороженные трупы.

Памятник, однако, потрясающий. Не «просто Пирогову», а покойницкой, в которой проходила научная деятельность Пирогова.

Никто здесь не знает об этой древней мертвецкой, а надпись о ней на задней стороне гранитного постамента никто не читает, да она и не видна.

Полагаю, надпись сочинил профессор Греков – профессиональный слог; это по его инициативе установлен памятник.

В саду разговаривал со сторожихой. Не понял, что она охраняет. Любознательная и как будто с приветом. Рассказывала, как подглядывала, что делали в морге. (Он за левым плечом Пирогова.) Раз об этом, так вот еще: в 1923-м тут, в Обуховской больнице, выставляли напоказ труп короля налетчиков – Леньки Пантелеева, получившего милицейскую пулю. Удивительно, что в 90-е ему нигде не поставили памятник.

10.07.2007

Голуби, как известно, любят памятники. А воробьи на них не садятся, лапки у них, что ли, не так устроены. Из множества петербургских памятников мне известен лишь один, обладающий площадкой-локусом, которой не пренебрегают воробьи.

У сидящего в Старо-Манежном сквере Тургенева правая рука (она в перчатке) лежит на рукояти трости, отставленной на некоторое расстояние от колена; указательный палец согнут так, что на месте, соответствующем суставу, образовался бугорок – вот на этой возвышенности и сидит дежурный воробей. Дежурство его заключается в наблюдении за скамейкой, подаренной городу к 300-летию Петербурга: сядет ли на нее кто-нибудь с блином, купленным в киоске, на который смотрит писатель.

Впрочем, я не утверждаю, что вахту несут разные воробьи, – возможно, место облюбовала всего одна особь.

14.07.2007

…провожали с Митькой на Финляндский вокзал. Потом обошли с ним квартал Военно-медицинской академии – хотели посмотреть на памятник Виллие. В сад не пускают. Через пропускной пункт проходила женщина (я после спросил, кто она, – солдат не знал), шуметь стала, чтобы мы отстали от «их памятника». «Вы еще не знаете, что он в девяностые пережил!..» Оказывается, его обворовали – барельефов нет.

(Она так и сказала: «…пережил».)

03.08.2007

…Выстраиваются в очередь, чтобы залезть шемякинскому Петру на колени и сфотографироваться. Лица обоих полов и всех возрастов, кроме самого преклонного. Можно было бы снять прекрасный фильм об одинаково переживаемом счастье непохожими друг на друга людьми. В памятнике, конечно, есть что-то провокативное. Во-первых, сам. Во-вторых, нет ограды. В-третьих, не пьедестал у него, а так – подставка. В общем, верно: подставка.

13.08.2007

Дежурный не пропустил через КПП, я сказал ему правду и даже показал публикацию с «тайной жизнью памятников» в журнале «На Невском». «Без пропуска не пропущу, вам памятник, а мне месяц сына не увидеть». На другом КПП я сказал «в приемную комиссию» и был пропущен. Тенистый парк. Памятник Виллие. Сфотографировал. Обошлось.

(У входа в академию Боткин что-то за спиной прячет. А! Стетоскоп. Чем слушают. Ну хорошо. Пусть.)

15.08.2007

Мясокомбинат. Пустили-таки за проходную – сфотографировать Кирова. Памятник партийному и государственному деятелю со словом «чорт» на пьедестале.

«Успехи, действительно, у нас громадны. Чорт его знает. Если по-человечески сказать, так хочется – жить и жить».

16.08.2007

…Конечно, на ведомственные территории я бы мог попадать вполне официально – любая дирекция обеспечила бы мне допуск по ходатайству родного издательства. И впускали бы меня даже с почетом, и показывали бы мне достопримечательности, и предлагали бы чай или кофе. Но тогда бы для меня закрылась тайная жизнь памятников. Нет уж, такая открытость нам только во вред. Так контакт невозможен.

На территорию Института экспериментальной медицины перелез через ограду. Иначе нельзя.

16.11.2007

Что касается слова «чорт» на постаменте памятника Кирову, мясокомбинатовском.

В Москве на Новодевичьем есть, оказывается, мне подсказали, надгробие с надписью «чорт». Такая у погребенного партийная кличка была. Так и сказано: «чорт Богомолов Валерий Иванович» (причем в данном случае «чорт» с маленькой буквы, – выходит, как должность?). Вероятно, партийная кличка возникла в противовес фамилии революционера.

18.11.2007

Наблюдал Нос майора Ковалева во дворе Музея городской скульптуры. Это дубликат в свое время пропавшего с Вознесенского проспекта. Копия, но с бородавкой. Хороший Нос. Смотрится хорошо.

Кроме Носа, здесь во дворе есть еще Рука. Большая такая рука, которая держит геометрическое тело. Это памятник Трезини. «Рука творца». Подарок Швейцарии к 300-летию города.

09.12.2007

Музей городской скульптуры; экскурсия по выставке. Итак, из закладных камней, свидетельствовавших о несбывшихся проектах, на сегодняшний день остается один – памятнику Шаляпину около Мюзик-Холла.

12.01.2008

Академика Павлова читаю, труды по физиологии – это в связи с «памятником собаке», который на самом деле «памятник медицинским экспериментам»; те самые «Двадцать лет научной деятельности», которые в «Букинисте» лежали в коробке у выхода в числе бесплатных книг.

13.01.2008

Наблюдал за памятником Плеханову. Наблюдал за Менделеевым (недолго).

03.02.2008

Бронзовый Володарский. Сильный ветер. Дважды шапку срывало, хотя и опустил «уши». Буквы с постамента украдены. А сам он хорош – похож на эстетствующего поэта. Никто и близко к нему не подходит. Один я мерзну.

26.02.2008

У Чкалова-на-трубе изменения. Теперь перед ним четыре условных вазона, очень похожих на автомобильные покрышки. Их форма и состояние отвечают общему состоянию пустыря, хотя, надо признать, выкрашенные в белый цвет, они выглядят наряднее самого памятника, особенно трубы-постамента (ВОВАН и другие на ней имена о чем-то, должно быть, свидетельствуют, но памятник точно не этим людям).

Как бы то ни было, появление вазонов перед несанкционированным Чкаловым – первый признак его официального признания. Неужели памятник-нелегал получил регистрацию?

29.02.2008

Лишний день високосного года. Был на Дворцовой. Со стороны Александровского сада площадь загораживает гигантская многоблочная агитационная стена с призывом прийти 2 марта на президентские выборы. Никто не думает о бюсте Жуковского, а между тем НАЙДИ ВРЕМЯ ВЫБРАТЬ СВОЕ БУДУЩЕЕ обращено к нему: он единственный, кто глядит на это беспрерывно. Александровская колонна, кроме этого, окружена катком, он с двух сторон взят в скобки длинными служебными строениями; на их внешней стороне многочисленные изображения катающихся – все в духе интернационализма и политкорректности. Подошел как можно ближе к колонне и задрал голову: у ангела белое крыло – от налипшего снега.

16.03.2008

Зашел к Ольге Берггольц во двор на Гороховой. Самой ее нет – будто бы шквальным ветром зимой опрокинуло (так в газетах писали). Чтобы разглядеть постамент, тоже порушенный, надо знать, где он. Вот там. Он теперь сам памятник – памятнику, которого нет[64]. Травка отчасти зеленая, пережившая теплую зиму. На железной дверце трансформаторной будки белой краской латинские буквы, не поддающиеся расшифровке.

18.03.2008

Наблюдал за памятником Гроту. Фотографировал.

25.09.2008

Елена Леонидовна – сверхдобросовестный корректор. У меня: «Бронзовая голова, вознесенная на пятиметровую высоту, заданную прямоугольным постаментом». Она нашла в справочнике, что высота памятника 6,4 м. Да, говорю, это вместе с головой, а высота постамента – 5. Долгий спор, что считать высотой, на которую «вознесена голова».

(Сейчас думаю, надо мерить по уровню глаз.)

08.10.2008

Вокруг Чкалова-на-трубе опять все перекопано. Вазонов нет. Из ямы вылез встревоженный гастарбайтер, когда я фотографировал памятник.

А не написать ли роман о строительстве Вавилонской башни? Типа того: «Вавилонская башня: вторая попытка».

24.12.2008

Медный всадник снова в центре внимания. На животе коня появились три довольно крупные буквы (краской) – КОН. Полагают, что это инициалы. А может быть, это анаграмма аббревиатуры ОКН – объект культурного наследия?

05.02.2009

На памятнике несовершенству изучал надписи. Есть такая: Егор. И дата: 26 мая 2006. Объект хочет прикинуться обелиском над неким Егором? Это он зря.

01.04.2009

Вот так лежишь в Париже в гостинице, телевизор смотришь, не понимая языка, там новости, про Россию здесь в новостях нет ничего, и вдруг бац: что такое? Быть не может. Да это же Ленин у Финляндского вокзала. На броневике. А в нем, Ленине, большая сквозная дыра, словно бабахнули по нему из пушки. Вспоминаешь о 1 апреля, но видишь: тут не до шуток.

04.04.2009

Вернулся в СПб, сразу отправился к Финляндскому вокзалу посмотреть на Ленина. Он уже в деревянном футляре – в супрематическом. Четырехгранная пирамида усечена кубом. Грех говорить, но смотрится величественно. Много гвоздик.

23.10.2009

Ну вот. В Красносельском районе памятник Ленину лишили головы.

09.11.2009

«Ленин затаившийся» – в этом очерке я упоминал петербургских клонов известного меркуровского изваяния Ленина и одного из них пропустил. До начала 70-х он располагался в Измайловском саду, это странно: с Измайловским связано мое детство, но я не помню там памятника. Помню скульптуру от прежнего фонтана (кажется, то был Нарцисс), помню павильон читальни, вытянутый вдоль глухой стены (его крыша помогала курсантам Артиллерийского училища сбегать в самоволку), помню прежний летний театр, где показывали кино, даже помню, что никто почему-то не помнит, – птичник в юго-восточной части сада; помню, как собирали с Серегой Федоровым желуди еще до того, как пошли в школу, и как раз здесь, перед входом в сад (то есть как раз выходом), где и находился, оказывается, памятник, а самого памятника не помню. Совершенно не помню. Наверное, даже у детей взгляд был замылен на Ленина, скользил по нему и не замечал.

Или это был такой тип объектов, которые сами не хотели запоминаться?

12.01.2010

…По дороге в издательство фотографировал замерзших Менделеева и Плеханова. Деревья в инее, третий день красотища.

27.03.2010

Идею самопожертвования, если до того доходит, иные памятники соглашаются выражать сильным, но по нынешним временам, в общем-то, банальным жестом – раскидывают руки по сторонам, как бы обозначая невидимую перекладину креста, – трудно представить что-нибудь более несходное с этим, чем заведенные, как здесь, за спину руки и эти ладони, словно защищающие костлявое тело от принудительного кормления во время бессрочной голодовки[65]. Беспощадная откровенность, с которой явлены жертвенность, страдание, беззащитность и отрешенная воля, не предполагает к памятнику любви горожан. Многие его ненавидят. Страшноватое не любимо. Беспафосное подозрительно. Пафос есть, но какой-то… беспафосный, не тот. И что он вообще здесь такой делает – на площади имени себя самого?

Сегодня Сахаров на своем камне, действительно похожий на восставшего утопленника, возвышается над снежными сугробами, над серым, с черными пятнами мартовским снегом, – я смотрю на него в зябкий час неопрятной весны и понимаю, что перестаю разделять господствующее к нему отношение – раздражительность и иронию.

Да, не вписывается ни с какой стороны – ни в восемнадцатый век (Двенадцать коллегий), ни в двадцатый (здание БАН). Мне прежде казалось, что лучшее место ему – на площади с краю, у стены, между выступающими частями здания библиотеки.

Там бы ему стоять, убравшему руки за спину, – спиной к стене, – этому проблемному выскочке, который не вписывается ни во что – ни в среду архитектурную, ни в профсоюз петербургских памятников.

А сейчас вижу: на месте стоит. Он и должен не соответствовать, выламываться отовсюду, быть занозой, бельмом на глазу. Когда-нибудь его прогонят. Есть предчувствие. Таких долго не терпят. Хороший памятник. Беспощадный к себе.

Сказанное не отменяет того факта, что корежит Андрея Дмитриевича под строгим взглядом Вернадского – с барельефа мемориальной доски. Но это уже из области психологии памятников – не переносят они, когда глядят на них им подобные.

19.07.2010

Вчера треснула Башня мира на Сенной. Не выдержала аномальной жары. Что дальше?

28.07.2010

Ночью вроде бы демонтировали Башню мира – проходил по Сенной и забыл обратить внимание.

Ведь нет же ее, нет?

30.07.2010

Сенная. Рабочие отбойными молотками дробят основание Башни мира. Семь лет простояла.

07.09.2010

Скверик с памятником Чкалову благоустраивают с небывалым размахом. Депутат деньги выделил. Много плитки, место для клумбы. Сдается мне, что будет что-то гламурное. Стало быть, несанкционированный памятник все-таки получил прописку. (А ведь пора писать продолжение.)

20.09.2010

Присматривался к Чкалову-на-трубе. Что сказать, в гламурной среде он, по природе своей несколько аляповатый и чересчур пафосный, выглядит совсем уж не в своей тарелке.

07.12.2010

В Пушкине взорвали Ленина, моего ровесника (я старше его на три месяца и полторы недели). Раньше он стоял в Таврическом саду.

12.04.2011

«Художественное декорирование брандмауэров, посвященное полету в космос Юрия Гагарина и в целом космонавтике и авиации, придаст знаковость месту, станет смысловым центром данного района военных и космических учебных заведений». Ух! Новая жизнь у нашего Чкалова. На трубе.

27.05.2011

«Здесь должен быть фонтан, но он не бьет».

Да, никогда не видел, чтобы фонтан бил, и вот уже четверть века думаю, что НЕ бьет он и больше не будет бить – в память о стихотворении Бродского… памяти героев полуострова Ханко…[66]

Бродский этой поломке придал легитимность. Неисправность фонтана теперь не техническая проблема, но обстоятельство культуры. Забей сейчас фонтан из мраморной чаши, и он опошлит себя, будет насмешкой над самим собой.

Хотя и без Бродского непонятно, зачем здесь фонтан. По мне, струя воды перед этой мемориальной стеной была бы как чье-то ля-ля в минуту молчания.

Пусть уж останется все как есть. Память героев Ханко отсутствие фонтана не умаляет. Мемориал и без фонтана хорош.

Фонтана отсутствие – теперь уже само памятник. Скрытый – каким только и может быть небытие. Памятник памяти, всегда ущербной. Во всяком случае, так честно.

29.05.2011

Ночью, идучи вдоль Фонтанки, лицезрел наиудивительнейшую очередь – из желающих метнуть монетки в чижика-пыжика. Автобусы останавливались один за другим у Инженерного замка, и шли десятками гости города, сплошь иностранцы, к 1-му Инженерному мосту – в чижика-пыжика бросить монетку.

08.07.2011

Посетили с Борисом Валентиновичем Авериным каменную Голову в Сергиевке. Голова-валун – по ноздри в земле. Странный объект, о котором практически ничего неизвестно. Кроме легенд.

20.08.2012

Побывал, между прочим, во дворе Академии художеств, рядом с творением Церетели (съемка была передачи). Провели меня по отделу слепков, основанному Шуваловым. Фантастика. Сосредоточенные в одном музейном пространстве гипсовые копии «антиков», разбросанных по свету, и совершенно точные, один к одному, потому что отлиты по формам, снятым с оригиналов! Вот это был проект… Но самое фантастическое, что ничего подобного больше не повторится, – уже лет двести, как прекращена (и запрещена) такая практика копирования античных скульптур.

