Паркер-Чан Шелли

Тот, кто утопил мир

Шелли Паркер-Чан

Тот, кто утопил мир

Герой — это тот, кто хочет быть собой.

Хосе Ортега-и-Гассет

Китай, 1356 г.

На двадцать третьем году правления Тогон-Тэмура, пятнадцатого Великого Хана монгольской империи Великая Юань, монголы потерпели такое поражение от внутренних врагов, что утратили власть над южными окраинами.

Всего лишь год спустя южане-повстанцы, известные как «Красные повязки», оказались на грани уничтожения от рук грозных защитников Юани: монгольского вождя Эсень-Тэмура из Хэнани и его генерала-евнуха Оюана. Однако под руководством своего нового вождя, молодого монаха-расстриги Чжу Чонбы, «Красные повязки» не только уцелели, но и нанесли такой урон противнику, что войска Юани вынуждены были отступить.

Пока Эсень-Тэмур и генерал Оюан собирали силы, ища поддержки у влиятельного, верного Юани клана Чжанов — торговцев солью, которым принадлежало восточное морское побережье, — Чжу Чонба поднимался все выше в иерархии «Красных повязок». Там он обрел сторонников, названого брата Сюй Да и жену Ма Сюин, а также нажил врагов, в том числе и среди предводителей движения. Несмотря на внутренние разногласия, возрожденные и воодушевленные успехами в борьбе с Юанью «Красные повязки» брали один южный город за другим, и главным их триумфом стал захват бывшей императорской столицы — Бяньляна, что на границе северных и южных земель.

Эсень-Тэмур и генерал Оюан, пользуясь поддержкой семейства Чжанов, приняли решение вернуть Бяньлян под власть Юани. Однако, втайне от Эсень-Тэмура, его неизменный спутник и друг заключил сделку с Чжанами. С помощью генерала Чжана и родного брата Эсень-Тэмура, господина Вана Баосяна, евнух-предатель убил Эсень-Тэмура в Бяньляне и встал во главе войска, объявив своей целью захват столицы и возмездие за смерть отца от рук Великого Хана.

Предательство генерала Оюана дало Чжу Чонбе возможность предать в свой черед. Он без всяких сожалений низложил Первого министра и Сияющего принца «Красных повязок» и сам возглавил повстанческое движение.

Чжу Чонба сделал своей новой столицей Интянь, расположенный на реке Янзцы. В придачу к титулу Сияющего Короля он принял императорское имя — Чжу Юаньчжан — и заявил, что обладает Небесным Мандатом.

Чжаны отреклись от Великой Юани и провозгласили свое богатое солью восточное побережье независимым царством со столицей в укрепленном Пинцзяне.

Последний, кто остался в живых из свергнутых предводителей «Красных повязок», утонченно-жестокий Чэнь Юлян, бежал от резни в Бяньляне и обосновался в Учане, выше по реке от земель Чжу Юаньчжана.

Господин Ван Баосян из Хэнани принял титул своего погибшего брата, Принца Хэнани, и заявил права на единоличное владение крупнейшим в Великой Юани поместьем, что прошло для многих незамеченным.

Такова была расстановка сил в мире на восемьдесят пятом году правления ханов, ведущих свой род от хана Хубилая, первого Великого Хана и императора-основателя вечной монгольской империи, Великой Юани.

1

Граница земель Чжу Юаньчжана и клана Чжанов

Восьмой месяц, 1356 г.

— Долгие раздумья тут совершенно излишни, — раздался женский голос из окна повозки, где колыхалась шелковая занавеска. — Что же вы медлите с ответом, Чжу Юаньчжан? Сбережем время…

Даже здесь, вдали от моря, равнина, на которую они взирали с вершины холма, вся искрилась солью. Словно сокровища царства, где правила женщина, сидящая в повозке, от избытка пересыпались через край. Южное лето горячим тигриным языком слизнуло мелкое озерцо, в иную погоду лежавшее на границе двух царств. Высоко над головами воинов волновались знамена, отбрасывая на равнину цветные блики. Желтые стяги повстанческой армии Сияющего Принца, зеленые — купеческого клана Чжан, который ранее служил империи Великая Юань, но этой весной отрекся от монгольских владык и захватил солеварни восточного побережья вместе с морскими торговыми путями.

Чжу Юаньчжан, чьи золотые царские доспехи и позолоченная деревянная рука спорили цветом с травой под копытами ее коня, наблюдала, как сходятся с подчеркнутой учтивостью два генерала. Их короткие полуденные тени полосовали соляную корку, крошащуюся под сапогами.

Со стороны казалось, что разница между ними невелика. Крылатые шлемы в наньжэньском стиле, пластинчатые доспехи. Полоски темной кожи впитывают солнце, а металлические нашивки на плечах в виде львиных голов, наоборот, — отражают свет, вспыхивая, точно сигнальные зеркала. Но для Чжу ее генерал — все равно что брат, пусть и не по крови. Даже с такого расстояния она бы их не перепутала. Вот Сюй Да — высоченный, и не скажешь, что монах, шагает широко и весело. Он напоминает юношу, стремящегося познать мир. А вот генерал Чжан. Он ниже ростом и уже в плечах, зато держится с достоинством человека, чей жизненный опыт равен опыту Чжу и Сюй Да, вместе взятых. Чжу имела возможность оценить, какую бурную деятельность он развил, когда его семья отреклась от Империи Юань. Всего за несколько месяцев он захватил все оставшиеся города к югу от Великого канала и перенес родовую столицу Чжанов в укрепленный Пинцзян на восточном берегу озера Тай. И теперь их царства разделяет лишь полоска равнины в излучине могучей реки Яньцзы, петляющей по пути к морю.

— Покоритесь мне, — попросила женщина за шелковой занавеской.

Голос у нее был с хрипотцой, низковатый, игривый. Таким бархатным голосом говорят за закрытыми дверями в спальне. В нем как будто таился намек: сейчас мы едва знакомы — но, может статься, узнаем друг друга поближе. Одна из тех уловок, которые действенны, лишь пока неясен скрытый под ними расчет. Чжу не только все понимала — она считала себя неуязвимой для плотских искушений. Однако проняло и ее. Любопытно. Ей никогда не приходило в голову, что женственность, которой она лишена, тоже может быть оружием. Стать мишенью — это для Чжу было в новинку. Впечатляет и забавляет почти в одинаковой степени.

На равнине два генерала склонили головы в знак уважения, передали друг другу ультиматумы с требованием капитулировать и разошлись, оставляя за собой цепочки голубоватых следов.

Наконец Чжу обернулась к собеседнице.

— Приветствую высокочтимую Мадам Чжан.

— Вижу, вы пренебрегаете моим титулом, — заметила та не без лукавства.

— Как и вы — моим, — парировала Чжу. Обмен любезностями оживил ее. Упоение властью пополам с игрой бодрило ничуть не меньше, чем терпкая соль в воздухе, чем горячий вольный ветер, от которого трепетали знамена и бежали волны по травянистым склонам холмов. Она добавила в тон своей визави: — Ну, сдаваться, так уж настоящему владельцу титула… вашему царственному супругу. Я предпочла бы встретиться лицом к лицу с равным, а не беседовать с его почтенной женой сквозь завесу приличий.

Та делано рассмеялась:

— Не беспокойтесь, я сумею передать ваш ответ как положено. Мой супруг, может, и не блещет достоинствами, как говорят, но слабый мужчина в умелых руках жены — ее величайшая сила.

На шелке обозначилась тень — женщина подалась ближе. Понизив голос, она словно приглашала Чжу склониться с седла. Ощутить щекой ее дыхание, каждое движение губ, совсем близких, если бы не тончайшая преграда.

— Мне кажется, вы — сильный человек, Чжу Юаньчжан, но в слабой позиции. Какие у вас шансы против армии, превосходящей вашу? Против генерала, в котором признал равного даже юаньский генерал Оюан — а его боятся все… Сдавайтесь! Объединим силы под моей рукой. Не будем дожидаться, пока юаньцы двинут на нас войска с Первым Советником во главе. Выступим против Даду вместе! Завоюем столицу и трон. А когда мой муж станет императором, он дарует вам любой титул, на выбор. Кем желаете быть — князем, принцем?

Чжу сухо ответила:

— О, ну с таким-то титулом я точно войду в историю. Летописцы скажут, мол, великий был человек!

Она, как и Мадам Чжан, явилась в сопровождении воинов. Исключительно для проформы: переговоры — еще не битва. Впрочем, Чжу не питала иллюзий относительно своего положения. Ее пешее войско, состоявшее преимущественно из крестьян и бывших повстанцев, «Красных повязок», более чем вдвое уступало по численности хорошо снаряженному, профессиональному войску Чжанов. А за исключением столицы, Интяня, ни один из ее двенадцати южных городков не мог тягаться даже с самым бедным торговым городом из тех, что объединены каналами. Исход предполагаемой битвы был ясен. Чжу на месте Мадам Чжан тоже считала бы себя победителем и требовала сдачи.

Собеседница промурлыкала:

— Так вот чего вы хотите! Быть великим?

Ее тон был таким же плавным, как ласкающие движения пальцев по гладкой коже.

— Сдайтесь мне, и я все устрою…

Величия Чжу жаждала всю свою жизнь. Она четко осознавала, что никогда не пожелает ничего иного. Чжу выпрямилась в седле и посмотрела вдаль, на восток, где кончались владения Чжанов. Ветер дул ей в лицо, и от этого далекий песчаный горизонт вдруг приблизился и стал осязаемым, до боли реальным. Достижимым. Эта мысль наполнила Чжу невероятной радостью. Неподвижная, она словно бы воспарила над вершиной холма и испытала любопытное ощущение — перед ней предстал весь путь к ее будущему. С высоты орлиного полета было видно, что на этой дороге нет настоящих препятствий — лишь мелкие ухабы, которые едва ли станут помехой на пути к цели.

В упоении она ответила безликой женщине за занавеской:

— Я не хочу быть великим.

И замолчала, смакуя молчание Мадам Чжан, пока та лихорадочно размышляла, в чем просчет, отчего Чжу не поддается искушению. Обрубок ныл в тисках деревянной руки. Но такова была цена ее мечты. И боль, и ежедневные тяготы однорукого человека в мире двуруких — Чжу хватит сил вынести все. Хватит сил вынести что угодно, сделать что угодно во имя мечты.

— Тогда… — начала Мадам Чжан.

— Я не хочу быть великим, — повторила Чжу.

Ее жажда не знала границ, сияла точно солнце, заполняла всю, с ног до головы. Разве дано кому-нибудь понять, что значит чувствовать с таким размахом, желать чего-то всем своим существом?!

— Я хочу быть величайшим.

Сверкающие вихри из кристалликов соли скользили по голой поверхности равнины. Соль, поддерживающая жизнь, в такой концентрации становилась губительной для живого организма.

— Понимаю, — отозвалась Мадам Чжан спустя мгновение. В ее кокетливости появился пренебрежительный оттенок. Чжу представилось, будто дверь в личные покои захлопнулась у нее перед носом. — Я забыла, как вы молоды. Юнцы всегда чересчур честолюбивы. Они еще не познали пределов своих возможностей.

Крашеные ноготки постучали по внутреннему каркасу повозки: трогай! Когда повозка двинулась, Мадам Чжан произнесла:

— Мы еще встретимся. Но прежде позвольте сказать вам кое-что на правах старшей. Обратите свой взор на моего генерала там, внизу. Разве мало мир уважает его за учтивость, стать и победы? Подобный человек естественным образом занимает более высокое положение, чем другие. А вам стоило бы поразмыслить о своем статусе, Чжу Юаньчжан. Ваш вид, с такими-то недостатками, и без того едва выносят. Неужели вы думаете, что вас потерпят на троне? Только глупец рискнет всем ради невозможного.

Чжу проводила взглядом удаляющуюся по склону холма повозку. Если бы Мадам Чжан знала истинные масштабы физических недостатков Чжу — а это, учитывая особенности мужской анатомии, далеко не только широкие плечи или правая рука, — она, несомненно, сочла бы невозможными и нынешние достижения Чжу. Однако, если ты судьбой обречена желать недостижимого, есть обходной путь к цели. Чжу подумала весело и непокорно: «Измени мир так, чтобы невозможное стало возможным».

Интянь

Перед королевской четой на прогулке все расступались с поклоном, не смея задерживать. Но в окрестностях дворца повсюду в огромных количествах сновали строительные рабочие, и Чжу ощущала себя лодкой, пробирающейся по заболоченному пруду. Проходя мимо очередной постройки, стоявшей в бамбуковых лесах, она восхищенно заметила:

— А меня ведь здесь не было совсем недолго. Пришлось тебе потрудиться.

Ее супруга, Ма Сюин, одарила Чжу взглядом, полным глубокого возмущения:

— Конечно, пришлось! Когда ты сказала, что тебе нужен новый дворец под стать титулу, ты думала, он сам собой построится?

Стройка шла не только во дворце. Вернувшись в город, Чжу увидела, как возводят фундамент новых стен Интяня, проехалась по залитым солнцем улицам, усаженным молоденькими деревцами, которые дадут первую тень только спустя годы. Запах опилок, согретых солнцем, и легкий ветер беспрепятственно веют над стройкой, чистое небо выше и ярче, чем во всех местах, где Чжу доводилось жить. Возможности, скрытые в новизне, будоражили все ее существо.

Ма добавила:

— Между тем похоже, что это ты скакала аж до самой границы, только чтобы порисоваться.

Грандиозных объемов шелковое платье с вышивкой почти не стесняло ее шаг. Ма была из кочевых сэму, с незабинтованными, как у крестьянки, ногами. Поэтому двигалась она в несколько раз быстрее знатных наньжэньских женщин, ковылявших по Интяню под зонтиками от солнца.

Чжу не отставала:

— Лучше порисоваться, чем принять бой. Мадам Чжан это известно не хуже, чем мне. Она требовала, чтобы я сдалась.

— Что было бы разумно для вас обоих, — колко ответила Ма. — Впрочем, вы, конечно, ни о чем не договорились.

Но Чжу знала, что всегда будет жаждать большего. Отказаться от своего желания — все равно что перестать дышать.

— Разумно в сложившихся обстоятельствах. Вот поэтому мне нужно их изменить.

— Всего-то! — сказала Ма. — Вероятно, и войско удвоится, стоит только пожелать?

Чжу ей подмигнула:

— Может, и удвоится! Только мне понадобится твоя помощь.

Ма остановилась и в упор посмотрела на нее.

— Моя помощь?

— А что в этом удивительного? Ты — женщина больших способностей, — сказала Чжу. Заметила, как шумно вокруг — стук молотков, крики, — потом перешла на один из языков, которые изучала в монастыре (не имея практики), и спросила с жуткими ошибками:

— Ты же говоришь по-уйгурски?

Ма слегка опешила. Потом рассмеялась и ответила на том же языке:

— Лучше тебя, по-видимому.

Уйгурский имел отдаленное сходство с монгольским, отчего Чжу вспомнился генерал-евнух Оюан и его глуховатый чужеземный акцент, с которым он изъяснялся по-ханьски. Она всегда находила этот акцент довольно неприятным. Но слушать, как по-уйгурски говорит Ма, можно было дни напролет: чистая радость — найти новую черту в ком-то, кого уже так хорошо знаешь.

— Много лет на нем не разговаривала. Думала, что разучилась, — Ма снова перешла на ханьский. В ее взгляде читалась ностальгия. — Я выросла в Даду, мой отец был генералом юаньской центральной армии, и дома мы тогда разговаривали на своем родном языке, на кыпчакском. Но с монголами мы общались по-монгольски, а с другими сэму — по-уйгурски. Если знаешь хотя бы один из трех, остальные два освоить нетрудно. Однако ханьский — совершенно другой. Я двух слов на нем связать не могла, когда отец привез нас в Аньфэн и отдал меня в семью Го.

Ее отец предал Юань и присоединился к восстанию «Красных повязок» в Аньфэне, чтобы тоже быть преданным своими мятежными соотечественниками и погибнуть от меча генерала Оюана. Чжу больно резанула мысль о той жизни, которой Ма жила до их встречи. Обо всем, что ей пришлось пережить. Чжу не могла найти в себе особых сожалений о смерти ее отца, или даже обоих Го: Го-старшего и его сына, Малыша Го, неудачливого жениха Ма.

— Никто из них не понимал твоих дарований, — сказала она.

И осознала, что хватила через край — лицо Ма на миг исказилось болью. Да, она все еще их оплакивает. Не из-за родственных уз и не потому, что они были к ней добры, а просто по-человечески.

Сострадательность Ма являлась для Чжу загадкой даже теперь, спустя год семейной жизни. Иногда, когда они были близки, ей казалось, что понять возможно, возможно и почувствовать, словно понимание передается ей напрямую, через биение жалостливого сердца Ма. Но стоило им расстаться, все улетучивалось словно сон.

Чжу сменила тему. Большую часть своей жизни она убегала от прошлого, и неприятно назойливые чувства, такие как горе и ностальгия, по сей день вызывали в ней смутное желание спастись бегством.

— Можешь подыскать мне примерно дюжину сэму, которые говорят по-уйгурски? — спросила она. — Женщин тоже, если найдутся. И заодно… парочку верблюдов.

К ее удовольствию, эта просьба отвлекла Ма от горьких мыслей. Она обожгла Чжу недоверчивым взглядом.

— Ну кто откажется от верблюда-другого? Я уверена, умение с ними обращаться у тебя в крови, — весело сказала Чжу. — Еще мне понадобится шелк, столько свертков, сколько добудешь.

— Может, у тебя в крови умение обращаться с черепахами, ты же вылупилась из яйца! — воскликнула Ма. — Хорошо: сэму, верблюды, шелк. А также солнце, луна и сорочий мост через Небесную Реку в придачу. Когда ты едешь?

— Как можно скорее. Путь неблизкий. Надо будет сказать Сюй Да, чтобы начинал готовиться к походу. Но ты немножко ошиблась. — Стайка дворцовых служанок промчалась мимо. Завидев приближающегося Сияющего Короля со своей наложницей, они согнулись в глубоком поклоне. Чжу щелкнула пальцами, благосклонно дозволяя им встать. — Так будет правильно. Когда мы поедем?

Ма озадаченно нахмурилась.

— Разве я глупее этих Го, чтобы просмотреть одаренную женщину в собственном доме? — У Чжу мурашки по коже побежали от собственной дерзости. — Мы все сделаем вместе.

В памяти всплыло прекрасное, холодное, как нефрит, лицо, и все ее чувства разом откликнулись: вот подобный мне человек — ни мужчина, ни женщина. Обрубок руки отозвался фантомной болью.

— Чжу Юаньчжан, — сказала Ма вполголоса, чтобы случайные уши не подслушали, как непочтительно она обращается к Сияющему Королю. — Что ты задумала?

Чжу улыбнулась ей.

— Мне нужна еще одна армия в придачу к той, что есть. И мы направляемся за ней в Бяньлян.

После долгого молчания Ма сказала:

— Тот генерал-евнух…

— Не беспокойся.

— Не беспокоиться?!

— Я не суну голову тигру в пасть. Некоторые прошлые уроки пошли мне на пользу, хочешь верь, хочешь не верь. — Чжу рассмеялась. — Это мирная вылазка. Однако нам нужно действовать быстро. Поставь себя на его место: всю жизнь ждать своего часа, притворяясь, будто верен тем, кто убил твоих родных. Но вот обидчики мертвы, и наконец появилась возможность отомстить человеку, который в ответе за все твои страдания: Великому Хану. Тебе бы не терпелось действовать, верно? Генерал Оюан еще не покинул Бяньлян лишь потому, что Великий Хан проводит лето в Шанду, а в Даду не вернется до середины осени. Он выступит в тот же миг, как услышит, что Великий Хан вернулся. Нам нужно успеть в Бяньлян раньше.

Ма произнесла с глубоким подозрением:

— Мирная вылазка… Вы собираетесь предложить ему то же, что Мадам Чжан предложила вам?

— Не совсем. Но будет нескучно, обещаю.

Не успела Ма ответить, как раздался грохот, и облако пыли поднялось в небо там, где миг назад возвышалось старое здание.

— Спаси нас Будда, так стало еще хуже, чем было! — воскликнула Ма, когда кирпичи градом посыпались на площадь, где уже высились каркасы нескольких новых построек. — А точно нельзя было оставить все как раньше?

Воздух был полон кирпичной и желтой пыли, и знакомого, густого, точно рассол, запаха пороха. На мгновение сквозь пыльную пелену Чжу явилось видение грядущего Интяня: сверкающий град, чья кричащая, безвкусная, наглая новизна разом отменяет все былое.

Ее печать на обновленном мире.

Чжу пьянила скорость: она словно бежала изо всех сил туда, к степному горизонту.

— Поверь, Инцзы. Все будет замечательно.

2

Бяньлян

Эсеня похоронили у самой воды, где-то на длинном побе-режье Желтой реки. Дикие травы, пестревшие последними летними цветами, отвоевали себе землю, которую люди возделывали веками. Ничего, что сильнее напоминало бы родные степи Эсеня, их бескрайнее травяное море, Оюану найти не удалось. Вдалеке голубели выщербленные пики — не гор, а давно разрушенных внешних стен Бяньляна. Преклонив колени подле свежеприбранной могилы, Оюан почувствовал, что медленно погружается в топкую почву. Рано или поздно так же исчезнут стены Бяньляна, могила Эсеня, весь этот первозданный пейзаж. А первым уйдет он сам.

Накатила боль. Она его и не отпускала с того дня, как погиб Эсень. С каждым вдохом нестерпимая вспышка горя прерывала поток ци, связующий воедино дух и плоть, органы, кости. Все его существо словно разрывалось на части. Но самая невыносимая боль накатывала волнами, вот как сейчас. Застигнутый ею, он попадал в сердце беснующегося огненного урагана, в ловушку муки столь сильной, что та отсекала внешний мир. В такие моменты от него оставался лишь пылающий разум, замкнутый сам на себя в бесконечной, бесплодной попытке к бегству.

Коленопреклоненного генерала бросало то в жар, то в холод. На миг все вытеснила мысль: как же хочется, чтобы желтые волны сомкнулись над ним, остудили боль, а тело унесли в море. Только это невозможно. Сам не свой от боли, он все же сознавал: выход лишь один. Он выдержит, любой ценой, но выдержит. Просто потому что должен. Когда кончится лето и Великий Хан вернется из Летнего дворца в столицу, Оюан двинет войска на Даду и отомстит наконец тому, кто вписал их с Эсенем судьбы в узор мироздания и отнял у них право самим выбирать свою жизнь и свою смерть. Убийство Великого Хана станет последним деянием Оюана. И тогда весь ужас, что он сотворил и претерпел, обретет смысл.

Он поднялся на ноги. Тень его упала на траву, и та вдруг затрепетала. Жаворонки, у которых там оказалось гнездо, выпорхнули и умчались прочь. Чуть поодаль угадывалась бликующая водная гладь и покачивались метелки рогоза. В воздухе был разлит его луковый запах. Солнце припекало по-летнему. Но Оюан чувствовал, что подходит осень. Лето заканчивается. Скоро настанет время идти на Даду.

Солнце светило уже по-вечернему, когда показались нетронутые внутренние стены Бяньляна. Он подумал, рассеянно и отстраненно, что отсутствовал целый день.

— Генерал!

Всадник, поджидавший Оюана, нагнал его черную кобылу на въезде в ворота. Раздраженный помехой, тот оглянулся. Из шести наньжэньских командиров-заговорщиков, предавших монголов вместе с ним, осталось трое. Причем командир Гэн был самым незапоминающимся из всех. На его непримечательном лице, квадратном, как иероглиф «народ», читалось только общее стремление заговорщиков вернуть Великую Юань под власть исконных правителей. Как и остальные командиры, Гэн обрезал монгольские косички и теперь с гордостью закручивал волосы в узел на макушке, по-наньжэньски. Интересно, подумал Оюан, не смотрят ли на меня косо за отказ сменить прическу?..

Впрочем, какая разница. Ему-то, в отличие от них, наньжэнем уже не быть. Как будто эту часть души отрезали вместе с тем, что делает мужчину мужчиной.

Гэн умоляюще смотрел на него, и Оюан разозлился.

— Генерал, тут такое дело… командир Линь…

Говорил он не по-монгольски, а по-ханьски, подражая новому наньжэньскому командованию.

— Призываю вас безотлагательно встретиться с ним и разрешить вопрос. Со всем уважением…

Оюан растерялся: он бы даже в лицо этого Линя не признал. Так с чего бы уделять ему внимание.

— Мне-то ты зачем этим докучаешь? Пусть старший командир Шао разбирается.

Оюану припомнилось, какая судьба постигла двоих из шести заговорщиков. Он не питал теплых чувств к своему заместителю, но ценил его методы. Проблемы навсегда исчезали вместе с людьми.

Возражения Гэна он слушал вполуха. У ворот штаба в бывшей губернаторской резиденции оба спешились. Когда Оюан шагнул в треснувшие деревянные ворота, какой-то бродячий пес поднял голову и тихо заворчал.

Оюан знал, почему рычит собака. Потому же, почему птицы летят прочь от его тени, а огонь меркнет, когда он проходит мимо.

Это всё призраки.

Он их не видел — в отличие от тех, кто наделен Небесным Мандатом, как поговаривают. Но призраки шли за ним по пятам. С тех пор как погиб Эсень, они повадились сниться ему — родичи-мертвецы в изодранных белых одеждах взирали на Оюана пустыми черными очами. Ждали, пока он вернет им покой.

Ослепленный своей мукой, генерал подумал: «Скоро».

* * *

Нож Оюана легко полосовал козлиную кожу на ремешки взамен износившейся нащечной части уздечки. На маленьком столике, стоявшем рядом на постели, были разложены инструменты и горела свеча из пчелиного воска. Чинить сбрую — работа для конюха, но чем ближе был день выступления, тем чаще он брался за мелкие дела, чтобы время пролетало быстрее.

Оюан разогрел лезвие в пламени свечки. Размечать стежки на коже было проще незаточенной стороной раскаленного клинка. Он смотрел на затухающий огонь — и вдруг силой какой-то чудовищной алхимии запахи свечки, горячего металла и кожи слились в одно воспоминание — не конкретное, как с горечью подумал генерал, а в ощущение Эсеня. Тогда боль вернулась. И не было ей конца.

Едва понимая, что делает, ведомый инстинктом отчаяния, рефлексом, бездумным воплем о прекращении боли, Оюан закатал узкий левый рукав и плашмя приложил раскаленный металл к собственной коже.

Как же больно! Он уставился на руку в немой муке. Боль выжигала горе, пока сознание не обратилось в сплошной белый крик.

Задолго до того как Оюан стал солдатом, привычным к любым физическим неудобствам, раскаленный нож превратил его в того, кто он есть. Такая боль была ему знакома. Он знал, что эту боль — в отличие от той, другой — можно пережить. Тяжело дыша, он отнял клинок от запястья. Вдоль браслета, собранного из нефрита и золота из кос Эсеня, протянулся ужасный ожог. В голове все нарастал и нарастал белый вопль. Оюан позволил себе раствориться в нем. Теперь вместо разума пылало тело, начисто стирая его личность вместе с чувствами.

Он не знал, сколько длилось забытье. Кажется, долго.

— Генерал.

Тот рывком обернулся. В дверях стоял Шао. И давно он там стоит? На коленях у Оюана лежала забытая уздечка. Он одернул рукав, с мрачным стыдом пряча ожог и браслет. Рука все еще саднила.

Шао вошел. Видимо, счел, что приглашения не требуется, учитывая, сколько раз он впустую окликал Оюана. За ним вошли Гэн и командир Чу, еще один соучастник заговора. Оюан встал. Без доспехов, не успев прийти в себя. Больше похоже на противостояние, чем на собрание. Он вдруг осознал, что до сих пор сжимает в руке нож.

— Генерал Оюан, — произнес Шао, не отдав ему честь.

Взгляд его скользнул по ножу. Он иронично и в то же время понимающе улыбнулся. Кривая улыбка командира напомнила Оюану взмах меча. Но Шао всегда такой, может, он и не заметил, чем занят генерал.

— Вы не получили моего сообщения?

Спохватившись, генерал вспомнил, как отмахнулся от молодого солдата. Когда же это было? Утром, наверное. А уже перевалило за полдень.

— Сейчас вы здесь, — кратко ответил он. — В чем дело?

— Сегодня утром командир Линь со своими инженерами не присутствовал на перекличке в казармах. — Договорив, Шао всегда замирал с приоткрытым ртом, как щука, готовая цапнуть.

Кажется, Гэн что-то говорил на днях насчет командира Линя… или Чу?

— То есть?

— То есть командир Линь, который просил вас о встрече три дня назад, чтобы обсудить разногласия, но не был услышан, решил дезертировать.

Оюан встретился неприязненным взглядом с Шао. Его совершенно не интересовали кадровые проблемы. Ему было душно и яростно хотелось, чтобы его оставили одного.

— У нас еще три инженерных подразделения, не так ли? Не понимаю, в чем сложность.

Гэн и Чу принялись неуверенно переминаться с ноги на ногу, но Шао так просто не собьешь. Помедлив, он ответил:

— Ожидание сложно дается даже лучшей из армий. Ваша же армия состоит из рекрутов, которые совсем недавно замарали руки хладнокровным убийством собственных командиров. Им бессмысленно надеяться на награду. И тут они видят, как уходят сразу сто человек. Поверьте, никакая верность не удержит остальных.

Под прямолинейным ответом скрывалось презрение, вызванное очевидным фактом: евнух, вроде Оюана, едва ли способен завоевать уважение полноценных мужчин, не говоря уж об их верности.

— Хотите, чтобы они остались, — дайте им что-нибудь взамен.

— Независимость наньжэней от монголов — уже награда, — твердо сказал Оюан.

Шао скривил губы еще сильнее. Его высокие материи не впечатляли.

— Не забывайте, что они, при всей своей преданности, — всего лишь обычные люди. Им нужно кормить собственные семьи, — вставил Чу. Оюана он невыразимо раздражал. Что-то бесило в его мягком, круглом, как у сурка, лице. А может, всему виной излишняя учтивость, чересчур вкрадчивая походка… Так и хочется врезать.

— Помните прошлогоднее наводнение? — добавил Гэн. — В Хэнани почти все крестьяне остались без урожая. Кто работает на Принца Хэнани, как-то еще выкрутились. Ведь Господин Ван простил наши долги. В других местах людям пришлось тяжело. Если вы сможете заплатить рекрутам золотом, шелком, солью — чем-нибудь, что можно отослать семьям, — они останутся.

Оюан смутно помнил, как Ван Баосян позаимствовал у него солдат — копать канавы. Очевидно, Господин Ван ныне Принц Хэнани. Теперь, когда Эсень и Оюан исчезли из его жизни, он, наверное, пересчитывает золото и нянчится с крестьянами, ища способ повысить урожайность. Генерал желчно подумал: «Ну, Вану-то все оказалось на руку».

— Пустые слова. У нас нет золота. И шелка. И соли тоже нет.

— Мы можем их добыть, — кратко ответил Шао. — В пределах досягаемости лежат несколько городов Чжу Юаньчжана. Когда он перенес свою столицу из Анфэня в Интянь, окраины остались без защиты. Мы легко возьмем эти города и добудем все, что нужно.

— И отложим наступление на Даду? — огрызнулся Оюан. — Нет уж!

Ярость начинала его душить при одной только мысли о том, чтобы ждать, ждать еще.

— Довольно! Пошлите за ними вдогонку небольшой отряд легковооруженных всадников. Пусть выследят этих дезертиров, сдерут шкуру со всех до единого, а трупы развесят на стенах. Говорите, людям нужна причина для верности? Ну вот им и причина!

Он повернулся к гостям спиной и сел. Огонек свечи затрепетал на фитильке и опал — это нож погрузился в пламя. Когда лезвие прогрелось и Оюан снова взялся за кожаный ремешок, командиры уже ушли.

* * *

— Почему повсюду битая черепица?! — рявкнул Оюан с порога зала, который служил им штабом. Неизвестно почему, передний двор был весь усыпан обломками, как после землетрясения.

Совещавшиеся тесным кругом Шао, Гэн и Чу подняли головы. Шао произнес фальшиво-приятным голосом:

— Отвечаю на вопрос генерала: так люди выразили свою благодарность за новые украшения, которые вы развесили вокруг города. Полагаю, черепицу кидать легче, нежели камни.

Горячий ветер залетал в здание, неся с собой отвратительный запах мертвечины, помоев и дыма, но у Оюана был крепкий желудок. Он тяжело взглянул на Шао:

— Однако дезертиров больше не было. До них дошло.

Шао не без сарказма отозвался:

— Да уж.

И кинул Оюану свиток с донесением.

— Только что доставили, от северной разведки. Вам понравится.

Оюан чуть не уронил футляр, извлекая письмо, так заколотилось сердце. Он с трудом сосредоточился на монгольской вязи и прочел то, что ожидал: «Великий Хан возвратился из Летнего Дворца. Он снова в Даду».

От волнения в голосе прорезались омерзительные писклявые нотки, но генералу было не до того. Он превратился в того грязного безумца, скитающегося по улицам, равнодушного ко всеобщему отвращению.

— Вот оно. Теперь можно попрощаться с этим дерьмовым городком. Главный Командир Шао! Готовьтесь к выступлению!

С этими словами Оюан вышел. Ему стало до странного легко. В движении тоже придется терпеть боль. Но теперь хотя бы можно было надеяться на близкий конец. Надо только еще чуточку продержаться, а там он отдохнет…

Оюан не замечал, что Шао вышел вслед за ним, пока тот не окликнул:

— Генерал!

Посреди пустого длинного коридора Оюан удивленно обернулся. Шао смотрел на него с ненавистью. Оюан опешил. Шао никогда не вызывал у него доверия. Однако тот всегда делал вид, будто признает субординацию. Открытое выражение неприязни — это что-то новенькое и тревожащее.

Шао холодно произнес:

— Слушайте меня. Я понимаю, вы собрались сложить голову в Даду, но необязательно всем об этом знать. Как, по-вашему, поступят солдаты, когда осознают, что их гонят на верную смерть? Если боевой дух упадет еще сильнее, мы даже до Даду не доберемся, не то что до Великого Хана. Хотите оценить масштабы бедствия? Выйдите к воинам из главных ворот, увидите, чем они вас встретят. Я скажу чем: гробовым молчанием!

— Да нужны мне их приветствия, — ответил Оюан с внезапной яростью. — Мне нужно повиновение. Один раз я уже заставил их подчиняться. И опять заставлю.

Шао, вместо того чтобы почтительно опустить глаза, не отвел взгляда. Отказ повиноваться пробудил в Оюане внезапное желание ударить его. Захотелось выбить непокорность из Шао кнутом, как из новобранцев.

— Шао Гэ, я вот иногда думаю… У вас ведь еще нет Мандата, верно? Что-то он к вам не спешит. Как считаете, может, это знак? И мне надо поискать другого союзника для похода?

Они с Шао никогда подробно не обсуждали, какую именно выгоду тот надеется получить от их союза. Но, с отвращением подумал Оюан, и так ясно.

Губы Шао побелели.

— Вы меня на испуг не возьмете. Я знаю, как вам важно попасть в Даду. Вам не удастся это сделать без меня и войска.

Он смерил Оюана яростным взглядом сверху вниз. Сидя на лошади, они были равны, но на земле разница в росте бросалась в глаза. Ледяное выражение лица Шао напомнило Оюану ту партию в вэйци, сыгранную дождливым днем. Тогда он в последний раз видел командиров Яня и Бая живыми. Узнав, что план вызывает у них сомнения, Оюан бы просто их отпустил. Но Шао оказался иного мнения. Уже тогда он служил исключительно самому себе.

Единственное, что не давало им вцепиться в глотку друг другу, — это взаимная нужда, которую оба прекрасно сознавали.

— Сейчас командую я, — отчеканил Оюан. — Выполняйте мои приказы, и мы избежим неприятностей. Подготовьте войско к походу, даже если придется забить насмерть половину солдат на глазах у оставшихся. — Он не потрудился скрыть презрение в голосе. — А когда мы доберемся до Даду, обещаю — вы получите трон.

3

Ханбалык (Даду)

— Так, значит, вы — новый Принц Хэнани. Должны признаться, ваш брат подходил нам больше.

Ван Баосян простерся ниц, потом аккуратно поднялся на ноги и увидел, как апатичные черты Великого Хана исказились от отвращения, столь хорошо знакомого Баосяну. Пожалуй, это своего рода достижение. Великий Хан всеми силами избегал любых волнений, словно валун, врастающий в склон холма все глубже и глубже с каждым годом. Взгляд Баосяна скользил по обрюзгшим щекам Сына Неба вниз, к ушам с длинными мочками, а оттуда — еще ниже, к обвисшим косам. За спиной у Хана разевали пасти золотые драконы, извиваясь на резной спинке деревянного трона.

Двор вернулся в Ханбалык и обнаружил столицу в объятиях не по сезону жаркой осени. Даже высоко поднятые стропила Зала Великого Сияния не спасали. У Баосяна во рту остался едкий вкус северных пустынь. Из чувства противоречия он вырядился на первую аудиенцию при дворе в свое любимое платье кричащего салатового цвета, который его отец ненавидел до невозможности. Теперь все плыло перед глазами — ткань была плотная, зимняя. Но упасть в обморок перед Великим Ханом он не мог себе позволить. Вместо этого Баосян выудил из рукава веер и принялся им обмахиваться. Отделанные серебром стены ханской резиденции замелькали в ответ. Рельефный металл отбрасывал слишком много бликов — мнилось, что по углам зала, в тени, собираются бледные силуэты.

Великий Хан задержал взгляд на веере, которым жеманно обмахивался Баосян, и скривился. Это выражение Баосян видел на лицах окружающих всю свою жизнь. Словно само его существование оскорбляет человеческое достоинство. Словно их чести каким-то образом угрожает упрямая, строптивая женственность Баосяна.

Волной взметнулся гнев. В последнее время, начиная с… с тех событий… собственный гнев представлялся ему темным океаном, неустанно бушующим внутри него. Довольно одного-единственного повода, чтобы ярость и ненависть выплеснулись, точно цунами. Трудно представить, что так было не всегда. Его завораживала всеобъемлющая сила тьмы. Как она уничтожает, как поглощает все вокруг. И по-другому уже не будет, ибо, в отличие от прочих эмоций, эта — не проходит. Вот и насмешки Великого Хана тонут в черном море, а он, Баосян, упивается ими с широкой приветливой улыбкой. Давай-давай. Унижай меня.

Не только Великий Хан презирал его. С кресел ступенькой ниже Драконьего трона на Баосяна взирали еще три недружелюбные физиономии. Он узнал Главного Советника — главнокомандующего центральной армии Великого Хана и любимую ханскую наложницу, Госпожу Ки. Они едва удостоили его взглядом. Но третья! Уж она-то его заметила. Ее неприкрытая ненависть поразила Баосяна. Голову Императрицы венчала высоченная красная шляпа — головной убор знатных монгольских женщин. На кукольном личике, затененном полями шляпы, читалась жажда мести. Причем совершенно непоэтичной. То была уродливая ненависть, тяга порезать врага на куски.

Он знал, что заслужил, но не помнил толком, чем именно. Нет, Баосян, конечно, не забыл, что сделал: уничтожил младшего брата Императрицы, Алтана, и поставил клеймо предательства на всю его семью. Кажется, это было даже весело. А вот то, что произошло позже, врезалось ему в память. От него отреклись. Ложно обвинили в убийстве отца. И он отправился, невольно, в полном неведении — по крайней мере, поначалу — по пути, который привел к гибели брата.

Старший брат. Это не шутки. Баосяна поглотила вспышка черного гнева. Эсень, безупречный принц-воин. Образец монгольской культуры — умом, телом и духом. До самого последнего вздоха не знавший ни насмешек, ни отвергнутости, ничего, кроме всеобщей любви. Любивший весь мир в ответ, всех, даже собственного убийцу. Всех, кроме одного человека, в чью порочность он верил без тени сомнения.

Баосян не был отцеубийцей, но, пройдя путь предательства до конца, стал порочным и бесчестным, каким его всегда считал Эсень. И оказался вполне достоин ненависти.

Баосян знаком подозвал слугу с золотым орлом на запястье. Пьяный от гнева, он был почти уверен, что хорошо скрывает собственные чувства.

— Великий Хан, окажите честь своему недостойному слуге, примите этот скромный дар! Пусть он и покажется вам нестоящей мелочью, мой брат Эсень-Тэмур дорожил им как великим сокровищем. Брат безмерно любил нашу Великую Юань и отдал жизнь за родину. Я смею надеяться, что память о его верности порадует Великого Хана.

Императрица вдруг ядовито поинтересовалась:

— Обноски мертвеца в подарок Великому Хану?

Кончик ее высокой шляпы качнулся, как разъяренный страус. Несмотря на все титулы, она была обыкновенной монгольской девушкой — круглолицей, румяной, с узкими губами. Накрашенные по последней моде, они казались еще тоньше. Всем известно — Императрицей она стала благодаря вкладу своего отца, военного губернатора Шаньси, в оскудевшую казну. Знали и то, что Великий Хан ей не благоволит, предпочитая Госпожу Ки.

— Поместье Принца Хэнани некогда было так богато, что могло содержать войска. А теперь тебе даже не по карману сделать Великому Хану достойный подарок? — Она смерила убийственным взглядом Баосянова слугу в поношенной одежде. — Неужто ты ухитрился растерять не только семейную честь, но и богатства?

В воздухе произошла неуловимая перемена: ошибка врага привлекла чье-то внимание. В то же мгновение Госпожа Ки подалась вперед и тепло улыбнулась Баосяну. Ошеломительное преображение: высокомерная неприязнь сменилась чистой благосклонностью, не обманувшей, впрочем, Баосяна. Конечно, дело тут совсем не в нем.

— Принц Хэнани принес самый благородный дар, — произнесла фаворитка Великого Хана. Она говорила по-монгольски с очаровательным корёсским акцентом. Будучи матерью взрослого принца, она уже давно вышла из юного возраста, но ее утонченность навела Баосяна на мысль, что, стоит ему отвернуться, она примет свой истинный облик — превратится в драгоценный камень или белую цаплю. Госпожа Ки улыбалась, но ее внимание, острое, как кинжал, было направлено на Императрицу.

— Любой мужлан при деньгах может купить дорогую вещицу. А этот дар не имеет цены, он от сердца.

От двери донесся молодой мужской голос:

— Может, верность Эсень-Тэмура и не знала границ, зато о его здравом уме этого не скажешь. — Широкоплечий дворянин в мятом шелковом наряде для верховой езды вразвалочку вошел в зал, мимоходом бросив на Баосяна взгляд, полный отвращения. — Только идиот мог доверить командование войском евнуху, этой суке-маньцзи. Получил, что заслужил.

Он приблизился к трону и склонился в неглубоком поклоне.

— Приветствую Великого Хана. Приветствую Главного Советника. Приветствую Императрицу и Госпожу Ки.

Великий Хан окинул молодого придворного неприязненным взглядом. Императрица, забыв о Баосяне, ядовито поинтересовалась:

— Интересно, что за важное дело у Третьего Принца, если он смеет отвлекать Великого Хана от развлечений?

Третий Принц, единственный оставшийся в живых сын Великого Хана и предположительный наследник, выпрямился, не спрашивая разрешения, и отвел косы от лица с аккуратно подстриженной бородкой. Его выразительные губы, формой напоминавшие изгиб лука, вызвали у Баосяна в памяти странно-жестокие лица статуй Будды из южного вассального царства Чам. Принц заметно вытянулся с их прошлой встречи, которая произошла полтора года назад, на той кошмарной Весенней охоте. Уже не мальчик, но муж. А все будто мальчик ждет Небесного Мандата, ждет титула наследного принца. Мандат никак не желал снизойти на него. Уже и в провинции дворяне шептались, что, наверное, избранный Небом принц пока не родился. Ведь Императрица еще молода.

Госпожа Ки едва взглянула на своего сына. Лаская взглядом Великого Хана, она промурлыкала:

— Мне сказали, Третий Принц провел утро на охоте. Уверена, его опоздание связано с тем, что он стремится превзойти Великого Хана на этом поприще. К несчастью, Великий Хан задал такую планку, что другим трудно ее взять.

— Вот как, — сказал Великий Хан, смягчившись. — У нас не было намерения усложнять юноше жизнь. Лучше вознаградим его за старания.

И он воскликнул:

— Мы даруем орла Эсень-Тэмура сыну Госпожи Ки, Третьему Принцу!

Госпожа Ки грациозно опустилась на колени, а Третий Принц ухмыльнулся и подошел погладить орла, сидевшего под мешком на сжатом кулаке слуги. Но смотрел он не на птицу, а на Баосяна, всем видом выражая готовность к драке, точно молодой олень, красующийся первыми рогами. Знакомый холодок предупредил Баосяна об опасности.

— Приветствую Третьего Принца, — сказал он с поклоном.

— Принц Хэнани, — испытующий взгляд Третьего Принца скользнул по Баосяну, с открытым презрением задержавшись на всем, что оскорбляло его вкус: узел волос в наньжэньском стиле, не по-монгольски длинный нос, гладко выбритые худые щеки… изящное платье, мягкие ладони ученого. Баосян вспомнил, как этот же взгляд преследовал его во время Весенней охоты Великого Хана. Почти так же смотрели на Баосяна другие юнцы за миг до удара. Почти. Третий Принц снова взглянул на лицо Баосяна. Глаза под мальчишески длинными ресницами вспыхнули отвращением:

— Я тебя помню.

Да уж еще бы. Тьма в сердце Баосяна удовлетворенно заколыхалась. Я тебя тоже помню.

Ласкающая рука Третьего Принца замерла на птичьей спине. В очертаниях пальцев сквозила некая подростковая незавершенность.

— Твой брат был не чета тебе. Но не можешь же ты оказаться таким бесполезным, как говорят. Не против, если попрошу тебя об услуге? — Он улыбнулся в предвкушении злой забавы. — Подержи для меня орла, пока я надену перчатку.

В ту же секунду Баосяна перенесло в отцовский птичник, в день, когда двенадцатилетний Эсень посадил сокола на руку маленькому Баосяну. В нос ударил пыльный запах соломенной трухи и сухого отрыгнутого меха. Он пытался не поддаваться страху, но дерганые движения птицы пугали на каком-то первобытном уровне. И чем сильнее Баосян нервничал, тем неистовей плясала птица на его сжатом кулаке. Затем сокол опрокинулся назад и повис вниз головой на ножных путах, вереща от ярости и ужаса. А он стоял и трясся, пока разочарованный и злой Эсень короткими фразами успокаивал и распутывал птицу. Больше всего ему было стыдно за собственную глупость. Что он осмелился надеяться на утешение, словно его ужас мог иметь для Эсеня такое же значение, как и страх птицы.

— Протяни руку, — мягко сказал Третий Принц. Баоcян, почтительно опустивший глаза, ощутил укол презрения. Детская жестокая игра. Ребенок не понимает, насколько он предсказуем и как уязвим. В удовлетворении Баосяна появился острый оттенок жестокости. Я тебя насквозь вижу.

Он вытянул левую руку, не защищенную ничем, кроме шелкового рукава. Не было смысла протестовать, никто бы не вступился. Ясное дело, все они хотят того же, что и Третий Принц: полюбоваться, как Баосяна наказывают без причины.

Птица, бесцеремонно пересаженная на новую, незнакомую ей жердочку, тревожно вцепилась Баосяну в руку. Когти, толщиной с его палец, пропороли рукав. Пока не до крови. Но он знал, какую рану могут нанести орлиные когти. Вопреки всем усилиям, в душе Баосяна шевельнулся страх.

Третий Принц взял перчатку у слуги Баосяна и стал медленно натягивать ее. Он пристально наблюдал за своей жертвой — чем отвратительней, тем притягательней, не так ли? Баосян пытался не обращать внимания на шевеление орлиных когтей, на распахнувшийся клюв. Его прошиб холодный пот. Третий Принц хотел лишь напугать его, а не покалечить, но от этого было не легче. Он стыдился собственной слабости и страха. Правильно люди говорят — он слабак. Однако глубже страха плескался, вздымая волны, океан черного гнева.

Натянув перчатку, Третий Принц выждал еще одну томительную минуту, а потом сноровисто снял птицу с рукава Баосяна. Глаза недобро блеснули:

— Премного благодарен. Этот подарок мне по душе. Только… — он взглянул на лохмотья рукава Баосяна в притворном изумлении, — …ваше прекрасное одеяние испорчено! Жалость какая. Когда будете переодеваться, советую выбрать более подходящий цвет. — Следующее слово Принц протянул с удовольствием: — Персиковый.

Персик надкусанный. Эти слова висели в воздухе, когда он уходил, улыбаясь, с орлом Эсеня на руке.

Восемь царапин горели на левой руке Баосяна. Он спрятал руки в рукавах, подождал, пока сердце перестанет колотиться. Яркий страх улетучился, и обнажилась тьма — гуще и чернее прежнего.

— Принц Хэнани! — Главный Советник носил такую же красно-коричневую мантию, что и любой другой юаньский чиновник, но в его непринужденном голосе звучала власть. Все знали, что Главный Советник — сила, стоящая за троном. — Ваш подарок пришелся кстати. Что привело вас ко двору?

Это было долгожданное возвращение на нужную почву. Баосян сложил руки, поклонился и скромно кашлянул:

— Ваш слуга смеет надеяться в меру своих скромных дарований послужить Ханбалыку и нашей славной Империи. Хотя умения мои недостойны похвалы, я имею некоторый управленческий опыт. Пока был жив мой брат, я вел дела в хэнаньской провинции.

Это была завидная должность, самая высокая в ключевой провинции Великой Юани, пусть и странноватое занятие для отпрыска царских кровей. «А с другой стороны, — горько подумал Баосян, — сколько в приемыше-полукровке драгоценной крови?»

— Если поместье Принца Хэнани находится в таком запустении, как можно предположить по одежде его слуги, мы едва ли можем счесть умения Принца исключительными, — фыркнула Императрица. — Может, он в своем невежестве даже не знает, что чиновников назначают в начале года? Или думает, что, за неимением свободной должности, мы придумаем новую специально для него? — Ее карминовая улыбка ясно говорила: и не надейся.

После минутного раздумья Главный Советник произнес:

— А как насчет той недавно освободившейся должности в Министерстве доходов? Заместитель Министра.

Баосян безрадостно улыбнулся про себя.

— Главный Советник шутить изволит. — Императрица прожигала Баосяна убийственным взглядом. — Он же позорит весь двор самим фактом своего появления здесь! Как можно сделать такого человека Заместителем Министра?

Госпожа Ки грациозно обернулась к Великому Хану. Золотой феникс в ее волосах, знак благосклонности Великого Хана, вспыхнул на солнце.

— Ваше Величество, Принц Хэнани обладает высочайшими достоинствами. Что и говорить, явись он просить назначения в другое время года, ему могла бы достаться и более высокая должность. Он ведь, в конце концов, принц крови.

То, как откровенно она пользовалась своим влиянием на Великого Хана, обескураживало. Когда Великая Юань потеряла доступ к соли клана Чжан, это укрепило позиции Госпожи Ки: ее родина, царство Корё, теперь стала главным источником этого драгоценного вещества. Госпожа Ки улыбнулась Императрице:

— Ну что вы, не стоит отвергать тех, кто стремится приумножить славу нашей Великой Юани.

Главный Советник бросил взгляд на Великого Хана, и тот согласно махнул рукой.

— Принц Хэнани, — произнес Главный Советник. — Непоколебимая верность вашей семьи и приверженность защите нашей Великой Юани завоевали мое уважение и благодарность. Хотя чувства мои, несомненно, лишь слабая тень ваших, я был глубоко опечален смертью Эсень-Тэмура. Поскольку вы не в состоянии пойти по его стопам, вы можете занять должность Заместителя Министра и, не посрамив память брата, служить Великой Юани в соответствии со своими способностями.

Внезапная ярость перехлестнула всякую радость от успеха. Главный Советник смеет думать, будто понимает, какие чувства вызвала у Баосяна смерть Эсеня.

Дрожа от злобы, он простерся ниц, что символизировало благодарность. На краю зрения пульсировали бледные вспышки — наверное, игра света на рельефных посеребренных стенах.

— Тысяча благодарностей Главному Советнику и Великому Хану!

Обозленный, он желал показать свою ярость, темную, кипящую силу, волнами бьющуюся о заслон внутри него.

Знал бы ты, что я на самом деле чувствую и чего хочу, от жалости твоей вмиг не осталось бы и следа.

* * *

— Досточтимый Принц, — приветствовал Баосяна его секретарь Сейхан, едва тот шагнул за высокий порог Зала Великого Сияния в тень колоннады. Там было не жарко. Баосян уже буквально сварился заживо в своем салатовом одеянии. Из зала, который представлял собой передние покои резиденции Великого Хана, открывался вид на слепяще-белые мраморные площадки, крест-накрест перечеркнутые лестницами, ведущими во всех направлениях. От яркого света болела голова. Баосян поморщился. Сейхан искоса взглянул на него своими ледяными светлыми глазами и лукаво добавил по-персидски:

— Или мне стоит величать вас Заместителем Министра?

— Все благодаря тебе, — отозвался Баосян на том же языке. — Трудно было?

— С заместителем-то? Не особо.

Мысль о почившем предшественнике Баосяна не волновала. Она была абстрактной, как строчка в учетной книге: человек сводился к скромному количеству золотых таэлей, потраченных на то, чтобы от него избавиться.

— Должность Министра и непыльная, и больше подходит принцу крови, — сокрушался Сейхан. Он был сэму, выходец из далекого Хорезма на западе. Темная борода наполовину скрывала его угловатое, некрасивое лицо, но ястребиный нос не спрячешь. Он много лет был правой рукой Баосяна и близко к сердцу принимал обиды, нанесенные господину.

— Заместитель Министра — это же пустое место.

Они неторопливо прогуливались по колоннаде. Усталого Баосяна мутило от изнуряющей жары. Под жгучим солнечным оком черепичные крыши Дворцового Города искрились пестрой мозаикой кораллово-красных, темно-зеленых, лазурных оттенков. Под крышами виднелся высокий край белокаменной стены. Ханбалык, столица, выстроенная Ханом Хубилаем в честь собственной победы, была царицей городов. На подступах к ней путников встречали широко раскинувшиеся окраины с усадьбами, постоялыми дворами и веселыми домами. Затем из-за горизонта выплывала массивная городская стена с одиннадцатью укрепленными воротами, за которой скрывался внешний город. Сердцем внешнего города был Императорский Город с ухоженными парками и озерами, созданный для увеселения правящей семьи. И лишь внутри него прятался, как косточка в абрикосе, белостенный Дворцовый Город, где, сверкая, вставала из мраморного моря резиденция Великого Хана. Шагая по тени дворца, равного которому размахом не было меж четырех океанов, Баосян подумал, что все это должно вызывать благоговение. А он чувствовал только отвращение к новизне. Лазурно-голубые флаги Великой Юани колыхались над далекими белыми стенами. На фоне затянутого дымкой неба они казались миражом.

Спустившись на площадь, Баосян и Сейхан столкнулись с группой служанок, бегущих впереди паланкина, который тащили на плечах гаремные евнухи. Процессия поравнялась с ними и приостановилась. Императрица свысока испепелила их взглядом. Ее лицо, подсвеченное снизу отраженным от площади светом, казалось белым, как у голодного призрака.

— Позвольте дать вам совет, Принц Хэнани. Дворец — это совсем не то же самое, что ваша жалкая маленькая провинция. Возвращайтесь домой, иначе пожалеете.

Евнухи унесли ее прочь. Дворцовые евнухи были рабами из вассальных государств вроде Корё, но Баосян с приливом ненависти вспомнил генерала Оюана. Паршивый евнух, сколько ему доставалось любви и заботы, Баосяну даже не снилось. А эта неблагодарная скотина, разрушив до основания жизнь Баосяна, упивается жалостью к себе.

— Иметь Императрицу своим врагом нехорошо. — Угловатые черты Сейхана еще больше заострила тревога. — Она, может, и не в фаворе, но власть у нее есть.

Баосян мрачно рассмеялся.

— Как думаешь, сколько времени у меня есть на поиски покровителя? Когда она подошлет ко мне своих людей? Счет на недели или дни?

— Досточтимый Принц, — спросил бледный и мрачный Сейхан. — Зачем мы здесь?

— Не приходило ли тебе в голову, что я намерен спасти Великую Юань от самой себя?

Сейхан одарил его красноречивым взглядом.

— Не сомневаюсь, Принц Хэнани на это более чем способен.

Баосян заметил с сарказмом:

— Но ведь похоже, что они действительно собираются просто явиться на поклон к Мадам Чжан и попросить у нее царство обратно.

Уж, конечно, Главный Советник был опечален гибелью Эсеня. Без Эсеня и его прихвостня-предателя Оюана — то есть без хэнаньской армии, сдерживающей мятежных южан, — лишь центральная армия Главного Советника удерживала Великую Юань от падения. А эту армию на юге не задействовали более десяти лет. Возможно, Советник почувствовал, в какой опасности находится Империя. Вспомнив безвольного Великого Хана и змеиное кубло его наложниц, Баосян подумал, что Советник чуть ли не единственный, кто все понимает.

— Заместитель Министра — пустое место, — согласился он. — Однако самая опасная фигура — та, о которой никто не знает, что она в игре.

Помедлив, Сейхан осторожно спросил:

— А в какую игру вы играете, досточтимый Принц?

Баосяну мигом вспомнились нависшие над ним презрительные лица. Казалось, достаточно одного их недоброго взгляда, чтобы он съежился и пропал с глаз долой. На деле же каждая капля неприязни только подпитывала черный океан внутри него. Баосян с ненавистью в голосе выпалил:

— Все смотрят на меня, как будто я враг рода человеческого. Позорище. Насмешка над всем, что ценят монголы. Да им и не снилось, на что я способен.

Баосян почувствовал, как бешено бьется сердце. Он хотел царапнуть по поверхности, но резанул слишком глубоко и выставил свое безобразие на всеобщее обозрение. Выражение лица Сейхана стало еще более сдержанным. Наверное, в душе ему противно. Баосян не мог его винить в этом. Кому хочется прикасаться к чужой открытой ране, рискуя заразиться?

В ярости от стыда, Баосян развернулся на каблуках и направился в сторону ближайших ворот, ведущих из Дворцового Города.

— Где там эта должность, за которую я столько заплатил?

* * *

Министерство доходов, как и все прочие министерства и секретариаты, располагалось в центральной части Ханбалыка, в Коридоре Тысячи Ног, на широкой улице, соединявшей главный вход в Императорский Город, массивные ворота Чонтянь со стороны юга и средние ворота в южной стене Ханбалыка. На взгляд Баосяна, которого смертельно раздражало все вокруг, здание министерства со своими голубыми карнизами и позолоченными коньками крыш выглядело таким же чистеньким новоделом, как и вся столица в целом. Единственное, что здесь было старше монголов, — гибискус, рыжим пламенем окаймляющий дорогу.

— Как недолговечна красота этих деревьев!

Баосян подпрыгнул. Старый коренастый монгол в чиновничьей красно-коричневой мантии, с седыми косичками, торчащими из-под лакированной муслиновой шляпы с длинными выступами с обеих сторон, подкрался к нему незаметно — башмаки у него были подбиты войлоком. Он продолжил по-монгольски с местным акцентом:

— Через недельку-другую вся улица будет усыпана листвой по колено.

Тут до Баосяна дошло, кто перед ним, и он быстро поклонился.

— Приветствую досточтимого Министра.

— Принц Хэнани!

Министр Доходов оценил взглядом узел волос в сеточке тончайшей серебряной филиграни, по-наньжэньски закрепленный заколками с жемчужными наконечниками, землистый цвет лица смертельно усталого человека, платье салатового цвета и обувь в тон. Благодушное выражение лица, окаймленного жидкой седой бородкой, не изменилось ни на йоту. Наверное, это его обычное состояние, как мрачность у Оюана.

— Наш новый Заместитель Министра! Удивили вы нас. Ну, добро пожаловать. Вы не голодны? Жарко слишком для этого времени года, вам не кажется? Не припомню такой осени с той поры, когда был юнцом вроде вас. Давайте присядем, а я прикажу служанке принести нам напиток, который любят на юге, ну как его там… с красными финиками и медом. Очень освежает! Наньжэньцы умеют бороться с жарой.

Министр, не умолкая, похромал внутрь. От этой болтовни у Баосяна создалось впечатление, что столичные чиновники целыми днями пьют чай и сплетничают, поэтому рабочая суета в коридорах министерства его удивила. Они миновали библиотеку, комнаты для хранения учетных книг и жалоб, комнату, где слуги растирали чернила, и еще одно помещение, битком набитое чиновниками. Все до единого были сэму, так как наньжэням гражданская служба воспрещалась. Они так бодро щелкали счетами, что бумага в окнах дрожала. Дома, в Аньяне, было то же самое. Баосян почувствовал болезненный укол ностальгии. Но чернота уже была внутри него, и он знал, что пути назад никогда не будет.

По темноватой внешней галерее, а потом вверх по небольшой лесенке Министр провел его в здание с зарешеченным фасадом. Внутри располагался просторный отдельный кабинет со столом, заваленным бумагами, и угрожающим количеством шатких книжных полок.

Сам Министр садиться не стал.

— Передохните минутку! Старик выпил слишком много чашек чая, а мочевой пузырь уже не тот. — Он подмигнул и, прихрамывая, пошел обратно к выходу. — Опыт подсказывает мне, что нужно заняться этим сейчас, чтобы потом мы могли посидеть вволю.

Баосян бегло огляделся. Из одной двери в другую тянуло сквозняком. С одной стороны, тут было попрохладней, с другой — сильно пахло сухим навозом и хлебом. После спокойных окрестностей загородной резиденции Принца Хэнани город буквально атаковал его.

На столе, поверх моря бумаг, лежала учетная книга, как бы нечаянно оставленная в общей кипе, чтобы совершенно случайно попасться ему на глаза. Баосян пролистал ее и не без удивления увидел страницы, испещренные аккуратными вычислениями в качестве образца, и пустые страницы, ожидающие его ответа. Он вспомнил обезоруживающую болтовню Министра. Интересно, сколько чиновников уселось в это кресло, даже не притронувшись к книге?

— Вы ее нашли! Не слишком переживайте. Это испытание все проваливают, так составлены вопросы.

Рядом возникла служанка с запотевшим кувшином, одинаковыми пиалками и блюдом с засахаренными фруктами в каждой выемке. Она бросила на Баосяна веселый взгляд, словно предчувствуя его панику, на ее щеках обозначились ямочки. Девушка поставила поднос на захламленный столик и удалилась. Баосян просмотрел задания, и его губы искривились в улыбке.

Министр вернулся быстро — для честного испытания даже слишком быстро. Он проковылял к креслу, взглянул на ответы нового заместителя, еще блестевшие черными свежими чернилами. Баосян поймал момент, когда отвращение старика — а оно было, пусть и скрывал он его лучше прочих! — превратилось в уважение.

Уважение как пощечина. Баосян всю жизнь хотел, чтобы его уважали за таланты, а не презирали. Оказывается, этого было так легко добиться?.. Но слишком поздно.

Он резко спросил:

— Неужели вы думали, что я рассчитывал бить баклуши на такой должности?

Министр взглянул на него.

— Никто не ждет, что дворянину понадобится жалованье, а уж чтобы он за деньги работал… Особенно если это Принц Хэнани, чье поместье достаточно богато, чтобы десятилетиями обеспечивать Великой Юани защиту от южных мятежников. Я предположил, что вы бездарь, промотавший все свое состояние. А оказалось, вы небесталанны. Так зачем же вы уехали из Хэнани, Ван Баосян?

Чернота в сердце Баосяна всколыхнулась у дна, как вода, что вот-вот закипит.

— Мне просто не хотелось там оставаться.

Лицо Министра смягчилось.

— Понимаю. Ваш отец и брат. Мне очень жаль.

Баосяна это возмутило. Ему не нужна была доброта. Как и жалость. Возмущение перешло в ожесточенное презрение. Именно такой сочувствующий дурак ему и пригодится. Человек, готовый подавить отвращение ради талантов Баосяна, найти им применение.

— Да, — согласился он. — Ужасно жаль.

Кувшин запотел. Ладони намокли, пока Баосян разливал напиток по пиалкам. По идее, он должен быть сладким, но оказался безвкусным. Пришлось пить через силу.

Министр не без труда поднялся на ноги.

— Какая все-таки удача, что вам досталась эта должность! Я сыт по горло декоративными аристократами. Надо будет поблагодарить Главного Советника за то, что отправил ко мне знающего человека. Учитывая, что творится в последнее время с нашей Великой Юанью, помощь мне будет кстати.

— За этим я здесь, — вежливо ответил Баосян. Но на миг углы комнаты заколыхались, и на краю зрения полыхнуло белым.

Когда он наконец выбрался на волю, Сейхан уже ждал с лошадьми. Солнце, застывшее точно над западными укреплениями Ханбалыка, косо освещало пламенные верхушки платанов и заливало улицы золотом.

Баосян направил коня по Коридору Тысячи Ног в сторону Императорского Города. Сейхан удивленно спросил:

— А домой вы не собираетесь?

Баосяном владело чувство слишком мрачное, чтобы называть его предвкушением.

— Мне еще надо кое с кем встретиться.

— С членом императорской семьи? — Сейхан поднял брови. — Вас ожидают?

— Это вряд ли, — ответил Баосян.

* * *

Резиденция располагалась в охотничьих угодьях на далекой западной окраине Императорского Города. Ее теневой силуэт, на фоне которого горело золотом шелковичное деревце, возвышался над внутренним двором. Местный управляющий стоял меж деревянных колонн главных ворот, встречая гостей. Не успел слуга открыть рот, как Баосян холодно приказал:

— Если он еще не вернулся, проводи меня внутрь.

— Чей это дворец? — нахмурившись, спросил Сейхан.

Слуга ответил:

— Дворец Изобильных Благословений — резиденция Его Высочества Третьего Принца.

К востоку раскинулось темнеющее озеро, которое они с Сейханом пересекли по мраморным мосткам. На скалистом островке посреди озера возвышался холм, увенчанный пагодой. Леса, озера и охотничьи угодья, скрытые за стенами Императорского Города, не уступали диким, но казались — а по сути, и были — не вполне настоящими. Баосян знал: куда ни глянь, тут все завозное и обустроенное на радость императорской семье, начиная с земли для насыпного холма и заканчивая озерной рыбой. Воздух дрожал от стрекота цикад.

Баосян вспомнил, с каким выражением лица Великий Хан смотрел на своего сына. Самая знакомая вещь на свете — ненависть отца к собственному сыну, не за поступки отпрыска, а за самую его сущность. Предвкушение Баосяна приобрело несколько садистскую остроту, направленную на себя самого в той же степени, что и на Третьего Принца. Он подумал: я тебя насквозь вижу.

Баосян сказал Сейхану, по чьему лицу читалось, что он пришел к неутешительному выводу:

— Подожди здесь.

Пока он ждал в приемной, слуги зажгли вокруг лампы. Ожидание было долгим. Уже стемнело, когда снаружи послышались неразборчивые голоса и вошел Третий Принц.

На один ужасный миг Баосяну почудился Эсень. Таким, каким он был не на краю гибели, а еще до начала похода — нескладный юнец, который вечно рисовался, точно дарил другим возможность собой полюбоваться.

Баосян вскочил и поклонился:

— Приветствую Третьего Принца.

Тот плюхнулся в кресло, не ответив на поклон. Состроил гримасу отвращения, но не смог скрыть интереса к Баосяну, столь сильного, что тот ощутил слабый отклик. Так синяк пульсирует болью.

— А мы что, сегодня еще не здоровались, Принц Хэнани? Тебе не хватило? Или пожаловаться пришел? Не понравилось мое приветствие? — По губам, изогнутым точно лук, пробежала улыбка. Видимо, ему грело душу воспоминание об унижении Баосяна. — Сказал бы лучше спасибо, что досталось платью, а не руке.

Какой хороший подарок — встретить здесь, в безжалостном дворце, человека, которого можно читать как книгу. Баосян спросил мягким, точно прикосновение, голосом:

— А тебе нравится видеть меня испуганным?

Лицо Третьего Принца дрогнуло. Так мимолетно, что Баосян понял: принц даже не осознал, что тело его выдало.

— Нравится? Да мне противно видеть мужика, который ведет себя как ты. Ну, по крайней мере, ты получаешь по заслугам.

— А я это заслужил? Всего лишь тем, что боюсь? — Вопрос прозвучал горше, чем хотелось Баосяну. Третий Принц презирал его за тот страх, который лежит на поверхности. Но самому Принцу — глубоко в душе, куда никто, как он думал, не в силах заглянуть — было еще страшнее.

— Не валяй дурака. — Дыхание Третьего Принца участилось. Ему не терпелось ударить до крови, пусть и словами. — Все знают про второго сына Чаган-Тэмура. Сына, который ложится под мужчин. Бедный Чаган! Мы не понимали, как он вообще терпит тебя, невероятный позор для семьи. Ему это чести тоже не делало.

Он ел Баосяна глазами, ждал реакции. Все это выглядело так жалко. Третий Принц полагал, что его слова бьют точно в цель, ведь ему самому было бы обидно услышать подобное в свой адрес. На большее воображения не хватало.

Как же они все ненавидят Баосяна за извращенность, а у него и в мыслях подобного никогда не было.

Баосян заметил:

— Вижу, моя слава бежит впереди меня.

— Так и будешь стоять столбом и глотать оскорбления? — Третий Принц недоверчиво наморщил лоб.

— А ты ждал, что я с тобой подерусь? Если думаешь, что меня волнует фамильная честь — или даже моя собственная, — ты не знаешь моей репутации. — Баосяна охватило злое возбуждение. Как легко оказалось притворяться тем, кем его хотят видеть. — Зачем мне отрицать твои слова? Это же правда.

Загар у Третьего Принца был послабее, чем у Эсеня. Под бородкой тут же проступил румянец. Баосян сделал шаг ему навстречу.

— Я — именно такой, каким меня все считают. А ты это понял еще в Хичэту, на Весенней охоте, верно? Как только впервые увидел меня. Еще до того, как узнал, что обо мне болтают…

Третий Принц рявкнул:

— Да на тебя посмотреть достаточно! У тебя на лбу написано, чем ты балуешься. Что тебя заводит.

— Да. Вот такой я извращенец! — Тысяча чужих голосов из прошлого говорила устами Баосяна, разжигая его злобу. — Вообрази все эти постыдные, бесчестные поступки, от которых в отвращении отшатнется любой нормальный мужчина. Представь, какое наслаждение я от них получаю.

Третий Принц не сводил с него глаз. Колотится ли у него сердце? Сердце самого Баосяна билось спокойно, как никогда. Он предвкушал дальнейшее без капли возбуждения. В нем осталась только густая чернота гнева. Он добавил шелковым голосом:

— Подумай, зачем я сюда явился.

Он быстро шагнул вплотную к Третьему Принцу и положил руку ему на колено.

Принц уставился на него расширившимися глазами, но тело выдало молодого человека, отвечая на неловкое прикосновение Баосяна. Того захлестнуло садистское ликование. На меня смотреть стыдно? Себя постыдись… Еще секунда. Затем Третий Принц взвился над креслом и ударил его кулаком в лицо.

Каким-то чудом Баосян удержался на ногах. В ушах звенело. Щека горела огнем. Это он тоже проходил, и не раз: очередной воин демонстрирует свое физическое превосходство, пока жертва корчится от боли. Разве не все они отметились по очереди? Сначала его отец, а потом остальные воины — все, кроме Эсеня. Вот в чем ирония. Эсеня всю его жизнь учили наносить раны, но ему никогда не требовалось бить Баосяна, чтобы причинить тому боль.

Ну что, братец, научился я в конце концов давать сдачи?

— Жить надоело? — выплюнул Третий Принц. Вместо румянца он пошел гневными пятнами. Но и гнев его был предсказуем: яростная, инстинктивная попытка оправдаться — это все извращенность Баосяна, и ничего более, сам я ничего не чувствую и не хочу. Хочет и позорится Баосян, а я тут ни при чем.

Вряд ли это что-то меняло. Признал Третий Принц свои наклонности или нет, его отец уже смотрел на сына с ненавистью.

Баосян опустился на колени. Принц не шелохнулся.

Любимая куртизанка Баосяна в Аньяне была очень сведуща в поэзии и умела его рассмешить, но ее истинный талант был в другом. Он помнил, как прохладные рукава скользили по коже, пока он изнывал от нетерпения. Легкие, словно бабочка, прикосновения, склоненная голова… Казалось, это было невообразимо давно. Осколок безмятежных дней до того, как все рухнуло.

Впрочем, и тогда жизнь не была спокойной. Еще миг он предавался ностальгии — а потом с головой окунулся во тьму.

Третий Принц ухмыльнулся:

— Посмотри на себя — умоляешь, чтобы тебя унизили. Да ты вообще хуже всех. Выбирая, кого пнуть первым, уличного пса или тебя, я выбрал бы тебя.

Баосян взглянул на его юное жестокое лицо, в обрамлении ниспадающих воинских кос, и с трудом скрыл презрение. Воины так гордятся своей стойкостью перед лицом физической боли, но не могут вынести ни минуты того позора, на который обрекают Баосяна при любой возможности. Он зло подумал: «Ну и кто из нас сильней?»

— Верно, — согласился он. — Я хуже всех.

* * *

Снаружи Сейхан протянул ему платок. По дороге Баосян прижимал его к ссадине под глазом. Распухшие губы пульсировали болью. И только у западных ворот Императорского Города Сейхан наконец произнес с завидным спокойствием:

— Итак, сын врага моего врага — мой друг. Он обещает вам свое покровительство?

— За то, что я один раз поиграл на флейте? Нет! — Сам процесс его не вдохновлял, однако боль в губах и челюсти вызывала ощущение достигнутой цели. — Но со временем — да. Он молод, а я даю ему то, на что он никогда не рассчитывал. Ему просто нужно привыкнуть.

— И сколько он будет привыкать? — Судя по виду, Сейхан пытался оценить намерения Императрицы и шансы Баосяна выжить без могущественного покровителя. Сколько он продержится — неделю, две, четыре?

Баосян издал короткий смешок:

— Понятия не имею!

Они бегло показали деревянные пропуска чиновников стражам у ворот и перешли через ров в городскую часть Ханбалыка. Несмотря на необъятные размеры города, его улицы отличались такой прямизной и шириной, что, стоя у одной городской стены, можно было увидеть противоположную — за исключением тех мест, где обзор заслонял Императорский Город. По ночам улицы бурлили повозками, всадниками, пешеходами. А ведь до того момента, как Мадам Чжан перекрыла Великий канал, в городе, вероятно, проживало в два, в три раза больше людей. Сейчас это трудно вообразить.

Новое обиталище Баосяна располагалось в скромном закрытом дворике, в чиновничьем квартале, недалеко от внешней западной стены. Неприметная кирпичная ограда отсекала гомон торговцев снедью на суетной улице у Ворот Пинчжэ. В пустынном дворике на ветках хурмы зеленели бочками немногочисленные плоды. Внутри все было еще печальней. Кроме пары-тройки личных принадлежностей, остальные пожитки Баосяна ждали своего часа в запертых сундуках посреди гостиной.

Сейхан оглядел их с неудовольствием.

— У вас целая комната набита золотом, а вы зачем-то выбрали такую халупу. Здесь страшнее, чем у прокаженного за пазухой.

Баосян понимал его чувства. Резиденция в Аньяне отвечала вкусу хозяина до мелочей: изящная мебель, керамика, рисунки. Все это там и осталось.

— Не стесняйся. Можешь на собственное жалованье обставить тут все в привычном тебе стиле.

Сейхан бросил на него кислый взгляд и вышел. Аудиенция у Третьего Принца взбодрила Баосяна, но теперь, в окружении избранных сокровищ из прошлой жизни, усталость мстительно накатила с новой силой. Было ясно: даже если прилечь на какую-нибудь из местных чудовищных кроватей в северном стиле и ухитриться задремать, пробуждение наступит спустя несколько минут. Выспаться, пусть даже только сегодня, хотелось больше жизни. Бесконечные бессонные ночи выматывали, превращали существование в пытку.

Комната медленно остывала. Знакомый холодок струился от стен, поднимались дыбом волосы на загривке — Баосян мгновенно понял, что Эсень здесь. Развернулся рывком. Сердце заколотилось сильно, до тошноты. Присутствие Эсеня всегда ощущалось безошибочно, более реальное и сильное, чем при жизни. У Баосяна от него все поджилки тряслись.

Позади него клубилась стайка призраков, и пыль сияла вокруг них, как гало. Их глаза слепо смотрели сквозь спутанные пряди распущенных волос, белые лохмотья висели неподвижно, будто на статуях. Но на них ему как раз было плевать. Взгляд в бесплодной ярости скользил по безжизненным лицам, ища одно, знакомое. Лицо того, кто прятался.

Это бесило не меньше, чем постоянные пробуждения — раз за разом, до слез.

— Я знаю, что ты здесь! — закричал Баосян. Собственный голос эхом вернулся к нему, тонкий от напряжения. Вот так Эсень теперь мучает его. Сколько раз Баосян съеживался, узнав брата, сколько раз оборачивался рывком, с сердцем, сжавшимся, как осьминожья ловушка, от ужаса и предвосхищения встречи, — ведь за спиной стоит Эсень! Но каждый раз, стоило лишь обернуться, призрак ускользал из поля зрения, точно дразня его.

Появление духа вышибло Баосяна из колеи. Он взорвался гневом — словно под кожей не осталось ничего, кроме тьмы, рвущейся наружу. Тьма стала его новым сердцем, упивающимся позором и бесчестьем. Тьма подкатила к горлу и его дрожащими губами обратилась к призраку:

— Ты думал, что со мной покончено? Думал, мы квиты? Ты никогда не отличался воображением, братец! Ты и представить себе не можешь, что я с тобой сделаю.

Он вытянул руку. Бледные, тонкие пальцы дрожали от ярости. Пальцы ученого, которого никто никогда не боялся.

— Подумай, насколько ты презираешь и ненавидишь меня. Подумай, что мои прикосновения бесчестят, позорят все, к чему я прикасаюсь. А я ведь стану человеком, которого считают истинным воплощением вашей драгоценной монгольской империи. Увидишь, я стану Великим Ханом и уничтожу всех и все, что вы цените, во что верите, ради чего живете и умираете. Я разрушу ваш мир.

Когда он раскрыл ладонь, Мандат Небес взвился над ней, шипя от чистого, недоброго наслаждения. Не светом, а мраком было черное пламя на его ладони, и этот мрак изливался из него, пока не затопил комнату.

4

Бяньлян

— К осаде почти все подразделения готовы, но выяснилось, что часть повозок с осадными машинами по ошибке оставили под открытым небом, и теперь необходимо их чинить. Нужно еще три-четыре дня, — закончил Чу и нервно сжал руки за спиной. Взгляд у него тоже был неспокойный. — Они со всем почтением просят генерала войти в положение…

— Понять ошибку? — Под настороженными взглядами военачальников Оюан мерил шагами щербатые половицы командного пункта. Мелькнула смутная мысль, что лучше сесть. Много лет назад, во время визита к военному губернатору Болуду в Шаньси, он видел тигра. Зверь метался по клетке туда-сюда, а лапы у него были в кровавых отметинах от зубов. Тогда Оюан не обратил на это особого внимания. Но теперь, подумал он с горечью, все стало понятно. Даже зверь предпочитает боль несчастью.

Подготовка к походу — всегда неизбежная головная боль. Оюан в теории это понимал, он пятнадцать лет был воином. Однако на сей раз даже обычная задержка наполняла его убийственной яростью.

— Найдите человека, ответственного за ошибку, заверните его в ковер и прикажите другим солдатам забить провинившегося до смерти. Затем дай им пару дней на то, чтобы исправить неполадки. Иначе всех ждет та же судьба.

Чу поморщился и обменялся с Гэном взглядами через стол, заваленный картами. Шао и бровью не повел. Он сидел в сторонке, скрестив руки на груди и отвесив челюсть. Большеглазый, с ровным загаром, Шао был довольно хорош собой, но глубокая неприязнь делала Оюана пристрастным. Взгляд командира казался ему рыбьим.

К раздражению Оюана, в конце совещания Шао встал и вышел из комнаты вслед за ним. Генерал был бы рад не общаться с командиром до самого Даду. А то и дольше.

Он остановился и коротко уточнил:

— Вы что-то хотели, старший командир?

Шао молча смотрел на него.

Едва заслышав шум за спиной, Оюан стремительно развернулся с клинком наголо, но не успел. Веревку уже накинули ему на шею.

Перед глазами мелькнуло неприкрыто довольное лицо Шао, веревка затянулась, и стало темно.

* * *

Очнувшись, Оюан кое-как попытался подняться. Им двигал инстинкт раненого солдата: встать! Убежать! Ноги не держали. Голову сдавила жуткая боль. Пошатнувшись, он упал на одно колено. Животная часть его существа корчилась от боли и умоляла замереть, чтобы полегчало. Но другая часть — та, что готова была на все, лишь бы не думать, не чувствовать — мучениям радовалась. Оюан целиком отдался боли и с трудом поднялся на ноги.

Темницу так долго не использовали по назначению, что в ней ничем не пахло. На запыленном полу остался след там, где волокли его бесчувственное тело. С двух сторон находились дощатые заслоны. За дверью, забранной железными брусьями, — коридор с влажными земляными стенами. Значит, он в подземелье. Оюан смутно помнил, что в резиденции губернатора располагался и полицейской участок. Генерал не удостоил его визитом. В отличие от Шао. Тот всегда знал, где прятать тела.

Шао Гэ, предатель чертов. Сквозь головную боль наконец-то пробились эмоции. Генерала захлестнула чистая ярость. Ладно, пусть Шао не согласен с его методами. Но разве похоже, что Оюан проиграет? Разве можно проиграть, исполняя предначертанное? Ну, ненавидишь ты меня, так стисни зубы и помогай молча. Нет же, он по каким-то непостижимым причинам решил все усложнить. Ярость Оюана росла, пока не стала неотличима от боли. Он понятия не имел, как будет выбираться отсюда, только когда выберется — вернет Шао должок. Покричишь ты у меня…

Ожидание тянулось бесконечно. Наконец в коридоре послышались шаги. Оюан выпрямился — фитилек в пламени агонии. По крайней мере, Шао не забрал его доспехи. Злоба вскипела при мысли, что его могли бы раздевать, прикасаться к нему, пока он был без сознания.

Едва Шао появился, Оюан выпалил:

— Я отдал бы тебе трон!

Шао поставил на пол какой-то поднос. Углы его рыбьего рта были уныло опущены.

— Вот-вот. Вы в это верите. А я сомневаюсь. Если у наньжэньских мятежников есть Мандат, отчего же он не снизошел на меня, хотя я тоже владею армией и мне обещан трон? — На ярость Оюана он отвечал покровительственным спокойствием, как рациональный человек, снизошедший до беседы с истеричкой. — Трон вы отдали бы. Но теперь мне ясно: это не в вашей власти. Вы только посмотрите на войско! Под вашим командованием оно на грани развала. Ради Эсень-Тэмура вы сбили бы девять солнц стрелой с неба, но до тех, за кого вы по-настоящему в ответе, вам нет дела! Чем больше я за вами наблюдаю, тем это очевидней. Мне нужен трон — что ж, я его и без вас получу. Генерал, передайте мне командование. И я вас отпущу.

Оюан схватился за прутья решетки. Шао даже не вздрогнул, и это всколыхнуло в пленнике пламенную злобу.

— Отпустите? Так же, как командиров Яня и Бая? — Оюан всегда говорил скрипуче, в самом нижнем регистре, чтобы голос звучал по-мужски. Но после недавней удавки сипение дошло до предела. — Да будьте вы прокляты со всеми своими предками на восемнадцать поколений назад! Вы что же надумали — лишить меня возможности отомстить?

— Я убил Яня и Бая не ради удовольствия. Мне пришлось так поступить, — холодно ответил Шао. — И вас я права на месть лишаю не специально. Заметьте, пусть не от вашей руки, но Великий Хан непременно умрет. Поэтому проявите благоразумие. Я даю вам шанс освободиться. Уйти. Жить.

Шао знал Оюана достаточно хорошо, чтобы задеть, но недостаточно — чтобы понять. Голова у того болела, хотя и не настолько сильно, чтобы заглушить иную боль, от которой рушился мир. Если Оюан не убьет Великого Хана, откажется от мести на полпути, тогда все, что он принес в жертву, все, что сотворил…

По лицу Шао можно было изучать любые оттенки презрения.

— Если вы не передадите мне командование войском, придется принять его после вашей гибели в результате несчастного случая. Разумеется, с глубоким прискорбием. Так что выбор у вас простой. — Он носком башмака пропихнул поднос сквозь щель под дверью. — Вот это — быстрая смерть. Постарайтесь не поперхнуться собственным языком, как бедный командир Бай. Будет лучше, если окружающие не догадаются, что я вас убил. Подобные вещи обычно подрывают доверие к командиру. — Его взгляд скользнул по запястьям Оюана, губы тронула отвратительная усмешка. — Знаете, я подумывал вручить вам нож, чтобы вы вскрыли себе вены. У вас к этому явная склонность. Но передумал.

Еще никогда и никого Оюан не ненавидел так, как Шао в этот миг. Он схватил поднос и швырнул об решетку. И только когда деревянные плошки раскатились по полу и замерли, понял: Шао предусмотрительно встал подальше, чтобы не долетело.

— Значит, медленно. Я не против подождать. Вас ждет несколько крайне неприятных дней. Но вы же всю жизнь смакуете собственные страдания, верно? — Шао задержал взгляд на Оюане. — Когда все будет кончено, я помолюсь за вас. Не думаю, что многим евнухам выпала такая честь — чтобы молитву за них возносил Император.

Он развернулся и пошел прочь.

— Удачи в новом воплощении, генерал.

* * *

— Назовите цель визита, — обратился к Чжу и Ма один из стражников, когда верблюжий караван подошел к городским воротам.

Над головой бяньлянские башни-близнецы — Астрономическая Башня и Железная Пагода — вздымались в бронзовое полуденное небо. Тусклые камни стены мерцали сквозь дрожащий от жары воздух.

Без сомнения, армия Оюана все еще здесь. На десять ли[1] во всех направлениях город был окружен стадами, которые сопровождают любое монгольское войско. Кони, овцы, козлы, быки — все щипали траву с розовыми и пурпурными кончиками, выедая ее ровно под корень. Вдали, сквозь тростники, тихо сверкала золотом река.

Чжу с интересом отметила, как стражник слегка выпрямился, когда Ма размотала шарф пустынного кочевника, открыв лицо. У нее были обычные черты сэму, широкие скулы, но какая-то ностальгическая, всезнающая печаль светилась в лице, слишком юном для подобных чувств — печаль трогала сердца людей, и они принимали ее за красоту.

Ма изложила их легенду по-уйгурски, а Чжу перевела на ханьский: они торговцы шелком из Даду, в Бяньляне обычно делают привал на торговом маршруте, который тянется с севера на юг, где разводят шелкопряда, — в Пинцзянь на земле Мадам Чжан, Интянь во владениях Чжу Юаньчжана — а затем ведет через пустыню в западные ханства.

План на случай, если удастся проникнуть в город, был прост. Чжу даже не покривила душой, когда сказала, что будет весело. Нужно всего-то, уходя утром, раскидать несколько безобидных рулонов шелка вокруг города. Совсем обычные с виду, изнутри они были пропитаны горючей смесью, составленной инженером Чжу, Цзяо Ю. Когда эта жидкость как следует подсохнет — а это произойдет через день-другой — ткань задымится сама по себе. А потом вспыхнет.

Города с крепостными стенами — твердый орешек. У Чжу не было ни осадных орудий, ни шести месяцев, чтобы взять Оюана измором и выманить наружу. «Однако, — удовлетворенно подумала она, — если устроить им веселую жизнь, ждать долго не придется».

Привратник проверил поклажу их верблюдов и вернулся.

— Генерал дозволяет честным купцам ночевать в городе. Вас проводят в выделенный для этого гостевой дом, который нельзя покидать, пока вы здесь. Если не выдвинетесь завтра утром до полудня, вас ждет наказание.

По пути в гостевой дом, куда путниц вели под охраной, Чжу краем глаза увидела, что со стен свешиваются какие-то мешки. Ну не могут же они все быть припозднившимися купцами. Хотя, подумала она, морщась от боли в обрубке руки, Оюан никогда не отличался особой изобретательностью по части наказаний.

Колокольчики позванивали на боках верблюдов, пока сэму, нанятые Чжу, вели их по немощеным пыльным улицам Бяньляна. За века, минувшие с момента падения великолепной династии Сон, блеск ее прежней столицы померк. Обшарпанные дома стояли в полях — видимо, раньше там находилось сердце города. Гледичия[2] осыпала крохотными желтыми листочками, напоминающими слезы, развалины храмов. Во дворах богатых усадеб, за проломленными стенами, раскинулись полуразрушенные рыночные лотки. И куда ни глянь — везде солдаты.

Воины Оюана заняли каждый свободный закуток Бяньляна, как грибы, прорастающие на упавшем дереве. Точно как в Аньфэне, бывшей столице «Красных повязок», если бы не лошади. Чжу не впервые видела всадников Оюана, но только теперь до нее дошло, сколько им требуется коней. Каждому воину — не менее пяти. Коренастые монгольские лошадки, по отдельности привязанные к длинным канатам, натянутым над головой, были разных мастей: однотонные, пестрые, пятнистые, точно кошки. Они подъедали сено, разбросанное в грязи перед ними, а потом задирали хвост и роняли навоз. В городе так воняло конюшней, что у Чжу слезились глаза. Оюан волен был оставить в своем войске одних наньжэней — монгольским оно от этого быть не перестало бы.

— Стой!

Подскакал солдат и преградил им дорогу, отчего Чжу, Ма и вереница верблюдов едва не врезались в собственных сопровождающих. Солдат бросил взгляд на Ма и твердо сказал:

— Генерал шлет приветствие торговцам шелком из Даду. Узнав о вашем появлении в городе, он заинтересовался и решил познакомиться поближе с уважаемыми путешественниками. Окажите ему честь, не побрезгуйте его гостеприимством, пока вы в Бяньляне.

Ма, забыв, что якобы не понимает по-ханьски, тревожно взглянула на Чжу. Та перевела, лихорадочно соображая на ходу. Оюан предлагает им свое гостеприимство? Из любопытства? Оюан?! Будь это кто угодно другой, она бы решила, что человек просто хочет выяснить, как дела в Даду и в каком состоянии дорога на север. Но Оюана она хорошо знала… или думала, что знает. Чжу была готова поклясться: он слишком погружен в собственные тревоги, чтобы заметить их прибытие в Бяньлян, не то что — пожелать с ними познакомиться.

Это странно. И более того — опасно. Вечер в обществе Оюана делает их план куда более рискованным. С Ма Оюан незнаком, скорее всего и с остальными сэму из их отряда тоже. Но уж лицо Чжу он не забудет никогда.

Чжу поймала взгляд жены и безмолвно указала ей на поклажу первого верблюда. Голос Ма почти не выдал ее нервозности:

— Не пристало генералу снисходить до общества недостойных торговцев. Прошу вас, примите лучше этот скромный дар в знак нашего уважения!

После короткой возни с битком набитыми седельными сумками Чжу вытащила один из отрезов шелка с богатой вышивкой, который обычно шел на обмен. Она знала, что идет на риск. За взятки в хорошо дисциплинированной армии полагается смертная казнь. Чжу вспомнила, как воины Оюана раз за разом кидались в их засады в долине Цзиньина. Пусть из страха, а не из преданности — но они подчинялись генералу. И точно, когда Ма протянула подарок солдату, тот задержался на нем алчным взглядом, однако сказал:

— Генералу будет приятно лично принять ваш щедрый дар.

Настаивать дальше они не могли. Подобное поведение вызовет подозрения. Чжу видела: Ма подавлена тем, что все пошло не по плану. Но сама, даже понимая, как опасен может быть Оюан — отсутствующая рука и шрамы от его меча служили достаточным доказательством, — все же предвкушала их встречу с чувством, неотличимым от радостного волнения. Она не ожидала такого поворота событий, однако не возражала против него. Если Оюан не увидит ее лица, встреча пройдет гладко. А потом можно будет подумать о шелковых свертках.

Она понятия не имела, как выйти из ситуации, но не сомневалась, что выход есть. Он есть всегда.

Не дожидаясь, пока Ма заговорит, Чжу мягко произнесла:

— Недостойные торговцы с благодарностью принимают приглашение досточтимого генерала. Ведите!

* * *

К тому моменту, как они добрались до цели, Чжу ухитрилась поменяться местами с человеком в конце каравана. Вся надежда была на закрытые шарфами лица. Может быть, сопровождающие не заметят, что толмача Ма внезапно понизили до погонщика.

Чжу виновато вспомнила, что обещала Ма в Бяньляне не отходить от нее ни на шаг. Но тут ничего нельзя было поделать. К тому же Ма прекрасно может сама поужинать в компании Оюана. Она ведь правда жила в Даду, так что, если Оюан начнет расспрашивать, достаточно будет говорить правду. Соображает она быстро, с чем угодно справится. Чжу за нее спокойна. А Оюан не станет засиживаться с гостями, получив нужную ему информацию. Трапеза, наверное, выйдет неловкой, зато короткой.

Штаб генерала располагался на огороженной территории, просторной и окруженной кольцом высоких декоративных груш, чьи верхние ветви уже шуршали красной и бордовой листвой, в то время как нижние еще зеленели по-летнему. Судя по размерам, это была резиденция Губернатора Юани. Пока они ждали, к волнению Чжу примешался трепет в той точке, где живет энергия ци. Стоило им с Оюаном оказаться рядом друг с другом, как сразу же возникала странная связь, нечто вроде резонанса между двумя сходными веществами. Между людьми, каждый из которых не был ни мужчиной, ни женщиной. Чжу казалось, будто она напряженно прислушивается, присматривается, не идет ли Оюан, но не только ушами и глазами, а еще и той скрытой частью себя, что вечно стремится отыскать в мире себе подобных.

Из ворот вышел человек в доспехах, и Чжу не столько поняла, сколько угадала: это не он. Она тронула струну, но не последовало ответной дрожи, рожденной внутренним совпадением. Мертвый воздух в пустой комнате не шелохнулся. Рост, ширина плеч, мужественные черты лица, заметные даже издалека — все это не принадлежало Оюану, который казался высоким и статным лишь благодаря безупречной осанке. Женственное на первый взгляд лицо Оюана становилось неопределимым, если долго на него смотреть. Да, им навстречу шел генерал. Но мужчина. Причем незнакомый.

И вдруг все встало на свои места. Оюан никогда бы не обратил внимания на торговый караван? Так он и не обратил! Однако если войском, захваченным у Принца Хэнани, раньше командовал Оюан, то где он сейчас? Кто этот неизвестный наньжэнь, называющий себя генералом?

Ма, удивленная не меньше Чжу, все же поприветствовала незнакомца со спокойствием, достойным восхищения:

— Как прикажете обращаться к досточтимому генералу? Нам говорили, что в Бяньляне стоит лагерем войско под командованием евнуха. Но, очевидно, мы ошибались!

Незнакомый генерал поднял руку, прерывая переводчика, и ответил на монгольском:

— Я понимаю по-уйгурски, только вам придется простить меня — отвечать я буду на языке, с которым знаком лучше.

Опущенные уголки губ придавали его лицу закрытое выражение. Чжу нутром почуяла: этому человеку нельзя верить.

— Вы не ошиблись, но, к несчастью, генерал Оюан болен и не может вас принять, поэтому поручил мне, как своему заместителю. Моя фамилия Шао.

Он вежливо продолжил:

— Как вы, без сомнения, слышали, скоро генерал Оюан поведет нас в поход на север, на Даду. Я подумал, может, наши досточтимые гости расскажут, какая обстановка в городе…

Очевидный резон. Однако в глазах Шао мелькнул хищный блеск, когда он посмотрел на груженных шелком верблюдов. Чжу это заметила и с неприятным чувством угадала его истинный интерес. Любая армия, месяцами расквартированная вдали от дома, крайне стеснена в средствах. А Чжу со спутниками сами явились к ним в руки с чистейшим шелком стоимостью в несколько тысяч таэлей. Вот Оюан бы и не заметил, а Шао вовсе не намерен принимать их как гостей. Он намеревается их ограбить.

Вспыхнула новая догадка: Оюан не болен. Шао сместил его, и тот уже мертв. Предателя предали.

В замешательстве Чжу нахмурилась. После предыдущей их встречи в Бяньляне она спасалась бегством, уверенная, что им с Оюаном суждено встретиться снова. Было чувство, что это неизбежно. Их линии жизни вечно стремятся к пересечению под влиянием внутреннего родства. Разве мог он умереть, не исполнив свою судьбу в Даду? Это же неправильно. Как будто знакомый Чжу узор мироздания исказился и стал неузнаваем.

Но размышлять было некогда. Чжу отбросила тревожное чувство и сосредоточилась на насущном. То есть на новом генерале Шао. И пусть бы он забирал весь шелк, только тогда тюки окажутся свалены в кучу, и пожар случится лишь в одной точке. А нужно, чтобы запылал весь город по периметру.

Второе немаловажное опасение: что Шао сделает с ограбленными купцами? Оюан бы их отпустил. В Шао она была не так уверена.

— Прошу, входите, освежитесь после долгого пути.

Приглашение было учтивым, но кривая улыбка сулила иное.

— Мои люди разгрузят верблюдов и накормят их.

— Генерал так добр, — сказала Ма. Чжу поняла, что девушка принимает интерес Шао за чистую монету и даже не подозревает, в какой они опасности. — Пожалуйста, позвольте моему погонщику помочь вашим слугам с верблюдами. Они совсем не то, что ваши кони. Очень неприятно кусаются.

Она указала на Чжу, шагавшую в хвосте каравана. На маленькую, похожую на подростка Чжу. Шао едва скользнул взглядом по ее прикрытому шарфом лицу и коротко кивнул в знак согласия.

Чжу смотрела, как генерал уводит Ма в резиденцию. В обрамлении складок шарфа мягкие черты таили в себе какую-то неземную красоту. Чжу кольнула мысль — не случится ли с ней чего, прежде чем Чжу отыщет способ выручить ее? Ма ведь и участвовать в авантюре согласилась только потому, что Чжу пообещала — риска не будет. Но нет смысла мучиться угрызениями совести. Чжу выкинула все лишнее из головы, радуясь своей способности легко собраться. Смятение сменилось кипучей жаждой действий. Сейчас надо как можно быстрее вернуть события в первоначальное русло и убедиться, что план сработает.

* * *

Несомненно, Чжу была таким же пленником, как остальные. Ее и разгруженных верблюдов отконвоировали на какое-то людное поле подальше от резиденции. Поле было усеяно холмами, отбрасывавшими длинные тени по рыжей от заката равнине. Это же развалины, догадалась Чжу, приметив ржавую балку, торчавшую из спекшейся грязи. На каждом клочке ровной земли растянуты палатки, расселись воины, кто так, кто на корточках, сплевывая на землю. Лошадей столько, что небо над головой затянуто безумной веревочной путаницей.

Вокруг верблюдов само собой образовалось свободное пространство. Довольные, они устроились на земле, похожие на оживший горный хребет, и принялись жевать жвачку. Чжу привалилась к теплому боку ближайшего верблюда и задумалась над своим положением. Солнце село, палатки, кони и холмы сливались в одну общую тень. Стражники, охранявшие Чжу, сгрудились вокруг ближайшего лагерного костра. Они жарили лепешки и куски пахучего мяса на палочках. Темнота была ей на руку, но солдаты слишком близко, да и вообще в лагере многовато людей. Не ускользнуть незамеченной.

Что-то просвистело в воздухе и шлепнулось в грязь у ее ног.

— Эй, парень! Поешь вот.

Это оказалась лепешка с куском жирного мяса. Чжу подняла ее, оглядела и съела, нимало не смущаясь хриплого смеха стражников. Еда как еда. Хрящик хрустел на зубах. Она размышляла. Надо вернуться в резиденцию Шао, отыскать и вызволить Ма и остальных, потом найти шелк и всем вместе выбраться отсюда. Время поджимает. Шелк начнет тлеть в свой срок, а когда загорится, уже ничего не поделаешь. Под ложечкой привычно засосало. Она выплюнула хрящик и встала. Если никак нельзя ускользнуть незамеченной, придется ускользать у всех на виду. Что делать дальше, сообразим на бегу.

Когда стражники подняли глаза, Чжу сделала поясняющий жест: по нужде, мол. Те фыркнули и вернулись к трапезе. А она завернула за верблюдов. С другой стороны ее заслонял от любопытных глаз ближайший курган. На некотором отдалении торчал настоящий лес из шестов, к которым крепились концы лошадиных веревок над головой. Чжу согнулась в три погибели и скользнула к ближайшему столбу. Беглый осмотр показал, что перепутанные веревки протянуты через выемки у основания шеста и завязаны узлом. У Чжу не хватало пальцев, чтобы их развязать. Зато имелось кое-что другое.

Нынешнюю деревянную руку — на сей раз простую, не позолоченную — ей сделал Цзяо. Он утяжелил суставы крошечными, подвижными металлическими прутиками и протянул сквозь каждый палец тонкую проволоку, крепившуюся к ладони. Слегка поворачивая обрубок руки в разных направлениях, Чжу могла чуть-чуть шевелить пальцами. Конструкция была неудобная в носке и выглядела не слишком реалистично. Но и того хватало, чтобы отсутствие руки не будило в людях глубочайшее отвращение к тому, чего они больше всего боялись сами: покалечить драгоценное тело, подарок предков.

Чжу дергала руку, пока ладонь не соскочила с металлического крепления, которое соединяло ее с запястьем. Язычок крепления не был заточен по бокам или заострен на манер шила, скорее смахивал на тупое долото. Однако и такого хватит. Чжу перепилила узлы и увидела, как веревки над головой ослабли. Тогда она вернула руку на место, подкралась к верблюду-вожаку, крепко взялась за его повод и стала ждать.

— Где он там застрял, яйцо черепашье… — Раздраженный стражник вынырнул из-за верблюдов и опешил, увидел Чжу рядом с вожаком. — Эй! Ты что…

Чжу пинком подняла верблюда — и прыгнула.

Она вовремя успела оттолкнуться ногой от согнутого верблюжьего колена и взмыла вверх. Не будь она так сосредоточена на том, чтобы удержаться между голых верблюжьих горбов, вопль перепуганного стражника показался бы даже забавным. Чжу знала, как диковато выглядит верблюд в движении, как он странно колышется назад-вперед, медленно распрямляет ноги, становясь все выше, и выше, и выше.

Очнувшийся стражник попытался было схватить животное под уздцы. Так останавливают коня, но верблюд — не конь. Он плюнул стражнику в лицо, заверещал, оскалил зубы и понесся на обидчика.

Тот метнулся прочь, крича:

— На помощь!

В темноте начался хаос. Остальные верблюды повскакивали на ноги, вспугнув ближайших лошадей. Те сообразили, что, если натянуть привязь, можно побегать — и внезапно на поле вскипел стремительный поток испуганных стреноженных коней. Чжу вцепилась в верблюжий горб, стараясь не думать о падении. Дыхание сбивалось с каждым резким толчком, ее кренило на одну сторону. Сердце колотилось в горле.

Солдаты бежали вдоль лошадиного потока, размахивая руками в бесплодной попытке направлять табун и не быть затоптанными. Кто пошустрей, успел вскочить в седло, но кони глянули на обозленных верблюдов и посчитали за лучшее с ними не связываться. Чжу решила, что ее маленький силуэт, прильнувший к верблюжьей спине, хотя бы на миг затеряется в потоке. Она мчалась, держась за узду, с краю табуна. Свернув в узкий переулок, оттолкнулась и взмыла в воздух.

Падать оказалось намного выше, чем с лошади. Она шмякнулась оземь, покатилась и жестко затормозила о стену чьего-то дома. Верблюды помчались дальше по главной улице, солдаты — за ними.

Никто не заметил ее падения. Боль в ребрах слева так сильно отозвалась в правой руке, что Чжу зашипела от боли. Но это ничего. Если такова цена, пускай. Она повернулась и, скривившись, стала торопливо пробираться по затененным полуразрушенным улицам в сторону резиденции Шао.

* * *

Чжу обыскивала уже третью постройку в резиденции, но никак не могла напасть на след своих спутников. Пробраться на территорию оказалось несложно, привратников выманило с постов дикое зрелище несущихся по улице лошадей и верблюдов. Однако резиденция оказалась больше, чем выглядела с улицы. Десятки построек образовывали лабиринт дворов и проходов между ними. В довершение военный лагерь спешно готовился к выступлению. Солдаты и слуги непрерывно бегали туда-сюда, несмотря на поздний час. Чжу в своих тонких купеческих одежках бросалась в глаза и поэтому скрывалась в тени. Внутри у нее закипала смесь боли и возбуждения. Вот такие моменты она любила. Прыжок, после которого нет возврата, веселая будоражащая уверенность, что ниточки всех действий сойдутся в одной точке — не могут не сойтись — и все получится, даже если она еще не понимает как. Это и молитва, и вера, но не имеющая ничего общего с тем самоотреченным служением, которому ее учили в монашестве. Чжу пылала желанием, переполнялась им, а верила — в саму себя.

Пробираясь по темной колоннаде вдоль какого-то фасада, она подпрыгнула от резкого звука. Взглянув вверх, увидела расцветающий над крышами фейерверк. Сначала Чжу решила, что это сигнальный огонь. Но тут звук повторился, потом еще раз, и еще, все чаще и чаще, пока все не слилось в оглушительный трескучий грохот. Искрящиеся огни отражались в темной, с лунным блеском, черепице, люди, вопя от неожиданности, выбегали во дворы, а в воздухе висел густой, знакомый, едкий, кислый запах, который вдруг напомнил Чжу о пороховых пятнах на ладонях…

Без всякого перехода она вдруг поняла, что лежит посреди колоннады, отброшенная на пару метров от того места, где стояла. В глазах застыла белая вспышка, в ушах стоял сплошной тонкий звон. Сбитая черепица сыпалась через край крыши во двор, а из дальнего угла резиденции в ночное небо взметнулся столб пламени.

Задыхаясь, Чжу с трудом поднялась на ноги. Все разумные мысли словно вышибло из головы. В окне здания напротив висели клочья бумаги, разбитые решетки торчали, как сломанные зубочистки. Внутри здания два солдата, с виду контуженных, помогали друг другу встать. Подобные разрушения могла произвести только одна вещь. Шелк! Она даже гадать не стала, почему свертки воспламенились так рано. Может, люди Шао сложили их у источника тепла, или слишком плотно друг к другу, или жаркая погода попросту высушила их раньше, чем рассчитывал Цзяо.

Вечерний ветер относил пляшущее пламя в сторону, красные точки летели через ограду резиденции густо, как искры из-под точильного камня. Огонь падал на благодатную почву. Уличные деревья с сухой листвой вскоре усеяли алые светлячки, и их становилось все больше. Спустя несколько секунд запылали ветви. Языки пламени подползли к древесным верхушкам, где их подхватил ветер, осыпая огненным дождем деревянные домишки внизу. Сердце Чжу ликующе запело. Все сложилось еще лучше, чем она могла себе представить. Она просила огонька, а получила конец света. Бяньлян пылал.

Вопли солдат, бегущих по двору, вернули Чжу в чувство. Надо было еще найти Ма и остальных. К счастью, хаос упростил перемещения. Солдаты, мимо которых она проносилась, не обращали на нее внимания. Призрачный оранжевый свет заливал коридоры, от разогретой оконной бумаги шел пряный, масляный аромат, будто кто-то готовит на воке. Чжу распахивала одну дверь за другой. Их побега в такой суматохе никто не заметит. Мощное биение жизни отдавалось болью и ликованием в каждом нерве, Чжу была в восторге от того, что дышит. На бегу она чувствовала себя бессмертной.

Она выскочила из коридора в еще один открытый двор. Солдатам, кажется, удалось укротить огонь внутри резиденции, но из-за стен доносился нескончаемый рев пламени — это горели здания Бяньляна. Столетия истории обращались белым пеплом и вихрем уносились во тьму, а потом опадали на землю, как густой снег. Вдали жутко ржали лошади.

Чжу потуже замотала лицо шарфом, спасаясь от пепла, и впервые встревожилась. Ма, конечно, найдется. Но на это требуется больше времени, чем казалось сначала. Зданий так много, а она рыщет наугад.

«Думай», — приказала она самой себе.

Чжу остановилась, и боль в ребрах переместилась куда-то в солнечное сплетение. Стало трудней не замечать это тянущее чувство где-то глубоко внутри, в самом центре ее существа. Оно выворачивало все нутро… И вдруг она поняла. Эта боль! Это ведь не резь от сломанных ребер, врезающихся в легкие, а знакомое ощущение, будто кто-то задел натянутые струны вселенной. В прошлый раз такое с ней было здесь же, в Бяньляне, когда она спасалась бегством и конь уносил ее прочь от…

Она резко развернулась и уставилась на маленькую постройку в дальнем конце двора. Дверь была нараспашку.

Внутри, во тьме, колыхалось что-то белое. Белые лица, белые одежды, черные взгляды пустых глаз.

Оюановы призраки!

* * *

Чжу осторожно перешагнула порог. Она не знала, для чего изначально предназначалась эта комната, но сейчас тут жили, как и везде. Постели были скомканы — люди в спешке выбегали по тревоге. Шлемы и бутыли с водой валялись на полу. В комнате не оказалось ни одной живой души — именно живой. Призраки толпились тесным кружком поодаль, точно стая рыб, пойманная в невидимую сеть. К удивлению Чжу, крайние по пояс утопали в полу.

Спустя миг она громко рассмеялась: да они же стоят над Оюаном. Это — верхушка призрачной сферы. Ей никогда не приходило в голову, что духи окружают облаком спящего Оюана. Чжу обошла призраков, содрогаясь от холода, по обломкам добралась до двери в противоположной стене комнаты. Каменные ступени уходили вниз, оттуда веяло подземельем. Она поплотнее затянула шарф на лице и стала спускаться.

У основания лестницы располагалась небольшая каморка с креслом и грудой приспособлений неприятного вида, к облегчению Чжу, покрытых слоем пыли. Дальше по коридору кто-то разговаривал на повышенных тонах. Чжу быстро нырнула за кресло. Осмотрелась. Камер было не рассмотреть, длинный ряд засовов тонул в полумраке.

В самом конце ряда стоял один-единственный стражник и ругался по-ханьски.

— Раскомандовался! Не имеешь права приказывать генералу Шао. Он тут начальник.

Он стоял, втянув голову в плечи, словно какой-то животной частью себя понимал, что стоит в самой гуще призраков, и был совсем этому не рад.

— Если город горит, значит, плохой из него начальник, не так ли?

Чжу поежилась, почти что с восхищением узнав характерный голос Оюана. Он резал слух еще больше, чем ей помнилось. Но хотя бы ненависть, звучащая в этом голосе, была направлена не на нее.

Сверху, с лестницы, донеслись тревожные крики, потянуло едким древесным дымом.

— Это у тебя называется «все в порядке»? — рявкнул Оюан. — Выпусти меня, ты, дерьмо на палочке!

Стражник подобрался и отступил от решетки.

Оюан сказал убийственным тоном:

— Даже не взду…

Но стражник уже спешил к выходу мимо укрытия Чжу. Гулко хлопнула дверь наверху.

Оюан выплюнул грубое монгольское ругательство. Духи, зависшие под дверью камеры, пошли рябью — сила его злобы и отчаяния всколыхнула их, как ветер — водную гладь.

У Чжу защипало глаза. Запах дыма усиливался, призраков в дальнем конце коридора было уже не различить. Она выскользнула из каморки и торопливо пошла вдоль камер. Первая была пуста, вторая, как ей сначала показалось, тоже — но тут ее нагнал неудержимый ужас и захватил все внимание. В той камере томился призрак, однако глаза его, в отличие от черных, пустых, бесцельных глаз обычных духов, оказались полны ненависти и голода. Зубы у него были острыми, и замершая на месте Чжу ощутила, как прокатывается сквозь нее тошнотворной ледяной волной чистый ужас.

Вдруг вспомнились те неприятные инструменты у входа. В застенках люди часто умирают очень нехорошей смертью, оставляя после себя искалеченные тела — и вот, наверное, что получается в результате. Голодный дух, который хочет жрать. О таких чудовищах ходит много баек, но вживую Чжу ни разу их не видела. До сего момента. Да и век бы такого не видеть.

Передернувшись всем телом, Чжу проскочила мимо третьей и четвертой клеток, которые оказались пусты, и тут у нее подпрыгнуло сердце — она увидела знакомые лица!

Ма выступила вперед и, плача, прижалась к решетке. Чжу пронзило такое острое облегчение, будто это ребра снова дали о себе знать. Надо же, она, оказывается, страшно волновалась.

Прекрасное лицо Ма было выпачкано сажей и залито слезами.