Узнал, что, кроме слепков, были еще собраны формы, по которым можно было бы изготовлять новые слепки, но их уничтожили футуристы (в лице ректора Маслова).

О слепках, кстати, еще (о вечном и преходящем). Адвокат Каспарова советует ему ни в коем случае не предоставлять экспертам слепка своих зубов (это для того, чтобы определить, он ли кусал полицейского). А не то, говорит, станет посмешищем на весь мир. Уже смешно.

(Так, новостная текучка…)

24.08.2012

Неприкосновенными должны быть памятники. Что Ельцину, что Ленину. И не так важно, Дзержинский ли он или чижик-пыжик. Памятник – это документ. Ельцин Екатеринбургский – страшноват, неказист, почти карикатурен. Но тем выше его ценность как документа эпохи.

(В связи с очередным на него нападением.)

25.08.2012

…Ладно, снесли при Хрущеве гигантский памятник Сталину на канале «Москва». Про него обычно и спрашивают, когда говорю, что памятник – прежде всего документ. Прекрасно, снесли. А Сталину ли он был, этот памятник? Может быть, это грандиозный памятник тем, кто его же и возводил и кто полег костьми рядом. Если бы памятник сохранился и был бы у его подножья, скажем, музей, посвященный истории строительства этого немыслимого объекта, лучшего памятника жертвам сталинизма невозможно было бы представить.

Н. П. пишет: «А как мне жалко памятник Ленину возле ДК пищевиков на Правды. Упитанный такой, мечта пищевика».

И где теперь ДК пищевиков? И кстати, та пища – без искусственных усилителей вкуса?

09.12.2013

Памятник-путешественник. Памятник-мореход. Побывать в Америке и вернуться назад! Не человеку – памятнику!

В 1938-м он с таким же Сталиным из розового гранита участвовал во Всемирной выставке в Нью-Йорке.

Океан пересекали и раньше (та же статуя Свободы, например, прибыла в США из Франции), но то были статуи-невозвращенки. А Ленин и Сталин вернулись назад! Ну, Сталин, понятно, попал в опалу и пострадал, а Ленину-то, вознесенному на пьедестал в Киеве, казалось бы, ничего не могло угрожать!

Вчера его сбросили с постамента и разбили кувалдой. С трудом. Потому с трудом, что – карельский кварцит («трудный для обработки»).

Отколотые куски толпа расхватала (вспоминается «Парфюмер» Зюскинда), расхватала и понесла по домам. А съесть слабо?

27.12.2013

Шемякинский Петр окружен частоколом. Деревенским таким, аккуратным. Это чтобы не залезали на колени. Надо полагать, временное явление. Хотя ему идет.

30.12.2013

Настроение не новогоднее. Занят «памятниками». Хронику видел: как вешали немцев у кинотеатра «Гигант» (там, где памятник Калинину сейчас). Калинин об этой казни, конечно, знал и знал о своем диагнозе, но не знал, что скоро на месте той виселицы, поставленной напоказ, его самого заставят стоять.

02.01.2014

Прикидываю кандидатов на новую книгу о памятниках и тайной их жизни. – Калинин на Калининской площади (5 января 1946 года на этом месте казнили тех, кого сам Калинин, будучи приговоренным в медицинском смысле, пережил ненамного). – «Героям Краснодона» с едва заметным профилем Сталина на знамени. – Достоевскому в начале улицы Правды (личные истории, связанные с этим местом). – Крупской у ДК им. Крупской, с печалью смотрящей туда, где еще недавно скрывался памятник Ленину – на территории завода «Рабочий» (демонтирован). – Колонна в саду Академии художеств, которую назначили памятником.

09.03.2014

«А хочешь, я тебе покажу?..» Зашли в промзону за проспектом Медиков. Вот где кино снимать. Особенно колоритны старые переходы между корпусами на уровне верхних этажей. И никого нет – выходной.

Скверик в одном из дворов. Полиграфическая машина в качестве памятника под стеклом. Бетонные мать и сын, она коленопреклоненная, он стоит руки по швам, – памятник полиграфмашевцам, погибшим в войну. И кругом действительно – словно война.

27.03.2014

Проник через бывшую столовую в реабилитационный центр на Полюстровском проспекте – там во дворе, на свалке, изумительный цементный Ленин: дощечка на пьедестале, придавленная кирпичами, – это козырек для кошек, которых тут кормят (миски с едой расставлены перед Ильичом).

Разговаривал с инвалидами. Спрашивали меня: «А вы забрать хотите?», «А вы купить хотите?» (некоторые посетители столовой, приходящие сюда с улицы, оказывается, предлагали продать им «на дачу», но прежний директор не уступил памятник).

09.05.2014

Вчера ночью с пьедестала Медного всадника упал человек. Погиб.

15.05.2014

В «Новой газете» статья о городском сумасшедшем в Петергофе, который считает, что власти не следят за памятниками героям войны, и сам покрывает их золотой краской из пульверизатора. Власти не знают, как с ним бороться. Ему психушка грозит. Приходится заново красить. А вы бы его на премию Кандинского выдвинули. Или, на худой конец, на Инновацию.

20.08.2014

С Веткой – на Невском: подробно исследовали памятник первому вкладчику. Заглянул в ладонь ему, а там – мелочь, монетки! Клиенты Сбербанка загадывают желания?.. Разбогатеть? К пенсии получить надбавку?

О нем напишу.

27.08.2014

Не пустили посмотреть на памятник Улановой. В Академию русского балета просто так не попасть. А там стоит во дворе. Раньше скульптура украшала центральную аллею ЦПКиО им. Кирова и называлась «Танцовщица». За полвека стояния на одной ноге (на носке!) состарилась, покалечилась, и пришлось ей, демонтированной и забытой, прозябать среди прочих ненужностей в елагинских кладовых, пока не вспомнили в Академии русского балета, кто именно позировал Елене Янсон-Манизер в 1935 году. Нашли, отреставрировали. Объявили памятником. Тут интересно: повышение статуса – от городской скульптуры до памятника конкретному человеку, но памятник при этом как бы тайно (ну, полутайно) живет под почетным арестом. Он собственность академии.

10.09.2014

Бродил по северным краям Петроградской, на стройплощадку забрел, нет ли следов памятника Кирову (территория бывшего «Электрика»), возбудил охрану своим появлением. Кирова я прозевал, еще года два назад стоял вроде бы – первый из ленинградских Кировых (да и вообще), бетонный, аляповатый, неизвестного автора – мой персонаж. Мой, да не мой. Неизвестно, как на свет появился, неизвестно, как исчез.

28.09.2014

Памятник Ленину в Харькове свергнут.

17.02.2015

Утром часа два мерз, ждал, когда солнечные лучи через проем между домами осветят памятник Попову, вернее, приемник на тумбе, который мне надо было сфотографировать со стороны Карповки (звонок и реле на месте, но нет почему-то когерера). Солнце появилось там примерно в половину одиннадцатого, проема между домами хватило минут на десять.

22.01.2016

Сон был громоздкий, многоэпизодный. Доминировала тема больницы. Будто бы я смотался из больницы в самоволку, куда-то звонил, кому-то что-то доказывал. Хорошо запомнился один эпизод. – Возвращаюсь в больницу и вижу в саду Веру Печатникову, очень грустную. Меня увидела, удивилась: «Вон где встречаемся!» Я понимаю, что кто-то умер, захожу в больницу, а там в вестибюле люди стоят, и среди них Инга – ее узнал. Все молчат. Вижу плиту-памятник, а перед ним лежат три тела – без гробов, но в цветах. Вроде бы незнакомые. Причем у среднего глаза открыты. И вдруг мне показалось, что он моргнул. Я отошел подальше, а сам за ним слежу. Точно – он шевельнул рукой. Я тихо обращаюсь к собравшимся: «Тот средний – живой, он шевелится». И то, что я говорю, не нравится никому – все меня сторонятся. Потом, как будто даже поспешно, уходят, прощаясь с лежащими, – рукой коснутся плиты и – вон. Я замечаю в стороне Иру Моисееву и Женю Попова. Подошел к ним: «Тот средний – живой!» – говорю. «Это не похороны, – отвечает Ира. – Это презентация памятника».

30.01.2016

В Днепропетровске снесли памятник человеку, в честь которого и переименован Екатеринослав. Круглые числа, одно другому кратное: Г. И. Петровский прожил восемьдесят лет, а памятник ему простоял сорок. Говорю же, в среднем жизнь памятников значительно короче жизни людей…

Родился под Харьковом. Заседал в Думе от рабочих Екатеринославской губернии. Был за вхождение Украины в РСФСР на правах автономии, чем поддерживал Сталина вопреки Ленину, об ошибках которого нам недавно рассказал Путин. В значительной степени памятнику досталось за голодомор – Петровский был председателем Всеукраинского ЦИКа, но москалем «всеукраинского старосту» вряд ли можно назвать. Как отмечается в Википедии, «в 1939 году подвергся критике за попустительство “врагам народа” из числа руководителей Украины и снят со всех постов». Прах его в Кремлевской стене.

01.02.2016

…Так что же такое памятники, как не насмешка над вечностью?..

29.06.2016

Спросили на радио, что думаю по поводу памятника гопнику в СПб – все-таки установят или нет?

Потрясающе. Некто из Новосибирска, откровенно представляющийся специалистом по партизанскому маркетингу, в частном порядке завел сайт с опросом, надо ли в Петербурге устанавливать памятник гопнику (абсурдистское обоснование прилагается). И весь огромный город это всерьез обсуждает – надо ли, а если надо, то где: в спальном районе или напротив гостиницы «Октябрьская»? В заголовках уже как о решенном деле: «Памятник гопнику установят в Петербурге». Синдаловский на полном серьезе протестует в газете «Метро». Всеобщее возбуждение, граничащее с паникой. Партизану-маркетологу звонят в прямом эфире в Новосибирск. Представляю, как ему весело. Судьба Петербурга в его руках.

16.09.2016

Когда иду в издательство по 4-й Красноармейской, прохожу мимо человекообразной металлоконструкции, известной как памятник дворнику. Это творение Владимира Козина из товарищества «Новые Тупые» (впрочем, установлен памятник, кажется, еще до образования группы). Когда-то над объектом потешалась передача «600 секунд», его хотели утилизировать местные бюрократы из управляющей компании, но, странное дело, он прижился. Трубы, ведро и всякие железяки раскрашены в разные цвета, – похоже, за ним следят. Спросил сегодня бабушек на скамеечке, что это и зачем. «А пусть стоит, – сказала одна, – никому не мешает» (точно так же – буквально: «Никому не мешает» – сказано мне было однажды у Чкалова-на-трубе). Другая бабуля ответила, что это «дворник», и рассказала историю. Некий студент-заочник из строительного института (тут рядом) будто бы работал дворником. И вот угораздило его влюбиться в красавицу из вот этого дома. Любовь была роковой. Плод ее – это сооружение. Он сам на прощание соорудил – чтобы не забывала о разбитом сердце.

02.12.2016

Борис Валентинович Аверин, полюбивший мою «Тайную жизнь» (и несколько радиопередач по ней сделавший), не признает, однако, формулу «психология памятников». Психе – это душа, а у памятников нет души, стало быть, и психологии быть не может.

Но ведь «живут» они все-таки! Не человеческой, но своей, отнюдь не биологической «жизнью» – живут; и обладают индивидуальностью, выражаемой в «поведении», может быть, на наш человеческий взгляд, заторможенном, а то и вообще скрытном; и «характеры» у них есть. Я вот как раз уважаю памятники с «характером», не зависящим от так называемой художественной ценности объекта. И такие, с характером, мне больше всего интересны.

Что меня озадачивает (и скажу больше – печалит), отказ языка (русского, конечно) признавать памятники одушевленными. Покойник одушевлен, а памятник – нет. (Вижу – кого? – покойника, но вижу – что? – памятник.) То есть памятник, как и труп (в отличие от мертвеца и покойника) – всегда неодушевленный. Висельник, утопленник, жмурик – одушевленные, а памятник – нет!.. Существительное привидение может быть и одушевленным, и неодушевленным в зависимости от контекста, а памятники всегда неодушевленные. А сама душа? Вот это более всего поражает, душа – неодушевленное существительное (что и выдает винительный падеж множественного числа: вижу – что? – душИ, сравним: вижу – кого? – белОК, волкОВ, девочЕК). Выходит, не такой уж и оксюморон название «Мертвые души»…

У зомби какая душа? А вместе с тем безличное существительное зомби – одушевленное! И это изобличается в нем окончанием прилагательного в винительном падеже множественного числа: вижу мрачнЫХ зомби (сравним опять же: вижу мрачнЫЕ памятники).

Короче, «Грамматический словарь» Зализняка нам в руки – там категория одушевленности указана для всех имен существительных, кроме, пожалуй, этого зомби – просто не было никаких зомби у нас в 1977 году, когда словарь вышел.

Но каково? Зомби – одушевлен, а памятник – нет!

Другое дело, когда памятник обладает именем собственным, основанным на одушевленном существительном, – в языковом восприятии такой всегда одушевлен: вижу Родину-мать (вижу Чкалова-на-трубе…). Можно было бы и не говорить об этом, настолько все очевидно, если бы не особый случай: Медный всадник. Из окна туристического автобуса мы можем увидеть (винительный падеж) МеднОГО всадникА, но покрыть защитным слоем хочется Медный всадник (хотя кому как – тут разные предпочтения). Морфологически на Медного всадника допустим двоякий взгляд, зависящий от нашего восприятия. Медный всадник обнаруживает себя (в винительном падеже) одушевленным, когда по принципу метонимии весь памятник в нашем сознании отождествляется с главной частью – фигурой Петра, собственно всадником. Медный всадник неодушевлен, когда творение Фальконе воспринимается в целом, единым и нераздельным, то есть как именно памятник.

Примечательно, что в названии пушкинской поэмы всаднику легче оставаться одушевленным: «МеднОГО всадникА» вижу на полке, дайте-ка мне почитать. И с романом Майна Рида, если на русском, та же история: дайте «ВсадникА без головы», то есть одушевленный всадник! Он и вне названия романа фатально одушевлен, хотя и лишен головы: вижу всадникА без головы (но никак не труп – с нулевым окончанием в винительном падеже – неодушевленный, хотя и сидящий на лошади). Даже если бы всадник без головы стоял на пьедестале, подобно Медному всаднику, он бы в отличие от последнего, чья одушевленность испытывает колебания, был неизменно одушевленным. Получается, в иерархии одушевленности всадник (даже) без головы стоит выше Медного всадника, сотворенного Фальконе.

Памятники как таковые у нас появились не столь давно, – может быть, поэтому язык еще не приноровился к их бытию? А может быть, он выражает таким незаметным образом наше к памятникам пренебрежение? Или нашу впечатлительность таким хитрым образом притушевывает, в иных случаях действительно весьма опасную, – обозначает дистанцию между ними и нами?

Но вот: истукан и идол – одушевленные существительные. В отличие от сравнительно нового для русского языка (XVIII век) существительного монумент. Когда Пушкин писал «кумир на бронзовом коне», ему мыслился этот «кумир» одушевленным, но вот монумент стали называть именем пушкинской поэмы, и язык засомневался, не признавать ли в этом всаднике (в Медном всаднике) неодушевленное имя.

Странная вещь получается. Пропорция. В отношении одушевленного к неодушевленному.

Истукан и идол относятся к памятнику как покойник и мертвец относятся к трупу.

Но спать пора. Завтра продолжу.

03.12.2016

Продолжаю.

Кажется, этой ночью я разгадал загадку одушевленности покойника и К˚ и неодушевленности памятника.

Покойник и его друзья по несчастью – самостоятельны. Их состояние – результат работы над собой. Покойник – кто упокоился, мертвец – кто умер, утопленник – кто утонул, жмурик – кто зажмурился. А вот памятник – сотворен, он не сам, это им увековечена память.

Висельник тоже в общем виде не сам, не столь самостоятелен, висельник – тот, кто повешен, но он позволил себя повесить – сам, потому что до этого – был. А памятника не было, он сотворен. В этом смысле он так же сотворен для памяти, как чайник для чая, кипятильник для кипячения, а подоконник – чтобы быть под окном.

При всем моем уважении к памятникам…

Потому и душа неодушевленная – она сотворена. Не она, а ею одушевляют. А гад душегуб – одушевленный, хотя и погубил не им сотворенное (включая и свою душу).

Вот и Медный всадник одушевленный, когда он видится нерукотворным, и неодушевленный, когда воспринимается рукотворным, то есть непосредственно памятником.

А почему истукан и кумир одушевленные существительные, для меня остается загадкой. Негативные коннотации этих слов, может, отчасти и с тем еще связаны, что и тот и другой, вопреки своей рукотворной природе, покусились на это – на одушевленность…

Но ведь я еще в предисловии к «Т. ж. п. п.» писал, лет восемь назад, что категория одушевленности неприменима к памятникам. «Любой объект обязан быть одушевленным или неодушевленным – любой, но не памятник». И что «человеческий язык вообще мало приспособлен для отображения их бытия».

Это так. И все же.

И все же хочется где-то язык обмануть. Когда я говорю: «На Тургенева сел голубь», имею в виду, что памятник Тургеневу одушевлен, что он скорее «живой», чем «неживой», хотя и памятник.

17.12.2016

Во сне боролся с каким-то быкоподобным памятником – одолел.

01.08.2017

А вот этот кусочек для новой книги о Петербурге (пока она в замысле)[67]. Написано под впечатлением посещения Петропавловской крепости.

Не знаю, долго ли продлится мода на зайцев в Петропавловской крепости. Особого внимания крепостные зайцы не стоят, но один из этих, надо полагать, все-таки временных объектов не могу не отметить. Это вполне человекоподобный заяц, который в данный момент, закинув ногу на ногу, сидит на деревянной скамейке перед входом в Музей старого Петербурга (Инженерный дом – таково историческое название здания). Судя по всему, заяц самодовольно подражает Остапу Бендеру. Демонстрируя правой рукой вполне по-человечески «викторию» (заячьи уши?), он глядит на памятник Петру Первому, известное творение Михаила Шемякина. Это важно. Оттого что перед зайцем стенд с музейной афишей, целиком, однако, не закрывающий вид, кажется тем более, что ушастый подглядывает. Шемякинский Петр чувствует что-то – Петра корежит. Памятники не переносят, когда на них глядят другие памятники, и, хотя заяц на скамейке никакой не памятник, объект он все-таки антропоморфный. Своим присутствием он переформатирует контекст, в котором мы привыкли воспринимать бронзового Петра. Он напрочь лишает самоуверенности шемякинского Петра – монумент, излучающий в обычных условиях мрачную иронию и сарказм, чьи пропорции частей тела карикатурно искажены при физиологической достоверности формы лица, повторяющей знаменитую прижизненную маску. Но самоуверенность гротескного Петра потому так сильно и впечатляет, потому так и эпатирует неподготовленного зрителя, что все окружающее пространство просто дышит строгостью, правильностью и целесообразностью. Строгое, правильное, целесообразное пространство не предполагает ничего более абсурдного и неуместного, чем этот лысый Петр без парика. И вдруг – заяц. Петр не видит зайца, он смотрит на великокняжескую усыпальницу. А заяц нагло глядит на Петра с его маленькой головой и неимоверно длинными скрюченными пальцами. И Петра определенно корежит. Он растерян, он не понимает, что происходит. Хуже того, Петр своим присутствием, по-своему пафосным – в той степени, в какой способен на пафос постмодернизм, – нечаянно сообщает нахальному зайцу особую убедительность. Я бы сказал, этот заяц обладает паразитарной убедительностью: он убедителен за счет Петра. Петр хоть и сидит в кресле, но заяц, говоря фигурально, ставит его на место. Или «сажает» – что то же.

Удивительный ансамбль, не так ли? Ситуация, конечно, недолговременна – век зайца, подозреваю, недолог. Тем более чувствую себя обязанным зафиксировать факт ситуативного взаимодействия объектов, представляющий теоретический интерес для исследователей психологии памятников.

Надо признать, эти зайцы вписываются в пространство крепости с удивительной непринужденностью и непосредственностью. Один сидит (или стоит?) – ростом по плечо взрослому человеку – напротив торца артиллерийского цейхгауза ближе к Петровским воротам: будучи любителем фотографироваться (небескорыстным!), он имеет на лбу, ближе к переносице, характерную щель – это заяц-копилка!

По логике вещей его место в западной части крепости, перед Монетным двором, где как раз и производят металлические денежные знаки, гуртами которых истыканы до блеска края упомянутой щели, – но ведь там мало туристов.

Два слова о главном зайце – о том первом, родоначальнике или предвестнике всех этих крепостных зайцев и зайчиков. Сидящий на свае новоявленный символ крепости уже проник в многочисленные буклеты и справочники – и почитаем почти как памятник. Нет, не бронзовый. Силумин его плоть, коррозиестойкий сплав на основе алюминия. В родственниках у этого зайца наши сковороды, мясорубки и поршни автомобильного двигателя.

Туристам нравится: бросают монетки. Счастлив тот, чья монетка останется на торце сваи и не отскочит в воду.

Официально объект называется «Зайчик, спасшийся от наводнения».

04.08.2017

В «Петербургских ведомостях» заметка[68] о демонтаже «Девочки на тираннозавре» («Последнем всаднике») – фигуре изрядных размеров из черного стеклопластика, что почти десять лет смотрела в глаза Александру III (хотя ее и отодвигали вроде бы). Так вот, разобрав на три части, ее отправили во внутренний двор Мраморного дворца, по-видимому, для реставрации – интересно, не повторит ли она судьбу творения Трубецкого, простоявшего долгие годы в хозяйственном дворе корпуса Бенуа?

В общем, «Девочка на тираннозавре» проиграла в гляделки Александру III на коне – не выдержала взгляда царя-миротворца (ну и петербургского климата тоже – при всей прочности и стойкости стеклопластика). Примечательно, что в газетной заметке ей дают «семь метров», раньше о ней писали как о «шестиметровой», – сумела, наверное, подрасти. Что-то появится ей на замену?

08.05.2017

Ветка водила Егория в Мраморный дворец на экскурсию. Трогал мрамор рукой, видел колонны. Рассказал мне о царе на коне. Какой он большой. Что было на месте памятника, ни одна мама не знала (Ветка знала, но она мама мамы – как ей не знать!).

10.05.2017

Год назад «Эсквайр» опубликовал мой очерк про вновь обнаруженные памятники Сталину. Тенденция последнего времени: Ленина утилизируют, тогда как Сталин возвращается из неведомых схронов (о новых творениях там речь не шла). И вот еще одна новость. В здании Биржи, откуда съехал Военно-морской музей, обнаружен за перегородкой тайник: бронзовые бюсты Сталина (два), а также Молотова (два), Кагановича и Маленкова (по одному) – оригинальные творения известных советских скульпторов, и все в музейной сохранности. Судя по всему, работники музея, спасшие бюсты полвека назад от переплавки, твердо хранили тайну – вряд ли кто-нибудь из них сейчас жив. Маленкова, между прочим, ваял Аникушин. Мне однажды довелось сидеть с Аникушиным за одним праздничным столом, но я тогда был молод и не интересовался памятниками.

Теперь бюсты демонстрируются на выставке «Вожди и флот», однако не все бюсты. Сталин и Молотов представлены единоналично, без повторений, причем повторный Молотов заменен Хрущевым. По правую руку от поясного бюста Сталина (поколенного – если верить не глазам, а новостной ленте) – бюст Молотова, а по левую – Хрущева. Соседство, которое никому бы из них не понравилось – ни Хрущеву, ни Сталину, но что делать, теперь они уже себе не принадлежат.

Вероятно, этим решением экспозиции можно объяснить мало кем замеченное недоразумение: некоторые информационные агентства (Интерфакс…) ошибочно сообщили, что в том тайнике был замурован еще и бюст Хрущева. О, если бы это было так! Каков сюжет! Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Хрущев вместе со Сталиным прячутся от Хрущева, прочитавшего доклад «О культе личности и его последствиях».

Сталин, принадлежащий двухмерному миру, опустив бинокль, внимательно глядит на эту скульптурную композицию с полотна В. Г. Пузырькова «И. В. Сталин на борту крейсера “Молотов”», 1947.

Какое удивительное взаимодействие имен и образов!

Ждем новых находок.

11.10.2017

…Если подходить к Медному всаднику из-за Адмиралтейства, с восточной стороны Александровского сада, может показаться, что Петр благославляет строительство Лахта Центра. Первая мысль: неужели место для газпромовской башни подобрано с учетом жеста Петра? Но несколько шагов в сторону – и ничего такого. Петр глядит не туда, совсем не туда.

04.03.2018

Вспоминали с Крусановым, как покойный Владимир Сорокин, наш «петербургский беспокойник», со своими безбашенными друзьями чуть не уморил Славу Курицына, попавшего под обаяние этой группы актуальных художников. Они назначили его Иосифом Бродским, заманили на Васильевский остров, гостеприимно подпаивая, и собрались принести его в жертву, дабы восстановилась историческая справедливость. В какой-то момент Курицыну стало не до смеха. В конце девяностых он описал это культурное происшествие в своих «Виклях», но мы слышали историю из разных источников.

Между тем на Васильевском острове уже год таится памятник Бродскому – установлен он был без лишней огласки, почти тайно, рядом со Смоленским кладбищем. Возможно, выбор места тоже обусловлен желанием восстановить историческую справедливость. Тогда не кенотаф ли это?

Объект любопытный, но небесспорный. При очень условной антропоморфности отличается завершением в виде головы со вполне узнаваемым лицом, обращенным к небу.

Главная его особенность – двусмысленный статус. Не было разрешения устанавливать это как памятник конкретному лицу (очень уж оно все канительно), но и против абстрактной фигуры возражений не было. Поэтому объект установили по-тихому, контрабандно.

Памятник ли это Бродскому или же некая городская скульптура, решать тем, кто это увидит.

Памятник Бродскому, но не совсем Бродскому.

Памятник Бродскому, но не совсем памятник.

14.05.2018

Слово из трех букв на подбородке клодтовского Николая – это не легенда, оно там действительно есть.

Сегодня в «Буквоеде» была презентация альбома Андрея Мархотина[69], нас пригласили сказать что-нибудь – архитектора и скульптора известного нашего Вячеслава Борисовича Бухаева и меня. Так вот, Бухаев, помимо прочего, рассказал об этой срамной тайне памятника. Оказывается, в 80-е в связи с реставрацией монумента неформальная комиссия из именитых деятелей культуры специально поднималась посмотреть на августейший подбородок, чтобы определиться, как поступать с таким непорядком. Посмотрели. Определились. Решили, что лучше все оставить как есть, благо снизу не видно. Аникушин прислонил к подбородку царя лист бумаги и снял отпечаток с помощью карандаша. «Для себя» – на память. Копию этого изображения Бухаев предъявил публике и здесь же, на презентации, подарил Мархотину. В альбоме есть фотография всадника крупным планом, и достаточно качественная, чтобы разглядеть те самые буквы. Но для этого лупа нужна. Лупа и понимание того, что ты хочешь увидеть.

О происхождении букв – одни только догадки.

25.05.2018

Реконструировал открытие памятника Гарибальди 9 марта 1919 года у Московских ворот – для Михаила Сапеги (составляет книгу-альбом о Московских воротах).

Голова Гарибальди

Луначарский заканчивает речь. Он отважно стоит на канцелярском столе. Под весом наркомпроса, одетого в тяжелую шубу, ножки стола врезались в наст. Митинг подступил вплотную к оратору, только для фотографа оставлен просвет – сделать для истории снимки.

За спиной Луначарского на высокую чугунную решетку залезли дети. Это ничего, что они увидят Гарибальди только с затылка (сейчас он накрыт полотном), зато отсюда, с высоты ограды, видно все и дальше других – больше и дальше, чем даже самому Луначарскому, который стоит на столе.

Перед Московскими воротами тысячи демонстрантов. Плакаты приветствуют Третий интернационал. Революционные хоругви со словами «Да здравствует социализм!» возвышаются над головами. Отряды красноармейцев пришли со своими оркестрами. Много женщин-работниц. Вчера тоже был праздник – Международный женский день, – но женщины не стали прятать плакаты.

Уже полгода Забалканский проспект называется Международным.

Гарибальди сказал: «Интернационал – солнце будущего».

Луначарский сам сейчас похож на памятник.

Полотно сброшено. Голова Гарибальди предстает перед всеми. Гордое, решительное лицо итальянского революционера. А с высоты решетки – полоса длинных волос, целиком закрывающих шею. Плечи Гарибальди шире постамента. Все сняли шапки. Все поют «Интернационал».

Дети на высокой ограде тоже сняли шапки. Им холодно. Холодно всем. Особенно иностранным гостям, делегатам конгресса, которые приехали из Москвы. Они поют на своих языках.

Луначарский подзывает скульптора. Карл Залит тоже вскарабкивается на стол. Обоих окружают члены заводских комитетов и культурно-просветительских организаций. Вспышка магния. У детей на решетке прямые спины.

.

Скульптор Карл Залит вернется в Ригу и станет Кар-лисом Зале. У нас он будет забыт. Памятник Свободе принесет Карлису Зале в Латвии славу. Там выпустят монету с его профилем.

Депутаты конгрессов Коминтерна не все переживут 37-й.

Дети с высокой решетки уйдут в 41-м на фронт.

Гипсовый Гарибальди продержится неполных три года – и треснет.

26.05.2018

А вот еще.

Бюст архитектора

…Со стороны казалось, это бюст человека близкой эпохи, почти нашего современника – красного командира, пролетарского поэта, космонавта, просто героя. Очень удивился, когда, подойдя поближе, прочитал, что это архитектор Стасов (1769–1848). Судя по возрасту и датам жизни, век для него еще, похоже, восемнадцатый, до девятнадцатого надо дожить. Он не создал еще ни Московских триумфальных ворот, ни Измайловского (Троицкого) собора, который на самом деле тут и стоит за его затылком. Памятник потому и установлен здесь, что это памятник создателю собора. А мне казалось, что лучший памятник архитектору – его творение. Лучший памятник Стасову – Троицкий собор, действующий, живой. Но второй по величине в городе (и первый в стране на день освящения) собор как раз казался побитым, униженным. Без крестов, с обшарпанными колоннами гигантский склад неизвестно чего. Удивительно, что не взорвали, не перестроили в крематорий. Памятник его творцу выглядел на этом месте почти насмешкой. Над самим творцом.

Но пришли другие времена. Собор открыли, отремонтировали, он стал действующим. И бюст однажды пропал.