— Ты здесь…

— Конечно, я здесь! — возмущенно ответила Чжу. Она схватила протянутую руку Ма и ласково сжала ее. — Мне ради тебя с верблюда прыгать пришлось, Ма Сюин. С верблюда! Знаешь, как высоко? Целое приключение. Шелковые свертки подожгли здание, пламя перекинулось на весь город. Сработало безупречно.

По лицу Ма не было заметно, что она разделяет восторги Чжу. Девушка с чувством сказала:

— Пожалуйста, муж мой, давай выбираться отсюда!

— Ну-у-у… — неопределенно протянула Чжу.

— У тебя нет ключа, — казалось, Ма вот-вот расплачется от отчаяния.

— Пока нет, — уточнила Чжу.

Дверь наверху снова загремела, и Чжу нырнула в укрытие. Но вошел не стражник, а двое воинов в доспехах: один коротышка, а другой высокий, розовощекий, но с удивительно женственной походкой. Он торопливо семенил за своим спутником к камере Оюана.

— Командовать должен был ты, не Шао Гэ. А теперь посмотри, что вышло, — бросил коротышка. Зазвенели ключи. Другой добавил:

— Мы за тебя тогда вступились, только оказались в меньшинстве. Вот твой меч.

— Где сейчас Шао Гэ?

Странно, но в голосе Оюана не чувствовалось ни благодарности, ни облегчения, словно свое спасение он считал естественным ходом вещей, а люди были ни при чем.

Генерал шагнул за порог темницы. Чжу потрясенно разглядывала его. Она ожидала увидеть Оюана в растрепанных чувствах. Так он в принципе и выглядел: доспехи в пыли, косы распущены. Но какое у него было лицо! Холодные, пустые, прекрасные черты Оюана всегда казались маской безупречного самообладания, заглянуть под которую могла, кажется, только Чжу. Но, на чем бы раньше ни держалась та маска, теперь она слетела. Похоже, отныне Оюану совершенно все равно, что о нем подумают люди. На лице его была написана открытая ярость и боль. Оно поразило Чжу первобытным ужасом, точно вид содрогающихся мышц человека, с которого содрали кожу.

Оюан сам напоминал голодного духа.

Он широким шагом двинулся к выходу из подземелья, сжимая меч так крепко, что клинок дрожал у него на боку. Спасители генерала следовали за ним, а позади длинной похоронной процессией тянулись духи.

Как только они ушли, Чжу метнулась к камере Оюана. Ключи все еще болтались в замочной скважине.

— От него всегда сплошная польза! — весело сказала она, отворив клетку Ма. Они быстро обнялись. Чжу уже забыла, что волновалась, и, когда Ма с облегчением всхлипнула, ее это умилило и позабавило. Она смаковала момент, с удовольствием предвкушая победу, которая была уже неизбежна, — осталось лишь дождаться развития событий.

— Не плачь, Инцзы. Все хорошо, что хорошо кончается. Бр-р-р, скорее бы переодеться! Я вся провоняла верблюдом, пахну как бюрдюк с водой. Пошли.

* * *

Оюан пробирался сквозь хаос, творившийся снаружи. Точно раненый, он сам не понимал, ковыляет или бежит. Земля под ним качалась так, словно он вот-вот упадет, в глазах рябило. Сколько он просидел за решеткой без еды и воды? Хотя какая разница. Главное — не останавливаться. Сознание сжалось в точку внутри больной головы, его целиком поглотила задача переставлять ноги — раз-два, раз-два…

Он смутно понял, что Гэн и Чу потерялись где-то по дороге. Мир был полон необъяснимых вещей: толпой несутся солдаты с ведрами, горячий ветер швыряет угли ему в лицо, вокруг стоит дезориентирующий гул, словно поблизости ревет водопад, кажется, этот звук забивает не только уши, но горло и нос, дышать нечем… В меркнущем сознании мелькнула мысль, что Шао довел армию до катастрофы и теперь им никогда не попасть в Даду. Но это же невозможно. Нельзя в такое поверить.

Дверь командного поста в дальнем конце коридора была нараспашку. Ввалившись внутрь, генерал вскользь увидел разрозненную картинку: бледные лица командиров, повернувшихся к нему, открывшиеся от удивления рты, похожие на провалы призрачных глаз из его кошмаров.

Меч Оюана рванулся вверх и скрежетнул о кость. Это было рефлекторное движение — так хищник встряхивает головой, чтобы сломать шею добыче. Он не осознавал, что делает, пока не услышал предсмертный стон Шао. Затем мир снова обрел четкость очертаний, и Оюан на миг даже подивился — все произошло автоматически, словно какая-то сверхъестественная сила исполнила его желание. Оюан выдернул меч. Шао рухнул, в воздух ударила тонкая алая струя. Рыбий рот застыл в гримасе.

Остальные военачальники смотрели на генерала в ужасе. Понятно, с какими мыслями: он должен был выслушать Шао, должен был пойти на сделку с человеком, который пытался отобрать у него право на месть — право, за которое он заплатил жизнью Эсеня.

Им не понять. Оюан их ненавидел за это, даже больше, чем за жалкие нервные взгляды, за то, что им вечно было что-то от него надо. Генерала охватило яростное желание бить их, пока не поймут. Они ему вообще нужны? В воображении он видел себя в одиночку противостоящим защитникам Даду. Он будет рубиться и рубиться, чужие мечи превратят его в орущую, полумертвую массу, неостановимо ползущую вперед, пока окровавленные пальцы не коснутся трона. Представлял, с каким ужасом Великий Хан заглянет ему в лицо — нечеловеческое, искромсанное лицо своей судьбы.

На миг это показалось совершенно разумным, как будто сила желания способна пересилить физические законы и причинно-следственные связи.

Он яростно выпалил:

— Прикажите людям, пусть перестанут тушить огонь!

Наступило долгое молчание. Наконец Чу осторожно произнес:

— Генерал. Город же…

— Знаю. Пусть сгорит.

Ему не нужен был Бяньлян. Ему нужна была только армия. Только люди, которые умрут, добровольно или нет, чтобы он достиг цели.

Пальцы Оюана сомкнулись вокруг рукояти меча. Под тонкой кровавой пленкой скрывался простой клинок. Другие наносили на мечи имена или глубокомысленные изречения. Другие — но не Оюан. Он не имел права украшать орудие будущего предательства. Теперь уже можно, но какой смысл? Все кончено. А его жизнь, которая все длится и длится, — всего лишь жалкое послесловие.

— Общий сбор за пределами города. Закончить подготовку к походу, — приказал он. — Все лишнее бросить. На рассвете мы выступаем в Даду.

* * *

Оюан вел свою армию прочь из Бяньляна, и город догорал у него за спиной. Вечерний ветер, прибивший пламя, стих. Столб дыма тянулся через все небо, точно след от пылающего метеора. Под конец пожар локализовался в старом юаньском сердце города. Генералу подумалось, что разрушенный Бяньлян вычистили до самых костей, до древнейшних наружных стен, которые старше, чем Юань, Ляо, Цзинь. Все, что принесли с собой и построили степняки, соскребали, пока не остался один только Эсень, спящий глубоко под выгоревшей травой. Некому будет подметать его могилу, а когда Оюан покинет земной мир, не останется ни одного человека, который помнил бы, где она. Так генерал в последний раз предаст того, кто был ему дорог.

— Генерал! — Гэн возник рядом с ним. Хотя Гэн и Чу теперь совместно выполняли обязанности его заместителя, он их для себя особо не разделял. Ни у первого, ни у второго не было собственных мощных амбиций, которыми так выделялся Шао. Возможно, оно и к лучшему.

И вот теперь Гэн с нажимом сказал:

— Нас атакуют.

Оюан, вздрогнув, повернул коня. От быстрого рывка закружилась голова — силы еще не вернулись к нему. Сначала в смятении, затем в ужасе он смотрел, как темная волна пехоты устремляется к длинному, ничем не защищенному флангу движущихся колонн его армии. Над противником колыхались желтые знамена. Этот цвет ничего Оюану не говорил. Чьи они? Юаньские знамена синие, «Красные повязки» сражаются под алыми стягами, войска генерала Чжана — под зелеными. Что-то переменилось под небом за это лето, пока он зарастал пылью взаперти. Было ясно, что войско под желтыми знаменами вынырнуло с дальней окраины города. Скорее всего, враги туда подобрались во время ночной суматохи и выжидали, пока появится Оюан. Но кто же это?

Он яростно выкрикивал приказы командирам кавалерии. Все его чувства слились в один неразличимый вал, грозящий раскатать его в раскаленный блин. Командиры выполняли приказы так, как это делают люди, изнуренные месяцами ожидания, наказаниями, пробуждениями посреди ночи среди пожара и воплей. Медленно, слишком медленно. Ударный отряд атакующей армии прорвался сквозь неплотный заслон стрел, выпущенных всадниками, и врезался в них на полной скорости.

Оюан знал, как выглядит отступающая армия. Но это было еще не все. Верховые командиры атакующего войска под желтыми стягами выкрикивали какие-то указания воинам Оюана. А те… те расступались, огибая клин противника, как масло огибает каплю мыла на воде. Оюан не верил своим глазам — его воины натягивали поводья и спешивались, побросав луки на землю. Да они же сдаются.

Оюана просто раздирало изнутри, и теперь он понимал чем. Отчаяние, ярость и мука слились в единое желание: не проиграть! Он услышал собственный вопль, бросившись к разоружающимся всадникам. Прыжком спешился, одним ударом обезглавил ближайшего воина, потом схватил другого за плечо и швырнул в направлении врага.

— Вставайте и сражайтесь, или я сам вас поубиваю к чертовой матери!

Неизвестно, каким было его лицо в этот момент, но воины схватились за мечи и рванули в правильном направлении. Ни один не убежал далеко. Оюан увидел, как они падают, ломаются, как стебли травы, под копытами наступающей армии. А затем эта армия настигла и его.

Он сражался с панической яростью, в беспросветном отчаянии. Накатывали слабость и жар. Организм недвусмысленно намекал, что пару часов назад генерал едва не умер от жажды. Но что такое физическая боль в сравнении с душевной? Он зарубил врага. Еще одного. Рискнул оглянуться в поисках коня, безрезультатно. Развернувшись обратно, он тут же понял, что зря отвлекся. На него наступали полукругом, с опаской. Боятся, подумал Оюан и чуть не расхохотался им в лицо. Правильно боятся, раз посмели встать между ним и его судьбой. Молодой наньжэньский командир с копьем наперевес бросил коротко:

— Взять его.

Первых двоих он убил легко. Но затем оставшиеся нахлынули на него, как волна, задавили массой, хотя меч Оюана протыкал доспехи и тела. Генерала повалили лицом в землю. Прямо над ним раздался чей-то предсмертный вопль, и кровь полилась по загривку Оюана, словно выжатая из чужой раны тяжестью навалившихся тел. Генералу и самому было впору так завопить, но из него вышибли дух. Тяжело дыша и набивая синяки о края собственных доспехов, с которых послетали застежки, генерал вяло трепыхался — беспомощней мертвеца, только вот покоя не обрел. Каждую секунду Оюан с ужасом осознавал, что все еще жив, а раз так — надо бороться. Он и боролся — дрался до тех пор, пока руки и ноги не отказали. И даже тогда ему не дали встать. Вопивший сверху наконец-то умолк.

Молодой командир присел на корточки рядом с его головой и сказал яростно и горестно:

— Ты, урод! Зачем убил их? Почему не сдался?

Нос у юноши был выдающийся, вряд ли он когда-нибудь до него дорастет. Уши торчали из-под шлема. Оюан равнодушно смотрел мимо него, на залитый кровью опрокинутый мир. Сколько же этому юнцу лет, что он переживает о павших на поле брани? Сам он никогда о таком даже не задумывался. Наконец паренек выпрямился и бросил кому-то, кого Оюан не видел:

— Передайте ему, что мы его взяли.

Тогда Оюана рывком подняли на ноги. Он в полуобморочном состоянии безвольно повис в чужой хватке. Распустившиеся волосы упали волной на лицо и скрыли мир.

Затем он понял, что над ним кто-то стоит. Знакомая невысокая фигура, некрасивое лицо над золотом доспехов. Восходящее солнце озаряло силуэт со спины.

Оюан был слишком измотан, чтобы ощутить ненависть. Он просто понял, кто это.

— Ты.

Руки, державшие его, сжались, карая за такое неуважение.

— Я, — согласился Сияющий Король. — Прости, что приказал держать тебя, но осторожность лишней не бывает.

В его юном лице не было мягкости, однако и жестокости тоже не оказалось. Оно сияло жизнерадостной силой, которой Оюан не понимал. Очевидно, сам он подобных чувств никогда в жизни не испытывал.

— Хочу сберечь свои оставшиеся конечности.

Чжу Чонба — вот как его звали, вспомнил Оюан. Монашек. Это он тогда, в Иньтяне, с отрубленной рукой повалился к ногам генерала… Если бы Оюана не держали, он бы вцепился Чжу в горло. Прыгнул бы — и тут же, как когда-то Чжу, рухнул бы на колени в крови и грязи. Он с горечью подумал: есть невольное милосердие в том, что ему не дают напасть.

— Ничего личного, — сказал ему Чжу. — Мы с Чжанами стали более близкими соседями, чем хотелось бы. А мне не хватает сил разбить их в одиночку. Вот я и подумал: если объединиться… — Он пожал плечами. — Сказано — сделано.

До генерала не сразу дошел смысл слов Чжу, а когда дошел, показался абсурдным. Ведь он убил Шао, разве это не решило одним махом все проблемы?

— Ты отбираешь у меня армию. — Сквозь забытье пробилась боль. — Ты отбираешь у меня судьбу.

Чжу обернулся к нему. Широкий лоб, решительный рот, острый подбородок. Ни тени щетины, как и у самого Оюана, загар темный, точно панцирь насекомого. Это было жесткое лицо, но на миг оно смягчилось.

— Мне ваша судьба ни к чему. У меня своя есть. И войско я вовсе не отбираю, а заимствую на время, чтобы разбить Чжанов. Покончив с этим, мы с вами отправимся на север, в Даду, где разобьем Главного Советника и центральную армию. Это и так входило в ваши планы. Затем, после захвата столицы, я дам вам убить Великого Хана. — Солнце, поднявшись над золотым шлемом Чжу, сверкнуло в глаза Оюану. — Вы ждали отмщения… сколько лет? Сможете подождать еще чуточку.

Оюану каждый день — каждый час, каждый удар сердца — был невыносим. Трудно и страшно поверить, что ждать настолько больно. Чжу не понять. Ибо поверить в такую муку, какую испытывал Оюан, может лишь тот, кто сам ее пережил. Оюан знал это по собственному опыту. Он страшился того, что замыслил сделать с Эсенем, собирался с духом. Каждый миг ожидания казался маленькой смертью, но это ни в какое сравнение не шло с тем пламенем, которое сжигало его сейчас.

Оюан понял — и чуть не сгорел от стыда, — что готов на что угодно, лишь бы вернуть себе армию. Он бы упал на колени и умолял Чжу войти в его положение, если бы верил, что это поможет. Ползал бы и унижался на глазах у обеих армий, ибо что значит честь в сравнении с болью?

Но у него нет власти. Откупиться Оюану тоже нечем, а его честь ценна разве что ему самому.

— Я знаю, вы меня ненавидите, — сказал Чжу. Он не был ни жесток, ни добр; его беспечное юное лицо сияло надеждой и предвкушением, свойственным человеку, которому даже не снилось, что будущее может оказаться нерадужным. — Знаю, что и в победу мою вы не верите. Но я намерен победить любой ценой. И сделаю это. Просто подождите, генерал, — ваше желание исполнится.

— Согласен.

5

Интянь

Он стоял у зарешеченного окна, когда Ма вошла с подносом и в сопровождении стражников с мечами наготове. В пустой темной комнате так резко пахло свежим деревом, что никакие дразнящие ароматы внешнего мира сюда не проникали.

На первый взгляд силуэт напоминал стройную босую наньжэньскую женщину в белой рубахе. Дневной свет смягчался, проникая сквозь прозрачную оконную бумагу и решетку, ложился теплыми желтыми полосами на маленькие сжатые руки женщины, на свободно ниспадающие волосы.

Странный разрыв между воображением и реальностью. Ма в ночных кошмарах являлся генерал Оюан, демоноподобный монгольский евнух-генерал в сверкающих доспехах. Времена года сменяли друг друга, отцовские мятежники один за другим гибли от его рук, и все ближе и ближе он подступал к Аньфэну. Все знали: когда он перейдет широкую реку Хуай и разрушит глинобитные стены Аньфэна высотой в четыре чжана, пощады не будет никому.

Никто не сумел его остановить, да хотя бы замедлить. Даже ее отец не смог.

А Чжу смогла.

Но тогдашний ужас не вязался у нее с этой фигурой, раздетой до исподнего, точно женщина, которую собираются продать как военную добычу. Какой беззащитной она, должно быть, себя чувствует — все, что предназначено лишь для взгляда влюбленного, выставлено напоказ: босые ноги, распущенные волосы. Сам взгляд Ма уже был оскорблением.

Женщина у окна обернулась. Лицо ее затеняли волосы. У Ма по спине пробежал холодок. В этом движении было… что-то неправильное. Невозможность понять, кто перед тобой, побуждала испуганно отшатнуться — как от хищника, повстречавшегося в диких местах, или от сумасшедшего, выкрикивающего бессмыслицу на улице. Женственный образ не разбился, но пошел рябью, словно отражение в неспокойной воде.

Ма протянула пленнику поднос с теплой водой в тазу, полотенцем и мылом.

— Приветствую досточтимого генерала Оюана.

— А гребня нет? Польщен, что они боятся дать мне его.

Даже это сиплый голос мог бы быть женским, севшим и охрипшим от дыма или какого-то чувства, прогоревшего в пепел. Хотя Ма обратилась к нему по-монгольски, генерал ответил ей на ханьском:

— Однако у меня нет опыта в сражении на расческах. Не уверен, что от нее был бы толк.

Только тут до Ма дошло, зачем у генерала забрали доспехи, пояс, верхнюю одежду, носки и даже заколки для волос. Она вдруг ощутила присутствие двух вооруженных стражей по бокам.

«Женщина» заправила волосы за ухо еще одним резким движением. Движением грубым, почти бессознательным, на грани безумия, — но непопранная женственность отразилась в нем, как поначалу показалось Ма. Просто жест был насквозь мужской.

Затем пленник поднял голову, и Ма увидела его лицо.

— Зато нож для бритья пригодился бы… Но, думаю, мне вряд ли удастся убедить кого-нибудь, что он мне необходим.

Генерал оказался очень хорош собой. Молва почти не преувеличивала его красоты. Но лицо Оюана не было лицом женщины. Примерно так же двоился в сознании Ма образ Чжу. Оюан держался и рассуждал как мужчина, и в сочетании с изящными дугами бровей и девически гладкой кожей это производило впечатление некой двуполости. Не временной, какая бывает на пороге взросления, а неизменной, пугающей своей яростной инаковостью.

Он не взял подноса. Ма догадалась: заметил золотые украшения в ее прическе, платье из дорогой парчи с металлическим блеском, отливающей то зарей, то сталью, смотря как лягут складки ткани.

— Ты не служанка. Поглазеть явилась? Мне ждать вереницы посетителей, жаждущих узреть экзотического пленника? Надо подумать, чем бы их развлечь… — Он бросил на охранников оценивающий взгляд, от которого у Ма кровь похолодела в жилах.

Она взяла себя в руки.

— Я пришла, потому что хотела увидеть вас. Между нами есть личная связь. Вам это известно?

— Девочка-сэму говорит по-монгольски, изображает из себя королеву мятежников, — перечислил Оюан, рассуждая напоказ. Ты и в самом деле слегка напоминаешь отца. Генерал Ма, так? Трудно упомнить всех, кого я убил. Я надеюсь, ты не станешь сотрясать воздух, требуя извинений.

Это ее задело, хотя чего-то подобного она и ожидала. Ма сказала:

— Я пришла простить тебя.

— Простить? — В первый момент ей показалось, что генерал удивлен; он говорил мягко. — Если таково твое намерение, я обязан поведать тебе, что именно сделал с ним. В тот день, когда мы с твоим отцом встретились на поле боя, я воткнул меч ему между ребрами и вспорол грудную клетку. Представляешь, как это выглядело? Как свинью забить, все ребра наружу. Он так перепугался! Пытался зажать рану руками. Однако не кричал, потому что я пропорол ему легкие. Кровь из перерезанных артерий хлынула горлом, он выблевал все без остатка и умер. Страшная смерть, я свидетель. А теперь к убийце явилась ты, его дочь, разодетая шлюха короля-мальчишки. Да не с возмездием — с прощением.

От мягкости не осталось и следа. Ма никогда не слышала, чтобы человек говорил с таким ядом в голосе.

— Зачем? Тебе жаль меня, бедного евнуха, принужденного убивать своих же соплеменников по приказу жестоких хозяев-монголов? Тебе, должно быть, действительно меня жаль, раз ты готова простить, хотя дух твоего отца взывает к правосудию! А ты бы у меня отсосала, если бы было что сосать? Ты готова из жалости раздвинуть передо мной ноги? Так ведь поступают бабы, если убийца их родичей хорош собой? Удивлен, что мое лицо может вызвать восхищение у женщины. Но, может, когда у тебя в мужьях такой урод, даже недомужчина — уже перемена к лучшему?

Будто пощечина. Глупо, но в глазах у нее защипало. Разве можно было попасться на иллюзию беззащитности? Это же то самое чудовище из кошмаров. И смотрел он на Ма с ненавистью, как и многие мужчины до него. Взгляд обвинял в том, что она такая, какая есть. Начисто лишенная, по его мнению, чести, неспособная к дочернему долгу, верности и любви.

— Тебе, может, и жаль, — заключил Оюан. Кулаки его были стиснуты — так сжимаются говяжьи жилы, падая в кипяток. — Но не мне. Я не сожалею о содеянном.

Контраст между утонченной внешностью и кошмаром, который скрывался под ней, напомнил Ма перламутровый кокон шелкопряда: гроб для гусеницы, сварившейся заживо.

Слезы она сумела сдержать, но голос унизительно дрожал.

— Вижу, генерал действительно мужчина, несмотря на свою внешность. Только мужчины так любят ставить на место женщин. У меня был жених, который вел себя похожим образом. Наверное, мне стоило бы описать, что с ним произошло, если вы думаете, что я ничего не знаю о резне. Но вам мало просто смотреть на зверства. Вы бы обрадовались прощению из уст тех, кто сделал с вами такое, — произнесла она, махнув в его сторону рукой. — Глядишь, и убедили бы друг друга, что ничего страшного не произошло.

Никакой красоты не осталось в его лице, когда он яростно просипел:

— Убирайся.

* * *

В поездках плохо то, что в твое отсутствие накапливается бумажная работа. Чжу разбиралась с бумагами всю ночь. Она кое-как научилась писать левой рукой — но выяснилось, что приближенным от этого неуютно до боли. Немногим хватало наглости глазеть, но по быстрым, колючим взглядам исподтишка все было понятно: их до отвращения завораживала неполноценность чужого тела. Ее вид оскорблял их взоры, так же, как и взоры предков. Слуги косились на нее украдкой, потом отводили взгляд, наслаждаясь осуждением. Уважать калеку они не могли. И ей приходилось раз за разом завоевывать свое царство в их глазах — снова, и снова, и снова.

Пока она работала, слуги опускали парчовые занавески вокруг кровати, выметали груды золы из курильниц, ходили по комнате, снимая нагар с белых восковых свечей. В покоях Чжу, куда проникал мягкий свет фонарей, было тепло и уютно. Вошла Ма, отпустила слуг. Спустя какое-то время она вернулась свежеумытая, в белой рубахе и сказала:

— Тебе нужно отдохнуть.

Чжу со вздохом отодвинулась от стола. Ма вынула заколки у нее из волос. В прошлой, монастырской, жизни бритая голова казалась Чжу такой же неотъемлемой частью собственного облика, как и черные глаза. А теперь пришлось признать: в холодную погоду с волосами теплее. Хотя она прекрасно могла раздеться сама, было приятно ощущать, как заботливые руки Ма расстегивают пояс на торжественном облачении. Некоторое время Ма трудилась молча. Затем, с видом человека, которому давно уже не дает покоя какая-то мысль, она произнесла:

— Генерал Оюан — не самый приятный человек.

— Ты ходила к нему? — Чжу стало интересно, чего Ма ожидала от этой встречи. Сама она с ним не виделась, у нее было сильное предчувствие, что не надо дразнить гусей. — Не принимай на свой счет. Я, конечно, испоганила ему настроение, как никто и никогда. Но он ведь вообще всегда такой. Не без причин. Однако сомневаюсь, что генерал был жизнерадостным ребенком до убийства родичей и кастрации.

Она добавила сердито:

— Однако же! Я удивлена, что ты не смогла его покорить; ты по душе всем.

— Я по душе тебе. — Ма стянула с Чжу платье и расправила его на стоячей вешалке, где оно обычно висело до утра и пугало Ма — но не Чжу, которая, вставая ночью по нужде, давным-давно выработала непрошибаемое равнодушие к призрачным силуэтам. — Многие меня всего лишь хотели.

Чжу мысленно пересчитала людей, которым Ма когда-либо была нужна. Жених мертв, отец мертв, друзья мертвы… Намекать на эту взаимосвязь жестоко. Вместо этого она пошутила:

— Когда стану Императором, это будет мой первый указ. Я законодательно обяжу всех любить тебя.

Ма не улыбнулась.

— Будь с ним осторожна, Юаньчжан.

Чжу вдруг подумалось, что Ма сама не своя после Бяньляна. Будто страх не покинул ее, хоть все и закончилось хорошо. Странно, насколько долго Ма не отпускает эхо эмоций. Сама Чжу могла испугаться, как любой человек, но испуг затем всегда трансформировался в иные чувства — удовлетворение, победное ликование, удовольствие — и потом ей было трудно вспомнить, на что похож страх. Иногда Чжу казалось, что она скользит по жизни, сбрасывая кожу, как змея.

— Тебе, наверное, это незнакомо, — произнесла Ма, когда они улеглись в кровать. — Бывает, мужчины смотрят на тебя по-особенному, потому что ты женщина, и они тебя ненавидят. Желают, но все равно ненавидят… А у генерала Оюана только ненависть. Мне казалось, он меня одним взглядом уничтожает.

Чжу никогда не была женщиной, но девочкой — да. Ей не привыкать к чужим взглядам, ненавидящим, презирающим ни за что. И все же…

— Уверена — разденься я перед ним, он не возненавидел бы меня больше, чем ненавидит сейчас: некуда! В любом случае не стоит беспокоиться. Гнев его, наверное, полыхает на десять тысяч чжанов в высоту, но, если я не дам ему воссоединиться со своим войском, чем он сможет навредить? А я не дам — пока он не окажется лицом к лицу с единственным человеком на свете, которого ненавидит больше, чем меня. — Внутри задернутых занавесок светила только маленькая лампадка. В мягком полумраке Ма была очень красива. Загоревшись, Чжу скользнула к ней под одеяло и добавила:

— Кроме того, единственный человек, кому известно, что у меня под одеждой, — ты.

— Да уж надеюсь! — ответила Ма с внезапным возмущением. Чжу удовлетворенно отметила, что та улыбается. — Надеюсь, тебя не ранят снова, чтобы Цзяо Ю не выпало шанса увидеть тебя голой еще раз.

Любое упоминание о Цзяо вызывало у Чжу мощную неприязнь. Не столько потому, что он видел ее без сознания — в конце концов, он спас ей жизнь! — но потому, что с того момента в его глазах появилось некое знающее превосходство. Она ответила с отвращением:

— Ну, других моих секретов ему никогда не узнать, — и потянулась к Ма.

Им с Ма было совершенно не до Цзяо, когда за дверью кто-то кашлянул:

— Сияющий Король, тысяча извинений! Старший Командир Чэн просит аудиенции. Говорит, дело не терпит отлагательств.

Чжу села и вытерла губы:

— Ох, Чан Юйчунь, как же ты не вовремя! Закончи сама, Инцзы.

— Какая наглость!

Чжу наклонилась для поцелуя:

— Или подожди меня, так тоже хорошо.

Она набросила халат и босиком вышла в коридор.

Чан Юйчунь приветствовал ее поклоном, формально почтительным, но с долей бравады — так, чуток, только чтобы напомнить, что они были знакомы задолго до того, как она стала королем. С Чжу Юйчунь познакомился в бытность свою аньфэнским уличным воришкой, однако с тех пор возмужал и превратился в ловкого и жилистого молодого воина. Даже крупноватый орлиный нос теперь был ему под стать и притягивал взгляд, пусть красоты и не добавлял.

— Простите, что отвлекаю, — сказал Юйчунь с такой ухмылкой, что Чжу заподозрила: слышал особо громкие вздохи Ма. — Но был приказ сразу докладывать о любых новостях. Нам сообщили, что Мадам Чжан наложила запрет на любую торговлю за пределами ее земель. Она отрезала нас от постоянных поставщиков зерна и других товаров. Мы можем достать обходными путями все необходимое, кроме…

— Соли, — закончила Чжу. Она расстроилась, но не удивилась. Со стороны Мадам Чжан совершенно логичный шаг — отрезать противника от жизненно важных ресурсов, благодаря которым ее города полнятся народом, крестьяне выживают, войска — сражаются.

— Учитывая, как она взвинтила цены на соль, прежде чем обрезать нам поставки, в многомесячном походе нам не хватит запасов на всю армию. Чего она и добивалась, очевидно. Но теперь у нас еще и войско евнуха. Сумеем ли мы победить быстро, так, чтобы нехватка соли не успела сказаться?

— Даже если на поле боя нам удастся одержать стремительную победу над генералом Чжаном, Пинцзян еще надо взять. Если мы завязнем в осаде на много месяцев, а запасы кончатся раньше, чем город падет, при этом соль кончится во всех моих городах… — Будет катастрофа. И, возможно, от нее уже не оправиться. Однако были и другие выходы из тупика, куда Мадам Чжан пыталась их загнать. Главное, чтобы Чжу хватило отваги не упустить их.

— Я это обдумаю, — с волнением ответила она. — Но прежде… мне нужно вернуться к жене.

* * *

— Ну, — Чжу заглянула в каюту плавучего дома удовольствий, потом вошла и подсела к общему столу, — разве не здорово!

Вдали, над озером, сияло несколько фонариков — зажглись на других праздничных лодках, — но мало. Чжу так больше нравилось. У нее вызывала трепет эта картина: черная озерная гладь раскинулась под звездами, открывая таинственный серо-голубой мир островов, между которыми пролегли лунные дорожки. Далекая музыка разносилась над водой — казалось, звучит сама вселенная.

Игроки за столом прервались. Все четверо раскраснелись и были явно навеселе. Перед каждым громоздились выигрыши: заколки для волос, серебряные таэли, резные нефритовые безделушки. Сюй Да глянул на Чжу весело и вопросительно, а три куртизанки окинули откровенно оценивающими взглядами ее простой наряд, потертый кошель, прическу без украшений — и сочли бедняком. Сами девушки, судя по нарядам, были очень высокого ранга, но с них уже слетел весь лоск: рукава небрежно подколоты повыше, позы расслабленные. Несомненно, Сюй Да в их заведении был постоянным гостем.

Одна игриво протянула:

— Старший брат!

И Сюй Да, рассмеявшись, обошел стол, раздал кости. Пододвинул одну стопочку Чжу.

— Смотри, как раскомандовались, — сказал он. — Тебе нужны деньги на игру.

— Я все до монетки отдал тебе — разумеется, именно для того, чтобы ты водил дружбу с дорогими женщинами, — ответила Чжу. Она выудила из кошелька пару таэлей и бросила их на стол.

— Старший брат, кто это? — спросила одна из женщин.

— Его настоящий брат, — ответила Чжу, наслаждаясь их досадой. — Что? Неужто не видите сходства?

— Небеса были жестоки, даровав такую красоту только одному из двух сыновей, — надменно произнес Сюй Да и дал женщинам знак начинать. — Я, наверное, заработал чуток удачи в прошлой жизни.

— Учитывая, как ты ею разбрасываешься в этой, в следующей уродишься страшненьким коротышкой вроде меня, — заметила Чжу.

Сюй Да очень шло темно-синее дворянское одеяние — а может, просто непривычно было видеть его без доспехов. Подумать только, а начинали они как двое монахов.

— Хотя… а ты точно удачу тратишь? — Она подняла брови. — Столько женщин, старший брат! Генерал, выплеснувший всю энергию ян, на поле боя никуда не годится.

Игра возобновилась, и Чжу выложила свои кости, стараясь не показывать деревянную руку, надежно закрытую рукавом. Не так-то много вокруг одноруких мужчин. Ее забавляло быть неузнанной даже в своем собственном городе.

— Мне нравится верить, что мужское семя неисчерпаемо, — ответил Сюй Да, подмигнув женщинам так, что в памяти Чжу моментально воскресли его жизнерадостные возгласы вслед всем девушкам в радиусе пяти ли вокруг монастыря. — Да и посмотрите на нашего евнуха: у него по мужской части все печально, зато в битве он стоит нас всех. Поэтому я не уверен, так ли это важно, как говорят.

— Ну, если у тебя такие запасы… — Чжу окинула его шутливо-испытующим взглядом. — Жаль, что ты не во вкусе моей жены. Мне бы пригодился отпрыск. — Она увидела просвет в раскладе и, опередив Сюй Да и еще двух женщин, шваркнула туда свои кости. Засмеялась над озадаченными лицами.

— Если тебе нужны красивые сыновья, я к твоим услугам, — с готовностью отозвался Сюй Да. — Правда, твоя жена предпочитает женоподобных коротышек, — он откинулся на стуле и звонко расхохотался. — Кажись, по описанию это наш евнух? Точно, он в ее вкусе!

— А толку! — сердито воскликнула Чжу. — От него в этом вопросе не больше пользы, чем от меня. И еще одна маленькая сложность: он нас ненавидит.

Сюй Да ухмыльнулся:

— Тебя. Тебя он ненавидит. Поскольку все относительно, можно сказать, что ко мне он питает вполне теплые чувства.

— Да, все относительно. Ты всегда можешь испытать его ненависть в абсолютном выражении — нанеси ему визит и проверь, четвертует он тебя или нет.

Она швырнула кости на стол и с победным воплем сгребла выигрыш, пока проигравшие качали головами и выкладывали оставшиеся кости на стол.

Чжу и Сюй Да оставили женщин и вышли на открытую палубу. На борт поднялся лодочник и принялся сматывать швартовы, готовясь к отплытию.

— Ты слыхал? — спросила Чжу. — Мадам Чжан обрезала нам поставки соли. Генерал Чжан и без того обещал стать достаточно серьезным противником, а если он узнает, что у нас кончаются запасы, то начнет затягивать каждую стычку. Если мы хотим победить, надо найти другой источник. Я намереваюсь пополнить запасы в Тайчжоу.

Этот город, один из последних оставшихся форпостов Великой Юани на юге, был ближайшим местом добычи соли: три сотни ли к востоку от самого южного города из принадлежавших Чжу.

Простоватая жизнерадостность Сюй Да сбивала с толку большую часть посторонних, но Чжу знала друга как саму себя. Даже в темноте она почувствовала, как он насторожился:

— Ты откроешь второй фронт на юге, только чтобы захватить Тайчжу?

— Я не потяну войну на два фронта, — без обиняков сказала Чжу. — Нет, юаньскую соль я собираюсь добыть набегом. А там, глядишь, мы разобьем Чжанов, и у нас появятся свои собственные постоянные запасы. Поедем вместе. Сможешь собрать отряд сопровождения? Дюжину лучших ребят.

— Договорились, — ответил Сюй Да и залихватски улыбнулся. — Утром!

* * *

После визита дочери генерала Ма гостей у Оюана больше не было. Комната, где его держали, оказалась просторней камеры в Бяньляне, и, по крайней мере, ему давали пить. Однако во всех смыслах, которые имели значение, — а значение, по сути, имела только одна вещь — никакой разницы не было. У него забрали армию. Выяснилось, что можно бесконечно задыхаться от гнева и боли, но так и не сдохнуть. Впрочем, умирать Оюану было нельзя. Предстояло выбраться на волю и вернуть себе войско. Причем сделать это до того, как чертов монах столкнется с генералом Чжаном и проиграет.

Сколько времени понадобится Чжу, чтобы мобилизовать две армии для крупной кампании? Вероятно, около месяца. Много это или мало, а ему должно хватить. Обязано. В голове Оюана вспыхнуло видение: изумленный Шао глотает ртом воздух, как карп, узнав, что евнух вернул себе свое. Его пронзило такое беспримесное отчаяние, что он ощутил даже не боль, а обреченность: один раз я это сделал — сделаю и второй.

Однако сохранять спокойствие оказалось трудно. Дни шли, а он не мог найти ни единого уязвимого места ни в самой комнате, ни у многочисленных стражников, назначенных его стеречь. Иногда, в свои худшие моменты, он гадал, не увел ли уже Чжу войско из Интяня, забыв сообщить ему. Что, если его судьба уже решилась в какой-нибудь далекой битве, потерпев крах вместе с тщетными амбициями Чжу? И одновременно Оюан был убежден: если бы такое произошло — он бы знал.

Ведь даже в самом страшном сне не вообразить, что с ним станет, если все окажется зря.

Оюан сидел, прислонившись к стене. Вдруг, за миг до того, как отворилась дверь, странноватая — знакомая — дрожь пронзила его. Словно кто-то протянул руку и тронул какую-то внутреннюю струну. Не задумываясь, он взвился на ноги и прыгнул через всю комнату. Осекся, когда перед носом ощетинились мечи. Замер, тяжело дыша, точно гончая, готовая сорваться с цепи и растерзать добычу.

— Я сто раз мог бы убить тебя, — заметил тюремщик Оюана. Он предусмотрительно захватил с собой в несколько раз больше стражников, чем его жена в прошлый раз. Он был облачен в длинное, до пола, золотистое одеяние, с которым перекликалась золотая заколка для волос. Позолоченная рука пряталась в правом рукаве. Облик истинно царский… был бы, если бы не физиономия. — Я этого не сделал, потому что не хочу. Но, видишь ли, мне нужна твоя армия, а не ты. Не вынуждай меня.

Оюан выплюнул:

— Чжу Чонба.

— Давненько я этого имени не слышал. Я же посоветовал тебе запомнить его, верно? Прямо перед тем, как ты отрубил мне… — Чжу спокойно поднял свою золоченую руку. — Однако теперь имя нам — Чжу Юаньчжан.

Царское «мы» он употребил легко, словно случайно.

Оюана захлестнуло отвращение. Низенкий, узкоплечий, с тощей шейкой и тонким голосом, да еще и калека безрукий — как смеет подобный человек носить золото и считать себя правителем? Чжу был совершенно не похож на вождя. Совершенно не похож на повелителя. Достойный презрения, он ухитрялся не замечать этого, самонадеянно и безосновательно полагая, будто чего-то стоит.

— Величай себя как знаешь, — прошипел Оюан. — Ничего не изменится. Тебе не победить генерала Чжана.

Тот был последним великим генералом. Именно такими качествами должен обладать вождь — человек, на которого другие равняются, перед которым преклоняются, за которого идут на смерть. Такой человек на троне служил бы воплощением чести и достоинства наньжэньского народа. Оюану нетрудно было представить его правителем. В отличие от Чжу.

— А почему ты так уверен? — поинтересовался Чжу. Он раскрыл маленькую смуглую ладонь знакомым Оюану жестом. Тот слыхал, что у Чжу есть Мандат, но все равно было неожиданностью увидеть его воочию: белое, почти прозрачное пламя. Толком и не светит, презрительно подумал Оюан. Комнату оно озаряло не ярче свечки. — Это доказывает, что я могу исполнить то, что обещал?

Судя по всему, Оюан утратил способность смеяться, пусть даже и самым горьким смехом. Его смешок вышел больше похожим на рык.

— Глупец. Ни о чем это не говорит. У Чжанов он тоже есть.

Он не без удовлетворения отметил, что Чжу не скрыл удивления.

— Интересно. — Чжу сомкнул пальцы, пряча пламя. — Рисовый Мешок Чжан владеет Мандатом? Никогда бы не подумал, особенно учитывая, что болтают про него люди. Но, полагаю, за этим стоит Мадам Чжан. Впрочем, неважно. Что такое Мандат, если не возможность? Выиграет тот из владеющих Мандатом, кто усядется на трон первым. И это буду я.

Вероятно, Оюану удалось удивить Чжу. Однако, подумалось ему в приливе злобы, эту нелепую самонадеянность ничем не пошатнуть.

Чжу сказал:

— Поймите меня правильно, генерал. Я верю в собственные силы, но и генерала Чжана отнюдь не недооцениваю. Именно поэтому я отправляюсь в небольшое путешествие — чтобы обеспечить себе наилучшую позицию, прежде чем сойтись с ним в прямом столкновении. — Взгляд его блуждал по растрепанной фигуре Оюана, оценивая степень чужого отчаяния. — Почему-то, пока я планировал вылазку, меня не покидало отчетливое чувство, что в мое отсутствие вы что-нибудь выкинете. Я не горю желанием вернуться и узнать, что вы спалили город и бежали со своим войском. Тогда мне пришлось бы за вами гнаться, а это очень хлопотно.

И он заявил:

— Я беру вас с собой!

Чжу решил увезти его подальше от войска. Неважно, сказал себе Оюан, хотя у него упало сердце. Он улучит момент и сбежит по дороге. Пусть его хоть в царство мертвых увезут, он все равно найдет способ вернуться и исполнить то, что должно. Сумеет. Если нет… то зачем тогда еще жить? Зачем терпеть такую жуткую боль? Внезапно Оюану стало совсем невмоготу. Как бы невзначай он сунул руки в рукава, пробежался пальцами по ожогам на внутренней стороне левого предплечья, нашел самый свежий и впился в него ногтями.

— Слуги принесут вам одежду и помогут привести себя в порядок. Вы уж их не убивайте, будьте так любезны, а то Ма Сюин будет по ним скучать.

Что за пытливый вопрос читается на мерзкой физиономии Чжу? Ему же не понять Оюана. Никому не понять его жертв, прошлых, настоящих и будущих.

* * *

На юг отправился маленький боевой отряд, состоявший из Чжу, тринадцати юных воинов, сплошь облаченных в серую дорожную одежду и обладающих такими навыками верховой езды, каких и следует ожидать от крестьян, впервые увидевших лошадь недели три назад, несколько более опытного генерала Сюй Да — и самого Оюана. За ним не только приглядывали надсмотрщики, сменяясь попарно. Ему связали запястья и посадили его на смирную лошадку, которую по очереди вели в поводу стражники. Генералу даже поводьев не доверяли. Благоразумно, с яростью подумал Оюан. Ему дико не хватало меча. Мысленно он постоянно за него хватался — как за утраченную часть собственного тела.

Они задумали пересечь равнины к югу от Интяня, затем через Желтые Горы добраться до южных владений Чжу: Цзиньхуа, знаменитого своими многочисленными школами конфуцианского учения, и небольшого поселения в долине Лишуй. После этого они намеревались свернуть к востоку, в земли, подвластные Юани, и выйти на побережье к Тайчжоу, богатому солью. Тысячу ли они предполагают одолеть за десять дней. Воины Чжу настолько никчемны, что даже не осознают, какой это позор. Даже с одной-единственной лошадью вместо нескольких сменных Оюану потребовалось бы вдвое меньше времени.

Чжу ехал впереди, во главе отряда, вместе с генералом Сюем. Оюан прожигал взглядом его спину, не в силах отвернуться. Так расковыривают рану. С каждым оставленным позади ли в нем нарастала тяга взять Чжу за цыплячью шейку и втоптать его в грязь, откуда он и вылез. Упади он замертво, Оюан бы поверил в убийство силой желания. Чжу, однако, в блаженном неведении трусил впереди, иногда переходя на легкий галоп. Казалось, он вообще забыл про Оюана.

Ели они в седле. Генералу к этому было не привыкать. А вот то, что у наньжэней считалось дорожной едой, показалось ему непривычным: рисовые колбаски, завернутые в листья лотоса (неприятно резиновые, когда остынут), и маленькие жесткие круглые пирожки с начинкой из возмутительно сладкой бобовой пасты. У Оюана от такой диеты начинал ныть желудок, а к обеду — пусть он, наученный опытом, и отказывался от воды, когда по кругу передавали флягу — еще и мочевой пузырь. Знакомая пытка. Первые несколько дней любого похода, пока организм приспосабливался, он всегда проводил с ноющей болью внизу живота, раскалывающейся от недостатка питья головой и страстной ненавистью ко всем мужчинам, которые могут справить нужду прямо на обочине, в то время как Оюану приходится ждать вечернего привала, чтобы остаться в одиночестве. Эта боль даже не могла его отвлечь от мыслей, как те ожоги на запястье. Просто тянущее неудобство, напоминающее об увечье более, чем когда-либо.

На смену ровным полям непосредственно к югу от Интяня пришел более засушливый пейзаж с редколесьем. И тут, к удивлению Оюана, Чжу подотстал от отряда и поехал в хвосте, рядом с ним. Он взял поводья лошадки и кивком отослал вперед двух стражей. Когда те скрылись из виду, Чжу остановился у обочины дороги и дернул подбородком в сторону Оюана. Универсальный жест: слезай.

Оюан мгновенно забыл про свою мигрень и полный мочевой пузырь. Зачем Чжу отослал остальных? Передумал и решил, что оставлять пленника в живых слишком хлопотно? Чжу носил на правом боку короткую саблю — вероятно, ему было проще с ней управляться, чем с прямым мечом, которым он некогда сражался с Оюаном… Но сабля в ножнах. На что он способен, леворукий? Уж прирезать связанного, безоружного человека умения хватит. Оюан попытался высвободить запястья, но тщетно. Если принять первый удар Чжу плечом, то потом есть шанс боднуть его головой, или врезать в лицо сжатыми кулаками…

— Слезай и стой вон там, — скомандовал Чжу. Оюан не шелохнулся. Следующая фраза оказалась еще более необъяснимой:

— Сними башмаки и носки и брось их мне.

Когда Оюан воззрился на него с ядовитым недоумением, Чжу вздохнул.

— Не хочу, чтобы ты сбежал, как только я отвернусь. Ты не знал, что терпеть весь день — вредно для почек? Давай башмаки. Вон там есть деревья. Иди, сделай свои дела.

На миг у Оюана от дикого стыда потемнело в глазах. Он понятия не имел, почему Чжу вообще задумался о его ситуации, но знать, что Чжу вникал в потребности его изувеченного тела, было бесконечно хуже, чем страдать от всеобщего равнодушия. Его аж затрясло от такой беспардонности.

Он соскользнул с лошади, стянул башмаки и носки и с ненавистью швырнул их в сторону Чжу. К его сожалению, не попал. Еще большее сожаление вызывал тот факт, что Чжу не ошибся насчет обуви. Оюан ведь не грязный наньжэньский крестьянин в соломенных сандалиях. Его воспитали как монгола. Для него было делом чести ехать верхом, а не плестить на своих двоих, а босиком он никогда в жизни не ходил. Еще по дороге в кусты камни и острые веточки начали впиваться в нежные подошвы. Пальцы невольно поджимались. Он заставил себя ступать ровно.

Удалившись на достаточное расстояние в рощу, он присел на корточки и справил нужду, ощущая привычную пронзительную ненависть к собственному телу, неспособному даже на простейшую из доступных мужчине вещей. Выпрямился, оправил одежду. Распутал веревку, стягивающую запястья.

И побежал.

* * *

Когда Оюан, спотыкаясь, выбрался на поросшую редким кустарником бескрайнюю равнину по ту сторону леска, он был уже не человек — пламя. Пламя агонии. Он отстраненно осознавал, с какой неестественной тяжестью бьется сердце, изнуренное бегом и обезвоживанием, как стертые ноги оставляют кровавые следы в пыли. Но все это уже не имело значения. Вне себя от боли, он словно не во плоти ковылял по равнине, а бестелесным призраком преследовал войско, подгоняемый собственной волей. Он перестал различать окружающий мир. Сияние впереди могло быть небом, или бликующей озерной гладью, или предзакатным солнцем, отразившимся от полоски голого известняка. Не важно. Мир расплывался на ходу, кружился. Впрочем, и это не имело значения — до тех пор, пока на очередном шаге голову не повело окончательно. От головокружения мир смазался в неразличимые полосы, а потом исчез. Все исчезло.

Оюан очнулся в темноте. Мир был неподвижен, как и он сам. Звездное небо заслонил чей-то склоненный силуэт.

— Вот чисто из любопытства, — добродушно сказал генерал Сюй, — ты всерьез собирался бежать всю обратную дорогу до Интяня?

Сломленный Оюан даже не мог отвернуться. Потусторонняя боль, подгонявшая его, ушла, и тело казалось свинцовой темницей. Он был слишком выжат, чтобы двигаться или говорить. Его не хватало ни на одну эмоциональную реакцию. Он просто лежал и моргал.

— Если тебя это утешит, ты смог уйти дальше, чем способен человек — ну, как мы думали. С другой стороны, теперь придется скакать обратно. На, выпей сначала. — Голову Оюану приподняли, чтобы тот мог, не поперхнувшись, глотнуть тепловатой воды. Затем ему заново связали руки со словами:

— Если я оставлю так, а ты чудом очухаешься и украдешь мою лошадь, буду я дурак дураком. Из Чжу ты дурака уже сделал.

Он похлопал пленника по плечу, дружески, ободряюще — абсолютно инопланетный жест, с точки зрения Оюана, чьи приближенные никогда так не рисковали, — и вскинул на руки без видимого усилия.

Оюан со скукой ждал неизбежного комментария насчет роста, но генерал Сюй сказал только:

— Вот так же я тащил его, когда ты отрубил ему руку в поединке. Он, знаешь ли, чуть не умер.

Оюан с трудом просипел:

— Жаль, что выжил.

— Слышал, таракана можно бросить в огонь, а он выживет? — мягко рассмеялся генерал Сюй. Он был высок, почти на голову выше Оюана. Крепкое сложение отличало его от юношей с осиными талиями, из которых состоял отряд Чжу. Оюан рассматривал прямой нос и чеканные скулы генерала с непривычного ракурса. Чжу Юаньчжану до такой мужественной красоты и харизмы как до луны. Генерал швырнул Оюана позади седла, как добытого на охоте оленя, привязал покрепче и вскочил на коня сам.

— Моего братца трудно убить. Ты не первый, кто пытался.

Стояла ранняя осень, но ночи уже были тихие и холодные. Озаренная звездным светом дорога голубела под копытами коня. Тряская рысь вышибала из Оюана дух, кровь приливала к голове. Силы были на исходе.

— Знаешь, как я с ним познакомился? — помолчав, спросил генерал Сюй. — Мы вместе подвизались послушниками в Ухуанском монастыре. Да-да, в том самом монастыре, который ты сжег. К тому моменту, как он там появился, я уже несколько лет был послушником. Своей семье он оказался не нужен. Они бы оставили его умирать… да только умерли сами. Монахам он тоже был без надобности. Там, откуда мы родом, голодающие дети — не новость. Они толпами приходили в монастырь, умоляли впустить. Монахи им не открывали — рано или поздно либо подохнут, либо уйдут восвояси. Мой брат стал единственным, кто не сделал ни того, ни другого. Он их взял измором, чисто на силе воли. На все был готов, чтобы добиться своего: бороться, страдать, терпеть. А знаешь, чего он хотел? Просто чтобы ему позволили выжить. Быть человеком, а не пустым местом. Не сдохнуть за просто так.

В темноте, один на один, даже незнакомцы становятся ближе — рождается ощущение, что чужие мысли и слова предназначены тебе одному.

— Я почему за ним пошел? Потому что из всех, кого я знаю, Чжу — единственный, кто не смирился, когда ему не нашлось места под солнцем, а поклялся изменить мир. Знаю, ты его ненавидишь, он же якобы разрушил твою судьбу. Просто ты не веришь в его победу — что здесь, в Тайчжоу, что в схватке с Чжанами, Главным Советником… А я вот верю, что Чжу Юаньчжан свое слово сдержит.

Генерал Сюй не был похож ни на одного из знакомых Оюану монахов, но сейчас он говорил со спокойной, истинно буддийской уверенностью:

— Он победит. Не вопреки тому, кто он есть, а благодаря этому.

* * *

Тайчжоу был не город, а так — городок под серым штормовым небом. Раскисшие улицы топтал юаньский конный патруль. Ветер трепал светло-голубые флаги на укреплениях. Хотя городок стоял на берегу широкой бурой реки, в воздухе витало нечто не совсем речное: насыщенный минеральный привкус, который будил в Чжу необъяснимое предвкушение чего-то неизведанного, никогда ранее не испытанного.

Выдав себя за труппу бродячих акробатов в масках и костюмах, они легко вошли в Тайчжоу, не привлекая внимания юаньцев. Пока младшие члены их отряда крутили сальто посреди улицы перед пыльными оживленными горожанами, Чжу наблюдала за Оюаном. Тот неподвижно стоял поодаль в маске яростного демона, которую она ему выбрала. Сбитые в кровь ноги промыли и перевязали — Чжу ради такого дела пожертвовала своим запасом полотна для нагрудной повязки и обмоток на руку. И все равно удивительно, как он в таком состоянии держится на ногах, не говоря уж о том, чтобы ходить, не хромая. Он же не прокаженный, чтобы ничего не чувствовать, подумала Чжу. Каждая линия его тела выражала страдание. Но обычный человек боли избегает, а Оюан бросается на нее грудью: между ним и его страданием нет ни малейшего зазора.

Попытка к бегству ее скорее тронула — на что он отважился, какое расстояние смог пройти. Чжу всегда знала, что генералу позарез нужна его судьба, но только теперь осознала это во всей полноте. Они с Оюаном срезонировали так глубоко, что Чжу чувствовала себя впервые зазвучавшим гонгом. Вот он — человек, которому ведомо, каково это: хотеть чего-то всем своим существом. Который сгорает в пламени собственного желания. Для которого в мире нет ничего важнее.

Оставлять Оюана в живых всегда было неоправданным риском. Кто знает, что еще ему придет в голову, если она снова допустит ошибку — и даже если не допустит. И все же… Чжу не забыть саднящее чувство неправильности, настигшее ее при мысли, что Оюан погиб. Лакуна в ткани мира. Пропасть, в которую кричишь, не слыша эха. Теперь в присутствии генерала Чжу охватывал озноб восхищенного удивления: вот человек, подобный ей самой, человек, умеющий желать с той же силой.

Представление подошло к концу. Когда зрители разошлись, Чжу взяла миску с медными монетками, которых ей накидали, и вручила ее Юйчуню.

— Сходите все вместе на тот постоялый двор, который мы проезжали, за три улицы отсюда, под деревом с пурпурными цветами. Перекусите. А мы с генералами отправляемся на разведку. Надо узнать, где конкретно находятся амбары с солью.

— Не думаю, что этого хватит накормить одного человека, не то что тринадцать, — ответил Юйчунь. Он бросил сомневающийся взгляд на Оюана: связанные запястья, маска, скрывающая выразительные черты. — Вы уверены, что притворяться труппой обязательно? А то вы как ходячий буддийский анекдот: шли два монаха, повстречали демона…

— Это не шутки, — возразила Чжу с издевательской серьезностью, — а поучительные коаны!

— Ну, правильно: люди лучше запоминают, когда им весело…

— Непременно передам монахам мнение человека, не умеющего читать и писать: если бы учиться было весело, толку от учения было бы больше!

Все еще хихикая, Чжу повела Сюй Да и безмолвного, стоически пытающегося не хромать Оюана дальше по улице. Домишки Тайчжоу, ветхие, крытые мидиями вместо черепицы, расступились, под облаками, клубящимися, как чернила в воде. Деревья сменились кустарником и волнующимися травами. Потом они взобрались на песчаную дюну и увидели, где кончается земля. Но там, дальше, раскинулся такой простор, какого Чжу еще не видела.

Река впадала в молочно-бирюзовое море, способное поглотить тысячу подобных рек, а над ним раскинулось высокое небо — еще неохватней широкого неба равнин, под которым родилась Чжу. Огромней, чем она могла вообразить. Это небо не давало верно оценить расстояния. Крохотные точки в нем могли оказаться птицами — или драконами. До островов было рукой подать — а может, они маячили вдали, на горизонте. Сердце Чжу взмыло, пронизанное радостью бытия, как у всякого человека, ощутившего связь с широтой Небес.

— Море! — Чжу и Сюй Да обменялись восхищенными взглядами. Это напомнило ей, как детьми они сидели на монастырской крыше и созерцали мир внизу. Но уж на сей раз он не оставит ее, чтобы отправиться в приключение, пока она прячется от своей судьбы. Предстоящее им сейчас и в будущем они испытают вместе.

Вдоль длинной береговой полосы близ устья реки тянулись обветшалые едальни под открытым небом. Люди сидели на низеньких чурбачках и ели с плоских тарелок, не замечая вони пустых крабьих панцирей, сваленных в кучи неподалеку. Когда они проходили мимо одной едальни, мужик у входа, заливавший вином и приправами бочку с еще живыми крабами, проводил связанного демона испуганным взглядом.

— В роль вошел! — подмигнув, пояснила Чжу.

За тавернами покачивались пришвартованные к берегу рыбачьи лодки, а поодаль высился цветистый храм, очевидно, единственная на всем взморье постройка, которую регулярно красили. Снаружи толпились зеваки и калеки, разношерстная толпа убогих, которым из-за увечья или болезни запрещен вход в храм.

— Давайте спросим монахов, может, они знают, где тут эти амбары, — предложил Сюй Да. Затем, вспомнив, с кем разговаривает, торопливо поправился:

— То есть я пойду спрошу. Вы оба ждите здесь. — Он взбежал по храмовым ступеням и исчез внутри.

Чжу мирно присела отдохнуть. Спустя миг Оюан последовал ее примеру — несомненно, у него болели ноги. Интересно, ему обидно, что в храмы евнуху ход заказан? Или уже нет? Сама-то Чжу не возражала: насмотрелась храмов на всю оставшуюся жизнь. Рядом со ступенями большая статуя Гуань Инь работала по совместительству бодхисатвой — покровительницей моряков. Интересно, Оюан знает, что Гуань Инь была мужским бодхисатвой, прежде чем стать женским? Наверное, такие вещи известны только монахам.

Мимо вразвалку прошествовала ватага людей бандитского вида. Было в них что-то неуловимо странное. Чжу осенило:

— Да это ж женщины!

К ее удивлению, Оюан просипел:

— Пиратки.

Сказал он это с таким отвращением, словно пиратки ему персонально помочились в вино и заставили выпить.

— Их предводитель — ублюдок Фан Гочжэнь.

Чжу это имя было известно: военачальник Фан держал под контролем часть берега к северу от Тайчжоу и никому не подчинялся.

— Он еще отвратней, чем Рисовый Мешок Чжан. Окружил себя женщинами. Не просто наложницами: они в деле, — эти слова Оюан практически выплюнул, — даже в экипаж его флота входят.

«Генерал Оюан смотрел на меня с такой ненавистью», — сказала Ма. Чжу догадалась, чем вызвана его вспышка гнева. Он ненавидел не пиратов, а женщин.

Чжу женщины нравились, пусть она себя к ним и не причисляла, зато очень не понравилось, как Оюан обошелся с Ма. И все же ее трогала та яростная, болезненная гордость, с которой он держался, — безнадежный вызов миру, не желающему увидеть за внешним обликом мужскую суть. Она достаточно долго отрицала в себе все женское, чтобы понимать, как страх и отвращение могли превратиться у Оюан в отторжение от женщин в целом.

Когда пиратки скрылись из виду, Чжу обратила внимание на прочих храмовых бездельников. Взгляд ее упал на кучку калек-оборванцев, сидевших кружком на корточках и азартно наблюдавших за боями сверчков в ожидании собратьев-рыбаков, которые молились в храме о спокойном море. Не только монахи, подумалось Чжу, любят посплетничать.

— Если я оставлю тебя тут на минутку, ты уплывешь обратно в Интянь, просто чтобы меня позлить?

— Я не хочу тебя злить, — мрачно ответил Оюан. Сквозь ротовую щель маски блеснули его зубы. Куда белее и ровнее, чем у любого известного ей наньжэня. Может, это все монгольская диета? — Я хочу тебя выпотрошить, вернуть себе войско и пойти на Даду.

Чжу окинула его долгим взглядом.

— И как тебе удалось провернуть такое эпичное предательство? Загадка. У тебя же что на уме, то и на языке.

К счастью, Сюй Да уже вышел из храма. По его лицу было понятно, что от монахов он ничего не добился.

* * *

— Они называют его островом с крепостью.

Оюан не снял маску. Сидя в обеденном зале постоялого двора, Оюан рассеянно слушал речь Чжу, обращенную к воинам. Чжу подождал, пока трактирщик расставит дымящиеся миски прозрачного жирного супа с мелко нарезанными бамбуковыми побегами и красными ягодами годжи, и продолжил:

— Это один из тех скалистых островков, которые видны с берега. Юаньцы согнали оттуда рыбацкое селение и построили там склады. Все подступы с моря закрыты отвесными стенами, попасть на остров или покинуть его можно только через охраняемую гавань, где стоит грузовой флот.

Генерал Сюй поднес миску ко рту, поморщился и поставил ее обратно с удрученным видом человека, который заранее знал, что еще не остыло.

— На острове? Мы к такому не готовились.

— К сожалению, — согласился Чжу. — Разведчики, которых я послал, до Тайчжоу не добрались, полагаясь на слухи. Когда они говорили «склад на берегу» или «рядом с гаванью», я был уверен, что имеется в виду — на Большой земле!

Какая неожиданность, в бешенстве подумал Оюан. Его стертые, горящие ступни пульсировали болью в такт ударам сердца. Нелепая вылазка Чжу закончилась, не успев начаться. Они вернутся с пустыми руками в Интянь, где Чжу, разумеется, проиграет генералу Чжану. Без соли-то. И Оюану не останется другого выбора, кроме бегства из той запертой комнаты. Он не знал как — не осмеливался думать об этом, такая удушающая паника подкатывала к горлу при мысли о запертых ставнях и бдительных стражах, — но знал, что должен.

Чжу покосился на него:

— Я даже через маску чувствую, что ты прожигаешь меня взглядом. Ужасно неприятно! Напоминает мне, как мы, бывало, сидели в том зале со статуями демонов, медитировали на смерть.

Они с генералом Сюем переглянулись и затянули жутковатым хором:

— Мое тело, изъеденное червями, мое тело, умалившееся до окровавленных костей, которым не дают рассыпаться только сухожилия…

На мгновение Оюану представилось это самое тело — жизнь, которую Оюан знал и любил, умалившаяся до окровавленных костей на мокрой земле. Боль перехлестнула через край, словно масло, куда плеснули ковшом воды. Ощутив, что мучительный приступ близок, он понял — израненные ноги тут не помогут. Схватил миску с супом, откинул маску и сделал хороший глоток.

Cуп был раскаленный. Все равно что вытащить горячий камень из печи и сунуть в рот. Нежная кожа нёба тут же пошла пузырями. Чудовищная волна боли стиснула его изнутри так, словно голова вот-вот оторвется от плеч и уплывет. Воспоминания исчезли вместе с отчаянием, ничего не осталось, кроме благословенной небывалой муки.

Оюан не без труда пришел в себя и увидел, что Чжу задумчиво созерцает его через стол. Как будто понял, что именно генерал сделал, и пытался вычислить зачем. И только когда генерал снова надел маску, развернулся к остальным:

— Я побеседовал с рыбаками, они родом из разрушенного юаньцами поселка, так что остров они знают хорошо. Судя по всему, грунт там — сплошной известняк, изрытый туннелями. Некоторые ведут с поверхности прямо в море. Если мы заплатим как следует, рыбаки отвезут нас на своих лодках к морским входами в туннели.

— А в чем подвох? — поинтересовался генерал Сюй. Он осторожно прихлебывал суп.

— Хорошо же ты меня знаешь! — воскликнул Чжу. — Да, подвох есть. Юаньцы не охраняют туннели, потому что уверены: до морских входов не доберешься. Они под водой.

— Могу ошибаться, — обстоятельно заметил Сюй Да, — но я слышал, что море весьма глубокое. А я никогда не заходил в воду с головой. Думаю, остальные тоже. Мне также доподлинно известно, что ты плавать не умеешь, ибо все детство отказывался мыться.

Ни он, ни Чжу не улыбнулись, однако улыбка промелькнула во взглядах, которыми они обменялись.

— Я понимаю, что трудно. Но возможно.

Оюан не верил своим глазам: никто не скривился, не вспылил, напротив — все подались вперед, убежденные, что у Чжу есть решение, несмотря на очевидную невозможность всего предприятия.

Чжу спокойно произнес:

— Ведь генерал Оюан нам поможет.

6

Ханбалык

От осенней жары осталось одно воспоминание. Над загнутыми крышами Министерства прозрачное небо окрасилось полосами рассвета. Словно высоко в Небесах мороз, еще не спустившийся на землю, обжег лазурь, как в печи обжигают фарфор, и та вспыхнула яркими красками. Очередная бессонная ночь. Но измотанному Баосяну полегчало. Рассвет означал, что Баосян опять потерпел поражение, пытаясь уснуть, но при этом нес в себе обещание всех рассветов: что наступающий день будет лучше. Обычно Баосяну удавалось сохранять оптимизм до ранних послеполуденных часов, когда его настигало осознание, что вечер уже не за горами.

В длинных министерских коридорах было тихо. В кабинетах невидимые руки зажгли жаровни и расставили свежие чернила по столам. Собственный кабинет Баосяна располагался в том же здании, что и кабинет Министра, через несколько дверей по коридору. Он погрузился в работу. Она текла убаюкивающе: числа, суммы, щелканье абака и шорох кисти…

Баосян понял, что задремал, только когда его вырвал из дремы тот самый звук. Он резко выпрямился, даже зубы клацнули. Хотя этот звук снился ему и нарушал сон по сто раз за ночь, после пробуждения Баосян никогда не мог его вспомнить. В памяти оставался только страх такой силы, что Баосян просыпался, весь дрожа, с пересохшим ртом.

— Айгу-у-у, вы меня напугали! — вскрикнула девушка-служанка.

Баосян уставился на нее, взбешенный тем, что посторонний человек стал свидетелем его слабости.

— Я напугал тебя? — нашелся он наконец. — Как, однако, город отличается от провинции! Здесь, похоже, считают, что принца должны волновать чувства служанок.

Лучший способ прийти в себя — изобразить что-нибудь этакое. К его облегчению, колотящееся сердце постепенно успокаивалось. Кисть он сжимал такой мертвой хваткой, что руку свело судорогой.

— Принц Хэнани испугал свою недостойную служанку, и та осмелилась забыть, что он Принц, — жизнерадостно откликнулась девушка, и он запоздало узнал в ней ту веселую веснушчатую служанку, с которой встретился на экзамене. — Тысяча извинений за то, что разбудила высокочтимого Принца, по ошибке принятого за трудолюбивого чиновника из Министерства доходов!

Возмутительное нахальство. Она посмела помешать его работе, обвинила его в том, что он испугал ее, извинилась без малейшего уважения… Девушка поставила поднос на стол и наклонилась поднять упавшую пиалку. Ткань форменного платья с розовой отделкой натянулась на бедрах, когда служанка присела на колени, и собралась складками в изгибе талии. Когда она заправила волосы за крохотное ухо, Баосян поймал себя на том, что залюбовался девичьим профилем. Она как раз из тех игривых девушек, каких он обыкновенно предпочитает… Но эта мысль только заставила его ощутить себя больным от изнеможения.

— Я не просил чаю, — кратко заметил он.

Девушка выпрямилась, держа пиалку в руках. У нее от улыбки не только ямочки на щеках появлялись — все лицо делалось смешным и кругленьким.

— Простите меня, высокочтимый Принц. Было похоже, что чай вам не помешает.

У других служанок нет таких широких скул. Она откуда-то с северо-востока. Может быть, из Корё.

— Я принесу вам чистую пиалу, — мягко сказала девушка и исчезла.

За кабинетной дверью воцарилась привычная суета. Засновали по коридору чиновники, слуги, курьеры. Перевалило за полдень. Когда Баосян допивал седьмой чайник чая, раздался голос:

— О, усердие молодости!

Баосян поднял голову и встретился глазами с благожелательным взглядом Министра. Мантия у того была мятая, словно он спал, не раздеваясь, отчего Баосяну стало немножко неловко за старика.

— И молодое зрение тоже! Цените его, пока оно у вас есть. Уже и не помню, как оно — когда не надо водить носом по строчкам.

Он взгромоздил на стол стопку учетных книг. Для экономии места они были помечены иероглифами, не монгольской вязью. Баосян узнал сводные учетные книги, которые из соображений безопасности Министр всегда просматривал сам.

— Оторвитесь от бумажек. Я знаю, вам не составит труда довести отчет до ума. А мне нужны ваши молодые силы — помочь донести эту стопку.

После паузы Баосян произнес:

— Министр, возможно, первый человек, предположивший, что у меня вообще есть какие-то силы.

Он не сразу осознал, что это было не завуалированное оскорбление, и почувствовал себя странно уязвимым. Словно надел доспех с фатальной брешью, но Министр, вместо того чтобы его заколоть, только обозначил удар.

— У ученых мужей своя сила, — сказал Министр. — Вам доводилось быть наставником у молодых воинов? Заставлять их зубрить более часа? Как они жалуются и хнычут! Для них это — как для нас с вами угодить в битву, даже тяжелее. — Его глаза сверкнули. — Я уверен, вы поднаторели в таскании книг, рука не отвалится. Пойдемте, я должен присутствовать на аудиенции Великого Хана с министрами. Если выйдем сейчас, как раз хватит времени немножко прогуляться. — На усатом лице появилось заговорщическое выражение. — Идеальное время для свежих орехов с хурмой. Вы в Ханбалыке недавно. Уже пробовали местную хурму? Обязательно попробуйте!

Вот так Баосян и потащился за Министром на Рынок бараньей головы, расположенный в восточной части города, что совсем не по пути в Императорский Город: в одной руке он нес зонтик от солнца, на сгибе локтя другой — чудовищно тяжелую («Только не растеряй их!») кипу книг. Безоблачное небо выцвело до белизны. Словно солнце светит сквозь незримую вуаль, теряя цвет. Баосяну такое небо теперь казалось северным.

Рынок бурлил под слепящим белым солнцем. Помимо домашнего скота, которому рынок, собственно, был обязан своим названием, тут продавались книги, предметы культа, всякие мелочи, фрукты для еды и фрукты для подношения духам предков, непристойные картинки, певчие птицы в плетеных клетках, сушеные резные тыквы, предназначенные для того, чтобы держать в них сверчков, бойцовские петухи, крохотные деревца и камешки причудливой формы для украшения садов. Вонь звериных рядов смешивалась с куда более притягательными ароматами: пахло жареными каштанами, булочками на пару, лепешками, всяческой снедью.

Министр метался от прилавка к прилавку. Его энтузиазм смущал не меньше, чем мятая мантия. Баосян, защищенный от рыночной толкотни полями зонтика, наблюдал за ним с благоразумного расстояния. Сердце вдруг кольнула утрата: в нем так давно погасла искра радостного интереса к новизне и красоте, что он даже не мог вспомнить это ощущение — помнил только, что оно было и ушло.

Министр сунул ему под нос какую-то палочку, унизанную коричневыми шариками, и воскликнул:

— Лакомство из моего родного города! Жареный куриный ливер. Ах, тут можно найти буквально все!

Министр ел прямо на ходу, точно крестьянин. Прозрачный жир стекал по усам. Потом он остановился и неожиданно ткнул палочку Баосяну чуть ли не в лицо — тот даже отшатнулся.

— Такая вкуснятина! Попробуйте.

— Я не…

— Попробуйте! — Министр расплылся в глуповатой улыбке.

Руки у Баосяна были заняты зонтиком и книгами. Он неохотно наклонил голову и зубами снял кусочек печенки со шпажки. Сделал вид, будто в восторге. Но на деле лакомство показалось ему таким же безвкусным, как и все, что он ел в последнее время.

Министр не сводил с него глаз. И вдруг сказал:

— Что бы там ни думали люди, вы — одаренный юноша. Вы далеко пойдете.

Баосян застыл, похолодев: его раскрыли?

— Незачем так удивляться, — продолжал Министр. — Я знаю, куда вы метите.

Министр, может, и строил из себя простака, но будь он и впрямь глуп, не дожил бы до этой должности. Разумеется, он внимательно изучает тех, кто появляется в его окружении, преследуя собственные цели. «Глупец, — обругал себя Баосян. — Кто здесь глупец, так это ты».

Министр не дал ему начать оправдываться:

— Честолюбивым юношам свойственно использовать любые доступные шансы.

Баосян запоздало осознал, что сказано это было мягко. Министр зашагал дальше.

— Я знаю, вы меня обойдете, и не держу зла. Время стариков вроде меня прошло. Я говорю, что мне это известно, и помогу чем могу…

Баосян поспешил за ним. Стыд пронзил его, как шпажка — тот куриный ливер. Ему дарили то, что он собирался украсть.

— Будьте честолюбивы, Ван Баосян, — сказал Министр. За разговором они незаметно шагнули из торгового квартала с рынком в холодную тень стен Императорского Города. — Но и осторожность не повредит. Не принимайте ничью сторону в междоусобицах императорской семьи. Когда чиновники лезут в политику, это плохо заканчивается. Я такого насмотрелся.

Больно и стыдно, но уже неважно. Задолго до встречи с этим добрым стариком Баосян уже поймал судьбу обеими руками. Отступать было некуда.

Они пересекли ров и беспрепятственно вошли в красные ворота Императорского Города.

— Что толку в честолюбии, если не заботишься о своем здоровье? — добавил Министр. — Я превзошел многих одаренных людей просто потому, что хорошо ел и спал, так и дожил до преклонных лет. Не забывайте иногда отдыхать. Слушайте музыку в компании хорошеньких женщин. Полезно бывает вздремнуть полчасика после обеда. Придумайте себе увлечение!

— Вздремнуть я бы не отказался, — мрачно отозвался Баосян. Даже мысль о сне вгоняла его в тоску. — Я не постоянно работаю. Время от времени рисую.

Мысли его унеслись к незаконченному проекту, ожидавшему в жалком съемном домике на улице у Ворот Пинчжэ.

— Недавно увлекся резьбой по дереву. Гравюры. Пытаюсь набить руку в изображении с натуры. Хочу добиться сходства с одним дальним знакомым. У него интересное лицо.

— Стремление, достойное восхищения! Как же часто я жалел, что у меня нет художественных талантов. А их, как ни печально, нет. Лошади у меня получались похожие на кроликов, кролики — на фазанов. Зато у меня есть несколько чудесных гравюр работы одного молодого человека из Тяньцзина, я вам покажу…

Они вышли сквозь последние ворота на дорогу, которая огибала Дворцовый Город по внутреннему периметру. Через каждые несколько чжанов[3] попадались стражники, стоявшие навытяжку. Высокие сплошные стены по обе стороны придавали дороге сходство с траншеей и отбрасывали на мелкий белый песок под ногами тяжелые синие тени.

Сзади завопили: «Посторонись!» Баосян и Министр отпрыгнули в сторону. Мимо промчался паланкин.

На нем восседала Госпожа Ки. Золотые подвески ходили ходуном, на лице застыло выражение жестокой сосредоточенности, резко контрастирующее с игривой легкостью, которую она демонстрировала в присутствии Великого Хана. Это шокировало — точно увидеть череп под кожей. Но не удивляло: обычно в присутствии мужчин женщины притворяются. Баосяну вспомнились Мадам Чжан и ее непроницаемый фасад. Даже любимая куртизанка в Аньяне, с которой он был довольно близок, удивила его, когда впервые показала ему свое настоящее лицо. До того момента Баосян понятия не имел, что она умеет думать, и чувствовать, и желать с той же силой, что и он.

— Ну держитесь, — сказал Министр задумчиво, шагая вместе с Баосяном вслед за паланкином в сторону Зала Великого Сияния. — Госпожа Ки жаждет крови.

* * *

На фоне чиновников в Зале Великого Сияния Госпожа Ки сияла, как жемчужина среди камней. Даже в юности она не была писаной красавицей. Нос длинноват, уши выделяются на фоне пышной прически, увенчанной заколкой в виде феникса. Подведенные, по-мужски суровые прямые брови придают мрачности глазам под тяжелыми веками. Однако теперь, когда девичья пухлость более не скрывала чеканных черт и длинной сильной шеи, Госпожа Ки стала воплощением изящества. От мягкости, которую помнил Баосян, не осталось и следа.

— Ваше величество, эта женщина осмеливается высказаться по важному государственному вопросу, — улыбка Госпожи Ки предназначалась Великому Хану на троне. — Этот предатель, Чжан Шичэн, и его так называемое царство — не более чем временное неудобство. Прошу вас, откажитесь от мысли послать центральную армию в Пинцзян! Он не достоин вашего внимания. Пускай все южане-предатели передерутся между собой, и гармония естественным образом вернется в Великую Юань. Пока Ваше Величество владеет Небесным Мандатом, разве может быть иначе?

— Она выступает против возвращения земель мятежных Чжанов? — шепотом спросил Баосян у Министра доходов. Логики в этом не просматривалось. Великая Юань — север, юг и созвездие вассальных царств — была подобна колесу, вращающемуся с огромной силой. Сломайся одна спица — разлетится вся конструкция. Даже Эсень, всю жизнь подавлявший восстания на юге, понимал такие вещи.

— С ее точки зрения, все резонно, — ответил Министр. — Смотрите: Великий Хан посещает покои Императрицы раз в месяц. Сегодня — одна из ее ночей. Кто поручится, что она не зачнет рано или поздно сына? Если ей удастся произвести на свет наследника получше нынешнего, этого хватит, чтобы обелить имя ее семьи. Но Госпожа Ки знает, что ее не подвинешь, пока Чжаны отказываются присягать Великой Юани, а столица зависит от корёской соли.

Он добавил задумчиво:

— Знаете, Госпожа Ки не всегда была в фаворе. В свое время он предпочитал мать первого и второго принцев.

Два принца умерли в детстве, как часто бывает, хотя тут стоило бы призадуматься. Баосяну вспомнилась решимость, написанная на лице Госпожи Ки. Женщинам, как и мужчинам, знакомы сильные желания, но приходится их вписывать в рамки замкнутого женского мирка. Госпожа Ки не учитывала судьбу Великой Юани в своих решениях. Ее мир был ограничен дворцом. Она знала одно: нужно избавиться от угрозы, которую Императрица представляет там, где Госпожа Ки уязвима и не в силах ничего изменить.

В море черных чиновничьих шляп легко было проглядеть Третьго Принца, одетого в черный кафтан из камчатной ткани. Расшитый серебряными драконами, он казался ночным отражением ханской золотой мантии. Словно Третий Принц действительно был наследным, и его ожидало восхождение на престол. Он держался с привычной надменностью, по-видимому, ничуть не смущенный отцовским неодобрением.

— Ваше Величество! — Главный Советник был изумлен. — Разве можно терпеть эту ситуацию с Чжаном Шичэном? Он должен быть наказан военными средствами, решительно и без промедлений. Немыслимо, чтобы правитель мира оставил без последствий оскорбление, нанесенное как его персоне, так и самим Небесам.

Он вдруг упал на колени, склонил голову, вскинул руки в мольбе и вскричал:

— Великий Хан, умоляю, прислушайтесь к совету старого воина!

Министры с помощниками подхватили раскатистым эхом:

— Ваше Величество, прислушайтесь!

Над пузатыми курильницами поднимались клубы ароматного дыма, в которых терялись трон и хмурый Великий Хан. Баосян узнал запах сандала. Даже эта скромная роскошь скоро закончится: сандаловое дерево тоже доставляли в Ханбалык с юга при непосредственном участии Мадам Чжан.

Даже стоя на коленях, Главный Советник приковывал к себе всеобщие взгляды. Случайный гость в мгновение ока понял бы расстановку сил. Госпожа Ки тоже все понимала. На губах у нее играла очаровательная улыбка, глубоко запавшие глаза сулили смерть. Раз Главного Советника поддержали все министры, убрать его не так-то просто.

Баосян холодно подумал: «Но теперь у вас есть я».

Третий Принц безмолвно наблюдал, как взгляд Великого Хана мечется между его матерью и Главным Советником. Вид у него был скучающий, как всегда, но министры зашептались, и он напрягся. Кулаки побелели, сжавшись от стыда. Третий Принц демонстрировал надменную уверенность в своих правах, однако понимал, что мать устроила эту сцену ради него. Потому что он не был Наследным Принцем. Не годился.

— Великий Хан, прошу вас, явите свою волю! — произнес Главный Советник, и тяжелые веки правителя дрогнули — словно старик, задремавший над партией в мацзян, вспомнил, что его черед ходить.

Он подал придворному знак подняться.

— Как всегда, Главный Советник говорит разумные вещи. Разве можно…

Госпожа Ки вскрикнула и упала на месте. Министры в потрясенном молчании созерцали стонущую на полу наложницу, затем в зале началась суматоха. Баосян беспечно подумал, что Госпожа Ки упала, можно сказать, со вкусом: она лежала в волнах шелка, как девушка в поле бархатцев.

Третий Принц бросился на помощь матери и тут же, услышав какой-то упрек, посерел лицом и отпрянул. Госпожа Ки с трудом, всхлипывая, села и потянулась к Великому Хану. Тот бросился к ней.

— Зовите лекаря! — закричал хан, сжимая белые руки Госпожи Ки. Пока евнухи и чиновники бегали туда-сюда, Главный Советник поднялся, парой быстрых недовольных движений оправил форму и покинул зал. Он даже не слишком рассердился. Госпожа Ки — временная помеха, будут и другие возможности.

Торопливо вошел императорский врач с немногочисленной свитой помощников. Третий Принц больными, тоскливыми глазами следил, как они хлопочут вокруг его матери. У него был обиженный взгляд ребенка, чья вселенная вдруг перестала его замечать. Взгляд мальчика, жаждущего материнской любви. Но мужчина, в которого он вырос, знал: этому не бывать.

* * *

— Неужели Принц Хэнани! Почему вы пешком? Разучились держаться в седле?

Баосян обернулся на звук приближающихся лошадей. Он пожалел, что Министр приотстал, чтобы с кем-то поговорить, и пришлось возвращаться в Министерство в одиночку. За время неудавшейся аудиенции министров у Великого Хана солнце склонилось к закату и теперь заливало белым холодным светом искрящийся кварц широкой площади, на которую смотрели Ворота Чонтянь и Министерство доходов. Там и здесь были расставлены деревца-бонсай в горшках. Их обмотанные проволокой искореженные ветви не доходили Баосяну и до пояса. Деревца напоминали сухой, холмистый пейзаж Весенней Охоты Великого Хана в миниатюре. И вот, для полноты картины, появилась стайка юных монгольских воинов, преследующих добычу. Драконы на кафтане Третьего Принца, подбитом мехом выдры, отливали тем же рассеянным блеском, что и северное солнце.

Баосяну все это было знакомо до боли. Сколько ему тогда было? Тем летом. Он все еще заплетал косички, так что, наверное, четырнадцать. Ну пятнадцать. Отцовская охотничья свита уже рассыпалась по лесу, перекликаясь со всех сторон. Баосян тащился позади, недовольный, что его оторвали от книг. И только спешившись, чтобы поднять подстреленного зайца, он заметил, что голосов уже не слышно. Под ногами мягко потрескивал лесной ковер из сосновых иголок.

Тогда-то из подлеска и вылетели друзья Эсеня. Четверо парней сверкнули глазами, и, переглянувшись, спрыгнули с коней. Их замшевые сапоги беззвучно погрузились в сосновый ковер. Баосян мгновенно понял, что будет дальше. Но хуже, чем предчувствие боли, была неспособность подавить волну страха, от которой вспотели ладони и задрожали колени. Большую часть своей жизни он думал, что Эсень и другие мужчины умеют обуздать испуг, а вот он — не умеет. И лишь недавно до него дошло: им просто не дано чувствовать такой ужас. Нет, они, конечно, боялись, но не сознавали этого. Они плыли в сильном чистом потоке, которого не замечали, с которым не боролись, отдаваясь волне.

Баосян уронил зайца и вскинул лук. Тот дрожал, но гнев придал ему меткости.

Запела тетива.

Меткость не имеет ничего общего с сосредоточенностью на том, как ты натягиваешь и спускаешь тетиву. Вся суть в желании. Не ты выстрелил — выстрел случился, потому что ты желал попасть в цель, и твое тело стало проводником желания. А Баосян в тот момент ощущал, помимо страха, мощь чистого желания, подкрепленного яростью. Попасть. Ранить.

Он пожелал — и стрела повиновалась ему. Но воин, в отличие от зайца или соломенной мишени, не станет смирно стоять и ждать смерти. Стрела просвистела мимо отскочившего юноши и вонзилась в дерево поодаль.

В полном молчании четверка воинов, трое стоящих и один припавший к земле, разглядывали дрожащее оперение. Им словно не верилось в настолько несоразмерный ответ. Баосян в ужасе и ярости подумал: заслужили! Они просто понятия не имеют, что значит бояться по-настоящему.

Прошло десять лет, и вот опять на него наступает свора спешившихся воинов. На этот раз он не стал скрывать страха. Притворство, но вместе с тем и правда: его затрясло, книжная обложка стала влажной от вспотевших ладоней. Это даст им иллюзию власти. Но его противникам было невдомек, что оскорбительные выкрики и охотничий азарт в новинку только им самим. Баосян такое уже проходил. Именно он держал ситуацию под контролем, потому что знал исход заранее.

Первый из юнцов толкнул Баосяна в грудь. Так, легонько, точно хищник, играющий с добычей.

— Книжки! Зачем человеку столько книг? Собираетесь читать при лунном свете?

Остальные подхватили. Они толкали его, постепенно входя во вкус. Баосян споткнулся, сердце екнуло. Отдышавшись, он заметил Третьего Принца. На его юном лице, окаймленном бородкой, читалось упоение собственной властью. Охотник, который знает, что может отозвать собак, но не хочет. А с чего бы? Он ведь жаждет увидеть, как Баосяна накажут за чужие желания.

Юнцы смеялись и смелели. Тычки становись все резче, и на этот раз Баосян, потеряв равновесие, не удержался на ногах, вскрикнул и грохнулся на плиты площади. Книги рассыпались веером, последняя отлетела прямо к ногам Третьего Принца. Тот присел на корточки и посмотрел на книгу. Несмотря на остатки подростковой нескладности, двигался с безупречной уверенностью воина. На его лице вспыхнул интерес. Но Баосян знал: под взглядами сверстников этот интерес превратится в жестокость.

Третий Принц провел пальцем по иероглифам на обложке:

— Даже не стихи! Счета. Скукотища какая.

Баосян проглотил первый комментарий, пришедший на ум: поздравляю, ты умеешь читать! Вслух он сказал ровным тоном:

— Тут нечему удивляться. Я счетовод.

Третий Принц вспыхнул, и его дыхание участилось — хотя, без сомнения, себя он убеждал, что это всего лишь отвращение.

— И не только счетовод!

Баосян ощутил себя абсолютно беззащитным. Он понял, что Третий Принц вымарал из памяти собственные желания, и то, что произошло между ними, ему кажется исключительно следствием испорченности Баосяна, который навязал Принцу извращенные правила игры, выбил почву из-под ног. Источнику подобных чувств надо отомстить. Баосян читал Третьего Принца точно открытую книжку. Тому — как и всем прочим — хотелось стереть с лица земли ненавистное создание, которое не вписывается в представления о мире.

На большом пальце Третий Принц носил ониксовое кольцо лучника. Руки у него были большие, с длинными пальцами, в мозолях от меча и тетивы. Руки, созданные, чтобы причинять боль.

Но, к удивлению Баосяна, до боли дело не дошло. Проследив за взглядом Третьего Принца, Баосян увидел, что к ним приближается паланкин.

Императрица взирала на них сверху вниз. Маленький рот кривился от злорадного удовольствия.

— Третий Принц! Что же вы загородили дорогу? Посторонитесь, будьте так добры. Сегодня Великий Хан посетит меня, и я бы очень не хотела его разочаровать, наряжаясь в спешке. Ведь когда привык глодать старые кости, хочется поскорее отведать свежего мяса.

Лицо Третьего Принца побелело, хотя безмятежные, как у Будды, губы по-прежнему выражали только презрение. Он встал, держа в руке Баосянову книжку, поклонился и запрыгнул обратно в седло.

Когда молодые придворные ускакали, Императрица обратила внимание на Баосяна. Он сказал себе: ну не убьет же она меня средь бела дня в сердце Имперского Города? Впрочем, дрожь не унималась.

— Удивлен, что вы до сих пор ничего мне не сделали.

Усмешка сошла с лица Императрицы. Она не хотела играть в кошки-мышки с врагом. Просто ненавидела его.

— Утешаюсь зрелищем твоего повсеместного унижения, — ответила она. — Могу себе позволить подождать.

* * *

Чиновничья шляпа Баосяна, которая едва не задевала стены своими фигурными полями, отбрасывала причудливые тени, когда он проходил сквозь пятна света от фонарей. На задворках личной резиденции Третьего Принца таился целый лабиринт длинных переходов с дверями, затянутыми бумагой. Пересекающиеся коридоры вели в совершенно одинаковую тьму. Впереди шагал слуга Третьего Принца. Тут было холодно — даже для поздней осени. Баосян прошел под фонарем, полуослеп от света, а когда зрение вернулось… В дальнем конце коридора кто-то завернул за угол и исчез из виду. Но сердце уже узнало незнакомца и бешено забилось.

Исчез. Но это был Эсень, это его косы, украшенные нефритом и золотом, его широкие плечи под любимым плащом для верховой езды, синим, как перья зимородка, его распашные юбки, которые развеваются на ходу, открывая нижние слои шелка, точно изнанку птичьих крыльев, видимую только в полете…

Недолго думая, Баосян бросился вдогонку за призраком, оскальзываясь на половицах в своих мягких башмаках. Его душили чувства, душил гнев, он понятия не имел, что сделает, когда поймает…

Когда он метнулся за угол, слуга Третьего Принца проводил его испуганным взглядом. Баосян с разбегу остановился, задыхаясь. Никого. Внезапная потеря цели разрывала его изнутри. Слуга показал на одну из дверей и пробормотал:

— Хрустальная Комната.

Третий Принц бросил острый взгляд на открывшуюся дверь. Счетная книга лежала перед ним на столе. Изогнутая верхняя губа приподнялась в притворном удивлении.

А удивляться было нечему. Когда Баосян прибыл в резиденцию Третьего Принца, давешних юных зубоскалов нигде не было видно. Получается, Третий Принц раскланялся со свитой и унес книжку с собой. Теперь он ждал Баосяна — и тот плавно перешагнул высокий порог. Вот и я. В отличие от коридора, Хрустальную Комнату заливал свет. У Баосяна возникло чувство, будто он шагнул в мир живых сквозь преграду, которую не могут преодолеть духи. С собой в дневной мир он принес гнев — и тут же нашел, на кого его обратить.

В Хрустальной Комнате резкие блики дрожали на обнаженном горле Третьего Принца, вспыхивали в серебряных бусах, вплетенных в косы. Все поверхности в комнате были изукрашены орнаментами из редчайшего материала — стекла. Вазы и кувшины, напоминавшие молочно-зеленый фарфор, казались полупрозрачными, а оттого — более хрупкими, чем положено твердому веществу. В кровавой глубине багрового реликвария словно пылала какая-то таинственная жизнь. Было там знакомое стекло с драконами и фениксами, а было и чужеземное: эмалированное, рельефное, мерцающее, как масло на поверхности воды, опоясанное золотыми надписями западных ханств. Эти сокровища создавались и служили предметом торговли на протяжении поколений, пока монгольские завоевания не уничтожили традицию навсегда.

И посреди всей этой роскоши сидел Третий Принц со своей тайной — стеклянным сердцем. Третий Принц, отрицающий собственные желания. Притворявшийся, будто его ничуть не задевают равнодушие матери и издевки Императрицы. Прятавший под высокомерием страх навсегда остаться запасным.

Третий Принц притворялся, но и Баосян делал то же самое. Он испытывал яркое, злобное ощущение власти над ситуацией, как при встрече со свитой Третьего Принца. Из них двоих только он знал, чем все закончится.

Половицы орехового дерева были так отполированы, что, склонившись в поклоне, Баосян отразился в них, точно в ночном небе.

— Ваш недостойный слуга пришел узнать, дочитал ли Третий Принц книгу, которую взял взаймы.

Третий Принц был напряжен и внимателен. Наверное, он убедил себя, будто забрал книгу, чтобы еще немного поиздеваться. А сам внутренне изнывал от надежды на повторение той самой встречи. Он бросил слуге:

— Оставь нас.

Баосян мягко добавил:

— И подожди снаружи. Я не смею отнимать время у Принца.

Лицо Третьего Принца залила краска унижения. От стыда предвкушение не только не исчезло, но стало еще нестерпимей. Мысль, что под дверью стоит посторонний и прислушивается, была прочно связана с неизбежным. С тем, что вот-вот произойдет в этой комнате, полной чересчур звонкого стекла.

Дверь закрылась. Баосян не сдвинулся с места. У него не было ни малейшего желания становиться тем, от кого избавляются при первом же обидном отказе.

Он едва сдерживал смех, наблюдая, как до Третьго Принца постепенно доходит: ничего ему предлагать не собираются. Как же он, должно быть, ненавидит Баосяна! Ведь тот вынуждает Принца признаться вслух в постыднейшем желании. Баосян понял, с предвкушением столь мрачным, что оно заглушило всякий страх: на жестокость ему ответят жестокостью.

Третий Принц встал, обогнул стол и стремительно двинулся на Баосяна. Тот отступал, пока не врезался лопатками в стену.

Баосян вырос. Год или два назад Третий Принц, наверное, оказался бы выше. Но теперь они были одного роста. В глазах принца зажегся злой огонек. Он сбил с Баосяна шляпу и легко положил руку на узел волос на макушке.

— Почему у тебя такая прическа?

Свои кричащие наряды Баосян стал носить давным-давно. А вот косы долго не решался расплести. Ему это просто в голову не приходило. Только уже взрослым он понял — закон действует лишь в одну сторону: наньжэням запрещено носить косы, не наоборот. Храбрости сменить прическу он набрался не раньше, чем отец куда-то отлучился. Баосян помнил, как впервые неуверенно закручивал волосы в узел. Однако на улице, под изумленными и презрительными взглядами прохожих, эта неуверенность превратилась в извращенную гордость. Окружающие всегда думали, что Баосян позорит воинские косы, но куда более раздражающей стала для них догадка, что ему наплевать на драгоценный статус, который эти косы дают.

Он холодно ответил:

— А зачем прятать такое красивое лицо?

Третий Принц безрадостно улыбнулся. Даже выспавшийся Баосян был не слишком хорош собой — слишком монгол для наньжэней, слишком наньжэнь для монголов. Но обоим было прекрасно известно, что дело совсем не во внешности. Третий Принц сгреб в горсть узел Баосяновых волос. Затем, одним расчетливым движением, запрокинул голову Баосяна к стене. Тот подавил стон, выгнув шею, и привстал на цыпочки.

— Посмотри на себя, — мягко произнес Третий Принц. Он, в отличие от Эсеня, был не настоящим бойцом, а всего лишь изнеженным столичным принцем, но на это ему силы хватало. Пальцами он подцепил заколку в волосах Баосяна и потянул сильней.

— Какой же ты слабак. И трус. Даже драться не умеешь. Тебя толкни, ты и упадешь. — Его взгляд скользнул по горлу Баосяна — с кадыком и намеком на свежую щетину. — Сколько раз ты падал, а?

Вот-вот выдерет Баосяну волосы. Но сознание собственной власти над чужими реакциями превратило боль в удовлетворение настолько яростное, что оно граничило с наслаждением.

Драться Баосян и впрямь не умел, но слабаком в этой комнате был вовсе не он. Да и трусом тоже.

Он шепнул Третьему Принцу на ухо:

— Хочешь знать, о чем я думал, когда упал?

В голове услужливо всплыло воспоминание, и он переиначил его, с горечью сознавая, что в извращенную ложь поверят скорее, чем в правду.

— У моего старшего братца были дружки вроде твоих. Ребенком я ими восхищался, ходил за ними хвостиком, смотрел, как они тренируются, а потом, взмокшие, стягивают одежду и идут ополоснуться. Уже не дети, еще не мужчины. Наедине с собой я думал, как сильно они от меня отличаются… В общем, когда эти самые дружки однажды наткнулись на меня в лесу, я уже знал, чего хочу.

Баосян высвободился из ослабшей хватки Третьго Принца. Тон его голоса изменился, как будто желание жестокости незаметно подменило собой обычное желание и оказалось от него неотличимо.

— Они тоже поняли, чего я хочу, даже просить не пришлось.

На секунду перед ним развернулось настоящее воспоминание. Как он корчился на сырой земле, как его вскрики и мольбы только раззадоривали их: бей, пинай сильнее! Воспоминание было не о боли — скорее о беспомощности и унижении. Переплавив все это в фантазию, предназначенную для ушей Третьего Принца, Баосян внушал ему свои чувства. А хрусталь вокруг них ловил и отражал сияние ламп, и радужные блики метались по комнате.

Третий Принц громко сглотнул. Рука скользнула по волосам Баосяна и сжалась на загривке в молчаливом приказе: на колени.

Отказывать так приятно. Но Баосян просунул руку между ними и расстегнул изукрашенный бирюзой пояс, скреплявший верхний, без рукавов, кафтан принца. Тот стоял так близко, что Баосян различал серебристые бумажные нити, которыми были вытканы на тяжелом полотне императорские драконы о пяти когтях. Под кафтаном пряталась рубашка из серебряной парчи, перехваченная витыми черными шнурами вокруг талии, с боковой застежкой из трех пуговиц.

Баосян помнил, что значит быть юным и сгорать от желания. Но сам он в том возрасте не испытывал недостатка в подружках. Для него это была обыденная радость жизни. Он не мог вообразить — каково это, когда нельзя утолить жажду.

Третий Принц отвернулся, и Баосян видел только его ухо и заросшую бородой щеку. Но щека залилась темным румянцем, на шее проступили жилы. Он точно примерз к месту от унижения. Стоя так, вплотную друг к другу, уже нельзя было отрицать неопровержимое: Баосян — мужчина. А слуга под закрытой дверью стал свидетелем позора. Смятение Принца наполняло Баосяна злорадным удовольствием. Каким бы он ни был раньше, теперь вся его радость заключалась в том, чтобы, отыскав в другом человеке уязвимое место, ударить туда и уничтожить.

Время от времени, еще когда Баосян был неуклюжим долговязым мальчиком, Эсень брал его с собой в один из домов удовольствия Аньяна. Сам он особой склонности к куртизанкам не питал — говорил, ему не хватает терпения и образованности, чтобы наслаждаться затяжным флиртом, — но знал, что брату нравится. Как похоже на Эсеня, зло подумал Баосян. В темноте за дверью ждал призрак. Эсень был осведомлен о предпочтениях брата, но признать собственные так и не осмелился.

Вот же идиоты. Отрицая свои тайные желания, они открывались тем, кто понимал их лучше, чем они сами, и подставлялись под удар.

Защититься от планов Императрицы — главная Баосянова забота, однако лучше пусть Третий Принц пока обдумает их встречу и подостынет, поэтому Баосян, подавив искушение зайти дальше, протиснулся мимо него к выходу. Потом его можно будет взять голыми руками. Постепенно Третий Принц проникнется мыслью, что Баосяна надо беречь.

Вот главный недостаток этого метода, мрачно подумал Баосян. Процесс нельзя ускорить, как нельзя подгонять человеческое сердце. Он взял книгу со стола и вышел.

* * *

Бумага в круглом зарешеченном окошке гостиной Баосяна так потемнела от старости, что не отражала чистый свет лампы, а тускло сияла, точно ломтик персика, просвеченный солнцем. После того как Баосян вернулся от Третьего Принца, зарядил многочасовой дождь. Мерный шорох капель окутал его мягким коконом и отделил — одиноко бодрствующего — от сонного города снаружи.

Завиток липовой древесины вылетел из-под резца. Это было не искусство — обычное ремесло. По крайней мере, с его-то уровнем мастерства. И он не находил в резьбе по дереву такого удовольствия, как некогда в живописи или каллиграфии. Но все же приятно видеть, что идея обретает зримую форму. Под мелодичный шорох дождя из куска дерева под его рукой постепенно проступал некий образ. У стены стояли сундуки, набитые золотом, запятнанные белым маревом призраков.

Баосян стряхнул стружки с законченной печатной формы и положил молоточек с резцом рядом с кипой бамбуковых трубок для писем. Он был еле жив от усталости, но при мысли о том, чтобы отправиться спать и каждые полчаса подскакивать от одного и того же звука, накатывало отчаяние. За работой страдаешь хотя бы с пользой.

На резную поверхность формы рисовый клей ложился хорошо, как и чернила. Когда он прижал к ней бумагу, а затем аккуратно снял ее, с листа на него глянуло знакомое самодовольное лицо. А что, мрачно подумал Баосян, похоже вышло.

На городской башне барабаны отбили четвертую стражу, и сразу после явился Сейхан. Шел тот самый месяц, когда он вставал поесть до рассвета, затем постился до заката по заветам своей веры.

— Вы совсем не спали? — Он увидел Баосянов портрет и поперхнулся. — Рисовый Мешок Чжан! Зачем это?

Трубки с письмами на столе у Баосяна были разложены по кучкам и подписаны. Чжан. Чжу. Чэн. Баосян взял верхнюю из четвертой кучки — Оюан — и кинул ее слуге.

— Он уже в пути? — Сейхан по диагонали прочитал письмо. Баосяновы шпионы под прикрытием пользовались шифровками для защиты переписки, но расшифрованный текст уже был приписан внизу листа. Сейхан дочитал, и его бесцветные глаза расширились от удивления. — Он не приедет.

У Баосяна во рту появился привкус крови. Он вспомнил Оюана, шагнувшего на разрушенную дамбу, как в ловушку.

— Нет. Не успел он выбраться из Бяньляна, как его настиг этот мятежник, который величает себя Сияющим Королем. Чжу Юаньчжан.

С каким чувством превосходства Оюан всегда держался в присутствии Баосяна! За одно лишь умение махать мечом его, раба, озарило солнце благосклонности Эсеня. Брат смотрелся в это прекрасное зеркало и видел то, что выше всего ценил в себе самом. Все воинские доблести, которыми никогда не обладал Баосян, все доблести, которыми он и не хотел обладать. Но теперь Оюан повержен. Он изведал ту боль и беспомощность, что Баосян чувствует каждую секунду. Посмотри теперь на своего драгоценного генерала.

В целом свете Эсень избрал единственного человека, который мог принести ему только смерть. И все же предательство Оюана стало для него потрясением. Привкус крови у Баосяна во рту усилился, захотелось с бессмысленной жестокостью прокусить себе губу до самой кости. Боль, испытанная Эсенем в тот момент, была как подарок. В первый раз за всю свою расчудесную жизнь братец понял, каково быть преданным.

Оюан стал клинком, вонзившимся в сердце Эсеня, и пригодится Баосяну снова. Генерал его брата умел делать только одно и был предсказуем, как почтовый голубь. Можно воспользоваться им еще разок, а потом уж…

О, братец, смотри дальше! Это будет лучшее представление из всех.

— Чжу Юаньчжан победил генерала Оюана? — Взгляд Сейхана стал острым. — Вы это предвидели.

— А разве это было не очевидно? Чжу Юаньчжан не мог одолеть генерала Чжана имеющимися силами. Огляделся — а тут как раз евнух в Бяньляне засел. Вспомни, они ведь встречались раньше. Чжу знал, чего надо генералу. И знал, где он от отчаяния даст слабину.

— Значит, теперь Чжу Юаньчжан и генерал Оюан выступят против Чжанов. — В окно сквозь бумагу полился утренний свет, изгоняя призраков. Вид у Сейхана был озабоченный. — Наверное, генералу Чжану под силу устоять против обоих.

Баосян поднялся и отряхнул форму от стружек. Он не сразу распознал, что за ватный звук давит ему на уши. Тишина. Дождь наконец-то перестал.

— Верно. И поэтому ты, дорогой мой секретарь, напечатаешь столько портретов, чтобы хватило завесить ими весь Пинцзян. Прикажи нашим людям расклеить их на каждом углу. Я хочу, чтобы Рисовый Мешок Чжан повсюду видел свою физиономию.

Огромные просторы Юаньской Империи, усеянные армиями и претендентами на трон, были для Баосяна как открытая книга. Словно он смотрел на них с Небес, подобно Нефритовому Императору. Любой из игроков видел только ближайшую к нему часть доски. Лишь Баосян, раскинувший свои сети задолго до того, как стал Принцем Хэнани, мог охватить всю расстановку сил на доске — взглядом острым, как свеженаточенный клинок. Он хищно заметил:

— Сейчас начнется самое веселье.

* * *

После дождя на немощеных улицах его родного квартала хлюпала резко пахнущая желтая грязь, налипая на колеса и подковы. Перспектива расплывалась в голубоватом, пасмурном утреннем тумане, сквозь который то здесь, то там проступали очертания тополей. По дороге в Министерство забрызганные грязью слуги и обычные прохожие, не поднимая глаз, расступались перед лошадью Баосяна.

Он свернул с главных улиц и поехал вдоль частного водохранилища Имперского Города. Вода протекала по мраморному каналу, откуда уходила в общественные арыки и протоки. На подступах к Императорскому Городу дорожка вдоль канала сузилась, и ее обступили с обеих сторон лиственницы с опущенными к воде ветвями. В воздухе пахло дождем. Над вершинами деревьев, которыми были обсажены стены Императорского Города, темные тучи накатывались нa сужающуюся полоску чистой лазури.

На дорожку впереди выскочила какая-то девушка, и он вздрогнул. Оглянувшись через плечо, она увидела, что ее нагоняет лошадь Баосяна, завизжала и уронила корзинку. Наружу высыпались гранаты и раскатились по дорожке.

Баосяну, который спокойно проехал бы прямо по фруктам, пришлось натянуть поводья — эта дуреха с испуганным возгласом кинулась чуть ли не под копыта и принялась подбирать гранаты.

— Разреши-ка, — ядовито сказал он. Девушка подняла глаза и улыбнулась головокружительной улыбкой, как доброму знакомому. Тут Баосян с изумлением понял, что они в самом деле знакомы. Это же та служанка из Министерства.

— О! Приветствую Принца Хэнани, у которого вошло в привычку пугать свою недостойную служанку. Умоляю принца подождать. Фруктов так много, а рук у меня всего две. — На ее щеках возникли веселые ямочки. — Разве что Принц сподобится помочь…

Мысль, что он, принц крови, мог бы спешиться и замарать руки ради служанки, неожиданно показалась ему очень забавной.

Девушка рассмеялась, заметив выражение лица Баосяна. Ее теплый взгляд пробежал по нему с головы до ног, ямочки на щеках обозначились резче.

— Но жалко будет, если Принц запачкает одежду.

Баосян не успел придумать, как ее отбрить. Налетел ливень. Девушка подхватила корзинку и метнулась под дерево. Позвала сквозь полог ветвей:

— Здесь хватит места обоим.

Баосян заколебался — может, удастся успеть в Министерство, пока не хлынет по-настоящему? Но стремительно промокающая шляпа приняла решение за него. Ветви дерева опускались так низко, что пришлось спешиться, чтобы нырнуть под крону.

Дождь, набирая силу, очертил их светлым кругом, наметил темную линию на ковре опавших иголок. Густо запахло смолой, как от недавно сделанного лука.

— Ноги у вас не промокли, — со смехом заметила девушка, — но я боюсь, что форма отсыреет потом, от седла. Как неудачно — вы же на службе почти все время сидите. Это моя вина, что Принц застигнут ливнем. Так, может, мне предложить ему свой плащ для сиденья?

Она коснулась завязок своего плаща, глядя на Баосяна из-под ресниц. Тот отстраненно отметил, что девушка флиртует с ним.

Такая маленькая. Он смерил ее глазами сверху вниз. Улыбка с ямочками на щеках, крутые бедра, на которых едва не лопаются швы форменного платья. Она ждала ответа, приоткрыв губы и затаив дыхание. Но вместо возбуждения его волной окатило ощущение бессмысленности. В другом мире — погибшем мире, куда нет возврата — он бы наклонился и поцеловал девушку. Укрытые от дождя древесной кроной, они со смехом повалились бы на землю и одарили бы друг друга радостью.

Он помнил, какая это радостная и щедрая игра. Но там, где когда-то рождались подобные чувства, осталась одна чернота. Отчетливо вспомнилось, как вздувались жилы на шее отвернувшегося Третьго Принца. Баосян довел его до предела, а сам остался холоден. Горела в нем только жажда разрушения. Баосяну осталась единственная форма взаимности: обмен болью и жестокостью. Этой веселой, живой девушке он нравится, но не принесет ничего, кроме горя.

Он отодвинулся. Притворство — вторая натура. Презрительная усмешка искривила губы:

— Ты возомнила, будто твоя красота может привлечь принца? Хочешь продаваться, выбери кого-нибудь попроще. Даже если бы мне нравились женщины, я бы не стал мараться о дешевую простолюдинку.

Баосян оставил ее под деревом и ушел, не оглядывась. Может быть, когда все закончится, она поймет, что он ее пожалел.

И только в Министерстве до него дошло, как это было странно — встретить девушку в той части города. Служанки живут не в чиновничьем квартале, а ближайший к Министерству рынок совсем в другой стороне.

* * *

Стоял тусклый послеполуденный час, но в кабинете Министра было уютно от ламп и жаровен. Ковры на стенах придавали комнате сходство с юртой, полной книг. Баосян смотрел на это с горечью и умилнием: здесь, в тысячах ли от того места, где он со своими увлечениями рос изгоем, монгольская культура сосуществовала с учеными ценностями завоеванной цивилизации. Он даже и не мечтал никогда о подобном. Как мечтать о том, что не можешь вообразить?

Министр листал Баосяновы записи в учетной книге. Когда он потянулся к государственной печати, лежавшей на столе в футляре, Баосян не удержался:

— Может быть, Министру не стоит торопиться, проверяя мою работу. Вдруг в сводный отчет закралась ошибка, а под ней ваша печать…

Министр весело поморщился, обмакнул печать в киноварь и поставил штамп на страницу.

— Нет нужды беспокоиться о сохранности моей головы, Ван Баосян! Мне ни разу до сих пор не попадались ошибки в твоей работе. А если бы и нашлась, я бы скорее решил, что просчет мой, не твой.

Было бы куда проще, окажись Министр менее приятным человеком. Горько-сладкая печаль Баосяна приобрела едкий оттенок, словно горшок с сахаром забыли на огне.

— Если Министру я больше не нужен… — Он встал. — Я займусь отчетами Военного управления.

— Ох, опять эта глупость! Все боятся уйти домой раньше меня. Тебе правда хочется горбатиться над столом, пока не состаришься? Если дневная работа на сегодня закончена, иди. И впредь поступай так же! Я и сам скоро домой.

Учитывая, как Императрица жаждет его крови, Баосян порадовался возможности попасть домой до темноты. Он благодарно поклонился.

— Тогда я ухожу первым.

Он вышел на улицу в самый свой нелюбимый час: когда тени уже длинны и перспектива еще одной бессонной ночи становится неизбежной. Небо над кедрами было цвета отчаяния. Для звезд слишком рано. Без Небесной Реки над головой ему казалось, что взгляд падает вверх, в пустоту, до головокружения. Не за что уцепиться, падение будет вечным.

Добравшись верхом до улицы близ Ворот Пинчжэ, он свернул в родной квартал. Сердце екнуло — из-за ворот его нагонял всадник. Но ведь еще светло, повсюду могут найтись свидетели. Императрица не рискнет устроить покушение, пока не будет уверена, что никто ничего не докажет. Иначе Госпожа Ки с превеликим удовольствием использует убийство Баосяна против нее. Утешительно: как бы Императрица его ни ненавидела, Госпожу Ки она ненавидит больше.

Всадник быстро нагонял. Когда они поравнялись, Баосян оглянулся через плечо. Обычный путник, внимательно смотрит на дорогу. Но сердце почему-то снова екнуло.

И времени успокоиться уже не было: чьи-то руки схватили его сзади, рванули из седла.

По монгольским меркам Баосян был посредственным наездником, однако даже он не мог вспомнить, когда в последний раз падал с лошади. Потрясение перекрыло боль падения: неужели Императрица так глупа, чтобы действовать открыто? Неужели ему хватило глупости переоценить ее ум? Он забарахтался в грязи, как раздавленный жук. Между тем двое нападавших спешились и подошли к нему.

Один перешагнул через Баосяна и встал над ним, широко расставив ноги. Растущий страх тут же подсунул воспоминание: ковер из сосновых игл под щекой, в ушах — собственное жалкое хныканье под пинками. Миг этот тянулся целую вечность, надежда бесконечно возникала и так же бесконечно угасала. И конца-края этому не было, пока все не… кончилось.