Все просто: он занимал чужое место – когда-то здесь возвышалась колонна Славы, памятник победе в Балканской войне. Место верное: Измайловский полк отправлялся на фронт после молебна в этом соборе. Земная жизнь русского архитектора закончилась раньше, много раньше, в другую эпоху, но победители именно в этой войне проходили у Московской Заставы между колоннами триумфальных ворот, построенных прежде Стасовым и посвященных прошлым победам. В судьбах обоих воинских памятников есть сходство: и составленная из трофейных пушек колонна Славы, и Московские триумфальные ворота в свои годы (1930, 1936) подверглись демонтажу – потом, как это иногда бывает, их решили вновь воссоздать, причем на своем месте. Московские ворота хотя и с трудом, но восстановили – ввиду сохранности отдельных частей; от колонны же Славы ничего не осталось. Где взять трофейные турецкие пушки? В итоге получился макет – прежней колонны в натуральную величину. Историческая реконструкция, так скажем. Но есть что есть – подарок городу к юбилею. И памятник Стасову заблаговременно освободил ему место. Никто и не заметил, как он исчез.

Бывают сверхскромные памятники – словно они стесняются сами себя. Когда в 2006 году огонь спалил большой купол собора, предположений было достаточно, порой самых фантастических. Но ни одному петербургскому мистику не пришло в голову связать пожар в соборе с исчезновением памятника его строителю.

Нет, нет, мы за мистику не переживаем. У нас и так все переплетено.

30.05.2018

Шел по Кленовой аллее, рядом с растреллиевским Петром толпились экскурсанты. Гид показывала рукой на барельеф «Битва при Гангуте» – я, грешным делом, подумал о пресловутой «пяточке» моряка, которого на барельефе вытаскивают из воды: наверняка она о ней говорит. Так и было. Гид сделала шаг в сторону, и экскурсанты один за другим, следуя ее рекомендации, тянулись к барельефу, чтобы потрогать сверкающую от бесчисленных прикосновений ногу спасаемого. Это им что-то сулило хорошее в жизни. И к этому их сподвигла сама гид!

Бедный моряк. Его вытаскивает из воды сама Фортуна, он уже уперся одной рукой о борт лодки – спасен, спасен! – а кто-то его снизу за ногу хвать-хвать… И сколько бы ни длился этот вечный миг счастливого спасения, снизу его кто-то за ногу – хвать-хвать… И так без конца.

24.07.2018

Отправил в сборник про животных очерк о птицах СПб – между делом и темы памятников коснулся (по случаю ворон, например).

Памятник вороне установлен в Ораниенбауме: на мраморной скамейке бронзовая книга, а на ней бронзовая ворона, автор книги тоже рядом сидит, бронзовый, – это писатель Николай Шадрунов, прославивший рамбовских чудаков и «психов» («Психи» – так называлась его книга, а Рамбов – народное название трудновыговариваемого Ораниенбаума, который к тому же сейчас Ломоносов), так что памятник по большому счету ему, Шадрунову. Но и вороне тоже. Там еще есть бронзовые воробьи, однако персонально ворона («Красная ворона»), говорят, уже стала новым символом Рамбова.

Это не первый памятник вороне. За полтора века до него бронзовое изображение вороны появилось в Летнем саду – все правильно, на памятнике баснописцу Крылову. Среди персонажей тридцати шести басен Ивана Сергеевича, окруживших постамент с четырех сторон, есть и ворона, еще не уронившая сыр. И этот примечательный портрет героини хрестоматийной басни мы вправе считать настоящим и персональным памятником вороне хотя бы потому уже, что строка «Вороне где-то Бог послал кусочек сыра» претендует на первенство среди самых известных в русской поэзии. А это слава. Да такая слава, о какой ни одна другая птица мечтать не может! Но – тут парадокс. Ворона, с одной стороны, явлена нам во славе своей существом наивным и глуповатым, а с другой стороны, хотя известную мораль мы впитали чуть ли не с молоком матери, все равно остаемся при убеждении, что ворона хитрющая и умнейшая птица: одно дело – литература, другое – жизнь.

К этому следовало бы добавить, что Николай Шадрунов единственный из моих знакомых, кто в общественном пространстве удостоился памятника. (И почитаемого притом!)

13.08.2018

В ночь на 5 августа на Медного всадника залезли четверо. По крайней мере, трое вскарабкались непосредственно на статую, прихватив с собой мешок угля и мангал для шашлыка. Зрители фотографировали снизу, одновременно оповещая полицию. Сегодня злоумышленников оштрафовали на 500 рублей каждого.

(Знаю несколько подобных историй, не попавших в печать.)

Медный всадник не всегда благодушен. Вспоминается падение туриста с пьедестала МВ – убился насмерть (2014).

14.08.2018

Лично поведанное

Захотел царь Петр Неву перепрыгнуть, вздыбил коня и говорит: «Все мое да Бога». А надо было сказать: «Все Бога и мое». Вот Бог его и наказал – послал змею, она ужалила коня, так они с конем и окаменели. Не смог перепрыгнуть.

Легенда известная, во множестве вариантов ее можно найти в Интернете.

Я знал ее с детства. И вот что мне сейчас кажется удивительным. Я узнал ее не из книжек и не из Интернета, которого тогда не было, и не от кого-то, кто бы мог это где-нибудь прочитать и пересказать мне, а от моей бабушки – она же слышала ребенком, по-видимому, от своей матери, в деревне Голино Новгородской губернии. То есть я оказался не обладателем книжного знания, а живым звеном в цепи носителей фольклорной традиции, одним из тех, в среде кого эта легенда могла бытовать и, получается, все еще бытовала. Это было мне поведано. Вероятно, мне было лет шесть, и я, очевидно, сильно изумился услышанному – более всего серьезности, с какой бабушка сообщала мне столь невероятную вещь. На мои слова, что этого не может быть, что это сказка, бабушка Маня отвечала как-то уклончиво, как бы допуская возможность чего-то подобного (мне казалось, что она меня дразнит); вряд ли она была способна поверить в буквальное наказание живого Петра окаменением и вряд ли думала меня убедить в этом, но она это еще ребенком слышала от кого-то, кто обладал для нее определенным авторитетом, а ко всему усвоенному в детстве она относилась с почтением, дескать, не нам судить, до какой степени это сказка, а до какой – быль. Вероятно, она считала себя обязанной рассказать то, что когда-то рассказали ей, – а для чего, уже не так важно, просто так принято – передавать, поведывать. Самое примечательное, что подобные откровения выдавались мне по секрету, – не помню, оговаривалось ли это в конкретном случае или предполагалось по умолчанию, но я почему-то не должен был о том рассказывать родителям (первая половина дня – они на работе).

Потом эта история забывалась, вспоминалась, опять забывалась, жила во мне смутным необязательным воспоминанием о каком-то сомнительном разговоре, пока спустя много-много лет я не набрал в гугле ключевые слова и не прочитал соответствующий текст легенды, бытовавшей со времен, надо полагать, Екатерины Великой. Информация, опосредованная Интернетом, догоняла то, что было мне поведано непосредственно – лично. Я уже знал об этом, и не из книг, не из популярных публикаций, а по нечаянной причастности к еще живой, едва теплящейся народной памяти.

16.08.2018

Город третий день обсуждает курьезную новость. Оказывается, вместо Тома де Томона в групповой композиции «Зодчие» (Александровский парк) ошибочно изображен другой человек, не зодчий, а химик – Томас Томсон, к СПб отношения не имевший. Просто скульптор перепутал картинки, подвела Википедия. Народ обманут, подмена разоблачена. А то, что все эти люди разных эпох собрались за одним столом, никого не смущает? Что они вообще тут делают?

Мне давно кажется: многие памятники у нас не совсем тем, кому мы думаем.

17.08.2018

Так вот же.

Когда нет на постаменте надписи, откуда нам знать, кому этот памятник? Вот Каменноостровский проспект, перед Александровским лицеем бюст на ненадписанном постаменте – почему мы так уверены, что это бюст Ленина? Может, кого-то другого, кто на Ленина всего лишь похож.

Здесь раньше был памятник Александру I. Точно на этом месте. А теперь чей-то бюст на ненадписанном постаменте.

Формальное сходство с Лениным и принадлежность места по праву первообладания царю Александру – какой фактор сильнее?

Почему мы должны сомневаться, что это памятник Александру I, хотя и несколько причудливой формы?

23.08.2018

…А я ведь один из тех, кому довелось побывать на Московских триумфальных воротах. В отличие, осторожно скажу, от проникновения к ангелу этот эпизод не был сомнительным с точки зрения права, он просто оказался побочным следствием моего участия в одном проекте. Что не умаляет яркости персональных воспоминаний. Меня спрашивают, глядя на соответствующую фотографию: как это возможно технически? Лесов нет. Двенадцать чугунных колонн… Не с вертолета же спустили?

Нет, конечно. Все проще.

Во второй колонне южного ряда, если приглядеться, есть дверца. Замок, понятно, закрыт. Примерно раз в двадцать лет в силу каких-то причин возникает потребность его отпереть. Ну так вот, внутри колонны узкая винтовая лестница, покрытая густым, не сказать жирным, слоем пыли…

06.10.2018

Не знаю, отклик ли это на печатное слово, но загадочный объект, описанный во второй книге «Т. ж. п. п.» как памятник несовершенству, покрасили.

25.05.2019

Презентация на Книжном салоне коллективного сборника «Птичий рынок» (писатели о животных) – у меня там очерк «Птицы СПб». Голубиная тема, само собой, заставила вспомнить о памятниках. Вот.

…Известно, что голуби любят памятники. Но петербургские голуби, мне кажется, любят особенно преданно. Хотя далеко не все памятники. Например, на аникушинском памятнике Ленину, что возвышается над Московской площадью, вы вряд ли увидите голубя, а вот на опять же аникушинском Пушкине (площадь Искусств) всегда сидит голубь, да еще не один. Мне кажется, этот бронзовый Пушкин для голубей самый притягательный в городе – иногда на вытянутой руке располагается по четыре особи, а всего на этом памятнике в иной день можно увидеть до восьми голубей. Обычно сидит голубь на бюсте Маяковского (улица Маяковского), на голове памятника Попову (Каменноостровский проспект), а вот Плеханова у Технологического института голуби игнорируют. Моя гипотеза такова (если будет подтверждена репрезентативной выборкой наблюдений, можете назвать «принципом Носова»), она несложная: голуби предпочитают те памятники, рядом с которыми есть скамейки, любой присевший на городскую скамью – потенциальный кормилец голубя.

Когда-то очень давно, в пору моих первых литературных опытов, понадобился мне персонаж второго плана, одержимый какой-нибудь курьезной идеей. Чтобы он, допустим, ходил по инстанциям со своей идеей, а от него бы все отмахивались. Идею для него я придумал такую: надо изготовить шапочки вроде тех, в которых плавают в бассейнах пловцы, но чтобы из них торчали палочки, похожие на зубочистки, только чуть покрупнее (можно с внутренней стороны пробить гвозди, острием, стало быть, вверх, а шляпками вниз), эти шапочки необходимо надеть на петербургские памятники. Тогда голуби не будут садиться на памятники. Самому мне эта идея показалась очень смешной, чудаковатой, и, хотя сочинение так и осталось не написанным, я от персонажа с его курьезной идеей решил не отказываться, держал его в уме для будущих замыслов. Но вот случилось мне очутиться в Италии, в Милане. Поднялся я на крышу собора Рождества Девы Марии и увидел с изумлением, что в Европе уже давно подобное практикуется. На головах многочисленных статуй, украшающих собор (если посмотреть на них сверху или сбоку), леса таких «зубочисток» – и голуби действительно на них не садятся. А может быть, написать все-таки? – как он ходил по инстанциям и все над ним посмеивались? – а потом он приехал в Италию, а там тебе раз – Европа! Ну и что-то еще. Надо подумать. В отличие от своего до конца не проработанного персонажа я идеей этого изобретения одержим не был, по инстанциям не ходил и не объяснял пользу идеи. А то, что меня в Италии обошли, – пусть. Но странно мне, что за все эти годы так и не позаимствовали наши чиновники, ответственные за чистоту памятников, этот зарубежный опыт – не один же я ездил в Европу.

Возможно, у нас к голубиному помету относятся так же, как к исторической патине.

Но: время – вперед! «Шипы от птиц противоприсадные» уже есть, оказывается, в продаже.

Рекламируются широко. Правда, слово «противоприсадные» в словарях еще не зафиксировано.

14.09.2019

Доехал на велосипеде до памятника Раймонде Дьен в Зеленогорске – все же я несправедливо пренебрегал его приглашениями, отдавая предпочтение двойнику в парке Победы. Зеленогорская, придорожная, хороша – и как бы гармоничнее той, парковой. Предупреждает о чем-то движущиеся по Приморскому шоссе автобусы и автомобили, то есть у нее есть определенное дело, тогда как старшая, первосозданная, обращается с тем же предупреждающим жестом просто к парковым насаждениям.

Зеленогорскую Дьен полюбила природа. Сосны роняют на нее сухие иголки, а березы – листочки. Я восхитился, увидев на другой стороне асфальтовой дорожки по левую руку от героини давних событий два прекрасных, симметрично разнесенных муравейника – словно их нарочно воздвигли здесь по непостижимому замыслу архитектора. Но, когда пригляделся, увидел за деревьями, к своему еще большему восхищению, другие муравейники – много! С трех сторон (западнее шоссе) я насчитал в радиусе пятидесяти метров от памятника восемнадцать муравейников! Некоторые весьма высокие, например, два муравейника у самой дороги, чуть поодаль за спиной Дьен. Не знаю, за что французскую коммунистку полюбили зеленогорские муравьи. Знаю, что в этом году Раймонде Дьен исполнилось девяносто лет. А оба памятника, установленные в далеком от Франции городе, всего-то младше той, кому они посвящены, на каких-то двадцать лет с хвостиком.

15.11.2019

Вспоминали в «Борее» памятник комару, который на рубеже тысячелетий установили «Новые Тупые» на огромной медицинской чаше, когда-то обвитой змеей. Бронзовая чаша стояла на Литейном проспекте, тут же рядом с «Бореем» (напротив Мариинской больницы). Проволочного комара сконструировал Владимир Козин, один из учредителей содружества «Новые Тупые».

У этого комара был предшественник, в «Борее» о нем сохранились глухие предания. Кто-то (Козин?) собрал его из капиллярных трубочек для забора крови из пальца. Трубочки были наполнены кровью художника (петербургских художников?). Конструктивистскую скульптуру уронили на пол в «Борее» – комар разбился, кровь растеклась.

Тогда и появился металлопроволочный.

На городской чаше, на самом краю, он продержался долго, более года. Расчет был на день-другой. Для паразитарного памятника это очень много. Упоминание о нем даже попало в основательный труд О. А. Кривдиной о петербургской скульптуре.

Комар заменил пропавшую еще в перестройку змею. По отношению к змее комар полемичен: змея отдает, а комар потребляет, – стало быть, и образ чаши переосмысливался. Хотя, наверное, концепция проще была. Возможно, это был просто петербургский комар.

Новая змея, естественно бронзовая, однажды появилась на чаше. Комар закономерно утратился. Но и эта официальная и, казалась бы, благополучная змея через несколько лет исчезла.

А потом и чаши не стало. Сейчас там голое место.

В давние времена здесь стоял памятник принцу Ольденбургскому, «просвещенному благотворителю», попечителю Мариинской больницы.

Однажды памятник уничтожили.

Все проходит, все бренно.

17.11.2019

Видел «Фонтан взлетающих камней». Это во дворе Мраморного дворца вместо «Девочки на тираннозавре». Уже второй месяц идет, как предъявлен он вниманию Александра III. Состоит из фрагментов старинных скульптур сомнительной атрибуции. Вероятно, должен напоминать многотерпеливому государю о бренности всего сущего.

22.04.2020

По случаю даты запостил в фейсбуке снимок подношений к памятнику Ленину в Ботаническом саду: шишки и еловая веточка вместо цветов (ну, это старое, сейчас сад закрыт на карантин). Поэт Александр Кабанов, благо в Киеве живет, написал: «Кстати, облупившийся порожек контурами напоминает СССР. А вокруг – все, что осталось после ядерной войны». Точно. А справа Австралия с Антарктидой совокупились. «Порожек» – слово какое хорошее! Поймал себя на том, что сказал бы «поребрик».

Тут же в голове родился сюжет. Как некая группа людей (геополитиков?.. политологов?.. консультантов сильных мира сего?..) увлечена гаданием по выщербинам на постаментах памятников Ильичу… Однако стоп. «Молчи, скрывайся и таи…»

06.05.2020

Передают, что нарушители карантина, демонстративно приготовлявшие на Сенной площади шашлыки, найдены и оштрафованы на 25 тысяч рублей каждый. Событие войдет в историю. Это же своего рода аналог усмирения холерного бунта на той же Сенной (1831). Да и все неповиновение, какое сейчас – массовый выход на улицу (и на Сенную тоже), – это ведь мягкий аналог известного бунта. И то хорошо, врачей из окон больниц не выбрасываем, больных не освобождаем, над немцами-отравителями не вершим самосуд. В заразу не верим. Ну и погода.

Барельеф на постаменте памятника Николаю I да послужит нам напоминанием. Николай усмиряет холерный бунт на Сенной площади. (Правда, сам памятник накрыт сейчас футляром – реставрация обещает быть долгой.)

11.06.2020

Леопольд II, вот и о нем вспомнили. Когда несколько лет назад фотографии безруких детей стали доступны в Интернете, я подумал: а ведь это рванет. Детям отрубали руки за то, что плохо трудились родители на каучуковых плантациях. Иные европейцы в своих белых одеждах находили приятным сниматься рядом с безрукими черными мальчиками – на память о конголезской экзотике. Снимки качественные, это XX век. Сколько там жизней на совести бельгийского короля – десять или пятнадцать миллионов, – вопрос к специалистам по ретро-прогнозированию, математика способна уточнить историю. Тем более что бельгийский король умел считать, это был его личный, чрезвычайно выгодный коммерческий проект. Идейный Пол Пот по сравнению с ним сама невинность. Рвануло. Пока несильно. Для Европы это что-то вроде сразу двух съездов КПСС – перманентных XX и XXII. Дальше будет больнее. Но как-то ведь надо с этим жить?

А памятники все равно жалко. Памятник – документ. Памятник, он только в самом начале – памятник, а потом он, часто бывает, – памятник своей противоположности.

(В общем, в Антверпене его больше нет – демонтировали с унижениями. Понеслось по свету – по Америке, по Европе…)

12.06.2020

А иногда мне кажется, что памятники лучше вообще не ставить. Ну, это как татуировка. Позволил себе, так и живи с ней.

19.06.2020

Странное зрелище. Горит американский флаг, которым обмотана голова Джорджа Вашингтона, а сам он, памятник, лежит лежмя, низвергнутый с пьедестала и облитый краской. Это Портленд.

Будут ли жечь однодолларовые купюры? Бог весть.

24.07.2020

Давно ли я писал о Ленине-Колумбе, уничтоженном в Киеве (этот памятник побывал в Америке), и вот теперь настало время самого Колумба.

Ему свергают памятники, и не где-нибудь – в США! Вот в Чикаго снесли, а до этого в Балтиморе, а до этого в Ричмонде… Тех двух еще и утопили – за то, что открыл Америку. Говорят, назло президенту Трампу (в смысле их убивают назло). Ну и конфедератов памятники – тоже назло. А может, и не назло – они все были, объясняют, расистами. Рузвельт, который на очереди. И Вашингтон, который уже получил.

А в Лондоне руки дошли до Черчилля.

Понеслось, понеслось по миру…

Монументы всех стран, соединяйтесь!

Памятники – индивидуалисты. Но кто знает, кто знает…

Пионерская улица

Предметно-именной указатель по персоналиям преимущественно и по объектам посвящения в целом[70]

Пьедестал для Александра II

Петербург

Александр I. – Каменноостровский пр., 21. – Скульпт. П. П. Забелло, арх. Н. А. Любимов. Открыт 19 окт. 1889 г. Снят с постамента после 1917 г. – 479

Александр II. – Наб. р. Фонтанки, 132. – Скульпт. Н. А. Лаверецкий, арх. П. С. Самсонов. Открыт 19 февраля 1893 г. Сохранилась лишь часть постамента. – 10

Александр II. – Поселок Мурино. – Скульпт. П. И. Кюфферле. 1911 г. Не сохранился. – 167

Александр III[71]. – Миллионная ул., 5/1. – Скульпт. П. П. Трубецкой, арх. несохранившегося постамента Ф. О. Шехтель. Открыт на Знаменской пл. 23 мая 1909 г. – 9, 10, 170–179, 353, 397, 465, 484

Ахматова А. А. – Ул. Восстания, 8. – Скульпт. В. И. Трояновский, арх. В. С. Васильковский. Открыт 2 сентября 2002 г. – 310–313

Ахматова А. А. – Университетская наб., 11, двор филологического факультета. – Арх. В. И. Трояновский. Открыт 30 августа 2004 г. – 313

Ахматова А. А. – Наб. р. Фонтанки, 34 (Литейный пр., 53), сад Шереметевского дворца. – Скульпт. А. В. Иванов, М. Ш. Цхададзе, арх. В. Б. Бухаев. Открыт 5 марта 2006 г. – 314–317

Ахматова А. А. – Шпалерная ул., 40а. – Скульпт. Г. В. Додонова, арх. В. А. Реппо. Открыт 18 декабря 2006 г. – 298, 301–310

Ахматова А. А. – Арсенальная наб., 7, Следственный изолятор № 1 Управления Федеральной службы исполнения наказаний по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области (Кресты). – Скульпт. Г. В. Додонова. Открыт 26 декабря 2006 г. – 306–310

Барклай-де-Толли М. Б. – Казанская пл. – Скульпт. Б. И. Орловский, арх. В. П. Стасов. Открыт 25 декабря 1837 г. – 42, 319

Бабушкин И. В. – Пр. Обуховской Обороны, 149. – Скульпт. И. С. Зноба, арх. К. Л. Иогансен. Открыт 31 января 1956 г. Сохранился лишь постамент. – 10, 430

Башня мира. – Сенная пл. – Худ. К. Хальтер, арх. Ж.-М. Вильмот. Установлен весной 2003 г. Демонтаж: конец июля – начало августа 2010 г. – 360–369, 414, 415, 417, 418, 420, 424, 444

Берггольц О. Ф. – Гороховая ул., 57. – Скульпт. Н. Г. Сухорукова. Открыт 16 мая 1988 г. – 429, 430, 438

Боткин С. П. – Боткинская ул., 20. – Скульпт. В. А. Беклемишев. Открыт 25 мая 1908 г. – 273

Бродский И. А. (неофициальное посвящение). – Наб. р. Смоленки, ул. Одоевского, 28. – Скульпт. Е. Н. Рота-нов. Установлен в декабре 2016 г. – 467, 468

Брусилов А. А. – Шпалерная ул., 39, к. 1. – Скульпт. Я. Я. Нейман, арх. С. П. Одновалов. Открыт 14 ноября 2007 г. – 273

Быки. – Московское шоссе, 13. – Скульпт. В. И. Демут-Малиновский. Первоначально – у Скотопригонного двора (совр. адрес: Московский пр., 65) в 1827 г. – 150–159

Верстовой столб. – Московский проспект, напротив д. 18. – Арх. А. Ринальди. Установлен в 1774 г. – 193–196

Вершинина А. А. (скульптурное надгробие). – Московский пр., 100; Новодевичье кладбище. – Скульпт. П. И. Кюфферле. 1915 г. – 165–168

Виллие Я. В. – Боткинская ул., 20 (территория Военно-медицинской академии). – Скульпт. Д. И. Иенсен, арх. А. И. Штакеншнейдер. Открыт 9 декабря 1859 г. – 9, 40–49

Володарский В. (гипсовая скульптура). – Скульпт. М. Ф. Блох. – Открыт на бульваре Профсоюзов (ныне Конногвардейском) 22 июня 1919 г. Взорван вскоре после установки. – 12, 122

Володарский В. – Пр. Обуховской Обороны, у Володарского моста. – Скульпт. М. Г. Манизер при участии Л. В. Блезе-Манизер, арх. В. А. Витман. Открыт 21 июня 1925 г. – 120–122, 127, 130, 131

Гарибальди. – Пл. Московские Ворота. – Скульпт. К. Ф. Зале (Залит). Открыт 9 марта 1919 г. Снят в 1923 г. – 469–471

«Героям Краснодона». – Лифляндская ул., 12. – Скульпт. В. И. Агибалов, В. И. Мухин, В. Х. Федченко, арх. В. Д. Кирхоглани. Открыт в январе 1956 г. – 345, 449

Гигиея (фонтан). – Ул. Академика Лебедева, 6. – Скульпт. Д. И. Иенсен, арх. А. И. Штакеншнейдер. Первоначально – на территории Михайловской хирургической клиники баронета Виллие, 1871 г. – 44, 46

Гоголь незримый. – Манежная пл. – Закладной камень открыт в 1954 г. – 60–69

Гоголь Н. В. – Малая Конюшенная ул. – Скульпт. М. В. Белов при участии А. А. Ананьева и С. В. Астапова, арх. В. С. Васильковский. Открыт 8 декабря 1997 г. – 65

Гоголь Н. В. – Скульпт. В. П. Бублев. Неосуществленный проект. – 67

Горький М. А. – Каменноостровский пр., 2. – Скульпт. В. В. Исаева при участии М. Р. Габе, арх. Е. А. Левинсон. Открыт 28 марта 1968 г. – 230–239

Грибоедов А. С. – Пионерская пл. – Скульпт. В. В. Лишев, арх. В. И. Яковлев. Открыт 23 ноября 1959 г. – 180–189

Грот К. К. – Ул. Шаумяна, 44. – Скульпт. М. М. Антокольский, арх. В. П. Цейдлер. Открыт 18 октября 1906 г. – 78–87

Дарвин Ч., Менделеев Д. И., Пастер Л., Сеченов И. М. – Ул. Академика Павлова, 12 (на территории НИИ экспериментальной медицины). – Скульпт. и арх. И. Ф. Безпалов. Установлены в 1935 г. – 145

Дворник, скульптура. – 4-я Красноармейская ул., 2. – Скульпт. В. П. Козин. Установлен в 1990 г. – 456, 457

Девушка, встречающая победителей, парковая скульптура. – Крестовский остров, Приморский парк Победы. – Скульпт. Ю. Н. Архипова. Установлен в 1955 г. – 295

Девушка с букетом. – Пос. Ольгино, Приморское шоссе. – Скульпт. Е. А. Янсон-Манизер. Установлен в феврале 2014 г. Первоначально – в конце Приморского проспекта, на границе города, 1949 г. – 296

Дворник, скульптура

Дементьев П. Т. – Около стадиона «Петровский». Открыт 23 мая 2002 г. Утрачен в 2003 г. – 12

Демут-Малиновский В. И. – Пл. Александра Невского, 1; Тихвинское кладбище (Некрополь мастеров искусств). – Первоначально – Смоленское православное кладбище, 1840-е гг. – 156, 157

Джамбул (Джамбул Джабаев). – Пер. Джамбула, 12. – Скульпт. В. Д. Свешников, арх. Ф. К. Романовский. Открыт 30 мая 2003 г. – 200–203

Дзержинский Ф. Э. – Шпалерная ул., 62. – Скульпт. В. Э. Горевой, С. А. Кубасов, арх. В. Б. Бухаев. Открыт 23 октября 1981 г. – 273

Достоевский Ф. М. – Пл. Александра Невского, 1; Тихвинское кладбище. – Скульпт. Н. А. Лаверецкий, арх. Х. К. Васильев. 1883 г. – 161

Достоевский Ф. М. – Большая Московская ул., 1. – Скульпт. Л. М. Холина, П. П. Игнатьев, худ. П. А. Игнатьев, арх. В. Л. Спиридонов. Открыт 30 мая 1997 г. – 250–261, 407, 408, 421, 422, 427, 450

Дьен Раймонда. – Московский парк Победы. – Скульпт. Ц. И. Дивеева, арх. В. Д. Кирхоглани. Установлен в 1953 г. – 288–297

Дьен Раймонда. – Зеленогорск, Приморское шоссе, вблизи с пересечением Нижней ул. – Скульпт. Ц. И. Дивеева. Установлен в 1957 г. – 289, 297

Жертвы политических репрессий. – Воскресенская наб., 12. – Скульпт. М. М. Шемякин, арх. В. Б. Бухаев, А. В. Васильев. Открыт 28 апреля 1995 г. – 305, 308, 309

Жертвы 9 Января. – Пр. Девятого Января, 4, главная аллея кладбища «Памяти жертв 9 Января». – Скульпт. М. Г. Манизер, арх. В. А. Витман. Открыт окончательно 22 января 1931 г. – 132–141

Жуковский В. А. – Александровский сад. – Скульпт. В. П. Крейтан, арх. А. С. Лыткин. Открыт 4 июня 1887 г. – 436

«Зайчик, спасшийся от наводнения» (декоративная скульптура). – Возле Иоанновского моста через Кронверкский пролив. – Скульпт. В. А. Петровичев, арх. С. Я. Петченко. Открыт 7 мая 2003 г. – 464

Захаров А. Д. (жертвенник). – Пл. Александра Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). – Первоначально – Смоленское православное кладбище, 1810-е гг. – 163

Зодчие. – Александровский парк. – Скульпт. А. М. Таратынов. Открыт в 2011 г. – 329, 476, 478

Калинин М. И. – Пл. Калинина. – Скульпт. М. Г. Манизер, арх. А. К. Барутчев, Я. О. Рубанчик. Открыт 20 ноября 1955 г. – 449

Каподистрия И. – Лиговский пр., 6 (Греческая пл.). – Скульпт. В. М. Клыков, арх. М. А. Рейнберг. Открыт 29 мая 2003 г. – 205

Кваренги Д. – Манежная пл. – Скульпт. В. Э. Горевой, арх. В. В. Попов. Открыт 28 мая 2003 г. – 66

Киров С. М. – Ул. Академика Павлова, 8. – Установлен в 1935 г. Ликвидирован, вероятно, в 2012 г. вместе с заводом «Электрик», в сквере которого располагался. – 453

Киров С. М. – Московское шоссе, 13 (территория быв. АО «Самсон» – Петербургский мясокомбинат). – Скульпт. Н. В. Томский, арх. Н. А. Троцкий. Открыт 21 марта 1937 г. – 30–39, 153

Киров С. М. – Кировская пл. – Скульпт. Н. В. Томский, арх. Н. А. Троцкий. Открыт 6 декабря 1938 г. – 33

Киров С. М. – Приморский парк Победы. – Скульпт. В. Б. Пинчук, арх. Л. М. Хидекель. Открыт 30 июня 1950 г. – 276–287, 427

Киров С. М. – Пр. Стачек, 47, Кировский завод. – Скульпт. В. Б. Пинчук, арх. О. К. Аршакуни. Установлен в 1959 г. – 280

Киров С. М. – Елагин остров, Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова, у 2-го Елагина моста. – Бюст установлен в 2005 г. – 286