Эсень рывком поднял его на ноги, разъяренный почти до неузнаваемости. За ним маячил Оюан, чье девичье лицо выражало то же неприкрытое презрение, что и у испарившихся куда-то мучителей Баосяна.

Баосян, рыдая, повис в объятиях Эсеня. Он был раздавлен и не мог перестать плакать, но какой-то омерзительной частью себя сознавал, что рыдает в смысле напоказ, бросая этими слезами вызов Эсеню. Он швырнул уродливую правду собственных страданий и боли прямо в безупречное лицо брата. Как мог Эсень думать, что Баосян отказывается подстраиваться под других из трусости, если за это приходится платить такую цену?

Эсень безмолвствовал. На мгновение Баосян позволил себе поверить, что на сей раз брат поймет. Ведь я прошу! Ведь мне нужно!

И тут Эсень сказал голосом, придушенным от гнева:

— Соберись!

Ну конечно, мелькнула смутная мысль. Вот почему Эсень был зол. Он злился не на друзей за то, что они сделали с Баосяном, а на самого Баосяна — за то, что не смог отбиться. Теперь понятно, с упавшим сердцем подумал он, Эсень не вмешивался так долго, потому что сам боролся с желанием врезать.

Эсень не был защитником Баосяна. Молодой воин, он ничем не отличался от прочих. Чувствовал то же, что они. Баосян ошеломленно осознал: «И ты меня тоже ненавидишь».

Теперь, сброшенный в уличную грязь безымянным убийцей, парализованный ужасом и болью, Баосян чуял присутствие брата. В его воображении призрак стоял чуть дальше по улице, незримый для всех, кроме Баосяна, и наблюдал за ним с той же тяжелой, как камень, ненавистью. На грудь давило невыносимо. Баосян был слаб и напуган, а помощи ждать неоткуда. Он услышал свои собственные рваные вдохи и понял, что вот-вот умрет.

«Ну что, братец, доволен? Ты всегда желал, чтобы меня — такого — не было. Теперь твое желание исполнится, причем тебе и пальцем не пришлось пошевелить ради этого. Сам мир постарался вместо тебя. Поставил меня на место, воздал по заслугам».

Чужие руки схватили его за горло, и присутствие призрака стало еще более осязаемым. Словно Эсень притаился где-то прямо за плечом. На краю зрения качнулись косички. И тут отстраненность Баосяна разбилась вдребезги. Он провалился сквозь лед в бездну. Какое же чувство может быть столь ужасным и огромным? Видимо, гнев. Но на сей раз он не принес Баосяну знакомого яростного праведного наслаждения, а запульсировал страшной болью. В ее тисках он мог думать только об одном — что теперь ему никогда не достичь цели. Никогда не ранить Эсеня так, как тот умудрился ранить его.

Но душить его никто не стал. Грязные пальцы нырнули в рот. «Они хотят вырвать мне язык, а потом убить?» Он нечленораздельно взвыл от ужаса.

— …Осторожней, Принц, — сквозь завесу паники пробились слова. — Не то отрежем язык, а заодно и… — нападавший вынул руку изо рта Баосяна и схватил пониже, сильно, до крика, — …эту маленькую птичку.

Человек отпустил его и встал. Они ушли, а дрожащий, задыхающийся Баосян остался лежать, свернувшись креветкой. Он с трудом соображал, что все-таки произошло. Если Императрица хотела его смерти, почему его отпустили? Она играет с ним? Или…

Как и большинство жителей Ханбалыка, нападавший говорил по-монгольски с резким акцентом. Родной язык у него был другой. И, если призадуматься, вовсе не привычный ханьский и не какой-нибудь из наньжэньских языков Центральных равнин, побережья или даже дальнего юга, где наньжэньская речь еще сильней, чем в Хэнани, смахивала на наречие царства Чам. На языке нападавшего Баосян не говорил, зато понял, кому он родной.

Нападавшего подослала отнюдь не Императрица, а Госпожа Ки.

И этот корёский акцент он уже где-то слышал. Перед глазами мелькнули ямочки на щеках, корзинка с гранатами.

Головоломка сложилась в один миг. Третий Принц, может, еще не понимал собственных склонностей, но его мать все поняла. Она видела, какими глазами Третий Принц смотрит на Баосяна. Скорее всего, ей докладывали о встречах в резиденции. Вот она и подсунула ему кокетливую служанку — проверить, действительно ли его предпочтения таковы, или он притворяется, чтобы подставить и затем шантажировать принца.

Баосян похолодел. Задним числом стало понятно, что он был на волосок от гибели. Если бы ответил на заигрывания девушки — а ведь мог, ибо действительно притворялся, — Госпожа Ки ему бы не предупреждение отправила. Она бы его убила, опередив даже Императрицу.

Вообще надо радоваться, что уцелел. Ноющая боль между ног затихала. Ему и сильней доставалось. Но жуткое, накатывающее волнами присутствие Эсеня вызвало гнев. Схлынув, тот оставил усталую тоску, какая бывает после долгих слез.

Когда Баосян наконец-то кое-как встал на ноги, уже стемнело. Призрак исчез. Счетная книга валялась в грязи, там, куда и выпала из-за пазухи. Она была испорчена — труды нескольких дней пошли прахом, — но оставлять ее на улице нельзя. Ее надо тайно сжечь.

Он отыскал свою лошадь в тенистом проулке меж двух тесно стоящих стен, с трудом взгромоздился в седло и поехал домой.

7

Тайчжоу

В темноте покачивалась рыбацкая лодка. В отсветах фонаря, заслоняемого кормчим на носу, Оюан едва различал шесть скорчившихся силуэтов вооруженных, облаченных в доспехи людей Чжу. Остальные члены отряда погрузились в другую лодку, отсюда казавшуюся всего лишь плавучей точкой света, которая могла находиться с равным успехом на расстоянии вытянутой руки или одного ли. В полной тьме у Оюана возникло ощущение, что он завис посреди бесконечной пустоты. Прямо по курсу бесформенной массой против облачного неба вздымался островной волнорез, под ногами колыхалась вода без отражений.

Тогда, на постоялом дворе, Чжу изложил свой план как нечто само собой разумеющееся.

— Чтобы проникнуть в туннели через подводные ходы, нам нужны две вещи, — когда Чжу подался вперед над своей миской, все, кроме Оюана, бессознательно сделали то же. — Во-первых, если мы пойдем ночью, вода будет как чернила. Нам нужно увидеть, где именно под водой открывается вход в туннели. К счастью — и я уверен, что такая возможность ни разу даже в голову не приходила нашим юаньским беднягам, — я могу зажечь свет, который не погаснет под водой. Во-вторых, нам нужен кто-то, кто умеет плавать.

Тут он посмотрел на Оюана. Взгляд генерала имел устрашающую власть над его собственными людьми, но на Чжу либо вообще не действовал, либо маска мешала: тот продолжал как ни в чем ни бывало:

— Чтобы переправить армию через глубокую реку, мне бы понадобились баржи. А тебе — нет, верно? Вот когда ты столкнулся к «Красными повязками» на реке… Вместо того чтобы приказать воинам по мосту выйти к нашим позициям, ты их отправил вниз по течению, чтобы они переплыли реку и напали с фланга.

Оюану живо припомнились бурные черные воды, рвущиеся навстречу ему из разлома. Он процедил сквозь сжатые зубы:

— Я попытался заставить их переплыть.

Если Чжу в тот момент и позлорадствовал, ему хватило благородства это скрыть:

— Значит, у меня есть свет, а ты умеешь плавать. Если возьмешь меня на буксир, пока я освещаю нам путь, мы сможем вплавь добраться до сухой части туннеля и протянуть под водой веревку, чтобы перебрались остальные.

Оюан не был консерватором по натуре; свою генеральскую карьеру он сделал, преуспев в нескольких рискованных военных кампаниях. Но то, что предложил Чжу, выходило далеко за грань разумного. Да и потом…

— Ты забрал мою армию. Держишь меня в плену. И еще просишь меня тебе помогать?!

— Ну, если я провалюсь, — ровно ответил Чжу, — считай себя тоже проигравшим.

Оюан подумал о том глубоком, до костей пробирающем отчаянии, которое сподвигло его на попытку к бегству. Он понимал, что шансов мало, но с Чжу их еще меньше. И потом, разве нельзя найти способ снова сбежать? Одолеть Чжу и горстку его людей, украсть коня, вернуться в Интянь? Или даже, если уж на то пошло, просто броситься в море и уплыть?

Тут Чжу, словно угадав направление его мыслей, сказал:

— Неужели так у вас больше шансов, чем со мной, генерал?

Оюан с удивлением осознал, что ему предоставляют выбор. Он вдруг с ужасом понял, что раньше дорога была только одна и выбирать ему вообще не приходилось. А теперь придется — причем из двух зол. От его решения зависит успех или провал дела, важнее которого нет на свете. Ради которого он пошел на все.

Вдогонку пришла еще одна мысль, одновременно жуткая и ясная: и пойду на все.

Даже на союз с ненавистным Чжу.

Если для того, чтобы воссоединиться с войском в Интяне, требуется помочь Чжу преуспеть тут, в Тайчжоу, — значит, надо помочь.

Он и впрямь готов был на что угодно, но все равно эти слова дались ему с трудом:

— Вы, вероятно, не знаете: глубина ошибок не прощает. Любая ошибка там означает смерть. Даже секундная паника может оказаться роковой. Пути назад не будет, как и надежды на спасение в случае чего.

Оюан сам не постеснялся бы унизить врага, принуждая того к сотрудничеству. И, несомненно, другие люди приняли бы его согласие надменно, или даже хуже — как нечто, само собой разумеющееся. Не таков был Чжу. Он смотрел на Оюана на удивление серьезно, чуть ли не с уважением. Потом произнес своим резким, писклявым голоском, который сделал бы смешным кого угодно, кроме него:

— Риски мне известны. Как можно надеяться на успех, если не готов рискнуть всем? Обо мне вам надо знать одно, генерал: я пойду на все.

И вот теперь Оюан стоял в лодке и смотрел вниз, на черную воду, мягко плещущуюся об основание стены. Ему наконец развязали руки. Талию обвивал канат, который тянулся к Чжу, а дальним концом крепился к лодке. Похоже на жертвоприношение, подумал Оюан. Их сотрудничество, конечно, якобы добровольное. Но передумай он, откажись прыгать — его бы столкнули. А тогда уж или выплывать, или конец всему.

Чжу встал рядом с ним. Его силуэт в темных доспехах мгновенно облекся неверным, мерцающим, бледным светом. Словно кто-то снял покрывало с лампы. Мандат. В этом потустороннем сиянии решительное лицо Чжу казалось нечеловеческим. Что-то в его выражении было странно знакомо Оюану. Генерал хрипло сказал:

— Последний шанс передумать.

Ответом ему был всплеск. Лодка дико закачалась, и он увидел, как светящаяся фигура Чжу погружается в глубину. Затем веревка натянулась, и Оюан последовал за ним.

* * *

Вода была такая ледяная, что казалась горячей. Боль прокатилась по телу Оюана волной ложного жара, подобно той лихорадке, которая заставляет людей, замерзающих в снегу, на пороге смерти сбрасывать одежду. Межреберные мышцы свело судорогой. Глаза нещадно жгло. Он различил Чжу, зависшего в черноте под водой в центре призрачного ореола. Свету было нечего озарять, кроме отвесной скальной стены, уходящей вниз, в неразличимые глубины.

Оюан учился плавать в илистых реках Хэнани, где нет выхода к морю. Намерения речной воды недвусмысленны: утопить! А море, к его неприятному удивлению, оказалось подвижным и словно бы живым. Оно ритмично дышало, и Оюана мотало в такт его дыханию. Преодолевая руками и ногами сопротивление воды, он ушел на глубину, на канате увлекая за собой Чжу. В ушах зазвенела боль, вспомнился человек, которого на глазах Оюана казнили, затянув на голове обруч. Голова не взорвется, если нырнуть слишком глубоко? Даже такому закаленному воину, как Оюан, в определенный момент тело начинает вопить: слишком быстро, слишком глубоко мы падаем! Он прошел пункт невозврата, не замечая этих сигналов. Вниз, вниз, вниз…

Наконец, открылся вход в туннель: еще более глубокая тьма, сопротивляющаяся свету Мандата. Времени на колебания не осталось. Оюан резко оттолкнулся ногами, чтобы прервать их погружение. Встревожился — Чжу его чуть не перевесил — и вплыл внутрь.

Стены были из белого известняка, гладкие, уцепиться не за что. Оюан держался правой стены, как его проинструктировали наверху. С каждым рывком веревка, затянутая вокруг пояса, казалось, дергала назад. Легкие пылали. Он буквально боролся за каждый гребок.

Его тень скользила впереди по светлому полу туннеля. Это было бы похоже на полет, если бы не требовало таких усилий. За спиной то расцветал, то тускнел свет Мандата Чжу — по мере того, как Оюан, продвигаясь вперед, поднимал со дна облака известкового осадка.

Слева стена уходила в темноту, Оюану показалось, что там открытый провал. Достаточно будет просто оттолкнуться от правой стены, и их начнет сносить в пустоту. Там они и погибнут. «Мое тело, изъеденное червями», — вспомнил Оюан. Двое бывших монахов взывали не просто к жутковатому призраку своего прошлого — но и к будущему, ожидающему всех присутствующих. То было и его будущее, его отдых, его награда за все, что он сделал и еще сделает. На миг тоска по смерти обострилась сильней, чем боль в легких.

Не там это будущее. Он стал грести дальше.

Свет резко потускнел, но снова разгорелся, когда генерал оглянулся через плечо. Чжу никуда не делся: парил маленьким темным силуэтом в коконе света, пронизывающего дрожащие облака белого осадка.

Потом свет снова замигал, на сей раз радикальней. И вдруг наступила полная тьма.

Оюан рванулся вперед с удвоенными усилиями, отказываясь думать, что будет, если свет погаснет. Он по опыту знал, что болезненное желание сделать вдох — не настоящий предел возможностей, а всего лишь жалоба тела. Только вот у неопытных пловцов боль слишком легко переходит в панику: им начинает казаться, что они умирают, намного раньше, чем это действительно произойдет. Он на миг с невольным восхищением позавидовал Чжу — как держится! Но непонятно, сколько у них осталось времени.

Теперь, когда Мандат Чжу начинал мерцать, промежутки тьмы становились все дольше. У Оюана мышцы сводило от напряжения. Сложно было различить, когда свет действительно мигает, а когда темнеет у него в глазах от нехватки воздуха.

Свет погас и уже не вспыхнул.

Легкие вышли из повиновения: Оюан глубоко вдохнул чернильную тьму. И, лишь услышав собственный вдох, осознал, что глотает не воду. Он вынырнул, и тело поняло это раньше его. Ослепленный, задыхающийся, он все же сообразил потянуть за канат.

Чжу вынырнул? Оюан слышал только собственные рваные вдохи и колотящееся сердце.

И вдруг — боль.

Свет.

Оюан яростно заморгал, пытаясь волевым усилием сфокусировать взгляд. Глаза слезились от соли и резкого перехода от тьмы к свету. Постепенно он различил чью-то темную голову рядом с собой.

Глаза Чжу были страдальчески зажмурены, он все не мог отдышаться. Оюан не представлял, как в такой момент можно ощущать хоть что-то, кроме облегчения. Но у Чжу был ликующий вид человека, который бесстрашно шагнул за свои пределы, уверенный, что ему достанет сил выдержать — и выжить.

* * *

Подхватив обессилевшую Чжу под мышки, как кота, Оюан выволок ее из воды и бесцеремонно швырнул на узкий берег с противоположной стороны пещеры. Белый песок призрачно сиял, освещенный ее Мандатом.

— Надеюсь, вы удовлетворены моими услугами, — сказал Оюан, cурово глядя на нее сверху вниз. Он промок до нитки и был крайне недоволен. Чжу рассмеялась бы, если бы ей хватило на это дыхания. Что ему стоило просто дать ей уплыть в пустоту? Или встать рядом на колени и вдавить ее лицо в песок. В глазах Оюана блеснуло несостоявшееся убийство, отозвавшееся в Чжу дрожью. Он и правда мог бы убить ее, но не стал: им выпал общий жребий. По крайней мере, пока они не покинут остров, генерал — к ее услугам.

— С вами сплошные приключения, генерал. — Чжу с трудом удалось не прикусить язык, так стучали у нее зубы. Лицевые мышцы сводило так, точно они вот-вот оторвутся от костей, боль переливалась незнакомыми доселе оттенками. — Чуть не умер от меча, чуть не умер от огня, чуть не умер от воды… Мне не терпится испробовать остальные варианты!

Во всех этих случаях она и впрямь была на волосок от смерти. Но запоминалась ей не близости гибели, а восторг, настигающий после: чистое опьянение жизнью, которое на миг обещало ей, что она никогда не проиграет, никогда не состарится, никогда не умрет. Ощущения — вот прямо как сейчас. Да, холодно, да, нет сил, зато волнение и осязаемая близость успеха согревают.

Она села, причем от усилия свет слегка померк, и дернула за веревку вокруг пояса. Та натянулась — значит, другим концом по-прежнему привязана к лодке. Отлично.

— Пламенные взгляды не греют. Сядьте уже.

Ядовитое выражение лица Оюана не произвело должного впечатления. Когда он садился, промокшая насквозь одежда захлюпала. У него дрожала челюсть, и было понятно: зубы не стучат так же отчаянно, как у Чжу, только благодаря усилию воли. Чжу в свое время намерзлась в монастыре, у нее было меньше мышечной массы, чем у Сюй Да и прочих послушников. И теперь она ощутила странное родство с Оюаном — ему ведь в силу хрупкости сложения так же холодно, как и ей. Она поддразнила:

— Одежду отжать не желаете? Знаете, что бывает, когда сидишь с мокрыми волосами? Говорят, ци уменьшается.

Оюан одарил ее убийственный взглядом, не удостоив ответом.

— Я уже видел вас в исподнем! Я же не предлагаю догола…

Чжу отвлекло какое-то волнение в спокойной воде. Но поверхность оставалась недвижимой… Этого стоило ожидать, однако по спине все равно прошел холодок. Призраки Оюана безмолвно поднимались к поверхности — облаченная в белое армия из темных глубин. Их ноги не касались песка, когда они выходили на берег, чтоб, как обычно, окружить кольцом Оюана. В темной и мокрой подземной пещере, точно в царстве Инь, озаренные сверхъестественным светом Мандата, они казались почти материальными. Чжу никогда прежде не рассматривала их так близко, так подробно: юные и старые, они обратили к Оюану пустые лица. Словно тот — полная луна в их неизменно ночном небе. Сквозь призрачное кольцо Чжу с трудом различала его неподвижный сидящий силуэт.

— Явились, да? — бесцветно сказал Оюан. Он не смотрел на нее. — Я их иногда чувствую. Вокруг себя. — Вода медленно капала с кончиков длинных каменных кинжалов, свисающих со свода пещеры, как драконьи зубы. — Ждут. Пока я закончу начатое.

Он имел в виду не то, что убил Принца Хэнани и забрал его армию, подумала Чжу, глядя на мертвые лица. Все началось гораздо раньше. Сколько лет было Оюану, когда он вытянул свой жребий? Судя по женственному облику, его оскопили ребенком. Было ли ему столько же лет, сколько и ей, когда она поймала собственную судьбу? Снова запела знакомая внутренняя струна. Резонанс. Они шли параллельным курсом, не сближаясь. Но теперь эти пути слились в один, скрепленные силой их желаний, обоюдным стремлением достичь судьбы, поджидающей в Даду.

На поверхность вырвалось несколько пузырей, мгновенно приковавших внимание Чжу. Веревка натянулась. Затем из воды с плеском кто-то вылетел, хватая ртом воздух. Блики света дико заплясали по пещере. Чжу узнала своего юного командира Жуйлиня. Тот на карачках выполз на отмель, пытаясь отдышаться. Спустя несколько мгновений поднял голову и потянулся к огоньку Чжу, как подсолнух за солнцем.

Вдруг все его облегчение испарилось.

— Где генерал Сюй?!

* * *

В груди у Чжу все как-то странно замерло.

— Что?

От ледяной воды лицо Линя было багровым, как у новорожденного младенца, едва сделавшего свой первый вдох. А если этот вдох сделать не удалось, то младенцу…

Конец, отстраненно подсказал разум.

— Генерал Сюй шел первым, — cбивчиво сказал Линь. — Веревка одна. Как так вышло, что я выплыл первым?

Они проследили веревку взглядом до того места, где она уходила в воду. Пузырей больше не было.

— Он, наверное, не удержал веревку, — без особого интереса сказал Оюан. — А этот, — он имел в виду Линя, потому что, конечно же, так и не выучил воинов Чжу по именам, — обогнал и не заметил.

Чжу вспомнился туннель, от пола до потолка заполненный водой. В той черной пустоте она пережила свою долю экзистенциального ужаса, но скорее животного, почти неконтролируемого. Кошмарная беспомощность перед лицом надвигающейся гибели.

Но Сюй Да сильный. Он ждет ее, он борется. Чжу схватилась за веревочный пояс и, сражаясь с узлами, впервые прокляла свою однорукую неуклюжесть. Нельзя медлить, каждый миг на счету.

— Только я могу его найти. У меня свет. Кто-нибудь, держите веревку!

— Держать, пока вы… что? — грубо спросил Оюан. — Утонете, пытаясь выловить труп? Считайте себя везунчиком, если больше никого из своих воинов не потеряете в этом походе. Жаль только, что погиб лучший из вас, — добавил он. — Я предпочел бы, чтобы вы!

— Он не погиб, — яростно ответила Чжу. Она нутром это чуяла.

Оюан открыл рот, но ответить не успел. Поверхность воды забурлила, и на свет вынырнул кто-то еще. Чжу мгновенно поняла, что это не Сюй Да. Знание словно передалось ей напрямую, быстрее, чем позволяет простое наблюдение. Спустя миг она узнала в задыхающемся воине Юйчуня. Спустя два мига — увидела, что у него в руках.

Все еще привязанная к канату, она не могла сдвинуться с места, но Линь уже кинулся навстречу, помогая Юйчуню выволочь на берег бессознательное тело Сюй Да. Юйчунь сказал между вдохами:

— Нашел… его… плавал там…

В резком белом свете Мандата знакомое красивое лицо Сюй Да казалось серым, как необожженная глина. Чжу, так и не отвязав веревку, присела на корточки рядом с ним. Странное чувство в груди обернулось чудовищной тишиной, которая давила изнутри и не давала дышать. Линь всхлипнул. И совершенно зря, потому что Сюй Да жив. Она склонилась над ним, щекой к щеке, как в детстве, когда они спали в одной постели. Вот сейчас он откроет глаза. Чжу проткнули мечом и отрубили руку, ничего же — выжила. И он выживет.

Кто-то оттеснил ее в сторону. Оюан. Он упал на колени и склонился над Сюй Да с видом крайнего отвращения. Затем, к изумлению Чжу, обхватил голову Сюй Да обеими руками, наклонился и поцеловал его.

Внезапно Чжу осенило: она ошиблась. То был не поцелуй. Ужас сковал ее. Белое как мел лицо Сюя, глаза без проблеска жизни… Разве бывают такие у людей? Может, он голодный дух? Склоняется над беспомощным спящим человеком, чтобы сожрать его губы, его печень, попировать…

Оюан отпустил Сюй Да и выпрямился, напряженно глядя на него.

Секунду ничего не происходило.

Затем Сюй Да выгнулся на песке. Оюан перевернул его на бок, тот содрогнулся, и его вырвало. Потом Сюй Да умудрился как-то перекатиться на четвереньки и принялся отплевываться, мотая опущенной головой.

Чжу едва заметила, как натянулась веревка — это всплыл следующий воин. Тяжелая тишина внутри рассосалась, оставив вместо себя ликующую легкость. Сюй Да выжил, она не ошиблась. Чжу похлопала его по спине, помогая откашляться. Он был восхитительно живой, родной, огромный.

Оюан поднялся на ноги.

— Если человек пробыл в ледяной воде меньше времени, чем требуется, чтобы вскипятить чай, его можно вернуть к жизни, вдохнув в легкие воздух. Чуть дольше — и это уже не поможет.

На лице генерала застыло брезгливое выражение, словно он только что снизошел до чего-то, что было ниже его достоинства. Примерно как чистить нужник. Может статься, для монголов, которые тренировали своих воинов вброд переходить зимние реки, подобное было обычным делом.

Наконец Сюй Да выпрямился и сел. Отбросил мокрые волосы со лба и хрипло сообщил:

— У нас беда.

— Беда? — в голове Чжу завертелись мысли. Если он слишком слаб, чтобы сражаться, можно пока оставить его тут, хотя тогда придется в одиночку противостоять юаньскому гарнизону наверху…

Сюй Да сказал трагическим голосом:

— Я такой красавчик, что передо мной даже евнух не может устоять.

Он расхохотался и от смеха опять зашелся кашлем, не замечая свирепого взгляда Оюана. Потом с трудом встал на ноги, отмахнувшись от встревоженной Чжу.

— Хватит за меня трястись, младший брат. Жив я. Идем.

* * *

Оюана конвоировали Линь и генерал Сюй, который все еще покашливал. Отряд выбрался из туннеля к разрушенной деревне. Развалины хижин заросли буйной зеленью и стали напоминать грибы. Не сказать, что Оюана впечатлили ребята Чжу, но, надо признать, они превзошли его ожидания. Ему не верилось, что воины вслед за Чжу совершат этот самоубийственный заплыв. А они совершили и теперь продвигались вперед быстро и тихо, будто настоящие отборные бойцы, каковыми их считал Чжу. Оюан вспомнил слова генерала Сюя. Он верит в Чжу. Похоже, тут все в него верят. Непостижимо.

Разрушенная деревня стояла на небольшой возвышенности, а большего и не надо. И так отличное расположение. Безлесый остров оказался настолько мал — шириной не более трех ли в пределах круговых укреплений с отвесными стенами, — что все крупные объекты можно было легко различить. Вон те черные силуэты посреди острова — соляные склады, а плавучий огонек в самом дальнем конце — патруль в гавани. Огонек мерцал и покачивался в густом морском воздухе. Оюана, умевшего воевать только на суше, все это смущало.

— Сидите здесь, — приказал Чжу своим воинам. А когда генерал Сюй попытался хрипло возразить, твердо добавил:

— Отдыхайте, пока можете. Я разведаю, как там дела на сторожевом посту. Нападем до рассвета, у нас лишь несколько часов. Будьте готовы действовать сразу после нашего возвращения.

Едва выбравшись на свет, Чжу погасил огонек Мандата, и в темноте Оюан различал лишь смутные очертания его головы. Однако же почувствовал, что Чжу внимательно на него смотрит. Тот сказал:

— За мной, генерал.

Наверное, «счастлив» — слишком сильное слово, но Оюан был бы рад хоть ненадолго избавиться от общества Чжу. К тому же его ступни горели от соли. Он кисло спросил:

— Боитесь, как бы я не подкупил ваших воинов?

— Были бы вы хоть чуточку более приятной персоной, тогда, может, и боялся бы. Мне нужны от вас сведения. Налет на юаньский форпост для меня в новинку. Честно сказать, я понятия не имею, как у них все устроено!

Он без всякого стеснения признается в собственном невежестве на глазах у своих же людей. Какое ничтожество…

Оюан ответил с глубоким презрением:

— А мне не нужно быть приятной персоной, чтобы сдать вас юаньцам.

Он почувствовал, что Чжу призадумался. Спустя миг тот сказал не с благодарностью, но с некой мягкостью в голосе:

— Хотели бы сдать — не спасли бы Сюй Да. Вы же испугались, что без него я могу проиграть. Пойдемте…

В этой части острова никто не бывал годами. Дорожки заросли пружинистой зеленью. При каждом шаге Оюан проваливался в траву выше колена. Пропитавшиеся водой повязки заново натирали ему ступни. Единственным утешением было то, что коротышке Чжу, — которому, наверное, так аукнулось его голодное сиротское детство, — приходилось не легче. Он продирался сквозь зелень, напоминая Оюану гончую, утонувшую в траве, то и дело приподнимающую голову, чтобы сориентироваться.

Чжу, наверное, испытал не меньшее облегчение, чем Оюан, когда они наконец выбрались на более исхоженные тропы.

— Вон там, — прошептал Чжу, едва они миновали склады и на глаза показался сторожевой пост, куда более крупный, чем Оюан ожидал от островного гарнизона. Задним числом он понял, что причиной тому, скорее всего, пиратские набеги. Он оценивал детали, и в нем нарастало неприятное чувство. Перед ними был задний фасад трехэтажной башни, торчащей над укреплениями внешней стены. Факелы в просторном дворе и фонари за верхними окнами, затянутыми бумагой, озаряли сооружение роскошным оранжевым сиянием, из-за которого не было видно звезд. Огоньки перемигивались на укреплениях — это дозорные обходили стены, двигаясь навстречу друг другу. Зубцы парапета то и дело заслоняли их высоко поднятые факелы.

— Скажите мне, что я вижу, — тихо произнес Чжу. — Сколько у нас противников?

У Чжу тринадцать воинов и генерал Сюй в придачу. А сражаться ему придется с тремя-четырьмя отрядами юаньских солдат. От отчаяния у Оюана сдавило горло. Что, если выдать им Чжу? Юаньцы ненавидят его, предателя, даже больше, чем Чжу. Они отправят его в Даду на казнь. По крайней мере, мелькнула дикая мысль, Великого Хана он увидит… Но один в столице… в тюрьме… безоружный…

Неужели так у вас больше шансов, чем со мной, генерал?

— Тридцать-сорок человек, — процедил он. — Вход с этой, боковой, стороны будет без охраны — они ждут нападения только со стороны гавани. Но вон те фонари наверху говорят, что вахту несут посменно. Видимо, пираты уже пытались совершать ночные набеги. Прямо сейчас бодрствует по меньшей мере одна рота. Если поднимется тревога, остальных недолго разбудить.

Чжу безмятежно уточнил:

— Если мы просто туда ворвемся, какие у нас шансы?

Одно дело — выпытывать у врага сведения, другое…

— Вас что, интересует мое мнение?

— Почему нет? Вы — бывалый генерал, а я…

Оюан не удержался:

— …Бесстыжий выскочка, начисто лишенный чести, неопытный, ни в одной настоящей битве не побывавший за всю жизнь.

На какой-то миг Оюан поверил, что попал по больному. Но:

— Зачем мне стыдиться неопытности, если опыт я могу почерпнуть у кого-нибудь другого? Я использую все доступные мне источники, кто бы что об этом ни думал. Взять хоть моих людей. Я знаю, что вы подумали о них при первой встрече. Бесполезные деревенские мальчишки. Они такими и были, пока я не разглядел в них способности… и дал шанс проявить их. Вырасти в тех, кем им бы никогда не позволили стать. — Чжу искоса взглянул на Оюана, зубы блеснули в мимолетной улыбке. — Они молодцы, генерал. И я тоже, хоть вы и не способны меня за это уважать.

Оюан просипел:

— Молодцы, да не слишком.

— Не слишком? Скажите мне почему.

В голове Оюана как по нотам разыгралась вся будущая атака.

— Элемент неожиданности даст вам преимущество, но ненадолго. Теснота будет им на руку. Вам придется с боем пробиваться наверх. Ваших воинов сметут и перебьют, — сказал он недобро. — Придумайте лучше другой план.

— Что, если мы выманим их из башни и нападем из засады здесь, на переднем дворе? — Раздался приглушенный щелчок. Чжу открыл свой промасленный мешок и вынул круглый металлический предмет, сверкнувший в тусклом свете. Вкрадчиво произнес:

— Вы помните эти штуки?

Забудешь такое… Нет, Оюан не забыл, как от одной из этих безобидных с виду бомбочек взлетел на воздух весь передний край его войска. Странное чувство посетило генерала — смесь злости и облегчения, что у Чжу есть рабочий план.

Оюан ядовито заметил:

— Если вы взорвете их снаружи, толку не будет. Они выбегут, уже готовые драться. Чтобы засада удалась, нужно закинуть их внутрь.

Чжу быстро посмотрел вверх, примериваясь к зарешеченным окошкам башни, затем, отказавшись от этой идеи, скользнул взглядом выше:

— Может, через крышу?

— А вы добросите? Я и то не смогу. А у меня-то правая рука на месте.

— Думаю, привязать бомбу к стреле нельзя, — размышлял Чжу. — Даже если бы у нас был лук… Крыша покатая, бомба с нее просто скатится, даже если стрела долетит. Надо как-то по-другому закинуть бомбы на крышу. Чтобы они не попадали. Ну что ж, генерал, — и опять сверкнула эта его возмутительная улыбка. — Я надеюсь, что исподнее у вас и впрямь такое, какое вы, по моему мнению, носите!

* * *

— Вперед, — приказал Чжу, когда юаньский патруль, проходящий поверху, миновал.

Сюй Да и Юйчунь потянули за свободный конец веревки, наброшенной на стенной зубец. Чжу поехала вверх, держась за другой конец и упираясь ногами в стену. Высоты она не боялась — все детство лазала по сверкающим монастырским крышам под облаками. Но именно потому, что лазание по стенам было ей знакомо, физическое увечье ощущалось остро, как никогда. Теперь у нее всего одна рука, а удержаться надо с тяжелым грузом на спине.

Несмотря на всю свою знаменитую криворукость, проявившуюся еще в монастыре при подготовке к календарным праздникам, на сей раз Сюй Да с задачей справился на ура. Нижняя рубаха Оюана, как и рассчитывала Чжу, была сшита из знаменитого монгольского шелка, который нельзя прорвать стрелой. При ранении тонкая, неимоверно прочная ткань облепляла вошедшее в тело древко, и вытащить стрелу становилось проще. В качестве строительного материала бумажная ткань, из которой монахи мастерили воздушных змеев к Новому году, не шла с этим шелком ни в какое сравнение.

Веревка, отсыревшая после заплыва, скрипела и терлась о камни стены, пока Чжу поднималась — на два, затем на три чжана вверх. Вот и амбразура. Она протиснулась сквозь узкий зазор между зубцами, подала Сюй Да знак отпустить веревку, смотала ее и закрепила на одном из зубцов, чтобы потом спуститься без чьей-либо помощи. Когда она снова махнула рукой, Сюй Да скользнул в темноту двора, туда, где в засаде ждали остальные.

Наверху, на укреплениях, ветер задувал куда сильнее, чем внизу. Чжу пришлось побороться с воздушным змеем, чтобы его не унесло, пока она благовонной палочкой поджигает висячие шнуры бомбочек. Затем, вместо того чтобы подкинуть его высоко в небо, как делала в монастыре, Чжу просто разжала руку.

Морской бриз подхватил змея так резко, что нить обожгла ладонь Чжу. К ее восторгу, этот был мощней всех предыдущих. Казалось, с привязи рвется сильное живое существо. Время от времени змей пытался парить на уровне крыши — бледный призрак на фоне черного неба.

Чжу рассчитала свою вылазку на стену так, чтобы дозорные в этот момент были как можно дальше от нее, но по спине поползли неуютные мурашки. Ожидание затягивалось. Пока бомбы не рванут, ей придется торчать тут у всех на виду. Вытянутая рука ныла от напряжения. Почему шнуры никак не прогорают? Внезапно ее одолели сомнения. Что, если морская вода просочилась в бомбы и порох отсырел? Они сработают? Не могли же все без исключения попортиться…

Чем дольше она там стояла, тем сильнее становились сомнения. По спине побежали мурашки.

И тут натяжение нити исчезло. Все исчезло, осталась только вспышка.

Сознание на миг отключилось. Словно из памяти вырезали лоскуток и сшили заново. Едва сообразив, что лежит в нескольких чжанах оттуда, где стояла, Чжу свернулась клубком. Сверху дождем сыпались щепки и каменная крошка. Наверное, они стучали о каменные укрепления, но она временно оглохла от взрыва. Над разбитой крышей сторожевого поста поднималось бледное облако. Вверх бил луч дрожащего фонарного света, словно открылось окно в черное небо.

Чжу с трудом поднялась на ноги, отшвырнула ненужную нитку. Юаньские стражи уже выбегали в полном беспорядке из башни во двор, одни при оружии, другие — явно только что из постели. Чжу дождалась, пока в дело вступят ее воины. Они все еще уступали юаньцам числом, но у них было преимущество неожиданности и выгодная позиция. Должны справиться.

Чжу обмоталась веревкой, приготовилась к спуску со стены. Дозорные изначально были далеко, однако теперь-то они уже несутся к ней со всех ног. Надо сматываться. Но… веревка как-то странно ослабла. Чжу дернула за нее, охваченная внезапным ужасом, и замерла при виде разлохмаченного кончика. Ей сразу вспомнилось, как зловеще веревка скрипела и терлась о камни. Лопнула, значит, когда ее сматывали наверх. Даже если привязать то, что осталось на поясе, к зубцу, этого хватит, только чтобы свеситься со стены.

Чжу бросила мрачный взгляд во двор. Три чжана — это в шесть с лишним раз больше, чем ее рост, а там все вымощено камнем. Что будет, если прыгнуть без веревки? Больно падать — это ничего, ее страданиями не напугаешь. Но выживет ли она вообще после такого падения? Видала Чжу воинов, истекших кровью на поле боя от какой-то царапины. И других, которым ломали кости при падении их собственные кони. Ей не нравились перспективы.

С другой стороны укреплений белая пена разбивалась об основание волнореза. Можно прыгнуть в воду. Она пробьет черную поверхность и будет тонуть, тонуть, и на этот раз рядом не окажется Оюана-спасителя. Тут шансов даже еще меньше…

А когда Чжу подняла глаза, на укреплениях сверкнули факелы: к ней бежал патруль.

* * *

Оюан, безоружный и всеми забытый, стоял на задворках и наблюдал разворачивающийся хаос с чувством яростной беспомощности и зря потраченных усилий.

Воины Чжу пошли в лобовую. Юаньцы отбрасывали в сторону факелы и кидались в рукопашную схватку с нападающими. Бой превратился в сплошную неразбериху теней. Спасти генерала Сюй Да было верным решением: под его невозмутимым руководством юнцы Чжу прекрасно держались против куда более многочисленного противника.

На укреплениях что-то происходило. Оюан с изумлением увидел, что к Чжу несутся два юаньских стражника с мечами наголо. Почему Чжу все еще наверху, ведь планировалось, что он спустится сразу же после взрыва? У него, правда, с собой сабля… Но двое на одного — Оюан не представлял, как Чжу выйдет победителем.

Он сорвался с места, еще даже толком не осознав собственное намерение. Врезался в гущу боя посреди двора, набросился сзади на ближайшего юаньского солдата в полном вооружении и сломал ему шею. Подобрал лук, две стрелы, впустую упавшие неподалеку. И после короткого раздумья наложил обе на тетиву. Невообразимый будет выстрел. Бегущие к Чжу стражники размытыми тенями мелькали в темноте меж зубцов. Быстро бегут… Оюан следил за ними с обостренным вниманием, ощущая, как замедляется стук сердца. Вот их от Чжу отделяет всего пять зубцов. Четыре, три…

Чжу бросился со стены.

Он падал. Сверхъественная сосредоточенность Оюана позволила ему рассмотреть каждую деталь: как болтаются в полете рука и ноги Чжу, словно у тряпичной куклы, как разматывается в воздухе за ним тонкая белая полоса… Последнее его удивило. Это была не та веревка, с которой Чжу поднимался. Прежде чем Оюан сообразил, что это и откуда, странная веревка размоталась на всю длину. Чжу заболтался в воздухе, пытаясь затормозить о стену. Лента — или что это вообще такое? — пугающе натянулась. Почему-то Оюану на ум пришли обмотки с собственных ног, хотя при чем тут они. Чжу не доставал до земли по меньшей мере на высоту в два собственных роста.

Стражники добежали до той точки, откуда спрыгнул Чжу, и уже перегнулись через стену, чтобы втащить его обратно, когда лента внезапно исчезла.

Чжу полетел стрелой.

Дозорные перегнулись через край стены, ища его глазами. Обрезанный конец ленты взвился высоко в воздух, потом, трепеща, опал. Видимо, Чжу сам перерезал веревку, понял Оюан. Силуэт упавшего темнел у подножия стены. И вдруг Чжу вскочил, невредимый, как сброшенный наземь муравей, и ринулся в бой с обнаженной саблей.

Оюан ошеломленно смотрел ему вслед. Какая-то немыслимая целеустремленность. Было ли Чжу страшно прыгать с крепостной стены, когда от смерти его отделяла тоненькая лента? Он вспомнил худое решительное лицо Чжу на борту лодки, когда он кинулся в воду, зная, что плавает как топор. Страшно — не страшно… все равно прыгаем. Такова была сила его желаний.

На секунду Оюан ощутил, как в душе шевельнулось то, что не мог назвать ненавистью.

Мимо просвистела стрела, вырвав его из непривычного ощущения. Он подумал с мысленным звериным стоном: я бежал спасать Чжу, только чтобы не дать ему проиграть. Я на него поставил. А потом все. Потому что даже с войском, полностью обеспеченным припасами, Чжу не выстоять против генерала Чжана. Войны на голой решимости не выигрывают.

Оюан вспомнил, что в руках у него лук, и застрелил двоих патрульных одним выстрелом. Тривиальная задача, учитывая, как по-идиотски они подставились. А затем, поскольку на земле валялось еще много недолетевших до цели стрел, он подобрал их и внес свою лепту в победу Чжу.

* * *

Чжу стояла на вершине сторожевой башни, наслаждаясь победой. Двор под ногами был завален телами павших юаньских воинов. Крохотный отряд победил гарнизон численностью в сорок человек, и теперь у нее было столько соли, сколько удастся вывезти с острова на трофейных шлюпках. Для победы над Чжанами хватит.

А цена этому — всего лишь две жизни молодых воинов. Неприятное чувство. Но даже оно вызывало удовлетворение — какая она молодец, держит лицо. Знай Чжу заранее, что потеряет двух воинов, поступила бы так же. Она бы и большим пожертвовала. Она бы по доброй воле пожертвовала чем угодно, если это нужно для победы.

Кто-то поднимался по лестнице. Это оказался Оюан, пробиравшийся мимо мертвых тел с выражением равнодушной брезгливости. Он был безоружен, но Чжу внезапно вспомнила истыканные стрелами юаньские трупы внизу, во дворе. Видимо, его работа. Чжу грела душу мысль, что он помог ей по собственной воле. Так правильно. В Интяне она сказала ему правду: ей нужна была только его армия. Но теперь все изменилось. Оюан был у нее и стал ценен.

Генерал сурово заметил:

— Похоже, ты добился своего, — и тут же нахмурился. — В тебе что-то переменилось?

Чжу мгновенно подумала: грудь! Там, на крепостной стене, сущей мукой было сражаться с застежками верхней одежды, затем нижней рубашки, потом разматывать бинты, стягивавшие грудь и норовившие запутаться… Любая заминка превращалась в пытку отчаяния — медленно, медленно, как же все медленно с одной рукой! И уже сорвав с себя бинты, она до конца сомневалась, хватит ли длины, чтобы спастись. Если ткань не выдержит ее веса, или если неуклюже затянутый узел распустится в полете…

Она прыгнула наудачу.

Теперь Чжу, живая и невредимая, стоит перед Оюаном. Без бинтов. Вряд ли он понял, что не так. Грудь у нее невыдающаяся, особенно под слоями просоленной одежды. Любопытно, что он вообще заметил. Оюан присматривался к чужим телам внимательнее многих. Может, он шел по жизни, бессознательно распределяя всех встречных на две категории: те, на кого он страстно желал походить, и те, с кем сходство отрицал?

Чжу всей душой его поняла. На протяжении своего отрочества она занималась тем же самым.

Она ответила легким тоном:

— Кто ж знал, что соль так улучшает прическу! Если бы не эти ваши косицы, сами бы узнали разницу…

Она едва сдержала смех, когда Оюан отвернулся чуть ли не с рыком.

Глядя на гавань сквозь бойницы, Чжу видела сверкающее в рассветных лучах море. Оно было молочно-бирюзовое, точно горячие минеральные источники и нефритовые облака. В нем парили острова, бесконечные острова, и Чжу представила, как прыгает с одного на другой, устремляясь в будущее.

Она радостно сказала в узкую спину Оюана:

— Я знаю, что ты не веришь. Но я добился желаемого, потому что я всегда так делаю. А теперь ты увидишь, как я схвачусь с Чжанами и выйду победителем.

8

Пинцзян

Королева сидела в садовой пагодке, склонив голову так, чтобы спутник созерцал ее профиль с наиболее выгодного ракурса. Озерный ветерок, несущий аромат зеленых водорослей и утиных лапок, носился над городскими стенами и залетал в фамильный дворец Чжанов, где играл жемчужными кистями в прическе королевы и обращал листву фисташковых деревьев в трепещущее золото. Настоящее золото. Рисовый Мешок, недовольный природными красками, приказал покрыть позолотой каждый листик. Гости сначала дурели от блеска, а потом — от неизбежной мигрени. По палому золоту гуляли, изгибая шеи, павлины. Как будто с веток сыплются монеты, подумала Королева. По стоимости примерно так и вышло бы. Она заученно улыбалась.

Король, ее супруг, развалился на подушках, уставившись на куртизанку, развлекавшую их во время послеполуденного отдыха игрой на чжэне. Здесь, в озерном Пинцзяне, свет был ярче, чем в их старой столице Янчжоу, с ее глубокими каналами и улицами, застроенными знаменитыми черно-зелеными увеселительными домами. Этот свет не терпел загадок. Он подчеркивал тонкие черные волоски на запястьях куртизанки, с которых соскальзывали рукава, поплывший макияж на неровной коже у самого уха. Право, девушке такой заурядной внешности и таланта стоило бы скрывать несовершенства с большим рвением.

Раздраженная Королева решила, что отошлет девушку с жалобой обратно хозяину. Она слишком щедро оплачивала развлечения своего мужа, чтобы терпеть небрежность. Хотя ему как раз было все равно. Рисовый Мешок Чжан и помоям бы обрадовался, если бы ему сказали, что это дорогущее вино. Мадам Чжан продолжала непоколебимо улыбаться. В свое время он оказался ей полезен именно своим тщеславием, и она была ему благодарна. Теперь Королева с нетерпением предвкушала будущее, и выносить мужа ей стало совсем невмоготу.

Королева взглянула через столик на генерала Чжана, когда стайка служанок вбежала с подносами. На лице у него застыл обычный вежливый интерес. Их взгляды встретились, и это было словно соприкосновение обнаженных ладоней. Он не улыбнулся, но скорбный излом его бровей смягчился.

Рисовый Мешок рассматривал тарелки с недоуменной гримасой. Наваленные горкой речные крабы с пурпурными клешнями ему, наверное, показались оскорбительно простецкой едой. Королева коснулась руки мужа самыми кончиками пальцев, привлекая внимание. Половина искусства угождать необразованным мужчинам состоит в том, чтобы ненавязчиво, вперемешку с лестью, указывать им, чем следует восхищаться. Она промурлыкала:

— Эта недостойная женщина подумала, что Его Величество оценит возможность отведать местных свежевыловленных крабов. У них короткий сезон, не дольше, чем у цветов, распускающихся ночью. Каждый год те жители Пинцзина, кто может себе это позволить, стараются прикупить себе двух-трех свежих крабов. — Лаковая помада на улыбающихся губах едва не треснула. — Но даже самым богатым редко удается достать больше одного зараз.

Читать настроение мужа и отвечать в тон давно стало для нее проще, чем дышать. Она была и кукла, и кукловод. Ум находил удовольствие в пустых действиях тела — сказать, коснуться ощутить прикосновение. На другом конце стола генерал Чжан с неестественным спокойствием скрывал, как неприятно ему видеть это супружеское воркование. Ее завораживала собственная власть: двое мужчин покорны одному ее прикосновению.

Рисовый Мешок забыл о музыкантше. Посмотрел на жену самодовольно, будто она была одним из его неотъемлемых качеств, которые и привели к заслуженному величию. Он с удовлетворением заметил:

— Королевская пища, значит!

— Как проницателен мой супруг! — Она поманила одного из слуг, сопровождавших девушек. — Ты. Исполни свой долг.

— Разрешите недостойному, Ваше Величество… — забормотал слуга. Взял крабью клешню, раскрыл ее. Мясо внутри истекало белыми, словно нефрит, соками. Рисовый Мешок внимательно наблюдал, как пищу пробуют на яд. Ему нравилось, когда эта церемония завершалась успехом. И еще больше нравилось то, что он сам ничем не рискует.

Королева украдкой бросила очередной взгляд на генерала Чжана. Он устал нести бремя, хоть и отказывался винить своего брата в том, что тот взвалил на него эту ношу. В последнее время у них почти не было времени на встречи, он был по горло занят подготовкой армии к битве с Чжу Юаньчжаном.

Ее охватила жуткая злоба. Чжу Юаньчжан необъяснимо упорствовал, несмотря на фатальную, казалось бы, нехватку соли. Он отверг ее предложение — очевидно, пребывая в заблуждении, что сможет подчинить себе эту зверюгу генерала Оюана и натравить на нее. Ну, Оюана она тоже знала. А Чжу, при всех своих успехах, был всего лишь мальчишкой. Вспомнилось, как он стоял на холме, беспечный, озаренный солнцем, с юношеской самонадеянностью полагая, что мир будет подстраиваться под него по первому слову. Я хочу быть величайшим.

Как приятно будет увидеть его поверженным, подумала она.

Слуга с поклоном удалился. Мадам Чжан поддернула рукав и палочками грациозно положила самый жирненький кусок в миску мужа:

— Прошу вас, супруг мой.

Рисовый Мешок уплетал крабов, созерцая свой позолоченный сад. Опять он был недоволен — мысли постоянно возвращались к какой-то неприятности, как бы его ни развлекали и ни ублажали минуту назад.

— Юэ все досаждает мне с новым убранством своих покоев, дескать, когда уже? — Он кинул пустую клешню наземь. — Ты ей говорила, что надо подождать?

Юэ, новая наложница Рисового Мешка, оказалась более требовательной, чем вправе себе позволить девушка ее ранга. Конечно, Рисовый Мешок даже не подозревал, откуда берутся средства на все его прихоти и какое можно найти применение деньгам, помимо позолоченных листьев и капризов наложниц.

Юэ Королеве надоела. Присутствие наложницы было трещинкой в безупречно гладком льду ее брака. Однако это может подождать. Она оценила степень раздражения Рисового Мешка. Широкие, но мягкие плечи, грудь, раздувшаяся от чувства собственной важности. Мужчин так легко читать. Он был раздражен, правда, не слишком. И она опустила глаза. Скромная, непритязательная…

— Прошу простить эту недостойную женщину за задержки. Было необходимо снарядить армию генерала Чжана против Чжу Юаньчжана. Как только мальчик будет разбит, я вплотную займусь резиденцией вашей наложницы. У меня есть на уме один мозаичный орнамент. Думаю, с ним новые покои станут выглядеть очаровательно.

Последовательность его реакций была приятно предсказуемой: он смягчился, позволив себя успокоить, но тут же рефлекторно приосанился:

— Вечно ты просишь денег, младший брат! Неужели так сложно победить мальчишку и сучку без яиц?

Он говорил шутливо, но шуткой его слова, конечно, не были. Это была нападка на брата, который проглотил ее, как проглатывал любое обвинение, брошенное в его адрес. Королева бесстрастно подумала, каков был бы исход, случись Рисовому Мешку сразиться с любым из этих двоих. Он взялся за следующую крабью клешню и погрозил ею генералу Чжану:

— Работай усердней, младший брат, чтобы я мог получить Мандат. Это наш долг. — На миг он словно ушел в себя, и его жена насторожилась, точно от прикосновения настоящей опасности. — Я не люблю ждать.

Генерал ответил с небольшой заминкой, и Королева прочла в нем подспудную мощную вину. Скрытый огонь, подумала она с волнением. Оранжевое пламя. Не Рисовый Мешок, а генерал владеет Мандатом с тех самых пор, как впервые предал брата в ее объятиях. Тогда чувство вины волновало и радовало ее как знак успеха. Но с тех пор вина давно выгорела в нетерпение.

Генерал Чжан улыбнулся, скрывая виноватое выражение, но его брови печально сдвинулись. Это ее тоже раздражало. Зачем тебе обязательно нужно цепляться за всякую бесполезную чушь? В чем смысл? Он сказал брату:

— Я надеюсь, траты не доставляют вам большого неудобства. Ваша супруга хорошо все продумала.

Рисовый Мешок фыркнул:

— Ты восхваляешь ее больше, чем она заслуживает! Как я устал от женских капризов… Жена, отложи денег на новое убранство покоев, чтобы их закончили поскорее и наложница перестала мне досаждать. И не обижай ее. А то я вас, женщин, знаю. Не жалей денег, пусть у нее будут покои не хуже твоих.

Королева склонила голову:

— Эта женщина сделает, как желает ее супруг.

Недолго тебе осталось быть моим супругом, подумала она. Когда генерал Чжан разобьет Чжу Юаньчжана, настанет время отбросить вину и совершить необходимое.

— Эта женщина не решается доставлять неудобство своему супругу, но, прошу вас, позвольте ей высказать еще одну, последнюю просьбу. Нам собирается нанести визит сосед, живущий вверх по реке. Пожалуйста, окажите ему достойный прием. Дайте оценить вашу щедрость, осознать высоту вашего положения. Покажите, что мы процветаем. Эти усилия окупятся сторицей.

Позолоченные листья терлись друг о друга со скрежетом, как коготки голубя по свинцовой крыше. Она позволила своей улыбке коснуться генерала Чжана, обещая ему близость, когда ее муж будет занят гостем. «Не торопись».

* * *

Генерал Чжан нырнул в покои Королевы с черного хода. За спиной у него на миг открылся прямоугольник черного вечернего сада. В чаше каждого листа сиял свет праздничных фонарей, ярких, точно карпы. Фестиваль Середины Осени.

Он с мягкой улыбкой сел на знакомый диван под висячими клетками с ее обожаемыми птичками. Чжан Шидэ был не самого могучего сложения, но благодаря своему решительному виду производил впечатление благородного человека как в бою, так и на тайном свидании. Она знала его и только поэтому могла разглядеть, насколько он устал. Никакие развлечения не выветривали полностью эту усталость. Вот что бывает, когда делаешь из праведника подлеца. Ей льстило, что он опечален из-за нее. И льстило еще больше, что он готов нести эту ношу и дальше из любви к ней.

— Надо было мне зайти позже, — заметил он, пока Королева разливала чай. — Рискованно — слишком рано. Пусть он и занят гостем.

Замечание попало в точку. Она поставила чайник и недовольно сказала:

— Ты, конечно, генерал, но поверь мне — этого тупого борова я всегда обведу вокруг пальца!

И немедленно пожалела о своих словах. Хоть муж и надоел ей до смерти, глупо было демонстрировать недовольство. Генерал Чжан старательно убеждал себя в том, что можно обманывать Рисового Мешка и оставаться верным братом, поэтому преисполнялся чувством вины всякий раз, как того открыто критиковали при нем. Она отвернулась только для того, чтобы показать генералу свою обиду. Пусть теперь попробует ее задобрить.

Но в глубине души Королеве просто не хотелось видеть укор в его глазах. Вина! Вот уж бесполезное чувство. Именно оно не дает ему сделать то, что нужно ради их общего будущего. Неужели он и сейчас врет себе, что счастливый конец возможен? Неужели думает, что ее недалекий, себялюбивый муж, чувствительный к малейшему оскорблению, по доброй воле — с радостью — уступит трон своему брату с Мандатом? При этой мысли ей хотелось кричать.

— А ведь когда-то, в самом начале, ты была так ласкова со мной, — произнес за спиной его голос. Королева не ответила, и он продолжил:

— Я знаю, что тебе нелегко. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, обещаю. Вот разгромлю Чжу Юаньчжана…

Совсем чуть-чуть. Потерпи. Скоро. Она это слышала тысячу раз. И всегда так искренне. Но ждать от этого было ничуть не легче. Королева с раздражением подумала, что он бы никогда и брата не обманул, и Мандата не обрел, если бы не она. А все эти годы тоскующих переглядываний за обеденным столом под носом у супруга! Другой давно бы угадал ее желание и сделал первый шаг. Но Чжан Шидэ готов был вечно довольствоваться взглядами, собственной болью и чистой совестью.

Нужно снова сподвигнуть его на действия!.. Она могла убить Рисового Мешка и не оставить генералу никакого выбора, кроме как выйти из тени и взять свое. Но ведь он никогда ее не простит. В своем горе генерал приукрашивал бы прошлое, вспоминал, как чванливый старший братец учил его контрабанде, изыскивал для него первые возможности… но забыл бы, как Рисовый Мешок раз за разом доказывал, что недостоин восхищения своей жены. Генерал бы обвинял ее в том, что она разрушила счастливое будущее, которое и так никогда бы не наступило. Он изгнал бы ее как преступницу, лишь бы избавиться от чувства вины…

А потеряй она его — что тогда останется?

Королева обернулась и опустилась на колени у его ног. Взяла за руку.

— Разве смеет женщина придираться! Прости меня. Я говорила необдуманно.

Лучше, конечно, было бы покончить со всем этим побыстрей. Но она дождется его триумфального возвращения. А там — возведет его на трон как своего нового супруга. Когда же он возьмет Даду, между ним и императорским титулом уже не будут стоять ни брат, ни его совесть.

Муж не утруждал себя визитами в ее покои, поэтому вместо роскошных ковров, которые он предпочитал, — так легко о них запнуться, когда идешь нетвердой походкой, — полы тут были голые. Она стояла коленями на твердом, почти не замечая боли и думая с удовлетворением, что эти обнаженные доски создают очаровательную картину, радующую глаз мужчин, которые мнят себя благородными и великодушными: женские юбки мягкими волнами расплескались по натертому до блеска полу, будто опавший цветок сливы, грациозный стан покаянно склонился, подобно стебельку.

Генерал Чжан весело прищурился, словно прекрасно понимал, что она делает, но все же не мог устоять.

— И почему мне кажется, что это я должен просить прощения?

Спустя мгновение он усадил ее к себе на колени. Тяжелый шелк его одеяния был холоден, и от него пахло морозным ночным воздухом. Даже в такие моменты, когда они были максимально близки, он прикасался к ней настолько нежно и благоговейно, будто она может сломаться. Она ощутила легкое презрение. Перед чем он благоговеет? Перед нарисованным кукольным личиком, в котором нет ничего от ее истинного лица, как и в притворном желании нет ничего от нее настоящей? Эта нежность как бы отрицала все, чего она достигла к моменту их встречи. Если бы неосторожное прикосновение могло сломать Мадам Чжан, она давно сломалась бы.

Минуту он просто держал ее в обьятиях. В высокой прическе застряли крохотные красные листики. Наверное, нацеплял, когда пробирался к ней через сад. Пряди на висках еще не отросли так, чтобы можно было зачесать их наверх, и вились небрежно у лица. Шелк его наряда нагревался их теплом. Затем, ощутив наконец намерения генерала, она отклонилась от поцелуя. Неприкрытое огорчение забавляло. Ей нравилось дразнить любовника, разжигать желание. Главное — не переусердствовать. Она соскользнула с коленей генерала и с легким смехом потянула его в спальню.

В искусстве дождя и облаков генерал Чжан спешить не любил. Будь на его месте другой, Королева досадовала бы на эту медлительность, на необходимость хвалить чужие усилия. Нет, в нем не было ничего особенного. Обычный мужчина, с обычными желаниями, и ее тело принимало его с тем же отстраненным осознанием собственных ощущений, с каким она опускалась коленями на твердые половицы, или шла пешком, или ела что-нибудь слишком горячее или холодное. Но с ним было легко. Со временем он стал особенным в длинном ряду взаимозаменяемых. Она уже не собирала по крупицам его слова и жесты, чтобы сложить мозаику и понять, что он чувствует, а воспринимала генерала целиком. Он был знаком ей, словно дерево, выращенное из семечка. Притворялась она до такой степени инстинктивно, что это уже не казалось работой.

Он был на ней и в ней. Она обняла его жилистое тело и ощутила, как разливается мягкое удовлетворение, успокаивающее, словно теплая ванна. Прямо сейчас никуда не надо рваться. Она вложилась в него, и каждый миг потрачен с пользой.

После они лежали, переплетя пальцы. Тепло еще не погасло, и она сказала, повинуясь импульсу:

— Пойдем вместе завтра любоваться луной на празднике? Я устрою так, чтобы он был занят.

Ложе, стоявшее в глубине комнаты, с трех сторон закрывали ширмы из ароматного сандалового дерева. С четвертой стороны колыхалась двойная занавесь из парчи и газа. На этот раз они не поленились задернуть только газовую. Сквозь мерцающую ткань комната смутно светилась оранжевым, как мир сквозь языки пламени.

Он стиснул ее руку, словно извиняясь:

— Не могу.

Ее это задело:

— Что значит — не могу?

— Уже пообещал отвезти семью в холмы по случаю праздника. Здесь, в Пинцзяне, мы нечасто проводим время вместе. Хочу, чтобы у нас с сыном остались общие воспоминания об этом городе.

Его семья. Жена, сын. Она никогда их не видела. Чжан Шидэ прилагал все усилия, чтобы две стороны его жизни не пересекались. А вот теперь они вторглись в их теплый, уютный мирок и как будто украли что-то у нее. Даже не украли — испортили. Испортили то, что она так долго и старательно выстраивала. Правильно делает, что не дает нам пересечься, зло подумала Мадам Чжан. С нее бы сталось избавиться от них давным-давно. Наверное, генерал это понимал. Ее накрыло мимолетное, незнакомое чувство: неприятно, что он знает темную сторону ее личности и даже принимает меры предосторожности.

Она сказала прохладным голосом:

— Отлично.

Ему бы сменить тему. Обычно в такие моменты у мужчин все из головы улетучивается, что было бы на руку. Но, к ее неудовольствию, генерал продолжал:

— Он уже почти мужчина. Мне в радость проводить с ним время. Хороший парень вырос…

Его черты смягчились. Скромное удивление человека, который и не мечтал о счастье — а оно пришло.

Она прошипела:

— В радость — больше, чем со мной?

Чжан Шидэ помолчал. Потом ответил терпеливо и честно:

— Ты знаешь, что вправе просить у меня что угодно. Но не проси меня разлюбить собственного сына.

Его честность была как удар кулаком. Королева делала все возможное, чтобы генерал был доволен. Исполняла любые желания. Он любил ее. Разве не вправе она взамен требовать от него исполнения своих желаний? При мысли о том, что его любовь к ней не безгранична, ее охватила ярость на грани отчаяния. На краю сознания всплыло непрошеное воспоминание о том, как долго она ждет от него того самого поступка…

— Все, что угодно? — Это прозвучало резко и недоверчиво, чтобы уязвить его. — Хотя ты не позволяешь мне подарить тебе то, что я хочу? Я бы тоже могла родить тебе сына, любимого…

Королева никогда не допускала случайных беременностей, в отличие от многих куртизанок. В юности она тратила больше, чем могла себе позволить, на нужные снадобья и средства. Уже тогда она понимала, как важно оставаться свободной. Так она вкладывалась в свое будущее, и вложения оправдались: именно ее свобода позволила ей поймать Рисового Мешка.

Однако то время давно прошло, свобода уже сослужила службу. Теперь пора создавать узы. Когда генерал Чжан станет императором, после него трон унаследует ее сын. Не сын его жены. Мужчины вечно вопят о любви к детям, только в действительности это не более чем гордость обладания. Им нравится положение, которое дают им сыновья, нравится знать, что род не прервется, что после смерти будет кому их почитать. Но, холодно подумала она, одного сына можно заменить другим, а отцы и не заметят разницы.

Он виновато скривился:

— Это не так просто.

Накатила опустошающая злоба. Хотелось зубами вырвать вину у него из сердца, растоптать ее в кровавое месиво. Только мужчины могут годами страдать над вопросами морального выбора. Они знают: когда дозреют — возможность никуда не денется. Потенциал не угаснет, даже если его так и не реализовать. Но у женщин такой роскоши нет.

Королева со злостью сказала:

— Не вижу ничего сложного.

Она отняла свою руку, наслаждаясь его оскорбленным молчанием. Пусть помучается. Пусть думает о ней, пусть у него печенка болит и кровоточит, когда он будет любоваться луной.

— Ну, иди. Иди же к своим драгоценным жене и сыну.

В ушах стоял какой-то неприятный гул. Она не сразу поняла, что это шумит ее собственная кровь. Наконец генерал Чжан оделся и молча вышел.

* * *

Королевский паланкин, покачиваясь, плыл через сумрачный двор. Прямо над головой стояла полная луна. Последний раз они нехорошо расстались с генералом Чжаном. Королева с горечью думала, что он сейчас, наверное, любуется полнолунием вместе с семьей. От этих мыслей сосало под ложечкой. Особый привкус обиды, который ассоциировался у нее только с ним. Генерал позволял себе цепляться за честь, принципы и чувство вины — словно это искупало поступки, противоречащие и чести, и принципам. Как будто из них двоих злодейкой была она. Именно у нее мысли не расходились с делом. Ноги ныли сильнее обычного. Словно чувствительность повысилась.

Кто-то шел через двор. Новая наложница, Юэ, в сопровождении стайки служанок. На ней красовалось дорогое, кричащее ожерелье — подарок Рисового Мешка. Ее скромность была вызывающей, в ней читалась самоуверенность молодой женщины, не подозревающей, что красота и юность имеют срок годности. Наложницы появлялись и исчезали, и Юэ постигнет та же участь, но Королеву неожиданно кольнула ярость. Невыносимо — эта девчонка смеет смотреть на нее пренебрежительно, с юной надменностью, и думать, что с ней такого никогда не случится. Захотелось преподать нахалке урок, указать, где ее место, сровнять с пылью.

Девушка несла миску с какой-то жидкостью. Королева приказала остановить паланкин.

— Что у тебя там, младшая сестра?

Юэ подняла глаза. В них сверкнула готовность к бою, состязанию. Но голос остался нарочито смиренным.

— Недостойная служанка приветствует Королеву. Я взяла на себя смелость составить самое эффективное средство от… усталости для нашего супруга. Как вам наверняка известно, иногда его желания превышают возможности.

Под показной скромностью таилась ухмылка с намеком. А может, и неизвестно — ведь меня он желает сильней…

Королева одарила ее благосклонной улыбкой.

— Как умно! Ты от души заботишься о нашем супруге. Но разве не трудно было найти ингредиенты?

С мстительным удовольствием наблюдала она за девушкой. Та приняла похвалу за чистую монету, решив, что ее издевка осталась незамеченной. Юная самонадеянная дурочка. Не понимает, что ее ждет. Королеву разбирал смех, пока девушка с важным видом перечисляла ингредиенты, один дороже и труднодоступней другого.

Когда она умолкла, Королева заметила, все еще одобрительно улыбаясь:

— Кости тигра? Ты не жалеешь денег.

К ее восторгу, Юэ наживку заглотила.

— Это самое меньшее, что может сделать недостойная…

— Кости тигра содержат горячую энергию. Говорят, для мужской силы нет ничего лучше, — проговорила Королева шелковым голосом.

Она подала знак, и Юэ подошла к паланкину. Мадам Чжан потрепала девушку за круглую щечку, гладкую и упругую, как первосортное мясо. Злобно восхитилась надменно поднятым подбородком Юэ, уже не нарочито скромной, а с наслаждением принимающей похвалу от той, кого презирала.

— Но, младшая сестра… Как же ты могла позабыть, что у нашего супруга подагра? А ты несешь ему снадобье, разогревающее кровь? — Королева изо всех сил впилась в мочку девушки длинными накрашенными ногтями. — Ты ему навредить хочешь, невежественная, легкомысленная девчонка?

Королева с удовлетворением увидела, как покраснело ухо девушки, хотя ногти не проткнули кожу. Юэ вскрикнула и выронила снадобье. Миска разбилась вдребезги о каменную брусчатку. Королева сжала пальцы сильнее, смакуя чужую боль. Смешно — какая же она беспомощная. Вынуждена все это терпеть. Наконец пальцы заныли у самой Королевы. Отпустив девушку, она ощутила такое облегчение, словно отпусти ее саму. На лице проступила хищная улыбка — настоящая.

Юэ неловко попятилась, держась за ухо. Мадам Чжан с презрением увидела, что ступни у девушки великоваты. Она не семенила, а неуклюже перетаптывалась, точно служанка. По ее лицу текли слезы. Королева с удовлетворением отметила, что нос и глаза у Юэ уже покраснели. Сегодня вечером она будет не в форме. Мадам Чжан довольно промурлыкала:

— Ты бы поблагодарила меня за вмешательство, младшая сестра. А то ведь слуга, который пробует пищу на яд, сказал бы то же самое. К счастью для тебя, все обошлось.

Она бросила служанкам девушки:

— Ваша хозяйка слишком неосторожна. Подотрите.

Когда они бегом кинулись исполнять приказ, Королева сказала:

— Нет уж, спасибо. У нашего супруга есть и более надежные способы, чем снадобье какой-то шарлатанки. Или, — добавила она презрительно, — может быть, ты просто недостаточно красива, вот он уже и охладел к тебе.

Именно Королева раздобыла серебряное кольцо, благодаря которому Рисовый Мешок продолжал развлекаться со своими наложницами, невзирая на годы, берущие свое, и постоянные излишества. Глупо, что мужчины считают собственным главным достоинством способность выполнять одно-единственное действие. Но клиент всегда прав — уж это любой куртизанке известно.

Юэ выпалила с вызовом и горечью:

— Думаете, вы ему до сих пор так дороги, что он закроет глаза на любую выходку?

— Всем, что у него есть, он обязан мне. Я его жена, а ты, бедное дитя, всего лишь ничего не стоящая наложница. Разве ты не понимаешь, что выйдешь из моды через пару месяцев? И я выберу кого-нибудь посимпатичнее тебе на замену. Я буду и дальше делать что хочу. Твоего отсутствия он даже не заметит.

И она обратилась к носильщикам:

— Поехали.

* * *

Королева ожидала гостя в уединенных комнатах, которые снимала для подобных дел, и не встала, когда он шагнул за порог. В половицах тикового дерева отражался персиковый свет фонарей, похожих на девять лун из легенды. С дивана тяжелыми складками спускались парчовые покрывала, словно приглашая к отдыху и наслаждению. Если бы не отсутствие музыки и негромкого гула голосов в коридоре, это вполне могла быть одна из комнат в черно-зеленом доме удовольствий в Янчжоу, где Королева познавала свое ремесло.

Тогда, много лет назад, Рисовый Мешок Чжан, молодой, только делающий первые шаги в контрабандной торговле солью, на которой позже выстроит себе имя, забрел в увеселительный дом. Он понятия не имел, на что способен. Мадам Чжан чуть не влюбилась в него за то, что он был ей во всех смыслах полезен. Как же давно это было! Тогда он еще не растратил весь свой потенциал. На миг она задумалась, как бы пошла жизнь, если бы в тот вечер к ней забрел юный генерал Чжан, по уши залитый краской смущения. Однако такого быть не могло. Ее снова охватила злоба. Чжан Шидэ предпочитал влюбленность или хотя бы иллюзию влюбленности покупке удовольствий. А еще у него никогда не было неуемной самонадеянности старшего брата или его амбиций. Пользы от него никакой.

Гость, Чэнь Юлян, не ввалился к ней как неотесанный мужлан, но и смущения не проявил. Королеву поразило его монументальное спокойствие. Он стоял в дверях, спрятав руки в рукавах черной мантии ученого, и осматривался в ее владениях. В центре комнаты восседала она, драгоценный камень в оправе. Королева взглянула на себя глазами гостя. Сидит вполоборота, демонстрируя высокую прическу, в которой блестят украшения, и плавную линию шеи. Унизанные кольцами пальцы нежны, как стебельки белого лука. Под складками подола прячутся, как жемчужины в раковине, крохотные, скрытые от чужих глаз туфельки.

— Приветствую Ее Величество.

Чэнь обратился к ней спокойно и взвешенно, без лишних церемоний, но и без всякой грубости. Удивительно. Она ожидала увидеть брутального воина, учитывая его репутацию завоевателя. Он взял Аньфэн, ставший оплотом «Красных повязок», позже — Учан, расположенный вверх по реке Янцзы от столицы Чжу Юаньчжана.

— Я очень признателен вашему супругу за гостеприимство, но познакомиться с вами — для меня куда большее удовольствие.

Одеяние ученого предполагало, что кровавое прошлое осталось позади, но под платьем угадывалась разрушительная мощь. Вес был ему оружием, мягкость отдавала силой и опасностью. Королева еще не разобралась, кто он — угроза или возможность. Давящее присутствие Чэня Юляна она воспринимала с жадным, жгучим любопытством.

— Добро пожаловать! — с улыбкой сказала она. — Учан далеко, дорога утомительна. Прошу вас, располагайтесь.

Служанка поставила между ними на столик вино и мисочки с утиными язычками, маринованной сладкой редькой и пряной крольчатиной. Дверь за ней закрылась. Диковатый луковый аромат крольчатины смешивался с жаром масляных светильников, и от этого в комнате пахло кожей.

Чэнь ел между делом.

— Какой теплый прием оказан чужаку! Ваше Величество без меры льстит моей скромной особе.

— Ну отчего же скромной? Мужчине не пристало скрывать свои достижения. А вы, как мне известно, достигли многого.

Мадам Чжан уже начала понимать натуру гостя и не удивилась, когда он пропустил лесть мимо ушей. Чэнь созерцал свою визави яркими, черными, неподвижными глазами. У нее возникло странноватое чувство, будто он изучает ее тело, как она изучала — его. Во взгляде Чэня ожидаемо вспыхнула искорка похоти, но холодной. Сдерживаемой.

— Не то чтобы многого. Но… — он выдержал скромную паузу. — Может статься, такой незначительный, умеренных в желаниях человек и пригодится тем, чьи амбиции превосходят его собственные. Как Вашему Величеству, без сомнения, известно, у ее недостойного слуги есть свои… счеты… с Чжу Юаньчжаном. Я с огромным удовольствием избавлю вас от него и генерала-евнуха.

Детали этого конкретного дела от нее, безвылазно сидевшей на дальнем побережье, ускользали, но общая суть была ясна: Чжу выкрал козырь «Красных повязок» — Сияющего Принца — и выиграл битву за власть с Чэнем. Ей вспомнились надменный мальчик-король и встреча с ним на вершине холма. Он был самоуверен, как тот, кто еще ни разу не проигрывал. Тот, кто еще не знает пределов своих возможностей. Да, проиграть ему — вот это было бы унижение.

Возможно, Чэнь хотел именно отомстить. Что-то в его тщательно сохраняемой невозмутимости намекало на скрытую жестокость. Так тень дает понятие о предмете, который ее отбрасывает. Он хотел победить Чжу. Но, подумалось ей, не только победить, а еще и замучить, если предоставится такая возможность.

Однако это не значит, что месть — единственный мотив.

Чэнь ровно добавил:

— Разумеется, я полностью доверяю вашей способности поставить Чжу Юаньчжана на место. Вот только мне кажется, что вы предпочли бы бросить все силы на взятие столицы, не расходуя время на пустяки. Почему бы вам не позволить мне сделать грязную работу? И, возможно, когда ваш супруг станет Императором, он благосклонно посмотрит на то, чтобы дать своему скромному слуге должность губернатора на юге.

Он старательно изображал из себя человека жесткого и прямого, который желает исключительно мести и удовлетворится малой властью. Предложение его внушало доверие. Звучало убедительно. Используйте меня. Я вам не угроза. Но Королева помнила, как Чэнь бежал из Бяньляна фактически ни с чем. Он восстановил силы, причем так, чтобы снова противостоять Чжу и генералу-евнуху — пусть даже при ее финансовой поддержке, — это говорит о нерядовом уме и целеустремленности. А где они, там и амбиции.

Конечно, он не покажет их истинных масштабов. Его самоконтроль наводил на мысли о толстом слое черного масла на воде, под которыми не видно водоворотов и глубины. Но ничего, узнать истинное лицо человека можно и другими способами.

Она тепло посмотрела на гостя, словно уже приняла решение в его пользу. Пусть думает, что смог ее обмануть. Пусть потешится. Мужчины искали поддержки Мадам Чжан, но, как подсказывает опыт, в душе всегда были уверены в успехе. Будто у нее нет ни причин вынести свой вердикт, ни власти отказаться.

— Конечно, я должна посоветоваться с супругом, последнее слово за ним. Но мы обычно одинаково смотрим на вещи, когда дело касается стратегии.

Длинные борозды на щеках Чэня обозначались резче, напомнив ей тигриный оскал.

— Разумеется.

Она продолжала:

— Поскольку супруг мой уже отправился отдыхать, боюсь, разговор придется отложить до утра. А у нас впереди вся ночь! Не хотите послушать музыку? У меня служит несколько музыкантш, чьи таланты вы непременно оцените.

Теплое сияние фонарей напоминало свет сквозь подставленную ладонь любимого человека. Чувственное нетерпение охватило ее — отвлеченное, физически она, как обычно, осталась холодна.

— Или… может быть, уважаемый гость предпочел бы иные развлечения.

Чэнь был непроницаем. На миг ей показалось, он сейчас откажется. Конечно, отказ тоже кое-что сказал бы о его характере — но меньше, чем согласие. Однако спустя мгновение он встал и пересел к Королеве поближе. Рядом с ним она почувствовала себя совсем маленькой. Снова пришла ассоциация с тигром, с его терпеливой, выжидательной мощью. Он не схватил ее в обьятия сразу же. Качнул пальцем висячую сережку и сказал очень спокойно:

— Какой неблагодарностью с моей стороны было бы отказаться.

Против воли ей вспомнился генерал Чжан. Интересно, он ей благодарен? Она ведь стольким его одарила, а он считает себя вправе отодвигать ее в сторону, когда вздумается? Была бы Королева змеей — зашипела бы беззвучно. Она взглянула на Чэня со своей фарфоровой улыбочкой и увлекла его на парчовые покрывала, все еще клокоча от злобы.

Так много можно понять о человеке по тому, каков он с женщинами. Страхи, слабости, что он принимает как должное, а на что не смеет надеяться, хотя страстно желает. Кем он пытается стать. Кем он был. Она узнала Рисового Мешка, узнала генерала Чжана, а теперь, наблюдая за слиянием их тел, — и Чэня.

Чэнь стремился доставить ей удовольствие еще в большей степени, чем генерал Чжан. Он обращался с ее телом словно с фарфоровой вазой, находил нужные точки, заставлял задыхаться от удовольствия. Но это были умелые руки мясника. Ни ласки, ни щедрости, ни нежности не несли его прикосновения. Она не ошиблась насчет скрытой жестокости. Наслаждение он находил в том, чтобы ставить над другими эксперименты, и неважно — доставлять удовольствие или причинять боль. Весь его холодный расчет сводился к тому, чтобы добиться власти. Вот его фундаментальное желание.

Он уверял, будто удовлетворится губернаторской должностью. Но в его объятиях она поняла, что это за кровавое инферно — честолюбие Чэня Юляна. Он с превеликим удовольствием воспользуется ее деньгами и дождется, пока она измотает свое войско в борьбе с центральной армией Главного Советника. И тогда терпеливый тигр прыгнет из засады на трон.

Рисовым Мешком она управляла, пользуясь его алчностью. Генералом Чжаном — благодаря его любви. Но Чэнь хотел власти, и значит, властвовать над ним не получится. Мандата Небес у него, вероятно, нет, как и средств на оснащение собранного войска. Однако он опасен. Может быть, опаснее всех остальных ее противников. И если она поможет этому тигру набрать мощь, он сожрет мир.

Он посмотрел на нее сверху вниз. И, словно видел ее насквозь так же, как она — его, мягко упрекнул:

— Даже в такие моменты думаете, Ваше Величество.

* * *

Генерал Чжан стоял на коленях подле ложа Королевы и расчесывал ей волосы. Оба были обнажены, если не считать постельных туфель Королевы. Он, конечно, вернулся к ней после фестиваля. Он всегда возвращался. Вот почему любовь — самое мощное оружие, мощнее, чем жадность ее мужа. Сквозь неплотно задернутые газовые занавески виднелось их отражение в несовершенном бронзовом зеркале на противоположной стене: переплетенные тела, слитная размытая дуга, плавный переход от светлого к темному. Когда служанки чесали ей волосы, Королева не ощущала ничего. А генерал Чжан расчесывал ее бережно, но то и дело какой-нибудь волосок цеплялся за воинские мозоли на его натруженных руках. Знакомое прикосновение, родные руки. Она знала их как свои собственные — мозоли от меча на подушечках пальцев, аккуратные квадратные лунки ногтей, проступившие с возрастом жилы и кости…

Он сказал:

— Тебе это нравится.

Бессмысленное утверждение. Если ему так хочется, пусть причесывает ее на свой вкус. Просто надо потом приказать служанкам переплести.

Он продолжал:

— Чувствую, ты расслабилась. У тебя шея такая мягкая, вот здесь…

Он прикоснулся к ней губами. Мерные взмахи гребня возобновились.

— Ты сама мне голову подставляешь, как тебе надо. Радуешься всем телом.

Мое тело — это же не я сама. То, чего касаются твои руки, то, что радует тебя, — это не я. Мое тело — для тебя, не для меня.

Она словно была заперта в собственном теле, под самой кожей. Носила его как куклу, которую надевают на руку, не без гордости и с ощущением собственности, но именно носила. Изогнувшись, Королева улыбнулась любовнику через плечо: ты же этого хотел.

У глаз генерала обозначались скорбные морщинки. Он развернул ее спиной к себе и продолжил свой труд. Уже почти закончив, невнятно сказал:

— Я с тобой не увижусь до отъезда.

Она удивилась.

— Я думала, ты отправляешься послезавтра.

И добавила с внезапным пониманием и злостью:

— А-а-а, ты будешь с женой…

— Не оспаривай ее право побыть с сыном и мужем, которые уходят на войну. Чжэньцзян недалеко, но кто знает, когда мы вернемся.

Королева мысленно видела огорченное, мягкое выражение его лица. Выходило, что из них двоих именно она иррациональна и все усложняет. Как же это бесит. Захотелось высвободиться из его рук. Но победить природные инстинкты ей было даже проще, чем поддаться им.

— Возвращайся с победой, — сказала она. — Побереги силы для борьбы с Чэнем Юляном. С ним надо покончить как можно скорей.

И насмешливо добавила:

— А если он в воинском деле так же искусен, как в другом, справиться с ним тебе будет посложнее, чем с мальчишкой Чжу Юаньчжаном.

Наградой ей было молчание. В полной тишине было слышно, как в жаровне с пергаментным потрескиванием угли рассыпаются в пепел.

— Ты спала с Чэнем Юляном?

Генерал отпустил ее волосы. Она развернулась и потянулась напоказ, демонстрируя ему свое тело. Тело, которое вертели так и этак руки Чэня-мясника. Ну и чем они отличаются от рук генерала Чжана?

— Постой, ты что, ревнуешь? Это было для дела.

— Не сомневаюсь, что для дела. — Он отодвинулся. — Но ты мне это сказала, чтобы уязвить.

Уязвить? Слишком много чести. Так поступают настоящие влюбленные, романтики, молодые люди, люди, которыми им никогда не стать. Она немилосердно продолжила:

— Некоторым мужчинам нравится, что их женщина была с другими. Они даже приплачивают, чтобы на это посмотреть.

— Не надо так говорить.

Она была рада услышать отторжение в его голосе. Романтик… Это ж как надо обожать, чтобы забыть, из каких низов она выбилась, кто она есть, кем всегда была.

Мадам Чжан промурлыкала:

— Откуда ты знаешь, если ни разу не пробовал?

На долю секунды Королеве показалось, что она все же пробудила в нем гнев. Он не отличался благоразумием, этот человек, сидевший нагишом на постели. Уже далеко не юный, хотя все еще сильный и поджарый, с таким четким рельефом мышц и костей под тонкой кожей, какого не бывает у молодых, без одежды он казался уязвимым. Но у него было достоинство. И взгляд, которым он на нее смотрел, пронизал Королеву до самых глубин. Генерал сказал:

— Прости, что обидел тебя.

Она отпрянула. Неужели генерал думает, что в силах задеть ее? Он же просто орудие. На Королеву накатило какое-то странное жаркое оцепенение. Надо, чтобы он любил ее и верил во взаимность своих чувств. Почему же с ним эта игра так странно невыносима?

Неизвестно, что генерал прочел в ее лице. Он взял Королеву за руку и нежно сказал:

— Не хочу прощаться так.

Что же это за горячее чувство? Ненависть. Точно, она его ненавидит. За заботу, за все эти проявления жалости, печали, понимания, которые никакого отношения к ней настоящей не имеют.

— Так — это как?

Она рассмеялась, и собственный смех показался ей пронзительным. Выдернула пальцы из его ладони. В другое время и в другом месте подобный жест показался бы игривым. Но сейчас он был полон ярости, как ее сердце.

— Ты меня не обидел.

Она легонько, дразняще коснулась его лица, хотя в душе у нее бушевала ярость пополам с презрением. Посмотрел и решил, что с одного взгляда все понял? Она подумала в бешенстве: ты видел сплошную иллюзию.

Мужчины прикасались к ее телу, а думали, что прикасаются к ней. Все как один: Рисовый Мешок, генерал Чжан, Чэнь Юлян. Все они — орудия: настанет момент, и она воспользуется ими в собственных целях, а потом за ненадобностью выбросит. Одних раньше, других позже. Этим Мадам Чжан занималась всю жизнь и ни разу не промахнулась. Была куртизанкой, стала Королевой, а в один прекрасный день станет Императрицей.

Она отвернулась и, стоя спиной к генералу, накинула халат.

— Тебе лучше уйти, а то увидят.

* * *

Парад закончился. Генерал Чжан уехал, повел войско под их стягами в Чжэньцзян. Королева едва замечала мужа, сидевшего в повозке рядом с ней. Перед глазами у нее все еще стояли флаги, исчезающие за горизонтом в клубах пыли. В груди болело, словно тонкая нить натянулась между ней и уходящим войском. Странное чувство, оно причиняло неудобство, смахивало на ярость. Но это ведь не привязанность? Ей просто нужна его победа, чтобы приступить к следующей части плана.

Повозка резко остановилась. У Королевы клацнули зубы, подвески в прическе закачались туда-сюда. Придется поправлять, пронеслась неприятная мысль. Когда ее чем-нибудь раздражали слуги, злость тлела в ней горячим угольком. Их работа — заботиться о хозяйке. Когда они плохо справлялись с обязанностями, это ей вредило, и она, конечно, потом им припоминала. А вот Рисовый Мешок терпением не отличался. Шкура у него была тонкая, малейшая колючка казалась невыносимой и вызывала ярость. Он поднял занавеску, высунул голову и, к ее неприятному удивлению, застыл.

— Муж мой…

Он словно забыл о ее существовании. Распахнул дверь и выпрыгнул наружу.

Королева коротко приказала слуге помочь ей выбраться из повозки. Непонятно, какая муха укусила ее ленивого муженька, которого ничем, кроме стайки красивых девушек, не проймешь. Неуклюжие лотосовые ножки медленно несли Королеву по грязной дороге. Взгляд оказался быстрей — и наткнулся на стену, возле которой с разинутым ртом стоял Рисовый Мешок.

От неожиданности она сначала даже не поняла, что там нарисовано.

Это был лубок, на удивление хорошего качества, двуцветный. Весьма узнаваемая карикатура на ее мужа кисти какого-то одаренного художника. На голове у нарисованного Рисового Мешка красовалась зеленая шапка рогоносца.

Шапка прямо лучилась ядовитой зеленью. Мерзкие зеленые лучи словно тянулись к ней с бумаги. Она ощутила странное холодное прикосновение смертельной опасности. Столько людей знает. Доверенные слуги. Те, кому она открыла секрет в своих целях. Но только не Рисовый Мешок. Он не любил волнений и не давал себе труда присматриваться. До него бы так и не дошло, если бы кто-то не швырнул правду ему в лицо. Не унизил публично. Не заставил озаботиться.

Секунду было тихо. По телу, которое казалось ей чужим, прошла волна животной дрожи. Но это тело забыло, что не может бегать.

Рисовый Мешок хотел сорвать листок, однако приклеено оказалось на совесть. Он яростно взвыл и, обламывая ногти, все же сумел отодрать полоску бумаги прямо посередине своего нарисованного лица.

Он развернулся, размахивая обрывком. Искаженное яростью, побагровевшее лицо показалось ей лицом демона. Секунду он испепелял жену ненавидящим взглядом, а потом отвлекся на что-то позади нее.

Она обернулась — там висела еще одна карикатура. И еще одна, и еще. Картинка словно бы весело перепрыгивала со стены на стену, с улицы на улицу, из переулка в переулок. Вот она над дверью присутственного места, а вот высоко на дереве: светится неестественной зеленью, точно лишайник из самых неприятных мест этого мира, орет всему миру о позоре Рисового Мешка.

Вдоль карикатурной, глупо улыбающейся физиономии на каждом листке тянулась надпись.

Своему брату я доверяю всем сердцем!

* * *

— Ты, шлюха! — Рисовый Мешок навис над женой, неуклюже склонившейся перед ним. Наряд не предполагал такой позы. Муж не выволок ее из кареты и не притащил в покои, а отправил туда под конвоем слуг, державших ее за локти. Но его намерения читались в каждом яростном шаге. Испуганная животная часть ее личности затихла, признала невозможность убежать.

Вспышки чувств у него были короткие, как и внимание. Зато сильные. Королева отстраненно подумала, что он, наверное, ее изобьет, однако можно попробовать его успокоить. Но, видя мужа в таком состоянии, усомнилась, что ей удастся легко это сделать. Вены на шее и на лбу Рисового Мешка набухли, даже глаза налились кровью.

Он плюнул на нее.

— С моим собственным братом? Вот чем вы занимались у меня за спиной? Что, думала, я не замечу? Думала, мне наплевать?

Мадам Чжан знала, что ему не наплевать. Помимо мимолетных удовольствий, Рисовый Мешок ценил только одну вещь: свое доброе имя. Он хотел, чтобы его уважали, он требовал уважения от мира, а карикатуры сделали его всеобщим посмешищем.

Генерала Чжана тут нет. Да и чем бы он помог?

Она мимолетно разозилась на себя за то, что опять думает о нем. И воскликнула:

— Это неправда! Недостойная никогда бы не навлекла позор на своего мужа.

— Считаешь, я тебе поверю?

Рисовый Мешок ударил ее бамбуковой палкой по спине. В горячке, захватившей обоих, она даже не почувствовала удара.

— Шлюха навсегда останется шлюхой! А мой брат всегда воображал, что он лучше. Он тоже надо мной потешался у меня за спиной, да?

Рисовый Мешок принялся избивать жену. Она что-то ощущала, смутно сознавала, что это боль, заставляющая вскрикивать… но ум работал отстраненно.

— Нет, супруг мой, умоляю! Мы невинны, нас оболгали. Кто-то хочет навредить нам…

Королева заслонялась руками, почти такими же крохотными и бесполезными, как лотосовые ножки, а палка взлетала и падала со свистом. Она слышала свои собственные вскрики, странные, будто чужие — точно как в те минуты, когда она имитировала удовольствие.

— Кто бы стал такое рисовать, не будь это правдой?

Рисовый Мешок устал и запыхался. Но ему нравилось ее бить, было что-то завораживающее во взмахе руки и глухих ударах палки. Жена — его собственность, он поступает с ней как хочет, с волнением ощущая в каждом ударе катарсис и выражение власти.

— Это Юэ! — воскликнула она. — Супруг мой, она пытается вызвать у вас ревность. Хочет нас развести. Хочет сделать больно нам обоим, хочет занять мое место!

Она упала на колени и обняла мужа за талию. Прижалась головой к его животу, ощутила, что одежда вся взмокла от пота, почуяла запах его ярости. Ум работал ясно. Тело — доспех, принимающий на себя удары и не пропускающий боль.

— Она понимает, что не умеет толком тебя ублажить. Знает, что мне не соперница, я столько лет делала тебя счастливым. Не попадайся на ее уловки, муж мой! Тебе же известно — какие мы, женшины!

Рисовый Мешок воззрился на нее сверху вниз. Его брюхо колыхалось под ее щекой, которой она, размазывая помаду, прижималась к нему, как побитая собака.

— Значит, это вранье, — повторил он зло и недоверчиво.

— Полное!

Рисовый Мешок всегда казался ей туповатым, а он оказался хитер и злобен, как дикий вепрь. Мадам Чжан поняла, что такой и убить может. Он наклонился и взял ее за горло. Спросил мягко, с ядовитой ненавистью:

— Кто же поверит словам шлюхи?

Он душил Королеву, пока та не поняла все с той же отстраненностью, что обмочилась. С возгласом отвращения муж отшвырнул ее, достал из кошелька серебряное кольцо и расстегнул пояс. Распахнув полы, рухнул на жену сверху. Было бы больше толку, если бы он продолжал избиение, но ему хотелось сделать ей больно именно таким способом. Пусть знает свое место. Как это по-мужски.

Он схватил ее за ухо и сжал так, что она выгнулась и вскрикнула. Конечно, иначе же не больно.

— Как он посмел позариться на мое? Я ведь старший! Я ему все дал. Где бы он был без меня?

Королева попыталась отвернуться, но Рисовый Мешок взял ее жесткими пальцами за подбородок и сжал так, что она вскрикнула.

— Смотри на своего мужа, шлюха.

Она смотрела на бьющуюся у него на лбу жилку. Рисовый Мешок мог ее насиловать, мог заставить смотреть на себя, но вот чувствовать он ее заставить не мог. Она была как косточка внутри абрикоса. Недосягаема. Ей хотелось бросить ему в лицо: «Думаешь, меня так легко уничтожить? Да от меня бы тогда ничего не осталось к моменту нашей встречи, и кто бы тебя вывел в люди?»

Он встал и ушел, оставив ее лежать на полу сломанной куклой.

Королевы не было в собственном теле. Она просто осознавала: вот оно лежит, повернув голову набок, на подбородке синяки. Одна из туфель отлетела, обнажив треугольную лотосовую ножку. Та казалась совершенно чужой: разве могут быть такие ноги у человека? Ни боли, ни стыда, даже когда вбежали служанки — как удобно, дождались, пока Рисовый Мешок уйдет — и завопили.

Ну что ж, подумала она без слез внутри своего панциря, он идиот. Генерал Чжан вернется с победой. А тогда, муж мой, ты станешь третьим лишним.

9

На границе царств Чжу Юаньчжана и клана Чжанов

Чан, молодой командир Чжу, вошел в шатер, где держали Оюана, со словами:

— Сияющий Король желает вас видеть.

Загадочно похожий на своего вождя, Чан был чуть ли не так же мал ростом и уродлив, как и сам Чжу. Его сопровождали несколько охранников. Все они демонстративно ждали, пока Оюан неуклюже поднимется на ноги. Казалось, он вот-вот рассыплется прахом, будто перетершаяся веревка. Беспомощность длительного плена не просто сводила его с ума, ввергая в ярость и отчаяние; он жил в постоянном напряжении, таком, что кости вот-вот начнут крошиться. Чан насупился и добавил:

— Не вздумайте что-нибудь выкинуть.

Снаружи рассвет разливался над равниной, разделяющей объединенное войско Чжу и Оюана и армию генерала Чжана. Там, где шумело море пушистой розовой травы, после дней битвы осталась только вытоптанная степь, а теперь осенние заморозки посеребрили холмы до самого горизонта.

Вернувшись с острова, Чжу не стал задерживаться в Интяне, и Оюану не хватило времени изобрести новый план побега, не говоря уж о том, чтобы претворить его в жизнь. Умело и безжалостно, не дав передохнуть, Чжу собрал своих людей и воинов Оюана и повел их на восток, к границе с Чжанами. Целью текущей битвы было взять важнейший город клана Чжанов, Чжэньцзян, который раскинулся на равнине с розовой травой на пересечении Великого канала и реки Янцзы. Если Чжу сумеет захватить город, Мадам Чжан в своей столице, Пинцзяне, что к югу от Янцзы, окажется отрезанной от собственных городов на северном берегу реки. А без них ее поражение — дело решенное.

Однако — как Оюан и подозревал — дела у Чжу шли не блестяще. Все его прошлые победы были результатом стремительной атаки. Он и сейчас надеялся взять нахрапом. Но генералу Чжану не занимать опыта в борьбе с ретивыми юнцами вроде Чжу Юаньчжана. Он глубоко окопался, вынуждая Чжу терять своих людей, — а заодно и людей Оюана, — в почти каждодневных стычках, не приносивших особого успеха. Оюан понял, что генерал Чжан решил спокойно держать оборону, пока противник не выдохнется. В итоге Чжу либо отведет войска, уступив генералу Чжану восточную окраину своих земель, либо будет биться до смерти. Своей.

Когда до Оюана дошло, что происходит, его грезы о побеге приобрели оттенок отчаяния. Ну, допустим, выберется он из своего шатра. Дальше что? В Интяне его войско стояло под стенами города, с лошадьми и скотом, без которых не обойтись. Если бы Оюану в свое время удалось добраться до войска, он убедил бы своих командиров сбросить Чжу и вернул себе власть.

Но здесь, на розовом травяном поле, их армии стояли вперемешку. С точки зрения снабжения и логистики, да и просто географически, это уже было одно войско. Шатры и юрты стояли рядом, Оюановы стада и запасные лошади тянулись, как хвост кометы, до самых окраин царства Чжу. Выцепить из этой мешанины своих воинов и бросить их на Даду он физически не мог. От этой мысли ему было тошно.

Над командным шатром Чжу горел золотом стяг. Бахрома висела неподвижно в утреннем безветрии. Чан поднял полог, придержал его перед Оюаном и вошел. Тот бросил взгляд поверх плеча Чана и замер в изумлении, забыв взяться за полог. Сердце в груди стремительно забилось, и он закашлялся.

Чжу, облаченный в свои золотые доспехи, стоял спиной к генералу Сюй Да, а тот расчесывал ему волосы. Наверное, они разговаривали — Оюан не слышал. Он просто смотрел. У Сюй Да были большие руки, сообразно его могучему сложению. Голова Чжу казалась странно маленькой, пока он зачесывал его волосы в хвост. Делал он это сноровисто и привычно. Так бойцы выполняют мелкие, повседневные мужские задачи, без которых войны не бывает: чистят, чинят сбрую, оперяют стрелы…

Но совсем другое дело — прикасаться к другому человеку, ухаживать за ним так, словно ты вовсе не генерал, а…

Щеки у Оюана вспыхнули таким всепоглощающим стыдом, что впору ослепнуть. Он бы даже обрадовался слепоте. Поскольку Чжу все еще отращивал волосы, они были короче, чем у большинства взрослых мужчин, и срез тоже смотрелся непривычно. Генерал Сюй дважды свернул эти волосы, затем надел на получившийся узел золотую сеточку и закрепил такой же булавкой.

Это похлеще, чем увидеть, как люди предаются страсти. Потому что мужчины так себя не ведут. Не прислуживают, не прикасаются друг к другу. Но Чжу и генерал Сюй Да бесстыдно выставляли свои отношения на всеобщее обозрение, будто не боясь стать мишенью для насмешек.

Чан обернулся посмотреть, почему Оюан встал столбом. С недоумением проследил за его взглядом, прикованным к Чжу и Сюй Да.

— В чем дело?

Для него это было в порядке вещей. Для всех! Чжу легко улыбнулся генералу, прежде чем отойти. В мире Оюана просто не могло существовать подобной привязанности. Но здесь, в мире Чжу, мире, которым правил человек, ни капли не похожий на властителя, все было иначе. Они не заслуживали ничего, кроме презрения. Однако, когда Оюан увидел, как Чжу улыбнулся генералу, как благодарно похлопал того по плечу, презрение сменилось убийственной печалью. Он перевел дыхание, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони — и лишь тогда смог войти вслед за Чаном.

Чжу повернулся к Оюану и учтиво сказал:

— Спасибо, что пришли, генерал.

Будто у Оюана был выбор. На мгновение странный, непроницаемый, как у насекомого, взгляд Чжу, в котором не читалось ни малейшего осуждения, задержался на побелевших костяшках Оюана.

— Мне нужен ваш совет в одном деле… Вы наверняка заметили, что я не могу потеснить генерала Чжана. А я на это надеялся.

Ну хоть это до него дошло, подумал Оюан с презрительным отчаянием.

— В ближайшее время подкрепления я получить не могу. Вам случалось сражаться бок о бок с генералом Чжаном, вы знаете, на что он способен. Вот и скажите мне, каковы наши шансы на победу в текущей ситуации?

В глазах Оюана Чжу, командир Чан и даже генерал Сюй были еще детьми. И, как дети, они не знали пределов своих возможностей. Оюан ответил просто:

— Шансов нет.

Снаружи зазвучали барабаны, призывая воинов к очередной бесполезной битве. Любопытно, Чжу не только попросил Оюана высказать свое мнение, но, судя по всему, действительно к нему прислушался. С другой стороны, вердикт Оюана не раздавил его — он продолжал как ни в чем не бывало:

— А что, если я попрошу вас помочь мне выработать новую тактику? Пусть я не могу победить. Вы — сможете?

Святая простота. Оюан секунду даже не знал, что сказать.

— Идиот пустоголовый… Думаете, Мадам Чжан хоть на что-то способна без своего генерала? Он, разумеется, лучше вас всех, вместе взятых. Беда в том, что я ему тоже уступаю!

По сути, это было правдой. Оюан без колебаний тысячами бросал рекрутов в мясорубку, и такая тактика приносила свои плоды. До определенного момента. Он никогда не стремился стать хорошим генералом, как Чжан. Генералу Чжану не приходилось плетью выбивать из своих воинов повиновение. Он их знал, верил им, а они служили ему кровью, потом и болью, потому что тоже доверяли ему. Знали: не предаст.

Оюан с горечью сказал:

— В поединке я могу одолеть генерала Чжана. Но мне всегда было понятно, что как военачальник я ему проиграю.

Его никогда это не заботило. Он же не думал, что придется сражаться с Чжаном. А теперь генерал Чжан перемелет их с Чжу войско, и на Даду идти будет не с чем. Но Оюан не мог смириться. Не мог, и все.

Оюан и Чжан Шидэ всегда неплохо ладили. Если не считать непостижимого генеральского решения посвятить жизнь честолюбивой шлюхе, Оюан его уважал. Даже симпатизировал. Но теперь с ужасом понял, что все его уважение — как огонек свечи против ревущего ветра отчаяния. Теперь он был способен на все.

— Если вы хотите остановить человека с сердцем добрым и благородным, как у генерала Чжана, не пытайтесь одолеть его войско, — произнес он. — Одолейте его самого. Поставьте под угрозу то, что он любит даже больше, чем тех, ради кого сражается.

Худощавое лицо Чжу вспыхнуло недоброй улыбкой. Сейчас он был похож не на дружелюбного сверчка, а на богомола, способного убить даже такую огромную (по своим меркам), стремительную и прекрасную птицу, как колибри.

— А что это, генерал?

Есть лишь одна вещь, которая мужчинам дороже братьев и возлюбленных. В ней одной заключены все их мечты, желания, честь и надежды на будущее. Ее утрата разобьет вдребезги не только будущее, но и семью генерала.

Кровь без остановки сочилась между пальцами Оюана.

— Его сын.

* * *

— Откуда вам известно, что его сын действительно в Чжэньцзяне? — спросила у Оюана Чжу, невнятно, потому что пыталась утрамбовать все, нужное для их вылазки, в большой вязаный заплечный мешок — зубами, ногами, одной рукой и плечом другой. Наконец она триумфально воскликнула:

— Ха!

— А я и не знаю. — Оюан презрительно наблюдал за ее акробатическими этюдами. Он уже был готов к путешествию — облачился в непримечательное наньжэньское платье, низко надвинул конусовидную шляпу, скрывая лицо. Чжу, может, и не единственный однорукий человек в округе, а вот Оюан с немалой вероятностью — единственный евнух. Если люди генерала Чжана прознают, кто бродит в окрестностях города, это повредит их плану, а то и им самим.

— Ты спросил, что я думаю. А вот что: генерал Чжан поселил сына где-нибудь подальше от линии столкновения. В безопасном месте, но недалеко — чтобы можно было вызвать его на позиции, показать определенные моменты боев. Вероятно, через год-другой, когда обучение мальчика подойдет к концу, Чжан будет все время держать сына при себе. А пока мал еще. Когда я приезжал в Янчжоу прошлой весной, парню на вид было не больше тринадцати-четырнадцати.

Голос Оюана звучал неприязненно, как будто сама мысль о мальчиках-подростках ему оскорбительна. Чжу его понимала. Она знала, каково быть белой вороной среди взрослеющих пацанов — хотя она-то не столько завидовала им, сколько ненавидела перемены в собственном теле, которое развивалось в совершенно ином направлении. Но Оюану перемены не светили. Какая это, должно быть, пытка — когда все вокруг без усилия получают то, что ты хочешь, но никогда не получишь?

Чжу взвалила на спину раздутый мешок, и Оюан уничижительно заметил:

— Ну прямо как муравьишка, который тащит рисовое зерно. Тебе бы не лошадь, а повозку, запряженную осликом. В самый раз будет. Так по-крестьянски.

— А!.. Кстати, об этом, — надо было ей раньше догадаться, что он собирается ехать верхом. — У генерала Чжана заставы на всех основных дорогах в Чжэньцзян, нам нет смысла идти по ним. Зато есть множество окольных троп через холмы, по которым крестьяне добираются из своих деревенек в город в базарный день.

— Ну нет, — сказал Оюан, сообразив, к чему она клонит.

— Да-да, — подтвердила Чжу, — пойдем пешком!

Спустя несколько часов — они еще и половины пути не осилили — Чжу остановилась и обернулась. Оюан, казавшийся в этой шляпе незнакомцем, с трудом поднимался по склону холма, озаренному луной. Его ноги, сбитые в кровь во время попытки к бегству, уже зажили. Но ведь Оюан никогда в жизни не ходил пешком на большие расстояния. Она помнила, какие у него узкие, бледные ступни — мельком видела их в темнице, еще в Интяне. Однако поразительно, что именно ноги были самой мужественной деталью во всем его облике. У наньжэньских знатных женщин — забинтованные лотосовые ступни.

— Больно?

— А больно было, когда я отрубил тебе руку? — злобно спросил Оюан и, не хромая, прошел мимо нее.

Чжу торопливо нагнала его.

— Ну разве это можно сравнивать? Мозоль и угрожающая жизни утрата части тела.

Тогда Чжу действительно было больней, чем когда-либо прежде. Но она легко пожертвовала бы еще парочкой рук ради мечты.

— За определенным пределом вся боль одинакова, — сказал Оюан. — Неважно, мозоль или утрата части тела, которая мне тоже знакома, так уж сложилось. Боль — это довольно скучно. Разница только в силе. Нарастая, боль тебя уничтожает. Пока, наконец, не покажется, что тебя и вовсе нет.

Спустя мгновение он добавил:

— Иногда это и неплохо.

Что за странная мысль! Чжу в принципе не могла себе вообразить, как можно желать самоуничтожения. На миг ее мысли уплыли в прошлое, к тому давно умершему мальчику, которому исходно принадлежало имя Чжу Чонба. Он лежал на постели, и вместе с его последним вздохом на волю вылетела великая судьба, и тогда сестра поймала ее. Ему не хватило сил вынести боль, рожденную желанием. А Чжу — хватило.

— Ну ладно. Я устал. И ноги стер. Наверное, можно передохнуть, — объявил Оюан. Недалеко от тропы росло одинокое дерево, под которым земля была сухая. — Вон хорошее место!

Проверив, нет ли коровьих лепешек, Чжу плюхнулась на землю. Оюан стоял, четко вырисовываясь на фоне темного гребня холма, в ореоле лунного света и призрачного сияния. Всем своим видом он выражал, что сидеть ему не хочется. Но вскоре подошел и неловко устроился рядом с ней.

Лунный свет искажался, струясь сквозь тела призраков. Они слетались к Оюану, стоило тому остановиться. Чжу сняла башмаки и носки — вроде как чтобы дать отдых ногам. Но потом обулась на босу ногу. Спустя минуту Оюан, избегая смотреть на Чжу, взял ее носки и натянул поверх своих собственных.

Они отдыхали, слушая крики ночных цапель, летящих к реке. Полупрозрачные призраки бледным туманом клубились вокруг Оюана, и от этого казалось, что он где-то далеко, даром что сидит на расстоянии вытянутой руки. Чжу вспомнила, как увидела его впервые — те несколько первых встреч. Он казался далеким, как прекрасная луна, хотя связь их уже тогда была неодолимей земного притяжения. Это странно и правильно — сидеть с ним рядом. Словно она съехала по склону холма ровно туда, куда надо.

К ее удивлению, Оюан нарушил молчание:

— Призраки… Ну те, что ходят за мной по пятам. Они выглядят… как при жизни?

Чжу видела своих отца и брата в призрачном обличье. Те стояли по дальнюю сторону могилы, озаренной луной. Их с братом долго связывали страх и судьба. Но эта связь померкла — Чжу изменилась. О тех призраках она теперь вспоминала так, словно кто-то рассказал историю о каких-то чужих, незнакомых людях.

— Твои похожи на людей, — сказала она Оюану. Наверное, лучше было не рассказывать ему об искореженных несчастных чудищах, лишенных покоя и обреченных таиться, как хищние звери, по темным закоулкам мира.

Оюан смотрел в сторону, скрытый полями шляпы. Он долго молчал, и Чжу решила, что больше вопросов нет. Затем спросил не своим голосом — так, что и не угадаешь, на какой ответ он надеется:

— А Эсень-Тэмур там?

Эсень-Тэмур, Принц Хэнани. Более десяти лет назад Чжу сидела на крутой зеленой крыше монастыря и дивилась на юного монгольского вождя, чьи косички метались на ветру, как грива нетерпеливого скакуна. Ей тогда было совершенно неважно, кто он такой. Только теперь она задним числом поняла, что это и был сын человека, убившего всю семью Оюана. Тот, кто был Оюану хозяином и властелином до того самого дня в Бяньляне, когда Оюан предал и убил его.

Учитывая обстоятельства, Чжу могла бы поверить, что Оюан всю жизнь считал Эсень-Тэмура своим врагом, пряча ненависть под личиной верной службы. Но раньше. Теперь, когда она уже немного знала Оюана, поверить в это было невозможно. Оюан притворяться не умел. Минуты бы не выдержал, не говоря уж о том, чтобы терпеть годами. Он полжизни провел рядом с Эсень-Тэмуром. Они скакали вместе, сражались вместе, прикрывали друг другу спину. Оюан мог поступать так лишь от души. Только если его преданность была настоящей — до того самого, последнего мига.

Откуда-то из прошлого эхом донесся голос Сюй Да: «Говорят, он ему дороже собственного брата».

Но крепче всего Чжу в тот день запомнился не Эсень-Тэмур, а то, как настоятель не дал Оюану — евнуху — войти в монастырь вместе со всеми. Эсень-Тэмур даже возмутился — наверное, действительно дорожил другом. Однако в итоге тоже оставил его в одиночестве позориться во дворе.

Чжу посмотрела на призраков, водоворотом кружащих вокруг Оюана. Он сидел, обняв колени, — темный глаз бури. Смерть облачила принцев и крестьян в одинаково белые лохмотья. Спутанные волосы разметались по плечам, словно они оплакивали самих себя. Только вот среди десятков мертвецов этого потустороннего собрания не было ни одного монгола.

— Его нет среди них, — сказала Чжу Оюану. Даже ей самой показался куцым этот ответ, и она добавила:

— Хотя один из них, наверное, твой отец. Скажи, как он выглядел…

Оюан остался невозмутим, но Чжу посетила странная уверенность: на миг генерал застыл. Затем поднялся на ноги и твердо сказал:

— Нет. Я узнал, что хотел.

Она смотрела ему вслед, пока он неуклюже поднимался по склону холма. Призраки медленным шлейфом тянулись за ним. Вдруг вспомнилось, как кровь проступала между пальцами его сжатых кулаков, когда он вошел к ней в шатер.

Иногда это и неплохо. Испытать такую боль, чтобы исчезнуть самому.

Чжэньцзян

Суетного, процветающего прибрежного Чжэньцзяна война словно и не коснулась. Они шли — Чжу бодрым шагом, а Оюан прихрамывая — по главной улице, оглядывая богатые усадьбы, шумные лавки и чайные. Лицо Оюана скрывала шляпа, но держался он так прямо, словно не снял доспехи. Если бы Чжу взяла с собой Сюй Да или Юйчуня, это вызвало бы меньше подозрений, но только Оюан знал сына генерала Чжана в лицо. Не хотелось бы по ошибке похитить не того мальчишку.

Оюан, словно прочитав ее мысли, мрачно поинтересовался:

— Мне интересно, как ты собираешься найти человека в незнакомом месте, где мы никого не знаем и никогда прежде не бывали.

— Ну… — сказала Чжу, с веселой улыбкой оторвавшись от созерцания мясного лотка, где мальчик лет тринадцати (но не тот) безуспешно отгонял мух от кусков буйволиного мяса с серебристыми прожилками.

Он уже пошел дальше.