Коренной Леонтий. – Кирочная ул., 43. – Скульпт. Е. И. Малышев, арх. И. С. Китнер. – Первоначально – Большой пр. В. О., 65 (офицерское собрание лейб-гвардии Финляндского полка), декабрь 1906 г. Сохранился лишь постамент. – 10

Кристофари А. К. – Невский пр., 101, внутренний дворик отделения Сбербанка. – Скульпт. А. Е. Козинин. Открыт в ноябре 2006 г. – 318–329, 452, 453

Крузенштерн И. Ф. – Наб. Лейтенанта Шмидта, 17. – Скульпт. И. Н. Шредер, арх. И. А. Монигетти. Открыт 6 ноября 1873 г. – 101

Крылов И. А. – Летний сад. – Скульпт. П. К. Клодт. Открыт 12 мая 1855 г. – 42

Кутузов М. И. – Казанская пл. – Скульпт. Б. И. Орловский, арх. В. П. Стасов. Открыт 25 декабря 1837 г. – 42

Лабрадор Кони – Приморский пр., 151, 155. – Народный проект. 2007 г. – 207, 208

Ленин В. И. – Ул. Ленина, 52, лестничная площадка перед квартирой 24. – Скульпт. М. Я. Харламов. Временно установлен в 1923 (1924?) г. – 223

Ленин В. И. – Пл. Ленина. – Скульпт. С. А. Евсеев, арх. В. А. Щуко, В. Г. Гельфрейх. Открыт 7 ноября 1926 г. – 13, 122, 215, 427, 440

Ленин В. И. – Смольный проезд, 1. – Скульпт. В. В. Козлов, арх. В. Г. Гельфрейх, В. А. Щуко. Открыт 6 ноября 1927 г. – 345

Ленин В. И. – Ул. Профессора Попова, 2 (Ботанический сад). – Скульпт. С. Д. Меркуров. Установлен в 1930 х гг. – 88–95, 213, 428, 485

Ленин В. И. – Политехническая ул., 29. – Скульпт. С. Д. Меркуров. Установлен в 1932 г. Утрачен. – 90, 91, 93

Ленин В. И. – Московский пр., 65 (территория предприятия). – Скульпт. С. Д. Меркуров. Установлен в 1935 г. Утрачен. – 91

Ленин В. И. – Ул. Ленина, 52. – Бетонный бюст по модели скульпт. М. Я. Харламова. Открыт 7 ноября 1933 г. Заменен гранитным бюстом в 1960 г. – 223, 226

Ленин В. И. – 18-я линия В. О., 49 (территория предприятия). – Скульпт. С. Д. Меркуров. Открыт 18 апреля 1940 г. Утрачен. – 91, 92

Ленин В. И. – Ул. Декабристов, 35. Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья им. П. Ф. Лесгафта. – Скульпт. Н. В. Томский. Открыт 7 ноября 2012 г. Первоначально – наб. Обводного канала, 118 (арх. Н. Ф. Хомутецкий, Б. В. Муравьев). Открыт 5 ноября 1949 г. Демонтирован в 2006 г. – 348–359

Ленин В. И. – Пр. Обуховской Обороны, 86 (территория предприятия). – Скульпт. С. Д. Меркуров. Установлен в 1954 г. Утрачен. – 92, 212–214, 450

Ленин В. И. – Пр. Обуховской Обороны, 149 (сад им. И. В. Бабушкина). – Скульпт. С. Д. Меркуров. Установлен в 1954 г. Утрачен. – 92, 93

Ленин В. И. – Большой пр. П.С. / ул. Ленина. – Скульпт. В. И. Ингал. Установлен в 1957 г. Прежде – аллея Смольного, 1949 г. – 224–226

Ленин В. И. – Каменностровский пр., 21. – Скульпт. В. Б. Пинчук, арх. Ф. А. Гепнер. Установлен в 1955 г. – 478, 479

Ленин В. И. – г. Пушкин, Конюшенная ул., напротив д. 58/14 (с 2006 г.). Первоначально – Таврический сад. – Скульпт. В. Б. Пинчук, арх. А. А. Драги. Открыт 1 июня 1957 г. в Таврическом саду. Взорван в г. Пушкине в декабре 2010 г. – 445

Ленин В. И. – Елагин остров, Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова, у 2-го Елагина моста. – Скульпт. В. Б. Пинчук. Бюст установлен в 1958 г. Демонтирован в 1993 г. – 286

Ленин В. И. – Ул. Ленина, 52. – Гранитный бюст по модели скульпт. М. Я. Харламова. Установлен в 1960 г. – 223, 226

Ленин В. И. – Полюстровский пр., 72. – Скульпт. Криворуцкий П. М. Установлен в 1960-е гг. – 450, 451

Ленин В. И. – Сердобольская ул., 1. – Скульпт. Е. Г. Захаров, арх. В. Ф. Белов. Открыт 6 ноября 1967 г. – 262–265, 269–272

Ленин В. И. – Московская пл. – Скульпт. М. К. Аникушин, арх. В. А. Каменский. Открыт 18 апреля 1970 г. – 13, 191, 358, 480

Ленин В. И. – Около стадиона «Петровский». – Скульпт. В. И. Сычев, арх. С. П. Одновалов. Установлен в 1980 г. Демонтирован в 1994 г. – 12

Ленин В. И. – Наб. р. Мойки, 106, Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья им. П. Ф. Лесгафта. – Открыт 23 апреля 2007 г. Демонтирован. – 356, 357

Ленин В. И. – Загородный пр., 52, Витебский вокзал. – Бюст демонтирован весной 2003 г. – 286

Лесгафт П. Ф.

Лесгафт П. Ф. – Наб. р. Мойки, 106, Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья им. П. Ф. Лесгафта. – Скульпт. В. В. Иванов. Открыт 21 мая 2003 г. Повторение в граните бетонной статуи: первоначально – скульпт. Р. Е. Степанов, 1955 г. – 357

Ломоносов М. В. – Пл. Ломоносова. – Скульпт. П. П. Забелло, арх. А. С. Лыткин, Н. Л. Бенуа. – Открыт 24 сентября 1892 г. – 407, 421

Магир А. (надгробие). – Пл. Александра Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). – Скульпт. Ш. Лемольт. Первоначально – Смоленское лютеранское кладбище, 1840-е гг. – 160–165

«Малый базис». – Пулковская обсерватория. – Восстановлен в 1989 г. – 198, 199

Мандельштам О. Э. – Наб. р. Фонтанки, 34 (Литейный пр. 53), сад Шереметевского дворца. – Авт. В. Б. Бухаев. Открыт 30 июня 2007 г. – 317

Маяковский В. В. – Ул. Маяковского, 28. – Скульпт. Б. А. Пленкин, арх. В. П. Литвяков. Открыт 2 декабря 1976 г. – 422, 480

Менделеев Д. И. – Московский пр., 26. – Скульпт. М. Г. Манизер. Открыт 10 декабря 1928 г. – 21

Менделеев Д. И. – Московский пр., 19. – Скульпт. И. Я. Гинцбург. Открыт 2 февраля 1932 г. – 20–25, 27, 413, 423, 424, 436, 441

Минин и Пожарский. – Гипсовая модель памятника К. М. Минину и Д. М. Пожарскому, установленная в круглом дворе Академии художеств (Университетская наб., 17) в 1817 г. – Скульпт. И. П. Мартос. – 337, 338

Научные эксперименты. – Ул. Академика Павлова, 12 (на территории НИИ экспериментальной медицины). – Скульпт. и арх. И. Ф. Безпалов. Установлен в 1935 г. – 142–146, 148, 149

Неллиган Э. – Московский пр., 33. – Скульпт. Г. В. Потоцкий, арх. С. Я. Петченко. Открыт 30 мая 2003 г. – 206, 207

Неопознанный объект («памятник несовершенству»). – Ул. Ленина, 45–47. – Вторая половина XX века. – 226–228

Низами Г. – Каменноостровский пр., 25. – Скульпт. Г. Н. оглы Бабаев, арх. Ф. К. Романовский. Открыт 9 июня 2002 г. – 204

Николай I. – Исаакиевская пл. – Скульпт. П. К. Клодт, Р. К. Залеман, Н. А. Рамазанов, арх. О. Монферран и др. Открыт 25 июня 1859 г. – 42, 468, 469, 486

Николай I. – Загородный пр., 52, Витебский вокзал. – Скульпт. В. С. Иванов, арх. Т. Л. Торич. Бюст открыт 19 мая 2003 г. – 286

Николай Николаевич (старший), вел. князь. – Манежная пл. – Скульпт. П. Каноника. Открыт 12 января 1914 г. Уничтожен в 1918 г. – 11, 61, 62, 64, 173

Нос майора Ковалева. – Вознесенский пр., дом без номера (по соседству с 36-м). – Авторы Р. Л. Габриадзе, В. Н. Аземша, В. Б. Бухаев. Идея принадлежит В. С. Жуку. Первоначально открыт 27 ноября 1995 г. Вторично – 1 октября 2003 г. – 370–385

Нос майора Ковалева (дубль). – Чернорецкий пер., 2, двор Государственного музея городской скульптуры. – Изготовление В. Памфилова. Установлен в 2003 г. – 380, 384

«Нуль». – Почтамтская ул., 9 (в здании Главпочтамта). – Открыт 31 марта 2006 г. – 192–194, 196

Первостроители Санкт-Петербурга. – Сампсониевский сад. – Скульпт. М. М. Шемякин, арх. В. Б. Бухаев. – Открыт 27 октября 1995 г. Разграблен вандалами в 2000 г. – 416

Петербургский водовоз, декоративная скульптура. – Шпалерная ул., 56–58, территория Главной водонапорной станции. – Скульпт. С. К. Дмитриев, арх. В. А. Васильев. – Открыт 19 мая 2003 г. – 273, 274

Петр I (Медный всадник). – Сенатская пл. – Скульпт. Э. М. Фальконе при участии М.-А. Колло, арх. Ю. М. Фельтен. Открыт 7 августа 1782 г. – 11, 178, 191, 217, 219, 331, 400, 439, 452, 458–459, 467, 475–477

Петр I. – Кленовая ул. – Скульпт. Б. К. Растрелли, арх. Ф. И. Волков; барельефы – скульпт. И. И. Теребенев, В. И. Демут-Малиновский, И. Е. Моисеев под руководством М. И. Козловского. Конная статуя: 1755 г. Установка: 1800 г. – 11, 400

Петр I. – Кронштадт, Макаровская ул., Петровский парк. – Скульпт. Теодор-Жозеф-Наполеон Жак. Открыт 27 июня 1841 г. – 401

Петр I. – Петропавловская крепость. – Скульпт. М. М. Шемякин, арх. В. Б. Бухаев, А. Н. Васильев. – Открыт 7 июня 1991 г. – 398–400, 402, 403, 405, 407, 449, 462, 463

Петр I. – У стадиона «Петровский». – Скульпт. В. Э. Горевой, арх. Ж. М. Вержбицкий. Установлен в 1994 г., перенесен на Большую Монетную ул., 19, где вновь открыт 27 мая 2003 г. – 12

Пионеры-герои Ленинграда (мемориал). – Пионерская ул. – Общ. концепция: арх. А. Д. Левенков, П. И. Мельников. Открыт в 1972 г. – 108, 113–119

– «Гавроши». – Пионерская ул., 41. – Скульпт. А. А. Архипов, Ю. Н. Архипова, арх. П. И. Мельников (при участии В. А. Петрова). Открыт 17 мая 1972 г. В значительной части утрачен. Новый вариант: 2006 г. – 114

– Орден Ленина (стела). – Пионерская ул., 2. – Конструктор В. С. Телеш, арх. П. И. Мельников, Б. А. Пленкин. – 109–110

– Первый пионерский отряд. – Пионерская ул. / Корпусная ул. – Конструктор В. С. Телеш, арх. А. Д. Левенков. – 110

– Юные борцы революции (каменная доска и стилизованная пушка). – Пионерская ул., 33. – 111, 112, 117, 118

Пирогов Н. И. – Загородный пр., 47 (территория Военно-медицинской академии). – Скульпт. И. В. Крестовский, арх. Л. В. Руднев. Открыт 28 апреля 1932 г. – 50, 52–54, 58, 59, 430, 431

Плеханов Г. В. – Московский пр., 26. – Скульпт. И. Я. Гинцбург, М. Я. Харламов, арх. Я. Г. Гевирц. Открыт 3 мая 1925 г. – 14–19, 23, 413, 423, 424, 436, 441, 480

Подъем воды во время наводнений (обелиск). – Наб. р. Мойки, 89. – Арх. В. А. Петров. Установлен в 1971 г. – 198

Попов А. С. – Каменноостровский пр., 39–41. – Скульпт. В. Я. Боголюбов, арх. Н. В. Баранов. Завершение работы: скульпт. М. К. Аникушин, М. Р. Габе, Р. К. Таурит, руководство В. В. Исаевой. Открыт 22 марта 1959 г. – 240–249, 452, 478

«Путь Ленина в Смольный», панно. – Сердобольская ул., 2 в. – Худ. Э. Х. Насибулин. Открыто в 1967 г. Утрачено в 2009 г. – 264–266

Пушкин А. С. – Пушкинская ул., 11. – Скульпт. А. М. Опекушин, арх. Н. Л. Бенуа. Открыт 7 авг. 1884 г. – 407

Пушкин А. С. – Пл. Искусств. – Скульпт. М. К. Аникушин, арх. В. А. Петров. Открыт 19 июня 1957 г. – 430, 480

Растрелли Ф. Б. – Манежная пл. – Скульпт. В. Э. Горевой, арх. В. В. Попов. Открыт 28 мая 2003 г. – 66

Ратьковы-Рожновы (часовня-склеп). – Пл. Александра Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). – Около 1910 г. – 165

Рейссиг И. Х. фон (надгробие). – Пл. Александра Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). – Скульпт. А. И. Штрейхенберг. Первоначально – Волково лютеранское кладбище, 1840-е гг. – 163

Римский-Корсаков Н. А. – Театральная пл. – Скульпт. В. Я. Боголюбов, В. И. Ингал, арх. М. А. Шепилевский. Открыт 30 ноября 1952 г. – 10

Ринальди А. – Манежная пл. – Скульпт. В. Э. Горевой, арх. В. В. Попов. Открыт 28 мая 2003 г. – 66

Родина-мать – Ждановская ул., 13 (на территории Военно-космической академии им. А. Ф. Можайского). – Скульпт. Я. А. Имранов. – 101

Росси К. И. – Манежная пл. – Скульпт. В. Э. Горевой, арх. В. В. Попов. Открыт 28 мая 2003 г. – 66

Сахаров А. Д. – Пл. Академика Сахарова. – Скульпт. Л. К. Лазарев. Открыт 5 мая 2003 г. – 442, 443

Сталин И. В. (памятники, открытые перед ноябрьскими праздниками 1949 г.). – 1) Поклонная гора. – Скульпт. В. И. Ингал, арх. Ю. А. Визенталь; 2) наб. Обводного канала, 120 (см. ниже); 3) въезд в город с востока. – Скульпт. Н. В. Томский; 4) сад Смольного. – Скульпт. В. Я. Боголюбов, арх. М. К. Бенуа. Бюст. – Все демонтированы в 1961 г. – 11

Сталин И. В. – Наб. Обводного канала, 120. – Скульпт. Н. В. Томский, арх. Н. Ф. Хомутецкий, Б. В. Муравьев, С. И. Евдокимов. Открыт 5 ноября 1949 г. – 351

Сталин И. В. – Аллея Смольного. – Скульпт. В. Я. Боголюбов, арх. М. К. Бенуа. Открыт 6 ноября 1949 г. Демонтирован в 1956 г. – 225