— На самом деле мне неинтересно. Разберемся.

Чжу хотела открыть свой мешок, но внимание ее привлекла лубочная карикатура на ближайшей стене. Она изображала человека в ярко-зеленой шапке рогоносца. В Юани был обычай развешивать везде портреты разыскиваемых преступников, только теперь на юге почти не осталось городов, покорных юаньцам. Чжэньцзян к ним точно не относился.

— Хм.

Оюан вернулся и заглянул ей через плечо. Потом сказал:

— А художник не без таланта. Сходство налицо. Это Рисовый Мешок Чжан.

— Я с ним никогда не встречался. — Чжу запомнила его черты. — А зря! Говорят же — хочешь выглядеть красавцем, встань рядом с уродом.

— Уверен, что в вашей паре красавцем будешь ты?

Чжу притворно нахмурилась:

— Придется мне утешаться мыслью, что я умнее, а моя жена — вернее.

Она прочла мелкие иероглифы, бегущие по краю плаката, и неприлично расхохоталась:

— Мадам Чжан трахает генерал Чжан собственной персоной? Вы вроде говорили, что у него доброе и благородное сердце. Или она правда так красива, что даже достойные не могут устоять? Надо было мне все же добиться личной аудиенции в нашу прошлую встречу…

— Даже у самой страшненькой шлюхи есть свои приемы, — ответил Оюан с большим презрением, чем обычно. — Мужчины все…

— Дураки, да, им удовольствие вынь да положь, а о последствиях они не думают. При этом все женщины, которых я знал, просчитывали последствия своих действий, — размышляла Чжу вслух. — Генерал Чжан, конечно, хорош собой, но Мадам Чжан не произвела на меня впечатление человека, способного рискнуть и навлечь на себя гнев ревнивого мужа ради такой безделицы, как похоть или любовь… О! — Ее осенило. — Когда ты сказал, что Мандат есть не только у меня, речь шла не о Рисовом Мешке! Ты имел в виду генерала Чжана. — Она сурово воззрилась на Оюана. Ну, по крайней мере, на его шляпу. — А ты оставил меня в неведении…

Как Чжу уже поняла, по плечам Оюана настроение читалось не хуже, чем у разъяренной кошки: «Да, оставил, потому что ты держишь меня в плену, а я тебя ненавижу».

Логично, что Мадам Чжан сделала ставку на сильнейшего в семье, пусть он и не глава клана, и даже не ее муж.

— А Рисовый Мешок знает? Конечно нет… — Никчемный завистник с удовольствием перевалил на плечи брата всю грязную работу, дабы не опозориться на поле боя, но никогда не уступил бы ему трон. — Какой скандал! Бедный Рисовый Мешок, он и своей жене все это время не был хозяином, не то что войску или царству. Удивительно, как она еще не сбросила его и не взяла власть в собственные руки. С генералом Чжаном на пару.

— Я не сомневаюсь, что этого она и добивается. Но генерал Чжан действительно достойный человек. Он угодил меж двух огней — любит и брата, и его жену.

— Даже такого брата, — с иронией заметила Чжу. Убить настоящего Чжу Чонбу ей бы подлости не хватило, но назвать себя хорошим человеком она едва ли могла. — Думаешь, плакат юаньцы нарисовали? Кампания по публичному очернению врага. А что, изобретательный ход с их стороны.

Оюан пожал плечами:

— Это как-то не похоже на Главного Советника, но и старый воин может научиться новым приемам. Больше некому.

— Ну… — Чжу нахмурилась.

Да, в том, чтобы свергнуть Чжанов, заинтересованы вроде бы только юаньцы и она сама. Но что-то не давало ей покоя.

— Может, и так.

Утро подкатилось к тому безмятежному часу, когда слуги в усадьбах переделали самые срочные дела и присели отдохнуть с пиалкой чая, прежде чем начать готовить обед. Чжу выкинула из головы тот странный плакат, открыла мешок и достала оттуда маленькую тыкву-горлянку. Сунула ее Оюану под нос. Тыква громко гудела.

— Пора заняться делом!

— Ты… бойцовскими сверчками вразнос торгуешь, — резюмировал Оюан с предельным презрением.

— Мало вы со своими воинами общались, да? — Чжу рассмеялась. А потом рассмеялась еще громче — поняла, что под шляпой он закатил глаза.

— Генерал Чжан не отправит сына одного без парочки телохранителей, двух-трех прислужников, может, еще наставника-другого к нему приставит… Бьюсь об заклад, вся эта компашка сходит с ума от скуки.

Она шустро подбежала к воротам ближайшей усадьбы и постучалась.

— Бои сверчков — отличный способ провести время. Ма Сюинь, правда, не любительница. Говорит, это жестоко. Она хочет, чтобы я запретил такие игры, как только стану Императором. Видимо, думает, что в следующей жизни я буду жуком, ну и вот, для моего же блага…

Слуга отворил ворота, и она помахала у него перед носом тыквой:

— Сверчков не желаете?

— А мы, — с легкой угрозой в голосе сказал Оюан, — сколько домов собираемся так обойти?

— Сколько нужно, столько и обойдем, — жизнерадостно отозвалась Чжу и поймала за рукав слугу, выходящего из передних ворот следующего дома. — Сверчков надо?

* * *

К полудню у Оюана болели ноги, и он мечтал собственноручно сровнять с землей весь Чжэньцзян — так, глядишь, проще и приятней будет искать. Он ни разу в жизни не задумывался, сколько домов может быть в большом городе. По-видимому, слишком много. План Чжу у него с самого начала доверия не вызывал, а теперь недоверие приняло столь устрашающие масштабы, что, когда Чжу постучался в очередные ворота очередной непримечательной усадьбы недалеко от центра города и навстречу ему выскочили несколько стражников в форме и скупили всех оставшихся сверчков, до Оюана не сразу дошло.

Чжу чуть ли не вприпрыжку пошел прочь от усадьбы. Оюан процедил:

— Даже если место то самое…

— Даже!

— …Отец наверняка приказал ему сидеть дома.

Чжу притормозил у дверей парочки чайных, расположенных напротив той усадьбы.

— А ты скучным был в детстве, да?

Оюан ответил тоном, наводившим ужас на целые батальоны:

— Я был рабом.

Чжу, однако, не только отказывался бояться, но и имел неприятную привычку никогда не оставлять последнее слово за Оюаном.

— Монастырь в недостатке дисциплины не обвинишь, однако даже монахи знают, что смелого пацана взаперти не удержишь, бесполезно. Он выйдет. Надо только подождать. Давай присядем за столик.

Как только Чжу ступил на открытую террасу ближайшей чайной, взгляд хозяина упал на деревянную руку. И, даже не поглядев, кому та принадлежит, он плюнул прямо на башмаки Чжу.

Оюана удивила собственная всепоглощающая ярость. Но он знал этот взгляд. На него этим взглядом всю жизнь смотрели, будто он и не человек вовсе, а так, вещь. Не будь на нем шляпы, скрывающей лицо, которое оскорбляло людей своей двуполостью, оплевали бы и его. Оюан отрубил Чжу руку именно затем, чтобы тот на своей шкуре испробовал презрение и насмешки, познал именно такую разновидность несчастья. А теперь он сам угрожающе шагнул к хозяину и очнулся, только когда Чжу схватил его за запястье и выволок наружу.

— Не надо суетиться!

К яростному изумлению Оюана, Чжу, кажется, вообще не смутило пятно на чести и, что проще заметить, на башмаках. Он потащил Оюана в соседнюю чайную и радостно объявил:

— О, смотри-ка! Здесь в любом случае лучше. Они не выгонят нас до утра, можно будет поспать за столиком.

Оюан не понял, с чего Чжу это взял. С его точки зрения, чайные все одинаковы. Они заняли столик на открытой веранде, откуда открывался прекрасный вид на усадьбу через дорогу. Неулыбчивая, но безупречно учтивая хозяйка принесла им блюдо с ломтями остывшего, однако сносного «пьяного цыпленка». И только когда они уже просидели там какое-то время, Оюана осенило, что в чайной хозяйничают женщины. Сидели они группками или по одной, и у каждой был фонарик. Одна играла на флейте, другие резались в мацзян или болтали. Присмотревшись, Оюан заметил, как к одной из женских стаек подошел мужчина, перекинулся с ними парой фраз. Одна из женщин поднялась, взяла фонарь и повела его в ночь. Так вот почему Чжу сказал, что заведение не закроется до утра!

— Это же шлюхи.

Чжу оторвался от наблюдения за парочкой стражников, которые только что вернулись в усадьбу с кувшином вина.

— Милые девочки. Они нас не оплевали, заметь. Надо будет оставить на чай.

Оюан взъярился, едва вспомнив об этом инциденте. В памяти повсплывали все случаи, когда люди отворачивались от Чжу на улице, здесь или в Тайчжоу. Даже уличные торговцы иногда отказывались продать ему товар и косо смотрели вслед. Но любая обида скатывалась с Чжу легко, как вода с соломенного плаща.

— Неужели тебе наплевать, когда с тобой так обращаются? Он же даже не поздоровался по-человечески! У него на лбу все было написано: если бы одновременно с тобой в тот чайный дом забрела бы собака, он уж точно сначала выпинал бы оттуда тебя.

Большую часть времени взгляд Чжу казался ему непроницаемым, как у насекомого. Словно невидимые вторые веки скрывают работу мысли от посторонних. Но внезапно глаза Чжу ожили:

— Мне вовсе не наплевать. С чего бы? Кому понравится, когда его ненавидят. Однако я таков, каков есть. Я прошел долгий путь, чтобы стать собой. Человеком, который не только может взять, но и возьмет то, о чем они все лишь мечтают. А пока мне надо жить так. Я не собираюсь прятаться, лишь бы никто не плюнул и не отвернулся. Если цена моей мечты — всеобщее осуждение, я охотно заплачу эту цену.

Флейта шлюхи пела тонким, приглушенным голосом, от которого у Оюана сводило скулы. Чжу мягко произнес:

— Я желаю. И мне хватает сил. Но бывает тяжко. Глотать оскорбления, преодолевать всеобщее презрение… Думаю, вам это чувство знакомо, генерал.

Оюан пристально поглядел на худое, некрасивое, раздражающее лицо, и вдруг его пронзило чувство странного узнавания. Словно он посмотрел в зеркало, а из бронзовых глубин на него взглянула его собственная душа — не ненавистная плотская оболочка. Ощущение было не из приятных. Он хотел одного — избавиться от Чжу. А их все время сталкивало лбами. Словно двух воинов нанизало одно копье.

Генерал рывком отпрянул от стола и прошипел:

— Почему эта бездарная сучка играет так громко? Хочет впечатлить посетителей навыками игры на флейте?

Абсолютно прозрачная попытка перевести разговор на другую тему. Но, к облегчению Оюана, Чжу подхватил:

— Полагаю, многим мужчинам искусная игра на флейте по нраву.

Он произнес это так серьезно, что Оюан в первый момент даже не понял. Потом до генерала дошло. Сначала перед его внутренним взором возникла картина: генерал Сюй запустил руки в волосы Чжу. Картина слегка изменилась, и Оюан чуть не сгорел заживо со стыда. Он брякнул:

— А генерал Сюй как, искусен в игре на флейте?

Как только Оюан увидел острую вспышку интереса в глазах Чжу, у него упало сердце: он понял, что этим вопросом подставил самого себя, и только. Но Чжу просто сказал:

— Честно, ему медведь на ухо наступил. Берите еще цыпленка, вкусный. — Он окинул улицу задумчивым взглядом. — Видели, там дальше по улице конюшня? Слуги ходили проведать лошадей. Бьюсь об заклад, завтра мальчик отправится на верховую прогулку.

Он встал и двинулся к куртизанке с флейтой. Оюан с растущим недоумением наблюдал, как они болтают. Из рук в руки переходили монеты. Наконец Чжу вернулся, положил на стол флейту и поставил два маленьких горшка.

— Какая милая девочка. Помогла нам. — Чжу открыл один из горшочков, понюхал и скривился. — А вы знали, что, если смешать эти две краски для лица, лицо пойдет волдырями и вы умрете страшной смертью?

— Нет, — ответил Оюан, — не знал.

Чжу улыбнулся загадочной улыбкой Будды:

— Мне жена рассказала. Женщины столько всего знают.

Он вручил Оюану палочку для еды и нож со своего пояса:

— Заточите кончик.

Когда Оюан выполнил его просьбу, Чжу вставил заточенную палочку внутрь флейты, поднес ее ко рту и дунул на пробу. Палочка выстрелила из флейты и вонзилась в ближайший гобелен.

— Похоже, у меня природный талант к игре на флейте, — заметил Чжу и рассмеялся собственной шутке.

Он поднял палочку и смазал кончик содержимым обоих горшочков.

— Думаете, жестокая придумка? Я знаю, как вы, монголы, любите лошадей.

— К счастью для тебя, — ответил Оюан, — я не монгол.

Непроницаемые глаза Чжу сверкнули:

— Вот и хорошо.

* * *

Маленькая кавалькада, которую Оюан наблюдал снаружи у ворот усадьбы, уже удалялась вниз по улице, когда к чайной трусцой подбежал Чжу. В поводу он вел заморенную лошадку, тащившую двухколесную повозку с занавесками.

— Все получилось?

— Нет, — отозвался Оюан с лучшей из своих ухмылок. — Я как-то умудрился промахнуться по здоровенной лошади всего с двадцати шагов. Поэтому перешел дорогу прямо на глазах у нашей предполагаемой цели и парочки его телохранителей и воткнул отравленную палочку в ногу коню своими собственными руками.

После ночи, проведенной за столиком в чайной, он чувствовал себя неприятно грязным. Глаза саднило от усталости, сбитые ноги ныли.

— Надеюсь, ты не слишком много заплатил за эту клячу.

— Определенно переплатил, — жизнерадостно сказал Чжу. — Но если ты король, твоя щедрость должна быть бескрайней, как судоходная река. Вперед.

Они нагнали отряд, когда те остановились на краю города. Все трое спешились и расстроенно оглядывали взмыленную, перепуганную лошадь. Едва повозка поравнялась с ними, Оюан выскользнул наружу и легко сломал первому охраннику шею, напав сзади. Когда другой встревоженно обернулся, Оюан поднырнул под занесенную руку и ударил локтем в лицо. Воин рухнул на дорогу, Оюан опустился рядом с ним на колени и тоже сломал ему шею. Затем встал и двинулся на мальчишку, который пятился и, кажется, пытался что-то сказать. Генерал отправил его в беспамятство парой быстрых тычков.

Молнией подскочил Чжу, распахнул дверцу повозки, чтобы Оюан закинул внутрь мальчика.

— Хорошо сработано, генерал. — Он нырнул в свою суму и вытащил сверток ткани. — Теперь нам надо…

Чжу еще не договорил, а Оюан уже увидел платье в руках у Чжу и выпал из мира. В висках пульсировали ярость и стыд. Чего еще он ждал? Убаюкался, а не надо было расслабляться. Вся его жизнь — жестокий урок. Монголы, наньжэни… люди везде одинаковы. Все хотят его унизить, а заодно попользоваться.

— Генерал. Генерал! Это не вам. Это мне. Платье надену я!

В голосе Чжу был нажим, словно он действительно понял чувства Оюана. Туман в голове слегка рассеялся. Чжу даже сделал шаг вперед, словно хотел взять Оюана за плечо жестом… чего? Ободрения? Солидарности? Оюан вдруг вспомнил, как Чжу дал ему возможность справить нужду без свидетелей. Он не только понимал увечье Оюана, но и даже (опрометчиво) рискнул ему посочувствовать. Никто из известных ему мужчин, с тоской подумал Оюан, не знал, каково быть иным. Прилагать усилия там, где другим все достается само собой. Быть оплеванным незнакомыми людьми просто так, за внешний облик.

Оюан с усилием разжал кулаки. Даже не глядя, почувствовал кровь на ладонях.

— Я могу прорваться через заставу генерала Чжана. Необязательно… так унижаться.

— Там больше дюжины солдат. — Чжу уже раздевался до белья. — Я знаю, что вы мастер своего дела, генерал, но это слишком опасно даже для вас.

Он криво улыбнулся:

— К тому же мне все равно. Мне и так известно, кто я, в платье или без оного.

Он накинул платье, потом наклонил голову, зубами помогая себе затягивать завязки на боках. Выхватил из прически заколку — волосы свободно рассыпались по плечам. И вдруг нахмурился, выудив ленту из опустевшей сумы.

— Волосы трудно заколоть одной рукой, — Чжу протянул ленту Оаюну. — Можете мне завязать? Чтобы получился узел на затылке, как у замужних женщин.

Оюан содрогнулся. Безуспешно попытался не вспоминать о сильных пальцах Сюй Да, собирающих в хвост волосы Чжу.

— Я не намерен прислуживать.

— Я и не прошу мне прислуживать, — с раздражением ответил Чжу. — Я прошу вас мне помочь. Чья это вина, в конце-то концов? Возьмите на себя ответственность. Вы же могли мне глаз выколоть или ругательство на лбу вырезать. Но нет же — именно руку!..

— Когда станут осматривать повозку, прическа мало кого заинтересует, — выпалил Оюан в ответ. — Всерьез считаешь, что такого страшилу примут за женщину?

Чжу закатил глаза:

— Женщины тоже бывают страшненькие. Это вам повезло, что вы встречали только красивых. Вот что значит — вырасти во дворце! Отличная из меня женщина. И вообще, некогда спорить. — Он запрыгнул в повозку и уложил голову бесчувственного мальчика к себе на колени — ни дать ни взять встревоженная мать везет больного ребенка. Задернул занавеску.

— Шагай.

Добравшись до заставы, они обнаружили, что это небольшая деревянная баррикада поперек дороги. Как и сказала Чжу, солдат там было немало. Генерал Чжан не давал вражеским шпионам, смутьянам и провокаторам свободно перемещаться между фронтом и землями клана Чжанов.

— Стоять! — Навстречу Оюану вышел солдат. — Куда едете?

— Мы возвращаемся домой. Ездили с женой в город к лекарю, у нас ребенок болен, — неловко сказал Оюан, старательно имитируя южный выговор Чжу.

Солдат растерянно моргнул. Интересно, подумал Оюан, за кого он меня принял — за крестьянина, монаха или еще за кого? Но тот лишь сказал:

— Мы досмотрим повозку, потом поедете дальше.

Тревога Оюана нарастала — солдат зашагал к повозке. Его собственные воины при таких досмотрах обычно ощупывали женщин с куда большим рвением, чем требовала простая добросовестность. Вдруг солдат заметит, что у Чжу грудь плоская? Тот неразборчиво сказал пару фраз изнутри повозки. С приливом почти физического отвращения Оюан осознал, что голос Чжу, и обычно-то высокий, вдруг зазвучал буквально по-женски. Но даже если так — балаган от этого только смешнее. Кто в здравом уме поверит, что женский голос под стать этому тощему жилистому телу, смуглому лицу с острым подбородком и костистым, выпуклым лбом?

Однако, к безмерному изумлению Оюана, солдат отступил со словами:

— Проезжайте!

И добавил, пока другие солдаты расчищали проезд:

— А так и не скажешь, что ваша жена в возрасте, сын уже большой. Видать, если в родной деревне перевелись невесты, выбирать не приходится — женись либо на десятилетке, либо на коровах с собаками…

Деваться от этой омерзительной беседы было некуда. Наконец проезд открыли. Оюан пониже надвинул шляпу:

— С вашего позволения…

Поздно он вспомнил про наньжэньский акцент. Подозрение промелькнуло на лице солдата:

— Как вы сказали, откуда вы родом?

Дальше действие словно замедлилось. Солдат вытащил меч и кончиком приподнял шляпу Оюана.

Они взглянули друг на друга, и солдат отшатнулся:

— Ты!..

Там, в чайном домике, Чжу все верно сказал. Оюану было прекрасно известно, каково глотать оскорбления. Ему приходилось делать это не раз и не два, и обида жгла горло раскаленным углем. Но на сей раз — впервые в жизни — он сделал именно то, что всегда хотел сделать, когда люди от него отшатывались.

Выхватил у солдата меч и зарубил его.

На него тут же бросился второй стражник. Генерал Чжан держал марку и неплохо обучил солдат. Но они были обычными людьми, а Оюан всю свою жизнь готовил себя к одной-единственной цели.

Дело оказалось минутное. Оюан бросил меч на груду тел и зашагал обратно к повозке. Чжу выскочил наружу, нелепый в этих своих развевающихся юбках, и воззрился на Оюана с открытым ртом. Оюан понял запоздало, что Чжу-то видел его в деле либо на расстоянии, либо когда он был полумертвым от жажды недавним пленником, либо когда затягивал поединок, играя с жертвой, как кошка с мышкой. В этом было некое мрачное очарование. Даже Чжу, который понимал его пугающе хорошо, не знал, на что он действительно способен.

Оюан обтер окровавленные руки о не менее окровавленную одежду и взял коня под уздцы.

— Быстрей было бы обойтись без этого балагана. Поехали.

* * *

— Главное сокровище мужчины — его сыновья, — сухо сказала Чжу мальчику, привязанному к креслу посреди командирского шатра. Обычный пацан. Волосы еще по-детски перехвачены лентой, но нескладен уже как подросток.

— А ты истинное сокровище, молодой господин Чжан! Не бойся, я не намерен затягивать ситуацию. И рискну предположить, твой отец будет не менее заинтересован в быстром ее разрешении. Не успеешь и глазом моргнуть, как уже дома будешь.

Она похлопала пленника по дрожащему плечу, а затем выдернула у того ленту из волос и протянула Сюй Да.

— Мне отослать ее генералу Чжану прямо сейчас?

И тут в шатер обычным быстрым шагом вошел Цзяо. В руках он нес тонкий кожаный чехол с инструментами и две плошки разного размера.

Сюй Да окаменел. Отвел Чжу в сторонку и спросил вполголоса:

— А ленты разве не хватит?

Хотя Сюй Да и не рискнул возразить прямо, его сомнения были небеспричинны. Идея Чжу пришла в голову крайне неприятная. Однако…

— Если не напугать генерала Чжана как следует, он не сдастся, а напротив — будет драться вдвое яростней. Какой нам от этого толк? Он у нас на углях стоит, надо запалить огонек. — Чжу сжала руку Сюй Да в знак того, что понимает его чувства, хоть и не передумает. — Я не делаю таких вещей без необходимости. Палку не перегну.

Цзяо Ю, который опустился перед пленником на колени и прощупал пульс на левом запястье, примотанном к креслу, окликнул их:

— Сильный, здоровый молодой человек.

Даже зная, что другого пути к победе нет, Сюй Да бы никогда так не поступил. Чжу — могла. Ей тоже было жаль перепуганного мальчишку. К сожалению, с мрачной иронией подумала она. В отличие от своего старого соперника, Чэня Юляна, который живьем сдирал с пленников кожу и наслаждался, ее жестокость ради жестокости не интересовала. Созерцать чужие страдания неприятно. Определенно. Но Чжу стала Королем, а когда-нибудь станет Императором именно потому, что в силах делать то, что надо, и отвечать за последствия.

Она бросила Цзяо:

— Продолжай.

Мальчик побелел от ужаса. Когда Цзяо наложил ему жгут на руку повыше локтя, он прокусил губу, но не издал ни звука.

Чжу поняла, куда он уставился. Одернула рукав, пряча деревянную руку, и ободряюще улыбнулась мальчишке:

— Не волнуйся, младший брат. Мы не собираемся отрубать тебе руки. — Пока. — Больно не будет.

Цзяо извлек из кожаного чехла иглу. На его лице читался холодный интерес, не отличимый от исследовательского любопытства, с которым он работал по металлу у себя в мастерской. Чжу мимолетно задалась вопросом, что хуже — это или садизм Чэня? Цзяо вонзил мальчику иглу в сгиб локтя, подставил плошку и ослабил жгут.

Сюй Да ровно сказал:

— Отвернись.

Но мальчик не услышал — он смотрел застывшим от ужаса взглядом на тонкий ручеек крови, капающей с конца полой иглы в плошку.

Когда та наполнилась, Цзяо передал ее Сюй Да и затянул жгут потуже, чтобы в большую плошку кровь капала помедленней. Внутреннюю стенку плошки он разметил множеством полосок. У них на глазах крови натекло до первой полосы. Мальчик не выдержал, тихонько всхлипнул.

Чжу вспомнилось, с каким восхищенным изумлением смотрела она впервые на водяные часы Цзяо. Но на сей раз часы были кровавые, и отмеряли они биение жизни. Она решительно подавила подкравшийся исподволь ужас. Так лучше, так больше шансов на удачный результат, и она его не упустит из-за какого-то чистоплюйства.

— Цзяо Ю говорит, самые крепкие юноши могут потерять четверть всей крови без особого вреда, — пояснила она Сюй Да. — Примерно столько, сколько вмещается в ту большую миску. Отправь гонца с лентой и вот этой маленькой миской. Пусть передаст Генералу Чжану, что, если тот сдастся вовремя, мальчику ничего не грозит.

Она обернулась к Цзяо:

— Сколько времени?

Тот бросил взгляд на разметку миски:

— До часа змеи.

И добавил без всякого чувства:

— Может слегка варьироваться, в зависимости от физиологических свойств человека.

Чжу поторопила Сюй Да:

— Поезжай!

* * *

На равнине не осталось розовой травы — одна только перепаханная копытами земля. Чжу в золотом доспехе триумфально выехала из рядов своего войска в сопровождении Оюана и Сюй Да. Низкое утреннее солнце осени уже выжгло ночную изморозь. Дрожащий белый туман поднимался коням до груди, отражал свет, сияя до рези в глазах.

Генерал Чжан явился сдаваться в одиночку. За спиной у него темной полосой маячило войско, похожее на флот в облачном море. Вдалеке солнце зажигало бронзу и золото доспехов.

Чжу впервые встретилась с генералом Чжаном лицом к лицу. Линия роста волос, забранных в узел на макушке, изгибалась, как крылья гуся в полете, и такой же скорбный изгиб имели его тяжелые брови. Под их сенью темные глаза приобрели замкнутое, скрытное выражение усталого достоинства.

— Приветствую моего досточтимого соперника, Сияющего Короля, — произнес генерал. Красив он не был, но глубина его чувств — открытых, но в глубине своей непроницаемых — притягивала взгляд вернее, чем безупречность черт. Чжу поняла, что, загнанный в угол, он сдался с сожалением, однако без злости и стыда. Генерал обратился к кому-то поверх плеча Чжу:

— И вас приветствую, мой старый друг. Нe думал я, что мы так встретимся.

К удивлению Чжу, Оюан неловко выговорил:

— Прошу прощения, Чжан Шидэ.

Генерал Чжан склонил голову: принято.

— У каждого из нас есть долг, который необходимо исполнять. Кто этого не понимает? Я всегда знал, что вы готовы исполнить свой долг, и не виню вас.

В воздухе посвежело, когда туман немного развеялся. Птицы запели на деревьях у края равнины, где плавно вздымались холмы Чжэньцзяна.

— Мой сын… как он?

— Невредим, — отозвалась Чжу. — Мы остановили часы, как только получили весть о вашей сдаче.

И, думая, что это порадует его, добавила:

— Отец может гордиться храбростью сына.

И действительно, порадовало.

— Я вас недооценил, Чжу Юаньчжан. Когда вы разбили генерала Оюана, я, конечно, признал за вами определенные военные способности. Но теперь вижу, что вы также обладаете качествами, которые, как мне думается, присущи и моей Королеве.

— Например, бесчестностью? — едко поинтересовалась Чжу.

Он не обиделся.

— Я не хотел вас оскорбить. Имел в виду всего лишь способность видеть возможности, которыми не рискуют воспользоваться другие.

— Подозреваю, у нас с Королевой на удивление много общего, — заметила Чжу. — Как жаль, что мы с ней не ладим. Надеюсь, вы сумеется сгладить углы, генерал.

— Я…

Лошадь Чжу прянула в сторону, когда сзади что-то свистнуло — и в тот же миг Оюан выпрыгнул на землю из седла, увлекая за собой генерала Чжана. Чжу увидела, как из пустого неба им на головы падает стрела.

Сюй Да уже бежал к деревьям. Стрел больше не было. Одной хватило. Чжу подозвала лошадь и поехала вперед.

Оюан сидел в кольце призраков. На коленях у него лежало тело генерала Чжана. Артериальная кровь, залившая ему подбородок, была какой-то неестественно яркой. Чжу она напомнила девичью алую помаду, красную шапочку дятла. Из шеи сбоку торчал наконечник стрелы и часть древка.

— Ну, — зло сказала она, — по крайней мере, это не мы.

— Это Рисовый Мешок, — ответил Оюан без тени сомнения, и Чжу вспомнила позорный плакат о братце-рогоносце. — Не смог проглотить такой позор и отомстил.

Уж Оюан-то в позоре и мести разбирается, подумалось Чжу. Она посмотрела на тело. Оно словно бы уменьшилось, словно вместе с последним вздохом генерала Чжана покинула вся его ци, оставив позади смятую оболочку. Только усталая скорбь так и застыла в чертах.

— У него лицо человека, который помнит трагедии всех своих прошлых жизней. Да и в этой он традицию не нарушил! Надо было ему раньше избавиться от Рисового Мешка.

Чжу, в отличие от Оюана, не считала генерала Чжана образцом благородства. Может, душой он и не желал предавать брата, зато телом — предал вполне. В ту ночь, которую генерал Чжан впервые провел с женой собственного брата, он обрек их обоих на вендетту. Остаться должен был один. Все последующие метания не делали ему чести и говорили только о нежелании брать на себя вину, действуя первым.

Он желал, но не имел силы вынести страдания, на которые его обрекло это желание. И поплатился жизнью за слабость.

Подбежал запыхавшийся Сюй Да. Чжу заметила, что губы у него растрескались до крови, и сделала мысленную пометку: надо смазать жиром.

— Не догнал. И…

Чжу проследила за его взглядом — а он смотрел на войско Чжана — и все поняла. С такого расстояния воины разглядели одно: как упал их генерал. И, разумеется, решили, что Чжу убила его прямо на мирных переговорах. Что, прямо скажем, было не таким уж нелепым предположением. За ними с Оюаном тянулась слава любителей ударить в спину.

— Ну, пусть сдача и не состоялась… все не зря. Без генерала Чжана нам, наверное, удастся вырвать победу. Возглавишь атаку, — приказала она Сюй Да. — Если сможешь воспользоваться их замешательством и отсутствием предводителя, их ряды сомнутся, и ты обратишь их в бегство. Давай же!

Оюан опустил тело генерала Чжана на землю. Прежде чем подняться, коснулся плеча, одетого доспехом, и пробормотал:

— Хорошо, что ты не понял, кто убил тебя.

А есть разница кто? Чжу задумалась об этом, глядя на пустые глаза Оюановых призраков. Мертвые мертвы. Не все равно только живым. Чувства и желания есть только у живых. Только живые приковывают себя цепями к прошлому и лгут себе, будто сделали то, что сделали, ради своих мертвых.

Вышколенная черная кобыла Оюана смирно стояла рядом. Уши ее подрагивали, словно она чуяла призраков, клубящихся вокруг хозяина. Когда он снова вскочил в седло, Чжу сказала:

— Генерал Сюй возглавит атаку. Для вас у меня есть другое дело. За мной.

* * *

Не успел Оюан спешиться у шатра Чжу, как мимо виска что-то просвистело. Он машинально поймал. Сабля в ножнах. Выражение лица Чжу было невозмутимым, но генерал, кажется, научился распознавать в этих непроницаемых, как у насекомого, глазах иронию, скрытую или явную. Без нее Чжу можно было малость испугаться.

Чжу начал:

— Ну, раз теперь его отец мертв…

Разъяснять Оюану ничего не пришлось:

— Понял.

Когда Чжу закончил с мальчиком, того перевели под стражу в шатер на задворках лагеря. Оюан вошел. Пленник потягивал лекарство из миски, держа ее одной рукой. Бледный, но, похоже, в добром здравии. Другую руку привязали к шатровому шесту. Мальчик был вылитый отец, хотя его чертам недоставало той подвижной выразительности, которая так притягивает взгляды. Кожа его уже потеряла детскую гладкость.

Оюан отвязал его без единого слова. Мальчик с облегчением расслабился. Мысли его были как на ладони: пытка позади, отец выторговал ему жизнь, все будет хорошо. Оюана кольнуло раздражение. Мальчик вляпался в эту историю, потому что самовольно покинул дом. Развлекался, пока не выяснилось, что у действий — ну надо же! — бывают последствия. Отчего же ему не стыдно опозорить и разочаровать отца? Неужели он не чувствует за собой никакой вины?

Оюану было десять, когда он взвалил на плечи тяжесть фамильной чести, понимая, что единственной наградой за его страдания будет презрение. Десять. С тех пор он тащил свою ношу в одиночку. А этот мальчик старше, чем был тогда Оюан. Но он никогда ни шагу не мог ступить без отцовской поддержки. Что толку жить как в прекрасном сне, не ведая ни боли, ни ответственности? Раздражение Оюана приобрело остроту свирепого нетерпения. Точно так же хотелось ему иной раз сорвать присохшую повязку с раны солдата, который бестолково хнычет, мол, больно же будет. Конечно, будет! Взрослеть и становиться мужчиной тоже больно, если не хочешь застрять в детстве навсегда. Мир несправедлив и полон боли. Рано или поздно это понимают все.

Мальчик без вопросов последовал за Оюаном в бамбуковую рощу на окраине лагеря. Сапоги у него были такие новенькие, что подошвы, не успевшие потемнеть, неловко скользили по мягкой палой листве. Пройдя немного, Оюан остановился. Мальчик огляделся в поисках воинов, которых отец — как он думал — отрядил встретить его. Но там, в шелестящем зеленом туннеле, было пусто. Ни звука копыт, ни промелька знакомых доспехов среди стволов. Они были в роще вдвоем.

— Досточтимый генерал… Вы разве не… не возвращаете меня?

Голос у мальчика только начинал ломаться. Оюан с горечью подумал, что это уважительное обращение — уважение из уст ребенка, еще не научившегося отличать мужчину от евнуха, — быстро сменилось бы презрением. Если бы мальчику суждено было прожить чуть подольше.

Вслух он сказал:

— Твой отец мертв.

Оюан уловил момент, когда его слова проткнули мыльный пузырь радужных надежд. Было в этом что-то вроде мелочного злорадства — приятно просветить привилегированную невинность, что мир жесток.

— Но он же сдался! — Лицо мальчика побелело. — Это вы?! Вы его убили?

А чего еще людям ждать от известного предателя? Оюан солгал:

— Да.

Так лучше. Зачем мальчику знать, что его отца убил его же дядя? Все равно он не успел бы ничего с этим сделать. Он бы умер как беспомощный ребенок, ненужный котенок. А в такой смерти нет смысла. Нет чести.

Он протянул мальчику саблю в ножнах.

— На.

Тот не шелохнулся и, к отвращению Оюана, заплакал вместо того, чтобы гордо выпрямить спину.

— Зачем? — закричал мальчик. — Зачем вы его убили? Вы ему нравились. Он вас уважал!

— Пришлось, — ответил Оюан с холодным самообладанием. В определенном смысле это была правда. Если бы генерал Чжан встал между ним и его судьбой, Оюан прирезал бы его, невзирая ни на какие уважение и симпатию. После содеянного меня не остановит уже ничего. Оюан с ужасом ощутил, что на краю сознания дрожит, вздымаясь, волна боли, а сам он отчаянно цепляется за отвращение к мальчику, как будто это может того спасти.

— Мне пришлось, так же как тебе придется сразиться. Или ты предпочитаешь, чтобы я тебя просто зарезал, избавился, будто от мусора? Бери меч.

Но мальчик, похоже, потерял дар речи. Он трясся и рыдал под ненавидящим взглядом Оюана. Неужели он не понимает — ему дарят шанс на достойную смерть? За это следует быть благодарным. Он что, так и проведет последние минуты своей жизни в страхе и позоре, вместо того чтобы повести себя как мужчина?

Оюана охватило внезапное дикое желание растоптать это страх, точно улитку вместе с панцирем.

— Ты позоришь себя и свой род! Тебе что, не хватит духа поступить как надо? Хочешь, чтобы предки увидели, что их доброе имя позорит ничтожество, не способное исполнить долг? Я даю тебе шанс отомстить за отца! Хватит рыдать, ты не ребенок! Дерись!

На ветру терлись друг об друга два соседних бамбуковых ствола. От их неровного поскрипывания у Оюана сводило скулы.

Мальчик медленно поднял взгляд, и Оюан увидел с мрачным удовлетворением, что стыд сделал свое дело. Хорошо. Неправильно было бы сыну генерала Чжана погибнуть, как хнычущий младенец.

Мальчик взял саблю, хотя руки его тряслись так, что из ножен он извлек ее не с первого раза. Оюан стоял перед ним безоружный, без доспехов. Уязвимость вызывала у него только одно чувство — ядовитую ненависть к себе. Быть безоружным ничего не значит, если ты сам — оружие.

Мальчик бросился на него.

Под конец он собрался — достойно восхищения. Вложил всего себя в одно последнее усилие: умереть, но не посрамить. Стать мужчиной, что и требовалось. Да, совсем неплохо он себя показал перед смертью. Генерал Чжан хорошо обучил сына.

Но Оюан всю жизнь делал только одно — убивал.

Он словно на миг вышел из собственного тела. Опустил глаза: сабля в руке была окровавлена. Мальчик лежал на земле.

Зрелище предсмертной муки осквернило этот миг. Трудно верить в честь и смысл, когда от человеческой личности осталось только мясо. Оюан опустился на колени и закончил агонию одним ударом. Еще один мертвый сын мертвого отца.

Скажи кто-нибудь Оюану в самом начале пути к возмездию, что он позабудет лицо собственного отца, тот бы не поверил. Ведь ради отца он все это и сотворил. Но с годами жажда мести не выветрилась, а вот память потускнела. Чжу спрашивал, как выглядел его отец. А Оюан уже не помнил.

Только наклонившись за телом, он заметил порез с внутренней стороны левой руки. Кровь уже показалась на распоротом рукаве. Он завороженно уставился на нее. Как будто мальчик тут и ни при чем. Как будто порез появился сам собой, силой мысли.

Внезапно нахлынула боль. Острый вопль пронизал его с головы до ног. Точно он дерево, в которое ударила молния. Мир пропал в ослепляюще яркой вспышке.

Мало-помалу Оюан пришел в себя, стоя на коленях там, где его застигла боль. Именно боль и была ему нужна сейчас. Но мало, не хватило. Чуть подольше бы.

Он поднялся, держа на руках тело мальчика. По крайней мере, они с отцом будут лежать рядом, на краю равнины. Пройдет время, трава зазеленеет снова, и с двойной могилы начнет открываться вид на искрящееся море, то розовое, то белое, то снова розовое. Бесконечная смена времен года.

Против воли Оюан вспомнил одинокую могилу на той, другой, травянистой равнине.

Если бы только можно было порезаться так глубоко, чтобы больше не испытывать этого чувства. Если бы только можно было причинить себе боль, не стихающую никогда.

* * *

Чжу отпустила гонца, явившегося со свежими вестями (армия Чжанов отступает под натиском Сюй Да), и с облегчением отстегнула деревянную руку, которую не снимала с тех пор, как они с Оюаном отправились в Чжэньцзян. Обрубок ныл с непривычки.

Не успела она убрать руку, как вошел Оюан с саблей в ножнах. Безмолвно положил ее на стол перед Чжу. Та вдруг обратила внимание на его ногти. Ногти были такие же, как у нее, но на чужой руке вдруг показались неправдоподобно крохотными. Под ногтями темнела грязь. Он убил и уже похоронил сына Чжана, дошло до нее. Если бы она отдала такой приказ Сюй Да или Юйчуню, они бы заартачились, принялись бы спорить, что пацан безвреден. Именно поэтому она послала Оюана. Кому, как не ему, знать, что бывает, когда не обрубаешь хвосты — оставляешь в живых мальчика, который считает тебя повинным в смерти отца?

Мысли Чжу обратились к ее собственным «хвостам». Чэнь Юлян. Возможно, именно он стоит за выходкой с плакатом, разрушившим семью Чжанов? Известно, что он пытается закрепиться в Учане. Правда, с имеющимися силами угрозы для ее западных границ Чэнь еще много лет не будет представлять. Однако у него политический склад ума. Он вполне может начать интриговать против остальных сильных фигур на доске. Но ведь у Чэня на нее зуб за то, что она перехватила власть над «Красными повязками». Зачем бы ему понадобилась смерть генерала Чжана? Ведь это приближает ее к трону?

Трон сиял ей, как свет в конце туннеля. Но на краткий миг в Чжу шевельнулось беспокойство — не упускает ли она чего? Что скрывается в тени?

Чжу перевела взгляд на Оюана и вдруг заметила, что он весь в крови. Хотя, казалось бы, всего лишь избавился от безоружного, ничего не подозревающего ребенка. Присмотревшись повнимательнее, обнаружила длинный порез с внутренней стороны левого предплечья. Плотный шелк монгольского рукава уже пропитался алым от запястья до локтя.

— Вы что, дрались?

Вот вам и безупречный убийца. Надо было самой присутствовать.

— Я оказал ему милость, позволив умереть с честью, — уточнил Оюан. И спустя мгновение жестко добавил:

— Он меня понял. Умер как храбрец. Его отец гордился бы им.

Но можно ли назвать это храбростью? Ведь ребенок взялся за меч, потому что только этого и ждал от него взрослый?

— Мне всегда казалось, что честь — слабое утешение для умирающего, — сухо ответила Чжу. — Имея выбор, я предпочел бы не умирать. Закатайте рукав.

Оюан мельком взглянул на рану, словно ему и в голову не приходило беспокоиться о таких пустяках.

— Ну вам надо, чтобы вас заштопали, или нет?

— Кто, ты? — Удивление отдавало презрением. — Одной рукой, криво и косо, я и сам могу.

— Криво не будет, — резко возразила Чжу. — У монахов слуг нет. В отличие от вас, я большую часть жизни сам чиню себе одежду. С иглой обращаться умею. И, опять же в отличие от вас, умею обходиться одной рукой, опыт есть.

Она выдвинула стул из-за столика на середину шатра.

— Прошу!

Вернувшись с инструментами, она слегка удивилась: генерал подчинился. Чжу опустилась перед ним на колени, и он удивленно хмыкнул:

— Из тех, кого я уважал, ни один бы до такого не унизился.

Ледяная отстраненность надменного, прекрасного лица естественна для него, как дыхание. Чжу возразила:

— А я думаю, помогать или просить о помощи не унизительно.

— Оно и видно, — с отвращением ответил Оюан. И тут же рванул вверх рукав, невзирая на то, что ткань присохла к ране.

Рана оказалась глубокая, сквозь сочащуюся кровь виднелся желтоватый жир. Но взгляд Чжу зацепился за другое. За браслет, обвивавший запястье Оюана. Нефритовые и золотые бусины…

Точно такие же бусы болтались на концах его кос. Обычное украшение монгольского воина. Но едва Чжу их увидела, ей стало ясно, кому эти бусы принадлежали раньше.

Ей вспомнилось, какое жуткое отчаяние было написано на лице Оюана в их прошлую встречу в Бяньляне, незадолго до предательства. С какой мукой в голосе он спрашивал, нет ли Эсень-Тэмура среди призраков. Теперь выясняется, что он носит на запястье память об этом мертвеце. Знак близости большей, чем бывает между друзьями или даже братьями.

Он же любил Эсень-Тэмура, с холодком подумала она. Любил, но и это никого не спасло…

Когда Чжу начала зашивать рану, Оюан даже не поморщился. Вопреки ее смутным ожиданиям, обошелся без презрительных комментариев насчет того, что ей приходится зубами придерживать нить. Она глянула вверх — стиснул зубы от боли, наверное? Удивительно, но генерал словно ушел в себя, странное облегчение разгладило черты.

Утром она видела, как Оюан легко уложил дюжину человек. А теперь его умудрился ранить в поединке ребенок. Может, в глубине души он этого сам хотел? Перед ее мысленным взором вдруг возникли стертые в кровь ступни, кулаки, сжатые так, что кровь из порезанных ладоней сочится между пальцами. Иногда это и неплохо.

Ему нужна эта боль, догадалась Чжу, потому что только она способна выжечь угрызения совести.

Резонанс, который Чжу всегда ощущала в присутствии Оюана, усилился так, что вот-вот задрожит рука с иглой. Оюан по собственной воле убил возлюбленного и с головой окунулся в свой оживший кошмар. Ради достижения цели он был готов сделать что угодно. Пожертвовать не чем угодно, а просто всем.

«Прямо как я», — подумала Чжу. Ее охватила дрожь узнавания. Что они с Оюаном похожи, для нее не было тайной. Но теперь эта истина отдавалась не только в костях, но и в потоках циркулирующей ци: вот человек, похожий на меня больше всех на свете.

Она сделала последний стежок и наклонила голову, чтобы перекусить нить. Вместо естественного запаха его кожи — запах крови. Генерал встал, намереваясь уйти, но она удержала:

— Постойте.

Вытащила из сундука меч и протянула генералу. Оюан не шелохнулся, однако его глаза впились в клинок с таким тоскливым, отчаянным голодом, с каким смотрят не на вещь, а на утраченную часть себя.

Чжу так и держала меч на вытянутой руке.

— Я знаю, вы намерены войти в Даду и встретиться с Главным Советником один на один. В таком случае нет никаких гарантий на победу. Вы можете и проиграть, а тогда все ваши жертвы и деяния будут напрасны. До нашей встречи у вас не было иного выбора. Но теперь…

Его кровь засыхала у нее на пальцах, превращаясь в коричневатую краску, которая напоминала ей не о боях и запекшихся ранах, а скорее о пятнах ежемесячной крови на бедрах Ма.

— Примите командование над своей армией. Я более не намерен держать вас в плену и распоряжаться войском против вашей воли. Возвращаю его и прошу добровольно примкнуть ко мне, чтобы разбить Мадам Чжан. А после победы мы вместе отправимся в Даду. Выступим бок о бок против Главного Советника и победим. Я предлагаю вам это, ибо мы хотим одного и того же. Ибо желание наше так сильно, что мы сделаем, что потребуется, вынесем любую муку, если надо будет. Все ради цели.

Этими словами она пыталась донести до него не только свою убежденность, но и чистое ощущение их родства.

— Так станьте же моим союзником, генерал. Потому что вместе мы непобедимы.

Косицы, свернутые петлей и унизанные бусами, распрямились и качнулись по сторонам опущенного лица. Оюан смотрел на свой меч. Затем взял его и вытащил из ножен. В руках воина, чей доспех на поле боя дерзко выдавал его издалека, клинок казался неподобающе простым: ни узора, ни надписи.

Но, несмотря на простоту, этот меч Чжу узнала бы где угодно. Вспыхнула призрачная правая рука. Потянулась к клинку, сжала его в ладони, как в тот раз, когда он пронзил ее. Этот меч вошел в ее тело, этот меч сделал ее тем, кто она есть. Дрожащая нота их с генералом родства достигла крещендо, и глаза Оюана расширились. Чжу вспомнила, как много лет назад, еще не зная, кто она такая, генерал-евнух обернулся и нашел ее взглядом в ряду послушников в одинаковых серых хламидах. Тоже почувствовал их связь. Но, в отличие от Чжу, не понял, что это значит. Что он не один в мире, ненавидящем его.

— Наши судьбы ведут в одну и ту же точку, генерал. Они переплетены. И всегда были. Разве вы не чувствуете? Это потому, что мы похожи.

Она касалась не Оюана, а его меча, но сходство сближало их, словно она погрузила призрачную руку в грудь генерала и сжала скользкий бьющийся комок — сердце. Они дышали в унисон. Чжу спросила:

— Ты поможешь мне?

Его зрачки расширились так, что стала не видна янтарная, в крапинку, радужка. Черные озера — глаза мертвеца. Чжу словно заглянула ему в душу, туда, в самую глубь, где пылало и корчилось его измученное «я» под тяжестью содеянного. Он просипел:

— Помогу.

Чжу отстранилась, но все ее тело продолжало петь: вот единственный человек в мире, понимающий, каково желать чего-нибудь с такой силой, как желает она.

Когда Оюан поднял занавес шатра — стройный силуэт, теперь с мечом в ножнах, — Чжу не удержалась:

— Какой он был?

Он обернулся. Во взгляде была такая невыносимая боль, словно его перепахали до самых глубин горя. Чжу подумала: не ответит. Но он сказал с грустным удивлением:

— На тебя совсем не похож.

10

Пинцзян

Придворные Королевы стояли вокруг застывшими статуями. Она знала, что эта картина останется в ее памяти навсегда, точно выжженная — так падающая звезда переплавляет землю в стекло, запечатлевает форму удара. Ее собственное потрясение было безболезненным. Королева ощутила только, что с ней что-то неладно, а что — непонятно.

— Как? — требовательно спросила она. Нет мыслей, только реакции. — Когда?

Евнух стоял перед ней, повесив голову. С тем же успехом можно было орать на бессловесные деревья. Неуместность обессмысливала сам вопрос. Потому что это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме новости.

Внезапно ее охватила ярость. Как он мог. Как он посмел совершить ошибку, единственную непоправимую ошибку, и разрушить все ее с таким трудом выстроенные планы? Она мысленно видела его глаза, темные и виноватые, под знакомо нахмуренными бровями. Хоть кричи. Он всегда словно бы извинялся, без конца извинялся. Но ей не нужны были его извинения. Не нужно было смирение, с которым он принимал ранящие слова, брошенные в лицо. В следующий раз, когда генерал войдет в ее покои, он у нее попляшет. Мало ему не покажется…

И снова шок, безболезненный, но выбивающий землю из-под ног.

Нет. Не бывать такому. Никогда больше он не войдет в ее покои. За эту последнюю ошибку ей никогда на нем не отыграться.

Она пошатнулась, схватилась за край туалетного столика и упала. Поняла, что с ней происходит, не напрямую по ощущениям, а по памяти: таким же чувством внутреннего разлада сопровождались ее наблюдения за переломанными косточками в лотосовых ступнях или отяжелевшие руки и ноги на следующий день после избиения. Мне больно.

Генерал Чжан убит. Удивительно, каким жестоким ударом стала для нее эта новость. Чжан Шидэ сам по себе был всего лишь орудием. Ей нужен был человек его качеств: сильный телом, благородный душой и бесконечно неразумный сердцем. Использовать она могла только такого. Он просто подвернулся под руку.

Внезапно ей пришла в голову жестокая мысль: я его любила. Но такие мысли требуют внешних доказательств. Настоящей, а не надуманной боли. А ее знание о подкосившихся ногах было отстраненно-далеким, как утес на холодном пустынном горизонте. Она понятия не имела, как превратить это знание в чувство.

Она стояла, согнувшись и держась за курильницу. И вдруг услышала шаги мужа в коридоре. Он направлялся в ее покои, куда прежде не заходил. Отвратительно. Если он вломится в ее святая святых, осквернит не только ее комнату, но и воспоминания…

Еще какая-то эмоция вспыхнула и обернулась гневом, прежде чем Королева смогла ее распознать. Ей представилось, как ручейки эмоций стекаются по лабиринту каналов в колодец ее бесконечного гнева. Но и за гнев она была благодарна. Все-таки чувство.

Когда Рисовый Мешок Чжан вошел в комнату, Королева встретила его улыбкой, прямая, элегантная.

Как только она увидела его лицо, раскрасневшееся от триумфа и самодовольства, ей открылась вся ужасная правда. «Как» — не важно. В смерти генерала Чжана не было ни капли случайности. Все подстроил ее муж.

Улыбка Королевы не дрогнула. Словно рисунок на поверхности вазы.

Ты убил его.

Вот зачем он пожаловал. Чтобы сказать ей это и увидеть, как она страдает.

А неплохой размен. Ненавистный муж увидит ее истинные чувства, зато она сможет ощутить то, что положено ощущать в такой ситуации.

Королева поклонилась и сказала:

— Эта женщина услышала печальную новость. Хотя слова, конечно, не утешат ее супруга в его горе, она осмелится выразить ему свои скромные соболезнования.

Он подошел слишком близко. Его личный запах — массажных масел с горьким лекарственным привкусом — оскорблял ее. Вспышкой вернулись воспоминания о том, как он насиловал ее, и шелковый ковер сбился в складки от его движений. Она увидела эту сцену как бы со стороны: собственное пустое лицо, безвольные белые руки и ноги, слуги пустыми глазами смотрят, как он наказывает ее, разбивает на тысячу осколков.

— Ах, соболезнования…

Как она ненавидела его физиономию, лучащуюся звериной жестокостью. Его раззадоривала собственная жестокость, которая, как ему казалось, может причинить ей боль. Он был слишком глуп, чтобы понять — у фарфора кровь не идет.

— Но ведь, о моя верная супруга, ты должна меня поздравить…

Муж впился пальцами в ее подбородок. Просчитывать ходы наперед он мог только в том, что касалось насилия. Или, может, это просто инстинкт. Он знал, что приятней всего не пытать другого, а ломать его сопротивление.

Мадам Чжан не доставила ему удовольствия наблюдать ее реакцию, когда он раскрыл у нее перед носом ладонь свободной руки. Сразу понятно было, к чему идет дело. Но чувство внутреннего разлада усилилось. И только увидев его триумф, она поняла, что дрожит. Рисовый Мешок явился, чтобы сделать ей больно. Ему удалось. Его победа отозвалась в ней злым отчаянием. Он украл то, что она даже не могла сама почувствовать. Ей дико хотелось взломать эту скорлупу, отделявшую ее от самой себя, выплеснуть с кровью чувства. Но ни отчаяние, ни гнев не брали фарфоровый панцирь. Она задыхалась под их весом — и только.

— У него был Мандат, когда он тебя трахал? — Оранжевое пламя взмыло над ладонью Рисового Мешка. Ее всегда удивляло, как беззвучно горит этот огонь. Точно маленькое солнце. — Чжан Шидэ посмел замахнуться аж на трон. А ведь своим положением он обязан был семье. То есть мне!

Дикость какая-то. Словно держать в руке сердце или печень генерала Чжана. Как же так? Почему из двух братьев в живых остался этот? За что? Это против всех естественных законов природы. Он убил собственного брата, на чьей спине, точно на безропотной лошадке, выезжал весь клан. И за это преступление, которое он считал победой, Небеса отметили его. Слишком горько, невозможно!

С другой стороны, глупо было надеяться, что победит благородство.

Рисовый Мешок повертел ее за подбородок туда-сюда, высматривая в лице признаки страдания, точно исследовал коллекционный экспонат.

— Может, и тебя убить, лживая сука…

Пальцы соскользнули ей на горло. Она угадала его намерения. Ее боль раздразнила его аппетит, а обжора лопает, пока не насытится. Интересно, страшно ли ее телу, чует ли Рисовый Мешок этот страх? Сама она внутри своей скорлупы оставалась холодна и неподвижна. Ничего не чувствовала.

Спустя мгновение он сказал:

— Повезло тебе, что я великодушен. Прощаю на первый раз. Но когда я разобью Чжу Юаньчжана, возьму Даду и стану Императором, тебе еще придется побороться за право быть одной из моих наложниц.

Он легонько сжал ее шею — в голове зашумело — и отпустил.

Может быть, подсознательно он понимал, что без нее не обойтись. Чжу Юаньчжан приближался к Пинцзяну, намереваясь осадить его. А генерала у них больше не было. Несмотря на отчаянное положение, она подумала, что трон все-таки еще не потерян, главное, не опускать руки. Но сама эта мысль вызывала отвращение.

На сей раз она не рухнула на пол после ухода Рисового Мешка. Это казалось еще одним проигрышем. Она не давала Чжану Шидэ ни крупицы правды, а теперь, когда он погиб, у нее не нашлось для него даже горя. В голову пришла странная мысль — может, она вообще не человек, а призрак, вселившийся в подвернувшееся случайно тело. Может, Чжан Шидэ видел ее настоящую только потому, что обладал Небесным Мандатом и мир духов был открыт ему.

Краем глаза она видела своих служанок. Тем, как никому другому, была известна ее холодность. Но даже они не верили, что их госпожа правда ничего не чувствует. Думали, она скрывает свои истинные реакции от Рисового Мешка. Ждали, что она заплачет.

В ярости она схватила с туалетного столика какой-то бутылек и шваркнула его об пол. Голова вдруг закружилась от вспышки злобного удовольствия. Охваченная жаждой разрушения, она стала сметать на пол бесценные стеклянные скляночки, перламутровые шкатулки, фарфоровые бутыльки с притертой крышкой… Тут она оказалась так же ненасытна, как Рисовый Мешок. Ликовала в фонтанах брызг и лезвий, в мерцающих облачках жемчужной пыли и ароматных масел. Она крушила и ломала, пока не смела со столика все.

Королева стояла посреди осколков. Слои плотного шелка, туго спеленавшие ребра, не давали отдышаться. Служанки жались по углам. В ней вспыхнула ненависть: подумать только, их это напугало — а когда вот так же ломали ее, они смотрели пустыми глазами.

Она села, подняла ручное зеркальце. Белила на подбородке размазались широкими, некрасивыми полосами, сквозь них светилась покрасневшая кожа. Завтра будут синяки. Снова подкатило свирепое желание выплеснуть гнев в мир. Она приказала, глядя в зеркальце, не на служанок:

— Накрасьте меня заново.

Королева упивалась их молчаливым ужасом: выдержат ли мягкие домашние туфли, когда придется ступить в них на это сверкающее поле боя. Никчемные туфли, да и ноги тоже. Ей отвратительны были все эти огромные ступни с целыми костями и расправленными пальцами. На мясо порубить их мало.

Сквозь нарастающее удовольствие пробилась непрошеная мысль: «Он ненавидит меня, когда я такая…»

Руки тряслись, и отражение в зеркале расплывалось. Ее вдруг охватила настолько разрушительная злость на собственное тело, на то, что оно вообще у нее есть, никчемное и не поддающееся контролю, что, если бы можно было уничтожить себя лишь вместе с миром, — мира бы она не пожалела.

Мадам Чжан швырнула тяжелое металлическое зеркальце на столик с такой силой, что оно подпрыгнуло пару раз. И сказала служанкам шелковым голосом:

— Если будете нерасторопны, заставлю ползти.

* * *

Шли дни. Ей казалось, будто она плывет по течению. Улыбается, танцует, занимается любовью. Но под безупречной фарфоровой кожей, открытой взглядам, душа ее, точно призрак, безучастно созерцала внешний мир.

До письма.

Она перечитала текст, следуя взглядом за изящными росчерками туши, напоминающими стебли тростника на ветру. Почерк показался знакомым еще до того, как автор письма учтиво представился. Королева его помнила. Господин Ван Баосян, ученый с холодными глазами, с которым она вела дела, когда он еще был управляющим богатого поместья Принца Хэнани. Теперь он, однако, и сам Принц.

Струны вселенной протянулись между ними, изящные, как строки его письма. Это ведь благодаря ей Эсень-Тэмур ушел с дороги, а Баосян унаследовал титул. Теперь, в трудный час, он делает ей предложение. Хорошие же у него осведомители — уже прознали, какая судьба постигла генерала Чжана в такой дали от Даду.

Нормального человека это письмо ранило бы. Ван Баосян взял ее утрату и превратил в ровные строчки бухгалтерской книги, силой хладнокровного расчета обратил несчастье во благо. Она же ощутила, что принимает его доводы, принимает внутренне то, во что так старается поверить. Неважно, что он умер, а я не могу горевать.

Если Ван Баосян не блефует…

Она холодно подумала: «Я снова будут вести с ним дела».

11

Ханбалык

Баосян лежал, в ужасе свернувшись клубком. От грозы вздрагивали занавеси балдахина. Оконная бумага билась о решетку, как его сердце — о ребра. Снаружи гремело, но его разбудил не гром. Во сне он все время спотыкался о тот самый звук, как о проволоку, и резко просыпался, мокрый от пота и перепуганный. От усталости и отчаяния его уже тошнило. Спать отказывался его собственный ум, словно отворачиваясь от чего-то невыносимого. Но что может быть хуже этой пытки бессонницей?

Гром раздался ближе. В сухом Ханбалыке снег еще не выпал, однако бури бушевали отменные. Баосян давно перерос детский страх грозы, но каждый раскат отдавался в нем дрожью, как штормовое предупреждение отдается гулом в металле.

Однажды отец попытался выбить из него страх. В памяти застряло одно из тех ранних бессвязных воспоминаний, по которым трудно определить возраст. Сколько же Баосяну тогда исполнилось? Бояться точно уже было не по возрасту.

От летнего зноя в отцовском доме подтаял березовый деготь между половицами. Скучающий Баосян лежал на животе и ковырял его ногтями. Пахло обожженным металлом, как от свежезаточенного ножа. То и дело попадались застрявшие муравьи. Он вытаскивал всех, хотя им все равно уже пришел конец. Вот бы Эсень поскорее вернулся. Хоть будет с кем поскучать. Но Эсень после обеда вечно пропадал где-то, а Баосяну оставалось только ждать.

Первый раскат застал его врасплох. Баосяну всегда становилось не по себе от грома. Он был всепроникающим. Даже если заткнуть уши, звук ощущался кожей, подошвами ног, пугая чуть ли не до крика. Ну а когда загромыхало всерьез, беспокойство Баосяна затмило ужасное предчувствие катастрофы. Там же Эсень, посреди грозы. На ровных дорогах, широко раскинувшихся полях и пастбищах поместья укрытия нет. Эсеня по дороге домой ударит молния, убьет. Чем больше Баосян об этом думал, тем реальнее казалась мысль. Эсень погибал в его голове с каждым ударом грома. Баосян всхлипнул в отчаянии. Утрата Эсеня — это ведь не то же самое, что абстрактное отсутствие матери или человека, чье имя и кровь Баосян унаследовал. Это пустота в нем самом, кровоточащая дыра на месте чего-то жизненно необходимого. Он такого не переживет.

Отец обнаружил, что сын истерически рыдает на полу. Чагон неприятно удивился. Не одобрил. Но до отвращения и презрения тогда еще было далеко. Тогда он еще надеялся, что Баосян исправится.

— Баосян! Что такое? Вставай!

Куда там. Он ревел, не помня себя, и царапал половицы в попытке скрыться от источника ужаса. Смутно понял, что его вздернули за шкирку и выволокли из дома во двор, где бушевал ветер.

— Слушай бурю! — Чагону пришлось кричать, чтобы сын услышал. Молнии стремительными световыми ножницами кромсали темный двор, а Баосян бился и плакал в отцовской железной хватке. — Это же просто звук! Чего тут бояться? Встань! Учись управлять своим страхом!

Много лет спустя, когда Чагон уже махнул на сына рукой и отношения их вконец испортились, Баосян гадал: а мог ли он вообще стать таким, как хотелось отцу? Теперь, вспоминая, с какой досадой Чагон смотрел на орущего до потери пульса сына, он понял — нет. Не мог. Страх был иррационален, но реален. Как же не считать его частью себя, своей личной истиной? Ребенком Баосян не мог облечь это в слова, однако в глубине души всегда требовал от тех, кому якобы не все равно, понять его правду. А если они не могут — не хотят! — то и он не станет ломать себя через колено ради чужого одобрения.

Теперь он и сам бы не смог объяснить, откуда у маленького ребенка упрямое нежелание расставаться с чертами, которые окружающим кажутся недостатками. И все же, подумалось ему с удивленной, недоброй гордостью, даже тогда я был собой.

Сквозь шум бури Баосян уловил голоса у главных ворот, затем — внезапную суету во дворе: люди забегали туда-сюда. Когда на пороге возник Сейхан с фонарем, забрызганным ливнем, он уже был одет и готов. То ли резкие угловатые черты Сейхана делали его лицо таким выразительным, то ли слуги Баосяна вообще не трудились скрывать свои чувства, но волнение Сейхана бросилось в глаза сразу. Секретарь сказал без предисловий:

— Вам послание от Мадам Чжан.

Когда Баосян нетерпеливо протянул руку за свитком, Сейхан ответил:

— Нет. Вы должны увидеть это сами.

В приемной ожидала опрятно одетая служанка. Она поклонилась, но лица не подняла. В тени за ее спиной маячили призраки.

Баосян не обратил на них внимания.

— Твоя госпожа прислала ответ?

Девушка не откликнулась. Сейхан полушепотом пояснил:

— Она не может говорить.

Выбор немого гонца, которого нельзя подкупить или силой выманить у него секреты, недозволенные к разглашению, свидетельствовал о том, что Мадам Чжан, как обычно, бдительна в делах. Баосян вспомнил их первую встречу несколько лет назад. Было трудно поверить, что в женщине, стоявшей рядом с Рисовым Мешком, есть что-то, кроме блестящей оболочки — и это несмотря на ее репутацию. Однако едва муж Мадам Чжан вышел из комнаты, она обернулась к гостю и мгновенно расцвела, как засохший цветок в чайной пиалке. Притягательно, не поспоришь. Но уже тогда Баосяну стало ясно: это такое же представление, как и ее покорность мужу. Она показывает людям то, что им хочется видеть.

Так и не подняв глаз, девушка протянула письмо. Баосян зачитал его вслух с нарастающим ликованием победителя:

«Королева соли благодарит Принца Хэнани за письмо и неоценимое предложение помощи. При условии, что он продемонстрирует доказательства своего владения Небесным Мандатом, она с признательностью примет его предложение».

Всего-то и надо, что показать немой девочке пламя? Легче легкого. Но в письме было еще кое-что.

«На обладание Мандатом часто претендуют те, кто вовсе не владеет им. Более того, людей легко обмануть простой видимостью. Поэтому я послала человека, которого обмануть невозможно. Если Принц Хэнани действительно, как утверждает, наделен этим даром, он сумеет в ответном послании назвать некую истину о моей служанке, которая не может быть проверена никаким иными средствами, кроме Мандата».

Девушка подняла голову. Глаза ее были закрыты, но принять это за минутную усталость было никак нельзя. Служанку ослепили совсем недавно, и кровь еще темнела под слипшимися нижними ресницами. Баосян с неприятным чувством увидел, как свежий ручеек бежит по щеке, оставляя розоватый след. Она плакала: безмолвно, слепо.

Сейхан произнес:

— Ваша будущая союзница — жестокая хозяйка.

В темноте, за спиной у девушки, что-то колыхнулось, плавно, как одежды утопленника в ручье. Привлеченный вниманием Баосяна, призрак выплыл из темноты. И, словно почуяв его присутствие, служанка Королевы открыла рот — кошмарный безъязыкий провал — и издала нечленораздельный горестный вопль, от которого у Баосяна волосы на загривке встали дыбом.

Ни один летописец не оставил записей об одной странной способности, которую дает Небесный Мандат. Императоры о таком молчали. Баосян не делился этим даже с Сейханом. Но Мадам Чжан знала. Знала, потому что у генерала Чжана, вероятно, была та же способность, что у Баосяна, у Чжу Юаньчжана… у всех, кого Небеса сочли достойными трона, пусть даже доберется до него только один.

Он коротко произнес:

— У нее была сестра-близняшка.

Горе девушки вдруг показалось ему отвратительным. Ему от Мадам Чжан было кое-что нужно. Он получил, что хотел. Цена — жизни этих двух девушек? Да ничего проще. Он полжизни отстаивал перед родственниками свою личную правду. Это было трудно, как лососю идти вверх по течению. Зато теперь, когда он сдался, прекратил бороться, позволил себе быть таким, каким они всегда его видели, стало легко. Легко быть жестоким, разрушать, сеять горе ради достижения цели. Так легко, словно это судьба.

Однако вид этих двух девушек, чьи лица — нетронутое мертвое и изувеченное живое — более не были отражением друг друга, омрачил триумф Баосяна. Будто сеть с каменными грузилами повлекла его в бездну вод. Сердце упало от ужаса. Знакомое чувство — то единственное, что оставалось с ним наяву после пробуждения от кошмаров: осознание, что ужасное произошло, и его не отменить.

* * *

Буря разыгралась к тому моменту, когда Баосян после службы героически добрался до дворца Третьего Принца. На сей раз того в Хрустальной Комнате не оказалось. Баосян нашел принца в дальней части дворца, в тренировочном зале. Однако Третий Принц не упражнялся с мечом, а валялся на животе на тахте у задней стенки, скрестив в воздухе разутые ноги. Когда вошел Баосян, он сунул что-то под диванную подушку и вскочил, точно пойманный с поличным. Но, едва увидев гостя, расслабился.

— Ты читал? — удивленно спросил Баосян.

Третий Принц залился краской.

— Читал? Это по твоей части. На страницах, знаешь, не только иероглифы бывают.

Баосян был прекрасно осведомлен, что за печатные развлечения ходят по рукам у молодежи. Но точно так же, как Эсень был способен отличить оленя на горизонте от коня, Баосян с первого взгляда видел разницу между весенними картинками и настоящей книгой. Воин, который читает на досуге в одиночестве! Смешно и подумать. Третий Принц убегал в книги, а друзья отворачивались от него, им эта одинокая, непризнанная, неутоленная тяга была не менее противна, чем другие его тайные желания.

Баосян мимолетно пожалел, что увидел книгу. Он и так узнал о Третьем Принце все, что следовало. Сочувствия план не предусматривал. Ни к чему ему этот клубок путаных эмоций, притягивающих друг к другу этого ранимого юношу и Баосяна, который в отрочестве, пожалуй, понял бы его.

— Потянуло меня на дешевые удовольствия, — заметил Третий Принц. — И вот повезло: Небо прислало мне дешевку из дешевок. Ну, Принц Хэнани, чем займемся этим дождливым вечером?

Взгляд его задержался на стене, где висели тупые тренировочные мечи и копья, а затем — на столике у тахты, где лежал его собственный меч. Инкрустированный бирюзой дракон глотал рукоять.

— Ты, конечно, неумеха, но хоть меч-то удержишь?

Баосян за свою жизнь видел немало тренировочных боев. Он подумал, что принца волнует не столько радость схватки, сколько возможность безнаказанно прикасаться. Если не задать тон их встрече, Третий Принц прижмет его к стене или повалит на пол, убеждая себя, что это все — братские боевые объятия, не больше. Такого Баосян допустить не мог.

Он стянул отсыревший от дождя плащ через голову и бросил на пол. Под плащом была его собственная одежда из куда более дорогой ткани. Сброшенная, она не растеклась по полу, а осталась стоять вокруг лодыжек.

У Третьего Принца отвисла челюсть при виде исподнего Баосяна. Взяв себя в руки, он недоверчиво спросил:

— Ты что творишь?!

Баосян не ответил. Когда он расстегнул нижнюю рубаху, удивление Третьего Принца превратилось в неприкрытую хищную похоть. Он сам-то замечает, что всем телом подался вперед? Баосян сбросил рубаху и приостановился. По коже побежали мурашки от холода. Он развязал пояс и остался обнаженным.

При виде этой картины у Третьего Принца участилось дыхание. Лишь мальчишка мог счесть эротичной обыкновенную наготу. Неопровержимый факт собственной мужественности дал Баосяну странную власть над принцем, внимание которого привлекали тощая грудь с редкими волосками вокруг сосков, торчащие ребра, спокойный член — все, что казалось обыденностью их обладателю.

Жестокость расцветала в Баосяне, как низкое, еле видимое пламя, мерцающее в жаровне на черных углях. На этот раз никаких подарков. Шелковым голосом Баосян произнес:

— Если у Третьего Принца есть какие-либо пожелания, ему придется их озвучить…

Третий Принц просипел:

— Ты смеешь…

Какая же пропасть между тем, чтобы принимать как должное, и тем, чтобы просить самому! Мечущийся между стыдом, гневом и еще более глубоким стыдом Третий Принц все же не мог отвести глаз от обнаженного Баосяна. Как странно быть объектом чужого внимания, подумал тот. Вид его тела, оказывается, может ранить — а раньше вызывал только желание причинить боль. Стыд Третьего Принца трещал по швам, точно шелковый экран под ножом.

Сгорая от него, Третий Принц манил Баосяна взглядом. Но он был всего лишь мальчишка, а Баосян всю жизнь отстаивал свою волю. Он произнес с показной щедростью:

— Все, что пожелает Третий Принц.

В тренировочном зале потемнело от непогоды. В мягком полумраке, подумал Баосян, так приятно смотреть на обнаженное тело возлюбленной. Но человек, стоявший перед ним, был одет и одновременно раздет до самого нутра, чья мерцающая уязвимость не предназначена для чужих глаз. Третий Принц прохрипел:

— Я…

Никогда еще Баосяна не рассматривали с таким жадным вниманием. Обычно его взаимодействие с окружающими происходило по набившим оскомину лекалам: он — позорящий честь рода сын, или жалкий умник, или ничтожество, остальные — в роли порицающего отца семейства, не одобряющего брата, властного воина. Но Третий Принц вышел из роли. Его суть, искренняя, обнаженная, налетела на невидимый щит Баосянова притворства. Ливень волнами заливал крышу. От раскатов грома дрожала комната.

— Я хочу…

Желания Принца оголились до самых костей. Какой он еще юный. Лицо залила краска. Баосян наблюдал, как он балансирует на самом краю, и желал ему сорваться как можно скорее.

— Третий Принц!

Оба подпрыгнули от голоса слуги под дверью.

— Третий Принц, буря повалила дерево прямо на конюшню…

Волшебство разбилось. Коней, наверное, могли отловить и без участия Третьего Принца, но он с диким видом вскочил на ноги и выбежал за дверь.

Баосян остался один — голый и разъяренный. Ведь почти получилось! Вечно его бросают ради лошадей — судьба, наверное. Он вспомнил, как его покинул Эсень перед самой гибелью. Ощущение утопающего. Пылающие книги, дикое ржание коней. Предатель проскальзывает в дверь, и Баосян наконец понимает, чего хочет.

Утопление — почетная казнь монгольских аристократов — смерть не из приятных, как говорят. Вместо воздуха легкие Баосяна залила тьма, гнев обратился паникой, и он понял почему. Сколько еще нужно попыток, чтобы заручиться поддержкой Третьего Принца? Сколько времени это займет? Императрице, может, и некуда торопиться, но и ждать слишком долго она не станет. Он задыхался, а времени совсем не осталось.

* * *

— Сидите? — Министр заглянул в кабинет Баосяна из внешнего коридора. Баосян с изумлением понял, что снаружи уже сгустились сумерки. За исключением единственного фонаря, комнату освещали только тусклое мерцание жаровни да несколько бликов от более ярких фонарей в коридоре. Они причудливо ложились на пирамиду счетных книг у Баосяна на столе. Для предзакатного часа было необычно тихо. Теперь, когда дни стали короче, министерские чиновники спешили пораньше уйти домой, к семьям и теплу очага. Даже Баосян, опасаясь Императрицы, предпочел бы уйти дотемна. Однако у него были свои причины задержаться.

Проковыляв в кабинет, Министр крикнул через плечо:

— Девушка! Принеси нам, что осталось у меня в кабинете из закусок!

Миг спустя вошла служанка, безмолвно поклонилась и поставила на край стола Баосяна миску оладий с острой жареной фасолью.

Министр проводил ее глазами.

— Глупа как пробка! Жаль, что другой служанке пришлось вернуться в деревню ухаживать за родителями. Она была не без шарма, верно?

Значит, Министр заметил, как девушка флиртовала с Баосяном. Несмотря на безобидную внешность, старик был проницателен. Баосян равнодушно отозвался:

— Да я и не помню.

— Молодым лучше иногда отвлекаться от работы на приятных девушек вокруг, — пожурил его Министр. — Думаете, я не замечаю? Вы уже две недели, а то и больше, уходите последним.

От запаха жареного дикого лука и прогорклого масла Баосяна, и так больного от недосыпа, замутило.

— Господину Министру не стоит тратить время на такого низкопоставленного чиновника.

Вместо ответа Министр взял оладью и съел с видимым наслаждением. Поскольку продолжения не последовало, Баосян вернулся к работе. Полумертвый от усталости, он все же находил некоторое удовольствие в том, чтобы выводить четкие, изящные иероглифы. Но не успел он сосредоточиться, как Министр снова его отвлек:

— Ты слыхал, что Главный Советник получил личную аудиенцию у Великого Хана? Ему удалось убедить того дать добро на возврат восточного побережья. Он собирается идти на Пинцзян, как только войско будет готово.

Баосян припомнил, что несколько дней назад он видел Главного Советника мельком на приеме иноземного сановника. В своих лакированных черных церемониальных доспехах, где каждый элемент был окаймлен золотом, точно драконья чешуя, Главный Советник выделялся из толпы. Точно один из ханов древности. Любому, кого пугало будущее Великой Юани, достаточно было взглянуть на Главного Советника, чтобы преисполниться уверенности, что клан Чжанов и прочие южные мятежники будут сокрушены, а империя вернет себе целостность и славу.

— Вряд ли это порадовало Госпожу Ки.

— Еще бы! Нас ждут интересные времена, пыль от их битвы не скоро осядет. Остается лишь надеяться, что Главный Советник добьется быстрой победы, чтобы Госпоже Ки не хватило времени наворотить дел, пока его нет в столице. Но эти торгаши Чжаны сильны, надо признать! Могут продержаться дольше, чем нам хотелось бы. Посмотрим.

Но без своего генерала Мадам Чжан уже не была так могущественна, как предполагал Министр. В свое время она могла бы потягаться с Главным Советником. Но не теперь. Разве что обстоятельства переменятся…

Рука Баосяна дрогнула от некой мысли, и следующая черта иероглифа пошла вкось.

Министр понаблюдал за тем, как Баосян вымарывает иероглиф и пишет его заново.

— Знаешь, Ван Баосян, даже среди людей, от природы наделенных особыми талантами, лишь немногим счастливцам удается применить их по назначению. Я рад, что ты один из них.

Рука сейчас снова дрогнет. Баосян поднял кисть, пока она не поставила кляксу.

— О, если бы господин Министр прежде познакомился с моим братом, чем со мной! Принц Хэнани, вот кто безупречно соответствовал своему положению. Во всей Великой Юани не было воина лучше. Даже те, кто не был с ним знаком, оплакивали его гибель как утрату всего доброго и драгоценного в мире.

Неизвестно почему, но от стука бамбуковой колотушки за окном — так бродячий торговец чаем зазывает покупателей — он дернулся, словно заснул на полуслове и пробудился в холодном ужасе, с колотящимся сердцем.

— Дарования Эсень-Тэмура были известны всем. Но неужто ты правда считаешь себя недостойным брата? Я уже много лет не видел более многообещающего молодого человека, который наконец нашел место, где есть применение именно его талантам.

— Только не говорите, что при первой встрече вы не подумали обо мне того же, что остальные, — огрызнулся Баосян и поймал себя на том, что машинально говорит с жеманными интонациями. Все та же давняя провокация, давнее желание быть замеченным, даже если ничего, кроме побоев, это не принесет. — Вы предпочли не судить по моей внешности и… пристрастиям… потому что я обладаю нужными вам талантами. Но Эсень был воином. Ученость он ценил невысоко, во мне же видел одни недостатки. Для него и ему подобных я ничтожество.

Повисло долгое молчание. Сурово сведенные седые брови Министра затеняли глаза как два опахала. Наконец он сказал:

— Мой сын воин, командир одного из батальонов Главного Советника. Не сомневаюсь, что в твоем брате он нашел бы родственную душу, доведись им встретиться. И я немало горд его воинскими достижениями, это правда. Но мне нравится думать, что я гордился бы им не меньше, даже если бы он родился слабым, неспособным ходить или ездить верхом ни единого дня в своей жизни. Иметь сына — уже гордость: есть кому носить мою фамилию и молиться за меня, когда я умру. Оттого, что Эсень-Тэмур был воином, он не перестал быть твоим братом. Я уверен, что…

У Баосяна на миг в глазах потемнело от внезапного прилива ярости. Он выплюнул:

— Уверены в чем? Разве Эсень-Тэмур был таким же свободомыслящим, как Министр, а Баосян не мог в нем этого разглядеть? Нет. Я ненавидел его, а он — меня. Нам друг друга было не понять. Никогда.

Министру хватило мудрости не продолжать. Помолчав, он встал с кряхтением, взял Баосяна за плечо и сказал:

— Иди домой, Ван Баосян.

Он похромал прочь по коридору. Баосян услышал, как закрываются и открываются двери, как перекликаются вдали слуги, как подали к воротам повозку. Министр уехал, и на Министерство, словно снег, опустилась ватная тишина.

Изо дня в день Баосян дожидался именно этого момента — когда он наконец останется один во всем Министерстве. Шагая по коридору к кабинету Министра, он ловил в окнах свой силуэт в шляпе, точно у злодея в театре теневых марионеток. Он подошел к книжным полкам, как делал уже тысячу раз, и вытащил нужный ему том — главную счетную книгу. Вернувшись за собственный стол, он достал ее копию, уже наполовину заполненную прошлой ночью, и возобновил кропотливый труд копииста.

* * *

Баосян стоял рядом с Министром в толпе чиновников, выстроившихся двумя симметричными рядами по сторонам площади перед Залом Великого Сияния. Здесь, в отличие от Хэнани, где зимы были морозные и ясные, небо затуманивали пыль и угольный дым, подобно разводам от бобовой пасты на дне пустой чашки. На вершине лестницы Великий Хан ждал появления иноземного посла. Рядом с ним красовалась Госпожа Ки. Сегодня был ее звездный час. На ежегодную церемонию выплаты дани Корё она надела традиционный наряд своего народа — короткую, отделанную лентами куртку, юбку с кринолином — и выглядела великолепно и чуть экзотично. Любопытно, ощущает ли Госпожа Ки двусмысленность своего положения… Фундамент ее личной власти — вассальные отношения Корё и Великой Юани. Дань, которую Корё выплачивало, купила наложнице благосклонность Великого Хана. Но все это ценой обнищания и позора ее же собственного народа.

Процессия данников двигалась через площадь. Сначала наиважнейшее: коробы белоснежной соли, за ними сундуки с золотом и женьшенем, кони и соколы, ткани, фургоны с простым ячменем и пшеницей подороже, наконец — длинная вереница чистеньких юных евнухов и девушек в отбеленных, смахивающих на исподнее одеждах, обыкновенных для жителей Корё. В свое время Императрица Ки тоже была одной из них: девушкой, которую оторвали от отчего дома и отправили в чужую страну, где у нее не было ни родственников, ни положения, ни знания языка — только собственная воля к жизни. Теперь она — элегантная, в роскошном уборе, мать принца — взирала на данников без всякого сочувствия.

Посол Корё, в чьих венах монгольской крови было сколько же, сколько у Баосяна, а то и побольше, преклонил колени у подножия лестницы.

— Десять тысяч лет Великому Хану!

Хоть и богата была корёская дань, Баосян знал: в лице Чжанов Великая Юань потеряла куда больше. Когда Главный Советник отберет восточное побережье у Мадам Чжан и соль с зерном снова повезут в Ханбалык обычным путем, по каналу, корёская дань снова станет тем, чем была всегда: знаком вассальных отношений. И Госпожа Ки утратит свою мимолетную власть.

— Мы довольны дарами Короля Корё, — провозгласил Великий Хан. Он повернулся к Госпоже Ки и cнисходительно добавил:

— Не послать ли нам ответный дар, в благодарность за щедрость вашей родины?

И тут Императрица, стоявшая на колоннаде с Главным Советником и Третьим Принцем, шагнула вперед, опередив Госпожу Ки. На фоне крахмально-белого камня, которым был отделан зал, ее высокая шляпа и платье цвета камелии напоминали пятно крови.

— Прошу вас, Госпожа Ки, не утруждайтесь! Я взяла на себя смелость придумать подарок для Короля Корё от имени своего супруга, Великого Хана. Смею надеяться, он придется ко двору.

Госпожа Ки окаменела не хуже резных драконов на баллюстраде, оценивая этот неожиданный поворот событий. Среди женщин дворца Императрица занимала наиболее высокое положение. Хотя ее поступок был диковат и выходил за рамки протокола, учитывая корёское происхождение Госпожи Ки, формально в обязанности Императрицы входил и подбор подарков иноземным посланникам. Госпожа Ки могла либо устроить скандал в надежде, что Великий Хан пренебрежет правилами гарема и накажет Императрицу, либо уступить, рассчитывая обойти соперницу, какую бы игру та ни затеяла. Наконец она холодно произнесла:

— Сестра моя Императрица все предусмотрела.

Та хищно улыбнулась. Но, судя по всему, не Госпоже Ки. Баосяну внезапно стало не по себе.

— Что более достойно Короля Корё, чем личный подарок, который тронет его сердце? К счастью, он был воспитан здесь, при дворе, и его вкусы прекрасно известны всем нам.

Даже такой провинциал, как Баосян, понял, что она имеет в виду. Наследные принцы царств-вассалов Великой Юани воспитывались в Ханбалыке, чтобы затем взойти на трон у себя на родине. Нынешний король Корё входил в ханскую свиту на Весенней Охоте. Баосян вспомнил жеманного принца, который компенсировал свою непримечательную внешность нарядами по самой последней придворной моде. Его почетная стража состояла из дюжины подозрительно красивых корёских юношей. В самом Ханбалыке таких, как этот принц, не жаловали. Зато на вассальный трон посадили с превеликим удовольствием.

— Я, конечно, подумывала о более традиционном подарке — лук или конь, — задумчиво продолжала Императрица. — Но потом вспомнила, насколько ему нравятся красивые вещицы… ученого свойства. Он интересуется живописью, литературой, каллиграфией.

Беспокойство Баосяна переросло в ледяной ужас, но бежать было некуда.

— Мне кажется, у вас с ним немало общего… — Императрица повысила голос, и ее возглас нашел Баосяна в толпе, как падающая стрела, — …Заместитель Министра доходов!

Он застыл. На краю зрения мелькнуло что-то светлое. Не призраки — бесстрастные лица чиновников из ряда напротив, которые разом обернулись на него. Сквозь ужас пробилась единственная мысль: слишком быстро. Но с двух сторон уже бежали евнухи Императрицы. Вот они установили низенький письменный столик у подножия лестницы… А Баосян не готов, ему не хватило времени.

Лицо Третьего Принца в тени колоннады было непроницаемым.

— Вы славитесь своим изящным почерком, Заместитель Министра, так ведь? — ворковала Императрица. — Уверена, вам нетрудно будет написать тушью что-нибудь, подходящее для Короля Корё. Прошу вас! Я все подготовила.

Вся площадь словно сжалась до столика вдали, на котором аккуратно разложены кисти и чернила. Баосяну всегда казалось, что Императрица попытается избавиться от него каким-нибудь грязным способом, ударит наотмашь. А тут… Ну надо же! Оказывается, она не лишена поэтичности. Баосян унизил ее брата перед Великим Ханом, и теперь Императрица отплатит ему тем же. Потом придерется к какой-нибудь мелочи в его работе — якобы оскорбляющей достоинство Великого Хана — и кончится все изгнанием или казнью.

От этого сна он проснуться не мог. Невзирая на протесты, евнухи окружили его и отконвоировали по длинной площади до столика. И вот он уже стоит на коленях, с кистью в дрожащей руке.

— Поторопитесь! — Императрица смаковала его страх, как вино. Он еще никогда не видел ее такой довольной. — Не заставляйте Великого Хана ждать.

У Баосяна от страха все вылетело из головы. Горло перехватило, ладони вспотели. Но стоило ему попытаться разозлиться, как гнев пришел, пропитал насквозь, начисто стер страх и дрожь. Императрица думала, что Баосян сдастся заранее, обречет себя на ошибку вместо того, чтобы сражаться всей мощью своего таланта? Думала, что он пошел наперекор миру ради дела, к которому у него даже нет способностей?

Едва кисть коснулась бумаги, иероглифы хлынули таким яростным потоком, словно это сам Мандат изливается на бумагу. Прихотливо изогнутые, угловатые иероглифы обнажали правду о его черном сердце и еще более черных намерениях. Но ведь среди них нет ни одного человека, достаточно сведущего в искусстве каллиграфии, чтобы заглянуть так глубоко. Им доступно лишь поверхностное впечатление от его работы: не придерешься.

С яростным торжеством он взбежал на вторую площадку лестницы, встал на колени, опустив взгляд, и развернул свиток над головой, чтобы наверху прочитали.

— Десять тысяч лет Великому Хану!

Пока его каллиграфию рассматривали в полном молчании, он воображал кислое лицо Императрицы, осознавшей, что жертва выскользнула из ловушки. Ему не пришлось долго ждать вердикта. Великий Хан произнес без всякого интереса:

— Прекрасная работа. Вы хорошо потрудились, Заместитель Министра.

Великий Хан уже отпустил Баосяна взмахом руки, но тут Императрица положила руку ему на локоть:

— А если так, мой Великий Хан, — нежно сказала она, — неужели он не заслуживает награды?

И тут же воскликнула:

— Великий Хан жалует Заместителя Министра доходов чашей вина!

Баосян вздрогнул. По ступенькам уже спешил какой-то евнух с нефритовым кубком на подносе. Взяв себя в руки, Баосян подумал: первое впечатление от Императрицы было верным. Зачем утруждаться, красиво унижая врага, если можно его просто и без затей убить? Она и правда все предусмотрела. Ясно, что в той чаше, кроме церемониального вина. Смерть. Причем настолько медленная, что, когда она наконец придет, никто не заподозрит Императрицу. Та улыбнулась ему, едва сдерживая смех.

Взгляд Третьего Принца метнулся между Баосяном и Императрицей — а затем он отвел глаза. Баосяна вдруг окатило гневом. Темная волна подхватила его, и он застыл, как самоцвет внутри сплошной обсидиановой стены, вздымавшейся все выше, сулящей чистое разрушение. Страх яркой искрой горел далеко внизу, он его даже не ощущал. Третий Принц понял, что задумала Императрица. Ему ничего не стоило вмешаться — он и так ее враг. И все же единственно по причине страха — что подумают о нем, если он вмешается? — он предпочел дать Баосяну умереть.

У Третьего Принца был выбор, и он предпочел отвернуться. Баосяну выбирать не приходилось. Он всегда оставался собой.

Потянувшись за кубком, он выпустил из рук бумагу. Словно повинуясь его ярости, ветер схватил листок и швырнул его в ноги Третьему Принцу. Будто злые мысли Баосяна пронизали воздух напрямую, как звук пронизывает кость.

Взгляни на меня. Вот я.

Третий Принц поднял беглый листок. Когда их с Баосяном взгляды наконец встретились, в глазах Принца стояла обида. Он уже понял: даже если отвернуться и сделать вид, что Баосяна никогда не было, от недозволенных желаний это не спасет. Просто позволил себе помедлить. А Баосян отказался сдаваться и тем самым вынудил Принца к действиям. Ненавидящие взгляды скрестились, и гнев Баосяна стал яростным вызовом. Признай меня, если не боишься.

Он поднял нефритовый кубок:

— Десять тысяч лет Великому Хану!

На лице Третьего Принца с высокими, точно у Будды, скулами и жестоким ртом признание собственного поражения читалось как горе. В три прыжка он оказался у подножия лестницы. У Баосяна пальцы загудели от удара — чаша, из которой вино выплеснулось четкой лентой, описала длинную изящную дугу над ступенями и разлетелась от удара о мрамор облачком искристой пыли.

— Что это значит?! — вскричала Императрица.

Третий Принц обернулся к ней с безупречной приклеенной улыбкой:

— Я уверен, что Императрица не хотела оскорбить Короля Корё, послав ему подарок с ошибкой. — Он рывком развернул перед всеми свиток Баосяна. — Что это, как не бумажный сор, если тут неправильно написан иероглиф!

Императрица стала красней собственной шляпы. Баосян вспомнил, как Третий Принц прочел надпись на его счетной книге. Эсень так и не потрудился освоить какую-нибудь письменность, кроме монгольской… Баосяна осенило: Императрица и Великий Хан тоже не умеют читать! Только Третий Принц, якобы готовый праздновать жестокую победу, знал, что работа Баосяна безупречна.

Принц произнес на незнакомом языке нечто, от чего корёские гости потрясенно зашептались, и снова презрительно заговорил по-монгольски:

— Только не говорите, что поверили в репутацию Заместителя Мининства как блестящего ученого! Ученый из него такой же, как и все остальное. Вы посмотрите на него! С первого взгляда понятно, что ему не под силу постоять за честь Великой Юани. На ваш суд, Императрица. И знаете, ваша идея с подарком с самого начала была более чем неуместна.

Он быстро расстегнул пояс и двумя руками протянул свой меч в бирюзовых ножнах Великому Хану:

— Мы — народ воинов, а Король Корё воспитывался при дворе. Он владеет мечом так, как подобает правителю. Уж, конечно, это более достойный подарок, чем бесполезная бумажка с чернилами.

На Баосяна он не смотрел.

После мучительно долгой паузы Великй Хан сдержанно кивнул.

Императрица взорвалась:

— Тогда накажите его за невежество! Великий Хан, ваши чиновники бесчестят вас своей небрежностью. В ссылку его!

— Зачем же вознаграждать оскорбление таким легким наказанием? — осклабился Третий Принц. — Такое убожество, как наш Заместитель Министра, прекрасно проживет и за пределами Великой Юани, найдя утешение в обществе себе подобных. Хотите наказать, накажите как положено. Тридцать ударов бамбуковой палкой здесь, на площади Зала Великого Сияния! Дабы все увидели, что бывает, когда позоришь Великого Хана слабостью и неумением.

Ловко получилось. Третий Принц дал Императрице возможность понаслаждаться страданиями Баосяна, но сделал это так, чтобы у всех на виду у нее не было возможности «случайно» забить его до смерти.

И все-таки… В исполнении опытных ханских палачей избиение, пусть не до смерти, обещало стать не менее болезненным, чем гибель от яда. Страх Баосяна, до того подавляемый гневом, вышел из берегов. По презрительным лицам над головой он понял, что это заметно. Но, пока он трясся, ощущая вот рту привкус металла, некая глубинная часть его «я» дрожала от извращенного предвкушения. Пусть унижают, пусть стараются, чтобы он потерял человеческий облик от боли и страха, пусть марают его унижением, бесчестьем, позором.

Вы призадумаетесь, что у вас за Император, когда на троне буду сидеть я, а вы — простираться передо мной.

Императрица рявкнула:

— Да будет так! Пусть повизжит.

* * *

Баосян в блаженном наркотическом трансе сидел, откинув голову на край круглой бамбуковой ванны. На воде покачивались лечебные листья и палочки.

Понаблюдать за наказанием сбежалась куча любопытных. Спекталь оказался в самый раз, чтобы удовлетворить Императрицу. Баосяну даже притворяться не пришлось. Не смог бы, даже если б захотел. Первый же удар бамбуковой палкой вышиб все мысли. Больно было по правде, без всякого притворства, а Императрица жадно упивалась его страданиями. Со своим влажно блестящим алым ртом она смахивала на голодного духа из тех, что охотятся на одиноких путников. Наконец, боль достигла апогея, и сознание стало уплывать, растворяться под ударами, хотя плоть еще держалась и вопила — как бы сама по себе.

Снадобье, которое Сейхан потом влил ему в глотку, милосердно уничтожило боль. Но вместе с ней ушла и всякая ясность. Раньше Баосян был орлом, способным с высоты шести ли разглядеть каждую нитку в раскатанной парчовой ткани, но его поглотило какое-то странное облако. Даже черное лезвие гнева развеялось и потускнело, точно вечерняя дымка. Кажется, Баосян запаниковал, когда снадобье начало действовать, попытался собраться… Но это уже прошло. Он поплыл.

Вошел Третий Принц. Баосян отметил этот факт без всякого удивления и беспечно поздоровался:

— А вот и ты.

Вместо своих обычных лазуритовых сережек Третий Принц надел другие, серебряные, с синими перьями зимородка. Что-то в их оттенке смущало Баосяна. Кажется, ему должно было стать больно от их вида? Однако внутри только что-то туманно всколыхнулось. Словно то снадобье заглушило не только боль, но и чувства.

— Смотрю, руки-ноги целы.

Под насмешливостью Третьего Принца пряталась неловкость, неуверенность. Баосян вспомнил, как тот признал свое поражение: горестно, словно наконец отказался от мечты быть таким, каким надо. Пятна румянца на высоких скулах были неровные, точно от мороза.

— Нет, благодаря тебе.

Третий Принц возмущенно рассмеялся.

— Исключительно благодаря мне!

— На будущее, если решишь подать Императрице идею наказания, — задумчиво заметил Баосян, — посоветуйся сначала со мной.

— Чего ты жалуешься? Ты и тридцати ударов не получил. — Третий Принц разулся, прежде чем войти в купальню. Его босые ступни на дощатом полу казались несуразными, как лапы щенка. У купальни было всего три стены — вместо четвертой висячая бамбуковая ширма, как обыкновенно бывало в старых домах, — но холод отгоняли мириады жаровен.

— Ты что, даже не помнишь? Министр доходов за тебя пять ударов принял. Сказал, мол, он за тебя в ответе. И знаешь что: даже не пикнул! Сразу видно — отец настоящего воина.

Баосян вспомнил испещренное морщинами лицо Министра, белое исподнее, в котором его растянули на скамье. Он об этом не просил. Не хотел его доброты. В новом, размытом сознании Баосяна чувства, какими бы они ни были изначально, расцветали медленно, безболезненно…

— Наверное, надо было кинуть тебя в темницу, — размышлял Третий Принц, — но туда если попадешь, назад уже не выйдешь. Отец не умеет прощать. И закончил бы ты, как тот предатель-маньцзи, который сидит за решеткой, сколько я себя помню. Ты наполовину маньцзи, вы бы подружились! Или нет. Сын в отца, верно? Если папаша этого сучонка-евнуха такой же, хорошим собеседником ему не стать. — Он широко ухмыльнулся. — Хотя твой брат со мной бы не согласился, я уверен.

А вот эта новость стала бы потрясением, будь Баосян в своем обычном состоянии. Воскрешение из мертвых! У Баосяна возникло чувство, что он смотрит пьесу. Он еще носил детскую прическу, когда генерал Оюан-старший потерпел поражение и был отправлен в Ханбалык, где — предположительно — встретил свой конец от рук Великого Хана. Одна-единственная смерть пустила такие круги по воде, что вся жизнь Баосяна пошла по-другому, равно как и жизни тех, кто его окружал.

Он понял, что беззвучно и страшно хохочет. Смех лился из него неудержимым потоком, точно слезы. Баосян запрокинул голову — боли не было, только край ванны давил ему на шею сквозь мокрые волосы. Все могло пойти иначе. Он сказал, задыхаясь:

— Но это же хорошо. Под конец. Так даже лучше выйдет.

Баосян впитывал все как губка, зрачки расширились, готовые поглотить весь мир. Третий Принц сказал с ноткой осуждения:

— Ты что-то принял.

— Сейхан дал мне какое-то снадобье. Очень действенное. Ничегошеньки не чувствую. Чудесно. Чудовищно.

Но если бы не чувства, если бы не его способность идти навстречу судьбе по бритвенно-острому краю гнева и злобы, что бы с ним сталось? Пропал бы, подумал он.

— Сейхан? Этот твой сэму, который околачивается снаружи? — Третий Принц напрягся. — А он не…

Баосян откинулся назад. Заметил, как взгляд Третьего Принца скользнул по его груди, по багровым кружкам сосков.

— Не волнуйся! Ему все равно, чем я занят. Иноземцы, они другие. Если бы мы были у него на родине, он бы меня ненавидел, как всякий. Но он служит мне здесь, и это ничем не угрожает его чести. В глазах Сейхана мы тут все извращенцы.

По ассоциации он вспомнил чужеземку Госпожу Ки:

— А я и не знал, что ты говоришь на языке своей матери. Ты же на нем говорил, правильно? Когда спасал меня. Ты не такой идиот, как кажется.

— Люди про меня много чего думают, — ответил Третий Принц, — только вот дураком никто не считает. Кроме тебя.

— Ага, но сидишь ты тут как дурак… одетым.

Третий Принц сглотнул. И трясущимися руками принялся расстегивать одежду, слой за слоем. Грудь у него была светлее, чем у Баосяна, с той же неровной краснотой, что и щеки. Мышцы — юношеские, плоские. Он, возможно, еще растет. Рельефный живот, ребра, бедра… Тело сильное, но такое уязвимое в своих неприкрытых желаниях. Женщины могут прятать страсть, а мужчины — нет. Третий Принц разделся до полной честности. До истины. Он избегал взгляда Баосяна. Перья зимородка скользили меж его косиц. С новой, медленной вспышкой чувств Баосян понял, что никто раньше не смотрел на него так. Принц первый.

Третий Принц тихо сказал:

— Я не хотел тебя спасать.

Ему до сих пор казалось, что это слабость, пусть он и нашел в себе смелость признать собственные желания. Многим и того не удалось. Баосян мечтательно сказал:

— Ты храбрее его.

Он встал и обернулся. Вода стекала по телу ручьями, озноб пробежал по обнаженной коже. Внутри расцветала усталая нежность. Все тело саднило сильно, но безболезненно.

Третий Принц шагнул к нему — в ванну. Баосян, уже покрывшийся мурашками от холода, инстинктивно потянулся к чужому, близкому теплу. Вместо боли — чистое ощущение, внутреннее биение, слаще страсти.

Третий Принц положил Баосяну трясущуюся руку пониже спины. И замер, будто одно-единственное прикосновение уже нарушает табу. Под пальцами бился пульс. Баосян чувствовал себя размякшим, податливым, неспособным причинить боль.

— Никогда не видел, чтобы у мужика так легко оставались синяки. Ты словно сделан из другого теста, не то что мы. Тощий такой… Руки дрожат… — Третий Принц, тяжело дыша, стал ласкать себя. — У тебя вообще стоит когда-нибудь? Или тебя надо трахать, как бабу?

Костяшки его пальцев задевали поясницу Баосяна, пока он лихорадочно шарил руками в тесном пространстве между телами. Между телами куда более одинаковыми, чем думал Третий Принц. Баосян понятия не имел, каково это — желать мужчину. Зато понимал, что вряд ли испытает удовольствие от процесса. Конечно, если Третьему Принцу хватит духу… Будет просто еще одно болезненное унижение. Но его вдруг перестало все волновать. В этой грезе не нашлось места страху и боли.

Третий Принц судорожно выдохнул. В этом нет ничего общего с женщиной, лениво подумал Баосян. Его не будоражил ни мужской голос, ни происходящее. И все же он поплыл по волнам знакомого облегчения.

Баосян парил. И тут взгляд упал на мыльную поверхность воды. Его так заворожила причудливость собственного отражения — бледное лицо с синяками под глазами, расширенные зрачки, влажные волосы, облепившие грудь, — что он не сразу заметил призрак.

В воде колыхалось лицо Эсеня. Бородка, наряд цвета перьев зимородка. Нахмуренные брови придавали векам мягкий изгиб, как у гусиного крыла, усы повторяли изгиб верхней губы. Баосян уставился в лицо, знакомое до последней черточки, однако не смог прочесть выражение. Он знал, что там, под гладкой поверхностью океана, беснуется буря. Но не чувствовал. Нужно поговорить с призраком, нужно позвать его — только снадобье украло у него злобу, украло усталость от жизни, разлучило с собственным колотящимся сердцем, отобрало саму личность. Такая невыносимая потерянность, хоть плачь. Но плакать он не мог.

Третий Принц вышел из ванной. Лицо в воде пошло рябью. Наконец Принц оделся и вышел, а Баосян погрузился в воду. Присутствие призрака звенело эхом в пустой комнате, но много позже, когда вода наконец успокоилась, единственным отражением в ней оказалось его собственное.

* * *

Баосян отказался снова принимать Сейханово снадобье. Боль была терпимая, мысли — злые, как у хищного зверька. На службе он поймал себя на том, что про себя подбивает коллег отпустить едкий комментарий насчет подушечки, на которой Баосян сидел, дабы не отказывать себе в удовольствии уколоть в ответ. Лучше, если это будет тот, кто сам наблюдал за избиением. Но все чиновники, достигшие таких высот, давно научились держать язык за зубами и насмешничать только в узком доверенном кругу. Раздражение Баосяна не находило выхода. Впрочем, та часть его «я», которая в недобрых грезах уже тысячу раз пережила момент возмездия, радовалась ноющим синякам — теперь легко стать вдвое злее прежнего.

Город лихорадило не хуже, чем Баосяна от его ушибов. Баосян принимал участие в подготовке войска Принца Хэнани к южным походам, но Главный Советник готовил армию к мобилизации в совершенно других масштабах. На улицах яблоку негде было упасть — конные солдаты, пешие солдаты, слуги, торговцы, купцы-сэму, ведущие из степи табуны свежих лошадей. Река черных чиновничьих шляп забурлила среди министерств и управ в южных и восточных кварталах города. На рынках наперебой предлагали семьям рекрутов купить припасов, без которых солдату не выжить.

В Министерстве доходов царила та же неразбериха. Реквизиции хлынули рекой, а еще расписки, требования возместить убытки, и все это — срочно на подпись! Баосян день за днем просиживал на своей подушке, злой, как демон: шлепаешь печать на документы, а над душой стоит очередной чей-нибудь ставленник, готовый выхватить бумагу и умчаться с ней дальше по инстанциям.

В сердце хаоса зрела возможность. Баосян ее чувствовал, точно прикосновение акупунктурной иглы к больному месту: еще не боль, еще не облегчение, но вот-вот наступит и то и другое.

Когда Баосян неловко протиснулся в кабинет, Министр улыбнулся ему скорбной улыбкой, выглянув из-за огромной горы бумаг. Он тоже сидел на подушечке. На столе дымился лечебный (и вонючий) чай. Даже пяти ударов хватит, чтобы неделями напоминать человеку о том, что плоть слаба.

— Домой, Заместитель Министра?

Вид избитого старика пробудил в нем неудобное воспоминание об определенном чувстве, мягким облаком расцветающем под действием Сейханова снадобья. Но тогда он был не в себе, а теперь снова стал собой, острым, как кухонный нож. Секундное дело — отрезать это ложное чувство и дать мраку затопить оставшуюся после него пустоту.

Баосян вяло тронул стопку бухгалтерских книг. Ее размеры воистину поражали воображение.

— Совсем вас работой завалили, Министр. Нужен помощник.

— Хорошо бы, но есть указание — только Министр, собственоручно! — Старик вздохнул. — К сожалению, рук мне не хватает. И часов в сутках.

— Устав не берет во внимание, что соблюдать его приходится простым смертным. Если вы загоните себя непосильной работой, дело станет только хуже, — заметил Баосян.

И отчетливо ощутил: сейчас! момент настал! Доверие Министра завоевано, он стал незаменим, все идет как надо. Чернильный океан затопил его изнутри, места для сомнений не осталось.

— Позвольте мне помочь вам. Буду проставлять печати. Поработаю ночью, утром верну все на место, никто и не узнает.

Министр снова вздохнул.

— Ты прав.

Он хозяйским движением накрыл ладонью резную шкатулку из древесины павловнии, подумал и протянул ее Баосяну.

Внутри, в бархатном гнезде, пряталась министерская печать. Ручка отполирована прикосновениями, в слоновую кость поверхности въелась киноварь. Знак высшей власти в финансовых вопросах Великой Юани. Министр не имел права передавать ее в чужие руки, как никто не имел права ею пользоваться под страхом смерти. Министр слегка улыбнулся:

— Только не потеряй.

Баосян захлопнул крышку. Но стоило ему поднять взгляд, и слова заверения замерли у него в горле. За спиной Министра, в тени, стояла девушка. Черные глаза слепо взирали на него сквозь водопад спутанных волос. На щеках больше не было милых ямочек.

Уехала в деревню заботиться о родителях.

Баосян понял, что сам себя в этом убедил. Не хотел верить в очевидное. Узнав о любовных предпочтениях Баосяна — или, по крайней мере, узнав то, что он ей поведал, — смешливая служаночка заодно узнала слишком много о Третьем Принце. Конечно, Госпожа Ки убила ее.

Баосян хотел обезопасить ее своим отказом, а вместо этого погубил. Ему вспомнились слепая девушка без языка и ее близняшка. Сколько смертей. Сколько призраков. И сколько еще впереди.

— Ван Баосян? — Министр встревоженно смотрел на него.

Побелевшие от напряжения пальцы Баосяна, сжимавшие шкатулку, разжались.

— Не потеряю, — пообещал он. — Я знаю, насколько важна печать.

12

Под стенами Пинцзяна

— А сколько разговоров было о Пинцзяне, мол, жемчужина из жемчужин! — сказала Чжу. — Никогда еще не видела города, настолько похожего на кусок дерьма.

Озаренные оранжевым светом факелов, каменные стены столицы Мадам Чжан были все в потеках свеженалипшей озерной грязи. Связки рыболовных сетей, свисающих со стенных зубцов, придавали городу вид фруктового дерева, обмотанного сетками, чтобы отпугивать летучих мышей.

— Грязь и сети нужны, чтобы распределить силу удара метательного снаряда по всей постройке, так меньше ущерб для каменной кладки, — менторским тоном ответил ей сзади Цзяо с лошади. — Стены с каменной облицовкой, утрамбованной землей внутри и этими дополнительными приспособлениями очень устойчивы к обычным снарядам. Именно поэтому монголы используют зажигательные смеси.

— Используем, — холодно согласился Оюан.

Как только Чжу вернула ему право командовать войском, он снова превратился в надменного, неприступного генерала в темном панцире с зеркально сверкающей нагрудной пластиной. Кожаные крылья подшлемника, свисающие с обеих сторон, закрывали все, кроме светлого полумесяца лица, будто Оюан хотел целиком спрятаться в доспех. Но, подумала Чжу с волнением, я-то тебя видела.

Он снова забрался в свою раковину, однако она уже не могла видеть в нем ту таинственную грозную фигуру, которая однажды выросла перед ней на поле боя. Оюан был вроде нее. И рядом с ней.

Он продолжал:

— Еще можно взять местных жителей, согнать их к стенам, чтобы служили живым щитом, а потом заполнить рвы их телами. Надежный способ.

Чжу скривилась:

— А кем тогда править-то, если все во рву?

Ночные облака над городом слабо светились: это первая армия Чжу под предводительством Сюй Да приближалась к городу издалека, с восточного фланга, в то время как войско Оюана подходило с западного, ближнего.

За те несколько недель, что прошли с момента убийства генерала Чжана, Чжу с Оюаном совершили ряд совместных вылазок на территорию противника, взяли в клещи и захватили множество городов Мадам Чжан. Чжу хорошо понимала, как рискует, возвращая Оюану войско. Он на любом этапе мог развернуть армию и уйти, и помешать ему было бы крайне затруднительно. Однако теперь, после нескольких побед, она возликовала: когда они вместе, их не остановить.

Мадам Чжан, которой теперь было некуда отступать, бежала в Пинцзян и заперлась там, готовясь к осаде. Чжу знала, что ее противница надеется продержаться до прибытия Главного Советника Юани с южной стороны. Если тот явится и обнаружит, что исходная цель заперта в городе, а стены осаждают Чжу с Оюаном, с немалой долей вероятности атакуют сначала их, а Мадам Чжан оставят на потом.

Однако, с удовлетворением подумала Чжу, в чем сильна монгольская армия, так это в захвате наньжэньских городов. С помощью Оюана она возьмет Пинцзян намного раньше, чем Главный Советник объявится на юге.

— Или можно прокопать туннель, — рассуждал Оюан.

— Туннель рядом с озером? Не дурите.

В голосе Цзяо заметней обычного сквозило пренебрежение, знакомое Чжу даже слишком хорошо: так можно разговаривать с теми, кто ниже от природы. С недомужчиной. С тех пор как Цзяо раскрыл секрет Чжу, он не упускал случая словно бы невзначай продемонстрировать глубочайшее неуважение к ее способностям. У Чжу было чувство, что каждый раз, когда Цзяо оказывается неправ, он признает свою неправоту в виде исключения. Но в целом отношение к ней не меняется.

— А что, вы не справитесь? Юаньские инженеры могли, — ледяным убийственным тоном ответил Оюан. — Но, с другой стороны, они были сэму из Хорезма и Хорасана. В западных ханствах, несомненно, лучше разбираются в технике.

Над головами к озеру с писком пронеслась стайка летучих мышей.

— Я не сказал, что это невозможно, — сухо парировал Цзяо. — Полагаю, те инженеры использовали опорные балки в ходе земляных работ, а уже пройденные отрезки укрепляли кирпичом. И еще: у них должны были быть насосы, чтобы осушать землю… но это адский труд.

— Что до работы, к счастью, мои воины — рекруты. В отличие от его людей, — Оюан не удостоил Чжу взглядом, — они привыкли к суровому обращению. Прикажите им копать, и они будут копать.

— Одного туннеля не хватит, — сказала им Чжу. — Нужно несколько. Чтобы взять власть над городом, надо забросить туда одновременно много людей. И еще — надо, чтобы никто не понял, чего наши армии рассиживаются под стенами без дела. Может, взять твое войско, и пусть для вида строят осадные машины… — Она повернулась к генералу. — Сколько времени нужно, чтобы возвести метательные машины? Вроде тех, что были в Бяньляне?

Оюан поморщился как от боли, и она поняла: вспомнил смерть Эсень-Тэмура. Кожаные наручи скрывали рану, нанесенную сыном генерала Чжана, но Чжу заметила, как генерал стиснул раненую руку побольней. Наконец он ответил ей, будто издалека:

— Полмесяца, если материалы уже заготовлены. Но можно накинуть еще две недели на неопытность и неумение.

Чжу было все равно, как Оюан справляется с эмоциями, лишь бы дело делалось. Она резко сказала:

— Значит, надо любой ценой преодолеть неумение. Инженер Цзяо! Не жалейте усилий. Необходимо, чтобы эти туннели были готовы через месяц.

Их троица заранее отправилась к городу на разведку. Обратный путь до армии Оюана, которая медленно продвигалась к городу вдоль озера Тай, был долог. Не успели они добраться до ночного лагеря, как следы, по которым они возвращались, смешались с чужими и вывели их на гонца, скачущего в том же направлении.

— У тебя донесение от генерала Сюй? — окликнула его Чжу властным голосом и пришпорила лошадь, нагоняя гонца. — Мы уже здесь, можешь отдать письмо прямо…

Кони поравнялись, перед Чжу мелькнуло ошарашенное лицо гонца — понял, кто его окликнул. Она не успела среагировать — всадник развернул коня и галопом умчался в ночь.

— Ну что ж… — сказала Чжу, глядя вслед затихающим копытам. При свете дня Оюан, наверное, смог бы догнать беглеца и сбить наземь. Но не сейчас. Она сыронизировала:

— Каковы шансы, что это и вправду гонец от Сюй Да, просто он внезапно понял, что забыл письмо дома, и со стыда решил утопиться в озере Тай?

Или, что более вероятно, в лагере Оюана завелся шпион. Чжу вызвала в памяти образ гонца, ища зацепку в мимолетном впечатлении. Конь был в мыле… А вот одежда — казалась ли она запыленной, как от многих дней езды?

Если да, то вестник издалека. И это исключает Мадам Чжан из списка подозреваемых, пусть даже в данный момент ее крайне интересует, что задумали Чжу с Оюаном. Тогда, значит, гонец из Юани? Чжу не порадовала мысль, что Главному Советнику может быть известно об их делах больше, чем им — о его. Если выяснится, что они планируют взять Пинцзян приступом, вряд ли он попытается отвоевать восточное морское побережье, как планировал. Останется в Даду и будет готовиться к обороне.

А если у него будет фора по времени, еще и союзников найдет, чего доброго.

Ну нет, подумала Чжу. Такого допустить нельзя. Ведь при таком раскладе даже их с Оюаном объединенных войск не хватит, чтобы взять столицу. Раз Главный Советник внедрил к ним крота, придется выкопать его любой ценой.

* * *

Армия Оюана, теперь надежно закрепившаяся на западных подступах к Пинцзяну, гудела точно улей.

Оюан объезжал лагерь в сопровождении Гэна и Чу, проверяя, как продвигается постройка фальшивых осадных машин. Приходилось лавировать между таким количеством телег, запряженных ослами, людей, несущих на голове корзины с землей, что, если бы кто-нибудь сказал генералу, что Чжу приказал им построить новый город, а не сделать подкоп под старый, он бы поверил. В довершение всего воины жгли зеленый бамбук в лагерных кострах — тоже идея Чжу, — чтобы создать дымовую завесу против пинцзянских наблюдателей. Сработало безупречно, но в том-то и заключался кошмар: дым, низко стелющийся в сыром озерном воздухе, ложился такой удушающей пеленой, что глаза у всех слезились и из носа текло, словно у босоногого оборванца на зимней улице.

С тех пор как Чжу взял его в плен, Оюан был целиком поглощен задачей вернуть себе армию. Теперь, когда войско наконец вернулось под его командование, все, что раньше казалось ему обыденным, приобрело странный оттенок горячечного бреда. Воины в юаньской форме, юрты вперемешку с шатрами, кони — все это принадлежало миру, который он оставил позади. Каждый знакомый момент порождал целый водопад воспоминаний. Потеряв надежду сбежать, он завел привычку снимать наручи, чтобы можно было впиться ногтями прямо в рану. Но даже этот способ перестал спасать. Он так часто бередил подживающий порез, что розовый шрам с сочащейся сукровицей попросту потерял чувствительность, даром что выглядел — хуже не придумаешь. В глубине души Оюан понимал: терзая себя все яростней в погоне за целью, он рискует зайти слишком далеко. Но остановиться не мог.

— Хороший в этом году урожай, — заметил Гэн, когда мимо них проехала вереница повозок, груженных припасами. — Наконец-то удачный год — после пяти несчастливых.

Интерес Гэна к земледелию делал его в глазах Оюана самым скучным человеком на свете. С другой стороны, зануда-заместитель лучше, чем хитрюга и подлец вроде Шао. Или даже чем человек, чье присутствие раздражает беспричинно, вроде Чу.

Он перестал слушать разглагольствования Гэна о сборе зерна, о важности полива и о надеждах, что уж новый-то Император умилостивит Небо — и бесконечные бедствия, от которых простому люду житья нет, прекратятся.

— А мы уверены, что Императором станет Чжу Юаньчжан? — вмешался Чу. — Я не во всем был согласен с Шао Гэ, но он, по крайней мере, был представительный. А Чжу Юаньчжан, ну… Мандат у него есть, только сам он… Просто букашка какая-то! Голосок тоньше, чем у моего двоюродного братца, а тому четырнадцать. На увечье его и смотреть противно. — На его круглом лице светилась озабоченность. — Разве такой человек может победить?

Видимо, если бы Оюан пожелал сам сесть на трон, Чу и его счел бы негодным для этой роли, ровно по тем же причинам. Ему вспомнилось, каким серьезным и сияющим было некрасивое лицо Чжу, когда тот протянул Оюану меч. И сказал, что они похожи.

Мы похожи. Оюан всю свою жизнь думал, что никто не поймет, каково ему. Не сможет представить, даже при большом желании. Даже Эсень, который всю жизнь провел с Оюаном бок о бок, не видел под маской его истинного лица. А Чжу — увидел.

Оюан с юности не смотрелся в зеркало. Но тогда, стоя нос к носу с Чжу, он с изумлением понял: все, что так отталкивало генерала в Чжу — отвратительно низкий рост, позволявший смотреть глаза в глаза, высокий голос, увечье, — их и роднило. Чжу протянул Оюану возвращенный меч и сказал, что судьбы их связаны, ибо они похожи.

И тот, вздрогнув, осознал — с уверенностью не менее сильной, чем его желания, — что Чжу сказал правду.

— Чжу Юаньчжан, может, не образец царственности, но его победы говорят сами за себя, — резко бросил Оюан командиру. — Поверьте, я союзничаю с ним только потому, что это наш шанс достичь цели. Если Чжу перестанет быть этим шансом, уверяю, мы пойдем без него.

Дальше он ехал в дурном настроении и думал о Чу. Шао, конечно, не подарок, но хотя бы было ясно, зачем он примкнул к Оюану. Мечтал сесть на трон. Мотивы Гэна не менее прозрачны. Как он поведал им со своей невыносимой обстоятельностью, его цель — вернуть гармонию в государство, вернуться домой и выращивать драгоценное просо (или что он там выращивал). А чего хочет Чу? Оюан мало задумывался о его мотивах, считая его борцом за свободу наньжэней. Но после этого разговора не мог отделаться от мысли: Чу сомневается в Чжу по другим причинам. Может, он сам метит в императоры?

Впрочем, какая разница. Грызня за трон начнется уже после гибели Оюана, которую он предчувствовал, точно холодное касание стали. Вместе мы непобедимы. Он позволил себе в это поверить, связал свою судьбу с Чжу, а теперь надо просто еще немного продержаться. Они с Чжу скоро возьмут Пинцзян. А потом и Даду. И тогда Оюан наконец сделает то, чем будут оправданы все его поступки, и боль прекратится.

* * *

Оюан стоял посреди туннеля, очень стараясь не думать о том, что свод над головой проседает между опорными балками, точно тофу, который развесили сушиться на палочках. И Чжу, и он сам — в отличие от своих подчиненных — могли выпрямиться в туннеле во весь рост, но Чжу нацеплял на волосы корону желтой грязи с потолка.

Они спустились сюда в перерыве между ночными сменами, и туннель был пуст. Они стояли в самом его конце, где земляные стены еще не успели укрепить кирпичом. Сырые, в следах от лопат… Оюан ожидал, что воздух здесь будет спертый, как в гробнице, но из туннеля тянуло нежданной глубокой свежестью, точно скачешь по мшистой лесной тропе сразу после дождя.

Чжу освещал им путь Мандатом. Он вскинул пылающую призрачную ладонь и коснулся земляной стены в конце прокопа. Свет руки смешался с более размытым, слабым свечением, окружавшим его. Позади на стенах заплясали причудливые тени. У Оюана зарябило в глазах.

— Почти добрались, — удовлетворенно произнес Чжу. Он говорил вполголоса. Туннель дошел уже до внешнего края пинцзянских стен, и проверять, можно ли услышать голос из-под земли, никому не хотелось. На той неделе произошел обвал в одном из подкопов, и они несколько часов пребывали в полной уверенности, что все раскрылось. Но им все-таки повезло: звуковая волна не поднялась в город, а, похоже, пошла в обратном направлении, вылетев из входа в туннель как из духовой трубки. Пинцзян не проснулся, и Чжу с некоторой неохотой разделила работников, чтобы вызволить тех, кто застрял в земляной ловушке:

— Таинственный грохот — одно, а вот вопли о помощи в двадцать глоток даже Рисовый Мешок не сочтет явлением природы.

Призрачные пальцы Чжу скользили по стене, как настоящие.

— Невероятно, правда? — пробормотал он. — До победы остался шаг. Через пару недель будем в Даду. Исполним свои желания.

Как-то раз один путешественник поведал Оюану, что к северу от Каракорума, степной столицы монголов, над синими льдами Северного внутреннего моря, на краю мира ночь переливается всеми красками от дыхания небесных драконов. Свет, которым Чжу освещает мрак, той же природы? Худощавое лицо Чжу замкнулось, когда он погрузился в грезы о будущем. Его отчаянную некрасивость ничем было не исправить, но на миг, в нездешнем, мерцающем сиянии Мандата, сила желаний Чжу сделала его прекрасным в глазах Оюана.

При всем сходстве Оюан знал, что их разделяет пропасть: Чжу мечтал о будущем, а Оюан надеялся умереть, вот и все. Он сказал со смешанным чувством:

— Наверное, приятно представлять, как целый мир, некогда отвергший тебя, топтавший тебя с презрением, преклонит колени перед твоим могуществом.

Он смутно помнил, с каким злорадством отплатил тем, кто им пренебрегал. Если Чжу гонится за такой же игрушечной местью, только раздутой до масштабов Поднебесной, то понятно, отчего ему сладка мысль о будущем.

— Так вот зачем мне нужен трон, по-твоему? — Чжу с интересом взглянул на него.

— А разве не власти все хотят? — Оюан не сомневался, что Шао двигало именно это. И, вероятно, Мадам Чжан движет то же самое, если вспомнить, что начинала она как простая куртизанка.

Вода, капающая с потолка, очертила вокруг них кружок. Наконец Чжу задумчиво ответил:

— Мне полжизни внушали, что я никто. Мир, не заметивший моих достоинств, выкинул бы меня без сожалений. Уверен, тебе знакомо это чувство. Да, твоей опорой была месть — но разве ты не мечтал быть человеком, когда с тобой обращались как с вещью? Ты и я, генерал… нас обоих лишили шанса жить свободно, не то что достичь величия и остаться в памяти поколений. Просто за то, что мы — это мы.

В тесном туннеле звук отдавался от стен, и последние слова Чжу прозвучали громко, словно он сказал их прямо в ухо Оюану:

— Никто и пальцем не пошевелит, чтобы изменить ради нас мир. Дать нам место под солнцем. Нам остается только сделать это самим.

Оюана смутило то, что Чжу включил его в свои грандиозные планы. Как будто генерал сотрудничает с ним не затем, чтобы со всем покончить, а затем, чтобы выстроить новое будущее. Зная свою судьбу, Оюан смотрел вперед и видел, что его миру настанет конец сразу, как свершится месть. У него будущего никогда не было. Лишь миг пустоты, который, по крайней мере, даст краткую передышку от боли, — а затем все начнется по новой в следующем воплощении. Без будущего жизнь скорее смахивала на медленную смерть. Иногда Оюану казалось, что в тот миг, когда умер Эсень, он сам последовал за ним в мир иной, а Чжу его видит только потому, что ему в принципе дано видеть призраков.

Однако, подумал Оюан, все же видит. Стоит по ту сторону пылающей завесы, простирая к нему светящуюся фантомную длань, словно Оюан в силах схватить его руку своей, мертвой, — и шагнуть обратно в мир живых. В мир Чжу, где конец — новое начало.

А нужен ли Оюану новый мир? Сложно даже представить, в каком перевернутом вверх ногами, опустившемся мирке есть место евнуху вроде него. И даже если бы он правда хотел примкнуть к Чжу, возможно ли это? Какие усилия потребуются от него? Он ведь и так отдает всего себя, чтобы просто не рухнуть на полпути?

Неизвестно. Но, стоя под сырым сводом, слушая, как невидимая жизнь копошится в перегное вокруг, Оюан впервые задумался, возможно ли это — жизнь после конца.

* * *

Вход в туннель располагался на задворках лагеря. Чжу и Оюан шагнули наружу, в дымную мглу. Свет факелов тонул в тумане, яркими размытыми полосами струился вокруг смутной громады земляного отвала и бревенчатых опор. Мимо, неясными силуэтами в дыму торопливо прошли несколько рабочих, у которых закончилась смена.

Они шли обратно, к центру лагеря, когда праздный взгляд Чжу вдруг выхватил из дымки какую-то смутную фигуру. Двое всадников за беседой, с такого расстояния точнее не скажешь. В них не было ничего подозрительного. Войско у Оюана немаленькое, из одной части лагеря в другую зачастую проще доехать верхом. Никто не объявлял комендантского часа, воинам не запрещалось появляться у туннеля в пересменке. Однако Чжу что-то насторожило. Она мгновенно вспомнила того гонца. Его спугнули в прошлый раз, но он же обязан попытаться снова? А эти двое встретились между сменами, когда все отдыхают, на пустынных задворках лагеря… как и положено гонцу и его осведомителю.

Чжу схватила Оюана за тонкое запястье и потащила прятаться за составленные стопкой ведра. Взбешенный такой фамильярностью, генерал одарил ее испепеляющим взглядом. Чжу указала ему на всадников и одними губами произнесла:

— Шпион.

Оюан не перестал кипеть, но понял с полуслова. Когда Чжу выскочила из-за ведер и метнулась к земляному отвалу, который был на бросок камня ближе к цели, он не отстал. Дым — обоюдоострое оружие. Плохая видимость давала шанс подобраться незаметно, но и подбираться придется вплотную, чтобы хоть как-то рассмотреть шпиона.

Короткими перебежками Чжу с Оюаном добрались до небольшой горки камней всего в десяти чи[4] от беседующих. С такого расстояния уже можно было разглядеть лица. Острый край Оюанова доспеха впился Чжу в плечо. Вытянув шею, она высматривала цель над камнями. Дым не только снижал видимость, но и приглушал звуки: даже с такого скромного расстояния не слышно было ничего, кроме неразборчивого бормотания. Даже язык не определишь. К разочарованию Чжу, лиц тоже было не видно в тумане. Она прищурилась, всмотрелась… Вот бы ветерок подул, развеял немного завесу…

Чжу могла бы поклясться: ни она, ни Оюан не издали ни звука. Лошадь одного из всадников испуганно метнулась, внезапно вынырнув из мглы. Всадник что-то воскликнул и натянул поводья. Дым слегка разошелся, и лишь тогда Чжу увидела то, что лошадь — почуяла. Белые силуэты плыли сквозь дым, еле видимые, как снег, падающий на фоне перламутрового неба. Она чуть не выругалась от досады. Оюановы призраки.

Что хуже, испугались не только лошади. Чжу увидела, как другой всадник крутит головой по сторонам, всматриваясь в туман. Иные лошади действительно могут испугаться на ровном месте — у Чжу, с детства привыкшей к медлительным монастырским буйволам, здравый смысл лошадей вызывал большие сомнения. Но, очевидно, всадник решил перестраховаться и рванул с места в карьер. Удаляющийся стук копыт его лошади стих в недрах лагеря.

Оставшийся всадник наконец успокоил своего скакуна. Неуверенно помедлил, ругаясь себе под нос, затем решился и пустил коня легким галопом. Чжу торопливо укрылась за камнями. Оюан куда-то делся. Вдруг сбоку метнулась какая-то тень, раздался шум падения. Конь, оставшийся без всадника, ускакал в туман.

Чжу с чувством сказала:

— Я знала, что тебе трудно удержаться, но было бы куда полезней взять его живым!

Оюан сидел на корточках подле тела. К сожалению для Чжу, это оказался не шпион, а все тот же гонец.

— Если тебя не устраивают мои методы, в следующий раз сам бросайся под копыта. — Он обшарил одежду мертвеца и извлек листок бумаги. — По крайней мере, добыли вот это.

Чжу взяла записку, подсветила себе Мандатом и уставилась на изящный почерк. Это была монгольская вязь, которую она освоила в монастыре. Но почему-то не получалось разобрать ни одного знакомого слова.

— А толку?

— Дай мне, крестьянин. — Оюан выхватил у Чжу письмо, и та возмутилась:

— Ну читать-то я умею…

И тут же, с некоторым злорадством, добавила:

— Ага!

Оюан прожигал письмо ошарашенным взглядом.

— Наверное, шифр какой-то, — сказал он наконец с заметным смущением.

Шифр на основе монгольской письменности. Имеет смысл, если шпион служит Главному Советнику. Но…

— Если это юаньский шифр, почему ты не можешь его разобрать?

— Он не юаньский. Я никогда ничего подобного не видел. Это откуда-то еще…

Оюан, хмурясь все сильнее, всматривался в плавный почерк, словно искал ускользающую зацепку. Но в итоге потряс головой, признав поражение, и вернул Чжу письмо.

На обратном пути в лагерь Чжу пережевывала новости. Если шпион не юаньский, то чей? Снова накатило предчувствие неладного, как в Чжэньцзяне. Только оно обострилось. Было ощущение, что все намеки на чьи-то тайные передвижения — карикатура, убийство, теперь вот шпион — указывают на кого-то конкретного. Кто-то следит за ними, знает их, а они его — нет. Ей это очень не нравилось.

Чжу рассталась с Оюаном у его юрты. Но, вместо того чтобы направиться в собственный шатер, она прогулялась до той части лагеря, где обитали несколько дюжин человек, отобранных из числа ее собственных воинов. В самом пахучем из шатров она отыскала Цзяо, который уже (или еще) не спал, помешивая палкой содержимое нескольких сомнительного вида горшков над жаровней. Чжу вошла и сунула письмо ему под нос.

— У меня для вас занятный подарочек.

Больше всего на свете Цзяо любил бравировать своим интеллектом — и, соответственно, ничего не могло выбить его из равновесия так, как нерешаемая задача. Чжу прямо слышала, как затрещало, разгораясь, пламя его любопытства при виде шифра. Если кто и сможет его взломать, то именно Цзяо.

— Гляньте, что можно отсюда вытащить, и дайте мне знать.

* * *

— Храни нас Будда! — воскликнула Чжу, когда Сюй Да согнулся пополам в приступе кашля. — Ты умираешь? Водички попей.

Сюй Да укоризненно посмотрел на нее слезящимися глазами:

— Как вы тут все… живете?

Чжу дыма не замечала, даже сидя прямо у походного костра. Она почти целый месяц провела в дымном тумане и теперь воспринимала его как свою естественную среду обитания. Так же было с благовониями в монастыре.

— Разница в том, что благовония пахнут приятно! — Сюй Да с горсткой других командиров Чжу прискакал с восточных позиций, чтобы посовещаться с Чжу и Оюаном. — А эта вонища — горелый бамбук и сухой конский помет.

— Зато какие мы, наверное, вкусные, — мечтательно протянула Чжу. — Лучше, чем даже ветчина из Цзиньхуа: копченые люди из Чжэньцзяна…

Сюй Да наконец-то перестал кашлять к концу совещания (во время которого Цзяо отчитался по строительству туннелей, случился горячий спор, стоит ли использовать построенные для отвода глаз, но рабочие осадные машины при атаке, и был отточен план, как переправить несколько сотен человек по туннелям с максимальной скоростью), но на прощание он посмотрел на Чжу весьма мрачно:

— Лучше действовать поскорее, потому что, если я сюда еще раз приеду, покрушу тут что-нибудь. Ладно, поехал я…

Из клубов дыма вынырнула пара стражников. Они отдали Чжу честь, удивив ее новостью:

— Сообщаем Сияющему Королю, что мы взяли в окрестностях лагеря неизвестного человека. При нем послание. Ждем приказаний!

Чжу ощутила прилив волнения. После той ночи, когда сбежал шпион, она попросила Оюана усилить охрану, надеясь именно на такой результат. Раз к ним в руки живьем попал гонец, они убедят его — вежливо или не слишком — выдать шпиона. Немножко странно, что гонец появился у лагеря при свете дня, когда его легко схватить. Но, может, это приурочено к их совещанию? Если шпион — кто-то из солдат Оюана, у него был резон выбрать время, когда все командиры заняты.

Чжу встала и отрывисто приказала:

— Ко мне в шатер его.

Стражники снова отдали честь.

— Будет исполнено! Сияющему Королю нужно само послание? Оно… — стражник запнулся, — …большое.

На окраине лагеря послание у гонца отобрали. Чжу, Оюан и Сюй Да разглядывали тачку, нагруженную глиняным кувшином исполинских размеров. Кувшин был в рост человека, рыхлая соломенная крышка сидела на нем, как шляпа на путешественнике. Сквозь дым пробивалась мощная вонь.

— Послание? Может, запас квашеной капусты на зиму? — спросил Оюан с презрением человека, который никогда не опускается до того, чтобы есть овощи.

— Не знаю!

Гонец — местный крестьянин с виду — замахал руками:

— Я его не знаю! Он мне просто заплатил, сказал, вы ждете, вот я и…

Когда Сюй Да потянулся к крышке, Чжу молниеносно вспомнила запах пороха, похожий на аромат вяленой свинины:

— Не трогай! Кто-нибудь, позовите инженера Цзяо. Это может быть бомба.

— Только не с такой неплотной крышкой, — вынес вердикт подбежавший Цзяо. Как обычно, мнение свое он озвучил несколько свысока. — Да и не яд, судя по размерам.

— Ладно, снимайте его, — приказала Чжу, чувствуя себя слегка по-идиотски.

И, едва стражники бросились выполнять приказ:

— Погодите, не так!..

Но стражник уже перерезал веревку, не подумав, с какой силой тяжелый неустойчивый предмет мог всю дорогу давить на обмотку. Веревка лопнула, как тетива лука, тачка накренилась. Кувшин задумался, как ему поступить, а все остальные задумались, удастся ли его поймать или скорее он их раздавит. Но, прежде чем люди приняли решение, кувшин взял дело в свои руки и героически бросился наземь. Содержимое выплеснулось наружу.

Это было не зашифрованное сообщение. Это было сообщение, которое трудно не понять. Оно взывало к получателю.

По земле вместе с лужей маринада расплескались… руки. Отсеченные руки: мужские, женские, детские. Их выбросило к ногам присутствующих, как морских звезд на берег моря.

Одного из стражников чуть не вырвало, и остальные едва не последовали его примеру. Чжу отогнала их. Запах маринада (если не думать, что в нем замариновано) не такой уж и мерзкий, а вот если кого-нибудь вырвет поблизости…

Цзяо оценил картину с врачебным хладнокровием:

— Их отрубили живым людям, не трупам. Обратите внимание на характерную бледность тканей вокруг среза — вероятно, это следствие кровотечения…

Из кучи отрубленных кистей торчала одна рука, отрезанная по локоть. Оюан, скривившись, кончиком меча подцепил ее и вытащил на поверхность. Это была мужская рука, отрубленная чуть ниже локтя. Как у самой Чжу. На ней, раскрывшись бледными жабрами, красовались порезы-иероглифы:

«Чэнь Юлян шлет поклон из Наньчана».

Наньчан. Самый южный из городов Чжу. Она не сразу смогла осознать, что это значит. Пока ее занимали Чжаны, старый недруг Чэнь выступил из Учана и захватил ее город. Сделал такое с жителями и дал ей знать…

Но как такое могло случиться? Чэнь собирал войска, да, но пока никакой угрозы не представлял. Чжу в этом не сомневалась, иначе не рискнула бы повернуться к врагу спиной. Он не мог даже выступить против нее. Не то что победить.

Как бы он ни добился победы, мрачно подумала Чжу, факт остается фактом. Она была в шаге от захвата Пинцзяна, а теперь выбор один: отступить и разобраться с Чэнем, пока он не разобрался с ней. И все, чего она достигла с момента гибели генерала Чжана, пойдет прахом.

Вот что бывает, подумала она с глубокой досадой, когда оставляешь за собой хвосты.

* * *

Оюан в ярости подумал: Чжу предугадал его реакцию. Он только что подошел к шатру Чжу и обнаружил, что тот оцеплен кольцом дополнительных стражников. Не из числа воинов Оюана. Чжу, видимо, отозвал часть своих людей с позиций генерала Сюй Да сразу после того, как получил привет от Чэня. Командир Чан перегородил Оюану вход мечом в ножнах.

— Генерал! Прежде чем вы войдете, мне придется просить вас сдать оружие. Приказ Сияющего Короля.

Оюан вскипел. Чан спокойно встретил его взгляд и сказал:

— Прошу вас, не усложняйте мне работу.

Чжу стоял внутри, очевидно, ждал Оюана. Тот ворвался и рявкнул:

— Не говори мне, что мы отводим войска!

— А какой у меня выбор? — прямо спросил Чжу. По крайней мере, страдальчески подумал Оюан, он не стал нести всякую чушь, чтобы смягчить удар.

— Я не могу захватить и удерживать Пинцзян тут, на востоке, одновременно двигаясь на север, чтобы взять Даду, и защищая тылы от Чэня Юляна. Сначала надо разобраться с ним.

— Не надо! Даду, вот что важно! Наша цель — Даду, разве не так? Надо быстро взять Пинцзян, а потом двинуть на Даду. А когда ты сядешь на трон, можно будет вернуться и отбить захваченное! — В глубине души Оюан знал, что, когда Чэнь берет город, отбивать там уже нечего, кроме пепла и трупов. Но это не имело значения. Ничего не имело значения — и никак, никак не заканчивалось.

— Мы возьмем Даду, — ответил Чжу с такой мягкой силой в голосе, словно пытался впечатать реальность Оюану прямо в лоб. Оюан, смотревший в худое, угловатое лицо Чжу, которое было на одном уровне с его собственным, чуть не попятился.

— Мы возьмем Даду, обещаю. Чэнь Юлян напал на меня с воды, у него флот. Чтобы с ним тягаться, мне тоже нужен флот. Мы его сокрушим. А потом вернемся и возьмем Пинцзян, и только потом пойдем на Даду. Если придется, генерал, я вас снова пленником сделаю, воспользуюсь вашей армией без разрешения и одержу победу сам. Но мне бы очень этого не хотелось. Я надеюсь на вашу поддержку. Вы же знаете, вместе мы сила. Я — ваш шанс достичь цели. Так давайте достигнем ее вдвоем.

Даже если Чжу действительно ключ к успеху и в одиночку Оюану ничего не добиться, какое все это имеет значение перед лицом уже невыносимой боли?

Чжу, словно прочитав его мысли, сказал:

— Осталось совсем немного продержаться, генерал.

Действительно, Чжу — мой лучший шанс, мучительно подумал Оюан. Правда и то, что потом, в конце, все страдания, и боль, и жертвы обретут смысл. Но как тяжко ждать…

Он сказал голосом, пронзительно-тонким от абсолютного отчаяния, словно слова вырвались из самого нутра без участия разума:

— Не могу.

Он скривился от звука собственного голоса. А вот Чжу — нет, к некоторому его удивлению.

— Можешь. Только не обязательно делать это в одиночку. Рукав закатай.

Оюан непонимающе воззрился на него. Чжу зашил ему рану, но откуда ему знать, что он делал потом со шрамом? Чжу недобро улыбнулся, заметив его колебания:

— Я все видел, генерал.

Оюан неохотно закатал левый рукав. На запястье — браслет из бусин Эсеня, под ним — розовый порез, сочащийся красным. Он тянулся почти по всему предплечью. Под внимательным, странно заинтересованным взглядом Чжу Оюан вдруг понял: тому прекрасно известно, что генерал с собой делает. И тут же догадался, с тоскливым острым предвкушением, что намерен сделать сам Чжу. Он проведет пальцем по шраму, может, с легким нажимом. А потом вопьется в руку ногтями. Будет рвать и когтить, пока Оюану не станет больно.

Но если бы это помогало, Оюан и сам бы давно так сделал. Он перестарался — шрам давно потерял всякую чувствительность. Дрожа от предвкушения, генерал с отчаянием думал: недостаточно.

Чжу кивнул, словно пришел к какому-то выводу, и решил, как надо действовать. Взял Оюана за запястье. Тот мимолетно удивился, что кисти у них одинаковые, словно он сам взял себя за руку. Потом Чжу поднял кисть Оюана к лицу и сунул два пальца в рот.

Ничего более странного Оюан никогда не испытывал. Что вообще происходит? Чжу весь состоял из углов и резких линий, но рот у него оказался неожиданно мягкий. Язык скользнул по кончикам пальцев Оюана. Нет, Чжу не сосал, не лизал. Просто не отпускал. Взгляд у него был прямой. Слабое чувство абсурдности происходящего заглушило куда более сильное ощущение некой почти ритуальной торжественности. Генерал не знал, как на такое ответить.

С приливом странного жара Оюан вдруг вспомнил их поединок — объятия, скрепленные клинком. Чжу, пронзенный мечом генерала, не сводил с него своих черных глаз. И было очень тихо. Прямо как сейчас.

Не отводя взгляда, Чжу сомкнул зубы.

Оюан издал невнятный звук, сам не понял какой. Мир сузился до пальцев, затем и вовсе исчез. Никогда он не чувствовал такой огненной, концентрированной боли. Она охватила его целиком. Чжу понял, что надо делать. Это было самое желанное ощущение в мире.

Оюан смутно сознавал, что стоит, где стоял. Хотя, подумал он ошеломленно, наилучшим выражением его чувств было бы упасть сейчас на колени и целовать сапоги Чжу, беспомощно задыхаясь от благодарности за королевский дар — дар совершенной боли.

Он услышал собственное сиплое дыхание. Наверное, это унизительно, когда с тобой делают подобное… но способность к эмоциональному отклику, к счастью, уже покинула его. Все, что он мог, — стоять и ждать, пока не исчезнут в красном экстазе страдания, мысли и, наконец, он сам.

* * *

Когда Оюан вышел, Чжу вернулась за стол. На губах остался металлический привкус чужой крови.

Перед глазами стояла картина: Оюан, совершенно поглощенный болью, которая волной катится по нему. Зрачки расширились, губы приоткрылись в беззвучном крике.

Он смотрел прямо на нее. Интересно, у нее были такие же глаза, когда генерал пронзил ее мечом? Рот затопил вкус его крови. Он уже не дрожал, а содрогался всем телом. Сдерживался, хотя боль усиливалась. Когда она достигла пика, Чжу придержала его там, на краю чистого яркого лезвия, где агония и облегчение сливаются воедино.

Этого хватило, чтобы он остался. Чжу отметила момент, когда физическая боль временно затмила душевную, и Оюан отказался от своего отчаянного порыва бежать напролом к цели. Чжу дала ему необходимое, чтобы он держался плана… и ее самой. Надо будет — можно и повторить.

Чжу переполняло удовлетворение, сладкое и мощное.

Зашуршал полог шатра. Это вошел Цзяо. После минутного откровения, которое только что случилось у них с Оюаном, надменная физиономия инженера раздражала еще сильней, чем обычно. Интересно, он не столкнулся с генералом на входе? Цзяо ее не уважает, и его, наверное, порадовал бы вид Оюана, бесцеремонно рвущегося в королевский шатер. Она твердо посмотрела на инженера. Уж если я его смогла обуздать, с тобой и подавно справлюсь.

Цзяо слегка улыбнулся, словно напоминая ей давно известное: без него Чжу не обойтись. Он вернул ей зашифрованное послание.

— Я не смог это расшифровать. Нужен ключ.

Чжу особо и не верила, что получится. Но, надо признать, надеялась.

— Что, даже такой блестящий ум не нашел лазейки?

Глаза инженера иронически блеснули, как будто он наслаждался ее замешательством.

— Приношу свои извинения Сияющему Королю за то, что разочаровал своим неумением.

Чжу не радовала мысль, что шпион продолжит свое дело, и еще меньше радовало то, что она поставила Цзяо в известность, но взамен не получила расшифровки. Ничего не поделаешь, остается только держать ушки на макушке и ждать новой возможности взять крота с поличным.

Уже на пороге Цзяо обернулся и спросил, будто бы под влиянием минутного праздного любопытства:

— Чэнь Юлян взял Наньчан с моря. А у вас только сухопутное войско. Ваше Величество, где вы найдете флот?

Мягкость его тона не обманула Чжу. Она поняла, о чем Цзяо спрашивает на самом деле. Может ли она теперь победить? На миг неприязнь к инженеру полыхнула ненавистью. Чжу уже по-настоящему воротило от необходимости играть по его правилам, раз за разом доказывая, что ты чего-то стоишь. Но и вышвырнуть Цзяо она не могла, как бы ни хотелось. Его инженерные навыки, включая использование пороха при усовершествовании оружия, были одной из самых сильных ее сторон. Она жестко сказала:

— У Фана Гочжэня есть корабли.

— Зачем пирату с вами союзничать? Не сказать, что он известный филантроп.

В его голосе прозвучал вызов, еще более заметный, чем обычно? Впрочем, Цзяо всегда не в духе, если какая-нибудь задачка не поддается его уму.

— Любой здравомыслящий человек пойдет на союз со своим будущим императором.

Морщинистое лицо Цзяо с редкой бородкой никогда не отличалось доброжелательностью. Чжу годами не вспоминала своего отца, но уничижительный взгляд инженера отбросил ее в детство. Туда, где Чжу пытались загнать в убийственные рамки ничтожества. Она ощетинилась. Цзяо, глядя ей в лицо, сказал:

— Ну, я очень надеюсь, что у вас есть и более весомые доводы.

13

Пинцзян

Королева вошла в пиршественный зал, как только его покинул слуга, проверявший пищу на яд. Рисовый Мешок сидел один за огромным столом в окружении блюд и мисок, точно морской анемон в куче обломков былых трапез. Он не поднял на жену взгляда, взгрызаясь в свиную голову энергично, но скорее с раздражением, чем с аппетитом. Обычно Королева в собственных интересах старалась остудить его гнев, однако те времена давно прошли.

Она поклонилась и, не поднимая глаз, сказала:

— Мои поздравления супругу. Чжу Юаньчжан отступил.

Промелькнула мысль: а вдруг он не разрешит ей выпрямиться, заставит стоять, согнувшись в три погибели? Но тут Рисовый Мешок краем глаза посмотрел на жену (жевать он так и не перестал) и дернул головой, приглашая ее присесть напротив.

Слуги поставили перед Мадам Чжан плошку с рисом и положили палочки. Добавили, по ее просьбе, немного овощей в красном масляном соусе, который обычно употребляется с рыбой. Наверное, вкусное сочетание, но сейчас еда у нее вызывала лишь слабое отвращение.

— Чжу Юаньчжан! Хватило же ему наглости пойти против меня. Думал, что одолел меня в Чжэньцзяне? Я ему кинул косточку, только и всего.

Отвлекшись от неприятных мыслей, каковы бы они ни были, Рисовый Мешок откинулся назад, положив руки на спинки ближайших стульев, и принялся вертеть в пальцах перемазанные соусом палочки. Он разглядывал жену с добродушно-насмешливым выражением — будто благосклонный глава семейства — вот только жесткий взгляд… Это была жесткость человека, который думает только о себе, глубинное равнодушие, из-за которого он всегда был не слишком скор на расправу. Но как она недооценила опасность этой расправы! Я кинул ему косточку. Палочки задребезжали в ее руке. Надо же — у нее онемели пальцы. Белые и тонкие, точно весенние перья лука, изящные, сейчас они и вовсе казались ей чужими. Но разум работал четко как часы.

— Оказалось, вести осаду сложней, чем он думал. Стены у нас мощные! Он надеялся, что меня выбьет из колеи та карикатура? — Рисовый Мешок фыркнул.

Мадам Чжан прислушивалась очень внимательно и поэтому заметила: муж на миг замер, словно задохнувшись от собственного презрения. Однако быстро оправился.

— Мне и стараться не пришлось, только припугнуть. И покатился ваш Чжу туда, откуда вылез.

Королева даже не удивилась, что Рисовый Мешок понятия не имеет, какую роль Чэнь сыграл в отступление Чжу. Человек, в чьем мире существует только он сам, все свои успехи считает собственной заслугой. Она холодно подумала: «Ничего ты не добился сам, все за тебя сделали другие».

Он визгливо рассмеялся. В этом смехе радости было не больше, чем в скрежете пилы.

— Ну а ты, женушка… Какого ты тут рассиживаешься? Городу больше ничего не угрожает. Мне надо, чтобы войско подготовили к походу на Даду. Пора взять свое.

В воздухе появилась какая-то затхлая нотка, похожая на вонь лежалого тофу. Она усиливалась, хотя Рисовый Мешок, по-видимому, ничего не замечал. Мадам Чжан невозмутимо ответила:

— Вряд ли мы сможем собрать войско достаточно большое, чтобы одолеть Главного Советника и центральную армию. Он будет защищать Даду всеми силами.

Рисовый Мешок хлопнул себя ладонями по ляжкам: да что ты говоришь! Хриплый смешок предвещал угрозу. Королева подняла взгляд и посмотрела на его руку.

— Ты, кажется, не веришь мне? Я сказал — выиграем, значит, выиграем. Если только… кто-нибудь не начнет намеренно вставлять мне палки в колеса. Какой-нибудь предатель.

Он мягко добавил:

— Неужто это снова будешь ты, жена?

Королева уловила момент, когда его снова кольнула боль, на этот раз посильней. Рисовый Мешок уронил руку, прислушиваясь к себе. На лбу слабо проступил пот.

— Тебя опять беспокоит желудок? — поинтересовала Королева.

Она повернулась к слугам, стоящим у стены, но Рисовый Мешок громко и оскорбленно воскликнул:

— Думаешь, я несварение желудка не отличу? Это другое. С едой что-то не так. — В его голосе прорезались нотки паники. — Не так с ней что-то! Меня травят.

— Как это может быть? — спокойно спросила Королева. Она вскинула руку, жестом остановив телохранителей мужа, уже спешивших к ним. И сказала четко, чтобы они расслышали:

— Нам бы уже сообщили, если бы у слуги, который пробовал блюда, появились какие-то симптомы. Не говоря уж о том, что я ем те же самые блюда и чувствую себя прекрасно. Супруг мой, успокойтесь. Я пошлю за лекарем.

Рисовый Мешок внезапно заголосил:

— Ох, это в меня холодная ци вошла, там, внизу, я чувствую! — Дрожащие от страха пальцы скребли по кафтану, расстегивали пуговицы, спускали белые подштанники. — Атакует мой источник ян. Прямо чувствую, как подбирается. Если войдет в мое тело, я умру!

Королева подошла к нему и увидела, что пониже толстого брюха у него все белое, восковое и втянувшееся, как от мороза. Он трясся, стонал, бледнел и обливался потом, напомнив Королеве обезьянку одного уличного попрошайки, которую жестоко избил хозяин. Тогда она с отрешенным удовольствием рассматривала сморщенную несчастную мордочку, и одновременно — ей было противно, потому что обезьянка обделалась со страху. И все равно хотелось смотреть дальше.

Королева рассмеялась, стараясь, чтобы смех прозвучал непринужденно, без тени темного злорадства, которое она испытала при виде его беспомощности.

— О, супруг мой, успокойтесь! Сколько мужчин посещают дома удовольствия, а потом страдают подобным… нечего бояться.

Она подтянула ему штаны, застегнула кафтан, успокаивающе бормоча что-то, и крикнула телохранителям:

— Идите, идите! Скажите лекарю, чтобы приготовил снадобье от дурной болезни и принес как можно скорее.

— Сколько это будет продолжаться? — застонал он, когда Королева плотно затворила дверь и вернулась за стол. — Все больней становится. Мо́чи нет терпеть!

— Что, правда нет? — с легким интересом спросила она. — Неудачно, конечно, что лекарь не найдет как раз тех ингредиентов, которые нужны. Придется послать за новыми запасами. И, конечно, явится он не скоро, потому что сейчас занят вашей наложницей.

Он недоуменно воззрился на жену.

— Наложницей?

— Да. Бедняжка! Она же для вас старалась. Когда я узнала, что девушка ищет, чем бы смазать то ваше серебряное кольцо, чтобы у вас лучше получалось в постели, я попросила кое-кого подменить снадобье. Думаете, ее служанки постеснялись сказать лекарю, с чего начались жалобы? Она была красивая девочка, согласны? При жизни, я имею в виду.

Спустя несколько секунд Рисовый Мешок понял, о чем она. Кинулся было на нее, как раненый медведь с застрявшим в глотке рыком, но побагровел и рухнул обратно в кресло. Дрожа, согнулся над столом, раскрыл рот, однако не издал ни звука. Грудь вздымалась, только вдохнуть он, по-видимому, уже не мог. Королеву трясло, колени подкашивались, но она сказала с глубоким презрением:

— Какая жалость, супруг мой. Кажется, риса в мешке не осталось.

— Но… у меня же…

— Думал, успех неминуем, несмотря на то что ты сделал с Чжаном Шидэ? Идиот. Ты не единственный, у кого есть Мандат.

Впервые читая послание Вана Баосяна, она сомневалась, что ему удастся исполнить свое обещание снять осаду с Пинцзяна. Ей вспомнилась та встреча с Чэнем, когда она узнала о существовании его таинственного покровителя, скрывающегося в тени. Ван Баосян, подумала Королева, планировал все на три хода вперед. И вот ему представилась возможность. Вдруг пришла мысль, что Чжан Шидэ погиб слишком вовремя.

Рисовый Мешок, тяжело дыша, уронил голову на грудь. Она легко пробежала пальцами по щеке мужа, подцепила ногтями подбородок. Запрокинула ему голову. Хотелось впиться ногтями прямо в мозг. Рисовый Мешок таращил на нее глаза, полные панического ужаса. Интересно, он говорить еще может или уже нет?

— Я сама выбираю себе императоров. Есть и получше тебя. Я действительно двину войска на Даду, но ты, Чжан Шичэн, к этому отношения иметь уже не будешь.

Он дышал трудно, с присвистом. Вонь старого тофу и резкий запах страха усиливались. Какая гадость. Ей хотелось выцарапать память о нем из собственного тела, закрыться от него, стать полированным камнем, который сияет белым даже там, где в нем осталась выбоина.

— Умираешь так же, как жил. Забавно! Я никогда не думала, что у вас с братом есть хоть что-то общее. Но он тоже умер, как жил. Наверное, от стрелы на поле боя умирать легче. Твоя жизнь могла быть менее бессмысленной.

Однако, пока она наблюдала, как ее муж задыхается, как синеют его губы и розовая слюна появляется в уголках рта, ей становилось все страшней. Теперь она уже не могла не думать о последних минутах Чжана Шидэ там, на поле боя. Если смертельная стрела пронзила ему легкое, задыхался ли он, без толку втягивая воздух, пока не умер? Неужели его последние вдохи звучали так же?

До этого момента Королева верила: в свой последний миг он думал о ней. Ей нужно было верить, что, несмотря на злые слова, которые она бросила ему напоследок, Чжан Шидэ знал: этой ложью она, как обычно, просто пыталась его задеть. Верить, что он простил. Но теперь, глядя на мужа, она поняла — боль вытесняет все человеческое. Агония превратила его в бессловесное животное, смутно осознающее себя, но не более того. Чжан Шидэ, умирая на поле боя, вовсе не думал о ней.

Она собиралась смотреть на агонию мужа до самого конца. Даже удовольствие находила в этой идее. Но ей самой было трудно дышать, сердце колотилось, ощущения захлестывали с головой. И Королева с острым ужасом поняла, что беззащитна — чувства вот-вот прорвут плотину.

Она заковыляла прочь на своих искалеченных лотосовых ножках, неспособных бегать. Пол ходил ходуном. Шатаясь, она схватилась сначала за курильницу, потом за горячую жаровню, даже не почувствовав ожога. Рывком распахнула дверь и вывалилась наружу. Ее всю свело судорогой: горе пронзило почки, печень, селезенку. Было невыносимо чувствовать, как тело предает, без устали ломая все ее защитные барьеры.

За дверью ее муж тонул в море воздуха. Сквозь гул в ушах она слышала, как он скребет пальцами по столу, точно черепаха, которую живьем варят на пару в закрытом воке. Звук все не стихал.

Боль крошила Королеву на осколки, не рассыпавшиеся исключительно благодаря ее сильной воле. Горе пыталось разорвать в клочья — только и надо, что перестать сопротивляться. Ей очень хотелось ощутить боль, потому что люди, которые любили и были любимы, на это способны. Но, даже содрогаясь всем телом, полуразбитая, она ничего не чувствовала. Желанию исчезнуть сопротивлялся куда более сильный, глубинный инстинкт. Ей вдруг вспомнилась одна знакомая куртизанка, которая попыталась покончить с собой, задержав дыхание. Однако рефлексы победили — она не смогла волевым усилием перестать дышать. В итоге волю к жизни она сумела победить, только бросившись в один из каналов, протекавших под стенами зелено-черных домов удовольствия Янчжоу. Ей удалось обмануть рефлексы, вдохнуть не воздух и жизнь, а воду и смерть.

Наконец Королева поняла, что в комнате стало тихо.

Целую вечность спустя примчался лекарь. Он ринулся в зал, бросив на распростершуюся на полу в коридоре женщину испуганный, но не подозрительный взгляд: естественно, что жена оплакивает мужа. Но все это — иллюзия. Фарфор не умеет горевать.

Она кое-как поднялась. Боль отступила. Ум был холоден. Королева вернулась в пиршественный зал, куда лекарь, разумеется, явился слишком поздно.

14

Ханбалык

Недели шли, тусклые пасмурные небеса обещали снег, но обманывали раз за разом. Вся столица ждала с бессонным отчаянием, но изнурительные приготовления к военной кампании Главного Советника продолжались. Армия, стада, припасы, осадные машины скапливались на равнине к югу от города. До самого горизонта ничего иного нельзя было увидеть даже с пятого яруса Лунного Дворца, озерной пагоды Императорского Города. Над пожелтевшей зимней травой трепетали флаги. В городе и за его стенами озера постепенно сковывал лед. Это время года называется войной. Когда холода дотянутся до южных земель, что произойдет буквально через несколько дней, Великая Юань выступит в поход.

Баосян у себя в гостиной пересчитывал деньги в сундуках, когда на пороге возник Сейхан и заметил:

— Сколь немногие могут в буквальном смысле испытать значение поговорки: «Пусть богатства твои заполнят целый зал».

Вероятно, потолок в доме когда-то был отделан мозаикой темного и светлого дерева. Однако древесина выцветала в разном темпе, и с годами орнамент пошел такими переливами, словно обитатели дома созерцали его сквозь подвижную океанскую толщу.

— Пора, — ответил Баосян Сейхану. Тот понимающе вскинул изломанную бровь.

— Не хотите оставить что-то про запас, на случай если Чэнь Юлян потребует еще?

— Я, конечно, поставил на ноги подыхающего с голоду тигра, но кормить его с руки всю оставшуюся жизнь не намерен, — мрачно сказал Баосян. — Отправляй все.

Момент решительных действий настал утром, как-то просто и буднично. Министр поприветствовал Баосяна в коридоре:

— Заместитель Министра! Уже в трудах!

Министр — судя по его виду, вконец взвинченный — прошерстил стопку бумаг, которые принес с собой, и выудил нужный счет.

— Нужно заплатить этому торговцу седлами. Точнее, нужно было еще вчера, но мы совершенно забегались, а теперь он строчит жалобы. Отправьте кого-нибудь к нему с деньгами.

В этой простой просьбе никто не усмотрел бы никаких особых возможностей. Чтобы они появились, Баосяну пришлось сначала расставить фигуры по местам. Теперь у него в пальцах была нить, потянув за которую он обрушит империю. И та приплывет к нему в руки сама, плавно, как летучая паутинка на ветру.

С минуту он колебался. Еще не поздно все бросить. Ниточка уплывет бесследно, и никто не будет знать о ее существовании, кроме него самого.

Но с какой стати? Вспыхнувший гнев выжег сомнение из его мыслей, оставив лишь черную пустоту. Министр ему доверился, привязался к нему… только где был старик в те времена, когда Баосян еще стоил любви и заботы? Если бы хоть кто-то вмешался, когда мир давал Баосяну свои жестокие уроки, — все пошло бы по-другому. Однако не нашлось ни единого человека. И теперь этот мир и все его обитатели будут расплачиваться за то, что вынудили Баосяна пойти на подобное.

Когда молодой чиновник взял бумагу у Министра, рука у него не дрогнула.

— Будет сделано.

* * *

Баосян голышом сидел на краю постели Третьего Принца. С той ночи в ванной миновало еще несколько встреч.

В противовес имперской помпезности остальной части Дворца изобильных благословений, спальня Третьего Принца несла четкий отпечаток личности хозяина. А еще в ней всегда царит абсолютный бардак, сухо подумал Баосян. Пыльные ковры висели на стенах, судя по всему, с прошлой зимы — или даже с позапрошлой — летом их никто не снял и не выбил пыль. Пол и все горизонтальные поверхности напоминали карту пересеченной местности. Книги, плошки, скомканная одежда — точно чья-то неудачная попытка сложить журавлика из бумаги. Доспехи, тыквенные фляги, веревочные кисти для украшения копья и рукояти меча, сплетенные мастерски или не очень. Две шляпы, мешочек с благовониями и пряностями для освежения подмышек, экстравагантный поясной нож из стали иноземной работы и огромное количество грязного белья. Над всем этим стоял подозрительный звериный аромат, точно меховой воротник забыли на солнце, и Баосян не без раскаяния опознал в нем застарелые следы того, что юноши оставляют на простынях от избытка чувств.

— У тебя же слуги есть. Знаешь, зачем они нужны? Уборку делать!

Третий Принц лежал, распростершись на смятых покрывалах и поджав согнутую в колене ногу, точно аист в воде. Он ухмыльнулся и беззлобно сказал:

— Так это же ты у нас любишь постоять на коленях. Сам и прибирайся, если тебе надо.

Подошвой одной ноги Принц упирался в колено другой. Баосян задержался взглядом на подколенной ямке. Загрубевшие пальцы и пятка словно защищали уязвимое место, где кожа кажется нежной даже у мужчины. На мгновение Баосяна потянуло положить туда руку, удивляясь непреложному факту: он может потрогать чужое тело там, где его никто не трогает, где оно обычно скрыто под одеждой и никому не интересно.

Это было глупое побуждение. Баосян встряхнулся и начал собирать с пола свою одежду. Главное, Третий Принц теперь к его услугам. Все прочее — вздор. Он сказал небрежно:

— У тебя же завтра вечером по протоколу встреча с матерью? Я тогда не приду.

— Приходи, просто попозже. Она все равно каждый раз сбегает по первому зову Великого Хана.

Третий Принц вертел в пальцах что-то маленькое и круглое, найденное в рисовой плошке. Потом зло и насмешливо добавил:

— Заместитель Министра, известно ли вам, как наложниц готовят к встрече с Великим Ханом? Раздевают их догола, заворачивают в одеяло и тащат к нему в покои, как кусок мяса. Не обманывайся утонченностью моей матери! Заметь лучше, с какой готовностью она всегда бежит трахаться с Великим Ханом, точно простая шлюха.

Принц смеялся над самим собой, но челюсть у него заметно дрожала. Так канатоходец, уже потерявший равновесие, пытается не упасть.

— Если бы их усилия были вознаграждены, мать бы сто раз уже заменила меня на другого наследника. Какое разочарование для нее!

Глядя на Третьего Принца, Баосян вспомнил, как долго до него самого доходило, что вожделенного принятия не дождаться никогда. Он был старше Третьего Принца, когда познал мир и убил в себе нелепую надежду быть любимым.

Воздух странно зазвенел, но ду́хов в комнате Баосян не видел, если не считать призраком самого себя — юного, вдруг проявившегося в чужих чертах.

Что-то стукнуло его по лбу и отлетело. Не успевший пригнуться Баосян воскликнул:

— Сын черепахи!

Третий Принц ответил ему хищной улыбкой:

— Думай, чьего отца оскорбляешь!

Баосян поднял с пола «снаряд». Очищенный каштан. Он ничего не имел против каштанов, если только их не надо чистить самому. А то еще загонишь невзначай осколок закаленной на огне скорлупы под ноготь — заживать будет неделю. Для Эсеня же вся прелесть была в том, чтобы сражаться с каштанами. Иногда, зимой, когда отец бывал в отъезде, они сидели вдвоем в притихшей усадьбе. На жаровне в сковороде потрескивали каштаны, снаружи падал снег. Баосян читал, а Эсень методично чистил орехи.

Он вдруг чуть не поперхнулся воображаемым каштаном, сладким, мучнистым. Бросил орех и снова стал рыться в хламе, ища свою одежду.

Третий Принц следил, как он одевается. А потом отрывисто произнес:

— Уже поздно. Может. Останешься.

Баосян никогда не просил у Министра доброты. А вот доверия Третьего Принца добивался. Радости ему эта мысль не добавила. Принц открылся, и теперь беззащитен перед Баосяном. Тот должен баюкать и оберегать сердце друга в ладонях, как сделал бы любящий человек.

Но Баосян не любил Принца и пришел сюда со своими целями.

— В другой раз, — он изобразил на лице сожаление. — Мне надо заскочить на службу. Сегодня после обеда Министр попросил меня оплатить один из счетов Главного Советника. Я отправил гонца, но теперь мне это покоя не дает: не помню, чтобы у нас был договор о купле-продаже с тем торговцем. — Госпожа Ки на другом конце ниточки дернулась, как марионетка, готовая сплясать. — Я бы и внимания не обратил, этих договоров столько… все не упомнишь. Только сумма большая — такую я бы запомнил. — Он с удовлетворением заметил, что Третий Принц смотрит на него необычно пристально. — Ерунда, наверное. Но если не проверю, не усну до утра.

Ниточка натянулась.

Конечно, ни на какую службу Баосян не пошел. А до утра ему в любом случае было не уснуть. По дороге домой он яростно желал, чтобы пошел снег, но Небеса не откликнулись на его мольбу.

* * *

Министр заглянул в кабинет Баосяна.

— Вы здесь! Великий Хан призвал на аудиенцию всех министров. Будете? Время очень неудобное, Главный Советник еще тут, дел невпроворот. Но ничего не попишешь. Будем надеяться, что надолго не затянется…

Одна-единственная ниточка дернулась и всколыхнула всю паутину — вот-вот порвется. Все идет по плану. По плану Баосяна.

— Что-то случилось? Можно и не приходить, если не хочется, — озадаченно сказал Министр.

— Да нет. — Баосян встал и расправил мантию. — Иду.

Снег так и не пошел. Тучи просили разрешения от бремени. Вынырнув из арки на площадь перед Залом великого сияния, Министр ахнул: там яблоку негде было упасть. Повсюду красно-коричневые чиновничьи мантии.

— Как это… Мы что, опоздали?

Бесснежный свет превратил золотое одеяние Великого Хана в коричневую, чайного оттенка рясу монаха. Главный Советник в своих «драконьих» доспехах, напротив, выглядел еще более царственным, чем обычно. Вид у него был нетерпеливый — его явно оторвали от дел. Императрица настороженно замерла рядом с ним. Очевидно, оба понятия не имели, зачем Госпожа Ки — кто же еще? — всех созвала.

— Вы хорошо сделали, что пришли, Министр доходов, — произнесла Госпожа Ки. Ее плащ, подбитый лоснящимся мехом горностая, был бел, как невыпавший снег. Как траурное одеяние. Как лохмотья призрака. Внизу, на площади, чиновники в черных шапках выстроились неподвижными рядами, точно иероглифы на странице.

— Возможно, вы разъясните нам это дело. Подойдите к трону.

Министр бросил на Баосяна ошарашенный взгляд. Баосян ответил тем же, наслаждаясь представлением. Он смотрел, как старик, прихрамывая, медленно движется по середине площади, и до боли упивался собственной омерзительностью. Наверное, не существует в мире настолько отвратительного поступка, чтобы способность человека им наслаждаться не оказалась еще более мерзкой.

Госпожа Ки сладким голосом сказала:

— Министр доходов, правда ли, что вчера Министерство по вашему приказу отправило гонца с существенной суммой на руках для оплаты заказа торговцу?

Баосян видел только спину Министра в форменной мантии, но по голосу понял, что тот недоуменно нахмурил брови:

— Благородная наложница, Министерство доходов каждый день выполняет десятки таких платежей.

— Та сделка, о которой идет речь, предположительно касается покупки седел. — Госпожа Ки бросила повелительный взгляд на головы собравшихся чиновников. — Подойдите.

Испуганный иператорский гонец, все еще в пыльной и запятнанной конским потом одежде, двинулся вперед по центральному проходу. За ним цепочкой тянулись евнухи. Госпожа Ки сказала:

— Пусть Министр убедит нас в том, что это была рядовая сделка.

Для пущего драматического эффекта каждый евнух по ее приказу тащил небольшой мешок. Когда каждый бросил свою ношу к ногам Министра, получилась внушительных размеров горка. Последний евнух раскрыл свой мешок — оттуда золотым дождем посыпались таэли. Мягкое чистое золото глухо застучало по камням площади. Этот звук ни с чем не спутаешь.

— Лично я, — заметила Госпожа Ки, — ничего рядового здесь не вижу. На эти деньги можно целое царство купить, а то и парочку. А уж сколько седел! Вы только представьте! Впрочем, я в седлах не разбираюсь, верно? — Она обернулась к Великому Хану, явно наслаждаясь собственным спектаклем. — Великий Хан, этого гонца перехватили, когда он направлялся к степнякам. Ясно, зачем он вез столько золота. Министр доходов на казенные деньги пытался купить будущих союзников своему покровителю, замыслившему предать Великого Хана. — Она улыбнулась, растягивая паузу. — Плох тот Главный Советник, который не желает стать Великим Ханом, верно?

Не успела она договорить, как Великий Хан взорвался. Его и убеждать не пришлось. Каждое слово Госпожи Ки упало на благодатную почву, подтверждая худшие опасения насчет человека, который был Хану незаменимой опорой — и именно этим раздражал. Госпожа Ки хорошо изучила своего мужа.

Главный Советник быстро оправился от потрясения.

— Благородная наложница зашла слишком далеко! — напустился он на Госпожу Ки. — Я надеюсь, она осознает, какие будут последствия, если ей не удастся доказать свою возмутительную ложь. Я не знаю, откуда взялось это золото. Зато могу с уверенностью сказать, что никто, даже Министр доходов, не сумел бы незаметно вынуть из имперской казны такую сумму. Как скрыть подобную кражу, если в Министерстве каждый таэль на счету?

Он яростно, с вызовом уставился на Госпожу Ки.

— Моя верность Великому Хану была и остается неоспоримой. Я отрицаю все обвинения. Это безосновательная клевета самого низкого пошиба!

— Безосновательная? Если не из государственной казны, то из чьих же потайных карманов взялось богатство, на которое можно снарядить целую армию? Такого человека во всей Великой Юани нет, Советник! В доказательство… В самом деле, вы правы — у Министра доходов действительно каждый потраченный таэль учтен.

Евнухи снова выбежали на площадь. На сей раз они тащили стопки учетных книг. Министр вздрогнул, узнав свои бумаги.

Госпожа Ки улыбнулась ему с высоты.

— Да, Министр. Главные учетные книги из Министерства доходов. Вы можете поручиться, что в них содержится истина, заверенная вашей собственной рукой и ничьей более?

Помедлив, Министр твердо сказал:

— Мне нечего скрывать. Отчеты покажут истину.

— Несомненно.

Ветер, пахнущий снегом, налетел, перелистал открытые книги, по порядку разложенные евнухами на плитах площади. Когда Баосян успел замерзнуть? Ему было так холодно, что даже жарко. Откуда подобная реакция? Непонятно. Он же этого и добивался, с самого начала зная, к чему все идет.

— Именно о том, как вы ведете счета, я и хочу поговорить, Министр, — заметила Госпожа Ки. — Опытным счетоводам хватило минуты, чтобы понять — все шито белыми нитками. Но прошу вас, взгляните сами.

Плечи Министра напряглись, а потом он быстрым шагом вышел вперед, точно его тащили, упал на колени и принялся листать свои книги.

— Думаю, вы согласитесь, Министр, что здесь налицо определенная схема… Часть средств, предназначенных для государственных закупок, шла в отдельный резерв, который совершенно случайно оказался в точности равен сумме, найденной у гонца.

Госпожа Ки спросила легко, почти что с любопытством:

— Как давно вы с Главным Советником планировали свергнуть моего супруга, Великого Хана?

Министр застыл, склонившись над книгами. Выглядело так, будто он в поклоне молит о пощаде, которой не будет.

Великий Хан спросил убийственным тоном:

— Это ваша печать, Министр?

Печать, которую Баосян взял и затем использовал при изготовлении поддельных счетных книг, куда он тщательно вписал никогда не существовавшие траты. Даже если бы Министр не знал, что Баосян брал его печать, он бы все равно догадался, чьих это рук дело. Кому бы еще хватило смекалки изготовить документы, согласно которым деньги одновременно возникают из ничего и разворовываются?

Кроме того, именно в карманах Баосяна осел весь неистраченный доход от поместья Принца Хэнани. Госпожа Ки была права: на такие богатства можно купить целое царство. Их вполне хватило на то, чтобы уничтожить последнего верного защитника Великой Юани.

Все присутствующие поняли: Великий Хан уже принял решение. Министр тоже сознавал, что протестовать бесполезно. Он с достоинством ответил Хану:

— Это моя печать.

Ни его, ни Советника не пришлось волоком тащить на казнь. Оба аккуратно сложили свои регалии у подножия лестницы: Главный Советник — меч и доспехи, Министр — чиновничью шляпу и мантию. А затем под конвоем евнухов покинули площадь.

Проходя мимо Баосяна, Министр приостановился. Он словно бы резко постарел, но лицо его осталось спокойным. С недобро екнувшим сердцем, с тем чувством, с которым обычно нарываются на драку, Баосян понял: ему хочется, чтобы его обвиняли и стыдили. Хочется, чтобы Министр сказал, каким именно словом называется его поступок. Чтобы прилюдно назвал его, Баосяна, человеком, который наслаждается собственной подлостью. Потому что я хуже всех.

Злоба сверкнула напоказ — точно молния сквозь темные тучи. Он безжалостно сказал:

— Министру следовало доверять своему первому впечатлению. Вам стало противно, когда вы впервые увидели меня, почему же вы пренебрегли этим чувством? Оно было правдиво. Слухи обо мне не врали. Вы просто отказывались в них верить, вот и получили. Ошибочка вышла…

Но, к его глубочайшему разочарованию, Министр не поддался на провокацию. На его лицо легла тень какого-то мрачного чувства, которое Баосян почему-то не смог распознать.

— Я никогда не сомневался — ты добьешься своего, Ван Баосян. Не знаю, какова твоя конечная цель. Но я надеюсь, для твоего же блага, что, когда ты ее достигнешь, тебе понравится результат.

Он пошел дальше, оставив Баосяна безмолвно кипеть. Разумеется, ему понравится! Баосян столько раз воображал момент своего триумфа, что в итоге он стал казаться ему более реальным и ярким, чем все уже пережитое. Он поднял глаза на Госпожу Ки, стоявшую на вершине лестницы. Она лучилась злорадным торжеством, не понимая, за какую ниточку только что потянули. Не замечая, что мир распускается, точно гобелен. Что победа — начало конца, и любой ее последующий шаг будет способствовать восхождению Баосяна к власти, приближая царство тьмы и отчаяния, о котором он мечтал.

* * *

Казнь была публичной и состоялась на следующий день. Баосян на нее не пошел. В это время — и много часов после — он сидел у себя в кабинете в медленно сгущающихся сумерках и неотрывно смотрел на министерскую печать. Та лежала в футляре на столе. И принадлежала отныне — ему. Баосяну было не по себе: в Министерстве никто и ухом не повел. Сколько раз очередного министра смещали — предавали, заменяли, — если и эту историю восприняли совершенно буднично? Чиновники парочками прогуливались по коридору, держась друг от друга на почтительном расстоянии: широкие поля шляп мешали. Неподалеку кто-то заваривал чай из жареного ячменя. Из соседнего кабинета слуги выгребали бумажный мусор. У Баосяна перехватило горло, до того все это было неправильно. Он понял, что все время ждал какой-то особой торжественности момента. Хотел ощущить вкус победы — ведь он навязал миру собственную волю! Но персональный апокалипсис Министра прошел практически бесследно. Словно камень упал в темный омут, по воде пошла легкая рябь — и все исчезло. Так вместо удовлетворения Баосян с упавшим сердцем ощутил необъяснимое отчаяние.

С улицы доносился тоскливый перестук бамбуковых палочек. Пустой, печальный звук. Это был всего лишь бродячий торговец жареными пирожками, но в звуках его колотушки чудилось нечто потустороннее — и отчаяние Баосяна, многократно усилившись, превратилось в дрожь ужаса. На один кошмарный миг он перестал понимать, сон вокруг или явь. Вот-вот случится что-то немыслимое, настолько ужасное, что хочется проснуться…

Все еще дрожа, Баосян ощутил искру нетерпения, которая стремительно разгоралась, переходя в ярость. Такой ли нетерпеливый гнев охватывал Эсеня каждый раз, когда у него на глазах брат давал слабину? Какова бы ни была природа этой жалкой трусости, Баосян вдруг понял: надо не терпеть, а выжечь ее без следа. В ней нет логики. Разве не прошло все как по маслу? Он добился своего, а понадобилось всего-то стать бесчестным и подлым, каковым мир его считал. Фундамент грядущего заложен. Да тут ликовать впору.

Он чуть ли не выбежал из кабинета. Снежные облака набухли, но всё не могли заплакать. Или уснуть. Отчаяние и гнев цеплялись друг за друга, точно шестеренки. Баосяну отчаянно хотелось хоть какого-то облегчения. У самой цели он чуть не столкнулся с повозкой, катившей в противоположном направлении. Госпожа Ки навещала сына. Ее холодный взгляд из-за шторки говорил, что она знает, куда направляется Баосян. Чего хочет. «На этот раз, — зло подумал он, — ты не ошиблась».

Третий Принц слонялся по своей помпезной приемной и вертел в руках чашу с вином. В воздухе висел аромат парфюма его матери. Когда Баосян возник на пороге, бородатое лицо принца прорезала широкая улыбка:

— Явился призрак! Мне говорили, Министра доходов казнили, ан нет — вот он собственной персоной.

На миг Баосяна пригвоздило к ковру. Радость Третьего Принца показалась ему непристойной. Да он же счастлив. Самому Баосяну счастье казалось чем-то иномирным. Впрочем, и Третий Принц был не вполне искренен в своих чувствах. Он радовался потому, что победу праздновала его мать. Она влила в него, как в кувшин, свое торжество и восторг, пока сидела в этой самой комнате, переполненная удовлетворением — тем самым, которое Баосян, обеспечивший ей победу, никак не мог ощутить.

— Воистину день двойного счастья! — он не смог скрыть презрительных ноток в голосе. Да и не хотел, пожалуй. Гнев, словно черная река в половодье, вот-вот затопит берега. — Не только враг повержен — торжествующая победительница в виде исключения даже нанесла визит собственному сыну.

Третий Принц благодушно пропустил подколку мимо ушей.

— Я никогда не видел ее такой довольной. Слыхал? — Он осушил чашу и отшвырнул, но та не разбилась, а бодро покатилась по ковру. — Мама упросила Великого Хана заменить казнь на четвертование. — Сверкнула белозубая мальчишеская улыбка: с таким безличным восторгом разрушения дети обрывают крылья стрекозам. — Ей хотелось насладиться местью тому, кто вечно ходил гордецом, смел носить во дворце тот черный доспех, словно он Хан. Она сказала, вышло даже зрелищней, чем ей хотелось. Палачи у нас дело знают, Главный Советник полдня вопил, пока не потерял сознание. Все равно что смотреть, как повар мастерски потрошит рыбу.

Принц весело добавил:

— Может, он еще дышит; ты сходи, посмотри. Правда, от него мало что осталось.

В черной пустоте мелькнуло искаженное болью лицо Министра. И пропало — инстинкт не давал Баосяну смотреть на такое.

— Теперь, когда Главного Советника больше нет, командовать центральной армией буду я. Так сказала моя мать.

Армией, которую Госпожа Ки не собиралась применять по назначению. Предельно декоративная должность для декоративного наследника. Третий Принц с ухмылкой сказал:

— Вы, конечно, получили неплохое повышение, Министр, но меня вам не превзойти.

Баосян ответил — голосом, шелковым от ярости:

— Верно, я должен выказать свое почтение Третьему Принцу. Ведь у него новая должность.

Он повернулся к слугам:

— Выметайтесь.

Третий Принц с удовольствием смотрел, как раздевается Баосян. Потом последовал его примеру. Хоть слуги и вышли, стоять обнаженным посреди просторной комнаты было неуютно. Но если Третьему Принцу все равно, то Баосяну и подавно. Способность чувствовать стыд давно засосало в черную воронку на месте сердца. Третий Принц с улыбкой сказал:

— Тебе всегда прямо не терпится.

Принц шагнул вплотную, но Баосян уперся рукой ему в грудь. Захотелось вонзить пальцы в эту упругую плоть, пустить кровь. Чтобы Принц закричал, как кричал Министр. Баосян ничего подобного, конечно, не сделал. Он сказал непринужденно:

— На сей раз пусть все будет по-настоящему.

Под ухмылкой Третьего Принца мелькнула неуверенность. Уязвимое место — вроде щели в доспехах или родничка на макушке младенца. Злость Баосяна обострилась. Он понял, что всегда боялся этого неизбежного момента: боли, падения. Но теперь ему действительно не терпелось достичь дна.

— Ты же можешь, да? — Баосян сделал крохотную паузу, занес копье для удара. — Или ты вовсе не этого хочешь?

Они сошлись близко, точно в поединке. Однако в черных глазах Принца появилась некая новая непроницаемость. Он наконец чему-то научился. Перестал быть открытой книгой.

— Может, ты на самом деле хочешь, — продолжал Баосян тоном шелковым, как кожа, под которой пульсирует сердце, — оказаться на моем месте… Верно же? Ты все время твердишь, какие мы разные. Но так ли это, такое можно скрывать вечно? У тебя же на лбу написано. Рано или поздно все поймут, что мы с тобой одинаковы.

Копье нашло цель. Щеки Третьего Принца мгновенно, словно от пощечины, вспыхнули лихорадочным румянцем. Улыбка сошла с его лица. На удивление, он не взорвался сразу. Баосяну даже стало неуютно под его понимающим взглядом. Он подзабыл, что Принц вовсе не глуп. Поначалу им было очень легко манипулировать, прямо как заводной игрушкой. Но это время прошло. Принц растет и учится. Сейчас Баосян видит призрак человека, которым Принцу только предстоит стать.

— Не знал, что мы решили быть откровенными друг с другом. Но раз ты настаиваешь… — Изогнутая, точно лук, жестокая верхняя губа Третьего Принца была бледнее нижней. Вокруг рта белели полосы нежной обнаженной кожи, не скрытые бородой. Будь Принц другого нрава, там бы появлялись смешливые ямочки. — Я видел твоего брата как-то раз, в Хичету. — Его голос стал мягок. — Это совпадение, что мы с ним так похожи?

Баосян пошатнулся. Принц схватил его за запястье, заломил руку за спину и впечатал лицом в ковер. Баосян вскрикнул. Принц никогда прежде ничего подобного не делал, но тело было его оружием, жестокость — наследием. Было больно, именно так, как Баосян и представлял. Он подавил очередной вскрик. Третий Принц всей тяжестью навалился на Баосяна и зашептал ему в ухо:

— Ты любил его?

Баосяна захлестнула ярость — жадная, охочая до боли ярость, обострившая до предела ощущения. Затем он сюда и пришел: пасть как можно ниже. Не в объятиях Эсеня — он никогда не смотрел на брата с вожделением, наоборот — мечтал, чтобы Эсеня, ради его же блага, оттрахали, унизили и раздавили. Именно такой подарок он хотел сделать своему безупречному братцу-лицемеру, боготворившему Великую Юань.

Баосян ухнул в жуткие темные глубины собственной души. Он зло подумал, что в боли скрыто наслаждение, надо только его найти. Он пришел, чтобы получить по заслугам, ощутить злое удовлетворение и жестокую извращенную радость: весь мир вот-вот будет ввергнут в оживший кошмар его, Баосяна, страданий и боли. Он на ощупь искал во тьме удовольствие. Оно трепетало на кончиках пальцев, скользкое, ускользающее, угрожающее раствориться в отчаянии. Баосян заставил себя ощутить его одним последним, всепоглощающим, напряженным усилием. Дрожь облегчения — наконец стало хорошо — почему-то показалась дрожью отчаянного ужаса.

Лицо, прижатое к ковру, было мокро от слез. Какая разница, чего он там хотел от Эсеня? Главное — что он получил сейчас. Баосян хотел именно этого. А когда все закончится, станет еще лучше. Он не зря сделал то, что сделал.

* * *

Повозка Госпожи Ки ожидала на каменистом островке, где возвышался Лунный дворец. Пагода в центре замерзшего черного озера озаряла тьму и паутину мраморных мостиков искристым светом. Мозаичная зеркальная отделка многократно отражала свет фонарей, тянувшийся вдоль сплошных балюстрад: тысячи новых звезд для беззвездного неба.

Когда Баосян вошел в храм, Госпожа Ки стояла на коленях перед высокой, от пола до потолка, позолоченной статуей Будды. Багряный плащ с капюшоном ниспадал жесткими складками, точно неподвижный замерзший водопад. Несмотря на холод, она ждала Баосяна все то время, что он провел в резиденции Третьего Принца. Знала, что он придет и обнаружит ее здесь. Трудно поверить, будто кто-то способен купиться на ее образ хрупкого цветка. Если измерять силу воли человека по тому, как высоко он смог забраться, то восхождение Госпожи Ки от живой дани до любимой наложницы Великого Хана свидетельствовало о целеустремленности даже более сильной, чем у Баосяна.

Он опустился на колени рядом с ней, взял предложенный служкой пучок зажженных благовонных палочек. Поднял их над головой и трижды поклонился. Между ног саднило, и от этого казалось, что Третий Принц незримо присутствует при разговоре.

— Решили помолиться за бывшего Министра доходов? — поинтересовалась Госпожа Ки, когда монах удалился. — Я бы на вашем месте поостереглась. А вдруг и в вашей верности усомнятся, увидев, как вы почтили память предателя?

Интересно, Госпожа Ки поняла, что Министра подставил сам Баосян? Или думает, что он только осведомил ее об уже готовящемся заговоре? Непонятно. Он ответил с прохладцей в голосе:

— Глубина моей верности, однажды отданной кому-то, удивила бы тех, кто считает отдельные ее проявления бесчестьем.

Госпожа Ки искоса взглянула на него. Странно было видеть ее вблизи. Баосян всегда смотрел на нее снизу вверх, как на статую в вышине. Под багряным капюшоном белело правильное продолговатое лицо. Нос порозовел от холода. Губы были тонкие и изящные, шея — лебединая. Третий Принц пошел в отца. Возможно, еще и поэтому Хан так ненавидел сына. Когда смотришь в лицо своей собственной юной копии, одно-единственное роковое отличие застит все.

— Поймите меня правильно, Министр. Если бы я могла заставить сына увидеть вас ясным взглядом, проникнуться отвращением и отказаться от вашего общества, неподобающего для любого мужчины, не говоря уж о наследнике Великой Юани, я бы так и сделала. Но, — сказала она с внезапной горечью, — такой властью над его сердцем не обладаю даже я, мать.

На последних словах с ее лица спала маска. Баосян с немым удивлением подумал: «Она его любит…»

Ему вспомнилось, как Госпожа Ки раз за разом отвергала Третьего Принца, чтобы показать свою привязанность к Великому Хану. Картинка встала с ног на голову. Вместе со всеми остальными Баосян полагал, что Госпожа Ки защищает Третьего Принца лишь потому, что он — ее путь к трону. Но, быть может… Быть может, она хочет его спасти потому, что он ее дитя. Чужестранка, одна при дворе империи, которой ее родина платит дань, она вынуждена была защищать своего уязвимого, неправильного сына единственным доступным ей способом: оставаться фавориткой Великого Хана. Вероятно, она боялась показать, как любит сына, чтобы это не обернулось против нее.

У Баосяна болело в груди: ледяной клинок засел в сердце и резал его на куски, ибо оно осмеливалось биться. Госпоже Ки, видимо, не все равно. Только что это меняет для Третьего Принца, который тоскует оттого, что нелюбим или считает себя таковым? Связь между двумя людьми существует лишь тогда, когда оба в нее верят. Не бывает односторонней связи. Не бывает неразделенной любви.

Миг откровенности миновал.

— Вчера я с удивлением узнала от сына, чем занимается бывший Министр. Не знала, можно ли доверять источнику. Но в итоге все обернулось как нельзя лучше. — В ее обращении не было ни капли тепла. — Кажется, связь, которую я раньше считала невыгодной для своего сына, все-таки может быть полезна.

Баосян не нуждался в тепле и готов был терпеть ее неприкрытое отвращение. Он был холоден, как и Госпожа Ки. Пусть думает, что от него есть толк. Это главное.

— Будьте верны нам, Министр, — сказала Госпожа Ки, поднимаясь на ноги, — и я вознагражу вас, когда стану Императрицей.

Она стремительно вышла, а Баосян остался сидеть, где сидел. Сердце колотилось. Теперь, когда гибель Главного Советника поставила Императрицу под удар, Госпожа Ки, разумеется, захочет избавиться от соперницы. Сына не вылечишь, но, если других наследников просто не будет, Мандат ему обеспечен. Все до единого потомки Кублай-хана владели Мандатом со времен основания Великой Юани. С чего бы этой линии прерваться сейчас?

На миг Баосян ощутил дрожь Третьего Принца — на себе, внутри себя. Это было прикосновение не просто чужого тела, но чужой души, беззащитной, скованной сомнениями и желаниями, которые обрекают человека на вечное страдание.

Баосян отогнал эту мысль. Непонятно, откуда она вообще всплыла. Цель последней встречи с Принцем — сделать больно себе, унизить и разрушить себя. Теперь он стал совсем черен душой и сможет завершить начатое. Потому что это не Баосян полезен Третьему Принцу и Госпоже Ки, а наоборот.

Он встал и вышел.

15

Интянь

— Допустим, Чэнь Юлян попросил Мадам Чжан помочь ему с постройкой флота. Но почему она согласилась?

Ма задала этот вопрос Чжу, которая вернулась всего на одну ночь. Она привела войско обратно в Интянь, чтобы солдаты отдохнули и пополнили запасы под надзором Сюй Да, а сама наутро отправлялась к Фану Гочжэню, в пиратское гнездо в Цинъюане, — добывать себе флот. Не так Ма представляла себе триумфальное возвращение Чжу. Ее тошнило при одной мысли о том, что сделал Чэнь с жителями Наньчана. Думать об их столкновении с Чжу на поле боя было еще страшнее.

— Мадам Чжан не похожа на того, кто станет кормить подыхающего тигра, даже если тот клянется, что не сожрет. И кроме того, она же не знала, что потеряет генерала Чжана и попадет в осаду. С чего она взяла, что ей вообще понадобится поддержка Чэня? Не сходится. Тебе не кажется, что мы упускаем что-то важное?

— Думаю, ты права. Упускаем. — Чжу смотрела вверх и задумчиво хмурилась.

— Даже если в игре есть еще одна фигура… не все ли равно? Кем бы он ни был, войска у него нет. Армии все наперечет, мы их знаем. И у меня их две. Какую угрозу он может для меня представлять?

Ма неприятно удивилась, узнав, что Чжу вернула Оюану генеральские полномочия. Иметь общие цели — одно, а доверять как союзнику — совсем другое. Гамбит Чжу вроде бы удался, но…

— Стоит ли так полагаться на генерала Оюана?

— Ох ты его и недолюбливаешь! — Чжу недобро улыбнулась. — Я согласна, собеседник из него никудышный, да и шуток он не понимает. Но когда надо убивать — ему нет равных. Он полезен. В любом случае не о чем беспокоиться. Я умею с ним ладить. Я его понимаю. В конце концов, мы с ним похожи!

Ма вспомнила, как Оюан стоял один посреди комнаты в белой рубахе — глаза черны от ненависти, спутанные волосы скрывают лицо, точно у призрака. Генерал совершил то, чему нет оправдания в его же собственных глазах, но не раскаивался. Он был из тех, кто пойдет на все ради цели, невзирая на сострадание, мораль или простой факт человеческой привязанности. Генерал верил: в конце концов ему воздастся. Все будет не зря, какую бы боль он ни причинил себе и другим. Ма сказала, поежившись:

— Только не станьте слишком похожи.

Цинъюань

Море в Цинъюане было бурое и гладкое, как река. Там и тут торчали островки, похожие на гребень дракона, и казалось, будто по ним можно проскакать, не замочив ног. Тайное убежище Фана Гочжэня располагалось на северной оконечности длинной береговой линии. Усеянная судоходными бухтами, она тянулась от самого Тайчжоу и его соляных складов. Здесь стоял пиратский флот, повсюду торчали мачты, а открытое море пестрело парусами, как праздничное небо — воздушными змеями.

— Так и кажется: если камень может переродиться человеком благодаря своим добрым делам, то и человек может стать в будущей жизни кораблем! — заметила Чжу, разглядывая флот, стоявший у самого берега на малой глубине. Корабли смотрели на нее в ответ грубо намалеванными на носу глазами, суля свирепую резню и прочую потеху. — Эти чудища носят на себе людей или едят их?

— Три мачты, две палубы, вместимость ниже ватерлинии, киль для устойчивости, — перечислил Цзяо. — Классическое пиратское судно. Спроектировано так, чтобы напасть, ограбить и сбежать. Тяжелую артиллерию на них не погрузишь, и прямого столкновения с военными кораблями Чэня Юляна им не выдержать.

Согласно донесениям из окрестностей захваченного Наньчана, трехпалубные корабли Чэня возвышались над обычными речными судами так, как сам Чэнь — над людьми среднего роста. Пушки его флагманского корабля разнесли городские стены в пыль, как ступка — черный перец.

— Ну и что? — воинственно возразил Юйчунь. — Больше не значит лучше. Если они маленькие и маневренные, можно придумать стратегию, как это использовать.

Юйчунь, который был всего на ладонь выше Чжу и так же худощав, гордился тем, что на поле боя он — один из самых быстрых (ну и что, что низеньких!) бойцов. Сюй Да остался в Интяне руководить пополнением армейских запасов, и Юйчунь взял на себя обязанность сопровождать Чжу, Цзяо, Оюана и двух его командиров. Он сказал:

— Может, вы и не видели, какое лицо было у евнуха, когда он услышал, что мы отходим от Пинцзяна. Зато я — видел. Кому-то придется разнимать вас в случае чего. Цзяо Ю вряд ли станет жертвовать собой ради кого бы то ни было, значит, придется мне.

Правда, боль Оюана не иссякала. Так кровь заполняет дыру на месте вырванного зуба. И не менее верно, что генерал, когда ему становилось совсем невмоготу, начинал действовать на инстинктах. Тут было о чем призадуматься. Но, с удовольствием подумала Чжу, теперь хоть понятно, чем снимать эту боль и как управлять Оюаном.

Пусть и приятно оказалось цапнуть его в самый первый раз, до нее быстро дошло, что это перебор. Рука Оюана распухла на несколько дней. Скрыть не скроешь, объяснить не объяснишь. Потом Чжу была сдержанней.

Оюан стоял и задумчиво смотрел на море, как всегда, непроницаемый для посторонних взглядов. Только Чжу было известно, что под рукавами прячутся оставленные ею отметины. Только ей было известно, как проступает человеческий пот на этом безупречном нефритовом лице, как Оюан вскрикивает, не в силах терпеть боль. А та была настоящая. Генерал сам этого хотел, но терпеть все равно оказалось трудно. Обычные люди не рискнут причинить такую боль тому, кого знают, даже если их очень попросить. Им просто невдомек, до какой степени это приятно. Все до единой реакции Оюана были чистейшим физическим выражением их с Чжу связи — их взаимной мечты! — влекущей их навстречу будущему, куда они войдут бок о бок. Это судьба.

— Если вы, командир Чан, обладаете опытом в стратегии морского боя, который доселе от нас скрывали, — сказал Цзяо, — то сейчас самое время им поделиться. Сколько ни говори «стратегия», сама она не придумается.

Он с притворным равнодушием добавил:

— Интересно, как это Фан Гочжэнь до сих пор не заключил союза ни с Юанью, ни с другими нашими соперниками. Я удивлюсь, если никто ему раньше этого не предлагал.

— К счастью для нас, я умею убеждать, — холодно отозвалась Чжу. Скепсис инженера остро напомнил Чжу прошлый раз, когда он усомнился в ней, — перед их с Оюаном столкновением в Бяньляне. Это было совершенно неуместное напоминание. В конце концов, тогда все получилось.

В городе, несмотря на его дурную славу, кипела жизнь. А еще, как заметили Чжу (с любопытством) и Оюан (с видимым отвращением), он очень напоминал женский монастырь. Среди его жителей — от лавочников до уличных мальчишек, от торговцев до носильщиков, не говоря уж о пиратках с обветренными лицами и мозолистыми руками, которые толпами ходили по улицам, — восемь из десяти были женщинами. Да и насчет остальных Чжу тоже не была уверена.

— Он что, превратил в гарем целый город? — изумился Юйчунь. — Поверить не могу. На что я трачу юность? В армии одни грубые мужики. Вот как надо жить!

— Ты хочешь войти в его гарем или завести свой? — поинтересовалась Чжу. — Для первого ты лицом не вышел. Что касается второго… Жаль тебя огорчать, но лучший способ стать человеком, у которого есть гарем, — королем, например — это провести уйму времени в военном лагере, где одни грубые мужики.

— Не хорохорься, все знают, что Ма Сюин тебе яйца оторвет, если возьмешь наложницу, — ядовито ответил Юйчунь. Ну, подумала Чжу, это правда — если не по форме, то по сути.

Когда они добрались до постоялого двора, Чжу отправила с письмом к Фану Гочжэню первого попавшегося из ничем не занятых члена отряда, — а именно Чу, того из Оюановых командиров, который был потолще и с бородой. Потом она спустилась по шаткой лесенке туда, где кричали чайки и поскрипывали паруса. От канала, ведущего прямо на берег, тянуло ночным горшком. В коричневой воде плескалась большая свинья.

В зале было яблоку негде упасть. Чжу подсела к своим и с удивлением заметила, что все остальные сидят поодиночке. Кроме них, там столовались только женщины, причем каждая, судя по всему, путешествовала без спутников. Вместо юбок на них были штаны и простые короткие куртки. Ели они молча.

— Заведение почтенного дядюшки пользуется успехом у паломников, — заметила Чжу, когда к ним подбежал хозяин, таща блюдо бататовой лапши с нарезанными кубиками бататом, свининой, луком и соусом из сладких бобов. — Они все направляются на гору Путуо?

Имелась в виду одна из четырех священных гор буддизма, расположенных на местном острове. Чуть ли не каждый второй монах, посещавший Ухуаньский монастырь, рассказывал, как чуть не сломал себе шею на склонах священных гор по вине безрассудных рикш. У Чжу, которая на своих двоих с полными ведрами бегала по монастырским лестницам высотой в несколько гор, рассказы паломников сочувствия не вызывали.

— Эти женщины? — Трактирщик так шваркнул миски о стол, что лапша подпрыгнула. Он явно был мужчиной, хотя, возможно, в том же смысле, что и Чжу: мерещилось что-то такое в тембре его голоса. Оюан, сидевший напротив, презрительно улыбнулся.

— Они не паломницы, они на состязания прибыли. А вы-то сами кто, не паломники разве?

Резонное предположение. Чжу не хотела сообщать всему миру, что Сияющий Король ищет союза с пиратом, к тому же одет был их маленький отряд еще проще, чем эти женщины. Трактирщик пояснил:

— Фан Гочжэнь каждый год устраивает праздник на свой день рождения. Гвоздь программы — бойцовские состязания для женщин, которые хотят застолбить себе место на борту до следующего праздника. Он выбирает только тех, кто хорошо себя показал. А та, что выиграет сами состязания, получает право на исполнение желания. Можно просить все, что в его силах. Щедрая награда, ведь Фан Гочжэнь обладает властью. Женщины издалека съезжаются, чтобы поучаствовать.

— Ну, женщины нам не соперницы, — засмеялся Юйчунь.

— Вы удивитесь, молодой человек. Задержитесь ненадолго, посмотрите состязания — будете впечатлены их умениями.

— Где только не встретишь женщину в наши дни! — с легкой улыбкой заметил Цзяо. Чжу бросила на него суровый взгляд.

— Хочу предупредить — не докучайте им, а то как бы не познакомиться с их умениями на собственной шкуре. В прошлом году тут мужика убили, он начал лапать одну без разрешения. Конечно, если они сами подойдут… — Трактирщик хихикнул. — Тогда вам повезло.

Юйчунь беспечно сказал:

— Ну, у нас тут за столом старик, страшила, зануда, который уже дважды терялся, а мы и не заметили… — это был, видимо, намек на второго старшего командира Оюана, Гэна, — и еще один недомужик. Так что у меня есть шансы!

И добавил, отвечая на яростный взгляд Оюана:

— Что? Я правду говорю, не надо нервничать!

— Пацаном ты был страшненьким, — задумчиво припомнила Чжу. — Но с тех пор ты здорово вырос, равно как и твое самомнение. Однако, надеюсь, другое твое оружие не осталось маленьким. А то женщины разочаруются.

В зал проскользнул Чу и вручил Чжу ответ Фана.

Чжу развернула письмо, отметив, что его уже вскрывали и, вероятно, прочли. Но об этом можно подумать позже, а пока надо сосредоточиться на насущной задаче.

— Что там? — спросил Юйчунь, не заметивший ее реакции.

Чжу постаралась изобразить спокойствие, пряча письмо:

— Как и ожидалось. Мы встретимся и обсудим мое предложение. На данном этапе этого достаточно.

Технически так оно и было. Чжу не ждала, что Фан встретит ее с распростертыми объятиями. Ожидала она другого — что пират примет ее как подобает, с учтивостью, соответствующей ее положению: все-таки одна из основных держав в их краях! Но получила высокомерное предложение встретиться после праздничка, подразумевающее, что день рождения куда важней ее визита. А это уже означало, что убедить Фана будет непросто, хотя Чжу надеялась на обратное.

Она чувствовала на себе непроницаемый взгляд Чу, сидевшего напротив. Он прочел письмо, резко подумала Чжу. И все понял. Цзяо тоже наблюдал за ней, но более открыто. У него на лице было ясно написано снисходительное «так я и знал». Надеюсь, у вас найдутся и более весомые доводы.

Но даже если задачка сложней, чем казалось сначала, непокорно подумала Чжу, она не сдастся. Как можно? Ее желание слишком велико.

* * *

— Старший командир Чу видел письмо пирата, — заметил Гэн. Бамбуковые ставни пустой комнаты, отведенной Оюану на постоялом дворе, дребезжали на ледяном ветру. Здесь еще не выпал снег. А может, на побережье его и не бывает. Вдаль уходил ровный бурый берег с полосой сверкающей пены. — Это было открытое оскорбление. Он не намерен заключать союз с Чжу Юаньчжаном.

Интересно, по приливной полосе пройти можно? Наверное, засосет. По дороге из Иньтяна у Чжу не было возможности уделить время генералу. Боль облаком распирала Оюана изнутри, просачивалась во все щели, грозила разорвать его на части. Он сказал себе: «Еще немного продержись».

— Вы меня слушаете? У Чжу Юаньчжана флота нет и не предвидится. Чэнь Юлян его сметет. Вы обещали, что мы пойдем своей дорогой, если нам с ним станет не по пути.

Генерал не мог перестать думать о том, как Чжу спасал его, причиняя ту, другую, боль. Телесную. Милосердную. Вытесняющую все — невыносимые воспоминания, душевную муку, — пока от Оюана не оставалось голое семечко, невесомо висящее в глубине исцеляющей, совершенной, пламенной агонии. Почему Гэн никак не отстанет и не уйдет? Невыносимый зануда. Оюан мечтал об одном: чтобы Чжу пришел и принес долгожданное облегчение.

Гэн не унимался:

— Или вы забыли, зачем вам все это?

Прозвучало как пощечина. Так и задумывалось. Оюан прорычал:

— Забыл?!

Неимоверным усилием он отогнал от себя внезапно нахлынувшие воспоминания. О событиях, которые он никогда не забудет. Даже после смерти, свирепо подумал Оюан. Такое не забывается.

Гэн, ничуть не смущенный его вспышкой, просто ждал. Не стоит объясняться с тем, кто обязан повиноваться без рассуждений. Но Гэн уходить явно не собирался, и Оюан начал:

— Фан Гочжэнь примет предложение. Чжу Юаньчжан умеет… — Он примолк, ища подходящее слово, потом с отвращением закончил: — …убеждать.

— Чжу Юаньчжану, — с деланым спокойствием возразил Гэн, — нечего предложить.

— Найдет. И все получится. У него всегда получается.

Не будь это правдой, слова Оюана не прозвучали бы столь горько. Чжу мчался навстречу будущему так, словно оно реальней настоящего, и мир расступался перед чистой силой его веры и решимости. Люди — тоже.

— Допустим, мы бросим Чжу Юаньчжана. А что делать с Главным Советником? Если мы пойдем одни и проиграем…

При этой мысли по спине пробежал холодок. Оюан даже вообразить не мог, каково погибнуть, не достигнув цели, в полном осознании тщетности всех усилий и жертв.

— Я бы о Главном Советнике не беспокоился, — со странной беспечностью ответил ему Гэн.

Бамбуковые ставни пели, как колокольцы на ветру.

— У него всегда было много врагов при дворе. Не уверен, что он еще командует армией.

— Ах, не уверены?!

Гэн шутит, что ли? Он всерьез вознамерился убедить Оюана принять главное в жизни решение на основании догадок? Генерал ответил тоном, не допускающим — как он надеялся — возражений:

— Я говорил правду насчет Чжу Юаньчжана. Я покину его, едва он перестанет быть полезен. Но для этого не будет причин, если он сможет добыть флот и одолеть Чэня Юляна.

— Ясно.

На квадратном лице Гэна не было написано ровным счетом ничего. Интересно, мимоходом подумал Оюан, о чем он думает? Неужели ему так не терпится вернуться к крестьянской жизни, что он готов идти на Даду хоть завтра, невзирая на риск? Мимолетное любопытство перешло в нетерпение. Это ведь его миссия, его судьба, его боль. Гэн и Чу нужны, только чтобы помочь ему достичь цели. Даже Шао был более важен.

— Ждать — пустая трата времени, — сказал Гэн. — Надеюсь, вы поменяете свое мнение, когда он провалится.

* * *

Поднимаясь на второй этаж постоялого двора, где располагались гостевые комнаты, Чжу столкнулась на лестнице со старшим командиром Чу. Тот как раз спускался.

— Спешим, никого не замечаем, — засмеялась Чжу. — Нет, не стоит изв…

Чу, рассыпаясь в извинениях, попытался протиснуться мимо Чжу и поднять ее кожаный мешок с кое-каким медицинским инструментарием, который улетел на пролет ниже. Чжу отбросила свое королевское достоинство и, присев, подняла мешок. А заодно и какой-то листок бумаги.

— Твое? — Чжу с любопытством глянула на письмо. — Ты пишешь по-монгольски?

Чу при ней говорил только по-ханьски, даже с Оюаном, и, хотя его хэнаньский выговор имел некоторые северные черты, непривычные уху Чжу, это все же был наньжэньский выговор. С другой стороны, он ведь годы провел в монгольской армии, в отличие от ее собственных воинов.

Еще послушником Чжу научилась читать незатейливое монгольское письмо, так непохожее на обычную письменность. Она тщательно прочитала письмо. Список закупок. Чжу вернула его хозяину.

— Монгольским я привык пользоваться в военных делах. Всякое снаряжение… Я даже таких иероглифов не знаю, — Чу сокрушенно пожал плечами. — Вот что бывает, когда в монгольскую армию тебя загребли в шестнадцать. Я обсуждал с генералом кое-какие идеи. Насчет того, что нам нужно для финального броска к Даду. Сияющему Королю следует дать ему знать, не нужно ли еще что из снаряжения. Я выполню ваши распоряжения, как только мы вернемся в Иньтян.

Чу прижалась к стенке, и они кое-как разошлись на узкой лестнице. Дальше она поднималась в глубокой задумчивости. Итак, Чу пишет и читает по-монгольски. Возможно, это умеют все наньжэньские командиры в монгольской армии. Но… Чу ведь прочел ответ Фана. Из любопытства? Или были еще мотивы?

В тот раз, когда они с Оюаном набрели на гонца, беседующего со шпионом, последний сообразил, что коня вспугнули Оюановы призраки. Каждому солдату известно, что генерал у них непростой — огонь при его приближении начинает мерцать, звери рычат или убегают. Неудивительно, что шпион сложил два и два. Странно другое. Лошадь самого шпиона даже ухом не повела. Чжу знала, что кони со временем привыкают к параду призраков. Иначе бы Оюан и верхом ездить не смог. Не значит ли это, что шпион входит в ближайшее окружение генерала и его лошадь к духам давно привыкла?

Друзей у Оюана не было. Равно как и доверенных людей в высших эшелонах армии. Насколько Чжу понимала, генерал готов тратить свое время только на двоих командиров-наньжэньцев, которые примкнули к нему, еще когда он решил предать Принца Хэнани.

А вот это уже интересно.

Чжу поднялась на последний этаж, но направилась не к Оюану, как намеревалась изначально, а в комнату на другом конце коридора. Пинком распахнула дверь и вошла.

На полу лежали три бамбуковых матраса, но занят был только средний. Юйчунь подскочил, одеяло сползло с голого торса. Увидел, кто пришел. Выдохнул. Его обнаженная подруга испепелила Чжу взглядом и прошипела:

— Я вас попрошу!..

У Чжу сложилось впечатление, что она знает массу способов убить мужчину и всерьез подумывает пустить в ход один из них.

— Ну, если вам это так важно, подпирайте дверь чем-нибудь тяжелым заранее. Вы же не думаете, что мне интересно смотреть, как вы с моим младшим братцем практикуете цигун? — Взгляд Чжу упал на один очень примечательный предмет одежды, валяющийся на полу. — Постойте. Вы, часом, не одна из этих боевых монашек?

Женщина нахмурилась, и Чжу поспешно сказала:

— Без обид! Обожаю монашек! Монахи думают, они круче всех, но я вот что скажу: монашки их по этой части уделали. И пусть даже приходится все время носить черное — зато волосы стричь не надо! Ты хорошенькая, знаешь? Я бы сказал, что такая красота достойна лучшего применения, чем монашество, но… похоже, эту часть монашеских обетов ты охотно нарушаешь, прямо как некоторые мои знакомые монахи.

— В нашей школе не дают обет безбрачия, — с омерзением сказала женщина. — Очевидно.

— Ты, наверное, не затем явилась в Цинъюань, чтобы стать пираткой? Ну, если ты уже в сестринстве, — рассуждала Чжу. — Хочешь выиграть награду? Откуда ты знаешь, что Фан Гочжэнь сдержит слово? Мало ли мужчин наобещают женщине золотые горы, а потом выкидывают ее за порог с медной монеткой?

Женщина нахмурилась. Видимо, как истинная монашка, чувством юмора она не отличалась — тем забавней было, что в постель она прыгнула не к кому-нибудь, а к балагуру Юйчуню.

— Слово Фана Гочжэня крепко. Одна из моих сестер выиграла состязания четыре года назад, и он сдержал обещание. Она попросила его разбить корёских пиратов, которые разорили ее родную деревню, когда она была ребенком. Так, чтобы они никогда больше носа не казали на южное побережье Цинъюаня. И он разбил. Хотя на это потребовались год и весь его флот.

— Хм, ну раз так, он может побороться за звание самого честного человека в Великой Юани, — ответила Чжу. Она была впечатлена. — Не знаю, правда, кто с ним будет соревноваться. Назови мне человека, который в наши трудные времена не нарушил бы слово разок-другой — и при этом выжил и даже поведал всем о своей честности.

Чжу болтала вроде бы не всерьез, но в голове уже рождалась идея. Грубый ответ Фана вызывал беспокойство. Ее королевская репутация, а также тот факт, что она почти целиком завоевала земли Мадам Чжан, должны были вызвать его уважение. Не говоря уж о том, что теперь, когда генерал Чжан мертв, единственным обладателем Мандата является Чжу. Разве пират не видит, что ее победа неизбежна? Впрочем… всегда неплохо иметь козырь в рукаве.

— Младшая сестра, прошу, поверь, абы к кому я бы с такой просьбой не обратился. Но ты, кажется, не из стеснительных… — Чжу вытащила из-за пояса кошелек и соблазняюще взвесила его на руке. — Сколько стоит твоя одежда?

Возможно, монашка все-таки не была лишена чувства юмора, потому что ответом Чжу стал взрыв смеха.

— Только не говори мне, что ты сам положил глаз на эту награду, малыш. Тебе мои одежки как раз впору будут! Но если ты решил участвовать в состязаниях, то лучше не надо. Фана Гочжэня подобной маскировкой не обманешь. Мужики пытались уже пролезть обманом — их всегда раскрывали. А Фан Гочжэнь честен с друзьями и теми, кому дал слово, зато безжалостен к тем, кто хочет этим воспользоваться.

Впрочем, настаивать девушка не стала. Монашки славятся не только крепостью тела, но и крайней практичностью. В итоге гостья ушла в одной рубашке, сжимая в руке пригоршню серебра Чжу.

— Ни разу еще не платил девушке столько за веселую ночь с другим, — прокомментировала Чжу и повесила кошель обратно на пояс.

— Твоя вина, что носишь с собой столько денег. — Юйчунь, чьи надежды на продолжение любовных приключений развеялись, когда монашка ушла, сочувствием не проникся.

— Говори что хочешь о монголах, а по-моему, очень жаль, что бумажные деньги не прижились, — задумчиво заметила Чжу. — Насколько это удобней в дороге. Хотя чудовищно тяжелый кошелек на боку все же служит противовесом, когда ты однорук!

В отличие от Чжу и Оюана, которые вытребовали себе отдельные комнаты по причинам, которые ни он, ни она не горели желанием открыть миру, Юйчунь поселился вместе с Чу и Гэном. Чжу посмотрела на пожитки Чу, лежавшие на крайнем справа матрасе.

— Вы же со старшим командиром Чу хорошо ладите, да?

— Он вроде неплохой мужик. — Юйчунь свил себе гнездо из одеял и устроился поудобней. — Хоть шутки понимает, в отличие от своего отмороженного генерала. А уж когда напьется… Ты к чему вообще спрашиваешь?

Чжу свернула монашескую рясу и сунула ее под мышку.

— Позови его выпить где-нибудь в городе сегодня вечером. А на обратном пути, — сказала она, — убей.

* * *

Чжу слегка позабавило, что именно Оюан поселился в самой приятной комнате во всем постоялом дворе. Вместо матраса там оказалась треугольная лежанка в углу, а полы, по счастью, были ровные, занозу не посадишь. В комнате имелись даже бамбуковые ставни, которые постукивали под освежающим, пахнущим водорослями морским ветерком. Когда Чжу вошла, прикрыв за собой дверь, он как раз сидел на кровати, скрестив ноги, и полировал меч гладким прямоугольным камнем. Чжу так привыкла снова видеть Оюана в доспехах, что в обычной одежде он, поглощенный работой, показался ей необычно хрупким и уязвимым. Генерал был не в многослойных монгольских шелках, которые сами по себе доспех, только иной, а в короткой рубахе в наньжэньском стиле.

Они никогда не обсуждали то, что делала Чжу во время своих визитов. Но когда Оюан поднял голову и увидел ее на пороге, одну, между ними проскочила острая искра понимания.

— Нужна твоя помощь, — сказала Чжу, бросив сверток на кровать. — Состязания Фана Гочжэня. Надо, чтобы ты притворился мной, пошел и выиграл их.

Она знала, что это жестоко — просить о таком, когда он надеялся на другое. Оюан и в лучшие времена держался скованно. Едва взглянув на одежду, он напрягся. Повисло тяжелое молчание. Потом он уточнил пугающе ровным голосом:

— Ты хочешь, чтобы я притворился тобой, притворяющимся бабой, и сразился с бабами.

Да, нехорошо, что у него меч в руках… Чжу — возможно, единственная из всех — ясно понимала, сколь многого просит. Другие люди подчас удивлялись, почему евнуха бесит, что его легко принимают за женщину. Они ведь и так генерала мужчиной не считали. Но для Оюана это было все равно что признать — все его гордые, длиной в жизнь, усилия добиться признания пошли прахом: мир никогда не увидит в нем мужчину, его лишь снисходительно терпят. Наряжая Оюана в платье, Чжу загоняла его в ту форму, которую он отказывался принимать. Выставляла на посмешище.

— Я бы смог. Да ты знаешь. — Чжу собрала всю свою искренность, пытаясь растопить ледяной нефрит. — Я так уже делал. И еще сделал бы, но мне не хватит сил победить. А победить надо, генерал. Мне нужна эта награда. Я не пытаюсь тебя унизить. Я прошу, потому что другого выбора нет. Юйчунь по росту подходит, и выиграть мог бы, но он…

Чжу проглотила свой последний довод: он слишком мужественный.

— В общем, никто, кроме тебя.

Губа Оюана приподнялась от животного отвращения. Отказ читался в каждой линии окаменевшего тела. Чжу сказала, намереваясь задеть за живое:

— Я-то думал, ты готов на все ради нашей победы.

Она ударила по больному, и в лице Оюана промелькнула неприкрытая мука, бо́льшая, чем может вынести человек. Костяшки пальцев на рукояти меча побелели. На миг Чжу передалась его боль. Оюана воротило от ее идеи, но дело есть дело, и он боролся с собой.

Генерал сдался, и это зрелище показалось ей слишком личным. Оюан, видимо, понял, что Чжу читает его по глазам, и отвернулся. Помолчал и наконец просипел:

— Если тебе надо, чтобы я это сделал… — Он словно на камень налетел. Затем выпалил с ненавистью к себе (и к Чжу): — …То заставь меня.

У Чжу от сострадания непривычно сжалось сердце. Оюан никогда не просил о помощи. Она вытащила кожаный сверток, тот самый, что выронила на лестнице. Внутри оказались разнокалиберные тончайшие иглы.

— По пути сюда я спросил Цзяо Ю, как причинить человеку нестерпимую боль, не ранив его. Он сказал мне попробовать вот это… Наверное, подумал, что мне надо выпытать из кого-то признание. — Естественно, совесть Цзяо не мучила. — По-видимому, если боль можно облегчить иглоукалыванием, то и обратное возможно. Чтобы добиться максимального эффекта, нужна опытная рука. Но даже знания основных линий хватит, чтобы заставить человека орать от боли.

— Орать я не буду, — ответил Оюан. Взгляд его был прикован к иголкам. Видеть, как кто-то предвкушает облегчение, подумала Чжу, — это даже интимней, чем наблюдать сам момент. Дойдя до предела, человек трепещет от желания, хотя до встречи с желаемым еще далеко.

Она мягко сказала:

— Расстегнись.

Оюан не сообразил сразу, что это будет нужно. Теперь до него дошло. Перспектива унижения омрачила его желание, но не смогла милосердно стереть его.

После очень долгой паузы Оюан положил меч на кровать и встал. Отвернувшись от Чжу, он рывками расстегнул все застежки и сбросил одежду.

От напряжения жилы проступили по обеим сторонам его гладкого горла, где не наблюдалось ни щетины, ни кадыка. Чжу немедленно — инстинктивно — поняла, что она первая и единственная, кто видит его обнаженным. Он сдался ей на милость, и неизмеримость этого поступка наполнила ее благоговением. Дух захватило. Чжу доводилось видеть его жир, кровь и мышцы. Но истинное вторжение произошло сейчас. Между ними безвозвратно рухнула какая-то преграда.

То, что Оюан прятал под одеждой, не слишком отличалось от того, что скрывала сама Чжу. Не зеркальное отражение, но сходство по сути: их тела не соответствовали той роли, которую они играли в глазах людей. Чжу казалось, что они и дышат в унисон. Если они прикоснутся друг к другу, это будет не обычное соприкосновение тел, но слияние душ, запредельность безусловного приятия, потому что они понимали и чувства, и тела друг друга. Потому что они были — одно.

Кончик первой иглы завис над Оюаном. И, прежде чем острие коснулось кожи, от близости руки Чжу у него встали дыбом все едва видимые волоски. По ее телу прошла ответная дрожь: осознание родства.

Чжу знала об их сходстве. Оюан — нет. Ее охватило сладкое, почти неодолимое, никогда прежде не испытанное желание: сбросить одежду и показаться ему, чтобы он знал, отчего она так хорошо его понимает. Почему-то ей это казалось более действенным, чем просто признаться. Все равно что отдаться. Поделиться собой во всей полноте с единственным из всех известных ей людей, кто способен понять.

Она не успела погрузиться в свои желания. Оюан с отчаянием попросил:

— Давай же!

Их подхватила общая волна, вставшие дыбом волоски соприкоснулись, и игла легко вошла под кожу.

* * *

Оюан стоял в ряду соперниц по состязанию. В песчаной цинъюаньской грязище были по кругу расставлены бамбуковые шесты в два человеческих роста. Их согнутые аркой верхушки украсили плетеными шарами в ленточках. Те раскачивались и переливались на сыром морском ветру. Холод не распугал местных зрителей. Толпа вопила вразнобой, люди локтями пробивались к арене. Продавцы еды, вопящие дети, собаки, цыплята, редкие мужчины и невероятное по меркам Оюана количество женщин. Все собрались посмотреть на состязание.

Оюан был одет в черный плащ с пояском и шелковым воротом. Из-под плаща выглядывал складчатый подол легкой юбки. Удобные темные штаны он заправил в мягкие высокие сапожки. Лицо скрывала черная чадра. Волосы свободно рассыпались по плечам, но часть была собрала в узел и перехвачена лентой на затылке, чтобы не лезли в глаза. Под одежду на уровне груди ему напихали тряпочек, чтобы было похоже на… нет, об этом Оюан отказывался думать.

Если бы не Чжу с его иглами, он бы на такое не согласился. Сначала было совсем не больно, и он даже разочаровался. Затем Чжу ввела последнюю иглу, и его словно молнией прошило. Он не закричал, но не потому, что сдержался. Просто забыл как. Боль, усиленная унижением и наготой, захлестнула его целиком. А потом он пришел в себя и понял, что задыхается и трясется, стоя на четвереньках у ног Чжу, и капли пота пятнают некрашеные половицы. Гордость, стыд — все исчезло. Оюан не знал, почему именно Чжу и никто, кроме него. Но в благодарность за такое Оюан готов был ползать на коленях вечно.

Даже теперь, стоя на песчаной арене, он еще ощущал остаточную боль. Певучая, великолепная, подобная молнии агония, благодаря которой все стало — на миг — чуть более терпимым.

Высоко над ними Фан Гочжэнь восседал на своем пиратском троне. Грузный, но мужественный, он выглядел впечатляюще. Серебряная грудная пластина и отороченные мехом наплечники добавляли ему объемов. Поясная пряжка в виде львиной головы, размером с два кулака Оюана, красовалась по центру его необъятного брюха. Кольчуга прикрывала широко расставленные бедра в шароварах. Грива нечесаных волос была точно у разбойника. На многих других такие доспехи и вальяжная поза смотрелись бы глупым, недостойным бахвальством. Но Оюан в воинах разбирался. Мощь Фана была очевидна, как земное притяжение. Пират имел право красоваться сколько душе угодно — это не пустое хвастовство.

Фан лениво объявил:

— Игры начинаются!

Первая соперница Оюана вышла на арену ему навстречу и поклонилась в знак приветствия. Она была примерно одного возраста с Чжан — старовата для женщины — и сжимала два коротких меча, какие Оюан обычно презирал. Но сейчас меч у него находился в левой руке, а правую скрывал восковой футляр, имитирующий деревянную кисть. Он чувствовал себя не в своей тарелке и не потрудился ответить на поклон.

Женщина скривилась, заметив его грубость.

— Ну, если так… — сказала она и ударила.