Сталин И. В. – Въезд в город с юга. – Скульпт. Н. В. Томский, арх. Б. Н. Журавлев. 1950 г. Демонтирован в 1961 г. – 11

Сталин И. В. (бетонный). – Ул. Профессора Попова, 2 (Ботанический сад). – Скульпт. С. Д. Меркуров. Утрачен. – 93, 94

Стасов В. П. – Измайловский пр., 7-а. – Скульпт. М. Т. Литовченко, арх. Ж. М. Вержбицкий. Открыт в 1969 г. Демонтирован в 2003 г. – 471–473

Суворов А. В. – Суворовская пл. – Скульпт. М. И. Козловский, Ф. Г. Гордеев, арх. А. Н. Воронихин, К. И. Росси. Первоначально открыт на Марсовом поле 5 мая 1801 г. На нынешнее место перенесен в 1820 г. – 17, 42

Суворов А. В. (фигура из скульптурной группы вокруг постамента памятника Екатерине II). – Пл. Островского. – Скульпт. М. О. Микешин. Памятник открыт 24 ноября 1873 г. – 101

Тома де Томон Жан-Франсуа (архитектор). – См. Томсон Томас (химик)

Томсон Томас (химик) – см. Зодчие

Трискорни А. (обелиск). – Пл. Александра Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). Первоначально – Смоленское лютеранское кладбище, 1820-е гг. – 163

Тургенев И. С. – Манежная пл., сквер. – Скульпт. Я. Я. Нейман, В. Д. Свешников, арх. Г. К. Челбогашев. Открыт 14 августа 2001 г. – 63, 64, 68, 70, 71, 73–77

Уланова Г. С. – Ул. Зодчего Росси, 2 (во дворе). – Скульпт. Е. А. Янсон-Манизер. Открыт в 2004 г. – 453

Универсант (Крылатый гений). – Менделеевская линия, 2. – Скульпт. М. В. Белов, А. А. Ананьев, В. В. Тиминский, арх. В. В. Цехомский. Открыт 23 февраля 2007 г. – 427

Чапаев В. И. – Тихорецкий пр., 1. – Скульпт. М. Г. Манизер, арх. Н. Ф. Бровкин. Отлит в 1933 г. Установлен в 1943 г. Открыт после реставрации 4 ноября 1968 г. Повторение памятника в Самаре (Куйбышеве), 1932 г. – 345

Чансын, идолы. – Парк «Сосновка». – Художники Ким Джонг Хон и Ким Джу Хо. Открыт 11 августа 2003 г. – 205, 206, 208

Чижик-пыжик – Наб. р. Фонтанки, около 1-го Инженерного моста (через Мойку). – Скульпт. Р. Л. Габриадзе, арх. В. Б. Бухаев. Установлен 19 ноября 1994 г. – 416, 446

Чкалов В. П. («Чкалов-на-трубе»). – Чкаловский пр., 1. – Скульпт. Я. А. Имранов. Изготовлен в 1979 г., установлен около 1990 г. – 96–107, 215–217

Чкалов В. П. – Чкаловский пр. / Большая Зеленина ул. – Скульпт. В. Д. Свешников, А. С. Чаркин, арх. А. С. Константинов. Открыт 15 сентября 1997 г. – 100

Шадрунов Н. В. («Красная ворона»). – г. Ломоносов, Еленинская ул., 4. – Скульпт. Н. А. Карлыханов. Открыт в 2015 г. – 474

Шар (гранитный) на пьедестале. – Ул. Ленина, 52. – Установлен в начале XXI века. – 220–229

Шевченко Т. Г. – Пл. Шевченко. – Скульпт. Лео Мол (Л. Г. Молодожанин), арх. С. П. Одновалов. Открыт 22 декабря 2000 г. – 204

Шувалов И. И. – Университетская наб., 17 (двор). – Скульпт. З. К. Церетели, арх. В. Л. Спиридонов, О. А. Харченко. Открыт 29 мая 2003 г. – 64, 334, 335, 342–347, 447

Щедрин С. Ф. – Пл. Александра Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). – Первоначально – Смоленское православное кладбище, 1820-е гг. – 156

Щедрин Ф. Ф., Демут-Малиновская Е. Ф. – Пл. Александра-Невского, 1; Лазаревское кладбище (Некрополь XVIII века). – Первоначально – Смоленское православное кладбище, 1820-е гг. – 156

Ши-цза (из Сада дружбы). – Литейный пр., 19. – Открыт 17 сентября 2003 г. – 205, 206

50-летию Академии художеств (колонна). – Между 3-й и 4-й линиями В. О., в саду Академии художеств. – Арх. А. Н. Воронихин. Установлен 6 ноября 1807 г. в круглом дворе Академии художеств, проект А. П. Брюллова. Демонтирован в 1817 г. Вновь открыт в саду Академии художеств во второй половине 1840-х гг. Бронзовая капитель по модели А. П. Лялина. – 330–341

782 (знак «Верстовой столб»). – Большая Зеленина ул. / Лодейнопольская ул. Установлен 22 мая 2003 г. – 196–198

Другие города

Ельцин Б. Н. – Екатеринбург, бизнес-центр «Демидов». – Скульпт. Г. В. Франгулян. Открыт 1 февраля 2011 г. – 447

«Клятва». – Краснодон, Комсомольская ул., 6, рядом с музеем «Молодая гвардия». – Скульпт. В. И. Агибалов, В. И. Мухин, В. Х. Федченко, арх. А. А. Сидоренко. Открыт в 1954 г. – 345

Кристофари А. К. – Москва, ул. Вавилова, 19, перед главным входом в головной офис Сбербанка России. – Скульпт. А. И. Рукавишников. Открыт 13 марта 2007 г. – 321

Ленин В. И. – Воронеж, пл. Ленина. – Скульпт. Н. В. Томский. Установлен в 1940 г. Демонтирован в 1942 г. – 349–351

Ленин В. И. – Киев, Бессарабская пл. – Скульпт. С. Д. Меркуров, арх. А. В. Власов, В. Д. Елизаров. Открыт 5 декабря 1946 г. Разрушен 8 декабря 2013 г. – 95, 215, 395, 397, 448, 449, 487

Минин и Пожарский. – Москва, Красная пл. – Скульпт. И. П. Мартос. Открыт 4 марта 1818 г. – 337, 338

Минин и Пожарский. – Нижний Новгород, пл. Минина и Пожарского, Кремль. – Скульпт. З. К. Церетели, уменьшенная (на 5 см) копия известного памятника в Москве (скульпт. И. П. Мартос). Открыт 4 ноября 2005 г. – 345

Попов А. С. – Екатеринбург, пр. Ленина, 39. – Скульпт. В. Е. Егоров, арх. П. Д. Деминцев, инженер-металлург Л. С. Дрейзин. Открыт 7 мая 1975 г. – 243, 244

Попов А. С. – Пермь, ул. Ленина, 68. – Арх. Д. Ю. Лапшин и Е. Кольцова, худ. И. А. Дымшаков, скульпт. А. А. Матвеев. Открыт 11 июня 2013 г. – 244

Чапаев В. И. – Самара, пл. Чапаева. – Скульпт. М. Г. Манизер, арх. И. Г. Лангбард. Открыт в 1932 г. – 345

Шувалов И. И. – Москва, Ломоносовский пр., 27. – Скульпт. З. К. Церетели. Установлен в 2004 г. – 343–347

Пушкин А. С. Площадь Искусств, 2008

Литература

Часть 1

Аренин Эд. Названа улица Пионерской… // «Смена». 1972. 18 мая. № 115 (14138).

Арский П., Дмитриев Ал. М. М. Володарский: материалы для биографии и характеристики / предисл. В. М. Андерсона. Л., 1925.

Бетов. Открытие «Пугала» // «Красная газета». 1922. 11 октября. № 14.

Богоявленский Н., Кожушко В., Тимофеев Н. Против раболепия перед иностранщиной в истории русской медицины // «Ленинградская правда. 1948. 25 сентября. № 228 (10179).

Бэр К. М. Разбор сочинения профессора Пирогова под заглавием «Anatome topographica sectionibus per corpus humanum congelatum triplici directione ductis illustrata». СПб., [1860].

Венок коммунаров: литературный сборник памяти В. Володарского. Пг., 1918.

Володарский В. Речи. Пг., 1919 (на обложке 1920).

Всегда готов! / сост. А. Л. Мойжес. Л., 1978.

Гаазе В. Пионерская улица… в мастерской // «Ленинские искры». 1971. 27 ноября. № 95 (4310).

Герман Ф. Ф. Исторический очерк Обуховской больницы за 100 лет. СПб., 1884.

Гигант мясной индустрии. Строительство и эксплоатация Ленинградского мясокомбината им. С. М. Кирова. 1932–1935 / сост. Я. И. Зеликман, В. И. Алексеев, С. В. Дворикин, общ. ред. Г. М. Алексеева. Л., 1936.

Грекова Т. И., Голиков Ю. П. Медицинский Петербург. СПб., 2001.

Дневник пионерского субботника // «Смена». 1972. 14 мая. № 112 (14135).

Его имя зовет нас к борьбе, к новым победам // «Мясной гигант». 1937. 22 марта. № 22 (333).

Е. К. На братской могиле // «Ленинградская правда». 1931. 24 января. № 23 (4755).

Занятия комиссии по вопросу о наилучшем и менее мучительном способе убоя скота // «Вестник Российского общества покровительства животным». 1893. № 1. С. 10–41; № 2. С. 52–77; № 4. С. 103–104.

Золотоносов М. Н. Бронзовый век: иллюстрированный каталог памятников, памятных знаков, городской и декоративной скульптуры Ленинграда-Петербурга 1985–2003 гг. СПб., 2005.

Исторические кладбища Петербурга: справочник-путеводитель / сост. А. В. Кобак, Ю. М. Пирютко. СПб., 1993.

Калинин Б. Н., Юревич П. П. Памятники и мемориальные доски Ленинграда: справочник. Л., 1979.

Князев В. В. Володарский. Пг., 1922.

Князев В. Володарский // «Красная газета». 1921. 18 июня. № 129 (1005).

К международному конгрессу физиологов // «Ленинградская правда». 1935. 30 июля. № 175 (6158).

Комиссия по открытию памятника т. В. Володарскому: [план торжества] // «Красная газета». 1925. 20 июня. № 138 (2182), утр. вып.

Кривдина О. А., Тычинин Б. Б. Скульптура и скульпторы Санкт-Петербурга. 1703–2007: иллюстрированная энциклопедия. СПб.: Logоs, 2007.

Кушнер А. С. Голос. Л., 1978.

Ленин В. И. Начало революции в России // Полн. собр. соч. Т. 9.

Манизер М. Г. Скульптор в своей работе. М.; Л., 1940.

На улице Пионерской // «Смена». 1972. 20 мая. № 117 (14140).

Наумов И. Товарищ Володарский. Л., 1926.

Непомнящий М. А. [подготовка материала]. На Пионерской улице // «Ленинские искры». 1971. 30 июня. № 52 (4267).

Несколько слов противникам производства опытов над животными с научной целью. СПб., 1904.

Нестеров В. В. Львы стерегут город. Л., 1971.

Нечаев А. А. Очерки по истории Обуховской больницы. Л., 1952.

Никольский Л. Улица под красными звездами // «Ленинградская правда». 1972. 19 мая. № 116 (17431).

Открытие надписи. (В рубрике «Хроника».) // «Красная газета». 1922. 11 октября. № 230 (1381).

Открытие памятника К. К. Гроту и Чрезвычайное Общее Собрание членов Попечительства по поводу исполнившегося двадцатипятилетия Попечительства Императрицы Марии Александровны о слепых // «Слепец». 1906. № 11–12. С. 202–237.

Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей деятельности (поведения) животных. М., 1951.

Павлов И. П. Полное собрание трудов // М.; Л., 1949. Т. V.

Площадь Восстания – без «Пугала» // «Ленинградская правда». 1937. 16 октября.

Праздник наступает // «Красная газета». 1927. 4 ноября. № 253 (2899).

Раппепорт М. Спустя шесть лет // «Красная газета». 1924. 20 июня. № 138 (1883), утр. вып.

Рудых М., Кончаров М. Петербуржцы спасают двор с помощью собаки президента // «Комсомольская правда». 2007. 6 ноября.

Сегодня закладка памятника // «Ленинградская правда». 1929. 18 августа. № 188.

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): стенографический отчет. М., 1934.

Сергеев Н. Сила его слов // «Красная газета». 1924. 20 июня. № 138 (1883).

Соллогуб В. А. Воспоминания. М.; Л., 1931.

Так держать, «Пионерстрой»! // «Ленинские искры». 1972. 16 февраля. № 14 (4333).

Танк Евг. Киров в бронзе. В мастерской скульптора Н. В. Томского // «Литературный Ленинград». 1936. 5 декабря. № 56 (201).

Томсэн А. Первое мая // «Красная газета». 1921. 4 мая. № 96 (972).

Третий съезд РСДРП: протоколы. М., 1959.

Угрюмов П. К. Городская Обуховская больница в С.-Петербурге. СПб., 1886.

Улицу – в подарок // «Ленинские искры». 1972. 19 мая.

Участники Конгресса физиологов у академика И. П. Павлова // «Ленинградская правда». 1935. 8 августа. № 182.

Художественное надгробие в собрании Государственного музея городской скульптуры: научный каталог / общ. ред. В. Н. Тимофеева, научн. ред. Н. Н. Ефремова, сост. А. А. Алексеев, Ю. М. Пирютко, В. В. Рытикова. СПб., 2005–2006. Т. 2–3.

Черных М. Против зазнайства и самоуспокоенности, за большевистскую критику и самокритику // «Мясной гигант». 1937. 22 марта. № 22 (333).

Чистович Я. А. Памятник доктору медицины действительному тайному советнику баронету Якову Васильевичу Виллие: из Протоколов заседания Общества Врачей в Санкт-Петербурге, 1859/60 года, № 7. СПб., 1860.

Шапошникова Л. П. Памятник Александру III. Скульптор Паоло Трубецкой. СПб., 1996.

Шилов, слепец. Памяти Константина Карловича Грота // «Слепец». 1906. № 11–12. С. 201–202.

Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987.

Nicolao Pirogoff. Anatome topograрhica sectionibus per corpus humanum congelatum triplicidi rectione ductis illustrata. Petropoli, 1859.

Часть 2

[Ахматова] Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М.; Torino: Giulio Einaudi ed., 1996.

Ахматова А. Реквием // Октябрь. 1987. № 3.

Арсеньева З. Шоколадка для классика // Вечерний Петербург. 2013. 9 июля. № 122 (24914).

Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. М.: Наука, 1969.

Булах А. Г. Казанский собор в Петербурге (1801–2012): Каменный декор и его реставрация. СПб.: Нестор-История, 2012.

Великая реформа: Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем / ред. А. К. Дживелегова, С. П. Мельгунова, В. И. Пичета. 1911. Т. 4.

Голубев Е. Французский островок в Петербурге [интервью с Мареком Хальтером] // Санкт-Петербургский университет. 2002. 31 декабря. № 31 (3622).

Григорьев Г. А., Носов С. А. Доска, или Встречи на Сенной: Быль-поэма в двенадцати частях с комментариями и иллюстрациями. СПб., 2003.

Григорьев Г. А. Алиби. Л., 1990.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 6. Л.: Наука, 1973.

Ермошина О. Ильичу с Варшавского вокзала нашли новый дом // Вечерний Петербург. 2012. 5 сентября. № 160 (24716).