Оюан отскочил, но она не дала ему времени поймать равновесие и тут же атаковала, осыпая его странно непредсказуемыми косыми ударами. Оюан раньше и не подозревал, насколько ему помогает в бою способность просчитать следующий ход врага. Но с женшинами ему драться, не доводилось. Это оказалось иначе. Она была маленькая, быстрая, он с трудом мог за ней уследить. Ее гибкие пружинистые движения все время сбивали генерала с толку. Он подпрыгнул, уходя от удара по ногам. Клинок рассек ему трепещущий подол. Оюан приземлился и, обозленный, потерял равновесие. Нет, таких поединков у него еще не было. Разве что с…

Чжу, с изумлением понял он. Но ведь они сражались только один раз. Может, ему только кажется, что сходство есть.

— Я не хочу тебя ранить, сестренка, — шепнула ему соперница, когда они снова сошлись лицом к лицу. — Только я пришла за наградой. Ты просто хочешь попасть в матросы? Если да, лучше побереги силы для следующих поединков, чтобы показать себя…

Оюан отшвырнул ее, вложив в удар все свое отвращение. Женщина вскочила с песка, рявкнув:

— Вот так, значит? Молодая да наглая? Ну, сейчас проучу…

Гнев ее окрылил. Левый клинок задел плечо генерала. Затем правый чуть не сорвал чадру. Вокруг стоял гул, похожий на океанский прибой, даром что местное бурое море больше смахивало на болотце. Оюан сообразил — да это же рев толпы!

— Чай, не дрова рубишь, — насмехалась женщина. — Вроде стройная, легкая, а телом не владеешь. У тебя что, наставник мужик был? Мечом машешь так, словно ты сильнее, чем есть. Вот ты ду…

Однако Оюан уже пошел в атаку. Да, женщины и впрямь сражаются иначе. Но он не был бы лучшим мечником империи, если бы не умел приспосабливаться к противнику. Глаза его соперницы расширились, и она отчаянным взмахом вскинула оба меча, пытаясь отбить летящий на нее клинок.

Он ощутил тихое острое удовлетворение, когда она дрогнула и пошатнулась под его ударом. Годами Оюан заставлял себя драться, как полноценные мужчины, у которых руки длиннее, рост выше. Постоянно оттачивал навыки. Он выжал из своего слабого тела все, что мог, и теперь не притворялся сильным, а был им. Даже с одной левой рукой Оюан превосходил свою соперницу по силе.

Она отскочила с хриплым вскриком. Сила Оюана не просто удивила ее, а вызвала подозрения. Когда они снова пошли на сближение, женщина бросила:

— Зачем такому одаренному бойцу прятаться под вуалью? Чего стесняешься?

Она снова ударила. Мимо.

— Или тебе есть что скрывать? Я таких сильных девок еще не видела. И дерешься ты не как женщина. И молчишь! — Она ухмыльнулась. — Знаешь, что Фан Гочжэнь сделал с последним из мужиков, который обманом влез сюда? Заставил съесть собственные…

Оюан мог бы увернуться от ее пинка. Но не стал. Удар пришелся туда, куда его соперница и метила: точно между ног. Конечно, было больно — шрам чувствительности так и не потерял, — но Оюан не сложился пополам, как она ожидала.

Он воспользовался возможностью. Зажал ее ногу бедрами, поймал неловко взметнувшуюся руку за запястье, заломил локоть и впечатал противницу лицом в песок.

Она яростно вопила, пытаясь вырваться, хотя Оюан коленом давил ей на спину. Ему хотелось отплатить ей за подозрения. Растоптать. Генерал не был мужчиной и имел множество возможностей в этом убедиться, глядя на собственное тело и на реакцию окружающих. И сильнее оказался не благодаря своему полу, а потому, что в свое время выстоял под градом насмешек и трудился так, как никакому мужчине и не снилось.

Он сильней заломил сопернице руку, смакуя то, как она бьется, постепенно теряя силы. Женщина обмякла. Оюан сделал над собой усилие и перестал давить. Наклонился и сказал ей в ухо с яростным отвращением:

— Фан Гочжэнь заставил его съесть свои яйца? Надеюсь, ему понравилось. Но со мной этот номер вряд ли пройдет.

Отвращение к самому себе так захлестнуло его, что остальных соперниц он едва заметил. Одна, другая, третья — все слабее Оюана, да и решимость не та. И вот он уже стоит, тяжело дыша, левая рука ноет с непривычки, устав сжимать меч, — а над горизонтом встает солнце. Он победил.

В воздухе, крутясь, сверкнул деревянный значок. Он машинально поймал его, поднял голову и встретился взглядом с Фэном.

— Мои поздравления бесстрашной! Я никогда не верил, что телесное увечье — помеха мастерству. Много лет уже не видел такого представления. — Глаза с тяжелыми веками задержались на лице генерала. — Заходи на огонек, победительница. Мне не терпится исполнить твое желание.

Намек потряс Оюана. Годами он выслушивал шуточки ниже пояса. Однако из тех, кто высмеивал его, строил догадки, озвучивал свои фантазии у генерала за спиной, но так, чтобы он слышал, никто всерьез не считал его женщиной. Никогда прежде его не раздевал глазами мужчина. Он пристально взглянул на пирата. Какой же Фан толстый, полная противоположность самому Оюану. В его намерениях ощущалась угроза.

Он изо всех сил зажал в левом кулаке твердый значок. Этого было мало, чтобы стереть странное, неприятное ощущение глубоко внутри — возможно, остаточную боль в шраме. А может, оно родилось в той, отсутствующей части его тела? Я бы сделал что угодно.

Но что угодно не понадобится. Он свою роль отыграл. Дальше пусть Чжу отдувается.

* * *

— Сияющий Король! Никто меня не предупредил, что вы такая… креветка, — сказал Фэн, любуясь Чжу в золотом одеянии и с позолоченной рукой. При этом пират заставил ее смотреть на себя снизу вверх, как будто король тут он. Позади его кресла, похожего на трон, холодный зимний свет струился в круглое окошко, закрытое белоснежной бумагой. Из-под плаща Фана, по вороту отделанного мехом серебристой куницы, выглядывало мощное брюхо. Ноги он расставил чуть ли не на ширину всей комнаты. Судя по многолюдности города, у наглого пирата были свои почитатели. Но на Чжу, стоявшую на пороге, он смотрел веселыми и холодными, как то зимнее окно, глазами.

— Итак. Ты хочешь, чтобы я тебе помог, потому что ты обязательно победишь. А чем докажешь? На трон Великой Юани метит достаточно сильных, честолюбивых людей.

— Верно, — согласилась Чжу. — А получится у меня. Скажи, из всех претендентов — у кого еще есть Небесный Мандат? Доказательство моего будущего успеха неопровержимо.

Фан улыбнулся — не без издевки.

— У тебя он действительно есть, Чжу Юаньчжан? Байки о священном Мандате Сияющего Короля дошли до Цинъюаня, верно. Но им нет веры. В непростые времена живем. У меня правило — верить только собственным глазам. Ну, где там ваше чудо-доказательство?

Чжу вскинула золотую руку резной ладонью вверх, и Мандат взвился над ней: ослепительное белое пламя, белее оконной бумаги, белое, как око солнца в небесах. В свое время этот свет внушил веру сотням тысяч людей. Теперь он озарил пыльный шелк занавесей, отделявших приемный зал Фана от остальных комнат, и пылинки вспыхнули звездами. Свет пронизывал соленый морской воздух. Комната плавала в мерцающей белизне, туманной, молочной. Цвета ци, цвета рвущейся из тела жизненной силы. Чжу тысячу раз видела этот свет, и каждый раз у нее трепетало сердце.

— Будешь отрицать, Фан Гочжэнь?

— Видимо, не буду.

Торжество Чжу приугасло, когда он продолжил:

— Я отрицаю другое: что Мандат — доказательство. Белый? — Фан поднял бровь. — Надеюсь, ты не сам выбрал такой зловещий цвет! Ты не один тут такой фокусник, Чжу Юаньчжан. Думаешь, нет других людей с Мандатом? О генерале Чжане слыхал что-нибудь?

Мадам Чжан обращалась к Фану и получила отказ? Чжу нахмурилась. Она этого не знала. Неприятная новость — у Фана, оказывается, есть привычка отказывать возможным союзникам.

— Генерал Чжан погиб. А слухам веры нет.

— Погиб? — Фан и ухом не повел. — Жалость какая. Хороший был человек. Я на него деньги поставил. А вот другой — тот определенно жив и брыкается.

Вот это был сюрприз так сюрприз. Чжу спросила не своим голосом:

— Какой еще другой?

— Ну тот, у которого Мандат правильного цвета! Цвет удачи, процветания и героизма. Вечная классика. — Он откинулся назад, в пику сдержанной позе Чжу, и улыбнулся. — Красный.

Такого цвета был старый Мандат «Красных повязок». Чжу испытала мгновенное облегчение. А то ей уже показалось, что Фан имеет в виду пресловутого невидимку, который с неясной целью дергает за ниточки, скрываясь в тени. Значит, красный…

Чжу вспомнилось, как Мандат того потустороннего ребенка, Сияющего Принца, заливал помост кровавым сиянием.

— Того Мандата давно нет. Я с ним покончил.

— Разве? Недобил, вероятно. Я его видел в прошлом месяце. Обладатель сам явился ко мне, прямо как ты. И попытался предложить союз.

До Чжу внезапно дошло. Она вспомнила отсеченные руки, послание, вырезанное на человеческой коже.

— Верно, — кивнул Фэн, прочитав выражение ее лица. — Тебе надо разбить флот Чэня Юляна, так ведь? К счастью для тебя, я ему отказал, как и Чжанам. Я собираюсь пересидеть заваруху. Мне плевать, кто свергнет юаньскую династию. Честно — не уверен, что это будет один из вас. Если Мандатов было три, как поручиться, что нет четвертого? Разбирайтесь между собой сами. Я уверен, что найду общий язык с победителем, кто бы им ни стал.

Чжу мысленно старалась выжечь свою убежденность у него в мозгу:

— Это буду я.

Пират только руками развел.

— Будешь? Тогда и приходи. Побеседуем.

Края деревянного значка врезались Чжу в плотно сжатую ладонь. Она вспомнила голого, дрожащего Оюана. Чжу ввергла его в это унижение, чтобы заставить сделать то, чего он не хотел. Но она заранее знала — сделает. Ради цели пойдет на все.

Как и она.

— После победы, — сказала она пирату, — я стану императором. Ты придешь не к кому-нибудь, а ко мне.

Фэн, все еще ухмыляясь, поймал значок. Взглянул — и улыбка, к ее удовлетворению, мгновенно слиняла с его лица. Чжу твердо произнесла:

— Я пришел за своей наградой.

— Так это ты?!

Фан отбросил непринужденный тон. Он был весь внимание. У Чжу мурашки поползли по коже в предчувствии неминуемой опасности.

— Боец-левша под вуалью? Как тебе удалось не попасться? Были уже такие попытки. Но женщины обычно разоблачают мужчин.

Занавеси от пола до потолка по краям комнаты тяжело колыхались. Скорее альков, чем темница.

— Как вам всем прекрасно известно, состязание только для женщин. Я горд, что держу слово и выполняю просьбы победительниц. Но не в том случае, когда моим гостеприимством злоупотребляют. — Гнев сделал голос Фана вкрадчивым. — Дурака из меня делать я никому не позволю.

Он потянулся к мечу, лежавшему на столе.

Кафтан Чжу был перехвачен не тяжелым золотым поясом, как обычно, а простой лентой. Она спланировала все в общих чертах, стараясь не задумываться о подробностях. В ее глазах это не слишком отличалось от того, чтобы убить или пытать невинного мальчика. Да, не хочется, ни малейшего удовольствия — но придется. И силы воли хватит. Мне на что угодно силы хватит, безжалостно подумала Чжу, и поэтому меня не победить.

Лента развязалась. Королевское одеяние упало к ее ногам, открыв то, что она намеренно оставила обнаженным под верхней одеждой.

— Я состязалась честно.

Фан замер с мечом в руке. Она не могла прочесть его выражение. Затем, когда Чжу уже подумала, что совершила ошибку, он взорвался ошеломленным хохотом:

— Вот почему ты такая козявка! Голосок еще писклявый… Я думал, тебе самое большее пятнадцать. Ну, это мне нравится гораздо больше.

Удивление сменилось глубоким интересом. Во взгляде пирата появился новый, незнакомый ей оттенок. Желание. Странное чувство, словно мир встал с ног на голову. Не отводя от нее глаз, Фан крикнул слугам, которые, наверное, торчали с той стороны занавесок:

— Не входить!

Чжу он сказал:

— Тебе не обязательно было скрывать лицо, хотя понятно, почему ты его стесняешься. Меня никогда не интересовали бесполезные красотки. Мне нравятся равные. — Он взглянул на Чжу с обостренным интересом. — У тебя тело женщины. Но ты владеешь Мандатом, ходишь, разговариваешь и дерешься, точно мужик. До какой степени ты женщина?

На миг Чжу увидела себя его глазами. Взгляд Фана словно вернул ее в собственное неказистое тело, поставил перед фактом: вот ее страшненькое лицо, смуглое, словно панцирь сверчка, вот тело с тощими бедрами, стройными мускулистыми ногами, маленькой грудью. До чего же неприятное ощущение.

Фан расстегнул и сбросил кафтан. Под ним ничего не было — как будто пират день-деньской ходил в полной готовности поближе познакомиться с любой из окружавших его женщин. Надменная ухмылка вернулась, но в глазах появился вызов. Чжу окинула взглядом его большое грузное тело. От роскошной жизни оно заплыло жиром, но крепкое бойцовское сложение все равно угадывалось. Он сидел, развалясь в кресле, широко расставив мощные ноги. Растущий интерес к ней был очевиден. В буквальном смысле.

Фан воспринимал Чжу определенным образом. Но она-то была совсем другая. Внезапно она стряхнула с себя морок его взгляда и снова стала собой. Никто меня не переделает, яростно подумала Чжу, ничто не изменит — ни внешность, ни одежда, ни поступки.

Она перешагнула сброшенную одежду. Жесткая золотая парча не растеклась по полу, а осталась лежать, как сброшенная шкурка цикады. Босые ноги Чжу зябко ступали по холодному камню. Еще одна капля в чашу ее страданий, которая кажется бездонной. Я сильная и вынесу что угодно.

— Не беспокойся, — заверила пирата Чжу. — Для тебя я вполне себе женщина.

* * *

На постоялый двор Чжу вернулась затемно. Триумф более чем перевесил незнакомое, объективно чуть неприятное, саднящее ощущение между ног. Фан рассмеялся, удивленно и дружелюбно, когда Чжу поднялась с кровати, где они (наконец-то) пришли к финалу, и он увидел пятно крови среди других, бесцветных пятен.

— Только не говори мне, что ты была девственницей!

Чжу не ответила.

— Так, значит, я позаимствую твой флот, — весело сказала она, набрасывая платье.

Фан невозмутимо развалился на смятых простынях. В искусстве дождя и облаков безграничная уверенность делала его великодушным. Скорее всего любовницам пирата было не на что жаловаться, хотя саму Чжу процесс не взволновал. Все равно что почистить зубы. Зато интересно: всегда можно что-то новое узнать о человеке во время физической близости, будь то поединок или соитие. Или — иглоукалывание.

— Ах, Чжу Юаньчжан. У тебя есть отличие — ночь с тобой обошлась мне крайне дорого. Но да, я человек чести. Бери мой флот.

— У тебя тоже есть отличие — ты единственный, кто трахал будущего императора, — парировала Чжу. — Когда я сяду на трон, приходи, проси чего хочешь. Я непременно исполню твое желание.

— Щедро, — сказал Фэн, которого это позабавило. — А если я захочу тебя трахнуть еще раз?

— Проси чего хочешь. Но сначала подумай, — Чжу, уже в золотом одеянии, ухмыльнулась ему с порога. — Я не настолько благородна, чтобы не сделать тебя евнухом потом. Вот это будет отличие так отличие: император — последний, кого ты трахал в жизни. Судить, стоило ли оно того, предоставляю тебе.

Вернувшись в свою комнату, Чжу приказала служанке принести миску теплой воды. Хотелось помыться. Все обернулось как нельзя лучше. Фан отдал ей корабли вместе с экипажем. Теперь они с Оюаном победят Чэня… А тем временем Мадам Чжан с Главным Советником измотают друг друга. Когда Чжу покончит с Чэнем и двинет армию на Даду, между ней и троном уже не останется препятствий. Она предвкушала миг будущей победы, который казался ей более реальным, чем настоящее.

Чжу задумалась и не заметила, как кто-то вошел. Подняла голову и удивилась — вместо служанки с водой на пороге стоял Оюан.

Его трясло. Это первое, что бросилось Чжу в глаза. Потом до нее дошло: да он в ярости. Таким она генерала еще не видела. Сжатые кулаки побелели от напряжения.

А, понятно. Чжу чуть не забыла о своем единоличном решении избавиться от командира Чу. Она виновато вспомнила, как только что шла через зал, полный женщин, которые теперь, когда состязания миновали, держались куда дружелюбней, но Юйчуня нигде не видела. Может, он закрылся в комнате, оттирает меч и думает о приказе Чжу? Юйчунь вырос на улице — жесткий, закаленный жизнью не менее, чем сама Чжу. Однако даже ему было непросто убить ничего не подозревающего члена отряда, пусть и шпиона.

Оюан в своем праве. Чжу не поставила его в известность. Но откуда такая бурная реакция? Ей всегда казалось, что генералу наплевать на подчиненных.

— Старший командир Чу — тот самый шпион, — объяснила она. — Это он посылал те зашифрованные послания. Не могла же я позволить ему выдать наши планы, особенно теперь, когда мы идем на Даду.

— Старший командир… — повторил Оюан так, словно не понимал смысла этих слов. Взгляд его обдавал Чжу яростным презрением.

Чжу похолодела, догадавшись: «Дело не в Чу».

Он бросил что-то ей в лицо. Чжу пригнулась. Смятая бумага упала на пол. Неважно, что там написано. Чжу уже поняла, что Оюан узнал ее тайну. Трудно поверить, но ничто другое не могло бы вызвать такой реакции.

Сипение Оюана уже и на человеческий голос не было похоже:

— Как же я не догадался…

Оюану и раньше случалось смотреть на Чжу с отвращением. Но, по крайней мере, тогда он признавал в ней личность. На сей раз отвращение Оюана раздевало ее и превращало в вещь. Так он смотрел на чужих людей.

Снаружи вопили чайки.

Оюан держался непривычно холодно.

— Глаза меня не обманывали, но я не хотел им верить. Я буквально заставил себя доверять тебе, хотя правда была у меня прямо под носом. Твой облик, твои манеры… Ты с такой готовностью унижалась перед мужчинами, прислуживала им, на колени становилась. Ты дала Фану Гочжэню? Дала же, не отрицай. — Горло у него было напряжено так, словно он с трудом выдавливал из себя слова. — Каким я был дураком, что поверил тебе. Настоящий мужчина лучше бы умер, чем так жить!

Оюан подошел вплотную, ближе они не были никогда. Однако эта близость не обещала ничего, кроме угрозы. Он рассматривал Чжу по частям, сравнивал, низводил ее до куска плоти. В свете нового знания он переосмысливал не только саму Чжу, но и все ее поступки. Все ее поступки по отношению к нему. Вот прямо сейчас в душе Оюана зарождается новое яростное желание: стереть тот факт, что она видела его обнаженным. Для него это, видимо, было самое непереносимое: что он доверился именно женщине. Одной из тех, кого презирал, ненавидел, на кого изо вех сил пытался не быть похожим.

— Как ты, наверное, смеялась, когда увидела меня в женской одежде! Приятно было опустить меня до своего уровня? Понравилось топтать мою гордость? Я унизился перед тобой. Я позволил тебе увидеть меня. Ты попросила меня отдать все, и я отдал, ибо поверил, что ты поможешь мне добиться цели. Поверил твоим словам — ах, как ты меня понимаешь, ах, как мы похожи, хотим одного и того же…

Было странно слышать, что в коридоре как ни в чем не бывало ходят люди. Из зала этажом ниже доносились звуки застолья. А здесь творилась катастрофа. Оюан, обезумев от боли, выкрикнул ей в лицо:

— Но ты совсем не как я!

Их родство было драгоценно, а он разбил его молотком, и это оказалось невообразимо больно. В мгновение ока Чжу из человека, которого Оюан уважал, превратилась в ничтожество, которое недостойно жить. Она задохнулась от обиды. Ни поступки, ни качества характера не значили ровным счетом ничего в сравнении с единственно непростительным фактом: она женщина.

Оюан был пленником собственной чудовищной реальности, и Чжу знала — ей до него не достучаться. Но она все же попыталась. Собственный голос показался ей странным.

— То, что ты узнал, не имеет ничего общего с тем, кто я есть. Со вчерашнего дня ничего во мне не изменилось, за одним исключением: теперь у меня есть все для победы. Фан Гочжэнь дал мне свои корабли! Нам надо держаться вместе, идти тем же курсом…

— Ничего общего с тем, кто ты есть? — прервал Оюан. — Ты утаила от меня главное: твое поражение с самого начала записано на Небесах! Не знаю, с какой стати ты вообразила, что завоюешь трон. — Глаза у него были дикие. — Ты не мужчина. Ты никогда не сможешь дать мне то, что я хочу. И никогда не могла. Император? Ты? — Он рассмеялся хрипло, недоверчиво. — Да ты просто еще одна шлюха.

В комнату вошла служанка с миской воды. Оюан обернулся резко, как хищный зверь, и Чжу поняла: будь он вооружен — зарубил бы девушку на месте. Служанка вскрикнула и уронила миску. Та разбилась вдребезги.

Оюан что-то прорычал и ринулся прочь, столкнувшись в дверях с запыхавшимся Юйчунем, который вбежал вслед за служанкой. Юноша проводил его глазами.

— Тут кричали…

Чжу трясло. Видимо, трясло все это время, словно дрожащая связующая нить наконец-то передала им свою дрожь, и они разбились от резонанса. Она открылась единственному человеку, который мог всецело ее понять. А он ударил в самое уязвимое, незащищенное место и ранил ее.

Они бы победили. Победили бы вместе. А теперь…

Так вот что чувствуешь, когда тебя предают.

Ей было трудно вдохнуть от боли. Но ведь она Чжу Юаньчжан. Она сильная и может вынести все.

Дрожащими руками она подобрала записку с мокрого пола, пока чернила не расплылись. Почерк был именно тот, который она ожидала увидеть. Среди них только один человек знал ее секрет и понимал, что их дружбу с Оюаном это разрушит раз и навсегда.

Чжу сказала Юйчуню:

— Забудь о нем. Найди мне Цзяо Ю.

Цзяо всегда принимал сторону победителя. Он и к ней примкнул по этой же причине. Чжу подумала в полном недоумении. Что изменилось? Цзяо сомневался в ней до Цинъюаня, но Чжу развеяла все сомнения. Добыла столь необходимый флот. Почему же инженер решил, что они с Оюаном проиграют?

Вдруг Чжу вспомнился тот невидимка. Она кинулась к своим пожитками, выдернула оттуда письмо шпиона и с упавшим сердцем уставилась на бессмысленные иероглифы. Цзяо сказал тогда, что не смог разгадать шифр…

Вернулся Юйчунь. Молодым ломким голосом признался:

— Цзяо Ю сбежал…

— Как и генерал Оюан, — оцепенело отозвалась Чжу. — Он направляется в Интянь за своей армией. У меня нет под рукой стражников, чтобы его остановить. Он пойдет на Даду без нас. А мы будем драться с Чэнем Юляном в одиночку.

Испуганное восклицание Юйчуня прошло мимо ее ушей. У них есть корабли Фана. Но и Юйчуню, и ей самой было прекрасно известно, каковы их шансы против Чэня теперь, когда Оюан их покинул.

Цзяо взломал шифр. А за ним скрывался тот самый невидимка, человек, которого Чжу не знала, не видела. Человек, на которого поставил Цзяо как на самого вероятного победителя в борьбе за трон.

16

Новые белые фонари, установленные специально для ночи Зимнего фестиваля, ярко озаряли туманные ледяные узоры на оконной бумаге в пиршественном зале Великого Хана. Министров рассадили за отдельные низенькие столики вдоль стен, поставили перед каждым чашу с подогретым вином. Баосян сидел среди них, и его одолевало мощное чувство, что все это не по-настоящему.

Зима началась бесснежно, а потом Ханбалык вдруг завалило сугробами. Столица вообще изменилась, хотя далеко не всем изменениям они были обязаны природе. Госпожа Ки приложила массу усилий, чтобы выжить сторонников Главного Советника из центральной армии. От последней остались рожки да ножки. Нехватка зерна и соли повлекла за собой массовый исход горожан. Каждый день Баосян, отправляясь верхом на службу, встречал новые и новые свидетельства перемен. Он распускал мир, ниточка за ниточкой. Но Дворцовый город был похож на фонарь: если сидеть безвылазно внутри, бесконечные перекрестные блики света не дадут разглядеть, что творится снаружи. Двор Великого Хана предавался пирам, не догадываясь, что крах близок.

— Министры!

От сухого осеннего воздуха щеки Великого Хана, и так вечно багровые, раскраснелись еще больше. Хан всем своим видом опровергал мнение, будто румянец — естественный признак жизнерадостной натуры.

— В награду за вашу долгую верную службу Великому Хану и Великой Юани я дарую вам по чаше с вином. Выпьем!

Многие ли министры действительно верны этому глупцу? Наверное, таких можно пересчитать по пальцам. Баосян поднял чашу вместе с остальными.

— Десять тысяч лет Великому Хану!

За столиком, ближайшим к трону, Третий Принц опустил чашу с надменной скукой. Но не поставил ее на стол немедленно. Интересно — Баосян так изучил Третьего Принца, что теперь может по дрогнувшей руке определить, о чем тот думал. Не швырнуть ли чашу на пол, вот о чем. Раз невозможно завоевать отцовскую благосклонность, пусть хотя бы порицают.

Третий Принц отставил чашу. Даже на такую мелочь ему не хватает духу. Но почему-то на сей раз Баосян не смог найти в себе обычного презрения к трусости Третьего Принца.

— Примите награду и приступайте к трапезе, — провозгласила Госпожа Ки, сидевшая рядом с Великим Ханом. Слуги внесли миски, где в сладком имбирном супе плавали мягкие белые пельмени с начинкой. Было очевидно, что смерть Главного Советника сделала Госпожу Ки императрицей во всем, кроме титула. Но это лишь дело времени. Скоро она убедит Великого Хана даровать ей титул. На это намекали весь ее облик и убранство. В лучах фонарей она искрилась, как подтаявшая сосулька.

Императрица без своей обычной помады выглядела бледно, безлико. Наверное, для нее было мукой ощущать, как власть — и титул — ускользают от нее, точно яичный белок между пальцами. К еде она не притронулась. По крайней мере, она имела право не есть. Баосян, у которого тоже не было аппетита, ел через силу, чтобы показать благодарность, как полагается. Он впился зубами в раскисший пельмень. Конечно же, брызнула начинка с кунжутным соусом.

Едва министры закончили трапезу, Императрица нетерпеливо встала, намереваясь уйти, — затем остановилась в смятении. И упала.

По залу пробежал шепот. В нем звучал скорее интерес, чем тревога. Даже Баосян, который предпочитал, чтобы трупы убирали другие, видел, что Императрица жива. Странно было бы как раз обратное. Время играло на руку Госпоже Ки, прямое покушение ничего не даст. Баосян быстро глянул на нее. Искренне удивленная, она явно что-то подсчитывала, не слишком стараясь это скрыть. Баосян мрачно усмехнулся. Значит, не только Госпожа Ки добилась внимания Великого Хана.

Придворный лекарь примчался как-то слишком быстро. Но представление устроил по всем правилам: с озабоченным видом послушал пульс Императрицы и озарился догадкой. Он метнулся к Великому Хану, шепнул тому что-то на ухо. Служанки Императрицы столпились вокруг нее, помогли подняться. Она встала, шатаясь, белая как стенка. И улыбнулась.

Министры ахнули, когда Великий Хан вскочил на ноги и воскликнул:

— Небеса благословили Императрицу!

Баосян не побежал вместе со всеми поздравлять Императора. Он наблюдал через весь зал за Третьим Принцем. Тот тоже остался сидеть. Баосяна царапнуло потрясенное выражение его лица. Он знал, каково это, когда сбываются худшие страхи. На миг он снова очутился там, на обрыве: отец лежит внизу, Эсень смотрит на него с неприкрытой ненавистью, будто обвиняет. Баосян тогда сначала даже не поверил, что брат всерьез. Несмотря на все, что между ними произошло, это казалось невозможным. Неужели Эсень решил, что он нарочно?

А Эсень именно так и решил. Когда Баосян понял, из мира словно исчезли все краски. Наверное, думал он, так люди умирают.

Из дальнего угла зала Третий Принц бросил беспомощный взгляд на свою мать. Но Госпожа Ки не утешила его ответным взглядом. Ее лицо было непроницаемо, как лед.

Когда Баосян протолкался к выходу, снаружи его ждал Сейхан. В ясных глазах блеснул интерес. Он сказал:

— Ведь может быть и девочка.

— Головой ручаешься?

Они зашли поглубже в императорскую гранатовую рощу, чтобы говорить без свидетелей. Снег шапочками лежал на лопнувших, потемневших и сморщенных фруктах. Зерна давно склевали птицы. Как же повезло Императрице. Произошло именно то, что могло ее спасти! Баосян не мог избавиться от привкуса черного кунжута во рту. Вроде сладко, но подташнивает.

— Я бы не поручился. И Госпожа Ки тоже. Она это так не оставит.

Обернувшись, они увидели, что из пиршественного зала кто-то вышел. На фоне темного сада драконы на его одеянии вспыхивали серебряным огнем, едва их касались лучи фонарей. Сейхан с Баосяном стояли в тени гранатов. Третий Принц скользнул по ним невидящим взглядом и зашагал прочь. У Баосяна стало тяжело на сердце. Он посмотрел вслед удаляющемуся Принцу. Драконы погасли — фонари остались позади. Баосян сказал слуге:

— Жди здесь.

Третий Принц не успел уйти далеко. Баосян нашел его в одной из сквозных пагод. Там, вдали от света и шума толпы, было холодно и тихо. Баосян поежился. Министерская мантия — так себе замена мехам. Свет молодого месяца отражался в заснеженных крышах. Вдалеке, у стен Императорского Города, посеребренные луной верхушки деревьев мерцали подобно прибою, набегающему на темный берег.

Третий Принц не любовался пейзажем. Он разглядывал свой правый кулак, покрасневший от холода, но казавшийся бескровным, как и все вокруг. Луна украла яркие краски.

— Знаешь, я до последнего верил, что трон может достаться мне.

Но он же не верил, подумал Баосян, и эта мысль обрушилась на него океанской волной. Если бы Третий Принц действительно поверил, у него появился бы Мандат. А он только надеялся. Сколько раз он стоял один, посреди сада или собственной комнаты, и раскрывал ладонь в надежде, что над ней вспыхнет пламя? Вероятно, он каждый раз говорил себе, что такому не бывать. И все равно надеялся на чудо, противореча сам себе.

Баосян в свое время разуверился, что они с Эсенем когда-нибудь найдут общий язык, но надеялся на это еще очень долго. Он понимал, как трудно оторваться от несбыточного будущего, которое кажется реальным лишь потому, что ты о нем мечтаешь. Иногда мечта должна сначала разбиться вдребезги, а ее осколки — просеяться сквозь упрямо сжатые пальцы.

— Ты видел, как он обрадовался? — Голос Третьего Принца надломился. — Все видели. Он ждет не дождется, кем бы заменить меня.

Баосян поймал его кулак, не дожидаясь, пока Принц разобьет костяшки о перила пагоды. Третий Принц вздрогнул и уставился на друга так, будто только что его заметил. Не отпуская дрожащих пальцев Принца, Баосян мягко сказал:

— Твоя мать с этим разберется. Поверь. Она все исправит.

— Исправит, — эхом повторил Третий Принц. — Да. Исправит. Так это теперь называется, да? Она исправила моих братьев, и их мать, и Главного Советника, и непременно исправит Императрицу. А знаешь, что она не может исправить? Меня.

Знакомые интонации. Отстраненное оцепенение человека, который тонет в собственных мыслях. Глубоко — руки не подашь.

— Из всех сыновей, которых Небо могло подарить моей матери, ей достался я! Она ненавидит меня. Ненавидит так же, как отец. Разница только в том, что ей я нужен. Если бы не это, я бы уже сам себя убил.

Баосяну вспомнилась забота, которую Госпожа Ки прятала за гладким каменным фасадом. Понятно, почему во дворце, где голову можно потерять в два счета, она предпочитала скрывать материнские чувства от ревнивого мужа или цепкого взгляда соперницы. Но ведь она прятала их и от того единственного человека, кому действительно была нужна. Может, в ее понимании это и есть любовь. Только откуда Третьему Принцу было о ней знать?

У Баосяна заныло сердце. Он не понял, кого ему жаль — себя или Третьего Принца.

— Аюширидара…

Он никогда прежде не называл Третьего Принца по имени. От удивления тот вышел из оцепенения. Имя позвало Принца обратно из темных глубин, где он тонул. Третий Принц, рожденный для дворцовой жизни, рожденный для исполнения своей роли, никогда не знал свободы. У Баосяна возникло чувство, что, назвав Принца по имени, он расколдовал его.

Собственный порыв сломил защиту Баосяна. Так мог бы поступить иной человек, тот, кем он был, пока тьма не поглотила его. Тот, кто, увидев чужую боль, не воспользуется этим машинально, чтобы ранить еще сильней, а скажет: «Я понимаю».

Над верхушками деревьев открылась Небесная Река. А в будущем никакой ясности не было. Как и повода для уверенности. Императрица никогда не родит сына с Мандатом. По той же причине не получит его и Третий Принц. Баосян увидел себя в будущем: вот он простирает руку, и черное пламя взмывает над ней, стирая луну и звезды, город с серебристыми стенами, малейшую искорку света — и так до тех пор, пока не останется лишь черная пустота.

Стерлась граница между ним и чернотой, которая когда-то была убежищем, а обернулась самым жутким чувством из всех когда-либо испытанных Баосяном. Точно солнце наоборот — черное. Каждый раз, когда Баосян пытался взглянуть на него, он не выдерживал и отворачивался, словно в тех забытых снах. Ясно было одно. Как только Баосян выпустит тьму на волю, она утопит не только мир, но и его самого.

* * *

— Значит, и вас уговорили поучаствовать в этом чудесном приключении, Министр! — сказала Госпожа Ки с яростью, предназначавшейся отнюдь не Баосяну. Они встретились на полпути между мужскими и женскими горячими источниками.

— Надеюсь, хоть вам здесь понравится.

Выезд императорской семьи на горячие источники, расположенные на холмах в двадцати ли от Ханбалыка, устроила Императрица, под предлогом, что ей надо поправить здоровье. Как-никак, она в положении. Теперь, когда Великий Хан к ней прислушивался и благоволил, она не стеснялась, пользуясь своей властью, тащить на источники других придворных — чтобы было перед кем похвастаться. Неудивительно, что Госпожа Ки в ярости.

Две недели постоянных унижений от Императрицы крайне плохо сказались на ней. Зонтик, который служанка держала над Госпожой Ки, отбрасывал розовый полусвет на ее мраморное точеное лицо, но оно все равно казалось серым и изнуренным. Наложница внезапно стала выглядеть на возраст женщины, которая дала жизнь одному недостойному принцу, и после этого ни разу за восемнадцать лет не забеременела. Да она же в отчаянии, понял Баосян.

— Понравится — не понравится… Неужели скромный чиновник мог отказаться от великодушного приглашения Третьего Принца? — Баосян улыбнулся самой вкрадчивой из своих улыбок. — Мне кажется, Третий Принц хотел бы научиться некоторым приемам рисования пейзажей, к чему у вашего слуги покорного есть некоторые способности. Чего бы он ни пожелал, я готов служить.

Под взглядом Госпожи Ки Баосяна охватил необъяснимый ужас. И желание, полностью противоречащее тому, зачем он сюда явился. Пускай она промолчит…

После долгой паузы Госпожа Ки вернулась к исходной теме.

— Эти источники пахнут просто кошмарно. Принесите нам чаю и мешочек с ароматными травами, буду держать под носом во время купания.

Когда все слуги, кроме девушки с зонтиком, ушли, Госпожа Ки спросила:

— А вы хотели бы предложить особые услуги, Министр?

— Может быть, одну… имеющую отношение к особой же проблеме, — ответил Баосян, покосившись на служанку.

— Ей можно доверять, — холодно произнесла Госпожа Ки. — Говорите открыто, но будьте кратки. Наложнице не пристало разговаривать с мужчиной, даже таким.

Миг странного ужаса миновал. Хотя была уже середина зимы, в садах Великого Хана повсюду красовались сливовые ветви. Их срезали, подождали, пока они расцветут в тепле у жаровен, и расставили повсюду, якобы в естественном порядке, чтобы создать иллюзию весеннего цветения. Видимо, тем, кто служит Великой Юани, даже после смерти нельзя обрести покой. Баосян сказал:

— Если ничего не предпринять, Императрица родит наследника на замену Третьему Принцу. Ни вы, ни я этого не желаем. Позвольте предложить вам содействие. Мне проще выбираться во внешний город. За мной не следят так, как за вами.

Он поставил на доверие, которое уже успел завоевать. Помолчав, Госпожа Ки хладнокровно ответила:

— Если случится так, что Императрица не сможет выносить ребенка, это должно выглядеть естественно. Любое подозрение падет на меня.

Письмо, которого он ждал, прибыло утром. Баосян холодно сказал:

— У меня есть средства. Никто не узнает.

— Включая Третьего Принца, — уточнила Госпожа Ки. Она отвернулась, но Баосян заметил, как по лицу легкой рябью прошло истинное чувство. Камень на миг смягчился.

— Берегите его, Министр.

* * *

Все пошло не так. Произошло ужасное. С глазами тоже творилось что-то странное, Баосян ничего не видит.

Он понял, что проснулся. Вдох застрял в глотке. В спальне Третьего Принца было темно. Вот почему ничего не видно. Он лежал лицом к спине спящего Принца, но чутко прислушивался к тому, кто стоит позади. А там стоял Эсень.

Ничто конкретное на это не указывало. Однако чувство было слишком хорошо знакомо Баосяну. Так он реагировал только на Эсеня. Эмоции, копившиеся всю жизнь, слились в единый, уникальный отклик. Баосян узнавал брата подсознательно. Просто узнавал, и все.

Присутствие Эсеня ощущалось остро — он, наверное, подошел вплотную и стоит у самой кровати, может коснуться голого плеча Баосяна поверх одеяла.

Холодные волны ужаса окатывали его. В спальне было настолько тихо, что он слышал шорох, с которым волоски на теле цепляются за простыни.

Пора было идти. Дела ждут. Но так не хотелось выползать из теплой постели. Баосяна вдруг кольнуло одиночество. Разум Третьего Принца блуждал в далеких краях, куда Баосян не мог за ним последовать. Он остался один в темноте. Ну не совсем один — с призраком.

Однако Третьего Принца можно вернуть издалека. Позвать по имени и вернуть. Третий Принц откроет глаза и снова будет здесь. Чего проще-то.

Баосян стоял на развилке. Он мог пойти дальше, а мог выбрать другой путь. Остановиться. Еще не поздно.

Впрочем, когда знакомая братская ненависть обрушилась на него, Баосян ощутил, как внутри поднимается тьма. Пароль-отклик, который нельзя сменить. Этот злой прилив вынес его сюда — и дальше понесет, до самого конца — однако, отдаваясь воле волн, он одновременно замирал от ужаса и отчуждения. Баосян узнавал эту тьму, но никогда не мог дать ей имя.

Он рывком вскочил с кровати, дрожа от злости на брата. Неважно, что первый эйфорический прилив гнева давно миновал. Тьма плескалась внутри, он позволил поглотить себя целиком и жизни без этой тьмы уже не представлял. Без нее Баосян ничто.

Во сне он всегда отворачивался от страшного. Но наяву, в ожившем кошмаре собственной жизни, Баосян неустанно искал глазами невидимый призрак.

Тот поджидал у ворот резиденции Третьего Принца. Баосян скакал верхом и чуял, что призрак нагоняет, летит за ним по пятам в пелене снегопада. Пожелай Эсень, он бы показался брату, выступив из-за незримого барьера. Баосяну страстно хотелось увидеть Эсеня. Будь его воля, он бы вызвал брата оттуда, из-за недостижимой черты. Баосян с яростью подумал, что заставит Эсеня показаться и стать свидетелем гибели Юани — властью, данной ему Небесами.

По министерскому пропуску он выехал за пределы Императорского Города, затем — за внешние стены Ханбалыка, где начинались предместья. Роскошные усадьбы потянулись перед ним островками теплого света во тьме. Баосян отыскал безымянную усадьбу, и дверь отворилась на стук.

Внутри ожидала она. Приветливая улыбка и все то же фарфоровое совершенство, которое запомнилось Баосяну в прошлую их встречу.

Он сказал на ее родном южном наречии:

— Приветствую дражайшую супругу.

* * *

Красота Мадам Чжан всегда существовала отдельно от внешности. Иллюзию совершенства создавал самоконтроль. Она играла роль красавицы и, хотя с момента их последней встречи прошли годы, все еще казалась привлекательной. Щеки слегка оплыли, и белизной кожи она была обязана скорее пудре, чем природе. Но запястья сверкали, как снег, в шитых золотом рукавах, и шея казалась гибким стебельком цветка. Она стояла неподвижно, вся в дрожащих бликах света от фонарей, мерцающих на подвесках в прическе, на покрытой перламутровой пылью коже. Одинокий локон волос спускался вдоль стройной шеи, словно выпущенный из прически любящей рукой.

Это был спектакль для мужчины, который любит женщин. При обычных условиях в Баосяне зажегся бы ответный огонек, невольное осознание возможности, пусть ее и не обязательно воплощать в реальность. Но тут он ощутил отстраненность на грани отвращения. Спектакль был рассчитан на прежнего Баосяна, который не владел Мандатом, не спал с мужчиной и мог ощущать что-то еще, кроме черного ужаса. Как будто его привязали к собственному трупу, лицом к лицу. Абсурд.

Мадам Чжан промурлыкала:

— Не должна ли эта женщина побеспокоиться о здоровье своего супруга? Он так похудел.

Баосян взял протянутую руку и сжал крепко, на грани жестокости:

— Не стоит.

На ее лице не отразилось ни боли, ни понимания. Словно она ничего не почувствовала.

— Нет? Я слыхала, вы недавно убедили мир в обратном, но я помню вас юношей с обычными мужскими интересами. Почему бы нам не доставить друг другу радость? Ведь мы женаты.

Судя по выражению лица, ей хотелось, чтобы он взял ее прямо здесь, на скромном казенном ложе, под неусыпными взглядами ее слуг. Но было что-то пугающее в том, как она держалась в его объятиях — ни мягкости, ни податливости, ни обычного человеческого тепла. Нет, ничего ей на самом деле не хотелось. У Баосяна по спине поползли мурашки. Это ведь он виноват. Он пробудил ревность в ее муже, стал причиной смерти ее возлюбленного. Он лишил ее всякой надежды и власти. Даже если Мадам Чжан думала, что обратилась к нему по собственному выбору, свободы в этом выборе было не больше, чем у воды, текущей вниз с холма привычным руслом.

Баосяну вдруг стало противно от ее непроницаемой маски. Ему нужно увидеть правду, докопаться до свидетельств своего преступления… Он выпустил ее руку и резко сказал:

— Вам нет нужды притворяться. Только не передо мной. Я знаю, что вы любили генерала Чжана.

На миг ему открылось ее горе. Но это было похоже на шторм, бушующий под водой, рвущий водоросли, поднимающий песок со дна морского… и не достигающий поверхности.

— Любовь! — повторила она, и ее душа, смеющаяся легко и яростно, показалась ему совершенно чужой телу, пропитанному горем и отчаянием, как соляным раствором. — Разве любовь бывает невзаимной?

Она снова подняла руку и коснулась его щеки кончиками ногтей. Гнев ее был яростен, как когти леопарда, терзающего добычу. Она искала удовольствие в чужой боли, потому что не могла ощутить свою.

— Но, возможно, супруг мой и прав — новобрачным следует сначала узнать друг друга, чтобы достичь гармонии. Так скажите же мне, Ван Баосян… Я чувствую, когда у человека есть власть. Я знаю, у вас ее не было в те времена, когда вы приезжали ко мне по делам. Пределом ваших амбиций было успешное управление провинцией.

Лакированные кончики ногтей чуть впились в кожу. Ее желание причинить боль казалось одновременно и наигранным, и искренним. Она спросила:

— Что же за решение вы приняли, если вам был ниспослан Небесный Мандат?

А он вообще что-то решал?..

Воспоминание перенесло его в прошлое. Там была боль, требующая бездумно ответить ударом на удар. Он стоял один в юрте Эсеня и смотрел, как догорают его книги. Вдали жутко ржали кони. Баосян вспомнил страшную ясность своего желания и тот момент, когда появились призраки. Это желание засело в сердце ледяным осколком, раскроив его надвое.

Пусть Эсень умрет.

Когда вошел Оюанов предатель, останавливаться было уже поздно. В тот, первый, раз тьма подхватила и унесла его, дала чистейшее чувство облегчения. Это случилось задолго до того, как та же самая тьма превратилась в яму неизбежного отчаяния и горя.

— Вы сказали мне, что намерены уничтожить Великую Юань, — сказала Мадам Чжан. — Захватить трон. Править. Вы действительно хотите именно этого?

Сердце у него сжалось от незнакомой боли. Даже думать стало трудно.

Что бы ни отразилось на лице Баосяна, Мадам Чжан ответила ему улыбкой, не менее хищной, чем ее ногти.

— Я рада, что мы пришли к взаимопониманию. Но давайте условимся не заглядывать в душу, супруг мой. Не думаю, что мы способны вынести правду друг о друге.

Она подала сигнал слуге, и тот вышел.

— Должна отдать вам должное. Чэнь Юлян в качестве отвлекающего маневра против Чжу Юаньчжана сработал замечательно. Мое войско готово присоединиться к нам по первому вашему слову.

Слуга вернулся с подносом, на котором лежал одинокий мешочек. Мадам Чжан взяла его, но протянуть Баосяну не спешила.

— Что касается другой части вашего плана… вот то, что вы просили. Вы уверены, что нужен именно такой состав? При неправильном обращении он может быть опасен.

Баосян взял у нее из рук мешочек. Боль утихла, но чувствовал он себя словно тень человека.

— Не беспокойтесь, — сказал Баосян. — Уверен.

* * *

— А от вас есть толк, не правда ли, Министр?

С балкона верхнего яруса храмовой пагоды открывался вид на озерную гладь, где торчали сухие тростники. Мраморные мостики белыми радугами изгибались между заснеженными островками. Где-то запела незнакомая птичка. С высоты Баосян различал крыши резиденции Третьего Принца рядом с западными воротами Императорского Города, а за ними — и всю столицу. Деревья и дома были укутаны снежными шапками. Город напоминал игрушечную миниатюру.

— Я проверила снадобье, — продолжала Госпожа Ки. Она бросила на Баосяна оценивающий взгляд, и он понял: сейчас проверяют его самого. Заденет ли Министра недоверие? Баосян остался спокоен. Пусть видит, что ему это безразлично. Он и так знает, что Госпожа Ки не принимает ничего на веру. Баосян все еще помнил пальцы ее слуги-асассина у себя во рту.

Помедлив, Госпожа Ки улыбнулась. Он сдал экзамен.

— Действует и впрямь прекрасно. На вкус и вид мой испытатель не отличил от обычного чая. Где вы его добыли?

— У знакомой куртизанки. — Баосян окинул взглядом Ханбалык. Перед его мысленным взором предстала картина даже не руин, а земли, вздымающейся, чтобы затянуть город в свои титанические объятия: вверх тормашками полетит все — вырванные с корнем деревья, Колокольная и Барабанная башни, городские стены… пока наконец даже черепица с крыш не осыплется. — Она мой друг.

— Не зря хвалят ханбалыкских куртизанок! Хотя я слышала, что им недостает истинной утонченности линъанских. — Она задумчиво продолжала: — У меня нет среди них знакомых. Судя по действенности снадобья, ваша подруга дело знает.

Ее наивное любопытство к этой теме удивило Баосяна. Но если вдуматься, наложницы проводят всю свою сознательную жизнь в пределах Императорского Города. Если не считать выездов в компании Великого Хана, у Госпожи Ки свободы не больше, чем у пленника. Ни внешний город, ни мир за его стенами ей не доступны.

— Теперь у меня есть средство, чтобы разобраться с Императрицей. Лучше раньше, чем позже. Так будет выглядеть менее подозрительно.

Госпожа Ки развернулась и побежала по внутренней лесенке вниз, в храм на первом этаже. Ее быстрые, твердые шаги показались Баосяну чуть ли не мужскими. Он уже привык к мелким, нетвердым шажочкам Мадам Чжан — грация на грани неуверенности, которая вызывала у стороннего наблюдателя приятное ощущение женской хрупкости. Госпожа Ки склонилась перед храмом в быстром поклоне. Когда Баосян последовал ее примеру, она сказала:

— Но прежде, Министр, я должна попросить вас о помощи еще в одном деле.

Сквозь открытую дверь Баосян увидел, как к храму приближаются евнухи Госпожи Ки. Они тащили кого-то. Женщину. И в храм, разумеется, не вошли. Даже Госпожа Ки не рискнула бы осквернить священное место присутствием скопцов и женщины с кровотечением.

— Как видите, снадобье оставляет некоторые следы. — Госпожа Ки встала. — Я уйду первой. Доверяю вам довершить это дело.

Горничную Госпожи Ки снадобье не убило — судя по всему, именно это и хотела проверить Госпожа Ки. К распухшему от слез лицу была прижата какая-то тряпка. С вершины храма он слышал не птичку, а ее приглушенные всхлипы. Подол бледно-розового платья служанки потемнел от крови.

Бедная наивная девочка. Он представил себе, как та простодушно поделилась своим счастьем с теплой, участливой хозяйкой. Наверное, поведала, что собирается выйти замуж за дворцового стражника, покинуть дворец, завести еще кучу детей и жить долго, сыто и счастливо. У Баосяна засосало под ложечкой от этой мысли. Кому придет в голову мечтать о счастливой концовке? Только тому, кого баловали всю жизнь, не давая понять, как устроен мир.

Его скрутило не презрением, а болью. Он подозревал, что наложница на ком-нибудь опробует снадобье. Но не думал, что придется воочию узреть последствия: горе, утрату, страдания. Баосян сам не знал, почему это так его задело. Он ведь уже столько раз ломал чужие жизни.

Баосян так и стоял на коленях, когда вошел Сейхан, переступив через скорчившуюся на пороге девушку. Он огляделся — с любопытством, без тени благоговения и почтения, с которыми люди обычно входят в храм. На миг Сейхан снова стал для Баосяна чужаком, иноземцем, человеком инoй веры и иного, непривычного мира.

Вот именно поэтому он и был так полезен. Баосян сказал:

— Отвези девушку к моей жене. Пусть позаботится о ней.

Сейхан покосился на плачущую служанку в окровавленном платье.

— Что-то мне кажется, Госпожа Ки не об этом просила.

— Если она узнает, что я нарушил ее приказ, убьет нас обоих. — Баосян встал и отряхнулся. — Поэтому будь осторожен.

— Я всегда осторожен. — В светлых глазах секретаря сверкнула безжалостность. В свое время он тихо и очень успешно убрал множество людей по приказу хозяина. — Полагаю, у вас свои причины.

Перед Баосяном всплыл целый ряд лиц: веселая служанка, двойняшки Мадам Чжан, Министр. Своими руками он никого не убивал. Пальцем не тронул. И все же вина лежала на нем. Это он сделал. И неважно, с какими чувствами — ничего уже не исправить.

Баосян горько сказал:

— Допустим, просто пожалел.

* * *

Эсень удалялся от него по длинному коридору, но происходило все в резиденции Третьего Принца. Так Баосян понял, что спит. Он не видел себя, но знал, что снова стал ребенком. И при этом понимал, что видит не Эсеня во плоти, а его призрак.

Эсень уходил, таял в сумерках. Завернет за угол — и все, нет его. Баосян спешил за ним вслед и звал, уже осознавая, что зовет напрасно:

— Брат, подожди меня!

В нем нарастало отчаяние. Он не мог догнать брата на своих детских коротеньких ножках. Не хватало сил. Под ложечкой сосало — кажется, он чем-то разочаровал Эсеня.

— Прости! Я не хотел! Я хотел быть хорошим. Я буду стараться. Я тебя не подведу. Пожалуйста, не бросай меня.

Эсень обернулся. Он был взрослый, бородатый, в церемониальных доспехах. На плечи накинут отороченный мехом черный плащ. Брат выглядел совершенно обычно, но Баосяна вдруг пронзил животный ужас. То, что некогда было таким родным, незаметно и безвозвратно превратилось во что-то чужое и непознаваемое.

Хотя бороду и косы Эсеня еще не тронула седина, в углах глаз у него прорезались веселые морщинки, заметные, даже когда он не улыбался. Следы обычной человеческой уязвимости, отметины солнца. Он смотрел Баосяну через плечо. Словно там, вдали, было что-то поважней младшего брата.

Баосяна охватила невыносимая ненависть к самому себе. Он знал, что плохо себя вел и заслужил подобное отношение. Отчаянные попытки уцепиться за брата казались назойливыми даже ему самому. Недостойный, ненужный… Баосян хотел объяснить брату, почему он так поступил. Хотел увидеть, как понимание смягчает черты Эсеня. Но Баосян понимал, что это невозможно. Хуже всего будет сейчас расплакаться. Эсень терпеть не может нытиков. Да и вообще Баосяна. Он бы предпочел не иметь брата вообще, чем такого. И неважно, сколько усилий прилагает Баосян — Эсеня он только все больше и больше раздражает.

Потом Эсень опустил глаза и посмотрел на брата. Хмуро сказал:

— Я не ненавижу тебя, Баосян.

Баосян проснулся, задохнувшись от слез. Он находился в незнакомом просторном месте, где не было ничего, кроме черноты. Перед этим был просто сон, но Баосян откуда-то знал: все по-настоящему. Он призвал призрак Эсеня в свои сны. Не воспоминание или сонный образ — сам Эсень говорил с ним. Баосян зарыдал. Стало трудно дышать. В груди невыносимо болела черная пустота, и ему казалось, что так будет всегда.

Баосян проснулся по-настоящему, глотая ртом воздух. Щеки были сухи. Рядом в полутемной комнате спал Третий Принц. Баосян мгновенно догадался, что ему снится сон во сне. С сознания будто спала пелена, и он увидел, как абсурдна слепая вера того, сновиденческого, Баосяна. Эсеня нет. Все это просто игры разума.

До сих пор было трудно вдохнуть. Игры играми, но ненастоящие чувства догнали его наяву, точно привидение. В горле запершило, и Баосян чуть не поперхнулся от злости на себя. Надо же, какая глупость. Он что, совсем собой не владеет? В реальности брат ненавидел его. Зачем разум сотворил больную иллюзию обратного, заставил Баосяна не только поверить, но и пожелать любви брата? Он сел на постели, тяжело дыша.

Третий Принц заворочался во сне, забросил руку туда, где минуту назад лежал Баосян.

А если бы мне такое приснилось накануне визита к Мадам Чжан, подумал Баосян, меня бы это остановило? Хотя какая теперь разница. Он обхватил колени, пытаясь сдержать сухие рыдания. Что сделано, того не воротишь.

Снаружи слабо застучали копыта. Кто-то едет. Стук, наверное, его и разбудил. Самый подходящий час — холодное междувременье, от третьей до четвертой стражи. В это время ночи рождаются дети, умирают старики, тьма кажется бесконечной. В самый раз оплакивать жестокую грезу, в которую не поверит и ребенок.

Наконец он кое-как оделся и выскользнул в длинный стылый коридор. Может, это даже был коридор из сна. Призрак шел за ним по пятам, но Баосян не оборачивался.

Он вышел в гостиную и стал ждать, пока вестник не переполошит весь дом новостью: Императрица мертва.

* * *

Когда прибыли Баосян и Третий Принц, Госпожа Ки уже стояла на коленях в снегу на ступенях Зала Великого Сияния, простоволосая, в одной только светлой рубахе. Хотя снегопад прекратился некоторое время назад, вокруг было белым-бело. Словно снежинки застыли в неподвижном воздухе. Казалось, что все здания, кроме этого, утонули в тумане. Не было стен и города за ними, исчез мир. Осталось только его пустое сердце. Красные колонны в вышине алели, как потеки крови.

Несмотря на потрясение, Госпожа Ки сохранила хладнокровный вид. Она казалась маленькой и хрупкой на фоне пейзажа, словно украшение из белого нефрита, которое вот-вот затеряется в снегу. Каждой скорбной линией своего тела она стремилась к Великому Хану. Тот стоял на верхней ступени лестницы и жег ее яростным взглядом. Наложница молча умоляла вспомнить, что он любил ее. Поверить, что она невиновна.

Третий Принц протолкался сквозь толпу чиновников и кинулся через заснеженную площадь к матери. Та на него даже не взглянула, но Баосян заметил, как вдруг напряглись ее плечи. Госпожа Ки не хотела, чтобы ее сын тут был. Боялась, что он усугубит ситуацию.

— Назад, Третий Принц! — крикнул Великий Хан и в ярости махнул рукой, словно всерьез хотел смести сына с глаз долой. Неуверенно помедлив, словно ожидая реакции матери, Третий Принц встал и отступил на несколько шагов. От него веяло обидой. Смерть Императрицы сделала его единственным наследником, но не любимым сыном. Как потерянный, он стоял в белой пустоте между склонившейся в мольбе матерью и одетой в багрянец толпой.

Баосян отвлекся и, точно конь, прянул на необычный звук. Тот раздавался где-то вдали, за пределами слышимости. Что, что? Не разобрать. Но в любом случае нечто из ряда вон. Вроде стука бамбуковой колотушки торговца, напоминавшей о его кошмарах. Дрожа, Баосян нутром чуял: это тот самый звук! Он знал: если расслышать его как следует — понять, что это такое, — случится неимоверно ужасное.

— Все готово, — Сейхан просочился сквозь толпу чиновников и встал рядом с Баосяном. — Только зачем наложница убила Императрицу? Я думал, она хочет устроить выкидыш.

Баосян рассеянно ответил:

— Она так и собиралась.

— Снадобье не подействовало как надо? С девушкой ведь сработало.

Над головами разнесся зычный голос Великого Хана:

— Наложница слишком много возомнила о моей к ней благосклонности, раз посмела нанести такой урон нам, Императору и всей Великой Юани!

— Императрица не была беременна, — пояснил Баосян. — Она притворялась. Ну чтобы Великий Хан не разжаловал ее и не провозгласил Императрицей Госпожу Ки. А то снадобье предназначено для одной цели. Женщины, которые его часто применяют, знают, чем это чревато. Если беременности нет, снадобье отравит саму женщину.

Он не мог отвлечься от того звука. Ему смутно казалось, что это музыка, но музыка без нот. Ее играли не человеческие руки, и не дыхание смертного ее рождало. Захотелось, как в детстве, сжаться в комок, закрыть уши руками и вопить, пока не прогонишь цепкий ужас. Волны страха окатывали Баосяна одна за другой. Он покрылся испариной, будто отравили его самого. У Баосяна вырвалось:

— Чертов звук! Я сейчас рехнусь.

Госпожа Ки плакала и рвала на себе волосы. Возможно, еще ни одна женщина за всю историю империи не рыдала так живописно. Холод усиливал очарование, завораживал, превращал ее в хрупкую ледяную фигурку. То было не просто изысканное представление. То было лучшее представление женщины, которая — единственная из всех девушек меж четырех океанов — сумела привлечь и удержать внимание Сына Неба. Она произнесла с тихой, надрывающей сердце гордостью:

— Эта недостойная женщина будет верна Великому Хану до самой смерти. Она никогда не желала причинить ему даже минутного неудовольствия! Если судьба ее — пасть жертвой несправедливых обвинений, она охотно примет наказание, раз больше ничем не может услужить своему любимому супругу, Великому Хану.

Сейхан нахмурился.

— Какой еще звук?

— Несправедливых обвинений? — воскликнул Хан. — А не вы ли пылали завистью к положению Императрицы, Госпожа Ки?

— Разве могла эта женщина почувствовать что-нибудь, кроме радости, узнав, что ее сестра Императрица носит под сердцем сына Великого Хана? — заплакала Госпожа Ки. — Я молилась за здоровье Императрицы и будущего ребенка, молилась, чтобы родился сын, и Великий Хан мог сам избрать себе наследника. Я всегда больше пеклась не о собственном отпрыске, а о процветании и вечном царствовании нашей династии!

— Вот этот стук, — шептал Баосян. — Ты что, не слышишь? Там, далеко. Прислушайся же.

Чудилось в нем что-то неправильное. Звук принадлежал сновидениям, и от него можно было спастись, проснувшись. А сейчас он звучал наяву, и Баосяну казалось, будто мир перевернулся с ног на голову. Все разбилось и разлилось, сон смешался с явью. Его словно вывернули наизнанку, чернотой наружу. Баосян был на грани обморока. Воздуха не хватало.

Третий Принц поморщился, слушая речь Госпожи Ки. Мать, которую сын боготворил, во всеуслышание говорила то, чего он в душе боялся больше всего. Третий Принц не верил, но надеялся. Теперь надежда испарилась, и это ясно читалось по его лицу.

Но лицо Великого Хана смягчилось. Такую власть имела над ним Госпожа Ки. И, возможно, в какой-нибудь другой день это бы ее спасло.

Рябь побежала по черному морю чиновничьих шляп, когда в толпу врезалась стройная женская фигурка. Перед ней не столько расступались, сколько отшатывались в ужасе и отвращении. Как и Госпожа Ки, горничная была в одном исподнем. Но не в белом. На юбке темнели огромные бурые пятна, жесткий от засохшей крови подол шумно чиркал по снегу. Этот свистящий звук вторил хриплому дыханию Баосяна.

— Что? — Сейхан поддержал его под локоть. Он был озабочен и одновременно озадачен. — Все идет по плану. Вам плохо?

Горничная Госпожи Ки пересекла площадь и упала на колени поодаль. На свою бывшую хозяйку она не смотрела.

— Эта недостойная служанка смеет появиться перед очами Великого Хана, чтобы свидетельствовать против императорской наложницы Госпожи Ки. Не сказав мне о своем намерении, против моей воли, тайно она подлила мне в чай снадобье, из-за которого я потеряла своего нерожденного ребенка вместе с кровью, которую видит Великий Хан!

Тот отшатнулся в омерзении, когда девушка расправила испятнанную алым юбку. От мягкости не осталось и следа. Он яростно спросил наложницу:

— Это правда? Это снадобье ты дала Императрице и убила ее?

Налетел ветер, взметнул снежную пыль над площадью. Баосян уплывал в белую пустоту, словно путник в метели, оступившийся и потерявший чувство направления. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы Госпожа Ки обернулась на него. Посмотрела ненавидящим, обвиняющим взглядом, который он заслужил. На ненависть можно опереться. Она приведет его, точно маяк, к прежнему Баосяну, пылавшему черным огнем при мысли о том, как мир будет рушиться у него на глазах.

Но Госпоже Ки было не до Баосяна — самой уцелеть бы!

— Великий Хан, не верьте безрассудным словам служанки! На ранних сроках происходит столько выкидышей. Женщины знают. Лекарю Великого Хана это тоже известно! Сердце девушки горюет, ищет несуществующую причину своей утраты. Не найдя виноватых, она просто ткнула в меня пальцем, назло! — Хрупкий нефрит дал трещину, под каменной скорлупой обнаружилась чистая воля к жизни. — Простой здравый смысл против ее клеветы! Если я подлила одно и то же снадобье и служанке, и Императрице, то почему одна потеряла ребенка, а другая…

Догадка вспыхнула в ее глазах. Скрыть ее Госпожа Ки не успела. Горькая ирония промелькнула на лице Великого Хана. Впервые он стал похож на собственного сына.

— Обыщите покои наложницы.

Евнухи управились быстро. Если бы Госпожа Ки догадалась избавиться от улик… но вдруг снадобье снова понадобится? Когда евнухи выложили перед горничной несколько бумажных сверточков в ряд, та уверенно сказала:

— Вот этот.

Другие евнухи принесли поднос с чайником и одной-единственной пиалкой.

— Если это действительно просто чай, — сказал Великий Хан, — вреда от него никому не будет. Так ведь, Госпожа Ки?

Госпожа Ки вскинула голову, гордая и несломленная. Главный евнух Великого Хана заварил чай и подал ей дымящуюся пиалку. Она знала, что проиграла, но, по крайней мере, сыграла свою партию не хуже других.

Едва Госпожа Ки потянулась за чаем, Великий Хан холодно произнес:

— Не ты.

Его глаза, тусклые от ненависти, задержались на лице наложницы, и он бросил своему евнуху:

— Поднесите Третьему Принцу.

На Госпожу Ки было страшно смотреть. Ее спектакль длиной в жизнь развеялся дымом за один миг, обнажив правду о том единственном предательстве, которое Великий Хан не простил бы своей наложнице никогда: сына она любила больше. Госпожа Ки закричала:

— Нет!

Главный евнух подбежал к Третьему Принцу и поднес ему пиалу. Тот медлил, переводя взгляд с матери на отца и обратно.

Даже сквозь собственное хриплое дыхание Баосян слышал тот звук. Он шел со всех сторон, давил на него, как океан, топил.

С того самого момента, как на Весенней Охоте Великого Хана Баосян впервые увидел несчастного, отчаявшегося мальчишку, который смотрел на него через стол презрительно и зачарованно, он знал, что сделает. И к чему приведет его поступок.

Теперь он все видел ясно, словно Мандат дал ему особое зрение. Вот Третий Принц повернулся к матери спиной, взял с подноса пиалу. Госпожа Ки не успела ему помешать. Она поняла, что Третий Принц уже не верит в ее готовность отдать за сына жизнь. Не верит, что все делалось ради него.

Перед мысленным взором Баосяна Третий Принц поднял пиалу, иронически отсалютовал Великому Хану, и залпом осушил ее.

В глазах у Баосяна потемнело, словно тьма наконец заполнила его изнутри до макушки. Как-то он умудрился устоять на ногах. Шатаясь и спотыкаясь в снегу, точно сломанная кукла, он машинально зашагал прочь. Его гнал один бездумный инстинкт: не видеть, как умрет Третий Принц.

Не смотреть на дело рук своих.

* * *

Баосян резко остановился в переулке. Высокие каменные стены отбрасывали холодную сплошную тень. Снег уже превратился в месиво под чужими сапогами и копытами, но под ним был белый песок, неотличимый от снега. Точно выбеленные кости. Позади Баосяна поднимался в небо пронзительный крик. Вопль материнского горя летел к Небесам, взмывая все выше, точно лента корёской танцовщицы.

Мир кружился. Баосян уже не понимал, спит он или бодрствует. Он угодил в ловушку кошмара. Его поглотил сон, который он не хотел видеть. Все, что однажды случилось, повторяется снова, и нет спасения от прошлого. Сон оказался воспоминанием.

Так уже было.

Он вспомнил, с каким победоносным чувством бежал по белому мраморному мосту от Эсеня и Оюана, обратно в разрушенный императорской зал Бяньляна. Прощай, братец. Ощущая непривычную тяжесть доспеха, он воображал себя самым сильным, жестоким, безупречным. Обсидиановым ножом, который вспарывает плоть одним касанием. Баосяна с ног до головы пронизывала свирепая дрожь. Он не мог насытиться этой картиной: Эсень потрясенно смотрит на него, осознав, какую роль брат незримо сыграл в предательстве Оюана. Вот теперь Эсеню наконец-то больно. Баосяна охватило чистое, злорадное удовольствие: он смог, смог достать брата! И ничего ему больше не надо. Эту победу можно смаковать вечно.

Баосян пробежал почти через весь зал, когда его ударило осознание. Физически точно кулаком под дых. Он упустил что-то ужасное и очень важное… настолько важное, что теперь, когда прорезалось осознание, мир остановился от ужаса. Эсеня ведь убьют.

Баосян еле удержался на ногах. Смерти Эсеня — вот чего он добивался. К этой цели вел его гнев. Он раз за разом воображал гибель брата, и рот наполнялся яростным, радостным привкусом крови. Однако каким-то невообразимым образом он до сих пор не понимал, что все это происходит — на самом деле.

Его развернуло и погнало обратно, туда, откуда он пришел. В мире не было ничего, кроме отчаянной жажды успеть. Мышцы устало дрожали, сражаясь с тягучим воздухом кошмара. Он бежал, спотыкаясь, к единственному, что осталось от мира: к огромным двойным дверям, открытым в белое зрячее небо и залитый кровью пейзаж под ним. Надо добраться до дверей, надо добежать до Эсеня. Зачем — он не знал.

Баосян не успел.

Он остановился в дверном проеме. Откуда-то сверху донесся потусторонний, мелодичный перестук. Под куполом разрушенного зала покачивались старые бамбуковые колокольцы. Звук у них был пустой, сухой, надтреснутый. Ноты пробегали порывами, как рябь по озерной глади ветреным весенним днем. Колокольцы все не смолкали, колеблемые невидимым сквозняком. А Баосян смотрел на неподвижный пейзаж. На дело рук своих.

Эсень уже однажды умирал. Он умер в ту летнюю грозу, когда отец вынес плачущего от страха и горя Баосяна во двор. Баосян до сих пор помнил то всепоглощающее, захватившее его целиком чувство. Он не просто поверил, что брат погиб, но пережил его смерть всем своим существом. Это был конец света.

На следующий день он прокрался в комнату Эсеня и обнаружил там брата. Тот спал. Он, наверное, вернулся сразу после бури. Даже спящий, он лучился энергией — жизнь пульсировала в нем, целом и невредимом. Баосян забрался на кровать и сел рядом, созерцая спящего с изумлением на грани обожания.

— Баосян, — Эсень открыл глаза и сонно улыбнулся брату. — Ну, чего ты плачешь?..

Он не знал, что умер и воскрес, что случилось чудо.

Но на этот раз чуда не произошло.

Баосян смотрел, как Оюан баюкает мертвого Эсеня, а по мрамору растекается багрянец. Колокольцы звонили по ним, и от этого призрачного звука все казалось нереальным. В мире всегда был Эсень. Что бы Баосян к нему ни чувствовал в каждый отдельно взятый момент, он был. Баосян не мог постигнуть иного мира. Но невозможное, к которому он стремился, вкладывая в желание всю свою ярость и боль, осуществилось.

Колокола сливались с воплем Госпожи Ки. Этот звук накатывал на Баосяна пронизывающими волнами. Баосян превратился в пятнышко на поверхности черного солнца, на поверхности такого необъятного чувства, что вместить его никому не под силу. Он вспомнил, как лежал в темноте рядом со спящим Третьим Принцем, ощущая живое тепло его тела, и думал: не бросить ли все это? Не бросил. И вот теперь Третий Принц мертв, и сделанного не воротишь.

Его неудержимо трясло. Именно призрак подначивал его тогда, когда еще не поздно было остановиться. Призрак, который — вдруг понял Баосян — наблюдает за ним и сейчас. Черная волна поднялась и сокрушила его изнутри. Он распадался на части, растворялся, разрывался от неподъемного гнева. Хуже муки он не испытывал. И ведь все из-за призрака. Не иначе, призрак искушал его залить все вокруг отчаянием и болью. Баосян весь превратился в гнев, мир превратился в гнев. Он услышал собственный крик:

— Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! Ненавижу!

Но это была ложь. Всегда, с самого начала.

Для Баосяна наступил конец света. Тьма захлестнула его, и хуже чувства не нашлось бы во всем мире. Но то был не гнев. И не месть. И не отвращение. Как осколок зуба торчит из воспаленной десны, так ярость Баосяна оказалась лишь верхушкой скрытого чувства.

Он не ненавидел Эсеня. Он любил брата, даже когда тот его обижал. Любил, даже когда тот ненавидел. Именно любовь раздувала обиду до небес, хотя со стороны этого было не видно.

Баосян сполз по стенке в снег. Прижался щекой к ледяной поверхности и зарыдал. Тьма застилала ему взор, поднимаясь из самого нутра. Черная кровь, черная кровь без конца, мрак и разрушение.

Ему казалось, что призрак сидит напротив, точно так же прижавшись щекой к стене. Баосян перестал понимать, где он сам, а где Эсень. Призрачное касание обжигало смертельным холодом, и Баосян знал, что этот ожог никогда не пройдет.

Он бы никогда не сделал ничего подобного, если бы не призрак. Не предал бы и не обрек на смерть тех, кто был ему дорог. Да и Мандат не обрел бы. Но какой у него был выбор, если это — единственный способ заставить Эсеня понять глубину его боли?

Сам почувствуешь — узнаешь.

17

Озеро Поян, окрестности Наньчана

Берега узкой речушки густо заросли белым тростником. Туман затягивал заросли, пока не стало казаться, что они плывут в белой пустоте. Флот Чжу двигался одной колонной. Легкого ветра как раз хватало, чтобы обойтись без весел. Примятые фонарем паруса поскрипывали. Матросы — пиратки Фана — выверяли курс. Воины Чжу и артиллерия сгрудились на средней и нижней палубах. Ее корабль-флагман с белыми мачтами, самый крупный из всех, шел первым, если не считать маячащего впереди лоцманского судна с фонарем на корме.

Чжу понадобилось девять дней, чтобы по Янцзы добраться отсюда из Интяня. Ей уже донесли, что флот Чэня стоит и ждет на озере Поян, соединявшем павший Наньчан и основное русло Янцзы. Очевидно, он хотел, чтобы Чжу вошла в озеро со стороны Янцзы и встретилась с ним лицом к лицу. Но теперь, когда войско Чжу знатно поредело после ухода Оюана, лобовое столкновение стало бы для нее последним.

Нет, единственный шанс — подобраться к Чэню с такой стороны, откуда он не ожидает. Именно поэтому сейчас Чжу вела флот по темным, узким озерным протокам. Слишком узким, надо сказать. Суда покрупней пиратских кораблей Чжу там бы не прошли. И даже пиратские — рисковали. Сквозь зеленоватую воду опасно белели отмели. А корабли, пусть и маленькие, не были речными плоскодонками. Если один килем уткнется в отмель, оставшиеся окажутся в ловушке. Но если им все-таки повезет, мрачно подумала Чжу, они получат преимущество, внезапно вынырнув из протоки и застав Чэня врасплох.

Пока же корабли скользили в тумане, и Чжу было не по себе. Она временно прицепила крюк вместо деревянной руки — на борту с ним удобней — и теперь задумчиво водила пальцем по острому кончику. Чэнь — стратег. Еще в Аньфэне, когда она пообещала ему союзническую помощь в борьбе с соперником, Правым министром Го, Чэнь ей не то чтобы не поверил… просто на всякий случай взял Сюй Да в заложники. Он ничего не оставлял на волю случая. Так что и об этих протоках, конечно, знал. Даже если ему не верится, что флот их преодолеет, он все равно подстрахуется.

С момента предательства Оюана миновало несколько недель. Слепой гнев Чжу поутих, превратился в тупую боль, однако теперь, от этих размышлений, вспыхнул с новой силой. Оюан поставил ее в тяжелое положение. А ведь они могли бы вместе разбить Чэня. Но вышло как вышло. Кратким усилием воли Чжу отпустила прошлое и связанные с ним нерадостные чувства. Сосредоточилась на будущем. Наверное, будет нелегко, но ей ни разу еще не попадалась проблема, не имеющая решения. Она никогда не проигрывает. Не проиграет и в этот раз. Ни из-за Оюана. Ни из-за Чэня. Ни из-за кого бы то ни было.

Она окликнула Юйчуня на средней палубе:

— Готовь артиллерию к бою и следи в оба за берегом. Если нас атакуют, отвечать придется быстро.

Берега еще не расступились, но ветер переменился. Впереди ощущался открытый простор. С лоцманского судна донесся приглушенный стук барабана, предупреждая о мелях. Туман сгущался, и вот уже Чжу, стоя на носу, почти перестала различать огонек лоцмана. Резко похолодало.

Сюй Да, сидевший рядом с ней, поежился и сказал:

— У озера своя погода.

Она открыла рот, однако ответить не успела. Над головой раздался резкий хлопок.

Чжу подскочила, готовая ко всему. Атака! Не зря она боялась… Но не успела Чжу отдать ответную команду, как до нее дошло, что никто их не атакует. Взрывов больше не было. Ни звона оружия, ни криков воинов. Одна лишь сверхъестественная тишина.

Затем в туманном небе расцвел красный огненный цветок. Так вот что это было — сигнальная ракета!

— Спустить паруса! — заорала Чжу. Мысли бешено скакали. Лоцман сел на мель? Новость плохая. Хотя, может, со следующим приливом удастся выйти в озеро? — Передайте по цепочке: спустить паруса!

Выкрикивая команды, Чжу дивилась собственной тревоге. Вроде бы не страшно — но не просто же так по рукам бегут мурашки и сосет под ложечкой?

Засверкали фонари, завопили пиратки. Паруса заскрипели и заколыхались. Один за другим корабли останавливались посреди реки.

Они ждали, покачиваясь на волнах. Впереди — сплошной туман.

— Какой-то непонятный дубак, — тревожно заметил Сюй Да. — Верно?

Холод окатывал их волнами страха, пока они всматривались в пустоту. И вдруг из нее вынырнул какой-то силуэт. Сравнить его размеры было не с чем, и на миг растерявшаяся Чжу приняла его за корабль. Но это оказалась всего лишь лодка-плоскодонка, управляемая шестом. На таких они высаживались на берег.

Лодка парила в белой мгле, как птица. В ней стояла одинокая темная фигура. Картина была настолько потусторонняя, что Чжу усомнилась — не пересек ли ее флот случаем границы смертных земель? Вдруг это преддверье ада?

— Это же один из наших, нет? — Сюй Да прищурился, всматриваясь в силуэт.

Когда лодка подплыла поближе, все увидели, что она заполнена темными тюками.

— А груз откуда?

— Это не груз, — мрачно отозвалась Чжу. — Это тела.

Сквозь туман донесся приглушенный голос лодочника. С каждым взмахом шеста его панические вопли доносились все отчетливей и отчетливей:

— Не приближайтесь! Не переходите черту! Они все погибли, когда мы пересекли черту!

* * *

— Ничего не было, — рассказывал лодочник, поднятый на борт. — Ничего. Ни сигнала, ни предупреждения. Они все попадали там, где стояли. Без единого звука. Замертво. Из каждого десятка — девять человек. Как только управились с кораблем, командир отправил нас обратно, — предупредить. — В голосе воина звенели ужас и потрясение. — Мы вчетвером поплыли. И опять то же самое, когда пересекли черту в воде. Просто взяли и испустили дух. Я один остался…

Его черты, искаженные ужасом, напоминали лицо, накрытое белым полотном.

— Пока никому не говори, — резко бросила Чжу Юйчуню и в сопровождении Сюй Да отправилась на нос корабля. От предчувствия опасности по спине побежал холодок. Палуба легонько покачивалась у них под ногами. Корабль не двигался по течению.

— Но здесь же ничего… — начал Сюй Да. Осекся и выхватил меч из ножен. Впереди, в тумане, у самой воды, на один краткий миг мелькнула цветная вспышка. И тут же канула в клубящийся туман. Чжу все-таки успела заметить копье, вертикально торчащее из отмели прямо по курсу: древко обвито красным стягом, гостей приветствует насаженная на копье почерневшая мертвая рука. Над ухом у Чжу выругался Сюй Да.

— Чэнь Юлян…

Предчувствие стало совсем мрачным. Это подпись Чэня. А сообщение-то где?

Было ужасно холодно. Смертельно холодно. Пробирало до костей. И вдруг Чжу осенило: они принимают за озерную прохладу совсем другую вещь. Этот чудовищный необыкновенный холод Чжу был знаком. Она инстинктивно вскинула руку и зажгла Мандат. Его сияние не отразилось от тумана, как свет обычного фонаря, а проникло вглубь и нашло цель.

Примерно в половине ли от них над водой парили призраки. Бледные силуэты растянулись от берега до берега цепью, точно потустороннее войско. Чжу взирала на них в немом отвращении. Призраки были вроде тех, что с ненавистью провожали ее взглядами в бяньлянской подземной темнице. Не обычные призраки — голодные духи.

Духи-убийцы. Духи-пожиратели.

Лоцманское судно Чжу пересекло призрачную черту, и в то же самое мгновение духи высосали ци ее воинов и убили их. Успели ли те осознать, что умирают, пока невидимые чудовища поглощали их жизненную силу?

Вода под ногами призраков была слишком мутной, чтобы разглядеть, чем Чэнь приковал их к речному дну. Но у самой поверхности колыхалось несколько обрывков знакомой красной ткани.

— Что там?!

Сюй Да слепо озирался, пытаясь угадать, куда смотрит Чжу.

— Ты помнишь, что говорят о людях, которых похоронили без какой-либо части тела? Чьи тела осквернили?

Осквернили… Если так рассудить, ее тело тоже осквернено. И тело Оюана. И тела всех калек. Люди шарахаются от них, опасаясь, как бы те после смерти не превратились в голодных духов. Впрочем, посмертный покой волновал Чжу куда меньше, чем жизнь, которую хочется прожить так, чтоб ни о чем не жалеть.

— Их души не могут отправиться в Диюй. Они становятся голодными духами, бродят по земле до следующего воплощения, мстят живым.

— И ты их видишь? Там они? Голодные духи?

Сюй Да, одному из немногих, Чжу поведала о свойствах Мандата. Она заметила, как он поежился при этой мысли.

— Люди всякое болтают, но я никогда не думал… И это сделал Чэнь Юлян? Сам?

— У него тоже есть Мандат. — После предательства Оюана она выкинула из головы слова Фана, ибо боевому духу не способствовали размышления о том, что Небеса сочли ее могущественного противника в равной степени достойным трона, но теперь все это снова нахлынуло на нее. — Он тоже видит призраков. Вот и придумал, как их использовать против нас. — Она даже оценила задумку: умно! — Чэнь утопил здесь кучу расчлененных тел, чтобы получился заслон из голодных духов. Кто их коснется, умрет на месте. Они высасывают жизненную силу. А выжившим просто повезло — они проскочили между призраками.

— Расчле… Наших людей из Наньчана?

На лице у него было написано кошмарное предположение: те маринованные руки, женщины и дети, у которых…

Но обрывки красной ткани под водой выдали истину. Сколько раз Чжу видела, как вот эти самые головные повязки развевались над полем боя! Яркие вспышки в гуще битвы.

— Зачем таскать за собой тела горожан, если есть способ попроще? — Чжу не была уверена, что сама не способна на подобное. — Он убивал своих собственных солдат.

Сюй Да побелел. Ему не раз доводилось посылать людей на смерть, но даже Чжу понимала, что совсем другое дело — обречь их на скитания после смерти.

Она продолжала:

— Он знает, что я вижу заслон. Хочет, чтобы мы повернули и вышли в озеро через основное русло, чтобы его флот встретил нас в лобовую.

Сюй Да ответил выразительным взглядом.

— Знаю. Он хочет, чтобы я это сделала, — сказала Чжу. Ее решимость напоминала сжатый кулак. Оюан потерял веру в нее, предал, покинул. Но, сам того не зная, оставил ей на прощание то, что приведет к победе, если Чжу хватит сил. — А я не сделаю. Мы пойдем сквозь них.

* * *

— Насквозь?! Если у нас в живых останется лишь каждый десятый, какие будут потом шансы на победу?

— Каждый десятый — это когда девятеро полегло. Однако есть люди, которых убить нельзя…

Сюй Да озадаченно воззрился на нее, и Чжу пояснила:

— Тех, кто уже умер.

Оюан не только доказал ей, что утопленников можно вернуть к жизни, но и научил этому. Можно притопить воинов так, чтобы они были мертвы на момент пересечения заслона, а на той стороне — вернуть их к жизни. А если удастся провести флот в озеро, Чэнь будет застигнут врасплох.

Чжу добавила:

— Нам нужен какой-то костяк экипажа на борту, чтобы вести корабль, а потом откачивать остальных. Я вижу призраки, значит, буду сопровождать каждую команду и проведу их между призраками так, чтобы потерь было как можно меньше.

Сюй Да побелел сильней обычного. В последнее время он часто выглядел бледно. Устал, как и остальные. В иные дни сама Чжу чувствовала себя выжатым лимоном. Но они молоды. После победы вся жизнь впереди.

— Младший брат, — наконец произнес Сюй Да. — Я пойду за тобой куда угодно, ты это знаешь. Но утопиться… Твои воины — обычные люди. Они от таких перспектив будут в ужасе, и не зря. Я тонул и знаю, это равносильно смерти, — он вцепился в поручни, глядя на невидимый заслон. — Это и есть смерть!

— Но не насовсем же! — возмутилась Чжу. — Да, страшно и больно. А когда ты ведешь их на битву, разве не страшно и не больно? Иначе им светит безнадежный бой. Пусть спасибо скажут, что есть выбор получше.

Сюй Да передернуло. Видимо, ему живо вспомнилось, на что похож «выбор получше». Но сказал он только:

— Если ты не сомневаешься, тогда я помогу, чем смогу.

Он шагнул на палубу со словами:

— Объяснять им будешь ты.

Чжу объяснила. И поднялся ропот. Она спокойно сказала:

— Понимаю, вам страшно. Вы не верите, что такое возможно. Но это так! Смотрите.

Сюй Да, сложив руки за спиной, являл толпе образец командирского спокойствия. На палубу вынесли ведро с водой. Чжу подумала, что только ей заметен его ужас под безмятежной маской. Ему, наверное, было даже страшней, чем воинам. Они этот кошмар представляли, а он — помнил. Но пошел на риск снова, добровольно, ради нее. Она подумала, не отменить ли демонстрацию. Поберечь Сюй Да. Однако подход правильный, и, значит, отступать нельзя. Армия, которая пойдет навстречу страху и боли по собственной воле, доверившись командиру, куда лучше армии, которую силком пригнали на поле боя.

— Сделай все правильно, младший брат. Ты, конечно, не так хорош собой, как тот евнух, но мне выбирать не приходится, — вполголоса сказал ей Сюй Да так, чтобы другие не услышали. Он слабо улыбнулся Чжу, и она вспомнила его слова, сказанные давным-давно, в Цзинине, перед сражением с Оюаном: «Я прожил десять тысяч лет, прежде чем воплотился здесь, рядом с тобой. Верь мне — я сильный».

Чжу подавила сомнения. Если он стал сильным ради нее, значит, и она будет сильной. Позволит ему рискнуть.

Он встал на колени со словами:

— Генерал следует приказам Сияющего Короля до самой смерти!

Никому не пришлось держать голову Сюй Да под водой. По толпе воинов прошел шепот благоговейного ужаса — они понимали, сколько воли и храбрости требуется, чтобы сознательно, против всех природных инстинктов, вдохнуть воду. Легкие Чжу словно сжались. Как будто это она дышит водой вместо воздуха. Это равносильно смерти. Топиться мучительно, Чжу не сомневалась. Но хотя бы недолго.

Их спектакль захватил воинов. Теперь ее очередь. Она четко сознавала: стоит промедлить секунду, и всему конец. Чжу холодно сказала Юйчуню, который, несмотря на приказ, не смог изобразить невозмутимое лицо:

— Вытаскивай его.

Ей было невыносимо видеть Сюй Да мертвым. Но ведь тогда он не умер, яростно подумала она. И сейчас не умрет.

Чжу прижалась губами к губам Сюй Да и вдохнула в него свою ци. Мысленно она видела, как сливаются потоки энергий. Подходящая метафора их братства. Не кровь у них была общая, а жизнь. Чжу чувствовала, что он жив, хотя лицо его было синеватым и ледяным. Дух Сюй Да плавал у самой поверхности, тянул к ней руку издалека. Но, к беспокойству, а затем и ужасу Чжу, Сюй Да не приходил в себя. От усталости у нее заныли легкие. Сколько времени понадобилось Оюану, чтобы вернуть Сюй Да к жизни? Ведь меньше же. Губы друга потеплели, но у Чжу возникло ужасное подозрение, что это тепло ее собственного тела. Его ци бледнела, ускользала. Все смотрят, а у Чжу ничего не выходит! Она вдувала ему в легкие воздух, пока голова не закружилась. Мысль осталась ровно одна: У меня получится, потому что должно, потому что я никогда не проиграю.

Потом он слегка шевельнулся под ее руками и губами, еле заметно. Это дух вернулся в тело, энергия слилась с плотью. Чжу догадалась зажечь Мандат, как только Сюй Да сделал первый вдох и вернулся к жизни. Голоса воинов, окруживших их, слились в ликующий рев: они наблюдали чудо.

Сюй Да отчаянно закашлялся, свернувшись клубком на палубе. Она хотела дать ему отдышаться, но надо было продолжать спектакль: Смотрите, он цел. Все взгляды были прикованы к ним. Чжу не могла взять на себя его боль и страх. Она сделала то, что было в ее силах: помогла Сюй Да встать на ноги. Дрожа, он навалился на нее всем весом. Для недавнего утопленника он был на удивление… сухой.

Сюй Да знал, что от него требуется. Чжу обнимала его — и только поэтому заметила, каких усилий ему стоило крикнуть толпе воинов:

— Хватит вам смелости доказать Сияющему Королю свою верность?

В ответ раздались согласные крики. И только когда воины начали расходиться, он дал слабину и качнулся в ее объятиях. Чжу пошатнулась под его весом, и оба опустились на палубу. Сюй Да долго кашлял, а потом наконец выдавил:

— При всем уважении, техника у тебя хромает. Было еще хуже, чем в прошлый раз.

Чжу сжала руку Сюй Да. Та отчаянно дрожала, но он вернулся к ней, живой! Ради нее он прошел через неизвестность смерти. Она сделает так, чтобы все было не зря.

Чжу сказала:

— А теперь, генерал, повторите на бис — ради меня.

* * *

Флагманский корабль Чжу скользил навстречу призрачной баррикаде. Сама она стояла на носу. Пиратки выстроились за ней, словно она — Гуань Инь, отбрасывающая многорукую тень. От того, как она проведет корабль между голодных духов, зависели жизни этих женщин и, главное, ее собственная победа. Если она напортачит и погибнет слишком много народу, корабли без экипажа потеряют управление. Она не сможет вернуть к жизни своих воинов. Тогда точно наступит конец.

Внизу, под ногами, плавали мертвецы, нетленные в ледяной воде. Корабль шел с низкой осадкой, словно его тянул ко дну груз множества жизней. Сюй Да увел людей в один из нескольких запечатанных трюмов ниже ватерлинии, чтобы корабль не затонул, даже если получит брешь. Женщины заколотили люк и накачали полный трюм воды. Если бы не Сюй Да… На остальных кораблях воины вопили и рвались наружу, когда вода поднималась к потолку. Но на флагмане присутствие Сюй Да спасло всех от паники. Они просто взяли и затихли. Однако Чжу знала: это не просто мертвая тишина. В ней истекает время их жизней. Как там сказал Оюан? Если промедлить дольше, чем закипает чайник, то людей уже не спасти.

Корабль подошел к барьеру, и его окутал призрачный холод. Луч света пронзил туман, и она увидела духов. Ждут. Глаза мертвые, зубы острые. Чжу вдруг подумала, что, несмотря на свою явную устойчивость к сверхъестественному, такое она на себе не проверяла. А вдруг она тоже упадет замертво, нечаянно коснувшись призрака? Корабль шел сквозь туман так ровно, так тихо, словно его кто-то тянул на невидимой бечевке. Скорость определить было не по чему, и казалось, что они практически ползут. Но Чжу знала: на самом деле флагман движется быстрей, чем может бежать человек. Духи проступали из тумана, тянулись к ней. Спящий мертвым сном корабль мчался навстречу судьбе. Чжу ничего не оставалось, кроме как сжаться и нырнуть в просвет между голодными, цепкими чудовищами.

Прошли! Позади послышался шорох — женщины выстраивались строго позади нее. А потом — несколько тревожащих глухих ударов. У Чжу сердце упало. Корабль шел слишком быстро. Пираткам не хватало времени выровнять судно.

Она рывком обернулась. В глаза бросились трупы женщин, распростершиеся там, где стояли минуту назад. Еще миг — и Чжу поняла, что в живых осталось не менее половины пираток. Этого хватит, должно хватить. С каждым ударом сердца Чжу таяли шансы воинов, плавающих в затопленном трюме, между двумя мирами.

Она заорала:

— Откачивайте!

Воинов вытаскивали и бросали на палубу. Картина была та еще. Серые лица с застывшим на них выражением ужаса напомнили Чжу «подарочек» от Чэня. Чжу кинулась к ближайшему трупу. Вокруг пиратки падали на колени и принимались вдувать воздух в легкие воинов. Чжу ни разу в жизни так не радовалась звукам кашля и рвоты. Один воин садился на палубе, его тут же отодвигали в сторону и тащили на воздух следующего.

— Этот не оживает! — крикнул кто-то, и Чжу, похолодев, отозвалась:

— Давай следующего!

Перед ней рядком лежали не знакомые люди, а задачи, которые надо выполнить. Легкие болели от напряжения, одежда пропиталась морской солью. Сколько времени можно потратить на человека, который почему-то не приходит в себя, если на очереди другие и их время истекает?

Так много мужчин. И так мало женщин осталось. Чжу не хотелось задумываться о том, что она знала с самого начала: выживут не все.

Бесконечная череда утопленников под губами. Любой из них может погибнуть снова — в грядущей битве. Потом Чжу повернулась к следующему утопленнику… и оказалось, что они закончились. Чжу, шатаясь, выпрямилась и увидела как в тумане: на палубе повсюду сидят воины, яблоку негде упасть. Все отчаянно пытаются откашляться, отплевываются от воды. А еще она увидела несколько тел, так и оставшихся лежать неподвижно посреди толпы. Много. Блуждающий взгляд Чжу искал и не находил — кого? — пока, наконец, не нашел искомое. Какое облегчение!

Чжу кинулась к Сюй Да. Тот сидел под передним парусом, откинув голову на мачту, и ловил ртом воздух. Со смутным беспокойством она заметила ниточку крови у его рта.

— Поранился?

Сюй Да вытер рот дрожащей рукой.

— Прикусил язык, когда тонул. С опытом легче не становится, скажу я тебе.

— Это последний раз, — виновато сказала Чжу. — Ты все смог. Ради меня ты умер три раза, сколько можно-то. Больше не понадобится.

Сюй Да рассмеялся, задыхаясь, и встал почти без усилия. Огляделся — вокруг воины мало-помалу поднимались на ноги, недоверчиво трясли головами.

— Получилось! Кому еще такое в голову могло прийти! Да и кто бы согласился, попроси об этом другой. Но они сильные. А у тебя и сомнений не было, наверное…

Перед ними раскинулась манящая гладь озера. На горизонте белели снежные горы: флот Чэня стоял у главного устья. Чжу не имела козырей, кроме внезапности, скорости и маневренности. Маленькие и быстрые, вспомнились ей слова Юйчуня. Этого хватит.

Сюй Да, угадав ее мысли, как угадывал всегда, решительно сказал:

— Конечно, хватит. У нас теперь есть шанс. Будем драться изо всех сил.

* * *

Ритм барабана на флагманском корабле Чжу стал сердцем всего флота. Он веселил воинов, подгонял верткие пиратские суденышки, идущие в бой на веслах и под парусами, чтобы вынырнуть из ниоткуда и застать врага врасплох. Ветер задувал в паруса, и его было достаточно, чтобы с каждым взмахом весел корабли неслись вперед как на крыльях. Чжу никогда прежде не испытывала такой дикой скорости. Над головой оглушительно скрипели бумажные паруса, древесина под ногами стонала, точно буйвол в упряжке. Чистые холодные волны, обдающие нос корабля брызгами, смыли горечь от ухода Оюана и предательства Цзяо. Несмотря на предстоящий бой, ее захлестывал восторг. Если кто-то сомневается в ее способностях, если отказывается верить — она им покажет, на что способна. Сколько надо будет, столько раз и покажет. А потом победит.

На горизонте вырастал флот Чэня.

Одно дело — знать размер кораблей, другое — увидеть их своими глазами. Красные лаковые борта, усеянные амбразурами, похожими на дыхательные отверстия в панцире жука, вздымались над водой на высоту городских стен. Палубы венчали бронированные башенки лучников. А еще выше красные флаги трепетали среди парусов цвета слоновой кости, похожие на ошметки плоти на скелетах.

Когда флот был уже совсем рядом, Чжу заорала барабанщику:

— Орудия к бою!!

И с замиранием сердца услышала, что ритм его барабана сменился гулким стаккато. В ответ корабли убрали весла. Они складывали крылья, как орлы, готовые уйти в пике. Их влекла вперед только сила ветра. Носы с яростными глазами резали воду. Чжу стала одним целым со своим кораблем: легкие трепещут как паруса, волны бьются о борт в такт сердцу. Они стрелой неслись к цели, разворачиваясь широкой цепью. Каждый корабль искал и находил себе мишень.

Цель флагманского корабля Чжу маячила прямо по курсу. Чжу устояла, когда палуба резко качнулась под ногами. Корабль поравнялся с мишенью, развернулся к ней бортом, и тотчас Чжу крикнула своим людям, уже занявшим позиции:

— Огонь!

Доски палубы застонали, когда из катапульт вылетели пылающие снаряды. Промахнуться по корпусу и расправленным крыльям корабля Чэня было невозможно. Чжу представила себе, какая паника сейчас творится на борту. Их ведь застали врасплох. Людей было не различить, однако суматоха просматривалась. Ага, готовятся обороняться. Огромные паруса вражеского корабля меняли наклон — экипаж пытался вывести свое неповоротливое чудовище из-под удара. Но было поздно. Снаряды Чжу пылающими кометами врезались в мачты, обрывали ванты. Парус на грот-мачте вспыхнул, как сосна от летней молнии. Сквозь запах озерной воды пробилась вонь дегтя. Воины Чжу торжествующе взвыли. Пусть Чэнь послушает, с удовлетворением подумала Чжу. Пусть прочувствует поражение, глядя, как горит его флот.

Чжу так напряженно ждала пожара, что упустила тот момент, когда он должен был начаться — но не начался. До воинов тоже стало доходить. Крики смолкли. Невозможный факт: корабли Чэня не горят. Крохотные фигурки людей метались туда-сюда, тушили язычки пламени, снимали горящие паруса с мачт, срезали спутанные ванты. Чжу с запоздалым отчаянием увидела, что верхняя палуба вся выложена толстым слоем какого-то материала. Чэнь знал, что Чжу откроет огонь, и принял меры. Когда просмоленные снаряды врезались в верхнюю палубу, воины начали втаптывать их в это покрытие, гасить, не давая огню добраться до дерева. Своей атакой Чжу ничего не добилась. Разве что сожгла несколько парусов и канатов, которые нетрудно заменить.

С тяжелым сердцем Чжу поняла, что на других кораблях происходит то же самое. Из облака дыма флот Чэня вынырнул невредимым. Однако времени огорчаться не было. Ей не удалось взять нахрапом, но вражеские корабли расступились. Если этим не воспользоваться, Чэнь соберется и пойдет в контратаку. Тогда, мрачно подумала Чжу, ей точно конец.

— Хватайте оружие ближнего боя! — крикнула она тем, кто был на главной палубе. — Первый ряд — огнестрел, второй — зажигательные смеси, третий — луки. Как подойдем ближе — огонь!

Сюй Да пробирался по главной палубе сквозь толпу, возвышаясь над рядами воинов. На верхней задней палубе Юйчунь заряжал пушки — более крупные разновидности ручного огнестрельного оружия по чертежам Цзяо. Флагман Чжу рванул вперед, и она завопила:

— Огонь!

Рев орудий оглушал. Солдаты Чжу палили прямо по кораблю Чэня. Ей было видно, как шатаются и валятся с ног на открытой верхней палубе матросы. В обшивке корабля появялись огромные дыры. Она хрипло заорала:

— Огонь!

Еще один залп окутал оба корабля облаком едкого дыма. Полетели щепки. Чжу ничего не видела дальше собственного носа — точнее, корабельного. В ушах звенело так, словно мир обернули ватой.

Затем из клубов дыма что-то показалось… Чжу мельком взглянула вверх… и еще выше… и еще… и успела увидеть, как в их корабль врезается кроваво-красная, усеянная амбразурами стена. Ее солдат, прижатых к поручням, разом пронзили копья, брошенные из амбразур. Откуда-то сверху вырвался еще один снаряд и впился в палубу рядом с Чжу, отбросив ее в сторону. Кашляя, вся в пыли, она поднялась и с ужасом увидела, что это гарпун. Он насквозь пробил палубу и прочно зацепился за доски. За ним тянулся канат — до самого вражеского корабля. Чжу чуть ли не на четвереньках ринулась рубить его. Но с неба уже падали новые гарпуны. Завопил воин, пригвожденный к палубе. Сюй Да метнулся к нему — не спасать, там уже некого было спасать, а резать канат. Однако гарпунов было слишком много, и они впивались в флагманский корабль, как тигриные когти — в добычу. Своей атакой Чжу только разозлила зверя. Он зализал раны — и прыгнул.

Теперь с неба летели уже не только гарпуны. Их щедро поливали какой-то жидкостью. Сквозь мясную вонь пороха пробился запах серы. Она с ужасом догадалась, что жидкость горючая. Воины Чэня зальют этой дрянью весь корабль, а когда тот хорошенько пропитается, — кинут искру и будут смотреть, как враг горит.

Очередной гарпун просвистел в воздухе и с глухим ударом врезался в грот-мачту высоко над головой Чжу. Она скользнула взглядом вверх по мачте и заметила длинную рею, где висело одно из неиспользуемых корабельных орудий — огромная бомба. В обычных обстоятельствах она болталась прямо над водой и была не цельным снарядом, а скорее связкой маленьких, похожих на гроздь бананов. Предназначалась она для того, чтобы с близкого расстояния поджигать паруса вражеских кораблей.

Корабль Чэня был так высок, что бомба болталась не на уровне парусов, а рядом с боковыми поручнями верхней палубы. Но, может, этого и хватит. Без лишних раздумий Чжу схватила в зубы бутыль с зажигательной смесью и побежала к мачте. Цепляясь за снасти рукой и крюком, взобралась туда, откуда уже могла дотянуться до фитиля.

Несмотря на длину, тот сгорел быстро. Искра добежала до бомбы, исчезла внутри. Секунду ничего не происходило.

Затем начался настоящий фейерверк. В воздухе стоял такой бесконечный треск, что казалось, рвется само небо. С каждым новым взрывом горящая шрапнель летела через поручни верхней палубы в толпу воинов Чэня, из ведер поливавших корабль Чжу горючей жидкостью. Люди падали с криками, роняли ведра, и вода выплескивалась на палубное покрытие. Еще один залп — и оно вспыхнуло. Ближайшая мачта немедленно последовала его примеру. От полыхающего покрытия исходил такой жар, что дерево воспламенялось на расстоянии. Вот этого и добивалась Чжу. Теперь корабль Чэня горел по-настоящему.

И тут она с ужасом поняла, что, если не расцепиться, ее флагман сгорит за компанию.

Чжу то ли съехала, то ли слезла с мачты и принялась отчаянно рубить канат ближайшего гарпуна. Бросив панический взгляд через плечо, она увидела — Сюй Да занят тем же самым. Корабль Чэня дрожал, как умирающее животное. Пожар разгорался. Флагман Чжу еще не успели освободить — вражеский корабль начал клониться в сторону, медленно выталкивая противника из воды. Палуба накренилась — вот-вот встанет вертикально. Чжу, изо всех сил цепляясь за якорный шпиль, поняла, что смотрит прямо в развороченные недра корабля Чэня. Языки пламени вырывались из пробитого красного корпуса и лизали флагман Чжу. Еще немного, и они дотянутся до пятен жидкости, которой Чэнь поливал ее флот…

Один за другим звучно лопнули оставшиеся канаты, и корабль Чжу упал. Врезался в озерную гладь, волоча за собой спутанные веревки. Чжу завопила:

— Все вниз! На весла! Надо убираться, пока он не затонул!

Им удалось отплыть на безопасное расстояние, как раз когда корабль Чэня пошел на дно. Чжу, тяжела дыша, перевесилась через поручни. В пылу боя она думала лишь о том, чтобы спастись самим. У нее не было возможности следить, что творится с остальным флотом. Оглядевшись, она приуныла.

У Чэня ко дну пошел не только первый корабль, потопленный ее флагманом, но и несколько других. Зато остальные успешно загарпунили атакующих, облили их смертоносной жидкостью и отчалили, перерезав канаты, когда те загорелись. И эти чудовища уже снова строились в боевой порядок. С пугающей, тяжеловесной мощью флот Чэня развернулся к рассеявшимся по озеру кораблям Чжу. Багровые флаги полосовали темнеющее небо, точно штормовые предупреждения.

Сюй Да привалился к поручням рядом с ней. Он дышал еще тяжелее, чем Чжу.

— Надо пойти на прорыв и выбраться из этого проклятого озера…

Барабанщик Чжу полз мимо них обратно к своему месту на носу. К ногам Чжу подкатилась одна из его палочек. Она кинула ее хозяину и повернулась к Сюй Да:

— Пойти на прорыв — это проиграть.

Генерал Сюй угрюмо посмотрел на нее:

— Мы уже проиграли.

— Нет. Пока я не скажу, что все. Мы не признаем поражение, следовательно, выход есть.

Он ответил:

— Между решимостью и отрицанием очевидного тонкая грань.

Но вдали мерцала светлая вода. Светлая — значит, там мелко. Раз так, корабли Чэня не смогут их преследовать. Если удастся увести флот туда, они выживут. А завтра будут новый день и новая битва. Она приказала барабанщику:

— Дай остальным сигнал отступать туда, где мелко. Потом перегруппируемся.

Чжу повернулась к Сюй Да.

— Мы не проиграли, пока я не скажу. А этого, — добавила она, — я не скажу никогда.

* * *

Корабли Чжу покачивались в мелкой воде. Поодаль, на глубине, стояли исполинские громады противника, блокируя выход. Чжу не сомневалась, что Чэнь терпеливо ждет, пока у нее сдадут нервы. Или у ее воинов. Их боевой дух и так подорван уходом Оюана, а бездействие — труднее всего. Солдат проще было бы убедить пойти в самоубийственную атаку, чем ждать и медленно вариться в своем страхе и сомнениях.

На фоне заката корабли Чэня казались монолитной неподвижной массой. Надежный заслон. Глядя на них, Чжу вдруг подумала: да, надежно… даже слишком. Корабли Чэня сбились так тесно, чтобы Чжу точно не проскользнула между ними. Но разве это не делает их отличной мишенью? За исключением крайних, корабли не имеют пространства для маневра. В случае опасности они не смогут спастись бегством и будут вынуждены принять бой.

О борт флагмана бился плавучий мусор. Среди обломков Чжу углядела отломанное горлышко кувшина с маслом и радужную пленку на волне.

Обстрел сверху не сработал. А если обстрелять корабли Чэня снизу?..

Сюй Да ответил на вопрос Чжу взглядом, полным крайнего сомнения.

— Что, что тебе надо?

— Покажи остальным, как их делать. — Чжу сунула ему рулон. Большая часть парусной бумаги уже пошла на заделку огромной дыры, оставленной в главной палубе гарпуном. Но для воплощения задумки Чжу много и не требовалось.

— Помнишь, мы мастерили лотосовые фонари в монастыре? Для месяца духов? Да, ты всегда пытался свалить на меня свою часть работы, но сейчас не получится. Надеюсь, у тебя сохранились хоть какие-то навыки.

— Духов нам только не хватало, — пробормотал Сюй Да. — И вообще, столько лет прошло!

— Память тела возвращается, — без всякого сочувствия сказала Чжу. — Если ты ее развивал, конечно. Если нет, придется руководствоваться общими принципами.

Когда луна села, отряд Чжу тихо скользнул в воду. Каждого пловца поддерживали на поверхности привязанные к поясу бюрдюки с водой. И каждый тащил по две бутыли масла. Часовые Чэня не заметят темные головы в воде. Они подплывут незаметно. Догребут до вражеского флота, разольют масло по воде вокруг центральных кораблей и вернутся незамеченными.

Сюй Да, стоявший рядом с Чжу у поручней передней верхней палубы, считал про себя. Наконец отряд вернулся. Дрожащих от холода пловцов подняли на борт. Чжу приказала:

— Фонари!

К поручням подбежали воины с зажженными фонарями и бросили их в воду.

Огни, в отличие от пловцов, Чэнь должен был заметить. Оставалось надеяться, что он примет их за приближающуюся флотилию шлюпок с фонарями на носу и начнет готовиться к бою. До него не дойдет, что к нему плывут сотни фитилей, сгорающих по пути до бумажного основания, чтобы соприкоснуться с масляной пленкой, разлитой вокруг кораблей. А даже если и дойдет — бежать будет поздно.

Рой огоньков уплывал в темноту. Приливная волна несла их с отмели на глубину, где стоял вражеский флот. Прислушавшись, они уловили далекие крики. Часовые заметили фонари. Фитильки, наверное, уже прогорели. Масло вот-вот вспыхнет, это дело нескольких минут. Чжу так напряженно всматривалась в крохотную цепочку огоньков, что у нее в глазах замерцало.

— Что там? — пробормотал Сюй Да.

Это не у нее в глазах рябит, поняла Чжу. Сердце неприятно екнуло. Мерцают сами фонари. Они гаснут. Но почему? В воздухе, предвещая бурю, висела влага. Но ведь дождя еще нет… И ветра нет, чтобы загасить огоньки. В свои монастырские годы Чжу бессчетное число раз видела, как плавучие лотосовые фонарики вспыхивают на воде, когда догорит свечка внутри. Огонь плюс бумага — простое уравнение. Горящая бумага и масло — еще проще. Вот только…

— Мы сделали их не из той бумаги, — сказала Чжу с упавшим сердцем. — Из парусной, а надо было из обычной. Фан Гочжэнь, наверное, чем-то ее обработал. Огнеупорным.

Сюй Да выругался, глядя, как тускнеют вдали последние огоньки. По кораблю пронесся общий вздох — точно все разом задули свечу.

— Ну, значит, нам конец.

— Нет, — инстинктивно возразила Чжу. Она решила задачку, еще не успев договорить. — Нам надо отправить туда шлюпку, чтобы кто-нибудь подпалил масло вручную, факелом, например. Но нужно действовать быстро. Чэнь уже сообразил, что эти огоньки предвещают вовсе не атаку. Как только он выловит первый фонарь из воды, ему станет ясно, что мы задумали. И он попытается увести флот.

— Человек на шлюпке должен войти в масляное пятно, чтобы поджечь его, — сказал Сюй Да. — А шлюпки горят еще лучше кораблей. Он вспыхнет как свечка.

— Шлюпка вспыхнет, а он — вовсе необязательно, — поправила Чжу. — Он выживет, если поднырнет под горящую поверхность и вынырнет за ее пределами, там, где безопасно. На корабль вернется вплавь, как и предыдущий отряд. Надо найти воина из рыбацкой семьи или что-то вроде. Чтобы плавал хорошо. Найди и приведи сюда побыстрее. Если не найдется, то…

«…То придется силком отправить кого-то почти что на верную гибель», — мрачно додумала Чжу.

— Не переживай! Мы, наньжэни, выросли вдали от большой воды. Но ведь есть еще озера и рыболовецкие селения. Не может быть, чтобы плавать умели только варвары. — Сюй Да сжал ее плечо и поспешил прочь по палубе. — Положись на меня.

К облегчению Чжу, Сюй Да, видимо, без труда нашел добровольца. Чайник бы не успел вскипеть, а шлюпку уже спускали на воду. С расстояния в несколько чжан ее трудно было различить на фоне темной воды. А человека, который, согнувшись в три погибели, правил шестом к вражеским кораблям, она и вовсе не могла разглядеть. Миг — и очертания шлюпки растаяли во тьме. Чжу затаила дыхание. Она могла только надеяться и смотреть туда, куда ушла шлюпка. Вокруг все делали то же самое, напряженно вглядываясь во тьму.

И вот на горизонте, скрытом черными громадами вражеских кораблей, сверкнул, описав в воздухе сияющую дугу, факел.

Над озерной гладью беззвучно взметнулось пламя, но не желтое, а синее. Почти невидимое, оно побежало по волнам, нашло корабли и окружило их. Сначала огонь был таким прозрачным и бледным, что казалось — никакой опасности нет. Однако постепенно он разгорался ярче. Полыхнул красным, затем оранжевым, потом желтым, пополз вверх по бортам кораблей, пожирая их. Проник в амбразуры, перебежал на палубы, а оттуда — на паруса. А Чэнь, в отличие от матерого пирата Фана, свои паруса огнеупорными не сделал. Исполинский флот горел. Крайние корабли флотилии в панике бежали, видимо, надеясь уцелеть, если удастся отойти на безопасное расстояние от эпицентра.

У Чэня на борту начался хаос. Сработало! Чжу поискала глазами Сюй Да. У нее было для генерала новое задание. Но его поблизости не оказалось. Чжу напрасно щурилась, всматриваясь туда, где видела его в последний раз. Она поймала за рукав воина, который бежал как раз из той части корабля.

— Где генерал?

Она уже знала, каким будет ответ.

Вместо того чтобы терять драгоценное время на поиски пловца или силком загонять первого попавшегося воина в шлюпку, Сюй Да сам поплыл по темным водам, чтобы разжечь ревущий, яростный, как вулкан, пожар. Пламя тянулось к Небесам, а его отражение тянулось в глубины ада.

Генерал не умел плавать. Но Чжу была странно спокойна. Он где-то там, в безопасной приветливой тьме, пламя же ревет наверху. Чжу обязательно его отыщет, ведь Сюй Да всегда возвращается к ней. Сколько раз уже она его теряла. С Сюй Да все будет в порядке, а она победит.

Гибнущие корабли Чэня трещали и стонали, и этой симфонии вторил рев пламени, далеко разносящийся над водой. Чжу закричала, перекрывая шум:

— Всем кораблям! Уходим на глубину и атакуем!

* * *

Обломки бились о борт флагманского корабля Чжу. Пиратки лавировали по полю битвы. Кроме горстки кораблей, которые смогли унести ноги, от флота Чэня остались только обломки да дымящиеся остовы. Дождь стучал по флагам и барабанам, по рейкам и корзинам, по обугленным телам. Повсюду, куда достигал бесцветный свет Мандата Чжу, в воде колыхались обломки кораблекрушения, как льдины в весенней реке.

Перед этим она увидела, как флагманский корабль Чэня идет ко дну в самом центре пожара, зажатый между пылающими обломками. Для такого упорного врага, как Чэнь, это был неподобающе безликий финал. Чжу пожалела, что не видела его лица в ту минуту, когда корабль пошел ко дну, и Чэнь осознал свое поражение. В ее судьбе он был могучей силой — хотя преимущественно невидимой, словно судьба или земное притяжение, — но его поглотила стихия, не дав сказать последнее слово. Вместо триуфма Чжу ощутила странную пустоту. Интересно, увидит ли она над водой его одинокий, голодный призрак среди тех несчастных, кому он отказал в честном погребении.

— На борт! Ищите пленников, — приказала она, когда ее флагман поравнялся с обломками. Дождь усилился. Начинался настоящий шторм. Кораблик Чжу скрежетнул бортом об обломки. Два сцепившихся остова покачивались в волнах. Матросам, которые не пошли на борт, она сказала:

— Берите шлюпки. Ищите генерала Сюй Да.

То, что обломков было так много, вселяло надежду. Неважно, что Сюй Да не умеет плавать. Мысленным взором Чжу видела, как он выныривает подальше от пылающей воды, хватается за обломок мачты или плавучее бревно. По лицам своих воинов Чжу поняла, что они считают генерала погибшим. Но это неправда, свирепо подумала она. Он жив, иначе бы она почувствовала…

Корабль опустел. Непривычно было видеть его таким. Обычно по палубам деловито снуют десятки людей. Дождь лил сплошной серебряной стеной, и Чжу даже ощутила странное удовлетворение: она промокла до нитки, дальше некуда. Чжу пошатнулась — палуба снова накренилась под ногами. За время своего плавания Чжу узнала, что корабль не бывает полностью неподвижен. Он гудит, дрожит, совершает мелкие движения, которые пиратки не столько видят или слышат, сколько чувствуют всем телом. Наверное, Чжу тоже начала этому учиться. Она не могла сказать точно, что именно ее насторожило. Просто внезапно поняла: в этом подвижном, скрипучем, штормовом пейзаже что-то переменилось.

Чжу рывком обернулась.

Кто-то шел к ней из средней части корабля. Чудовищная фигура в доспехах и в крылатом темном шлеме.

С Чэня ручьями стекала вода, словно он поднялся со дна моря. А ведь так и есть, с ужасом подумала Чжу. Он спасся с тонущего корабля и выплыл. Вода уберегла его от пламени.

Чэнь, сколько она его знала, носил мантию ученого. Но когда-то был полководцем. Когда Чжу еще подвизалась в монастыре, Чэнь уже водил воинов в битву и сжигал города дотла. Как-то она об этом забыла. Все забыли. Их бдительность в Аньфэне усыпили его чиновничья скользящая походка и непроницаемое спокойствие. А ведь чтобы так скользить при его огромном весе, надо быть очень сильным человеком. Чэнь вовсе не оставил свое прошлое за спиной. Он с ним никогда не расставался. Теперь оно снова дало о себе знать. Вот Чэнь, полководец и мясник, облеченный бледным кровавым свечением своего Небесного Мандата.

А на спине у него…

Чэнь тащил свою мокрую ношу так легко, словно это был и не человек вовсе.

Чжу поняла, что ни разу не видела Чэня в настоящей ярости. До сего момента. Но ярость сделала его еще более сдержанным. Она пылала в нем тем же скрытым пламенем, что и красное, как угли, сияние его Мандата.

— Давно не виделись, Чжу Чонба.

В Аньфэне Чжу выжила, потому что проскочила под носом у Чэня. Теперь он смотрел прямо на нее. Второй раз она его не одурачит. Игры в прятки кончились. Она — Сияющий Король. А перед ней — враг, которого надо было выследить и убить, пока он не набрал силу.

Чэнь скинул тело Сюй Да на палубу, как мешок с глиной. У Чжу в груди что-то сжалось, когда она увидела, что он бледен до синевы и неподвижен. Но потом Чэнь поставил на него свой огромный сапог и давил, пока Сюй Да не заворочался и не вскрикнул хрипло. И против ее воли — Чжу, едва завидев Чэня с его ношей, сказала себе: сохраняй спокойствие! — что-то в ней закричало вместе с Сюй Да.

— Вот так. Хороший мальчик, — похвалил Чэнь. — Еще жив, значит, пригодится.

* * *

Чэнь говорил громко, чтобы было слышно сквозь шум ливня.

— Ты мне достаточно крови попортил, Чжу Чонба. Хватит. Иначе твоему брату не жить.

Фонари на корабле погасли. Теперь их освещал только собственный свет: Чэня — кровавое свечение, в котором его лицо казалось красным, как статуя воинственного Гуань Юя, Чжу — всполох бледного сияния, в котором струи дождя вспыхивали мгновенным серебром. Ее света не хватало, чтобы найти хоть кровинку в белом лице Сюй Да, оглушенно ворочающегося на палубе. Она волевым усилием отмела эту мысль и крикнула Чэню:

— Что ты хочешь в обмен на жизнь моего брата?

— Мы что, на плавучем рынке, что ли? Со мной не торгуются, — холодно ответил Чэнь. — Я хочу все. Этого хватит, чтобы возместить ущерб, который ты мне от всей души нанес, и обеспечить победу над Мадам Чжан.

— Зря она поверила, что сможет купить твою верность!

Чжу говорила, а сама отчаянно шарила глазами по палубе в поисках хоть чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия.

— Ты же был никем. И остался бы никем. А она тебе флот подарила…

У Чжу имелась сабля, но что толку в коротеньком клинке против такой махины, как Чэнь? Если сбежать, не драться, что станет с Сюй Да? Чжу впервые ощущала растерянность на грани истерики. Так вот что чувствовал генерал Чжан, когда она взяла в заложники его сына и пустила ему кровь? Мысли разбегались от тревоги. У любой проблемы есть решение. Но ей на ум это решение не приходило.

— Есть хоть кто-нибудь, кого ты не предал бы, а, Чэнь Юлян?

Тот ответил ей понимающей холодной улыбкой.

— Мадам Чжан мне не хозяйка. Думаешь, из богатеев никто больше за тобой не наблюдает? Не надо было брать такие пышные титулы! О Сияющем Короле и его смелых деяниях наслышано больше народу, чем ты можешь себе представить. Мой покровитель с радостью ссудил мне денег, чтобы положить конец твоей погоне за величием. — Лило так, что над палубой стоял белый водяной пар. — Я с еще большей радостью их принял.

Но если его покровитель не Мадам Чжан…

Прежде чем Чжу успела додумать эту мысль, Чэнь схватил Сюй Да за растрепавшийся узел волос и рывком поднял на колени. Сюй Да всегда был силачом. Теперь же Чжу смотрела, как он беспомощно трепыхается в железной хватке Чэня, и сердце у нее сжималось.

— Добегался, Чжу Чонба. Сдавайся!

Она не могла думать. В кромешной тьме, исхлестанной дождем, ей казалось, что ее окунули в кошмар, в мир до человеческой цивилизации, мир рыб и существ, которые без конца пожирают друг друга. Может статься, это вовсе и не прошлое, а будущее, с ужасом подумала Чжу.

— Не вижу уверенности! Мне объяснить подоходчивей?

Чэнь выпустил волосы Сюй Да и выхватил нож. Полоснул по раненой руке. Генерал покачнулся, стоя на коленях. Не вскрикнул — сил не хватило на крик, — но его безнадежный стон пронзил Чжу насквозь. На темные доски палубы упал белый палец. Дождь поливал его, смывая кровь.

— Сколькими пальцами пожертвуешь, прежде чем сдаться? Я знаю, ты сам и пятью обходишься. И все же сколько надо для жизни, по-твоему? Решай, — сказал Чэнь, и снова сверкнуло лезвие ножа.

Смотреть на это было невозможно. Чжу могла прекратить страдания Сюй Да. Надо только сдаться. Но если она сдастся сейчас, сможет ли победить потом?

Она вспомнила, как Оюан бежал, стирая ноги в кровь, к своей армии, которую Чжу у него украла. Он показал немыслимые для обычного человека стойкость и терпение. Но в конце концов не выдержал и Оюан. Есть два вида невозможного: то, что получится совершить на чистом упрямстве, и то, что не выйдет ни при каких условиях. Чжу знала, с какой разновидностью столкнется, если сдастся Чэню. Если бы Сюй Да ничего не значил для нее, она бы пожертвовала им без раздумий.

Чжу всегда знала, что может потерять Сюй Да. Думала об этом всякий раз, как он вел войска в битву. Ей казалось — это ее сознательный выбор. Она считала, что готова ко всему. И лишь теперь, столкнувшись с реальным выбором, поняла, что никогда не верила в его смерть.

У нее на глазах медленно уничтожали того, кто был ей дорог, и она умирала вместе с ним. Боль сжирала его понемножку. Чжу не могла это вынести. На одной чаше весов — друг. На другой — судьба. Ее тянуло в разные стороны, разрывало надвое, а она понимала: выбор невозможен. Чжу услышала собственный стон, почти такой же жуткий, как стоны Сюй Да.

— Какой интересный эксперимент! Монах против монаха. Кто сломается первым?

Чэнь, разумеется, хотел, чтобы она сдалась. Но параллельно упивался насилием.

— Может, пальцы даже кончатся раньше. Не беда, есть и другие части тела, которые можно отрезать. Я знаю, ты бываешь безжалостным, Чжу Чонба. Мы все помним, что ты сделал с нашим министром, не говоря уж о том бедном ребенке. Но сейчас все иначе, да? Загляни своему брату в лицо. Его взгляд умоляет тебя о спасении, верно? Неужели ты правда…

Палубу дико качнуло. Чжу упала на колени. Даже Чэнь пошатнулся. Хватка его ослабла, и Сюй Да подсобрался — Чжу это заметила.

Щепки — неверное слово для тех обломков, которыми была завалена палуба флагмана. Если эти острые деревяшки — щепки, то, наверное, великаньи. Длиной в руку. Гарпуны Чэня выдрали их с мясом из древесины. Сюй Да встретился с Чжу взглядом. Глаза его сияли под мокрыми прядями волос. Она не могла даже вообразить, чего ему стоило собраться и пересилить боль.

Сюй Да не колебался. Знал, что у него есть лишь один миг. Здоровой рукой он нашарил щепку. Побелевшие пальцы решительно сжались в кулак. Ему пришлось собрать все силы, чтобы пересилить инстинкт самосохранения, который он уже однажды преодолел, вдохнув ради Чжу воду вместо воздуха. Сюй Да вонзил острие себе в грудь.

Он так и не сводил с Чжу глаз. А когда открыл рот, чтобы позвать ее, струи дождя, стекавшие по подбородку, вдруг окрасились алым. Алым, как камелия, алым, как азалия, алым чистейшего, ярчайшего оттенка из всех, что когда-либо видела Чжу.

Дыхание перехватило, словно кровь хлынула горлом и у нее. Рука Сюй Да упала. Щепка осталась торчать в груди. Вид был жуткий. Чжу захлестнуло безумное желание вырвать ее и швырнуть в море. Невыносимо: эта штука убивала, разрывала любимое тело. Жизнь вытягивалась из груди алой нитью судьбы и возвращалась на веретено.

Голова Сюй Да поникла, и он упал, оставшись лежать неподвижно. Но Чжу знала: он не умер. Не умер. Ее тоже протыкали мечом, и тогда Сюй Да ее спасал, а теперь она спасет его. Так все это и устроено. Она уже бежала к нему, оскальзываясь на палубе, когда Чэнь яростно взревел, выхватил из ножен меч и кинулся на Чжу.

* * *

Чэнь обрушился на нее, как скала на муравья. Чжу знала: если он загонит ее в угол, она и двух секунд не продержится. Но теперь у него не было Сюй Да. Значит, можно бежать!

Чжу изучила устройство корабля за время плавания из Интяня. Однако теперь искореженная палуба, заваленная спутанными вантами и спущенными парусами, казалась незнакомой. Чжу развернулась спиной к Чэню и нырнула в этот хаос. Перед глазами все еще стояла жуткая картина: Сюй Да с деревянным осколком в груди. Чэня надо одолеть как можно быстрее. Пока она бежала, рваные вдохи Сюй Да отдавались в ее собственном теле.

Времени совсем мало. Но ей хватит. Должно хватить.

Она одолела уже половину палубы — Чэнь гнался за ней по пятам, — когда очередная волна, перекатившись через поручни, накрыла их обоих и расшвыряла в разные стороны. Именно такого шанса ждала Чжу. Она не вскочила на ноги, а затаилась, пробираясь сквозь обломки. Над головой оглушительно хлопали просторные, тонущие в дыму паруса. В подобном светопреставлении Чэню трудно будет ее найти. Но проблема никуда не делась — бегать Чжу может сколько угодно, но убежать не выйдет. Куда? Они же на корабле. Оба это понимали.

— Чжу Чонба! — заорал Чэнь, перекрывая шум. Чжу, ненадолго укрывшись за якорным шпилем, видела его силуэт у поручней. Мандат подсвечивал его по краям багрянцем. Сам Чэнь оставался неразличимым, черным. Крылатый шлем повернулся: тигр выслеживает добычу.

— Зачем ты убегаешь? Я никогда не стремился тебя убить. Мой покровитель — хотел. Но нам незачем враждовать. Переходи на мою сторону! Мы оба сильны, кто сможет противиться нашему объединенному натиску?

Чжу ощутила давнее, знакомое притяжение харизмы Чэня. Он не возглавлял мятеж «Красных повязок», но все их движение, казалось, вращается вокруг него. Чэнь занимал свое место под солнцем с такой монументальной уверенностью, что другим невольно хотелось посторониться. Поначалу это Чжу в нем восхищало.

— Твой брат пожертвовал собой ради тебя, но не обязан был, так? А ты бы дал ему умереть. Я тебя знаю! Когда ты прикидывался безобидным монахом, разве не я разглядел твой потенциал? Понял, что ты на все пойдешь! Рыбак рыбака видит издалека. Именно мы с тобой похожи, как братья. Переходи на мою сторону, Чжу Чонба! Будем родичами не по крови, а по сути. Возведи меня на трон, и я назову тебя своим сыном и наследником. Мой мир станет твоим миром. После моей смерти ты его унаследуешь. Ты же этого хочешь, верно? Так присоединяйся ко мне — и получишь!

На какой-то ужасный миг его предложение показалось разумным. Чжу всегда видела в Чэне свое возможное будущее: человек, начисто лишенный жалости, готовый пойти на все и пожертвовать чем угодно ради желания, заслонившего целый мир.

Чэнь уже подобрался к ней вплотную. Чжу увидела его приближающиеся башмаки. Лило так, что над палубой стояли брызги по колено, и там, где ступал Чэнь, водяная взвесь начинала отливать рубиновым, будто его окутывал кровавый туман.

— Выходи, Чжу Чонба. Я такой же, как ты. Я твоя судьба. Твое будущее. Встань, признай меня!

Однако мечты у них были разные. Он думал, будто понимает ее, но ошибался. Да и откуда ему? Чэню был неизвестен секрет Чжу. Он смотрел со стороны и видел обычное мужское честолюбие. Искушал ее тем, о чем мечтал сам, что считал пределом мечтаний любого мужчины: мир, который ему принесли на блюдечке люди, подобные ему.

Но даже если бы Чжу и поверила его посулам, — не о таком мире она мечтала.

Каждый раз, когда палуба накренялась, о ноги Чжу бились пустые металлические трубки. Бывшие снаряды Цзяо. Чжу схватила одну катящуюся трубку. В общей какофонии тонули звуки ее сиплого дыхания. Она чувствовала, что дышит, и одновременно ощущала, что задыхается. Задыхается, как Сюй Да, который лежит и умирает там, где она его оставила.

Чжу не успела прийти к решению — Сюй Да взял все в свои руки. Ужасная истина состояла в том, что она не знала, каков был бы ее выбор.

Но Чэнь не мог знать ее решения. Потому что она другая.

Она вставила крюк в трубку. Это, конечно, уже не оружие. Просто полая труба. Чжу положила левую руку на ближайший к себе открытый конец…

Быстрее мысли только молния. В тот миг, когда желание Чжу обрело форму, свет выстрелил из трубки и ярким пятном лег на рваные паруса за спиной у Чэня. Чэнь рывком обернулся, и тогда Чжу вскочила на ноги и со всей силы огрела его железной трубой по голове.

Металлический звук удара был слышен даже сквозь шум бури. У Чжу возникло ощущение, словно она с размаху вонзила топор в дерево. Чэнь зашатался. Если бы не шлем, она проломила бы ему череп. Но Чжу уже поняла, что одного удара мало. Не раздумывая, она отшвырнула трубу и выхватила саблю, замахнулась, метя в незащищенную полоску шеи между шлемом и металлическим воротом…

…и тут Чэнь с разворота подставил под ее клинок предплечье, оскалившись от ярости и страха. Он отбил меч легко, словно Чжу весила не больше комара, поднырнул под ее занесенную руку и ударил.

В Чжу будто врезалось пушечное ядро. Она сама не заметила, как отлетела и приземлилась на спину, задохнувшись. Внутри что-то звенело, не столько боль, сколько наплыв ощущений слишком мощных, чтобы их осознать. Чэнь навис над ней. Чжу не успела откатиться, и он наступил ей на левую руку, слепо ищущую саблю. Вот теперь она точно распознала боль. Закричала, когда хрустнули кости. Чэнь пинком отбросил саблю и тем же расчетливым злобным движением пнул ее саму.

Отца Чжу забили ногами до смерти на глазах у детей, и она с ужасом поняла, что ее ждет то же самое. Ребра хрустели. Скоро осколки врежутся в легкие. Боль снедала Чжу, влекла в ту пустоту, которой так жаждал Оюан. И ничего нельзя было сделать.

И вдруг она ощутила под собой пустоту. Чжу рефлекторно выбросила вперед руку с крюком. Кончик вошел в доски, и Чжу удержалась, не поехала дальше по накренившейся палубе. Она висела на одной руке, и ветер доносил до нее издалека обрывки чьих-то криков. Кричала женщина. Чжу не сразу осознала, что эта женщина — она сама.

Чэнь съехал по палубе вниз. Корабль качнуло, вода потоком полилась по доскам, и Чэнь заскользил обратно. Приземлился невдалеке от нее и с трудом поднялся на ноги. Его движения замедлились, он стал неповоротливей, утратил ловкость.

Чжу рывком поднялась на колени, потом выпрямилась во весь рост. Ее так трясло, что она едва держалась на ногах. Она прижала левую распухшую руку к сломанным ребрам и попятилась. Чэнь наступал. Оба шатались и падали вместе с качающейся палубой, как корабли, идущие против ветра.

Рядом с фок-мачтой был участок палубы, более светлый, чем дощатая палуба. В первый момент Чжу почудилось, что это спущенный парус, а потом она вспомнила — там же люк, через него поднимали наверх парусину. Значит, под парусом не твердая палуба, а наспех сколоченная легонькая бамбуковая решетка. Решетка, возможно, выдержит ее вес, как в тумане подумала Чжу. Вот бы заманить на нее Чэня…

Она неловко перескочила на прикрытую парусом решетку. Та дрогнула под ногами, однако не треснула. Оглянуться Чжу не решалась. Она чуяла приближение Чэня, словно его Мандат зловеще гудел сквозь шум ливня. Гул все нарастал. Наконец Чжу поняла: враг почти настиг ее.

В следующий момент решетка взбрыкнула так, что Чжу не удержалась на ногах. В ушах зазвенело от испуганного вопля Чэня. Сама она превратилась в сплошной комок боли, но думать о сломанных ребрах было некогда. Она чуть ли не на четвереньках кинулась туда, где Чэнь пытался высвободить ноги из обломков бамбука и рваной бумаги.

Из последних сил Чжу воткнул крюк в не защищенный доспехом бок.

Чэнь взревел, когда Чжу его полоснула. Плоть расступалась под напором лезвия, как мясо под ножом.

Крюк замер, когда Чэнь схватился за него рукой. Чжу дернула. Без толку. У врага была железная хватка. Она напрягла все силы и рванула еще раз. Со второй попытки рука все же вылетела из ловушки, и Чжу стремглав перекатилась через решетку — на твердую палубу. Приземлилась, скорчившись и пытаясь отдышаться. Вся надежда была на то, что раненый Чэнь долго не продержится. Кровь ручьем текла из раны на его боку. У Чжу на глазах он, зарычав, выдернул крюк и отшвырнул в сторону. Сквозь прореху в ткани виднелись края раны — лезвие дошло до жира, но не до внутренностей. С усталым ужасом Чжу поняла, что не смогла ударить как следует. Чэнь обладал защитным слоем жира, похлеще, чем у Фана. В битве это придает воинам силы и массы, а в подобных случаях — спасает.

На неудавшийся маневр ушли последние силы. Она не могла встать, не то что бежать. Даже ползти было тяжеловато — одна рука разбита, вместо второй бесполезный обрубок. Тяжело дыша, Чжу медленно отползала по палубе на локтях. Доски под ней дрожали. Чэнь вот-вот вырвется из ловушки…

А вот и он.

Легко, точно тигр, выловивший лапой рыбу из реки, Чэнь поймал Чжу за лодыжку и подтянул к себе. Его колени сжали ей грудную клетку, вышибив весь воздух. Чэнь всем весом давил Чжу на сломанные ребра. Вот-вот раздавит насмерть — душить необязательно. Однако он схватил ее за горло. Чжу смутно вспомнила, как мечтала увидеть его последние мгновения, не удовлетворившись абстрактной мыслью о смерти врага. Теперь он, похоже, решил не просто узреть ее последние минуты, но и прочувствовать их. Лицо под крылатым шлемом казалось маской адского демона. Чэнь осклабился в кровавой, жестокой, торжествующей улыбке того, кто заранее был уверен в победе:

— Счастливого пути, Чжу Чонба.

Чжу задыхалась. Колотила разбитой рукой по твердому панцирю. Обрубок правой руки, беспомощно мотающейся у Чэня перед носом, оказался еще бесполезней.

Ее следующий поступок не был ни намеренным, ни даже полностью осознанным. Предсмертное отчаяние вспыхнуло в ней, разом подсветив все воспоминания, правая рука сама взлетела в воздух. Рука, сотканная из света. Небесный Мандат Чжу всегда горел слабеньким белым пламенем, еле видимым при дневном освещении. Но фантом, который она вскинула к лицу Чэня, был ярок и в считаные доли секунды вспыхнул в десять раз ярче. В сто раз! Раскаленный добела, он пылал маленьким солнцем.

Чэнь завопил и отпрянул, прижав руки к лицу, на котором уже запузырились ожоги. Черные провалы его глазниц напомнили Чжу, как когда-то, давным-давно, Чэнь вырвал язык пленнику и убил у нее на глазах.

Она просипела в ответ:

— Меня зовут не Чжу Чонба.

Чэнь не был ее судьбой. Не был ее будущим. Она — Чжу Юаньчжан — выбрала себе это имя в залог будущего: Юань падет, и будет создан мир по ее образу и подобию, а не по чужой указке, как раньше.

В следующий миг пологая палуба обернулась отвесным утесом, и они покатились в пропасть. Чжу ухитрилась в полете зацепиться о мачту. Чэнь, слепо взмахнув руками, поймал лишь пустой воздух. Чжу посмотрела вниз, проследив за падением его рослой фигуры в доспехах сквозь мачты и обрывки снастей. Он тяжело приземлился далеко внизу, затормозив о борт.

Корабль накренился еще самую чуточку, и Чэня выбросило за борт, точно всадника из седла. Чжу увидела его в черной воде. Потом он исчез.

* * *

Чжу, скользя и шатаясь, пробиралась по палубе туда, где остался Сюй Да. Она была точно марионетка с переломанным каркасом, руки и ноги слушались плохо. Во время поединка с Чэнем отступило все, кроме чистой, ясной необходимости выжить. Но теперь вернулось отчаяние, словно кровяные часы Цзяо начали отмерять время у нее в груди. Каждый миг — капля крови, падающая в миску неизвестной глубины. Уровень в миске поднимался, а вместе с ним рос ужас, но в глубине души Чжу отказывалась верить в худшее. Сюй Да не умрет. Как иначе, ведь он пережил встречу с бандитами, битвы, трижды тонул и возвращался к ней чуть ли не из мертвых. Наконец она увидела его скорчившуюся, мокрую насквозь фигуру. И бросилась туда.

Сюй Да был жив, точно ее воля удержала его на краю. Лицо друга казалось бледнее вареного цыпленка, но Чжу знала, что виноват призрачный свет Мандата. Порез на груди выглядел еще кошмарней, чем ей помнилось, однако одежда вокруг раны была темна от воды, не от крови. Уже хорошо. Когда ее саму ранил Оюан, она, скорее всего, выглядела хуже. Чжу тогда чуть ли не половину крови потеряла. Но выжила же.

— Зачем, — хрипло прошептала она ему. — Зачем ты полез первым, дубина? Кто угодно мог пойти! Не обязательно ты.

Левая рука, разбитая Чэнем, кошмарно распухла и плохо слушалась, поэтому она погладила его по лицу призрачной ладонью. Прикосновение тоже было призрачным, но какая разница, если ее воля так сильна, что может перевернуть мир? Это ее воля сокрушила Чэня, это ее воля не дала умереть Сюй Да, пока она ползла к нему. Это ее воля сейчас прогонит смерть, потому что она, Чжу, так хочет!

Может, Сюй Да все же почувствовал ее касание. Он приподнялся и прошептал:

— Вернулась… Я знал, что ты… победишь.

— Я и победила, — горячо сказала она, стараясь не замечать кровь, которая все текла и текла у него изо рта, размываясь дождем. — Все кончено. Чэнь Юлян мертв. На других кораблях есть лекари, подожди, я их приведу. Мы тебя в момент починим.

Ей показалось, будто он смеется, хотя его лицо осталось страдальческим.

— Жаль, что этого ублюдка Цзяо Ю тут нет.

Он говорил медленно, в перерывах между вдохами, и Чжу едва не касалась ухом щеки Сюй Да, чтобы разобрать слова. Но даже с такого близкого расстояния она не ощущала тепла его тела.

— Хотя такую поломку и он не починил бы.

— Не говори ерунды!

Чжу сама не поняла, почему ее голос прозвучал так странно. Не о чем беспокоиться, это еще не конец, иначе она бы почувствовала!

— Не истери. Наверное, тебе сейчас кажется, что ты умираешь, но этого не может быть. Плохие девчонки в Интяне ждут тебя не дождутся. Тебе еще надо жениться на какой-нибудь из них, завести кучу детей и отдать парочку из них мне. Кто же еще подарит мне наследника?

— Я пошел, — прошептал он, — потому что знал: лучше я пойду, чем кто-нибудь, у кого вся жизнь впереди.

В первый момент Чжу не поняла, о чем он. В его словах не было смысла.

— Я ведь… уже… — Голос Сюй Да прервался, а потом он сказал со стоном: — …умираю. Я это понял… еще после того острова с крепостью. С тех пор, как евнух меня спас.

У Чжу внутри стало ужасно тихо, словно сердце разучилось биться. Остров с крепостью. Но если он умирает с того дня…

Она так радовалась своей удачной вылазке за солью. Поздравляла себя с тем, какой малой кровью ей достался успех. Всего две жизни, и не особо-то важные для нее. Чжу даже говорила себе, что счастлива была бы заплатить и более высокую цену. На нее лавиной обрушились воспоминания о тех моментах, когда Сюй Да кашлял кровью, и притворялся, и уверял ее, что все в порядке, лишь бы ей никогда не пришлось узнать, как дорого она заплатила за тот успех.

Если он заболел после острова, значит, Чэнь тут вообще ни при чем.

Чжу подумала с холодным, леденящим ужасом: это я виновата.

Она ухитрилась подсунуть под Сюй Да раненую руку, чтобы можно было баюкать его голову. Призрачными пальцами Чжу гладила холодные щеки друга, его искаженное агонией лицо, и все время повторяла, с яростью и напором, от которых, кажется, само мироздание шло рябью вокруг них:

— Я запрещаю тебе умирать. Я тебе не позволяю!

На сей раз он смог улыбнуться по-настоящему, и хуже этой улыбки Чжу ничего не видела.

— Иногда даже Император не в силах приказывать. Чего ты всполошился, младший брат? Это моя судьба. Я с самого начала знал, что когда-нибудь отдам жизнь за тебя. Ты бросил вызов року. Только тебе под силу изменить мир. Я думал, ты понимаешь.

Он судорожно втянул воздух, и Чжу увидела, как на миг остекленели от ужаса его глаза.

— Я просто… хочу… чтобы не так больно…

Силы его покинули. Он умолк, тяжело дыша. Словно это была трудная работа, отнимающая все силы.

— Нет, — вскрикнула Чжу. Ее испугало, что сознание Сюй Да вдруг стало уплывать. Как будто дух, знавший и любивший ее, уже покидал тело. Чжу охватило отчаянное желание схватить душу и силой вернуть на место. Обезумев на миг, Чжу поверила, что это возможно. Она же видит духов, почему же нельзя поймать одного из них? Может, из всех живущих эта власть дана только ей: кинуть вызов Небу и победить саму смерть силой воли.

Ее сотрясала ужасная дрожь. Она прижалась лбом ко лбу Сюй Да, словно пытаясь таким образом удержать его дух в теле. С самого начала, когда Чжу еще не стала собой, он был рядом. Невозможно представить мир без него. Чувствовать, как жизнь покидает Сюй Да в ее объятиях, было все равно что идти по берегу, который прямо под ногами утопает в непрерывно прибывающей приливной волне. Она кричала и боролась, но понимала: холодная неумолимая сила, отнимающая у нее друга, — это судьба.

Однако Чжу уже доводилось идти судьбе наперекор.

— Небо не может забрать тебя у меня. Не отдам. Не отдам!

Ей всегда было легко отстраниться от чужого несчастья. Чжу видела, как Чэнь Юлян содрал кожу с человека живьем, и сама посылала людей в бой, на смерть. У нее не дрогнула рука прикончить невинного ребенка, который мешал ее планам. За их муками она просто наблюдала, не подозревая даже, что чужая боль может быть более невыносимой, чем собственная. Теперь же она сопереживала страданиям человека, который почти всю жизнь был рядом с ней, принимал и защищал ее с самого начала. Любимого человека. Боль вгрызалась в беззащитное сердце, уничтожая Чжу вместе с Сюй Да. Но если боль одна на двоих, значит, и борются они с ней вместе? Чжу ведь может поделиться с ним волей к жизни, которой ей хватит на двоих? На тысячу! На целый мир!

Она баюкала его в объятиях, раскачивась вместе с кораблем. Их окатывала волна за волной. Крохотный огонек во тьме заливало сверху нескончаемыми потоками воды. Продрогшая Чжу могла только закрывать друга своим телом. Она не поняла, в какой миг ее воли все-таки не хватило. Глаза Сюй Да были все еще открыты, но вода смыла кровь, пузырившуся на его губах, — а новой так и не появилось. Чжу обнимала тело, которое покинули жизнь и дух.

Вот чем она пожертвовала ради своих желаний. Чжу знала, что, подняв глаза, увидит Сюй Да, стоящего по ту сторону завесы дождя. Охрипшим, неузнаваемым для себя самой голосом она поклялась ему:

— Все будет не зря.

18

За стенами Даду

Войско Оюана встало лагерем на краю голых, бурых зимних полей, окаймлявших город широкой дугой. Оюан никогда раньше не забирался так далеко на север. В Даду было суше, чем он представлял себе: снега всего по щиколотку. Идеально для начала войны. Эта мысль пришла без всякого чувства — ни радости, ни предвкушения. Просто наблюдение. За передним краем центральной армии раскинулись пригороды Даду со множеством усадеб и домов удовольствия. Все это тонуло в глубокой тени внешней городской стены. За ней скрывалась еще одна, ограждающая Императорский Город, и лишь внутри него, за последними воротами, находился дворец. Теперь больше ничего не стояло между Оюаном и его судьбой. Войско и три стены. Еще немножко.

Ветер, задувающий под закатанный полог его юрты, был зверски холодным. В иное время Оюана это раздражало бы, но теперь мир словно отдалился. У Оюана вообще есть тело? Он находился в коконе боли, отсекающей все остальное. Неутолимой. Не осталось преграды между ним и памятью, между ним и страданием. Самая страшная мука накатывала волнами. Каждый раз, поднимаясь на гребень одной волны, он думал, что не вынесет следующей, ибо это невыносимо, но передышка между волнами оказывалась в чем-то даже хуже — ложное облегчение, тогда как он жаждал настоящего.

Войско было потрепано и измотано долгим переходом из Интяня. Что-то — Оюан даже толком не помнил что, да и не хотел этого знать, — случилось с Чу в Цинъюане. Но, по крайней мере, у него остался упертый, до занудства надежный Гэн. Есть кому следить за порядком. У Оюана сложилось отчетливое впечатление, что войско не обрадовалось, когда он вернулся из Цинъюана один, и с еще меньшим энтузиазмом восприняло новость, что теперь они идут на Даду. Только что ему до чувств солдат. Его командиры подчинялись Гэну, Гэн — ему. А солдат гнали на войну кнутом: они — единый организм, ведомый волей Оюана.

Дела шли хорошо. Войско прорвало все линии обороны центральной армии Даду, отделявшие их от столицы. Причем потери, пускай и существенные, оказались меньше, чем предполагал Оюан. Для него стала сюрпризом крайне плохо организованная оборона центральной армии. Это не вязалось с тем, что генерал слышал о Главном Советнике как о командире. Словно обороной вообще никто не руководил.

Оюан смутно помнил предположение Гэна, что Советник пал жертвой придворных интриг. Возможно, эта дикая догадка верна. Впрочем, какая разница, в чем там дело. Главное, ему не нужен Чжу. Да никогда и не был. Оюан побеждает, до цели уже рукой подать. Скоро свершится месть над тем, кто вписал их с Эсенем судьбы в узор мироздания и отнял у них право самим выбирать, как жить и как умереть. А с убийством Великого Хана, которое станет последним деянием Оюана, обретет смысл весь тот ужас, что он сотворил и пережил.

— Раны еще не осматривали? Заштопать надо.

Это Гэн осторожно перешагнул порог юрты.

Оюан вслед за Гэном посмотрел на свои руки и с удивлением увидел несколько кровоточащих порезов. Наверное, он получил их во время последней схватки, но непонятно, когда именно. Его руки — эти маленькие, тонкокостные, ненавистные руки — показались ему чужими, еще более, чем обычно. Порезы не саднили. Может, где-то на теле есть и другие раны, которых он не заметил и не ощутил? Вдруг он разваливается на части по-настоящему, а не только в своем пылающем внутреннем мире?

— Царапины…

Лишь бы продержаться до победы, а там можно и разваливаться. Однако эта новая бесчувственность вызывала у него тоску по физической боли. Она хотя бы давала передышку от нескончаемой эмоциональной агонии.

Он с яростью, почти с похотью представил, как кромсает собственную плоть ради облегчения. Но одновременно с этим образом пришло понимание: время облегчения миновало. Настал час конца.

— Скорее всего нам нужно продержаться несколько дней, а там они протрубят сигнал к отступлению и вернутся в Даду, — задумчиво сказал Гэн. — Тогда начнем осаду. Людей не хватает, наверное, не получится провести достаточно мощную атаку и пробить стены. Придется вести долгую осаду.

У Оюана не было никакого желания вести осаду, тем более долгую. Он понимал, что скорее всего придется. Но даже мысль об ожидании казалась невыносимой.

Гэн, словно почуяв его неохоту, предложил:

— Может, осада и не понадобится. Что, если заслать в город отряд? Пусть откроют нам ворота.

Оюану ничего так не хотелось, как избежать осады, но…

— Пустая трата времени. Стража у ворот будет начеку, опасаясь именно этого. Мы не сможем туда проникнуть.

— Ну почему же. У меня есть человек в Даду. Возможно, за хорошую награду он поможет провести отряд в город. Только отряд должен быть маленький, несколько бойцов. Не уверен, что этого хватит. Но если вы хотите попробовать, надо поторапливаться. Пока Даду не забаррикадировался изнутри.

Оюану показалось странным, что Гэн, уроженец Хэнани, имеет связи в Даду. С другой стороны, все логично: просто Вселенная ведет его к победе. В нем взмыло чувство неизбежности, которое не принесло радости — только предчувствие конца.

— Свяжитесь с этим человеком, — сказал он. — Соберите отряд. Мы сделаем все завтра, не откладывая в долгий ящик.

* * *

Оюан с Гэном пешком подошли к центральным воротам южной внешней стены Даду. В поводу они вели вьючного ослика, у которого в седельных сумках лежали их мечи и доспехи, а также вереницу коз — их предлог для проникновения в город. В конце концов, защитникам города нужно что-то есть. Их отряд из восьми человек разделился на пары. Агент Гэна снабдил воинов охранными грамотами торговцев. Каждая пара должна была войти в Даду через свои ворота (если одних поймают, остальные смогут продолжить миссию) и объединиться уже внутри.

Ворота пламенели в неверном свете факелов. Наступающие сумерки превратили саму стену в огромный темный силуэт, заслоняющий небо. Стена была надежная как скала — крутой отвал утрамбованной земли. Более мощной городской стены Оюан не встречал, и первый же взгляд на нее с близкого расстояния убедил его, что помощь Гэна — большая удача. В годы основания Великой Юани монгольская армия осаждала один наньжэньский город целых три года, прежде тем тот, наконец, пал. А что, если и Даду пришлось бы три года морить голодом? Оюан бы и на это пошел, но пребывая в мрачной уверенности, что рехнется в процессе.

Они отложили въезд до вечера на том основании, что усталые стражи скорее пропустят их без тщательного досмотра. Но по мере продвижения к началу очереди, где купцы, гонцы и солдаты ожидали, пока их впустят, Оюан с неприятным удивлением наблюдал, как стражник у ворот добросовестно сверяет пропуска с некой бумагой, вероятно, списком охранных грамот. Им с Гэном не удалось бы пройти по ворованному пропуску — а ретироваться сейчас, на глазах у стражи, тоже было бы подозрительно. С тяжелыми опасениями Оюан прикидывал, справится ли с ближайшей к нему дюжиной тяжеловооруженных стражников. Если выхватить меч из седельной сумки, удастся ли зарубить их быстро, метнуться в город и исчезнуть? Ни отряда, ни снаряжения, ни доспехов. Только он сам да меч. Может, этого и хватит. Ему ведь нужно только добраться до Великого Хана, и все.

В начале очереди стражник взял у Гэна пропуск, сверился со списком и поднял на Гэна пристальный взгляд.

Оюан направился к ослику. В голове у него, точно сон об уже пережитом, проплыло, в каком порядке он убьет стражей.

— Правил не знаете, что ли? — раздраженно спросил стражник. Но, к удивлению Оюана, вместо того чтобы объявить грамоту фальшивой или краденой, он вернул ее владельцу. — Мне известно, что не на всех воротах проверяют так дотошно. Только правила есть правила: у каждого торговца свой пропуск. Два человека — два пропуска.

— Два… Ох. Но он ведь не торговец.

Оюан замер, положив руку на застежку седельной сумки, а Гэн, понизив голос, зашептал:

— Это просто мальчик-раб, за скотиной у меня смотрит. На него же не нужен отдельный пропуск, верно? Да он еще совсем ребенок. В городе ни на шаг от себя не отпущу.

Стражник покосился в сумерках на Оюана. В былые времена тот взъярился бы от такого взгляда. Теперь он с тусклым равнодушием догадался, что именно вообразил себе стражник.

— В долгой дороге компания не помешает, а?

Гэн, обычно очень учтивый, смог изобразить ухмылку:

— Не только красив, но и послушен.

Стражник, ответив понимающей улыбкой, махнул им рукой: проезжай!

Оюан испытал небывалое облегчение, когда они въехали в город. Удобно, что пропуск оказался подлинным — вероятно, двоюродный брат Гэна, или кто он там, был чиновником. Но даже если бы их поймали на подделке… судьба Гэна была бы, конечно, печальна. Оюан бы убил стражей и ворвался в город один. В любом случае он добился бы своего.

Они с Гэном торопливо зашагали по улицам, расположенным в геометрическом порядке, к тому дому в западном квартале, который человек Гэна обозначил как место предварительного сбора отряда. Шагнув в дом, Оюан вдруг ощутил что-то знакомое… Странное чувство, будто кто-то только что вышел из комнаты. Оюан не понял, откуда оно взялось. Может, шлейф чьих-то духов? Должно быть, совпадение. Ведь у него не было знакомых в Даду. А со следующим вдохом аромат улетучился.

* * *

Остальные члены отряда собрались в доме до темноты и переоделись в доспехи. Оюан оказался единственным, кому не нашлось стандартного юаньского снаряжения, какое имелось у каждого солдата в Даду. Но даже если бы в лагере отыскались простые доспехи генералу по размеру, он бы отказался. Конечно, рискованно сверкать на улицах зеркальной броней, какой больше ни у кого нет. Особенно если учесть его приметную внешность. Но Оюан хотел, чтобы перед смертью Великий Хан его узнал.

Выйдя на улицу, они разделились: те, в чьи задачи входила диверсия, свернули к ближайшим западным воротам, а Оюан и Гэн со своим отрядом направились в Императорский Город.

Человек Гэна дал ему подробные указания. Они проследовали за командиром вдоль подернутого льдом канала, который пересекал несколько жилых кварталов, а затем нырнули в городскую рощу. В ней царила такая пугающая темень, что Оюан взглянул вверх сквозь ветви лиственниц — на месте ли звезды? И тут же понял, отчего темно: это тень еще одной исполинской стены. Дальше Гэн повел их прямо по каналу. Быстрая вода под хрупким льдом была всем по бедра, а Оюану — по пояс. Так, вброд, они добрались до стены и туннельного провала. Гэн вполголоса сказал:

— Здесь обычно решетка, чтобы не лазали, но мой человек сумел ее снять. Тоннель выведет нас прямиком к Императорскому Городу. А там останется лишь преодолеть одну стену.

Когда они нырнули внутрь, их обдало запахом грибов и корней. Оюан не сразу вспомнил, где был подобный аромат: в туннелях под Пинцзяном. Соратничество с человеком, называющим себя Чжу Юаньчжаном, уже казалось ему чем-то вроде сна с продолжением, о людях, которых никогда не существовало в реальности. Он смутно припоминал ноющее опустошение — его обманули, а он смел надеяться на другой исход. Но та обида больше не саднила, все прошло. Кем бы ни была Чжу, для будущего Оюана она не имела значения.

Туннель вывел их к замерзшему озеру. В отличие от канала, здесь лед был крепкий — можно стоять. Они быстро пересекли застывшую черную гладь, преодолели такой же замерзший ров и вскарабкались по склону к подножию стены Дворцового Города. Мокрые и дрожащие, воины, сгрудились вместе, чтобы не терять тепло, и стали ждать. Сухой воздух Даду был так тих, что пар общего дыхания клубился над головой и отражал звездный свет.

Колокольная Башня во внешнем городе пробила первую ночную стражу, затем вторую. И вот наконец прозвучало то, чего ждал отряд: не колокол, а барабанный сигнал тревоги. Высоко над западной стеной расцвели сигнальные фейерверки. Тонкий ручеек шума во внешнем городе перерос в водопад панических воплей — жители проснулись и поняли, что стряслось: ворота пали.

В Дворцовом Городе забряцали оружием. За стенами вспыхивало все больше и больше факелов, пока он не превратился в сияющий остров такой яркости, что звезды погасли, смытые ложной зарей. Наконец, главные ворота распахнулись, и оттуда галопом вылетели всадники. Личная гвардия Великого Хана мчалась на подмогу тем, кто сдерживал поток армии Оюана, хлынувшей в Даду.

— Вперед! — скомандовал Оюан, как только всадники скрылись из виду, и отряд забросил крюки за стену. После темноты Императорского Города сверкание Дворцового почти ослепило их. Они спрыгнули внутрь, на холодный белый песок. Двое дворцовых стражников заметили чужаков в длинном коридоре и подняли было тревогу, но Оюан успел их зарубить. Отряд бежал вслед за ним сначала по одному коридору, потом по другому, с каждым поворотом приближаясь к сердцу города — к растущему зареву, — пока наконец Оюан не вырвался сквозь высокую арку на широкую площадь. Колонны ярко освещенного зала взмыли в ночное небо. Умом Оюан был готов увидеть величественное сердце Великой Юани. Но зрелище огромного дворца, сверкавшего драгоценными камнями даже в ночи, его все равно поразило.

На площади их встретила целая толпа стражников. Оюан ринулся в самую гущу. Ему казалось, что он идет вброд сквозь людскую массу так же, как по каналу, ломая льдинки. Клинок методично косил подступающих врагов направо и налево.

Когда генерал пробился к мраморной лестнице, ведущей в зал, ему навстречу выкатилась новая волна стражников. Он столкнулся с ними на бегу. Оюан был создан для этого кровавого жаркого танца.

По левую руку вроде бы бился Гэн, держась вровень с генералом. Оюана полоснули по ноге, и даже сквозь непривычную бесчувственность он понял, что попали по телу, а не по доспехам. Но темпа Оюан не потерял, так что плевать. Впереди уже маячили массивные распахнутые двери зала, за которыми горели факелы. Все новые и новые стражники выскакивали на верхнюю колоннаду. Оюану они казались всего лишь движущимися препятствиями. Разве им под силу остановить его? Судьба ждет там, наверху.

Последние стражи пали от меча Оюана, и он шагнул в зал. Внутреннее обширное пространство было так густо заставлено срезанными ветвями в белом цветении, что Великий Хан в сверкающем облачении на троне, стоявшем в дальнем конце зала, казался одинокой золотой монеткой, выпавшей из кошелька в сугроб.

Даже если у цветов был аромат, Оюан не чувствовал его сквозь запах крови.

Он бросил Гэну через плечо:

— Подопри дверь.

* * *

Хромая, Оюан приближался к трону. Прошлая жизнь рухнула безвозвратно. Вот будущее, вот настоящее, вот момент, ради которого он рожден. Что-то было неладно с ногой, но кого это теперь волнует? Оюан у цели. Он вспомнил, как десять тысяч лет назад шел навстречу Эсеню по тому мраморному мосту. Точно так же он сейчас шел по залу. Великий Хан в ужасе смотрел на него. Оюан словно увидел себя глазами хана: смерть и прошлое, воплощенные в одинокой, неотвратимо надвигающейся фигуре, за которой тянется шлейф призраков.

Великий Хан, кажется, хныкал и молил о пощаде, но генерал не слушал. Он что-то лепетал насчет отца Оюана — значит, по крайней мере сообразил, кто и почему пришел по его душу, — но это ровным счетом ничего не меняло.

Оюан толкнул Великого Хана обратно на трон и склонился над ним. Теперь его уже не остановить. Он приставил острие меча к груди Великого Хана и надавил очень медленно и аккуратно. Хан был еще жив, но резко замолчал. Оюан не намеревался его мучить, просто хотел увидеть собственными глазами момент смерти врага.

Непривычно было убивать так — медленно и жестоко, лицом к лицу. На низкой скорости плоть и ткань оказались удивительно неподатливыми, а меч затупился от убийств. Хан смотрел на генерала глазами, полными ужаса и муки. Клинок погружался все глубже. Разве это боль, с презрением подумал Оюан. Легкая смерть не сравнится с тем, что пережил он сам.

Он нажал сильнее и навалился всем весом на меч. Дрожащие руки Великого Хана взметнулись, чтобы вцепиться в него, и упали. Оюан все давил, охваченный безумным стремлением — вложить всего себя в это усилие. Довести дело до конца. Наконец меч пронзил тело Хана насквозь, врезался в спинку трона и, судя по ощущениям, сломался.

Всё.

Тяжело дыша, склонясь над телом Великого Хана, Оюан понял, что не заметил, как враг умер. Человек может быть жив либо мертв, а смерть — всего лишь грань. Я отомстил, подумал он с пустой отрешенностью. Но сохранить это в воспоминаниях мне не удастся.

Оюану доводилось видеть людей, которым снесло полчерепа: хотя они еще дышали, а сердца их качали кровь, сознания в них уже не было. Вот так и у меня сейчас, понял он. Ни ликования, ни даже облегчения. Просто меркнет все — мысли, надежды, чувства. Впрочем, он того и хотел.

Когда Оюан яростно пробивался в зал, у него распустились косы, и он стал похож на вечно растрепанного Эсеня. Полотно волос скрыло лицо генерала и тело его мертвого врага, за которым он вскоре последует.

Он не мог видеть духов, но ясно представлял: вот они окружили их с Великим Ханом тесным кольцом. Смотрят черными, пустыми глазами. Ждут. Он сказал им:

— Свершилось.

Все, все, что произошло в промежутке между гибелью отца и нынешним моментом, со смертью Великого Хана обрело смысл. Генерал вырвал сломанный меч и отшагнул от обмякшего тела. Под троном растекалась темная лужа — кровь Великого Хана, смешанная с кровью Оюана. Он обрадовался, когда у него закружилась голова от ран, полученных неведомо где и когда. Еще минута-другая, и он уплывет совсем, и все закончится.

Стоя у трона, Оюан ощутил, как его уносит ветром, будто он уже незаметно шагнул навстречу смерти.

Нет, неправда. Он все еще стоит перед троном, а сквозняком его обдает потому, что дверь, которую за ним заперли, когда они только вошли, теперь открыта.

* * *

Зачем Гэн открыл дверь? Площадь снаружи озаряло пламя факелов, но Оюан не видел ничего, кроме тени, как будто внешний мир поглотила непроницаемая тьма. Стена мрака, плотного и клубящегося, покатилась в зал вслед за субтильной фигурой в черной шляпе.

— Мои поздравления, генерал, — сказал Ван Баосян по-монгольски. — Спустя столько лет вы наконец добились своего. Убили Великого Хана. Ой! Как-то вы неважно выглядите. Еле узнал вас.

Удивленный Оюан рассмеялся надтреснутым смехом.

— Господин Ван. Как же я не догадался.

Он думал, что никогда больше не заговорит по-монгольски, но ответил на том же языке машинально, и это было интуитивно правильно: язык их прошлого, мертвого прошлого.

— Как обычно, дергаете марионеток за ниточки. Я сыграл вам на руку?

Раньше ему неприятно было бы узнать, что он стал пешкой в одной из игр господина Вана. Но теперь это ничего не значило. От смерти Оюана отделял один миг, который все длился и длился. Он был как зверь с разорванным горлом или воин, пронзенный копьем. Смертельно раненный не чувствует боли. Было время — прежде чем из него сделали евнуха, прежде чем определился его путь, — когда Оюан жил обычной жизнью. Он не знал страданий, кроме обычных тягот человеческого бытия. Но теперь казалось, что вся предыдущая жизнь была сплошной мукой, а боль отпустила его впервые. Оюан поплыл по волнам.

— Господин Ван? Нет, неверно, — ответил его собеседник со знакомым ядом в голосе. — Назовите мой настоящий титул, генерал, потому что благодаря вам я его получил. Принц Хэнани.

Оюан выглядел ужасно и знал об этом. Но из них двоих до неузнаваемости изменился именно Господин Ван. Не Принц Хэнани, какой Принц Хэнани из человека, который всем своим существом оскорблял этот титул? В Хэнани Баосян без конца красовался в нелепых нарядах. Теперь же он был облачен в униформу императорского чиновника и казался пустой оболочкой, оставшейся от прежней личности. Изможденное, смахивающее на череп лицо выглядело так, словно для его обладателя жизнь обернулась пыткой.

Господин Ван продолжал:

— Вы мне очень помогли, генерал. Когда я заключил союз с Мадам Чжан, намереваясь взять Даду, я уже знал, что ее войска не хватит, чтобы одолеть центральную армию. Нужен был человек, способный сломить оборону города. Тот, кто готов ради этого положить всю свою армию. Я заранее позаботился, чтобы у меня был такой человек. Уверен, вы даже не задумывались, почему ваш путь оказался намного проще ожидаемого. Почему вы не умерли в темнице Бяньляна, не проиграли битву генералу Чжану, почему ворота Даду легко открылись перед вами.

— Старший Командир Гэн, — медленно произнес Оюан, — был вашим агентом. Вы передавали ему зашифрованные послания.

Он вдруг понял, что Гэн сам говорил о своих желаниях. Для Гэна дороже всего семья и надел земли в Хэнани. Ему бы только вернуться домой. На троне командиру хотелось видеть человека, который сможет поддерживать порядок в Великой Юани… так же, как поддерживал его в провинции Хэнань.

Гэн сам сказал. Просто Оюан не слушал.

Все встало на свои места. Но какая ему теперь разница? Теперь, когда все было кончено, у него осталось лишь одно желание. Не без усилия он спихнул тело Великого Хана на пол. Запятнанный кровью трон опустел.

— Ты за этим явился? Мне не надо. Забирай.

Он увидел, как господина Вана накрыло какое-то огромное чувство, смесь боли и предвкушения. Однако он не сдвинулся с места. Неизвестно почему, все его внимание было приковано к Оюану. Даже сквозь свою отстраненность генерал ощутил, что ему не по себе.

Окинув генерала долгим, изучающим, пугающим взглядом, Господин Ван произнес:

— Эсень ненавидел меня. Я пытался отвечать ему тем же, но не получалось. В меня до самых костей въелось: он мой брат, я должен его любить. Почитать. Ты понятия не имеешь, как это больно — любить человека и в ответ получать даже не равнодушие, а ненависть. Он и тебе насолил, да? Причинял боль и даже не замечал этого. Такой уж он был, генерал. Никогда не понимал людей. Поэтому поживи еще чуток. Ты — единственное, чем брат дорожил, если не считать самой Великой Юани. И с твоей помощью я собираюсь дать ему понять наконец, что значит настоящая боль.

От его слов у Оюана, пусть и полумертвого, волосы встали дыбом. Господин Ван… собирается дать понять Эсеню?.. Оюан никогда еще не слышал такой иррациональной настойчивости в человеческом голосе. Разве что в собственном. Он неловко сказал:

— Эсень мертв.

— Да что ты говоришь! Ты же его и убил. Он мертв, — мягко произнес Господин Ван, — но не упокоился. Ты же встречал немало людей с Мандатом, верно, генерал Оюан? Должен уже знать, что мы видим призраков. С самого момента своей смерти Эсень развлекается тем, что мучает меня. Следит за мной, ходит по пятам, не дает спать. Но если мертвые могут мучить живых, так ведь и живые могут поиздеваться над мертвыми. — Голос Господина Вана вознесся до крика. В нем звучала неприкрытая мука, и на Оюана внезапно повеяло безумием.

— Ты же здесь, правда, Эсень? Смотри хорошенько, брат! Это представление я приготовил специально для тебя!

Господин Ван изливал свою боль в мир в отчаянной попытке получить отклик, но Оюану это было неинтересно. Он хотел умереть. Хромая, подошел к Господину Вану, с отстраненным любопытством отмечая, как странно слушается тело — наверное, задето слишком много жизненно важных органов? — и вложил сломанный меч ему в руку:

— Если хочешь убить меня, убей.

Господин Ван опустил взгляд на меч. У него были тонкие, хрупкие пальцы ученого, но рукоять казалась маленькой в его ладони. Оюан думал, что ему будет неприятно увидеть в этих пальцах собственный меч — искореженный, сломанный кусок его самого. Только какая теперь в нем ценность? Он свое отслужил. Как и Оюан.

— Этот меч отнял жизнь моего брата? Может, ты думаешь, если я убью тебя именно им, узел наших переплетенных судеб будет разрублен? Но ведь если я исполню твое желание, — задумчиво рассуждал Господин Ван, — Эсень вряд ли расстроится…

История завершилась. Ничего уже не имеет значения. И все же… что-то не так. Дурное предчувствие охватило Оюана, когда Господин Ван крикнул:

— Привести его!

Оаюну он сказал:

— Ты все это наворотил, чтобы отомстить за своего благородного отца, который погиб как герой от рук Великого Хана. Ты ползал на коленях, позволил себя опозорить и обесчестить у всех на глазах, ты даже убил любимого — только ради того, чтобы почтить отцовскую память, уничтожив его убийцу.

Солдаты вошли и ввели какого-то спотыкающегося тощего старичка с седыми волосами и длинной бородой.

Господин Ван непринужденно произнес:

— Генерал Оюан.

С нарастающим смятением Оюан понял, что обращаются не к нему.

Господин Ван продолжал:

— Судя по всему, слухи о том, что за вас надо отомстить, сильно преувеличены. Я слышал, вы вовсе не приняли геройскую кончину, а упали на колени и умоляли Великого Хана пощадить вас. Он согласился, заточив в темницу. Какая ирония! Ваш сын проделал весь этот путь, чтобы отомстить за вас. Ради этого он совершил такое предательство, словами не описать! Даже Великого Хана прикончил. А вы все это время были живы.

Каждое слово — напоказ. Он обращался не к старику, не к Оюану, а к зрителю, невидимому им.

— Ну, вы не зря мучились. Еще успеете завести новую семью, чтобы род не прервался. Идите с миром.

Оюан с трудом понимал, что происходит. Творилось немыслимое. Мир вдруг снова затопила боль. Собственный голос показался ему чужим:

— Отец…

Сломленный старик поднял голову движением, в котором еще осталось немного генеральской надменности. Взглянул на Оюана, словно не узнав. То был взгляд, полный смущения, отвращения, презрения. Так смотрят на раба или вещь.

— Ты…

Секунду он боролся с собой, словно разучился говорить. Потом отстраненно бросил через плечо, уже удаляясь:

— Ты мне не сын.

Оюан смотрел ему вслед. Его вдруг прошиб такой озноб, что зубы застучали. Я все сделал ради тебя. Вся предыдущая боль не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытывал теперь. Ему было холодно, но он сгорал заживо. Я все это сделал зря. Я не отомстил. Я убил…

Я же убил…

Мир кружился и кружился. Оюану не за что было ухватиться. Все рассыпалось.

Откуда-то издалека Господин Ван поинтересовался:

— Ну так что, генерал, стоило оно того? Стоило жизни моего брата?

Оюану не хватало воздуха, он задыхался.

— У тебя было все, ради чего стоит жить, а ты никак не мог в это поверить. Он любил тебя, причем взаимно. А ты зачем-то вцепился в это свое якобы предназначение. Убил Эсеня, хотя его смерть ничего ровным счетом не меняла. Не судьбой ты проклят, Генерал. Ты сам себя проклял. Как ты презирал мою трусость! Между тем из нас двоих именно ты побоялся быть собой и взять свое.

Господин Ван говорил лихорадочно, словно мучить Оюана было ему в радость. Он добрался до самой сердцевины, до сути, и бил туда.

— Ну что ж, Генерал. Может, в следующей жизни, или через одну, или спустя тысячу лет вы встретитесь снова, и мир будет иным. Может, в следующий раз вам хватит храбрости.

Сзади кто-то подошел, и Оюан понял, что сейчас его убьют. Ничего нельзя изменить, отменить, оправдать. Остался только его поступок, который никогда не имел никакого смысла.

Он сгорал и знал, что эта бесконечная, безадресная боль не утихнет никогда, даже после смерти, даже через тысячу мучительных лет.

«Эсень, — подумал он. — Жди меня».

* * *

Наверное, Гэн все силы вложил в удар, чтобы пробить доспехи Оюана с обеих сторон. Знаменитый зеркальный панцирь генерала раскрылся стальным цветком. Двенадцать искореженных лепестков окрасились багровым. Меч медленно выходил из груди. Оюан застонал.

Баосян услышал его стон и отстраненно подумал, что все кончено. Кроме Великой Юани, Эсень любил только Оюана. А это момент его уничтожения. Больше, чем просто смерть, о которой Оюан мечтал. Вытащив из темницы отца Оюана, Баосян лишил его действия всяких оправданий, обессмыслил жалкую жизнь генерала и уничтожил его.

Оюан не смотрел на клинок, торчащий из груди. Он часто убивал сам, знал, как это выглядит. На его лице не читалось ничего, кроме опустошения. Баосян внезапно разозлился. Какое право Оюан имеет горевать? У него было все на свете, все, чего Баосян был лишен, а он не ценил, что имел. Отбросил ради чести, ради самообмана. От ярости Баосян задышал часто, будто хищник, готовый вцепиться в добычу. Оюану больно умирать? Хорошо. Пусть станет еще больней.

А ты смотри.

Оюан не сводил глаз с лица Баосяна. Выражение опустошения постепенно сменялось иным, более глубоким и странным, отчего Баосяна мороз по коже продрал. В этих глазах было нечто звериное, чуждое и непознаваемое. Смерть плавно и необратимо расчеловечивала Оюана. Ненавистное лицо с надменными, по-женски тонкими бровями и подбородком, исказилось беззвучным воплем агонии.

В голове Баосяна набирал силу пронзительный крик, — пока не слился в одно целое с сияющим, окровавленным клинком, выходящим из груди Оюана.

Смотри, брат мой!

Баосян не заметил, как одолел последние несколько шагов, разделявшие их. Остановился, лишь налетев грудью на кончик меча. На миг ему захотелось надавить сильней, получить физическое подтверждение своей чудовищной, невыносимой боли. Боли, которую он наконец смог вернуть тому, кто ее причинил.

Тебе больно видеть, как он страдает? Больно же?

С языка сорвалось обвинение:

— Он любил тебя.

До него донеслось мимолетное эхо детского плача. Ребенок карабкается вслед за объектом своего обожания. В другой раз буду стараться лучше. Пожалуйста, не бросай меня. Его передернуло от этого воспоминания. Ненависть к себе была острее боли. Она поглотила его целиком.

Взгляд Оюана на миг снова стал осмысленным — сознание боролось с подступающей тьмой. В нем мелькнуло не сочувствие, но понимание, последняя — посреди ненависти, зависти, ревности — вспышка их родства, проистекающего из любви к одному и тому же человеку. Задыхаясь за себя и за Оюана, которому больше не вдохнуть, Баосян с ужасом ощутил, что все действительно кончено. Оюан был единственным человеком на свете, познавшим любовь Эсеня. Это знание умрет вместе с ним. Рассыплется прахом и никогда не вернется.

Гэн с металлическим скрежетом вытащил меч. Баосян дернулся. На миг мир сузился до него и Оюана. Гэн вмешался, влез между ними и разбил хрупкое понимание, расстаться с которым Баосян был еще не готов.

Оюан стоял, покачиваясь. Он был мал, меньше, чем казался раньше. Баосян смог бы поднять его на руки вместе с доспехами. Но связь между ними прервалась, и теперь Оюан стал просто еще одним осколком мира, рассыпающегося на части под тяжестью желаний Баосяна.

Оюан упал, и Баосян его не подхватил.

Он рухнул навзничь, как разбитая кукла, обратив окровавленное, мрачное, прекрасное лицо к высокому потолку. На секунду слезы в его глазах засияли так, словно он был еще жив. Чудовищная гримаса боли исчезла. Последний отпечаток чувства на его лице — след в пыли, которую вот-вот разнесет ветер, — выражал горе, которому нет равных в мире.

Баосян понял, что все еще сжимает сломанный меч генерала. Вмятинки от пальцев на кожаной рукояти не совпадали — руки у Оюана были меньше. С самого детства Баосян мечтал находиться рядом с братом, но его место без единого усилия занял Оюан. На Баосяна евнух смотрел с тем же неодобрением, что и Эсень. Ну а выросший Оюан обладал всем, чего недоставало самому Баосяну.

Но теперь, когда исчезли яростный воинский дух Оюана и его бесчеловечная способность к насилию, уже ничто не противоречило реальности — осталось хрупкое, истерзанное, искалеченное тело, медленно тонущее в луже тьмы, растекающейся вокруг.

* * *

— Оставьте меня.

Дверь затворилась, и зал вместе с телами погибших погрузился во мрак. Белые лепестки со срезанных ветвей порхали как призраки, подхваченные сквозняком, и опускались на пол, отражаясь в серебристых стенах. Высоко над головой мерцал серебряный свод. Точно звездное небо, смутный блеск сквозь надвигающуюся бурю.

Этого момента Баосян ждал, предвкушая, как расквитается за все свои страдания, — и наконец наступит облегчение.

Зал с исполинскими колоннами, обвитыми резными драконами, был пуст и одновременно полон — в нем мерцали призраки. Поднимаясь по ступенькам к трону, Баосян знал, что один из мертвецов наблюдает за ним. Эсень здесь, отделенный от него не более чем тенью — тончайшей преградой меж двух миров — и его можно призвать. Заставить показаться.

Власть призывать духов сродни власти убивать собственными руками, подумалось Баосяну. Близкая жестокая связь. До того как Баосян обрел Мандат, ему было не под силу кроить мир как вздумается. Он не смог бы вызвать дух Эсеня. Теперь у него такая власть появилась. Тьма искушала. Разрушительная мощь нарастала в нем, пока он, дрожа, стоял перед троном. Запятнанные кровью тронные драконы едва мерцали во мраке.

Баосян уселся на трон. Его буквально распирало болезненное яростное ликование. Трясло как в лихорадке.

Он оправдал всеобщие ожидания: стал тем, чего они боялись, что ненавидели, чего сторонились, с чем боролись. Баосян каждым своим вздохом и делом позорил предков, а теперь он — центр мира. Баосян стал Сыном Неба — но не тем солнцем, что приносит жизнь. Он был солнцем, сокрытым затмением, сосущим свет и жизнь мироздания. Луной, пожирающей солнце. Это его стремительно надвигающаяся тень выпила силы из мира. Он — Великий Хан с порченой кровью. Великий Хан, который ползал на коленях, унижался, отдавался, подвергался побоям; Великий Хан слабости, трусости, предательства, жестокости, позора и страха. Все доброе, благородное, достойное умерло в нем.

Тьма поглощала его. Она выпила весь свет, и тень пала на окровавленные тела у ног Баосяна — Великого Хана, стражей, Оюана. Во тьме было пусто. Он остался один.

Предвкушение достигло апогея, слаще и больнее, чем можно вообразить. От этого ощущения голова шла кругом. Казалось, он видит себя издалека, со стороны.

— Эсень! Я знаю, что ты здесь. Приди, полюбуйся на меня. Достоин я твоей ненависти? Превзошел твои ожидания?

Его радость основывалась на чистой жажде гармонии: вот сейчас боль Эсеня сравняется с его болью, наступит некое великое космическое равновесие, а с ним — свобода.

— Эсень! — снова позвал он.

Сквозь приоткрытые створки огромных дверей ворвался ветер с незнакомым острым запахом снега. Белые цветы закачались.

— Эсень! Я знаю, все это время ты наблюдал за мной!

От пустоты, эхом откликающейся на его голос, что-то сжалось в груди. И сжималось, пока мир не поплыл перед глазами. Баосян вскочил на ноги в отчаянной попытке поймать равновесие, пошатнулся и чуть не упал.

Где же Эсень? Баосян месяцами ощущал его присутствие, столько раз видел брата краем глаза. Так куда же он теперь запропастился? Баосян не понимал, что происходит. Разве может Эсень пропустить момент его триумфа?

Он до боли напряг все чувства, ожидая, когда же появится знакомое ощущение присутствия Эсеня. Но ощутил лишь ноющую пустоту. Он тосковал, тянулся изо всех сил… и ничего. Пусто.

— Приди, посмотри, что я сделал из-за тебя, Эсень! Приди! Ты смеешь не повиноваться мне, властному над всем под Небесами?

И опять пустота.

Баосян стоял посреди зала, тяжело дыша. Терял самообладание и самого себя.

— Я из-за тебя все это сделал. — Он был Великим Ханом, но его слова прозвучали не как повеление, а всего лишь как беспомощная, безутешная мольба. — Где же ты?

И в этот миг он понял.

Эсеня никогда здесь не было.

Если ему действительно являлся призрак брата, то почему в доспехах? Почему таким, каким был при жизни? Ведь должен был явиться дух в жутких белых лохмотьях, как у прочих.

Все было ясно, но верить не хотелось.

Эсень не возвращался призраком, а брату мерещился потому лишь, что был неотъемлемой частью мирового узора. Его помнили, его искали, по нему скучали, жизни без него не мыслили. Баосян видел отпечаток любимого образа.

Я все это сам себе придумал, с дрожью подумал он. Беседовал с пустотой. Разыгрывал представление для отсутствующего зрителя.

Из сна во сне до него донесся голос Эсеня:

— Я не ненавижу тебя.

Теперь казалось — это было в другой жизни. Той зимой, когда Эсень и Оюан уже потерпели поражение от «Красных повязок», но еще не случилась Весенняя Охота, навсегда изменившая отношения между братьями. Баосян сидел у себя в кабинете, пытался придумать, как облегчить крестьянам урон от наводнений. И тут вошел Эсень. Баосян недобро подумал, что, судя по любопытству, с которым братец оглядывался по сторонам, в чиновничьих кабинетах он сроду не бывал.

— Брат! Вот ты где!

— А где ж еще мне быть? — ядовито спросил Баосян.

— Не знаю, — ответил Эсень. — Но нельзя же торчать тут круглыми сутками. Крестьяне подождут, пока… — Он осекся.

— Пока что? — живо поинтересовался Баосян. Интересно, Эсень имеет хоть малейшее представление о том, чем его младший брат занимается изо дня в день?

— Пока ты что-нибудь не придумаешь, — отмахнулся Эсень. — Что за срочность? Передохни!

Не слушая протестов, он вытащил Баосяна из кабинета и усадил на коня.

Они отправились на запад, в заболоченные земли, где Эсень любил охотиться. Хотя Баосяну и за письменным столом было прекрасно, а охоту ради развлечения он презирал, на сей раз он с радостью уступил Эсеню. Грязная болотная вода во все стороны летела из-под стремительных копыт их коней, из тростников белыми трепещущими вспышками один за другим поднимались лебеди. Вокруг всадников расстилались бескрайние просторы имения Принца Хэнани. Баосян вдруг загорелся кистью и тушью выразить меланхолию этого дикого пейзажа: стальное небо, белоснежные уборы темных гор вдали, на западном горизонте… Он до последнего таэля высчитал ущерб, нанесенный поместью проливными дождями. И все же этот затопленный мир — прекрасен.

Эсень скакал впереди. Плащ для верховой езды, синий, словно крыло зимородка, уже забрызгало грязью и водой. Баосян подумал, что, когда никого нет рядом, они с Эсенем свободны. Вот как сейчас. Нет нужды притворяться, ничто не давит, никто ничего от них не ждет. Здесь нет отца, чтобы судить. Под взглядом Баосяна Эсень выхватил лук из кожаного колчана на боку, наугад выстрелил по набирающему высоту лебедю. Он промазал, и Баосян ощутил прилив умиления: все равно что смотреть, как гончая путается в собственных лапах от восторга. Сам он скакал позади, и у него было больше времени, чтобы натянуть лук, прицелиться и отпустить тетиву.

Эсень издал ликующий вопль, увидев упавшего лебедя. Легко наклонился с седла, чтобы выловить добычу из воды, которой там было по колено. Он раскраснелся, глаза горели, волосы растрепались. Развернув коня, Эсень галопом помчался обратно — промокший и хохочущий.

Выехав на твердую землю, братья остановились передохнуть.

— Из тебя вышел бы способный лучник, если потренироваться как следует, — задумчиво заметил Эсень, когда они оба отдышались. — Отец хочет тобой гордиться. Не понимаю, почему ты не пытаешься, даже когда тебе нетрудно?

Баосяну хотелось просто побыть с братом, а не ссориться. Зачем Эсень завел этот разговор…

— Может, и так…

Клубящиеся над горами серые тучи обещали новые ливни, новые наводнения. Баосян подумал, в каком отчаянии, должно быть, сейчас крестьяне, которые живут на его землях и трудятся на благо поместья. Он единственный, кому есть дело до их отчаяния. Единственный, кто копает канавы, строит дороги и селения, наводит в поместье порядок, следит за исполнением указов. Ему по душе такое занятие, пусть никто и не признает его важности.

— …Но я хочу заниматься другим.

— Ты всегда делал что хотел, и плевать тебе было, что думают остальные.

В профиль, верхом на своем красивом скакуне, Эсень выглядел как истинный вождь. Баосян с горечью отозвался:

— Не стесняйся, говори. Я эгоист. Позор рода.

— Всем было бы проще, если бы ты изменился. И нам, и тебе самому. Вот что я думаю. По мне, ты способен на большее.

Баосян уже ощетинился, защищаясь, однако Эсень продолжал:

— Но я вижу, тебя не переубедить. Ты всеми силами бьешься за то, чтобы не меняться. Не просто же так. Что с того, что мне этого не понять? Может, мне и не положено.

Именно этот образ брата врезался Баосяну в память. Ветер швыряет в лицо пряди, выбившиеся из косиц. Меховой воротник того самого синего плаща. Веселые морщинки в уголках глаз.

— Мы разные. Выбрали разные дороги, хотим разного. Но ты навсегда мой брат.

Слезы наконец подкатили к горлу не во сне, а наяву. Баосян рухнул на колени в тронном зале и на этот раз заплакал по-настоящему, один в черном мире, сотворенном им самим. Даже когда начала раскручиваться цепочка событий, которые привели к гибели Эсеня, он любил брата. И тот любил его — на свой собственный лад, с надломом, с досадой. При всем желании они не могли ненавидеть друг друга. Потому что у них общая история. Потому что они братья.

Такой боли он себе и представить не мог. Весь его защитный гнев испарился. Боль переливалась разными оттенками, и к ней не получалось притерпеться. Она была физической, она засела в сердце, она — часть его самого. Невыносимо. Горе затмило весь мир. Тьма, почти осязаемая, сочилась наружу, не сдерживаемая более ничем. Она грозила затопить целый мир и его за компанию. Баосян получил трон и отомстил мертвецу, но все это потеряло смысл, потому что Эсеня нет, нет, и его уже не вернуть.

19

Интянь

Чжу, стоявшая рядом со своими командирами в тронной зале Интяня, не надела траурного белого платья. Незачем: горе было написано у нее на лице. Да и у остальных лица осунулись от горя и утраты. Генерала любили многие, не только Чжу. Комната, полная знакомых лиц, казалась без него пустой. Каждый раз, замечая его отсутствие, она невольно думала, что Сюй Да просто вышел на минутку. Засел в какой-нибудь из своих любимых берлог — а когда она его отыщет, он встретит ее приветливой улыбкой…

Затем Чжу вспоминала. И Сюй Да умирал заново. Перед глазами стояла картина: вот он вытирает кровь с подбородка, отделывается очередной отговоркой, а она верит. Порезал губу, прикусил язык… Стоило ей задуматься, и все бы стало ясно. Но верить в плохое Чжу не хотелось.

Сюй Да по доброй воле последовал за ней в тот затопленный туннель на верную смерть. И смерть настигла его, пусть даже месяцы спустя. «Я его убила, — с отчаянием подумала Чжу. — Пожертвовала будущим Сюй Да ради собственных желаний. Лишила его радости бытия». Боль Сюй Да до сих пор звучала в Чжу, словно вид его предсмертных страданий впечатался в ткань ее существа. Это новое тяжелое чувство было совершенно несравнимо с ноющими ребрами и рукой. Чжу трясло и бросало в пот. Сердце билось быстро и неровно.

Так вот что чувствовал Оюан все это время. Вот какую боль, вот какое отчаяние. Ей казалось, что она все понимает, но разве можно представить невообразимое? Чжу вспомнила, как впервые увидела призраков. В тот момент ей открылось новое, ужасное знание, которым ни с кем нельзя поделиться. Она как будто шагнула на темную изнанку мироздания, которая отбрасывает тень на реальность. Оттуда нет возврата. Чжу осмелилась пожелать целого мира. Но как человеку заплатить за мечту такой болью и не погибнуть?

Вот мое истинное испытание, поняла Чжу. Проявлять безжалостность нетрудно, а попробуй вынести это. Она и не подозревала, что способна на столь сильные чувства. Ей было невдомек, что однажды придется терпеть такую боль, без конца сдерживать ее.

Надо. Иначе все зря.

Юйчунь сказал:

— Согласно последним донесениям с севера, десять дней назад этот зверюга в человечьей шкуре, — он имел в виду Оюана, чье предательство, видимо, не смог бы простить и в следующей жизни, — находился в ста ли от Даду. Лазутчики сказали, он пошел в наступление и теснит юаньскую центральную армию, неся при этом существенные потери.

Неожиданные успехи Оюана удивляют, учитывая, как все отзывались о полководческих талантах Главного Советника. На это Юйчунь ответил Чжу:

— Главного Советника среди юаньцев не видели. Но у наших источников нет точных данных, командует ли он еще армией.

Странно. Неужели с Главным Советником что-то приключилось? Чжу сразу пришла на ум другая новость, которую ей сообщили при возвращении в Интянь: против всех ожиданий, тот не выступил против Мадам Чжан. Эта отсрочка в исполнении приговора была весьма на руку Чжанам.

А тут еще то, что сказал Чэнь в их последнюю встречу: он служит не Мадам Чжан. Но кому? Незримой руке, двигающей фигуры в тени? Она причастна к исчезновению Главного Советника? Чжу даже мысль об этом не нравилась. Ее не покидало тревожное, смутное чувство, что она не видит всей картины. С другой стороны, сюда, на юг, доходят лишь обрывки старых новостей. Чжу подумала с отчаянием: «Не вижу».

Юйчунь произнес:

— Предположим, евнух не сбавил темпа. Тогда, возможно, юаньцы проиграли ему на поле боя. Есть вероятность, что Даду уже осажден.

— Но в донесениях сказано, что он несет большие потери. Если так, ему не хватит людей на полноценную атаку, — заметила Чжу. — А если он засел снаружи, пытаясь уморить Даду голодом, чтобы город сдался, Юань призовет на помощь союзников и прорвет осаду.

— Кого им звать? Никого не осталось. Принца Хэнани нет, прочие их сторонники разобщены.

— Это у них в собственных землях союзников не осталось, — возразила Чжу. — А по ту сторону границы очень даже есть. Вассальные царства. Юань призовет на помощь Корё.

Оюану повезло избежать прямого столкновения с Главным Советником, поэтому он и продвинулся дальше, чем ожидалось. Но удача его закончится, как только в игру вступит Корё. Юйчунь, подумавший о том же самом, сказал без всякого сожаления:

— Ну тогда ему конец.

— Нет, — возразила Чжу. — Не конец. Оюану поможем мы.

Повисла пауза.

— Поможем этому ублюдку, — уточнил Юйчунь, — который предал нас и бросил подыхать?

Не самая вдохновляющая идея. Своим предательским уходом Оюан больно ранил Чжу. Но эта боль, как и всякая другая, может быть оправдана только одним способом. Нельзя позволить Оюану проиграть.

— Он оставил нас в критический момент, да. Пусть это дорого нам обошлось, мои планы не изменились. Вот почему мы должны помочь ему с осадой Даду. Мы поступим так в любом случае, признает он нас или нет. Пусть хоть предков моих проклинает, хоть меня оплевывает, мне без разницы. Главное — чтобы он вошел в Даду, зачистил его от остатков защитников, не спалив при этом весь город, и убил Великого Хана. А тогда, — Чжу вложила в эти слова всю свою яростную решимость, — тогда я добьюсь цели.

По лицам присутствующих было видно, что они готовы следовать за ней. Впрочем, командир Линь неуверенно возразил:

— Так, но Корё нельзя сбрасывать со счетов. Если Юань призовет их на помощь сейчас, к Даду они подойдут одновременно с нами. Даже если мы договоримся с генералом Оюаном, победить будет непросто. У нас ведь тоже потери после Чэня Юляна.

— С Корё сложностей не возникнет. — Чжу повернулась к Юйчуню. — Возьми на себя пополнение запасов. И еще, на север войско поведешь ты.

Юйчунь помрачнел и вдруг словно стал старше. Оба понимали, что означает эта просьба. Он должен заменить Сюй Да.

— А ты где будешь?

Со вспышкой боли Чжу вспомнила, как сидела на лошади за спиной у Сюй Да, любуясь золотой равниной, раскинувшейся у них под ногами до самого восточного моря. Где-то за горизонтом лежало островное царство Корё; Чжу тогда подумала: «Настанет день — и все это станет моим». Теперь ей было непонятно, как она могла черпать такую тщеславную радость в своих амбициях. Они не угасли, но пылали отныне с оттенком отчаяния. Теперь ей нужно воплотить их в жизнь даже больше, чем в те времена, когда она мечтала об этом для себя. Чжу необходима победа, потому что за нее отдал жизнь Сюй Да. Нельзя, чтобы его смерть оказалась напрасной.

* * *

Ма вошла в спальню и обнаружила, что Чжу сидит на кровати. Было непривычно и тревожно видеть ее целиком погруженной в свои мысли. Раньше она никогда не сидела без дела.

Ма угнездилась рядом, расплескав свои белые траурные юбки по золотому одеянию, и взяла Чжу за руку. Нежно, ибо знала, что синяки между пальцев еще не сошли.

— Пришла весть. Твой корабль готов. Можно отправляться в Корё завтра утром.

Чжу изменилась, потеряв Сюй Да. Она, которая столько горя причинила другим и, кажется, никогда не задумывалась, что подобное может случиться с ней, теперь открыто несла свою ношу. Под глазами залегли тени, словно сила разрушения наконец одолела ее неунывающую юность. Теперь Чжу выглядела старше и замкнутей. Было больно видеть ее такой. Ма подумала: наверное, надо радоваться, что Чжу все-таки способна испытывать обычные человеческие чувства. Горе, например. Но пока для нее было сущей мукой смотреть, как тоскует любимое существо, и не иметь возможности облегчить эту боль.

— Инзцы, — поприветствовала ее Чжу. Она не могла стиснуть руку Ма, как обычно, но переплела с ней пальцы. Поцелуй двух маленьких ладоней. — Мы в шаге от победы. Чувствуешь? Представь: после того, как я разберусь с Корё, останется только один поход. Одна атака. А потом больше никаких жертв. Никакой боли и страданий. Начнется новая эпоха, моя. Наши испытания будут не напрасны.

Чжу всегда говорила о грядущем с радостью, но сейчас в ее голосе звенело неприятно знакомое отчаяние. Спустя миг Ма поняла, кого ей это напоминает. Генерала Оюана.

— Ты пойдешь со мной, Инцзы? Ты тоже страдала ради этого. Завершив дела в Корё, мы отправимся прямо в Даду и встретим войско там. Я хочу, чтобы ты была со мной, когда я взойду на трон. — Чжу подняла взгляд и одарила Ма тенью своей былой улыбки. — Моя императрица.

Ма никогда не сомневалась в победе Чжу. Ее будущее будет чудесным, ведь в новом мире каждый получит право быть собой. Она еще не забыла то отчаянное ощущение ловушки, из которой Чжу за руку вывела ее к свету. Теперь будущее виделось Ма так ясно, словно оно уже наступило: Чжу ведет всех на волю, как когда-то — Ма.

При этом она не могла избавиться от мысли о боли и страданиях, о людях, уже принесенных в жертву мечте Чжу. Не только Сюй Да — бессчетные смерти, которые не тронули сердце Чжу так, как эта. Воины, которых посылали на смерть в бой, мирные люди, убитые и замученные, когда разоряли их города, ребенок, которого Ма однажды держала на руках.

Она поймала себя на том, что снова вспоминает Оюана. То, что генерал сотворил ради достижения цели, ввергло его в бесконечную муку. И все же, с холодком подумала Ма, он не сожалел об этом.

Ма мягко спросила:

— Ты никогда не думала, что трон того не стоит?

Чжу ответила жене удивленным взглядом, словно та преподнесла ей парадоксальный коан.

— Как это возможно? Если император владеет миром, значит, ценность трона бесконечна. Он стоит всего.

Может, и так. Но если каждую смерть рассматривать как конец уникальной вселенной — то и боль бесконечна, не так ли?

Сондо, столица Корё

Когда корабль вошел в гавань, в Сондо шел снег. Чжу и Ма неделю плыли сначала к устью реки Янцзы, затем по Восточному морю. Такого густого снегопада Чжу еще не видала. Снег заметал незатейливые деревянные здания маленького городка, скрадывал окружающий пейзаж. Корё принадлежало монголам в том же смысле, что и родные края Чжу, однако это была иная страна, что безошибочно читалось не только в необычных нарядах торопливых прохожих, но в самом вкусе холодного соснового воздуха. Чжу стало ужасно одиноко. Они с Сюй Да повидали вместе столько дальних краев. А теперь он ушел еще дальше, оставив ее позади. Неуемные желания Чжу наработали ей такую карму, что и через тысячу лет, через множество жизней им не встретиться. Ей осталось только добиваться победы, которая была так близка, что ее вкус практически ощущался на языке. С яростной болью Чжу подумала: «Оно того стоит».

Добравшись до дворца, Чжу призадумалась: чему здание обязано своей простотой — корёскому стилю или аппетитам Великой Юани? Вероятно, и тому и другому. Дворцовые слуги пробегали мимо с охапками дров — в Великой Юани в основном топили углем — и бросали на Чжу любопытные косые взгляды. В своем наряде она казалась чужестранкой не только им, но и самой себе. На ней было одно из королевских платьев Ма из южной парчи, с меховым плащом, наброшенным на плечи. Ма заплела ей волосы, закрутила косы узлом и украсила огромной заколкой. Деревянную руку тщательно задрапировали рукавом. Этот маскарад понадобился Чжу потому, что Сондо кишел соглядатаями Великой Юани. Дойди до них слух о том, что Чжу Юаньчжан заключил договор с королем, — и кто знает, на что они пойдут в попытке вынудить его нарушить слово. Если не удастся сохранить визит в тайне, договор будет расторгнут прежде, чем она покинет страну.

Всего год назад Баянь-Тэмур, как его тогда величали, жил при дворе Императора Великой Юани в качестве принца-заложника. Нынче он — Конмин, Король Корё. В тронный зал Чжу вошла, опустив глаза так, чтобы можно было украдкой осмотреться, и увидела грузного человека в мантии цвета жареного черного перца. На груди и плечах сверкали броские золотые украшения. Полы длинного кафтана собраны в складки, как принято у монголов. Зато вместо монгольских косичек волосы короля были стянуты в тугой узел на макушке, такой же, какой обычно носила Чжу. Изысканный грим делал его грубоватое лицо чуть ли не женственным. Чжу не удержалась от горькой ухмылки. Что за ирония — Оюана так воротит от всего женского, а спасет его парочка немужественных правителей.

Она преклонила колени. Это был, наверное, самый неизящный реверанс, какой когда-либо видели при дворе Конмина — двигаться в необъятных юбках Ма оказалось сложнее, чем можно себе представить.

— Мое почтение Королю Корё, — негромко, с сильным акцентом приветствовала его Чжу по-монгольски. — Позвольте этой женщине смиренно просить вас о личной аудиенции.

Скорее всего первым побуждением короля было отказаться. Но потом, по-видимому, вспомнив, с какой легкостью эта чужеземка сорила золотыми таэлями в переговорах с его свитой, он взмахнул рукой, приказывая всем выйти. Когда за последним прислужником закрылась дверь, Конмин c неприкрытым пренебрежением повелел:

— Говори.

Чжу иронично подумала, что даже если бы она явилась в мужском обличье, все равно ей не хватило бы красоты привлечь его внимание и не дать заскучать.

Она поднялась с колен. Стряхнуть с себя напускную скромность оказалось так же приятно, как сбросить доспехи после долгого дневного перехода. Плечи сами собой распрямились.

— Мы надеемся, что Король Корё окажет Сияющему Королю прием как равному. Мы прибыли издалека, чтобы встретиться с Его Величеством.

К ее удовлетворению, Конмин был потрясен:

— Так это ты — тот, кто поднял мятеж против Великой Юани?

Чжу наблюдала, как он сопоставляет два новых неожиданных факта: во-первых, Чжу Юаньчжан в Корё, во-вторых, она не та, за кого себя выдает.

— Но ты… ты правда женщина?

Его, кажется, глубоко раздражала невозможность сложить непротиворечивую картинку из качеств Чжу: ее мужское поведение и напор, непривлекательное лицо, красивое платье — и, конечно, все, что он слышал о впечатляющих достижениях Чжу Юаньчжана, Сияющего Короля.

— Или евнух, как тот, другой? Сколько же в Империи может быть евнухов-предателей? Я встречал того самого генерала на одной из ханских охот. Он был… — Король неопределенно махнул рукой в ее сторону, — вроде тебя. Женщина женщиной, а вот что-то не так. Хотелось обойти стороной.

— Мало кто может похвастаться такой красотой, как генерал Оюан, — ответила Чжу, наслаждаясь тем, как растет замешательство короля.

Пусть и дальше теряется в догадках.

— Ну что ж, — сказал Конмин, взяв себя в руки. — Вот это сюрприз. Если бы мы знали, кто вы, то вряд ли откликнулись бы на вашу просьбу об аудиенции. Что о нас подумают, узнав, как мы принимаем одного из врагов Великой Юани? — Он говорил по-монгольски с тем же акцентом, что и Ма. — Лучше вам покинуть дворец, чтобы не ставить всех в затруднительное положение.

Без сомнения, он говорил это с оглядкой на возможных юаньских шпионов и явно собирался свернуть аудиенцию. Чжу быстро сказала:

— Кстати, о генерале Оюане. Я полагаю, Ваше Величество получили от юаньцев весть об их нынешнем затруднительном положении?

Король подался вперед, словно собираясь позвать слуг. По его позе было видно, что он призадумался, хотя враждебности не растерял. Но Чжу не нуждалась в его дружбе для достижения своих целей. Да и в уважении тоже.

— Я намереваюсь объединить свои силы с войском Генерала Оюана у стен Даду. Против нашей мощи Великая Юань точно не устоит. Но только в том случае, если Корё не придет ей на помощь, о которой монголы, без сомнения, уже попросили. Я же предлагаю вам вместо этого стать моим союзником. Поймите меня правильно: мне не нужна военная поддержка. От вас требуется всего лишь не ответить на их призыв. Бездействие будет вознаграждено. Когда Даду падет, а я сяду на трон, Корё получит в награду то, чего более всего желает. — Видно было, что он внимательно слушает, не подавая виду. — Как ваша страна, вынужденная платить дань, отдавать принцев в заложники, настрадалась за все эти годы позорного вассалитета! Я положу этому конец, — торжественно и горячо провозгласила она. — Я верну Корё свободу.

На низеньком столике перед троном, в лакированной бамбуковой плошке, лежали нарезанные ломтики маринованного лотосового корня, розовые, желтые и белые. Конмин подцепил один ломтик стальными палочками и сунул в рот. Чжу не поняла, как толковать этот демонстративный жест. Король прожевал лотос и медленно произнес:

— Кто же откажется от предложения получить что-то за просто так? Вы явились, рассчитывая на мое согласие. И верно, я бы стал вашим союзником, будь положение таким, каким оно видится вам. Но, полагаю, ваш штаб расположен далековато от Даду, новости туда доходят медленно.

В Сондо, укрытом густым снегопадом, стояла неестественная тишь, словно чем дальше на север, тем больше пустоты и пространства между вещами. Чжу накрыло резкое, до головокружения, ощущение простора, будто она зашла слишком далеко от дома и потеряла всякое чувство направления. А может, этот простор был внутри нее, потому что, когда Конмин поднялся с трона и сошел по ступенькам, чтобы рассмотреть ее хорошенько, голос короля, казалось, доносится из немыслимой дали.

— Вот я тебя и разгадал. Все-таки ты не евнух, а просто страшненькая девчонка, помешавшаяся на мечтах о величии. Подумать только, как далеко ты смогла зайти! Но даже будь ты способна править, трона Великой Юани тебе уже не видать. Ты опоздала. Даду пал неделю назад. Игра кончена, — подытожил король. — Победитель определен.

* * *

На дворцовый сад опускались вместе тьма и снег. Тусклая тишина давила Чжу на уши. Тяжелые складки платья истекали багрянцем в полумраке. Она, одинокий светлячок, стояла коленями на снегу, под низким ночным небом далекой страны, которой некогда мечтала править. Темнота ласково вслушалась в нее и поглотила целиком.

Оюан мертв. Великий Хан мертв. Мадам Чжан — новая императрица. А у того, кто бродит на ощупь во тьме, в тени, накрывшей все… у него раньше было имя. Имя, которое отныне нельзя произносить под страхом смерти, поскольку его обладатель стал Великим Ханом. Но Чжу все равно подумала: Ван Баосян.

Принц Хэнани. Не тот, которого любил Оюан, а его младший брат. У Чжу сохранилось о нем смутное воспоминание с того дня, когда она рассматривала свиту Принца Хэнани с монастырской крыши. Ученый среди воинов. Но тогда в нем еще не клубилась чернота. Чжу вспомнила нескладного юнца в цветистом, как бабочкино крыло, одеянии. Он был еще более низок в глазах общества — еще менее любим своим отцом и братом, — чем презренный евнух. Прошли годы, и именно он пересидел в столице то время, пока шла борьба за трон. Переиграл всех, включая Чжу. Никто не ожидал от него такого.

Великий Хан, может, и сменился, а вот верность Короля Конмина Великой Юани осталась прежней. Он отверг все предложения Чжу объединить силы и вместе ударить по Даду. Ясное дело, если бы ему ничего не грозило, он бы с радостью согласился. Но даже ради собственного народа Конмин не пошел бы на риск потерять жизнь или титул. Чжу, впрочем, ничего иного и не ожидала. Будь он человеком твердого характера, Юань просто не позволила бы ему занять трон Корё.

В одиночку ей не взять Даду. Вану Баосяну подчинялись как центральная армия Юани (или то, что стараниями Оюана от нее осталось), так и войска Мадам Чжан. При умелом руководстве, которого им не хватало в столкновении с Оюаном, эти объединенные силы сумеют защитить Даду. А Чжу теперь не в силах переломить ситуацию в свою пользу. Неоткуда взять союзников. Нечем уравнять силы.

Но не сдаваться же ей. Конмин не прав: Ван Баосян, может, и сел на трон, только еще не победил — покуда у Чжу есть воля и желание драться. Она безрассудно думала, что будет стремится к победе, пока жива. Будет драться даже без надежды на победу. Даже если перспектива сводится к гибели ее войска в безнадежной бойне.

Оюан выступил против Даду с таких же позиций. Но, вопреки всем ожиданиям, преуспел. Сделал все, что задумал. Встретил свою судьбу и свой конец, и это стало оправданием всему, что он пережил: боли, предательствам, жертвам.

Чжу подумала с дрожью решимости: «Я сделаю то же самое».

Она сидела, сжав кулаки на коленях, обтянутых юбкой. И постепенно сквозь завесу снегопада стал проступать какой-то силуэт. В этом мертвом зимнем саду призрак был весьма уместен. Изодранные одежды подметали снег, спутанные волосы вторили цветом вымокшим ветвям плакучих ив. Силуэт проступал все четче, как будто снег редел. И тут Чжу, вздрогнув, поняла: это не снег редеет, а призрак приближается к ней.

В этом меркнущем безмолвном саду единственным живым существом была Чжу; ей казалось, что призрак стоит над ней и наблюдает за ее падением в черные воды, которые вот-вот сомкнутся над головой.

Вот только…

Ноги призрака, обутые в белое, тонули в снегу, а не висели в воздухе. Падающий снег почти мгновенно стирал его следы. А духи следов не оставляют.

Женщина подошла поближе и откинула назад волосы, открыв незнакомое костлявое лицо. Вероятно, когда-то в этих резких линиях читалось надменное изящество, но теперь глазам Чжу предстал череп, обтянутый кожей.

— Чжу Юаньчжан, — проговорила гостья, глядя на нее сверху вниз. — Некогда известный как Сияющий Король, возжелавший ни много ни мало — трона Великой Юани.

В ее голосе звучало такое опустошение, что впору было испугаться. Куда там призракам. Так говорить может лишь человек, который чувствует то же, что Чжу и Оюан. Человек, которого сжигают горе, боль и утрата. Человек, потерявший весь мир и блуждающий во тьме пепельным призраком.

— Великая цель требует не меньшего, а то и большего страдания. Так скажи мне, младшая сестра, на что ты готова, чтобы добиться своего?

И тогда Чжу, стоявшая на коленях посреди призрачного мира, где были только снег, тьма и боль, ощутила дикий прилив надежды. Что угодно, поклялась она. Решение, ведущее к победе, оправдывает любые средства. Я вынесу что угодно.

Женщина прочла ответ в ее глазах.

20

Дворцовый Город, Даду

Голос евнуха-надсмотрщика хлестал без кнута:

— Шевелитесь!

С вереницей рабынь в изорванных одеждах Чжу прошла сквозь арку каменных врат Дворцового Города. Пока ее везли в Даду в числе других рабов, она изумлялась, в какие руины Оюан превратил предместья города. Черные корни вывороченных деревьев сменялись развалинами деревушек и разграбленных домов удовольствия. На полях зеленели свежие весенние побеги вперемешку с неубранным, засохшим прошлогодним урожаем. На такое способен только человек, которому все равно, что после него останется, потому что значение имеет один-единственный момент в грядущем, именно в нем сливаются воедино цель и смерть. В Дворцовом Городе он достиг этого момента.

Монахи странствуют больше, чем прочие люди. Многие из тех, кто гостил в Ухуаньском монастыре или возвращался туда, рассказывали о блеске монгольской столицы. Они описывали город, чьи золотые стены и постройки сияли новизной на фоне сухих холмов. Но взгляду Чжу открывался мир, потерявший все краски и все великолепие, стоит только опустить глаза от темных облаков, кипевших под Небесами. Флаги, трепещущие на стенах, были не лазурные, как помнилось Чжу по битвам, а оттенка лесного озера в сумерках, словно ночь сгустилась над Великой Юанью. Стены действительно оказались золотые, и здания в позолоте, и дворы вымощены чистейшим мрамором… но ничего не сияло. Когда Чжу коснулась балюстрады, которая некогда была белоснежной, на пальцах осталась сажа. Грязь войны ложится патиной на все, к чему прикоснется. Ван Баосян, явившийся из тени, чтобы отнять у нее трон, не покончил с Великой Юанью. Он ее продолжил. Мир, погребенный в золе собственного разрушения.

А ведь все могло обернуться иначе, горестно подумала Чжу. Останься Оюан на ее стороне, сумей он преодолеть ненависть к себе и поверить в нее, довериться ей, он мог бы выжить. Вместе они создали бы новый мир вместо этого, в котором свет превратился во тьму, а боль — в бесконечную муку.

Рабы трусили вперед, повесив головы. Волосы Чжу были распущены, платье некрашеной ткани изорвано и в пятнах, деревянная рука висела на поясе. Чжу знала, что в этом темном печальном городе выглядит обычно — как еще одна сломленная женщина из павшего Наньчана. Еще одна женщина с застывшей маской горя и боли на лице, изнасилованная воинами Чэня Юляна, искалеченная ради насмешки над его одноруким соперником Чжу Юаньчжаном, а затем проданная в рабство. Чжу даже притворяться не пришлось, чтобы войти в образ. Она просто перестала скрывать свою настоящую боль. Обнажила собственную утрату во всем ее ужасе и увидела, что другие рабы отшатываются от этого с еще большей враждебностью, чем даже от увечья. И немудрено. Прикасаясь к чужой боли, рискуешь сам ощутить ее, если только ненависть не поможет разорвать возникшую связь. А главное желание большинства людей — избегнуть боли. Конечно, им проще ненавидеть.

Когда рабы плелись вслед за надсмотрщиком по высоким, залитым голубой тенью переходам Дворцового Города, до Чжу доносились далекие крики. Надсмотрщик тут же рявкнул:

— Ниц!

Рабы неуверенно толпились, и тогда он схватил первую женщину в ряду, пнул по ноге так, что та с криком упала на одно колено, и пригнул ее голову к земле сильной рукой.

— Жить надоело? Нет? Тогда падайте ниц, когда приближается Великий Хан!

Его тон не допускал возражений. Остальные поспешно попадали на холодный белый песок коридора. Когда гомон достиг пика, мимо промчался высокий паланкин, но Чжу не было видно ничего, кроме множества бегущих ног. Прямо сороконожка.

К тому моменту, когда рабы поднялись и снова построились вереницей, паланкин добрался до большой площади за аркой в конце перехода. И приостановился у подножия лестницы, ведущей в громадный зал с колоннами и крышей, изукрашенной драгоценными камнями. Издалека был едва виден человек, сошедший на ступени. В отличие от своих предшественников, он носил черное. Золотые драконы на шелке — знаки его титула — переливались ночными созвездиями.

Чжу, затаив дыхание, созерцала Вана Баосяна, Великого Хана. Она не испытывала ни гнева, ни ненависти. Всего лишь узнавание: вот человек, владеющий тем, о чем она мечтала.

Человек, вставший между ней и ее мечтой.

Он сделал шаг — и тут же затерялся в толпе евнухов, придворных и стражников.

— Я не могу дать тебе войско, — сказал ей тогда белый призрак, оказавшийся Госпожой Ки. — Но, если ты готова на все, как утверждаешь, я открою тебе обходной путь к победе. На данный момент Ван Баосян — единственный во всем Ханбалыке, кто обладает Небесным Мандатом. С прежним Великим Ханом дело обстояло так же, но это не правило, а скорее исключение. Обычно перед тем, как взойти на престол, Великий Хан устанавливает линию преемственности, выбирая законного наследника, у которого также есть Мандат. Однако, если случится так, что Великий Хан умрет, не оставив признанного преемника, министры и полководцы, без сомнения, примут в качестве замены любого человека, отмеченного Небесами. Особенно когда за ним стоит армия.

Госпожа Ки разглядывала коленопреклоненную Чжу.

— Сыном Небес всегда становился мужчина. Нарушить обычай — все равно что попрать порядок, на котором держится Вселенная. Но, возможно, есть логика в том, что Великая Юань падет от руки того, кто заодно разрушит и мир, где она существовала. Новому правителю — новый мир. К старому я привязанности не питаю, в нем не нашлось места для моего сына, казненного собственным отцом. Тот счел его недостойным наследовать царство.

Ветер пробежался по саду, встряхнул ветви ив. Снежные облачка медленно и беззвучно оседали в сугробы.

— Ты не мужчина, Чжу Юаньчжан. Отмечена ли ты вопреки этому Небесами?

Сквозь боль и горе Чжу дотянулась до собственной неуничтожимой сути и сказала, вспомнив яростный момент, когда она стала собой, хозяйкой собственной жизни и судьбы:

— Отмечена.

— Тогда я помогу тебе проникнуть во дворец. Убей Вана Баосяна, встань и провозгласи себя императором, завоюй трон изнутри.

Через просторный двор Чжу наблюдала, как золотая искра, окруженная темным гало сопровождающих, восходит по ступеням. Убийства и предательства породили великое множество призраков, дремлющих в холодной тени лабиринтов власти. Но есть веская причина, почему среди этих призраков почти не встречается правящих правителей.

Великий Хан, возможно, единственный, кто стоит в центре мира. Однако в одиночестве он ни на миг не остается.

* * *

В Дворцовом Городе рабы занимались работой, о которую не захочет марать руки даже последняя из служанок. Их под надзором водили по разным резиденциям, где они выливали ночные горшки в корзины, а затем тащили эти корзины на шестах через плечо за стены Дворцового Города, к повозкам с нечистотами. Вроде не так и тяжело, думала Чжу. В свое время бывало и похуже — чистка монастырского нужника свежа в памяти даже столько лет спустя. К тому же рабы в своей прошлой, свободной, жизни наверняка не с золота ели. Нет, истинная пытка для невольника — знать, что не осталось ничего, кроме работы, и что пахать он будет, пока не сломается, да и тогда никто о нем не пожалеет — цена рабу полушка.

Как вскоре сообразила Чжу, дворцовые слуги рабов не замечают. Были там служанки низшего ранга, которые стирали белье и таскали корзины с углем. Были кухарки и белошвейки, которые толпами гнули спину над вышивкой. Были главные над служанками, фрейлины, управляющие и евнухи, которые встречались повсюду, от носильщиков паланкинов до помощников императорских врачевателей. Сюда, кажется, съехались люди со всех уголков империи, говорящие на всех языках, которые в ходу меж четыре океанов. Хотя преобладали выходцы из Корё и других вассальных государств, вероятно, отправленные в Великую Юань вместе с данью. Чжу пришла к выводу, что Дворцовый Город можно назвать городом в полном смысле слова. В данный момент императорский гарем состоит из одной лишь Императрицы, но в будущем, когда появятся десятки наложниц, каждая со своим хозяйством, все эти тысячи работников, безусловно, понадобятся.

С золотарской работы день у рабов только начинался. После этого они ведрами выгребали угольную золу из многочисленных очагов, выносили объедки из кухонь. А потом выстраивались в ряд у колодца, по цепочке таская и передавая дальше ведра с водой. Чжу удивлялась, как ее выматывает эта работа. Разнежилась от царской жизни, иронично думала она.

— Шевелись! — завопила главная. Рабыня перед Чжу едва плелась от колодца с двумя полными ведрами.

Непросто делать одной рукой то, что все делают двумя, но приноровиться можно. Подъемник колодца был устроен просто. Чжу прицепила первое ведро к концу веревки и швырнула его в колодец, наполняться, затем подтянула наверх и, чтобы оно не упало обратно, наступила на противоположный конец веревки, свернутый кольцом. Затем наклонилась снять его левой рукой с крюка.

Чжу взялась за ручку ведра. Но не успела она приподнять и отцепить его, как раздался крик:

— Великий Хан идет! Рабы, ниц!

Все произошло мгновенно. Рабы дружно развернулись к дороге, и Чжу получила по спине шестом, лежавшим на плече у соседки. Она вскрикнула и чуть не упала. Опорная нога подлетела в воздух, ведро выскочило из-под левой руки и рванулось вниз с такой силой, что чуть не утащило Чжу за собой. А правая рука, вскинутая для равновесия, угодила в веревочные кольца, и ее немилосердно потянуло вверх, через блок.

Раздался треск, и ведро, подпрыгивая, замерло в колодце на полпути.

Чжу, пыхтя, посмотрела вверх, туда, где ее деревянную руку, запутавшуюся в веревочном узле, заклинило между деталями подъемной системы. Казалось, плечо сейчас вывихнется. Она попыталась выдернуть руку, дернула посильней — но та застряла. Чжу привыкла стоять, когда все остальные кланяются, но прямо сейчас ей это было совсем не нужно. Хочешь жить — падай ниц.

Она рванулась еще сильней. По спине, обращенной к дороге, побежали мурашки, точно от тысячи иголок. Чжу прямо чувствовала, как сзади на нее стремительно надвигается тьма, подобная многоногому чудовищу. Какая это будет ирония, если ее, точно раба, забьют насмерть за отказ поклониться тому, кто отнял у нее трон! Она рванулась из всей силы. Надо освобод…

Рывок — и, отлетев от колодца, Чжу приземлилась на одно колено у края дороги. Склонила голову как раз вовремя — не сбавляя темпа, мимо промчалась и скрылась процессия Великого Хана. Сердце у Чжу все еще бешено стучало. Обрубок руки лежал на согнутом правом колене. Его саднило, мягкая повязка частично съехала и развязалась. В отчаянии она высвободила не всю руку, а выдернула обрубок из плотного деревянного наруча, которым тот крепился к кисти.

Чжу запоздало осознала, что на нее упала чья-то тень. Удивилась, откуда взялись десять пар ног евнухов в сандалиях перед ее опущенным взглядом. Разве Великий Хан еще не проехал?

Сверху донесся женский голос:

— Ты!

Чжу узнала голос. Она видела его обладательницу сквозь легкую занавеску в повозке на равнине, где две армии стояли друг против друга. Кажется, это было сто лет назад. Холодное неприятное предчувствие окатило ее.

Мадам Чжан повторила:

— Ты, рабыня.

Подскочил евнух и пнул Чжу по лодыжке так, что та охнула.

— Ты, ничтожество!

Что ей оставалось? Плохое предчувствие крепло, пока Чжу не ощутила, что стоит над пропастью на лезвии ножа. Она подняла голову, но продолжала почтительно смотреть в землю. Возвышавшаяся над ней Мадам Чжан виделась неким царственным силуэтом на фоне рассеянного северного солнца.

— Рабыня, где ты потеряла руку?

Лучше всего говорить правду с вкраплениями лжи. Чжу, не сводя глаз с дороги, забормотала:

— Эта недостойная рабыня осмеливается ответить Императрице. До того, как стать рабыней, она жила в Наньчане. Императрице в ее неограниченной мудрости, несомненно, известно, какая судьба постигла этот город и жителей, когда Чэнь Юлян отвоевал его у Чжу Юаньчжана.

— А, Чжу Юаньчжан! — воскликнула Мадам Чжан с острым удовлетворением, словно Чжу подтвердила догадку, возникшую при виде коленопреклоненной женщины без руки.

У Мадам Чжан нет никаких подозрений на ее счет, поняла Чжу. По телу прокатилась такая волна облегчения, что чуть ноги не подкосились. Ну конечно же! Кто увидит короля — в рабе, мужчину — в женщине? Мадам Чжан интересовала тень старого соперника, только и всего. Та произнесла:

— Глупый мальчик. Надо было сдаться мне, когда была такая возможность. Как же его алчность и честолюбие подвели тех, на чьих спинах он выстроил свое королевство! Посмотри на себя: рабыня-калека стоит передо мной на коленях.

— Король о нас и не думал. Он обрекал нас на страдания ради своих желаний. Руку мне… И моего старшего брата… — В изумлении она услышала слезы в собственном голосе. На миг она вошла в роль, превратилась в искалеченную, сломленную горем женщину, у которой отнял семью Чжу Юаньчжан — и его желание, готовое пожертвовать всем, сделать все, лишь бы оно исполнилось.

Чжу Юаньчжан убил его. Я убила его.

Я обрекла его на страдания во имя собственных желаний.

Раб должен быть невидимым и безгласным. А боль Чжу, излившись в мир, сделала ее человеком. К ней резко шагнул евнух со словами:

— Мерзкое ничтожество, как ты смеешь ныть перед Императрицей…

Мадам Чжан подняла руку, заставив его умолкнуть. Сверкнули драгоценные насадки на длинных ногтях.

— Сколько ты всего чувствуешь!

Она рассматривала Чжу с выражением чуточку брезгливого любопытства, как будто страдания заразны. Однако за этим фасадом Чжу угадала чувство более острое, интерес, граничащий с голодом. Зависть, вдруг поняла Чжу. Но какой же человек станет завидовать чужой боли?

— Не сомневаюсь, ты мечтала, чтобы Чжу Юаньчжан ощутил хотя бы малую долю твоих страданий, — рассуждала Мадам Чжан. — Мечтала о мести, о справедливости, хотя, возможно, между ними нет разницы. Ты не знаешь, что прямо сейчас Чжу Юаньчжан направляется сюда? Дурная голова ногам покоя не дает. Решил убиться о стены Даду.

От этих разговоров про Чжу Юаньчжана возникало ирреальное чувство раздвоения. Словно находишься в двух местах одновременно. Словно Чжу искусственно разделили на две ипостаси. Каждая в чем-то более плоская, чем оригинал, но только так мир может понять ее, определить ей место. Мужчина и женщина, король и рабыня. Достойный и недостойная.

Мадам Чжан отмахнулась от фрейлины, стоявшей у паланкина, и, к неприятному удивлению Чжу, отдала приказ:

— Возьмите ее с собой. Отмойте и выдайте форму служанки.

Легкая улыбка подразумевала, что это не более чем каприз, но Чжу-то чувствовала, как Императрицу тянет к чужой боли. Словно близость к Чжу с ее полнокровными чувствами способна вдохнуть чуточку жизни в пустую фарфоровую куклу.