Жуков Ю. А. Раймонда Дьен. М.: Детгиз, 1954.

Золотоносов М. Н. Бронзовый век: иллюстрированный каталог памятников, памятных знаков, городской и декоративной скульптуры Ленинграда-Петербурга 1985–2003 гг. СПб., 2005.

Из истории изобретения и начального развития радиосвязи: сб. док. и материалов / сост. Л. И. Золотинкина, Ю. Е. Лавренко, В. М. Пестриков; под. ред. проф. В. Н. Ушакова. СПб.: изд-во СПбГЭТУ «ЛЭТИ», 2008.

Коллекция А. С. Попова: каталог. СПб., 1995.

Кузьмицкий В. Девушка вернулась // Санкт-Петербургские ведомости. 2014. 18 февраля. № 209.

Историческое описание монумента, воздвигнутого гражданину Минину и князю Пожарскому в столичном граде Москва… СПб., 1818.

Кривдина О. А., Тычинин Б. Б. Скульптура и скульпторы Санкт-Петербурга. 1703–2007. СПб.: Logos, 2007.

Лачинов Д. А. Основы метеорологии и климатологии. СПб., 1895.

Мемориальные доски Санкт-Петербурга. СПб., 1999.

Носов С. А. Музей обстоятельств. СПб., 2008.

Оленин А. Н. Избранные труды по истории и деятельности Императорской Академии Художеств / сост. Беляев Н. С.; Б-ка Рос. акад. наук. СПб., 2010.

Попов А. С. Прибор для обнаружения и регистрирования электрических колебаний [Электронный ресурс] // Журнал Русского физико-химического общества. 1896. Т. XXVIII, часть физическая, отдел I, вып. 1. Стр. 1—14 [1]. URL: http://rybkin.h16.ru/priborobn.htm

Рахья Э. А. Мои воспоминания о Владимире Ильиче // Правда. 1927. 21 января.

Речицкий В. Что изобрел Попов? // Изобретатель и рационализатор. 1989. № 9.

Русский библиографический словарь / под ред. Половцева А. А. М., 1896–1918. Т. 12.

Топонимическая энциклопедия Санкт-Петербурга. СПб., 2002.

Чудесный, вечный // Деловой Петербург. 2007. 5 марта. № 37 (2359).

URL: http://www.chandos.net/pdf/CHAN%2010519.pdf

URL: http://webground.su/topic/2010/07/29/t347

Исаакиевская площадь, 2009

Маяковский на улице Маяковского

Место для памятника Неизвестно Кому

Примечания

1

Объект значится в авторитетном справочнике «Мемориальные доски Санкт-Петербурга» (СПб., 1999), поэтому у нас есть основание полагать его мемориальной доской.

2

Периодическая система элементов, отображенная на мемориальном панно, восходит к таблице из последнего прижизненного издания «Основ химии» (1906) – в отличие от привычных нам символов I, Ir, In у Менделеева указаны J, Jr, Jn, что и отражено на памятном панно. Можно предположить, что для вновь открытого иллиния символ Jl был предпочтен Il по соображениям единообразия.

3

«Литературный Ленинград». 1936. 5 декабря.

4

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): стенографический отчет. М., Партиздат, 1934. С. 258.

5

Его имя зовет нас к борьбе, к новым победам // «Мясной гигант». 1937. 22 марта.

6

Черных М. Против зазнайства и самоуспокоенности, за большевистскую критику и самокритику // «Мясной гигант». 1937. 22 марта.

7

«Мясной гигант». 1937. 25 мая. № 39 (350).

8

Чистович Я. А. Памятник доктору медицины действительному тайному советнику баронету Якову Васильевичу Виллие. СПб., 1860. С. 70.

9

«Ленинградская правда». 1948. 25 сентября.

10

Для полноты картины отметим, что окончание «ой» в слове «топографической» уничтожено осколком снаряда.

11

Anatome topographica sectionibus per corpus humanum congelatum triplici directione ductis illustrata.

12

Бэр К. М. Разбор сочинения профессора Пирогова под заглавием «Anatome topographica…». СПб., [1860]. С. 6.

13

Бэр К. М. Разбор сочинения… С. 8.

14

Угрюмов П. К. Городская Обуховская больница в С.-Петербурге. СПб., 1886.

15

Соллогуб В. А. Воспоминания. М.; Л. С. 445–448.

16

Статья «Заумный Тургенев» в кн.: Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987. С. 251–255.

17

«Слепец». 1906. № 11–12. С. 203.

18

«Ленинские искры». 1917. 30 июня.

19

Всегда готов! / сост. А. Л. Мойжес. Л., 1978. С. 295.

20

«…безусых юнкеров, которых подвели под расстрел без всякой пользы» // «Известия ВЦИК». 1917. 8 ноября.

21

«Смена». 1972. 18 мая.

22

«Ленинградская правда». 1972. 18 мая.

23

В «Ленинских искрах» от 30 июня 1971 г. рисунок: трое мальчишек тянут два ящика со снарядами. Материал называется «На Пионерской улице», глава «Пионерские гавроши».

24

Арский П., Дмитриев Ал. М. М. Володарский: материалы для биографии и характеристики. Издание Губкомпома при Ленинградском Губисполкоме. Л., 1925. – (Приводится рисунок этой колонны.)

25

Сергеев Н. Сила его слов // «Красная газета». 1924. 20 июня.

26

«Красная газета». 1921. 18 июня.

27

«Ленинградская правда». 1929. 18 августа.

28

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 201.

29

Ленин цитирует письмо Гапона // Полн. собр. соч. Т. 9. С. 183.

30

Третий съезд РСДРП. С. 378–381.

31

Манизер М. Г. Скульптор в своей работе. Л; М., 1940. С. 21.

32

«Ленинградская правда». 1931. 24 января.

33

Участники Конгресса физиологов у академика И. П. Павлова // «Ленинградская правда». 1935. 8 августа.

34

Павлов И. П. Полное собрание трудов. М; Л., 1949. Т. V. С. 166.

35

Павлов И. П. Полное собрание трудов. Т. V. С. 275.

36

Художественное надгробие в собрании Государственного музея городской скульптуры: научный каталог / общ. ред. В. Н. Тимофеева, сост. А. А. Алексеева, Ю. М. Пирютко, В. В. Рытикова. Т. 2. С. 66, 67. Т. 3. С. 318–320.

37

Это ЖК называется сложно: «Светлый мир. Жизнь…» (восклицательный знак в букве Ж – элемент логотипа; в остальном, судя по публикациям, знаки препинания варьируются).

38

Художественное надгробие… Т. 3. С. 104, 105, 245–247, 282, 283.

39

Там же. Т. 3. С. 174, 175.

40

«Красная газета». 1921. 4 мая.

41

«Красная газета». 1922. 11 октября.

42

«Красная газета». 1927. 4 ноября.

43

Шапошникова Л. П. Памятник Александру III. Скульптор Паоло Трубецкой. СПб., 1996. С. 23.

44

Золотоносов М. Н. Бронзовый век. СПб., 2005. С. 410–414.

45

Но отнюдь не на острове Трудящихся, как в поэме Г. Григорьева (здесь поэт допустил неточность). Островом Трудящихся с 1920 по 1989 год назывался Каменный остров.

46

А. Б. Миллер, председатель правления ОАО «Газпром», и С. А. Фурсенко, президент футбольного клуба «Зенит».

47

Интересно, как сама Ахматова в поздних записях (1962) отзывалась о Жданове (и, кстати, в связи с возможностью памятника ему): «Казалось, этот гос<ударственный> деятель только и сделал в жизни, что обозвал непечатными словами старую женщину, и в этом его немеркнущая слава. Тогда же ему был обещан памятник и полное собрание сочинений. Ни то ни другое не состоялось». – Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). РГАЛИ, М.; Torino: Giulio Einaudi ed., 1996. С. 265.

48

Состояние на момент открытия памятника Ахматовой. Для обеих скульптур появление памятника сказалось благоприятным образом – обе были сняты с мест и подвергнуты конструктивной реставрации. Отсутствующие элементы восстановлены.

49

Вторая строка разбирается и вовсе с трудом: «ОТ ФИРМЫ ИНДЭКС».

50

Кривдина О. А., Тычинин Б. Б. Скульптура и скульпторы Санкт-Петербурга. 1703–2007. СПб.: Logos, 2007. С. 76.

51

В некотором смысле судьба колонны предвосхитила судьбу А. Ф. Лабзина, конференц-секретаря Академии художеств и одного из главных масонов в России: инцидент с Олениным привел к тому, что Лабзин лишился должности и был отправлен в ссылку – правда, поплатился он не за масонские идеи, а за свое остроумие и длинный язык.

52

Прежний памятник Ленину открыт 23 апреля 2007 года. Надпись на табличке с боковой грани пьедестала гласила: «Декретом Совета народных комиссаров за подписью В. И. Ульянова (Ленина) летом 1919 года на базе факультетов курсов П. Ф. Лесгафта был учрежден первый Государственный институт физического образования».

53

«Достоевский на Сенной, или Сенная без Достоевского» – в кн.: Носов С. Музей обстоятельств. СПб., 2008. С. 55–60.

54

Голубев Е. Французский островок в Петербурге [интервью с Мареком Хальтером] // Санкт-Петербургский университет. 2002. 31 декабря. № 31 (3622).

55

Одновременно с Башней мира на Сенной площади был открыт еще один объект – реставрированный фонтан-поилка, в достославные времена находившийся на Царскосельской дороге (архитектор Тома де Томон). В том же эссе «Достоевский на Сенной…» об этом сооружении говорилось так: «Вооруженный топором, удаляясь от Сенной все дальше и дальше, Раскольников шел на убийство. В голову ему лезли мысли, несообразные с тяжестью преступного замысла. Известно: “Проходя мимо Юсуповского сада, он даже очень было занялся мыслью об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях”. Кроме того, известно нам, что “ему вспомнились собственные прогулки по Сенной”, то есть, надо полагать, на короткое время он мысленно перенесся назад по Садовой – шагов на 350–400, именно там и материализовался горячечный бред Раскольникова: возник фонтан. Но не сразу. Через 138 лет, к 300-летию Санкт-Петербурга. Фонтан представляет из себя поилку для лошадей, за отсутствием оных поднятую на возвышение. Вверх не бьет, четыре струи направлены вниз. Вряд ли бы он удовлетворил Раскольникова». – «Музей обстоятельств». С. 55. Добавим к этому, что уже много лет фонтан не работает.

56

Григорьев Г. А., Носов С. А. Доска, или Встречи на Сенной: Быль-поэма в двенадцати частях с комментариями и иллюстрациями. СПб., 2003. С. 97.

57

Золотоносов М. Н. Бронзовый век: иллюстрированный каталог памятников, памятных знаков, городской и декоративной скульптуры Ленинграда-Петербурга 1985–2003 гг. СПб., 2005. С. 416.

58

Мемориальные доски Санкт-Петербурга. СПб., 1999. С. 258.

59

Возможно, об этом не стоило бы говорить, но – не хвастовства ради, а для контекста – все же замечу, что первое издание этой книги о тайной жизни петербургских памятников попало в шорт-лист премии «НОС» (Новая словесность), основанной Фондом Михаила Прохорова. Был и другой «Нос» – так называлась номинация «За лучшее юмористическое или сатирическое произведение» – это Литературная премия им. Н. В. Гоголя, неожиданно доставшаяся роману «Грачи улетели», отнюдь не юмористическому и не сатирическому. Таким образом, оба «Носа», известные (а других и не было) в премиальной практике, почему-то имеют касательство к моей биографии. А вот еще – пример искусственного наведения Носа. Критик моего романа «Хозяйка истории» полагает, что приметила Гоголя там, где его и в помине не было: «Кстати: думаю, вовсе не случайно героиня носит фамилию Ковалева. (Майор Ковалев, надеюсь, у читателей из памяти о гоголевском “Носе” не выветрился.) В именном указателе к роману (сработано под документальное повествование – как и у Гоголя!) много имен: от Данте до Бунина и Бунюэля, от Бодлера до Дмитриева И. И., поэта; а вот Гоголя нет… Спрятан, как лист в лесу». – Иванова Н. «Козьей мордой луна» // «Дружба народов». 2002. № 1. Но, простите, зачем автору прятать то, чего в романе и так нет? Ковалева – распространенная фамилия, почему бы героине не зваться так без всяких намеков на Гоголя? При чем же тут Нос? И еще. Только что позвонила режиссер Галина Дмитренко, с которой мы много сотрудничали на «Радио России», она как раз сейчас записывает актера Вячеслава Захарова, читающего для радио мои «памятники» (из первой книги). «Хочу посоветоваться насчет музыки. Я вот тут взяла из Шостаковича…» – «Опера “Нос”?» – реагирую мгновенно. «Да, конечно. Надо что-то такое странное… “Нос”».

60

Топонимическая энциклопедия Санкт-Петербурга. СПб., 2002. С. 79, 80.

61

Математически это действительно так, хотя и отмечали миллениум годом раньше.

62

Целиком запись приводится в книге «Построение квадрата на шестом уроке».

63

Отчасти на этот вопрос будет отвечено ниже.

64

Памятник будет восстановлен силами колледжа и в конце июля открыт на прежнем месте.

65

По мнению Михаила Золотоносова, «это одновременно и руки зека, и крылья ангела, готовящегося взлететь». «Бронзовый век», С. 429.

66

Речь идет о мемориале, посвященном защитникам полуострова Ханко (ул. Пестеля, 11, – открыт в 1945 году), и стихотворении Иосифа Бродского «Фонтан памяти героев обороны полуострова Ханко» (1970).

67

Так и будет называться – «Книга о Петербурге».

68

Иванов Д. Пожалели дракона // «Санкт-Петербургские ведомости». 04.08.2017.

69

Мархотин А. «Петербург. Чувства в деталях». СПб., 2017.

70

При составлении указателя использованы сведения из: О. А. Кривдина, Б. Б. Тычинин. Скульптура и скульпторы Санкт-Петербурга. 1703–2007. СПб., 2007; Художественное надгробие в собрании Государственного музея городской скульптуры / под общ. ред. В. Н. Тимофеева. СПб., 2005–2006. Т. 2–3: Б. Н. Калинин, П. П. Юревич. Памятники и мемориальные доски Ленинграда. Л., 1979.

71

Главные герои книги выделены полужирным шрифтом.

Content

Сергей Носов
Тайная жизнь петербургских памятников
Полная версия

Часть первая

Среди нас

Не-Плеханов

Менделеев, его секрет

Киров на мясокомбинате

Дважды рожденный

Пирогов на месте мертвецкой

Гоголь незримый

Редька?.. Тыква?.. Каша?

Незрячая с книгой

Ленин затаившийся

Чкалов-на-трубе

Пионеры на Пионерской

«Сердце тронет одно изваянье…»

Памятник-трибуна

Собака на пьедестале

Судьба быков

На кладбищах

Перепосвящаемый (Александр III)

Ногу свело

Памятники числам и математическим величинам

Особая миссия

Часть вторая

Продолжение

Идеал идеала

Подписавшийся

А где же Когерер?

В торце Большой Московской

Конспирация

«Сергей Мироныч отогнал кошмар»

Девушка и рельс

Ахматова и тень

Первый из первых

Пятьдесят седьмая

Предъявитель

Наперекор судьбе

Поцелуй Раскольникова: рождение, жизнь, смерть

Памятник, который меня достает

Приложение

Откопанные и опрокинутые

О памятниках Петру Великому и половой конституции

Среди памятников Из дневника

Предметно-именной указатель по персоналиям преимущественно и по объектам посвящения в целом

Литература

Примечания