* * *

Чжу ни разу не бывала в птичниках и даже в бытность свою королем не подозревала, что кому-то он может понадобиться. Но, судя по всему, Мадам Чжан считала свой птичник поводом для гордости. Он представлял собой не ряд клетушек, а скорее закрытый садик. Решетчатая ограда тонкой работы еле-еле просматривалась в вышине, над весенними цветущими деревьями. Ухоженные галечные тропинки вились среди густых кустов. Тут было настоящее птичье царство. Птички, крохотные, как чайные пиалки, птицы, вышагивающие на ногах более длинных, чем у самой Чжу, птицы с хохолками, птицы с цветистым оперением. Стоили они, наверное, целое состояние. Чжу знала только фазанов (вкусные!) и голубей (тоже вкусные, но лучше пусть носят сообщения). Но вряд ли эти старательно откормленные голубки хоть раз в жизни доставили письмо. Переливчатые, причудливые, нахохленные, кудлатые… Может, они и летать-то не умеют.

Мадам Чжан, богато накрашенная и разнаряженная так же ярко, как ее птички, стояла у деревянных ящиков с насестами в толпе сереньких прислужниц.

— Быстрей, быстрей. Бери же ее! — нетерпеливо говорила Мадам Чжан служанке. Та, морщась, сунула руку в один из ящиков. Панически захлопали крылья, девушка отдернула пальцы, и крошечная птица цвета хризантемы стрелой рванулась на волю. Прислужницы закричали и пригнулись, а Мадам Чжан завопила:

— Коровы!

Чжу, подметавшая дорожку неподалеку, вскинула руку, повинуясь слепому инстинкту.

— Только не упусти! — К ней уже спешила Императрица.

Чжу воззрилась на птичку. Птичка смотрела на нее в ответ глазками, похожими на перец-горошек. Удары сердечка отдавались в ладони, как капли дождя. Чжу поймала птичку рефлекторно, так же как отбивала атакующий клинок.

Когда Мадам Чжан окинула ее оценивающим взглядом, Чжу забеспокоилась. Если кто во дворце и способен распознать в ней мужчину, то именно куртизанка, для которой читать язык мужского тела — ремесло.

Но Мадам Чжан лишь сказала:

— Как приятно! От сверчка с оторванной лапкой, оказывается, есть толк! — Она улыбнулась одними губами, словно привыкла беречь макияж. — Годится не только птицам на корм, я имею в виду. Ну, теперь расправь ей крыло, вот так…

Золотые ножнички полоснули по расправленным перьям.

— Замечательно, — пробормотала Мадам Чжан. На ее фарфоровом личике читалась почти эротическая сосредоточенность. — Вот так. Теперь мы аккуратненькие.

Она посадила обескрыленную птичку на палец. Коготки скрежетнули по металлу украшений в попытке удержаться. Крохотный клювик был разинут от ужаса.

Мадам Чжан ноготком погладила птичку по спине.

— Тебе известно, что всех этих птиц мне подарил сам Великий Хан? У него необычайно утонченный для монгола вкус. Все эти красивые вещицы — знак его высочайшего благоволения.

Она добавила, словно бы в раздумьях:

— Может, подарить вот эту новой наложнице из Корё, когда та сюда прибудет… Говорят, она милая, послушная девушка. Милая птичка для милой девушки. Да, в самый раз. Будет ей хоть какое-то развлечение. Ведь Великий Хан такой не заинтересуется.

Заметив блеск в глазах Чжу, она легко рассмеялась.

— Нет, вовсе не потому! Могу заверить: несмотря на свой облик, с женщинами он обращаться умеет. Но я бы не сказала, что ему по вкусу милые.

Она улыбнулась, как довольная кошка, и поковыляла на своих крохотных лотосовых ножках внутрь, где служанки сноровисто накрывали на двоих круглый столик:

— Входи, крошка-сверчок. Мне так не хватает толковых служанок, зачем же ими разбрасываться. Великий Хан сегодня посетит мои покои. Поможешь горничным нарядить меня так, как ему нравится.

Мадам Чжан была уже готова и ожидала, блестя, как столовый фарфор, когда, вскоре после закатного часа петуха, в ее покои бесцеремонно влетел главный ханский евнух:

— Великий Хан идет!

Чжу и прочие служанки пали ниц, а Мадам Чжан встала и грациозно склонилась перед Великим Ханом, вошедшим в покои в сопровождении одетых в черное телохранителей.

Только теперь, увидев Вана Баосяна с близкого расстояния, Чжу поняла ремарку Мадам Чжан насчет его облика. Обычного человека с такой манерой держаться считали бы ничтожеством и презирали. В исполнении Сына Небес, облеченного властью, это шокировало. Диссонанс был такой глубокий, что у Чжу неожиданно пробежал холодок по спине, как в тот раз, когда она впервые увидела кажущуюся двуполость Оюана.

Великий Хан не вошел, а впорхнул. Его бледные, длиннопалые руки слегка дрожали. Он держался и жестикулировал чисто по-женски, но сложен был по-мужски, хоть и худоват. Чжу подумалось, что мужественности хану недостает от природы, однако он превратил это в спектакль. Ломал комедию, чтобы при дворе никто не воспринимал его всерьез. Все это время он жил среди юаньской знати, вынашивал в сердце убийственные планы и амбиции, далеко превосходящие честолюбие придворных. И никто не верил, что такими качествами может обладать человек подобной внешности и поведения. Никто не заметил его восхождения к власти.

Света в комнате явно было недостаточно, но, когда Великй Хан проходил мимо, на Чжу словно упала его тень. Ей вдруг вспомнились флаги над потерявшим блеск городом — уже не голубые, а почти черные.

Черный — цвет правителя, чей Мандат излучает не свет, а тень.

Эта тень скользнула краем по сияющей сфере в сердце Чжу. Два Мандата, схожие и одновременно противоположные, при столкновении запели, как стекло. Великий Хан дернулся и, нахмурившись, оглядел покои. В его окружении никто не распознал, какую угрозу он представляет со своим Мандатом. Но теперь, стоя на коленях под ханским взглядом, рассеянно скользящим по ряду служанок, Чжу подумала: «Тебя никто не заметил, но и ты меня не увидишь».

Их разделяло всего несколько шагов. Ближе, возможно, уже никогда не будет. Однако его стеной окружали телохранители, готовые обнажить мечи. Даже если бы Чжу украла ножницы у Мадам Чжан (или нож на кухне) и спрятала в рукаве, эти несколько шагов обернулись бы тысячей ли.

Великий Хан сел ужинать с Мадам Чжан. Все в этом действе было расписано до мелочей, начиная со слуги, пробующего блюда на яд, и заканчивая учтивыми фразами Великого Хана и кокетливой женской лестью Мадам Чжан. Интересно, она со всеми своими мужчинами так себя вела? Ее представление было бездушным, словно в нем менялись только актеры. Великому Хану, похоже, ее компания тоже не доставляла искреннего удовольствия. Одна видимость. Они на пару разыгрывали пьесу. Не для слуг и стражников — простолюдины недостойны внимания, — но для самих себя.

Чжу наблюдала за ними с неким неуютным чувством. Она стольким пожертвовала, сколько вынесла ради своей мечты. И вот перед ней — два человека, которые сделали то же самое, и их заветные желания исполнились. Более высокого положения нельзя добиться ни мужчине, ни женщине.

Чжу досмотрела этот спектакль до конца. В их бескровных лицах не читалось ни малейшей уверенности, что все было не зря.

* * *

Чжу стояла среди служанок Мадам Чжан, в глубине переполненного людьми Зала Великого Сияния. В отдалении поднималась на помост процессия данников из Корё. С такого расстояния Императрица Чжан и Великий Хан казались куклами на фоне ширмы. Хотя двери были распахнуты в весенний полдень и горело множество фонарей, зал казался погруженным в вечный сумрак.

Тени придворных скользили по стенам, изукрашенным серебром. Тщательно полированные бронзовые зеркала обычно дают четкое отражение. В серебряных же плавали размытые изменчивые силуэты, бледные, тусклые. У Чжу возникло тревожащее чувство, что это вовсе не стена, а кожа, размытые же тени — не отражения, а отблеск иного места, которое когда-нибудь увидят они все. Мир духов, не людей.

В этом зале было что-то неладно. Чжу не знала, что увидит, когда наконец попадет сюда. Шагая по Дворцовому Городу, она думала, как Оюан шел той же дорогой до нее. Она ступала по его призрачным, невидимым следам. И вот он, конец пути. На золотом троне, где восседает Ван Баосян, Оюан заколол прежнего Великого Хана. Здесь он свершил свою месть. Забрал бессчетное количество жизней, предал того, кого любил, предал и ранил даже саму Чжу, однако добился своего. Все оказалось не зря.

Где-то под ногами гостей остались последние следы человека, которого Оюан так ненавидел. Кровь пропитала половицы, ее оттерли, однако пятно никуда не делось — слабый, но неуничтожимый отпечаток его личности остался здесь, в центре мира.

Ей следовало ощутить облегчение: хотя бы его мука позади. Но в сердце Чжу закралось совсем другое чувство. Отнюдь не облечение. От него вспотели ступни, похолодело в груди, ледяной сквознячок скользнул по коже.

Страх.

Необъяснимый страх становился все сильней. Казалось, что в зале затаилось нечто смертельно опасное. Подобное притягивает подобное, но вместо знакомого, чистого, звенящего резонанса возникло настолько чудовищное чувство, что Чжу в ужасе отшатнулась. Она еще никогда с таким не сталкивалась.

Поеживаясь, Чжу скользила взглядом по толпе, но источник страха найти не могла.

Процессия данников иссякла. От корёской делегации осталась только одинокая женщина в широкой юбке колоколом и плотной складчатой накидке из той же ткани. Край накидки был наброшен на голову как шаль. Женщина склонилась перед троном.

Голос Великого Хана слабо разнесся по залу:

— Встаньте, верная нам принцесса.

Девушка из Корё поднялась и сбросила плащ. По милости юаньцев правители Корё имели больше степной крови, чем полукровка Ван Баосян. Принцесса, которая не отвечала стандартам чисто наньжэньской красоты, на монгольский взгляд оказалась хороша. Одобрительный гул прошел по толпе придворных. Ее черты были само очарование и невинность. Мягкость взгляда оттеняла горько-сладкая печаль.

Госпожа Ки, разумеется, знала. Великий Хан никогда не бывает один.

Тогда как?

В саду сумерки сомкнулись над Чжу и Госпожой Ки.

Есть одно исключение. Великий Хан остается наедине с другим человеком, без телохранителей, когда призывает наложницу в свои личные покои на ночь.

— Это последний раз, — сказала тогда Чжу, вернувшись на корабль в гавани Сондо. — Последний раз, Инцзы, обещаю. Но мне понадобится твоя помощь.

Чжу помнила, как побледнела Ма, услышав подробности плана. Она так долго молчала, что Чжу искренне усомнилась в ее ответе.

Когда Ма наконец заговорила, в ее голосе звучала незнакомая Чжу опустошенность.

— Не проси меня помочь, Чжу Юаньчжан.

У Чжу упало сердце. Голову давило так странно, что было трудно думать. Но тут Ма, не дожидаясь реакции, повторила еще тише:

— Не проси меня.

Чжу внезапно поразило ощущение расстояния: они до боли далеко от того места, с которого начали, они исходили слишком много дорог, никакие сердца это не выдержат. В маленькой темной каюте было тесно и пахло морем. Ма всегда смотрела так открыто, что Чжу чудилось: достаточно заглянуть ей в глаза, и сердца сольются воедино. Теперь в этих глазах читались горе и боль. Но и понимание. Ма взяла Чжу за руку и переплела пальцы — какой теплый, знакомый жест.

— Я тебе помогу. Только не проси меня. Не приказывай, не принуждай.

Чжу не понимала, в чем разница. Но ее нежная жена сказала с такой сталью в голосе, какой Чжу никогда не слышала:

— Позволь мне выбрать.

Теперь, в Зале Великого Сияния, уже было поздно что-то менять, колеса закрутились. Мне осталось, с надрывом подумала Чжу, служить свидетелем чужой муки. Она обрекла Сюй Да на страдания и погубила его. Это ранило ее больше, чем она могла себе представить. Но тут — другая разновидность страдания и разрушения. Не тело под ударом, а душа, доброта, сострадание, нежность, самая суть Ма, которую Чжу любила превыше всего.

— Эта женщина приветствует Его Величество Великого Хана Империи Великой Юани, — сказала Ма Сюин, единственная, кто мог приблизиться к Великому Хану и убить его.

21

— Приветствую Императрицу, — Ма, склонившись в реверансе, поблагодарила непривычную и неудобную корёскую одежду, которая задавала тон телу и мыслям, ни на миг не позволяя девушке выйти из роли. Ее захлестывал ужас. Словно идешь по лесу и ждешь, что вот-вот под ногой хрустнет один-единственный сучок и охотники встанут на след. Если их с Чжу раскроют, это верная смерть, но и любая ошибка — тоже. Один неверный взгляд — и заработаешь себе врага. За спиной зашелестели юбки, это ее немногочисленные корёские служанки склонились в одинаковых поклонах.

Мадам Чжан заставила Ма стоять, согнувшись, на пару мгновений дольше, чем было удобно, и ответила:

— Мы рады приветствовать Госпожу Шинь, новую наложницу из Корё. Встаньте.

Просторные, с широкими окнами, покои Мадам Чжан выглядели роскошно и причудливо. Ма, конечно, и сама была королевой, но блеск и новизна царства Чжу не шли ни в какое сравнение с сокровищами, собранными со всей империи. Каждое новое поколение обитателей добавляло новый штрих к богатству предыдущих, пока глаза не отказывались воспринимать эту перламутровую переливающуюся роскошь во всей полноте. Судя по всему, личным вкладом Мадам Чжан были золотые птичьи клетки, свисавшие с каждой балки. Сквозь аромат благовоний пробивался слабый, едкий запах птичьего помета.

Мадам Чжан воccедала на тронном кресле в передней части комнаты, безупречная, как фарфоровая ваза. Но она была старше, чем ожидала Ма — по меньшей мере на десять лет старше своего мужа, — и менее красива, чем убеждали ее тщательно продуманные манеры.

Ма знала, что надо сосредоточиться на Императрице, от которой зависит ее будущий комфорт. Но ей было трудно отвести взгляд от Чжу, стоявшей рядом с той.

Чжу в форме служанки, с неопрятной косой. Лисица-оборотень! Любопытное чувство возникло у Ма — словно она уловила некую потустороннюю истину сквозь завесу обыденности, куда никто больше не может заглянуть.

Но ведь план был другой. Чжу специально подобралась к Мадам Чжан? Или пришлось импровизировать на ходу? Даже если я едва узнала Чжу в этом женском обличье, уговаривала себя Ма, то Мадам Чжан и подавно не узнает. Однако… Ма было хорошо знакомо это неприятное чувство ускользающей из-под ног почвы. Именно так все и произошло в Бяньляне.

Чжу всегда радовалась приключениям, вспомнила Ма. А вот ей самой бывало страшно. Чжу, кажется, вовсе не понимала страхов жены. Но после того, что случилось с Сюй Да, она заметно переменилась. Начала понимать, что такое боль. И все же Ма не могла избавиться от тревожной мысли: что, если боль только подстегивает Чжу в ее слепом неукротимом стремлении к цели, как и Оюана? Она упрашивала жену, но какой это возымело эффект? Смотри не превратись в него.

— Для уроженки Корё вы прекрасно говорите по-ханьски, — оценка Мадам Чжан вонзилась в Ма как иголка. — Я полагаю, там, откуда вы родом, вас считают хорошенькой. Какие разные вкусы бывают!

От ее смешка у Ма поползли мурашки, возникло ощущение, что клешни скользнули по горлу. Мадам Чжан потянулась к клетке, принесенной Чжу, и извлекла оттуда маленькую желтую птичку. Ма завороженно смотрела на крохотные черные глазки, дрожащее гладкое тельце в маленьких белых ручках Императрицы.

— Вам нравятся птицы, Госпожа Шинь? Это — редкая певчая птичка из окрестностей Янчжоу, где я когда-то жила. Персональный подарок Великого Хана. Оглядитесь. Все здешние птички — его щедрый дар.

Ма поняла, что именно ей хотят сказать: как Великий Хан ценит Мадам Чжан за то, что она для него сделала.

— Позвольте мне вручить эту птичку вам в знак приветствия.

Мадам Чжан улыбалась, но Ма почуяла опасность. Один неверный взгляд — и ты заработал себе врага. По крайней мере, это правдоподобно: новая наложница трясется со страху. Она сказала, потупив взгляд в роскошный ковер под ногами:

— Как можно недостойной наложнице принять дар, который Великий Хан вручил самой Императрице?

— Недостойной? Ну зачем же так, Госпожа Шинь. Ведь вы должны гордиться, что вас выбрали из всех корёских принцесс, соперничавших за честь стать ханской наложницей. Или, может быть, — раздумчиво произнесла Императрица, — это вовсе и не честь для вас?

Ма не осмелилась ответить. Ее мутило от ужаса. Бывают ли наказания для невосторженных наложниц?

— Бедная сестричка! — Мадам Чжан вдруг улыбнулась.

Настоящей благосклонности в ее улыбке не было, однако угроза миновала. Ма буквально выдохнула от облегчения.

— Конечно, вам страшно! Но поверьте, искусство привлекать внимание мужчины требует изучения и практики. Само ничего не приходит. Если вам так хочется, вы сможете провести всю свою жизнь в тишине и спокойствии, посетив опочивальню хана раз или два.

Служанка поставила на стол поднос с чаем и сладостями. Мадам Чжан с помощью Чжу слезла с кресла и жестом приказала Ма к ней присоединиться.

Ма взяла конфету, и тут Мадам Чжан непринужденно сказала:

— Вы чужестранка и не слышали, должно быть, о Болуд-Тэмуре из Шаньси? Это отец предыдущей Императрицы. Такой безрассудный дурень! Как услышал, что на трон взошел мой супруг, сразу же попытался поднять восстание среди западных степных племен. Жалкая попытка! Мятеж быстро погасили. Его скоро привезут и публично казнят. Нам обязательно надо вместе сходить и посмотреть. После этого останется только одна угроза правлению Великого Хана, этот настырный комар Чжу Юаньчжан. Уверена, мой супруг уготовил ему еще более зрелищную кончину.

Конфета внезапно показалась такой сухой, что Ма не смогла ее проглотить. Чжу, стоявшая прямо за плечом Мадам Чжан, была так непроницаемо спокойна, словно в этот момент они с Чжу Юаньчжаном разделились на двух разных людей. Ма понимала, Чжу просто не может никак отреагировать, но ее все равно пронзило одиночество. Словно в тот миг ее покинули все.

* * *

Корёская принцесса ожидала его в своих покоях.

Он всегда любил быть в центре внимания. Взмах плаща, трепет надушенного веера — все должно было колоть глаза тем, кто брезгует им. А теперь он стал Великим Ханом — какой восторг, теперь от него вообще не скрыться! Нет, он по-прежнему всем противен. Но сейчас люди падают ниц, едва завидев его. Их наполняет ужасом сам вид Великого Хана. Они заглядывали в центр мира, где должно сиять солнце, а обнаруживали там темную отвратительную дыру, в которую засасывало все доброе, оставляя одно отчаяние.

Принцесса низко склонилась, когда он вошел.

— Встаньте.

Хан присел к столу. Ему больше не надо было думать о простых человеческих жестах, таких, как необходимость отодвинуть стул или даже приказать кому-нибудь это сделать. Он сам был Юанью, и все крутилось вокруг него. Он просто сел, а мир подстроился под его пожелания.

Визит к новой наложнице был простой вежливостью, которую он не намерен был повторять. Принцесса сидела с опущенной головой, пока слуга, пробующий блюда на яд, порхал вокруг стола. На ней до сих пор был родной наряд: объемные многослойные юбки, короткий парчовый жакет с завязками-лентами, все в пастельных оттенках персикового и зеленого, приличествующих императорской наложнице низкого ранга. Она была чуть старше, чем выглядела на церемонии вручения дани. Скорее молодая женщина, чем девушка. Наложница оказалась довольно красивой — той широкоскулой степной красотой, которая пленила бы любого монгола. Даже удивительно, что она была не замужем, когда пришел приказ выбрать наложницу.

Большую часть стола занимало блюдо с толстыми желтыми оладьями, переложенными длинными зелеными луковыми стеблями, кусочками надрезанного крест-накрест кальмара, которые при жарке свернулись в цветочки, и крохотными красноголовыми осьминогами. Вероятно, корёское лакомство. Было время, когда Хан с любопытством попробовал бы все это, но теперь ему не просто не хотелось есть — он в принципе забыл, что такое голод. Принцесса поднялась, чтобы положить ему еды, однако тот отмахнулся:

— У нас нет аппетита.

Наложница не подняла глаз, но Император привычно заметил, с каким внезапным вниманием она взглянула на его руки. Полыхнула ответная ненависть. У них у всех инстинкт превыше страха — отмечают каждый его жест, каждый слог, вес, сложение: не как у обычного мужчины.

Баосян со злостью осознал, что принцесса отворачивается вовсе не из скромности, а просто чтобы не видеть его. Она принадлежит ему и все же надеется не замараться? Он вскипел. Захотелось сорвать с нее личину сдержанности, обнажить истину: скрытое отвращение. Заставить ее смотреть ему в глаза, чтобы не пропустить момент, когда она сломается.

Он изящно обхватил пальцами чашу с вином, уверенный, что наложница обратит внимание на этот жест и проникнется еще большим отвращением. Всем им почему-то сразу живо представлялось, что еще он обхватывал так же, какие услуги оказывал.

— Госпожа Шинь, скажите же мне, в какой клановой междоусобице проиграла ваша семья, что вы угодили сюда? Не могло быть по-другому. Любая семья, способная защитить своих невинных дочерей от порочного правителя Великой Юани, так бы и сделала. Как вы, наверное, плакали, узнав, что вас ждет! Отправиться ублажать человека вроде меня.

Ему нравилось интонацией превращать обычную фразу в непристойность. Нравилось говорить «я» вместо императорского «мы». Он — язва в самом сердце мира, превратившая империю в пародию на саму себя.

— Я уверен, вам рассказывали, что я творил на пути к власти. По чьим головам прошел, и с каким бесстыдством. Может, даже гадали, наслаждался ли я всем этим. Чьей подстилкой я был — только Третьего Принца или любого желающего, потому что на самом деле мне хотелось унижаться, а не править.

Наложница держала себя в руках, но, к своему удовлетворению, он почувствовал ее скрытое замешательство. Так дрожит в чаше поверхность воды.

— Ну, теперь вы здесь. Как я вам? Соответствую ожиданиям?

Его переполняло злобное желание добраться до ее отвращения и выдавить его наружу, как гной.

— А может, все совсем наоборот, и моя репутация — чистой воды клевета. Может, вы видите перед собой человека, достойного желания. Может, вам понравятся мои прикосновения, и вы раздвинете передо мной ноги, и даже будете умолять попользоваться вами. Так?

Он перегнулся через стол и поднял ее подбородок одним пальцем.

— Посмотрите на меня.

Взгляды встретились. Ее взгляд сиял, прозрачный, дрожащий, как вода в чаше. Вана Баосяна будто толкнули. Задело не то, что было в этих глазах, а то, чего в них не оказалось. Сначала он подумал, что новая наложница просто хорошо скрывает отвращение. И все же… отвращение — одно из тех чувств, которые всегда всплывают на поверхность. На самом деле его и не скрывают. Слишком приятно переглядываться: уж мы-то не такие, как он.

Принцесса спокойно произнесла:

— Мне известен нрав Великого Хана. Я прибыла сюда по своей воле.

Взметнувшаяся ярость смешалась с недоверием. Непонятно, почему ее не оттолкнула его женственность, но как она смеет думать, будто знает его? Девушка, огражденная от мира, такого и вообразить не может. У нее настолько невинное лицо. Нетрудно представить, какую жизнь она вела: ее холили и лелеяли, ни разу в жизни не обидели. Конечно же, она предполагает лишь лучшее в людях, верит, что мир добр и справедлив, и нет в нем жестокости и людей вроде него.

— По своей воле? — выплюнул он. — Ну тогда мой нрав вам не известен.

Он резко встал, подавляя желание наорать на нее.

— Я ухожу.

В конце концов, что ему какая-то наложница? Всего лишь живое украшение дворца, о котором можно и забыть при желании. Если он не призовет ее в свои покои на ночь, они больше никогда не увидятся.

Уходя, Великий Хан чувствовал, как жжет ему спину этот необыкновенный бесстрашный взгляд.

* * *

После королевской жизни Ма было не удивить роскошными хоромами, но как странно оказаться запертой в них. Знать, что не сможешь сделать шаг за эти стены, даже если захочешь. Если бы Ма действительно явилась сюда наложницей, весь мир сжался бы для нее до размеров дворца.

Это был красивый мирок, по крайней мере на первый взгляд. Дворцовый Город размахом превосходил все ее прежние жилища. Здания утесами вздымались в вышину. Переходы, усыпанные белым песком, были так узки, что небо выглядело синей полоской над головой, словно смотришь со дна ущелья. И только в садах, прячущихся за помпезными резиденциями и площадями, было уютно. Пагоды возвышались над весенними деревьями в кипучем цвету, изящные мраморные мостики радугой выгибались над озерами, густо заросшими розовыми лотосами. Всей этой красоты хватило бы на целый гарем. Но, поскольку в данный момент он состоял всего лишь из двух женщин — Ма и Императрицы, причем последняя предпочитала пешим прогулкам паланкин, сады временно оказались в полном распоряжении Ма. Можно было мирно грезить, что ничего за их пределами нет. Что переломный момент никогда не наступит, что Юйчунь никогда не приведет слишком малочисленное войско Чжу под стены города. И Ма не придется бросить камень на чашу весов, исполнив то, зачем она явилась.

Она чуть не наступила на смятую бумажку. Подняла и прочла несколько слов. Стихи. Смысл обрывка неясен. В конце фразы автор с таким раздражением вдавил кисть в бумагу, что на ней остались следы отдельных щетинок. Сорвался на крик в письменной форме. И только тут Ма заметила, что смятые бумажки, словно упавшие яблоки, повыкатывались из открытой садовой пагоды, окруженной неподвижным караулом евнухов и придворных. А внутри кто-то спал, уронив на черные рукава голову с высокой прической, украшенной золотом.

Ей только показалось, что Великий Хан спит. Как только взгляд девушки коснулся его, он выпрямился. Она увидела, как мгновенно вспыхнуло тонкое лицо, еще более изможденное, чем в их прошлую встречу, будто сон — если он спал — не освежил, а утомил его. Взгляд покрасневших глаз нашел Ма, застывшую с листком в руке.

Она быстро присела в поклоне. Когда он явился к ней в тот вечер, она ожидала чего-то совсем другого. Ей представлялся кто-то вроде Чэня Юляна. Человек, до которого в принципе нельзя дотронуться, чья власть держит людей ровно на том расстоянии, на котором ими удобно управлять или уничтожать их. А этот Великий Хан сам себя превратил в оружие. Ей запомнились его тонкие нервные пальцы, более привычные к кисти, чем к луку, шорох его подола, шелковая вкрадчивость речи. В нем было много женского, отчего хотелось наблюдать за ним краем глаза, чтобы понять, как все эти качества выглядят без налета неловкости. Интуиция подсказывала Ма: то, что привлекает ее, у других должно вызывать отвращение. Это отвращение он и пытался пробудить в ней при первой встрече. Зачем-то оно ему было нужно.

Он был в замешательстве, потому что провокация не сработала, хотя на всех остальных действовала прекрасно.

Великий Хан не спеша спустился по ступенькам и навис над Ма. Встать не попросил, и она ощутила опасность.

— Госпожа Шинь. Добавите ли вы свое осуждение к мнению моих приближенных, которые считают, что поэзия — не лучшее времяпрепровождение для Великого Хана? Как утомительны эти призывы заняться чем-нибудь подобающим! Весной Великий Хан должен охотиться на лебедей, видите ли. Хотя, если бы они рискнули собрать мои черновики — эту задачу взяли на себя вы, — им бы, по крайней мере, стало ясно, что плоды моих трудов вряд ли достойны называться поэзией.

Ма открыла рот — это горькое самобичевание требовало ответа, — но Великий Хан опередил ее и воскликнул с глубоким сарказмом:

— О, вот сейчас благородная наложница со знанием дела оценит мои стихи! Я забыл, что все женщины хорошо образованны в этой области, хотя и только в ней. Конечно же, я слишком суров к своим талантам. Из-под пера правителя таких изящных строк не выходило со времен Императора Хуэйцзуна, жалкого опозоренного бедняги. Или вы хотели прокомментировать мою изысканную каллиграфию? Говорят же, что по почерку можно прочесть сердце человека. Вам что-нибудь сообщает о моем нраве то, как я обращаюсь с кистью?

Ма с неприятным чувством поняла: хан не простил ей прошлую встречу.

Худой и лихорадочно напряженный, Хан казался одновременно и отравленным, и отравителем, ожидающим, пока подействует яд. Ма впервые испугалась его, когда услышала мягкое:

— Может, вы хотели бы увидеть меня настоящего?

Он подозвал главного евнуха, коротко с ним переговорил, и тот умчался. Великий Хан последовал за ним более аристократическим шагом, бросив через плечо:

— Я ждал знаменательного момента. Пойдемте, благородная наложница.

Он вывел ее на главную площадь перед Большим Залом. Еще не успев осознать, что за странная конструкция возвышается посреди площади, Ма словно приросла к земле. У нее вырвался протестующий стон.

Великий Хан быстро взглянул на нее. Он забавлялся. Жестокие у него забавы.

— Не могу себе представить, что у вас во дворце не бывает казней. Разве что в Корё тишь да гладь. Или они у вас просто не публичные? Мы предпочитаем, чтобы наказание служило посланием для непокорных. — Он спустился на площадь, и ему даже в голову не пришло, что Ма может за ним не последовать — разве у нее был выбор? — Хотя Чжу Юаньчжана, наверное, не поймет.

Дворцовые слуги засуетились вокруг конструкции. Железный котел, который Ма не обхватила бы и двумя руками, покоился на куче дров и щепок. Поверх котла стояла чудовищных размеров бамбуковая корзина. Туда вполне мог поместиться человек, свернувшийся на боку калачиком. Крышка уже была закрыта. Как сказал Великий Хан, ждали знака.

Великий Хан не отдал приказа начинать. Сам факт его присутствия послужил сигналом.

Сначала ничего не происходило, только слуги разжигали и ворошили пламя. Великий Хан непринужденно сказал:

— В какой-то мере вы можете записать казнь на свой счет, Госпожа Шинь. Ваш король помог мне разбить этого человека. Его имя — Болуд-Тэмур, он бывший губернатор Шаньси и отец прежней Императрицы. Думаю, он бы предпочел видеть на троне кого угодно, лишь бы не меня. У него ко мне стойкая неприязнь. — Он немного подумал. — Хотя, наверное, моя неприязнь к нему ничуть не слабей. Его сын превращал мою жизнь в пытку. Я сделал так, что его изгнали, и по заслугам. Вы, без сомнения, слышали, какое несчастье постигло его дочь. Признаюсь, тоже моих рук дело.

Сквозь потрескивание пламени начал пробиваться какой-то звук. Великий Хан сказал, теперь уже со злобой:

— Но для его отца, который осмелился восстать против меня, я припас особое наказание.

Это был пока еще не крик. Так — всхлипы экзистенциального ужаса перед знанием, что тело, данное предками, вот-вот исчезнет.

Ма вскрикнула:

— Прекратите. Прекратите же!

Он презрительно взглянул на ее мокрое от слез лицо.

— Вы собрались приказывать Великому Хану, наложница? Это моя воля. Вот таков я есть.

В нем нарастала злость на самого себя, пропитанная отвращением. Казалось, она вот-вот вырвется наружу из тощего тела и зальет воздух дрожащей тьмой.

— Я убил всех, кто стоял на моем пути, кем воспользовался… И даже не остался посмотреть, как они умрут.

Пока Великий Хан говорил, звук из котла нарастал. И, наконец, превратился в настоящий вопль. Вопил человек, пусть и чужой. Его боль требовала отклика, и Ма не могла не откликнуться. Такое она не в силах была отрицать, хотя отчаянно пыталась. Похоже, какая-то часть ее оставалась неизменно открытой другим, словно Небеса избрали Ма единственным беспомощным свидетелем всей жестокости мира.

— Насладитесь зрелищем до конца, наложница, — сказал на прощание Великий Хан.

Позже она удивлялась, что на нее нашло. Наверное, вопли пробили брешь в самообладании, превратили ее в оголенный нерв. И неожиданно для себя Ма крикнула:

— Вы же сожалеете об этом, правда?

Он замер, словно пригвожденный к месту копьем. Затем взвился и зашагал обратно, успев предупредительно вскинуть руку, чтобы главный евнух не ударил ее за непокорность. Ханская ярость придавила Ма к земле, однако в ней вспыхнул не страх, а боль — его боль, для которой она была так же открыта, как для страданий казненного.

— Сожалею? О чем тут сожалеть? Я же теперь правлю миром.

Хан стоял над ней, и его трясло. Может, сейчас ее прикажут казнить на месте? Но спустя мгновение он разжал кулаки и ушел, не произнеся больше ни слова.

Вопли Болуда перешли в нечеловеческое сипение, а Ма так и стояла на коленях там, где Хан ее оставил. Потом все стихло. Великий Хан обрек Ма смотреть на казнь до конца, но, по иронии, Болуд умер быстрее, чем многие из тех, кого она знала. Она вытерла слезы дрожащей ладонью и встала.

Я правлю миром.

Он выкрикнул это как неопровержимое доказательство своей правоты. Однако Ма поняла, что промелькнуло в его лице, прежде чем затуманиться гневом: горе, глубокое, как расколотое молнией дерево.

Можно испытать такую боль — достаточную, чтобы весь мир превратить в отражение собственных страданий, несчастья и отчаяния, — только если вы когда-то любили.

Миром он правил. Но хотел совсем другого.

* * *

Наверное, можно гордиться, рассуждала Чжу, если тебя сочли достаточно небрезгливой для таких заданий. Она стояла на коленях перед тазиком с лекарственным настоем, пахнущим спаржей, и осторожно натирала им обнаженные ступни Мадам Чжан. Дух от них шел такой же, как от ее деревянной руки, если носить ее пять дней подряд и не менять обмотки.

— Жестче, девушка. Промой под каждым пальчиком, — инструктировала ее Мадам Чжан, наливая себе пиалу дымящегося чая, способствующего плодородию. Чжу с любопытством отметила, что у нее всего по три пальца на каждой ноге. Пальцы поменьше были подвернуты под подошву, отчего вся ступня смахивала на морщинистый пирожок из клейкого риса. Непонятно, что в них привлекательного. Чжу обмыла ноги, забинтовала их обратно, где надо придерживая ткань зубами, и втиснула в туфельки, богато расшитые гранатами. Каждая туфелька легко умещалась на ладони.

Мадам Чжан тянула чай громко, с явным неудовольствием.

— Почему даже снадобья для избавления от нежеланного ребенка не такие противные, как средство для того, чтобы забеременеть?

Чжу с любопытством поинтересовалась:

— Императрица никогда?..

Она ни разу об этом не задумывалась, но сейчас ей показалось странным, что женщина в возрасте Мадам Чжан не имеет хотя бы одного ребенка.

— А разве каждый мужчина достоин того, чтобы его семя дало ростки? — Тон у Мадам Чжан был уничижительный. — Мой драгоценный муж не заслужил наследника. А другие мужчины ходят к куртизанкам не за сыновьями. Даже…

Ее рука дрогнула, чай пролился на колени. Нежную кожу бедер защищал только тонкий слой шелка, а чай был очень горячий. Однако там, где другой человек дернулся бы, а то и вскрикнул, Мадам Чжан лишь опустила глаза. Будто и дрожь, и ожог были чужие, не ее. Чжу замечала, какой неровной становится плавная, очаровательная походка Мадам Чжан к концу дня, какое видимое облегчение читается в ее позе, когда она присаживается. Но лицо этой женщины ни разу не выдало ее. Чжу полагала, что Императрица просто хорошо владеет собой, но сейчас ей в голову пришла странная мысль: может, та просто ничего не ощущает. Что-то зловещее было в том, что человек способен превратиться в куклу, глухую к собственным мыслям и чувствам.

Мадам Чжан завидовала страданиям Чжу. Та вспомнила ужин Императрицы с Великим Ханом и свое любопытство — у госпожи все мужчины взаимозаменяемые? Но в эту непреодолимую ледниковую расселину между внешностью и внутренним миром кануло чье-то имя. Другие мужчины приходят к куртизанкам не за сыновьями.

Генерал Чжан, внезапно догадалась Чжу. Ей казалось, что Мадам Чжан им просто пользуется, как Рисовым Мешком и Великим Ханом. Оказывается, между ней и генералом была искренняя привязанность?

Но Мадам Чжан уже тревожил другой вопрос.

— Где же приглашение на ночь от Великого Хана? Уже должны были доставить. Ты! — Щелчком пальцев, закованных в металлические футляры, она окликнула служанку у двери. — Сбегай в Управление внутренними делами и принеси мне его.

Когда незадачливая девушка с поклоном вышла, Мадам Чжан отставила пиалку и открыла шкатулку с драгоценностями. Настал черед Чжу забыть о генерале Чжане. Она увидела простой браслетик из нефритовых и золотых бусин в груде ожерелий, колец и заколок.

Императрица заметила, что Чжу заинтересовалась, и вытащила браслет.

— Красивый, верно?

Браслет идеально сел на ее запястье, словно был рассчитан именно на женскую руку.

— Сняла с трупа этого несчастного дурня… генерала-евнуха. Жаль, что Великому Хану не нравится, когда я его ношу. Он не любит, если ему напоминают о брате.

Она покрутила запястьем, восхищаясь игрой света на золоте.

В последний раз, когда Чжу видела этот браслет на запястье Оюана, он сидел полуголый у ее ног и его трясло. А она причиняла ему боль, пытаясь помочь. Но ее помощи оказалось недостаточно. Все равно что дать болеутоляющее раненному в бою, который потерял слишком много крови. Она в силах изменить мир, но для Оюана было уже слишком поздно. Незнакомое чувство ворочалось у Чжу в груди. Не без труда она распознала печаль.

Что-то в словах Мадам Чжан царапало ее.

— Почему генерал-евнух — дурень? Я думала, он убил Великого Хана, отомстил за отца. Он погиб, но добился своего.

— А, так ты о нем слышала! Знаменитый генерал-евнух.

Мадам Чжан посмотрела на нее с затаенной искрой недоброго веселья в глазах, и Чжу внезапно стало не по себе.

— Я полагаю, ничего удивительного, что слуги и крестьяне рассказывают друг другу эту сказку. Месть, смерть, честь — красота же! Но давай я тебе поведаю, как все было на самом деле. Генерал Оюан и вправду взял Даду приступом. Он зарубил прежнего Великого Хана прямо на троне, где сейчас восседает мой супруг. Однако с местью за казненного отца вышла накладочка. Какая казнь? Великий Хан не убивал отца генерала, а все это время держал в государственной тюрьме! Не было никакого сыновнего долга, чести, которую надо защитить, смерти, за которую следует мстить. Генерал Оюан выстроил всю жизнь на байке о геройской гибели своего отца, а тот оказался трусом. Он молил о пощаде и предпочел до конца дней гнить в безвестности, чем умереть с высоко поднятой головой. Мой супруг его потом отпустил. Он еще даже не слишком стар, сможет завести новую семью, наследников, настоящих сыновей, которые почтят его память в свое время. Для клана Оюана это скорее счастливый исход. — Мадам Чжан с улыбкой убрала браслет обратно в шкатулку. — Для всех, кроме генерала.

У Чжу пол ушел из-под ног. В ушах снова зазвучал вопль неизбывной боли, который она уловила в Зале Великого Сияния. Вспомнился тот необъяснимый ужас и страх, словно что-то стиснуло сердце, отозвалось в нем пугающим резонансом. Оюан мстил, думая, что все не зря, просто не может быть зря. Но в итоге…

В итоге…

Пока она стояла столбом, осознавая весь этот ужас, открылась дверь. Служанка вернулась с позолоченной клеткой, где сидел белый нахохленный голубь. Умоляюще согнувшись чуть ли не вдвое, она прошептала:

— Великий Хан проводит эту ночь с новой наложницей. Он шлет подарок в знак своей неиссякаемой благосклонности к Императрице.

Закованные в металл ногти Мадам Чжан щелкнули, как клешни. Спустя мгновение она тонко улыбнулась.

— Не ожидала, что он так быстро призовет ее. Что ж! Пусть проведет с ней эту единственную ночь. Удовлетворив любопытство, он поймет, что ей нечем его ублажить.

Она схватила браслет Оюана и, словно в знак протеста, снова надела его на запястье.

Мадам Чжан была Императрицей, самой могущественной женщиной мира. Однако теперь Чжу видела в ней ту, что потеряла возлюбленного, но даже не смогла горевать по нему. Ту, что вынуждена дожидаться прихоти Великого Хана. И если ей не удастся зачать наследника, ее просто отодвинут в сторону.

Что касается самого Великого Хана — будучи Сыном Неба, он сидел на вершине мира. И при этом его тень падала на все вокруг, точно физическая эманация несчастья, боли и отчаяния.

Оюан убил возлюбленного ради несуществующего кровного долга.

В погоне за целью все трое причинили другим и сами вынесли неописуемые страдания. И добились своего. Вдруг Чжу с ужасом подумала: но все трое сделали это зря.

* * *

Обнаженная Ма перешагнула бортик бамбуковой бадьи, где принимала ванну. С волос ручьями стекала вода. Служанки вытерли ее насухо. На коже остался легкий аромат.

Едва один из евнухов Великого Хана вручил ей деревянную табличку, на которой, точно на могильном памятнике, было выгравировано имя Госпожи Шинь, она поняла, что это месть. Она посмела докопаться до тайной боли Хана, ранила, открыв миру то, что он хотел бы оставить при себе, и теперь должна быть наказана.

Трудно было выбросить из головы воспоминания об ужасной казни Болуда, осмелившегося восстать против Великого Хана. Лепестки в воде не могли перебить запах отсыревшего бамбука. Всего пару дней назад этот самый запах вызвал бы у нее приятные ассоциации с корзинами для варки на пару, составленными горкой на сковороде. Теперь ее буквально тошнило от ужаса.

Она понимала: истина в том, что Великим Ханом движет боль, но жестокость и способность к разрушению, которые он ей продемонстрировал, — тоже истина. Он уничтожил Болуда. Теперь вознамерился уничтожить ее.

Однако, чтобы уничтожить женщину, которую как подарок передают из одних мужских рук в другие, не нужно казни. Достаточно разрушить то единственное, что мир ценит в ней.

Служанки размяли все тело Ма, оттерли его пемзой. Расчесали волосы на голове, а из подмышек и с предплечий удалили едкой пастой. Припорошили кожу сияющим порошком из толченого перламутра, запятнали ногти соком, выжатым из красных лепестков, отполировали зубы древесным углем. Накрасили ей губы и лицо, причесали как юную девочку, так чтобы волосы ниспадали на спину шелковым покрывалом. Но не одели.

Ма подумала, как же все-таки дворец подстраивается под нужды Великого Хана. Стулья появляются там, где он садится, двери открываются перед его появлением, не успеет он проголодаться, еда уже возникает на тарелке. Женщин голышом заворачивают в ковер и несут в опочивальню, и это не только предосторожность против покушения. Все для удобства Императора. Ничего не надо говорить — игрушку доставят на блюдечке.

Но, делая выбор, Ма знала, что ее ждет.

Она окликнула евнухов:

— Несите меня к нему.

22

Сбросив покрывало, наложница спокойно стояла перед Императором. Евнухи удалились и закрыли за собой дверь. К удивлению Великого Хана, свою наготу она несла без видимого смущения. Ничто в этой девушке не соответствовало ожиданиям, и он не мог ее разгадать. Это будило в нем ненависть. У новой наложницы широко распахнутые невинные глаза и мягкие манеры. Для нее стало пыткой смотреть на смерть незнакомца — а теперь, когда ей полагается бояться за себя, она спокойна.

Гнев вспыхнул с новой силой. Как она посмела вытащить на свет его боль и сожаление, словно они имеют значение? Значение имеет только то, каков он теперь. А теперь он — тьма в центре мира, мира боли, несчастья и повсеместного отчаяния. И по-другому никогда уже не будет, потому что каждое его действие, каждый вдох творят облик мира заново.

Он холодно произнес:

— Ложись на кровать. На спину.

Он постарался увидеть в ней вещь. Вещью можно попользоваться и выбросить. И после этого она точно так же, как остальные, начнет шарахаться от него в страхе. Он Великий Хан, ничто в мире не может сопротивляться его воле, которая несет разрушение.

Наложница повиновалась. Лежа нагишом на расписанном фазанами покрывале, она разительно отличалась от безупречной Императрицы и странным образом напомнила ему всех тех девушек, с которыми он спал еще до всего — смешливых девушек, не смущавшихся толстеньких ляжек, крутых бедер, тронутой солнцем кожи. Всего, что мода объявила некрасивым. Он находил эту своевольность женственной, а их — желанными.

Его тело уже отзывалось этому желанию. Но исключительно механически, без тени былого удовольствия или чувства. Внутренне он умер, причем по собственной вине. Он взял ту часть себя, которая была предназначена для радости и нежности, использовал ее как оружие и тем самым сломал навсегда.

Хан избегал смотреть наложнице в лицо, но, стоя на коленях между ее ног, развязывая пояс халата, расшитого хризантемами и надетого на голое тело, чувствовал взгляд девушки.

— Не боитесь, Госпожа Шинь? Может, вам кто-нибудь рассказал, что иные правители не спят с наложницами против их воли и просто отсылают их, если те плачут? К несчастью для вас, мой путь к трону вытравил из меня всякое великодушие.

— Я знаю, что такое отдаваться мужчине. Уверяю вас: от этого не умирают.

В сторону притворный лоск. Теперь полюбуйся на оскал.

— Я не дам вам пощады, как бы вы ни плакали.

В коридоре раздалось слабое шуршание, и он с отвращением понял, что евнухи приникли к дверной решетке и подслушивают. Может, слов разобрать они и не могут, но надеются хоть так приобщиться к волнующему действу.

— Я и не жду пощады, — сказала она ему. Удивительно, но в ее голосе не было ни намека на жалость к себе или благородное чувство долга. Под нежностью ощущалась сталь. — Вы приложили все усилия, чтобы я поняла, кто вы такой. Вы тот, кто убивает, пытает, предает и не может перестать сеять боль и жестокость. Совершает непростительные поступки, чтобы стать достойным ненависти.

В ответ его сердце сжалось, но это была не боль, а всего лишь признание правды. Он отвернулся так, чтобы наложница все же видела ухмылку:

— Как же вы меня возненавидите после этого.

Тогда она поразила Баосяна, взяв его руку и положив себе на грудь. Прижала так, словно именно она не дает ему убежать. Теплое, мерное колыхание под ладонью. Гнев снова затопил Великого Хана. Зачем эта комедия? Он хотел вырвать у нее уродливую правду, как сделала она. С яростью, неотличимой от отчаяния, он добивался ее ненависти.

Он прижался к ней и прошипел:

— Не притворяйтесь, что хотите этого.

Его тело обещало разрушение, оно было инструментом, который должен высечь из нее страх и отвращение.

— А я и не хочу, — согласилась она и, пока Хан переваривал этот ответ, изогнулась и впустила его. Баосян погрузился туда, где она была мягкой, уязвимой, хрупкой. Он на ней, он внутри нее, охваченный холодным неподвижным отчаянием, потому что только этим и занимался, только на это и годился: разрушать и ломать.

Грудь девушки поднималась и опускалась под ним, как до этого — под его ладонью. Лицо так близко — можно поцеловать. Она не отводила от него глаз. Ни на миг. И, словно не желая показаться ей чудовищем, он отвернулся.

Ресницы у нее очень густые, глаза — темные… Девушка открыта ему. Даже не пытается защититься. Теперь Баосян видел в ней милосердие, в котором сам ей отказал. И она красива в своем милосердии: сияющая, уязвимая, полная печали и сожаления, но не ненависти.

Наложница не дрожала и не боялась. Она задержала его в себе и прошептала ему на ухо обещание невозможного:

— Ты не можешь меня сломать.

Девушка обвила его руками, и эта нежность оказалась силой превыше всякого воображения. И она приняла его, не сломавшись.

Вместо этого сломался он сам, растворился в чужих прикосновениях, в прикосновениях женщины, которая не отшатнулась от его касаний, хотя Баосян, отравивший весь мир ядом и болью, заслуживал презрения.

* * *

Великий Хан спал.

Он не причинил ей боли. Но Ма все думала о той радости, которую дарила ей Чжу в их собственном акте творения, а не разрушения. Ма давным-давно утратила то, что мир более всего ценит в женщинах, но потеря ее не сломала. Взамен она вступила в новую реальность, сотканную Чжу, обрела новую жизнь. Новые пути, новый выбор. Реальность, вмещавшая лишь их двоих, была не более чем семечком. Однако именно поэтому я здесь, подумала Ма с яростью, в которой любви было не меньше, чем печали. Если Чжу добьется своего, из семечка родится новый мир.

Великий Хан проснулся. Вид у него был ошарашенный, словно само пробуждение причиняло боль. Таким же он выглядел, когда Ма перебила его в пагоде. Не столько проснувшийся, сколько вырванный из сна, и вырванный жестоко, о чем говорили синяки под глазами и осунувшиеся щеки. Она вспомнила лихорадочной жар его тела, худобу, дошедшую до предела.

— Госпожа Шинь, — невнятно сказал он. В нем появилась какая-то новая уязвимость. Ма это напомнило обиженного ребенка, который от злости пожелал смерти родителям, а теперь цепляется за них с истерическими покаянными рыданиями, потому что искренним было как желание, так и облегчение, что ему не хватило силы сбыться.

Великий Хан призвал в свою опочивальню Госпожу Шинь. Он намеревался сломить невинную замкнутую девушку, всегда отвечающую ожиданиям. Вместо этого он встретил Ма, женщину, которая уже жила и теряла, любила и была любима. Она была защищена и могла защитить сама, как мать — ребенка.

Он не мог ее ранить, потому что понятия не имел, кто она такая.

Внезапно Ма поняла, что не может дольше выносить его присутствие.

— У Великого Хана есть какие-нибудь еще пожелания к своей наложнице?

Она поймала момент его окончательного пробуждения: уязвимость исчезла под панцирем самоконтроля.

— Прежде чем ты уйдешь, надо исполнить обычай. Великий Хан одаривает свою наложницу после первой ночи.

На Ма обрушилось кошмарное воспоминание, зачем она здесь. Странное предчувствие печали накрыло ее. Ты меня ранить не можешь, а я тебя — могу.

— Войди, — сказал хан, не повышая голоса. Он не знал доподлинно, что его главный евнух ждет снаружи, готовый служить, просто ему не приходило в голову обратное.

Он сел, не обращая внимая на собственную наготу, и стал перебирать драгоценности на подносе, который внес евнух. Наверное, краем глаза хан наблюдал за Ма — когда ее взгляд остановился на заколках, он сказал с некоторой иронией:

— Поскольку я не всегда был Великим Ханом, который выше критики, мне известно, что, выбирая подарок, мужчина должен учитывать женские предпочтения.

Его тонкие пальцы перебирали заостренные заколки, на которых мерцали подвески с жемчугом, кораллом, лазуритом, турмалином, и наконец остановились на одной потрясающей золотой заколке. Ее кончик, скругленный, в отличие от прочих, был не толще кисти для письма. Венчала заколку одна-единственная длинная проволочная нить, филигранно изогнутая в форме сверкающей фигурки феникса. При взгляде на него тень раскаяния прошла по лицу Великого Хана.

— Эта вещица раньше принадлежала Госпоже Ки, твоей соотечественнице. Вы с ней не слишком похожи. Она была фавориткой моего предшественника. Матерью… — Его передернуло, словно от боли. Не без усилий хан отогнал воспоминание, каково бы оно ни было, и вручил Ма заколку.

— Надень в следующий раз, порадуй меня.

И совсем другим, холодным и резким голосом он приказал:

— Евнухи, проводите госпожу обратно в покои.

Когда евнухи закутали ее в ковер и комната исчезла, Ма сжала заколку в пальцах. Она была непохожа на оружие, но в ладонь Ма легла как рукоять ножа.

* * *

— Каждую ночь, — прошипела Мадам Чжан. Она с такой силой вела ногтем по списку аккуратно написанных дат в Реестре внутренних дел, что бумага сминалась и рвалась. — Мне он говорит, что слишком занят, чтобы поужинать вместе, зато с ней проводит каждую ночь? С этой плосколицей коровой?

Она отшвырнула документ. Чжу была не менее ошарашена таким поворотом дел, чем Мадам Чжан. Если бы она осталась невидимой рабыней, как предполагал исходный план, ей бы удавалось подстраивать якобы случайные встречи со служанками Ма, чтобы быть в курсе событий. Но теперь у нее такой возможности не имелось — за домочадцами Императрицы строго следили.

Согласно первоначальному плану, Ма полагалось провести с Великим Ханом всего одну ночь, чтобы получить оружие, которым он, ничего не подозревая, сам ее снабдит. Ма должна была выждать, пока войско Чжу подойдет к Даду, а затем устроить так, чтобы Хан призвал ее еще раз. Вот тогда оружие и пригодится. Что же произошло в личных покоях Великого Хана в ту первую ночь, если с тех пор он вызывает Ма снова и снова? От чувства вины у Чжу непривычно засосало под ложечкой. День за днем она, ни о чем не думая, торчит в доме Мадам Чжан, а Ма в это время терпит прикосновения Великого Хана. Как она? Тяжело ли ей приходится?

Ма ведь пыталась предостеречь Чжу. Еще до того, как та узнала об ужасной кончине Оюана, о бесчувствии Мадам Чжан, о черной тени Великого Хана, накрывшей всю страну.

Тебе никогда не приходило в голову, что оно того не стоит?

Чжу всегда была уверена, что стоит. А теперь потеряла всякую уверенность, и это наполняло ее пустым ужасом.

— Я эту наложницу даже не видела ни разу с момента прибытия, — выплюнула Мадам Чжан. — Она меня избегает. Думает, что нанести визит вежливости Императрице ниже ее достоинства? Вызови Госпожу Шинь, пусть продемонстрирует мне почтение!

Вскоре появилась Ма. К облегчению Чжу, выглядела она больной от тревоги, но целой и невредимой. Взгляд Ма, обращенный долу в присутствии Императрицы, скользнул в сторону Чжу. Это было как тайное беглое соприкосновение пальцев двух разлученных влюбленных, столкнувшихся на улице. Сердце Чжу снова кольнула боль, когда она осознала, чем вызвано облегчение при виде Ма — она ожидала увидеть синяки, ведь все говорят о жестокости Великого Хана. Весь дворец слышал, что он приказал сварить Болуд-Тэмура заживо. Хорошо и то, что в волосах Ма красуется затейливая золотая заколка. Не иначе, подарок Великого Хана после первой ночи. Значит, эта часть плана сработала.

Ма ответила по-ханьски с изрядным монгольским акцентом:

— Недостойная наложница Госпожа Шинь с почтением приветствует блистательную Императрицу.

Она опустилась на одного колено в примирительном поклоне. Но, увидев ее склоненную макушку, Мадам Чжан вдруг со свистом втянула воздух:

— Он подарил тебе заколку с фениксом?

Во внезапно наступившей тишине шорох платьев служанок, переминавшихся с ноги на ногу, показался очень громким. С первого взгляда Чжу не разглядела, что там за особенная заколка, но ей было известно, что означает феникс. Знак отличия фаворитки Великого Хана. И он подарил ее Ма, не Мадам Чжан.

Так вот почему на Ма лица нет, догадалась Чжу. Вот почему она не навестила Мадам Чжан, хотя правила вежливости этого требуют. Она понимала, что заколка будет воспринята как вызов Императрице. Но и снять ее не могла, ведь это подарок самого Хана. Пренебречь знаком ханской благосклонности — страшное оскорбление, на которое не решится никто, даже фаворитка.

Мадам Чжан стремительно встала, и украшения в ее прическе угрожающе закачались. Так птица распускает оперение перед боем. Наверное, лотосовым ножкам больно от подобного. У Чжу возникла неприятная догадка, что физическую боль Мадам Чжан воспринимает точно усилитель гнева.

Мадам Чжан подошла к коленопреклоненной Ма и аккуратным щучьим движением выдрала заколку из прически вместе с прядью волос. Ма вскрикнула от боли, и этот крик пробрал Чжу до костей.

— Как ты смеешь! — Мадам Чжан швырнула заколку на пол. Секунду она стояла, тяжело дыша, словно все было уже кончено. А потом накинулась на Ма. Чжу в беспомощном ужасе наблюдала, как длинные ногти оставляют кровавые царапины на щеках Ма, вонзаются в гладкий шелк волос. Мадам Чжан лупила без передышки, словно зверь, скогтивший и треплющий добычу. Ма с криком пыталась закрыть голову руками. Кровь из царапин на тыльной стороне ладоней пятнала рукава короткого жакета с ленточками и белый лен нижней рубахи.

В былые времена Чжу, наверное, смогла бы ради пользы дела безучастно слушать вопли Ма. Возможно, даже гордилась бы своей выдержкой. Но это было до того, как у нее на руках умер Сюй Да. Горе и боль проторили в ней новые тропы, и теперь, при виде страданий Ма, боль хлынула старым руслом. Чжу переродилась под воздействием этой боли — и в результате стала чувствовать ее несравнимо острей, чем раньше.

А что, если все зря? Можно ли отказаться от цели на полпути и уйти, чтобы не множить боль, если уже заплатил такую высокую цену? Чжу вспомнила брата, настоящего Чжу Чонбу, который отказался от своего жребия. Она вцепилась в эту отвергнутую судьбу, и сопротивлялась всякой попытке мира отобрать ее обратно, и выстрадала право назвать его жребий своим. Разве могла она перестать жаждать величия, нового мира? Желание звездой пылало у нее в груди, наполняло своим сиянием. Отбери его, и что от нее останется?

Ма в слезах рухнула на пол и униженно прижалась лбом к доскам:

— Пощадите, Императрица, пощадите недостойную!

Мадам Чжан уставилась на нее сверху вниз, тяжело дыша и покачиваясь на своих крохотных ножках. Блеск в глазах так и не угас.

— Недостойную? Да, недостойную говорить со мной, недостойную находиться в моем присутствии!

Схватив веер на длинной ручке, она принялась лупить Ма по спине и согнутым плечам.

— Ты не имеешь права плакать!

Остальные служанки Мадам Чжан безучастно наблюдали за происходящим. Они считали, что таков естественный порядок вещей, словно жизнь во дворце ничем не отличается от дикой природы. Но сердце Чжу вздрагивало при каждом новом ударе, обрушивающемся на всхлипывающую Ма.

Существует ли будущее, в котором Чжу не стала императором?

Я могла бы все бросить?

* * *

Когда Ма ушла, Мадам Чжан удовлетворенно сказала:

— Посмотрим, как она теперь будет его ублажать, с таким-то лицом.

Птички, потревоженные расправой, примолкли так же, как служанки. Заколка с золотым фениксом валялась на полу в облачке волос. Эта заколка принесла Ма столько страданий. Но Чжу поняла: ее все равно надо как-то вернуть хозяйке.

— Императрица, если Великий Хан узнает, что вы забрали заколку с фениксом…

Неоконченная фраза повисла в воздухе зловещим предзнаменованием ханского наказания.

— Верно! Догони и отдай. — Императрица отвернулась. Об ее белоснежный профиль можно было нечаянно порезаться до кости, как об осколок фарфора. — Увидим, хватит ли ей глупости снова попасться мне на глаза в этой заколке.

Чжу нагнала паланкин Ма у северо-восточного угла стен. Эта часть Дворцового Города, где не было широких площадей, характерных для окрестностей Зала Великого Сияния, больше напоминала жилой квартал. Многочисленные резиденции для наложниц перемежались маленькими цветущими садиками. Поскольку сейчас единственной наложницей была Ма, в воздухе витало легкое запустение. Крохотным садикам не хватало солнца, ветер намел по углам целые сугробы увядших весенних лепестков.

Ма сидела в паланкине, скорчившись, с распущенными спутанными волосами, будто плакальщица. Чжу поравнялась с корёскими служанками, которые тянулись за паланкином, как хвост за кометой, и заявила по-монгольски, чтобы было понятно даже случайным свидетелям:

— Императрица послала меня вернуть некую вещь вашей госпоже.

Главная служанка удивленно открыла рот, узнав Чжу, и постучала евнуха по плечу: стойте!

Ма испуганно подняла голову, когда паланкин стал опускаться, затем один ее глаз расширился при виде Чжу. У той сжалось сердце — второй глаз Ма совершенно заплыл.

Удивление Ма быстро сменилось озабоченностью. Она нервно оглядела двор и шепнула служанкам:

— Следите, чтобы нам никто не помешал.

Служанки окружили защитным кольцом опущенный паланкин, и Ма с силой сжала руки Чжу, здоровую и деревянную. Тут же отпустила, бледная, встревоженная:

— Нам не следует…

Чжу показала Ма заколку.

— У нас есть несколько минут.

Впрочем, Ма правильно тревожится. У дворца глаз больше, чем у моллюска. Конечно, Чжу получила разрешение на эту встречу, но было ясно, что любой признак дружбы между ней и корёской наложницей мгновенно вызовет подозрения Императрицы.

Вместо поцелуя Чжу прижалась к жене плечом. Вид заплывшего глаза Ма наполнял ее горькой нежностью. Чем больше царапин она отмечала, тем глубже была эта нежность. Она нарастала, нарастала, пока не начала душить. Чжу поняла, что ей трудно дышать. Выпалила:

— Прости, Инцзы! Вся эта боль, все эти страдания — я думала, оно того стоит. Ты меня предупреждала, но я не слушала. Прости.

Ма какое-то время сидела очень тихо. Потом проговорила:

— Чжу Юаньчжан. Знаешь, почему в Сондо я сказала тебе: «Не проси меня»?

Чжу вспомнила, как была озадачена этой настойчивой фразой. Но в тот момент ее захлестывали другие чувства, вина и облегчение: Ма поможет, даже если не вполне понимает зачем.

Ма продолжала:

— Ты до сих пор думаешь, что заплатила моей болью или страданиями Сюй Да, чтобы стать императором. Поэтому тебе кажется, что, если ты не получишь трон, или если получишь, но окажется, что он не стоит нашей боли, — то все пропало. Но ты же нас не заставляла. Вот почему я не хотела, чтобы ты просила меня помочь. Тебя не удивляет, почему Сюй Да никогда не убеждал тебя остановиться, даже когда у него возникали сомнения в твоих методах? Он не хотел вынуждать тебя приказывать ему. Хотел продолжать борьбу по собственной воле, пусть и ценой жизни.

Наши страдания — не плата. Это дар. Мы принесли его тебе, чтобы ты смогла дотянуться до своей судьбы. Твоя же судьба — не просто трон или величие, а ни много ни мало, изменить мир. Какой резон всем этим людям, которые сидели на троне или сядут на него вместо тебя, менять порядок вещей? Зато ты понимаешь, как больно быть никем. Понимаешь, что это значит, когда тебя считают никчемным, потому что ты женщина или калека, или занимаешься не тем, или любишь не тех.

До них донесся взрыв смеха — приближались дворцовые слуги. Время истекло. Ма потянулась к Чжу из паланкина и коснулась ее лица с пугающей, ранящей душу нежностью. Чжу вдруг изумленно поняла, что плачет.

— Ты умеешь плакать? Впервые вижу.

Чжу вспомнила про заколку только тогда, когда Ма ее забрала.

— Не волнуйся обо мне. Не переживай, что мне больно. Я выбрала свою судьбу, как Сюй Да выбрал свою. Пусть мы сделаем для тебя то, что в наших силах, а ты сделаешь то, что под силу тебе одной.

Ма взглядом подозвала обратно служанок. Когда евнухи подняли паланкин, она сказала с жаром, который исключал трусость и жалость, сильнее которого не было ничего в мире:

— Чжу Юаньчжан, муж мой. Однажды ты отказался от своей судьбы. Теперь исполни ее. Не из страха или чувства долга, а потому что ты ее выбрал.

* * *

Глаза Великого Хана расширились, когда Ма появилась вечером в его опочивальне.

А он не очень-то хороший актер, заметила Ма, пока Хан изучал ее синяки. У него слишком сильные эмоции, они проступают, точно кровь сквозь муслин. Ему удавалось прятать свои чувства от других, потому что они были чересчур зациклены на внешнем. Думали, раз он не скрывает собственной женственности — которой устыдился бы любой мужчина, — значит, вообще ничего утаить не способен.

Сейчас же он был очень зол. Наверное, таким злым она его еще не видела. Но, возможно, только ей это и заметно.

— Я мог бы казнить Императрицу, — сказал он с обескураживающей мягкостью. — Но, наверное, не стоит. Что ты сочтешь достаточным наказанием? Хочешь, отдам тебе ее покои?

— Не хочу! — воскликнула Ма. — Только хуже станет. Кроме того, она же ваша супруга. Какая женщина обрадуется, что к ней охладели? Посылать за мной каждую ночь — это слишком. Если бы вы уделяли ей больше внимания, она бы не ревновала.

Он криво ей улыбнулся и притянул к себе.

— Но тогда ты будешь ревновать.

Потом они лежали, обнявшись. Хан положил голову ей на грудь.

— Я серьезно, — сказала Ма, возвращаясь к их разговору. — Насчет ревности Императрицы. Учитывая, сколь многим вы ей обязаны, разве она не заслуживает уважения? Вы все еще зависите от ее армии.

Она постаралась придать своему голосу беззаботный тон и добавила:

— В конце концов, еще ничего не решено с Чжу Юаньчжаном.

— Да, но ты забыла, — ответил он. — Императрица уже не правительница, а моя женщина. Не она контролирует армию. Я. И если я выказываю ей уважение, то лишь потому, что я так решил, а не потому, что обязан. Великий Хан никому ничего не должен.

Узел на его макушке растрепался. Волосы у Баосяна были мягче и легче черного водопада волос Ма. Кончики прядей щекотали ее.

— И не волнуйся насчет Чжу Юаньчжана. Я думал о нем — о человеке, посмевшем бросить против меня армию. — Ма запоздало поняла: он считает, что войско возглавляет Чжу собственной персоной. Естественно, откуда ему знать, что та передала командование Чэну Юйчуню. — У меня есть неплохая идея, как с ним справиться.

Император замолчал. Ма изогнула шею и заглянула ему в лицо — он спал. Кажется, он умел спать только так, короткими урывками вместо полноценного отдыха. Даже во сне Великий Хан был напряжен. Но без своего саркастичного ума, чьей мишенью становился любой, кто неосторожно подошел слишком близко, без защитной брони неискренности, он внезапно становился совсем юным. Ма с удивлением поняла, что хан, возможно, немногим старше Чжу.

Она коснулась его сведенных бровей. Тоньше, чем у большинства мужчин, но это скорее следствие ухоженности, чем природной женственности. Это не Оюан со своими изящными полумесяцами. Даже когда тела сливались воедино, Ма ощущала, что отделена от него ложью подобно тому, как он сейчас отделен от нее сном. Эта ложь должна была защитить ее. Помочь остаться отстраненной. Но теперь она задумалась — а были ли у нее вообще шансы не проникнуться человеком, который открылся ей во всей своей уязвимости, стал ей ближе, чем в телесной страсти?

На прикроватном столике мерцало золото. Заколка с фениксом лежала там, где он ее положил, вынув из прически. Глядя на украшение, Ма слышала эхо чудовищного вопля Болуда. Именно так поступит Великий Хан с Чжу, если разгромит войско и поймает ее саму. Если только Ма его не остановит. Причем он сделает это без сожалений и угрызений совести.

Это не соревнование, подумала Ма. Ей было тошно. Она всегда знала, кого выберет. Кого уже выбрала, прежде чем явилась сюда, задолго до того, как узнала человека, ставшего Великим Ханом. Единственное, что пока неизвестно, — насколько сильно собственный выбор ее ранит, какую часть души разрушит.

Ма тревожила еще одна вещь, которую она знала, а он пока не понял. Они ночуют вместе каждую ночь уже больше месяца, а крови… Она вдруг почувствовала, что хан не спит, и тут же услышала невнятное:

— Столько времени… и кто бы мог подумать, что бессонницу лечит женщина в моей постели.

Ма не показала своей печали.

— Может быть, только эта конкретная женщина.

— Может, — весело согласился он. Сегодня ее вызвали рано, и еще не стемнело. В мягких сумерках оглушающим хором орали скворцы, облепившие одно-единственное дерево во дворе.

— Кстати о женщинах и Чжу Юаньчжане, — сказал Великий Хан. — Вот какая штука. Что бы ты сказала, окажись Чжу Юаньчжан не мужчиной, а переодетой женщиной?

Мир словно исчез. Ма даже собственного тела не ощущала.

Хана насмешило ее выражение лица. Смех его оказался на удивление приятным.

— Да уж, звучит странновато! Я бы сам не поверил, но сведения поступили от одного человека, который оказал мне услугу в прошлом. Он был вхож в ближайшее окружение Чжу Юаньчжана.

У Ма зашумело в ушах. Перед глазами все поплыло, и она услышала словно бы издалека его слова:

— Он сейчас во дворце, на должности Министра общественных работ. Инженер, звать Цзяо Ю.

* * *

Под крышками плошек и супниц на столе Мадам Чжан прятался до отвращения остывший ужин. Подними наугад какую-нибудь крышку — искусно оформленные нетронутые блюда сверкают так же, как час назад. Мадам Чжан созерцала пустоту с выражением полной непроницаемости. Свет от лампы падал на ее украшенную золотом прическу. Императрица пыталась сохранить лицо перед любопытными слугами, но Чжу было ясно, какую ярость и унижение та испытывает. Великий Хан пообещал прийти этим вечером и заставил себя ждать.

— Он скоро придет, — отрезала Мадам Чжан, когда одна из служанок заикнулась, мол, может, унести ужин на кухню. — У Великого Хана множество неотложных дел. Разве можно обижаться на ожидание, когда он решает вопросы государственной важности!

Поразительно, как это Мадам Чжан еще не захлебнулась собственным ядом. Чжу, понизив голос, осторожно предложила:

— Ваша служанка могла бы сбегать в Управление внутренних дел, узнать…

Спустя мгновение Императрица Чжу выскочила за дверь.

Управление внутренних дел располагалось чуть ли не на другом конце Дворцового Города. Когда Чжу туда добежала, евнух, занимавшийся составлением внутреннего расписания Великого Хана, нахмурился:

— Императрице сообщили, что Великий Хан отужинает с ней сегодня вечером? Но Госпожа Шинь не выходит из его покоев с послеполуденного часа.

Он показал Чжу плоскую коробочку с флажками, на которых пишутся имена всех женщин Великого Хана. Имя было только одно — Императрицы.

— Благородная наложница получила приглашение сегодня утром. Произошла какая-то ошибка…

Нет, не ошибка, поняла Чжу. Мадам Чжан избила Ма, фаворитку Великого Хана. И вот наказание: пусть почувствует себя на вторых ролях. Воспоминания о синяках Ма были еще свежи, но Чжу подумала о Мадам Чжан — как она сидит там и ждет, всему дворцу на потеху, — и вдруг пожалела ее.

Весенние дни долгие, однако к резиденции Императрицы Чжу подходила уже в полной темноте. Во дворце было тихо, но, выйдя на длинную улицу, она увидела, что навстречу ей движется один из множества дворцовых чиновников в черной форме.

Что-то в нем было знакомое… Он приближался, и вдруг, еще не различая лица чиновника, Чжу его узнала.

Чжу бросило в холод, потом в жар. Такой ярости она еще никогда не испытывала.

Цзяо Ю.

Чжу совсем о нем забыла. Но он-то никуда не делся. Вот же идиотка… Предав ее, Цзяо отправился прямиком в Даду и предложил свои услуги человеку, который, по его мнению, должен взойти на трон вместо Чжу. А когда этот человек стал Великим Ханом, предатель остался при нем — пожинать плоды собственного успеха.

Цзяо знает Чжу. И Ма тоже. Он единственный, кто может все разрушить. Но, быстро подумала Чжу, ему ведь невдомек, что они обе здесь. Вряд ли он пересечется с Ма — та живет затворницей. А Чжу теперь известно, что Цзяо во дворце; она будет настороже, станет избегать встречи. Сейчас главное, чтобы он просто прошел мимо.

Она отступила к обочине дорожки и упала на одно колено, склонив голову и сложив руки в почтительном жесте — служанка перед чиновником. Неудачно, что улица ярко освещена, но вряд ли Цзяо ее узнает. Его интересуют вещи, а не люди, и он никогда не опустится до любопытства к нижестоящим.

Как и ожидалось, Цзяо едва удостоил ее взглядом. Он пошел дальше…

…И вдруг остановился.

Развернулся рывком и, когда пламя факела выхватило из тени его лицо, Чжу увидела, куда он смотрит. Не на нее. На ее руку.

На деревянную руку, которую сам же и смастерил.

Он узнал не меня, с горечью подумала Чжу, а себя — во мне. Узнал часть Чжу, рожденную его воображением, хранящую следы его рук и инструментов и, в понимании инженера, принадлежавшую ему. Знать это было так же неприятно, как и то, что он видел ее обнаженное бесчувственное тело и прикасался к нему.

Чжу никогда не нравился Цзяо, но теперь ее настигло прозрение: она всегда его ненавидела.

Он стоял над ней, коленопреклоненной. Чжу попалась. Это бесспорно, и бежать было некуда. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

Цзяо подозревал, нет, знал, кого увидит, но все равно отшатнулся. Он встретил нечто знакомое, только в искаженном, непривычном виде, вроде пародии на прежнюю Чжу. Верхняя губа брезгливо приподнялась.

Чжу понимала: нельзя винить Цзяо в смерти Сюй Да. Тот был не жилец уже тогда, когда Цзяо вбил клин между ней и Оюаном. Непростительно лишь то, что инженер отказался поверить в Чжу. Ее собственную сущность он обернул против нее же. Сделал так, что последним воспоминанием Оюана о Чжу стала ложь: будто личность определяется физическим обликом.

Цзяо из-за своих предрассудков отказывал ей в праве на мечту. Хотел, чтобы она знала свое место.

Но Чжу станет императором не вопреки тому, кто она есть, а благодаря этому.

Она посмотрела на Цзяо и ощутила всем своим существом, как никогда прежде, что ее порадует его смерть, что она сотрет его из истории мира, которую напишет сама.

23

Цзяо Ю подобрал свои черные юбки и побежал. Но не со страху. Он мчался со всех ног к далекому сердцу Дворцового Города. К Великому Хану.

Когда Чжу кинулась вдогонку, он уже завернул за угол. В женской одежде Чжу бегать еще не доводилось. Она быстро обнаружила, что платье служанки для бега не предназначено. Сандалии набрали песка, юбка парусила на ветру, замедляя бег. Так бывает, когда бежишь в кошмарном сне. На бегу она вырвала руку из круглого гнезда, обнажился металлический язычок, торчащий из кругляшка на запястье. Он не острый, но если ткнуть как следует…

Чжу выскочила из-за угла и успела заметить, как Цзяо степенно входит в проулок между двумя зданиями. Она резко остановилась, задыхаясь от быстрого бега. Ярко освещенный и хорошо охраняющийся проулок выводил на один из основных проспектов Дворцового Города. А главное — он вел прямиком к резиденции Великого Хана, на задворки Зала Великого Сияния. Цзяо знал, что там она его преследовать не будет, иначе ее раскроют. Перехватить или остановить его нельзя. Он успокоился настолько, что даже перешел на шаг.

Думает, что победил.

Гнев вспыхнул в Чжу с новой силой. Если бы она могла выплеснуть это чувство в мир, Цзяо расплющило бы, как жука на мостовой. В желании причинить ему боль ощущалось что-то новое. Будто соскальзываешь в гостеприимную тьму и дикость. Ей хотелось зубами вырвать Цзяо печень. Она терпела его высокомерие раньше, но и тогда он никогда не кланялся. Не признавал ее законным вождем, настаивая, что всего лишь преследует собственные интересы, по случайности совпадающие с ее. Годами Чжу мирилась с этим, но теперь ей хотелось увидеть его лицо, когда за миг до гибели он поймет, что его перехитрили.

Чжу яростно соображала, прилаживая руку обратно. Одна палочка благовоний не успеет прогореть, а Цзяо уже будет подниматься по ступеням резиденции Великого Хана. Он — придворный, явился по срочному делу. Стража его пропустит даже в такой поздний час. Она никак не сможет его остановить.

Зато кое-кто другой — сможет.

Кое-кто, неизвестный Цзяо. Кое-кто, уже поджидающий в резиденции. Последний заслон между Великим Ханом и вестями из внешнего мира.

Чжу бросилась обратно, на бегу обдумывая план. Ма не даст Цзяo добраться до Великого Хана, но нужно успеть ее предупредить.

До резиденции Императрицы бежать было всего ничего, но ход времени ощущался сверхъестественно точно. Время, время, время истекает с каждым ее неловким шагом.

Дворец сиял изнутри, как фонарь. В передних покоях Мадам ждет Великого Хана, который не появится. Но вместо того чтобы войти, Чжу обогнула резиденцию со двора и скользнула в сад.

Там находилась голубятня, а в голубятне обитали подарки Мадам Чжан: изысканные птички, совсем непохожие на своих предков, почтовых голубей, но еще не забывшие, что родились и выросли в резиденции Великого Хана.

Свет из дворцовых окон мешал голубям спать. Они ворковали в гнездах, неутомимо сновали внизу, в траве. Времени на размышления не было. Как и второго шанса. Все, что в ее силах, — послать весть и положиться на Ма: та догадается, откуда послание, от кого оно, и сделает ход.

Чжу рывком распахнула дверь голубятни, и птицы взметнулись в воздух.

* * *

Ма, спящую рядом с Великим Ханом, разбудил какой-то приглушенный звук. Кажется, это за окном… Дождь? Нет, не дождь: какой-то неровный шум, то нарастающий, то слабеющий, словно прибой. Затем этот звук перекрыли голоса. Придворные стражники.

Ма встала, с неудовольствием пережидая дурноту, которая теперь была спутником ее пробуждений, выскользнула из кокона задернутых занавесок балдахина. Круглое оконце над письменным столом Великого Хана не отворялось полностью. Когда она его приоткрыла, в комнату колючей волной хлынул холодный ночной воздух. И вместе с ним шум, мягкий и теплый, как мех.

В первый момент она видела только блеск и движение. Ночное небо поглотил белый вихрь, который кружился и мерцал… Она не могла отвести взгляд, пока не качнулся твердый пол под ее ногами. Ма пошатнулась, но устояла на ногах, ее чуть не вырвало. Мотыльки, ошарашенно подумала она. Какие-то у них странные крылья и размеры, но что же еще это может быть, как не десятки тысяч мотыльков, летящих на свет и на верную гибель?

Запели луки. Ма вспомнила о стражниках. Они стреляли с крыш, их силуэты черным вырисовывались на фоне кружащейся стаи. И начался белый дождь.

Не мотыльки — птицы! Птицы, которые некогда сверкали, словно полированный нефрит, чистили перышки и распускали их веером, теперь устилали двор окровавленным трепещущим ковром. Голуби Мадам Чжан.

Не всегда за странными событиями стоит чья-то воля. Птицы могли вырваться из клеток по чистой случайности. Но Ма с упавшим сердцем подумала, что стиль ей знаком. Она столько раз это видела: то, что кажется безобидной случайностью, на самом деле несет на себе невидимую отметину смекалки Чжу и ее настойчивого желания.

Что понадобилось Чжу сообщить так срочно, если пришлось будить Ма прямо на любовном ложе?

Видимо, возникла угроза их плану, причем так внезапно, что другого способа связи не нашлось.

Внутри нарастало ужасное предчувствие. Словно кусок льда выталкивал ее из холодной воды. Она медленно подумала: некий инженер по имени Цзяо Ю.

Цзяо Ю, который уже выдал Великому Хану секрет Чжу Юаньчжана. Единственный человек во дворце, знавший Чжу в лицо.

Стоя обнаженной у окна, вся покрытая гусиной кожей от холода и страха, Ма вскинула руку и коснулась своих волос. Под пальцами блеснуло золото заколки.

* * *

Кажется, Ма уже целую вечность сидела спиной к двери ханской опочивальни. Ждала. Она и под страхом смерти не смогла бы разобрать ни слова в лежавшей перед ней раскрытой книге. Ма набросила покрывало прямо на голое тело и теперь никак не могла унять стучащие от холода и тревоги зубы. Великий Хан спал за задернутыми занавесками, но она понятия не имела, в какой момент он проснется. Сердце билось на разрыв. А правильно ли она вообще разгадала послание Чжу? Ма страшилась ошибиться и еще больше боялась оказаться правой. Мгновения стучали в висках как молитва: пожалуйста, пусть он не придет.

Дверь позади нее отворилась. Кто-то вошел.

Пока она не обернулась — это может быть кто угодно. Какой-нибудь другой придворный, явившийся по другому делу, за которое Ма не в ответе…

Цзяо Ю произнес:

— Наложница! У меня новости для Великого Хана.

Ма никогда раньше не слышала, чтобы Цзяо говорил по-монгольски. Звучало так, словно инженер выучился по книжкам. Но тон был прежний: холодный, пренебрежительный. Она так его и видела: обрамленный редкой бороденкой рот, выражающий превосходство, яркий блеск в глазах, как у хорька.

Ма через силу ответила, и голос ее прозвучал неестественно:

— Досточтимый министр, Великий Хан спит.

Это было безнадежно, но она мысленно умоляла его: пожалуйста, Цзяо Ю, не надо, уходите.

Недоверие Цзяо почти физически давило на нее:

— Наложница, вы, кажется, меня не поняли. Явился бы я в покои Великого Хана, не будь дело неотложным? Разбудите его.

Он пробормотал себе под нос, на сей раз по-ханьски:

— Что эта женщина о себе возомнила?

Ма кое-как встала, всем телом дрожа от отвращения. Хотелось выскочить из собственной шкуры, перестать быть собой, чувствовать. Ей не под силу выносить этот чудовищный ужас. Даже минуту, не говоря уж о вечности.

И хуже вины был стыд осознания: себя ей было жальче не меньше, чем Цзяо. Она сама сделала выбор. Понимала, что, убив ради Чжу, потеряет часть себя. Она знала и разве имеет теперь право жалеть себя?

Но как же невообразимо больно.

Ма с трудом обернулась, открыв Цзяо свое лицо. Сказала сквозь слезы:

— Лучше бы вы ей поверили, Цзяо Ю.

Инженер всегда соображал быстрее прочих. Он не стал тратить последние мгновения на панику, не попытался сбежать, а открыл рот, чтобы заорать и разбудить Великого Хана. Но золотая проволока — проволока, которая некогда была фениксом на заколке для волос — уже обвилась вокруг его горла. Он смог издать лишь слабый хрип. Горничная Ма изо всех сил затягивала проволоку, из укромных углов выскочили прочие служанки и вцепились в одежду министра.

Лицо Цзяо побагровело. На лбу проступили вены, узловатые, как древесные корни. Он был ученый, хрупкого сложения, и вчетвером женщины могли его удержать. Но страх смерти неожиданно придал ему сил. Он откинул голову назад, разбив служанке нос, заметался, словно бык, пытающийся сбросить повисших на нем волков. Его рот был разинут в беззвучном реве.

Ма, дрожа, запахнула покрывало. Сколько раз она наблюдала чужую смерть и молилась, чтобы конец настал быстро? Единственная разница была в том, что на сей раз она молилась об этом не ради умирающего. Ее сводило с ума упрямое нежелание Цзяо сдаться. То есть погибнуть. В любой момент может проснуться Великий Хан или стражники призадумаются, отчего это наложницу так долго укутывают для переноски.

Ноги борющихся служанок со слабым шорохом скользили по деревянному полу. Глаза Цзяо лезли из орбит, белки налились кровью. Его шатнуло вперед, потом, потеряв равновесие под совместным натиском женщин, он попятился, спотыкаясь, и все разом с грохотом врезались в длинный буфет кленового дерева. Стены содрогнулись.

— Великий Хан! Все ли в порядке?

Главная служанка оскалилась от напряжения и потянула сильней. Рот Цзяо распахнулся, стал виден язык.

Сквозь парализующий ужас Ма кое-как откликнулась:

— Одна из моих служанок была слишком беспечна и споткнулась. Я накажу ее позже.

Жизнь покидала Цзяо толчками. Когда колени инженера, наконец, подогнулись, служанки повалили его на пол. Их ноздри трепетали от беззвучного усилия. Самая высокая из девушек тут же сбросила форму и сандалии. Остальные сорвали с Цзяо черную министерскую мантию, шапку чиновника, штаны и башмаки, и всунули ей. Переодевшись, она сразу выскользнула за дверь, стараясь не смотреть на стражников. Те ведь тоже почтительно смотрят в пол. Есть надежда, что примут ее за чиновника, спешащего в тени по своим делам.

Они затаили дыхание и хором выдохнули, услышав приветствие стражников и удаляющиеся по коридору шаги служанки. Быстро, одними губами приказала Ма остальным, скинула с себя покрывало и положила его на расстеленный ковер. Девушки затащили туда тело Цзяо и положили рядом с ней. Затем накинули на них концы ковра и обоих закутали с головой.

Тело Цзяо было все еще теплым. Как будто просто лежишь рядом с кем-то. Но перед глазами у Ма стоял широко распахнутый рот. Ей хотелось кричать.

Главная служанка стукнула в дверь, вызывая евнухов. До Ма донесся ее шепот: будет тяжелее, чем обычно. А потом они, крякнув, оторвали ковер от земли и потащили во главе процессии служанок. Три девушки, а должно быть четыре. Но служанок замечали не более, чем дворцовую мебель. Никто из стражников не обратил внимания, что одной не хватает. Вот они уже снаружи, вот несут Ма в ее покои через весь дворец.

Это был подарок Чжу от Ма. Прижатая ковром к мертвецу, она думала, что какая-то очень важная часть ее самой канула во тьму вместе с Цзяо. Была утрачена вместе с жизнью, которую Ма отняла у него, и восстановлению не подлежит.

* * *

Чжу трусила за Мадам Чжан, стремительно поднимавшейся на верхний ярус Весеннего Зала. Спина у нее болела. Сегодня утром всех служанок Императрицы скопом избили за то, что кто-то из них по дурости оставил открытой дверь в птичник. Мадам Чжан и так-то уже была в отвратительном настроении после унизительного ожидания предыдущей ночью. И когда ей доложили, что ее драгоценные голуби разлетелись и их перестреляла стража Великого Хана, ярость Императрицы оказалась неописуемой.

Спина ныла, но Чжу отделалась малой кровью. Раз ее еще не уволокли ханские стражники, а Госпожа Шинь, по слухам, в добром здравии, — значит, Ма удалось, хотя бы частично, разрешить проблему с Цзяо, не вызывая подозрений. Ма избавилась от угрозы навсегда или просто умудрилась не пустить Цзяо к Великому Хану? Он все еще где-то во дворце, готовый в любой момент разрушить планы Чжу? Столько неизвестных в этом уравнении, а узнать неоткуда.

На верхнем ярусе Весеннего Зала было холодно. По углам открытой террасы находились огромные астролябии и механические часы. С этой обзорной точки на высоте третьего яруса Чжу и Мадам Чжан видели стены Дворцового и Императорского Городов, а за ними — кусочек аккуратной планировки внешнего города. В пасмурные дни внешние стены Даду казались коричневатыми, не золотыми. На южном горизонте пыль поднималась, словно стяг.

— Как уже близко Чжу Юаньчжан! — сказала Императрица, прожигая взглядом облако пыли. — Мой супруг собирается одолеть последнее препятствие на пути к безграничной власти с помощью войска, которым снабдила его я, и притом смеет отодвигать меня в сторону?

Чжу мысленным взором увидела знакомые очертания своей армии, Юйчуня в командном шатре. По пыльному облаку трудно было судить, когда именно войско столкнется с защитниками Даду. Через пару дней. Не более четырех. Еще четыре дня продержаться и не дать Цзяо пустить все под откос. У Чжу возникло неприятное чувство, что ее план — вроде неустойчивой пирамидки из камешков. Пирамидка качается, но, если не произойдет ничего, способного нарушить равновесие, может простоять сколько надо. Однако единственного порыва ветра или неожиданного толчка хватит, чтобы вся конструкция рухнула.

Внизу, в одном из дворов, показалась вереница женщин. Сердце Чжу подпрыгнуло: она узнала Ма. Отчаянно захотелось ее обнять, расспросить о случившемся с Цзяо. Да хоть бы в лицо ей взглянуть! Притворно будничным тоном Чжу заметила:

— Смотрите. Вон Госпожа Шинь.

— И верно, — процедила Мадам Чжан. Она неловко качнулась на своих лотосовых ножках, уставившись в одну точку, как орел, высматривающий кролика. Истинный объект возмущения Мадам Чжан был, видимо, недосягаем, но вот добыча помягче и посочней — так и хочется пустить ей кровь. И она атаковала.

Чжу пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отстать. Мадам Чжан семенила, а ее ноги все время оставались скрытыми под юбками, даже когда ветер приподнимал подол. Выглядело это так, будто небожительница сходит с Небес. Мадам Чжан ворвалась во двор и нависла над Ма. Та вздрогнула и тут же склонилась перед ней, опустив глаза.

— Госпожа Шинь, — промурлыкала Императрица. — Говорят, вы замечательно ублажаете Великого Хана в последнее время.

Чжу не спускала глаз с Ма. Она была все так же красива, так же уязвима в своей открытости, но что-то в ней неуловимо изменилось. Новое знание — новая печаль. Увидев, что волосы Ма убраны цветами и простым гребнем вместо заколки-феникса, она все поняла.

Но если Ма потратила свое единственное оружие на Цзяо… Облегчение, которое Чжу испытала при виде Ма, смешалось с сосущим чувством тревоги, словно она перекинула лестницу через одну предательскую трещину по пути к вершине, а впереди уже открылась другая. Ма все еще вхожа в покои Великого Хана и смотрит на него спящего и уязвимого. Но что толку, если она безоружна?

Сердце Чжу быстро билось. Осталось несколько дней. Нужно раздобыть оружие для Ма, пока ее войско под предводительством Юйчуня не столкнулось с противником и не потерпело крах.

Ма повела в сторону Чжу глазами, полными горя, и Чжу опечалилась. Разумеется, она сожалела не о Цзяо, а о том, что заставила сделать с ним свою жену. О том, что Ма придется совершить еще раз, прежде чем все это закончится.

— Кстати, Госпожа Шинь, — проворковала Императрица с несколько удивленным злорадством в голосе, словно не ожидала такого подарка, — неужели Великий Хан забрал у вас ту великолепную заколку? Или, может, вы настолько обнаглели, что считаете ниже своего достоинства ее носить.

У Чжу засосало под ложечкой. Ну, конечно, Мадам Чжан не могла не заметить отсутствия заколки.

— Я бы на вашем месте была осмотрительней. Наш Великий Хан не прощает обид. Вы же видели, что случилось с бедным Болуд-Тэмуром! Как бы простой наложнице, отвергнувшей подарок Хана, не пришлось усомниться в его чувствах. — Мадам Чжан улыбнулась белозубой, милой кошачьей улыбкой. — В конце концов, мужчины непостоянны.

Ма держала лицо, однако Чжу видела: удар достиг цели. Великий Хан мог бы и не заметить пропажу заколки, пусть даже сделанной из чистого золота, но Мадам Чжан, уж конечно, постарается до него это донести. А если перед Ма встанет выбор — либо признать, что хотела оскорбить Великого Хана, либо сказать, что потеряла бесценное украшение.

Чжу как громом пораженная смотрела на Ма. Ей не хотелось даже представлять, что за наказание положено в обоих случаях. Ма улыбнулась ей вымученной улыбкой, — которую Чжу не приняла за чистую монету, сразу решив, что ее пытаются подбодрить, — и тут Мадам Чжан нетерпеливо воскликнула:

— Иди сюда, сверчок!

У Чжу не осталось другого выбора, кроме как последовать за ней, украдкой бросив через плечо последний взгляд. Что бы теперь ни произошло между Ма и Великим Ханом, это будет только между ними. Чжу была не в силах вмешаться.

* * *

Хотя уже рассвело и евнухи должны были вскоре унести Госпожу Шинь и подготовить его к назначенным на сегодня встречам, он позволил себе еще немного поваляться за задернутыми занавесями балдахина. Это был мир внутри мира, замкнутый, как капля воды в изгибе листка. Рядом, лицом к нему, белым полумесяцем изогнулась Госпожа Шинь. Голову она склонила на крепкое плечо. Девушка выглядела необычно хмурой. Баосян буквально чувствовал ее тревогу.

— Тебе снова досаждает Императрица?

Она перекатилась на другой бок, лицом к нему. Вид у нее был на удивление озабоченный. Хан нахмурился.

— Значит, я прав.

Он был зол на самого себя. Госпожа Шинь обычно так невозмутима, что трудно поверить в ее страх перед его гневом.

— Ты из-за той заколки переживаешь? Да, Императрица и впрямь просила меня наказать тебя за такое пренебрежение моими дарами. Она сказала, Великий Хан не должен терпеть подобные оскорбления от какой-то наложницы. Очевидно, ничего серьезней этого моей репутации не угрожает.

Ма только закаменела в ответ, и он сказал с полушутливым нетерпением:

— Да будет тебе. Ты же не могла подумать, что я прикажу забить тебя до смерти из-за пустячка. Мою репутацию невозможно испортить еще больше. Мне все равно, носишь ты заколку или нет. Так я Императрице и сказал. Не скажу, что она была рада это услышать.

Баосян сгреб Ма в объятия и подумал: а ведь, наверное, она правда испугалась, что он забьет ее до смерти — вид у наложницы был абсолютно больной.

Он попытался ее утешить:

— Если Императрица никак не оставит тебя в покое, поехали в Летний Дворец вместе, а она пусть остается в Ханбалыке. Вряд ли она за это время пересмотрит свое поведение, но у нас хотя бы будет несколько безмятежных месяцев.

— Ты хочешь уехать из Ханбалыка? — Это было неожиданно. — А как же Чжу Юаньчжан? Ты уверен, что разобьешь его, как только он подойдет к городу?

— Разобью? Звучит так, словно я собираюсь с ним сражаться. — Сама эта идея наполнила его презрением. — Наименее эффективный путь к победе в войне лежит через битву. Я с превеликой радостью обменяю так называемую воинскую славу на решение, которое позволит сокрушить врага, даже не вступая с ним в бой.

Между занавесками балдахина разгоралась полоска света, его же предчувствия насчет событий наступающего дня становились все чернее.

— Наилучший способ уничтожить армию — отрубить ей голову. Даже самое вышколенное войско не сможет сражаться без предводителя, который говорит воинам, за что нужно драться. Вспомни, что произошло с армией Чжанов, когда погиб их генерал! С Чжу Юаньчжаном будет то же. Вот почему позапрошлой ночью я отправил небольшой отряд — тайком проникнуть на их позиции и захватить его прямо в шатре. Не далее как вчера мне донесли, что задача выполнена. Сегодня после обеда его привезут в столицу. Едва армия узнает, что за теплый прием был оказал их вождю, гарантирую, солдаты в тот же миг побросают оружие.

— Ты схватил Чжу Юаньчжана? — уточнила Госпожа Шинь со странной интонацией. В комнате было прохладно, но их сплетенные тела вдруг увлажнились, словно ее вот-вот бросит в пот. С другой стороны, в определенные дни месяца женщин кидает в жар.

Он стянул с нее одеяло, чтобы охладиться, и вдруг вспомнил:

— А помнишь тот слух — что Чжу Юаньчжан переодетая женщина? Это оказалось враньем. Мои бойцы сообщили, что у него все мужские части тела на месте — ну, кроме руки. Хотя они сказали… загадка, что он не умер от этой раны, потому что та до сих пор толком и не зажила. Когда его брали, рука кровоточила. — Хан недоуменно покачал головой. — Понятия не имею, откуда Министр общественных работ взял такую нелепицу. Вчера я пытался его вызвать, пусть объяснится. Но евнухи Министра не нашли. Предположили, что он сбежал из города.

— Неужели необходимо казнить Чжу Юаньчжана? — Госпожа Шинь спросила это таким охрипшим голосом, что он встревожился — может, она заболела, потому ее и в пот кидает? — Если он в твоей власти, разве не в твоих целях заставить его публично сдаться?

Он представил себе странную картину: Хан мог казнить Чжу Юаньчжана, но не стал. Это немыслимо.

— Я не способен на милосердие, Госпожа Шинь. Ты же знаешь.

У самых занавесок в высокой бело-голубой вазе стояла охапка сливовых веток с густой листвой. Острые листья цветом вторили его торжественной мантии.

— А почему не способен? — Ее неожиданно упрямый голос со странной хрипотцой удивил его. — Почему ты не можешь по собственной воле измениться и найти в себе милосердие? Не знаю, что за люди в прошлом сделали тебя таким жестоким. Должно быть, ты очень ими дорожил, хоть они и причиняли тебе боль. Но их больше нет. Ты Великий Хан. Кто в целом мире в силах помешать тебе стать таким, каким пожелаешь?

Она положила маленькую руку на его костлявую грудь. Император знал, как защититься от силы, но мягкость ее прикосновения пробила его защиту без сопротивления, растворила плоть и проникла во внутреннюю тьму, словно там было что искать. — Можно отпустить боль, а любовь — оставить.

Хуже всего то, подумал он, глядя на нее с мучительной дрожью в сердце, что она, очевидно, верит в собственные слова, даже когда предлагает невозможное. Нет смысла сотрясать воздух, так же как и мечтать о переменах. Слишком поздно. Он намеренно вступил во тьму, утонул в ней и увлек за собой целый мир, вращающийся вокруг него. Не было возможности измениться. Он уже изменился.

Словно прочитав его мысли, она настаивала:

— Не все потеряно. — Как нежность может быть непоколебимой, точно плотина? — Я знаю. Потому что ты отрекаешься от жестокости всякий раз, когда мы вместе. Ты не жесток ко мне.

Но это же не имеет никакого отношения к будущему. С ней Баосян становился прежним. Временное воскрешение человека из прошлого, у которого было имя… и способность любить, быть любимым. Тень. Воспоминание.

Он сказал с болью в голосе:

— То, что происходит между нами, — не по-настоящему.

Ма напряглась и словно бы отступила. Это почему-то ранило. Оказывается, ему хотелось, чтобы она возразила. Несмотря на все, что Баосян знал о себе и о мире, ему отчаянно хотелось, чтобы девушка возразила: твои чувства настоящие. Он надеялся на невозможное, не осознавая своей надежды, пока та не погибла, как семечко, раздавленное камнем.

Какой же он идиот. Баосян резко отодвинулся от нее и, усмехаясь, встал:

— Не думайте, что я влюблен, раз зову вас каждую ночь. Вы прекрасное лекарство от бессонницы, Госпожа Шинь. Вот и все.

Но навалившаяся усталость и эти слова превратила в ложь. Он так привык высыпаться, что теперь даже одна бессонная ночь могла надолго выбить его из колеи. При мысли о бессоннице ему стало не по себе. Что-то промелькнуло в памяти — обрывок страшного сна, какой-то звук, сложно вспомнить толком. Не прошлой ночью, когда ему сообщили о пленении Чжу Юаньчжана, а…

— Той ночью, с птицами. Ничего необычного не произошло, пока я спал? Мне кажется, я слышал… — он поймал воспоминание за хвост, все более убеждаясь в том, что это было не во сне, — …людей. Наутро, когда я проснулся, тебя уже не было. И на полу обнаружилась…

Хан тогда наступил босой ногой на что-то мокрое. Посмотрел на подошву и понял, ясно до боли:

— …Кровь.

Она содрогнулась под взглядом Великого Хана, и тот вдруг уверился — темной худшей частью своего сердца, которая и в людях вечно подозревала худшее, — его наложница что-то скрывает. Лицо девушки, и так уже необычайно бледное, побелело вконец. Он мягко спросил:

— Что произошло, Госпожа Шинь?

Темный океан давил на него, заслонял зрение, шумел в ушах так, что поначалу он даже не понял ее слов. Она выпалила их снова, с отчаянием, словно пытаясь убедить равнодушную скалу:

— Я беременна!

Эти слова повисли между ними в воздухе. Бессмыслица какая-то.

Хан молчал, и она запаниковала.

— Той ночью, с птицами. Они меня испугали, я пыталась снова уснуть, но мне стало больно, и… пошла кровь. Потом, когда я встала, у меня сильно закружилась голова. Я упала. Испугалась, вдруг что-то неладно, вдруг я потеря… вот почему я так спешно ушла.

Она продолжала просить прощения, что нарушила его сон, а Баосян тупо думал об одном: невозможно. Разве может он создавать, он, превратившийся в сплошное разрушение? И вдруг — такое. Все разваливалось на куски, неизменный мир менялся. Словно якорь тащит по морскому дну сила шторма, бушующего наверху. Вот-вот вырвет и закрутит в волнах. Он начал:

— А как же…

Ребенок. Его ребенок. Это было невозможно, но стало возможным. Что-то переменилось.

Она говорила, что кровотечение прекратилось, что врачеватель сказал, все идет как надо. А он никак не мог осознать. Ему не хватало воздуха, и было страшно вздохнуть.

Обоих испугал стук. Главный императорский евнух объявил через дверь:

— Да будет недостойным позволено войти и подготовить Великого Хана к назначенным встречам!

Слуги снаружи подпрыгнули от удивления, когда он распахнул дверь сам.

— Ваше Величество! Мы собирались…

Он прошагал мимо них, не замечая просьб сопровождать его. Домашний халат совсем не по-императорски развевался вокруг голых лодыжек.

— Пусть слуги Госпожи Шинь заберут ее. — Он понятия не имел, куда направляется, он понятия не имел, что чувствует. — Мне надо… мне надо идти!

* * *

— Он и слышать ничего не пожелал! — Мадам Чжан дымилась от ярости, пока Чжу подводила ей брови тонкой кисточкой из верблюжьего ворса. Над головой чирикали птички в клетках.

Чжу это странным образом задело. Она помнила, как Мадам Чжан с голодным огнем в глазах взирала с высоты на две их армии. Чжу честолюбива, но ведь и Мадам Чжан — не меньше. И вот теперь она — самая могущественная женщина в мире, однако почему-то сидит на жердочке в золотой клетке, сражается за благосклонность ветреного мужчины…

— Он даже не наказал ее?

Мадам Чжан раздраженно дернула плечом:

— Отказался наотрез. Она что, лиса-оборотень? Так его очаровала, вопреки всем доводам рассудка. У нее фигура — как у кобылы, на ней верхом ездить можно, но не проводить же с ней все время! Заклинателя духов, что ли, позвать?

Чжу подавила облегчение, вызванное тем, что Ма избежала наказания, а то у нее задрожали бы руки и поплыла бы линия, которую она рисует. Мадам Чжан продолжала причитать, а Чжу вернулась мыслями к своей приближающейся армии. Она так и не раздобыла никакого оружия для Ма. И не придумала, где его взять. Теперь осталось всего два дня. Потом Юйчунь доберется до Даду, и нужно будет устроить покушение. Может, Ма выпросить у Великого Хана еще одну заколку? Если он правда на нее не сердится… но как увидеться с Ма и сказать ей это?

Когда Чжу закончила рисовать брови, Мадам Чжан приказала подать шкатулку с украшениями, достала причудливый церемониальный наголовник вместо обычных нефритовых заколок на весну.

— По какому случаю? — спросила удивленная Чжу, прилаживая головной убор.

— Хоть я уже и не контролирую свою армию, — горько сказала Мадам Чжан, — мне, по крайней мере, продолжают доносить о ее действиях. Великий Хан не стал дожидаться столкновения войск. Он отправил диверсионный отряд взять Чжу Юаньчжана живым. Прошлой ночью им это удалось. Великий Хан решил публично казнить его сегодня после обеда, как только привезут в город.

Пораженная Чжу оцарапала Мадам Чжан наголовником. Та вскрикнула и занесла руку для удара, но сменила гнев на милость, одарив Чжу великодушной улыбкой:

— Какая ты неловкая, с этим своим жутким увечьем! Но я прощаю тебя. Ты, наверное, просто очень удивилась. Зато сможешь наконец полюбоваться, как Чжу Юаньчжан получит свое!

Чжу едва слушала. Ее ум закипал от ужаса. И не только при мысли о том, что Юйчуня поймали и привезли в столицу, чтобы устроить, несомненно, самую зрелищную казнь, какую только способен измыслить Великий Хан. Ее волновало другое: если ханский отряд поймал Юйчуня и не разобрался сразу же, что взяли не того человека, значит…

Она представила себе эту картину: Юйчунь, осознав, что в защите нашлась брешь и лазутчики, посланные поймать короля, приняли его за Чжу Юаньчжана, отрубил собственную правую кисть, чтобы продолжать маскарад.

Она застыла, застигнутая волной печали, причудливо смешанной с бурным горем от потери Сюй Да. В отличие от самой Чжу, которая толково, но не слишком зрелищно управлялась с мечом, Юйчунь был самым одаренным бойцом молодого наньжэньского поколения. Чжу сама отправила его на обучение, видела, что он буквально живет стремлением достичь мастерства в воинском деле. И вот он пожертвовал своей драгоценной правой рукой, в которой держат меч. А через несколько часов пожертвует всем собой и умрет вместо нее.

Но…

Сквозь дурман боли до Чжу дошло: Юйчунь — не она. Великий Хан захватил его, полагая, что страшная публичная казнь Чжу Юаньчжана нанесет фатальный удар боевому духу армии, приближающейся к Даду. Что они дрогнут и побегут. Но, медленно подумала Чжу, это неверное предположение. Пусть даже Великий Хан не понял, что поймал не того человека. Армия-то поняла! Они знают, что их кандидат в императоры все еще жив.

Если Чжу позволит Юйчуню умереть за нее, войско не разбежится, а продолжит поход на Даду согласно плану. У Чжу будет два дня на поиск оружия для Ма. Два дня им с Ма на подготовку, чтобы не провалить покушение.

Прежняя Чжу сделала бы выбор без колебаний. Но на это раз она заколебалась. Она вспомнила страдания Сюй Да, смерть Цзяо в подарок от Ма. Представила себе медленную страшную казнь, придуманную Великим Ханом для Юйчуня. Неужели последний и тогда скажет, что это его добровольный выбор, его подарок, что все ради победы?

Пока она стояла, как громом пораженная, к круглому окну напротив туалетного столика подбежала служанка, заслонив собой вид на изящный бонсай.

— Императрица! Я только что видела Госпожу Шинь в саду.

Мадам Чжан бросила острый взгляд в окно.

— А меня это должно интересовать?

Но служанка, нимало не смущенная, вся тряслась от сдерживаемого волнения: уж такие важные новости она принесла.

— Ее тошнило в кустах.

Чжу снова вздрогнула, однако на этот раз Мадам Чжан ничего не заметила. Она встала так резко, что жемчужины на ее головном уборе застучали будто градины.

Она выпалила, как из пушки:

— Веди меня к нему!

* * *

Мадам Чжан торопливо поднималась по деревянным ступеням Лунного Дворца, одной из пагод-близнецов, которая, подобно рогу цилиня, торчала над островком в середине озера в Имперском Городе. Чжу со служанками спешили вслед за ней. Храмовый запах благовоний и полированного дерева в сочетании с гудящими от долгого подъема ногами и горящими легкими, воскресили в памяти Чжу времена ее послушничества. Чжу всегда презирала ностальгию, но теперь ее вдруг охватило горе. Горевала она не по Ухуаньскому монастырю, а по единственному человеку, которого знала в том стертом с лица земли месте. Теперь эти воспоминания принадлежали ей одной, хранились в ней, как сутры в пустотелом золотом Будде на первом этаже храма.

Великий Хан стоял на внешней галерее верхнего яруса пагоды. Его интересовали главные южные ворота внешней стены, через которые должны привезти пленного Чжу Юаньчжана. Пятью этажами ниже, на озере, ломался последний зимний лед. Охотничьи угодья Дворцового Города превратились в бело-розовый океан цветущих деревьев, в ожившую грезу об изобилии за тремя стенами, которая резко контрастировала с пейзажами, окружающими Даду, и подступающей с юга армией. Вокруг пронзающей небо верхушки храмовой пагоды, похожей на лотосовый бутон, порхало несколько подхваченных ветром лепестков. Железные колокола пели на каждом из пяти крытых ярусов храма. Мелодичный звон вместе с лепестками летел в Небеса.

Великий Хан спокойно развернулся к Мадам Чжан, явно не озабоченный ее грозным видом.

— Приветствую Императрицу.

Когда они сошлись лицом к лицу, оказалось, что Великий Хан выше, чем думала Чжу. Статности придавали ему и черное одеяние, на котором золотые драконы скорее тускнели, чем выделялись, и высокая прическа с золотой заколкой. Другой человек с такой внешностью выглядел бы мужественным, подумалось Чжу. Но Вану Баосяну это, очевидно, было не нужно. Его женственность казалась нарочитой, вызывающей.

— Это правда? — спросила Мадам Чжан высоким от злости голосом. — Госпожа Шинь беременна?

Великий Хан саркастически поднял брови:

— Похоже на то.

— Так вот как вы мне отплатили! Я отдала вам все — свою армию, свою верность. Я и на трон вас возвела!

— И за это я благодарен. Но почему вас волнуют дела Госпожи Шинь? Вы Императрица. Я никогда не отниму у вас титул. Разве вы хотели чего-то другого?

Мадам Чжан подарила ему весь мир, а хан в ответ дал ей в точности то, о чем она попросила: пустой титул. И глубочайшей жестокостью казалось его нежелание это понимать.

Очевидно, посчитав разговор оконченным, Великий Хан повернулся к приближенным:

— Мы направляемся в Зал Великого Сияния. Я хочу дать Чжу Юаньчжану персональную аудиенцию перед казнью. Пусть увидит лицо того, кто отнял у него трон.

Уходя, ни он, ни его спутники не удостоили Мадам Чжан даже взглядом. Чжу услышала его слова, обращенные к главному евнуху:

— Скачите вперед, скажите Госпоже Шинь, чтобы одевалась. Я хочу, чтобы она была рядом со мной, когда я закончу с Чжу Юаньчжаном.

В этот момент Чжу поняла, как поступить. Ее осенило. Точно искра упала на соломенный тюфяк: все ее существо вспыхнуло от волнения. Она без остановки ломала голову, где взять оружие, а была другая возможность, и оружие тут совсем ни при чем. Эта возможность касалась самой Чжу, невидимой для Императора, словно иголка, развернутая острием к глазам… и еще Ма, которую Великий Хан так любил, которой настолько доверял, что пожелал, чтобы она разделила с ним миг его торжества.

Мадам Чжан рухнула, как ненужная кукла, прямо в галерее, где Великий Хан оставил ее. Стоя на коленях, она плакала от ярости и отчаяния. Для Чжу это был шанс ускользнуть и вернуться в Дворцовый Город.

Но она медлила. Незнакомое доселе чувство удерживало ее рядом с плачущей женщиной. Мадам Чжан желала и боролась так яростно и отчаянно… Только нельзя по-настоящему победить, сидя в золотой клетке, а она этого не понимала.

— Оставьте повозку, — приказала Чжу остальным служанкам так уверенно, что они повиновались. — Я могу сопроводить ее обратно, когда она будет готова.

Рыдания Мадам Чжан отзывались в Чжу, как в свое время — боль Сюй Да. Чувство было крайне неприятное, но Чжу не попыталась его отогнать. Ветер осыпал ее новым дождем из лепестков, донес колокольный перезвон.

— Даже если бы на трон сел генерал Чжан, он бы тоже отверг вас, — негромко сказала Чжу. — Может, не так быстро, как Великий Хан, но рано или поздно… Когда до него дошло бы очевидное: что все лекарственные чаи на свете не помогут зачать женщине, которая уже вышла из нужного возраста.

Пораженная Мадам Чжан вздрогнула и вскинула на Чжу глаза.

— У генерала Чжана был Мандат, — сказала ей Чжу, — но не думаю, что он обрел его своими силами. Ему бы честолюбия не хватило. За ним стояла ваша воля. Печальней всего то, что вам даже в голову не пришло самой претендовать на Мандат. Вы добивались его мужскими руками, думая, что Мандат может принадлежать только мужчине, но не вам. А когда вы ставите себя ниже мужчины — любого! — это становится вашей судьбой.

Вдали, на южной равнине, взметнулись золотые флаги армии Чжу.

Мадам Чжан спросила бесцветным голосом:

— Кто вы?

— Вы правда меня не узнаете? Мы уже встречались. Вы предложили мне сдаться, а я отказалась. Я знала, что покориться вам, женщине, которая покорна мужчине, — это совсем не победа.

Мадам Чжан разинула рот и тут же закрыла его. Она не могла заставить себя выговорить знакомое имя.

Стоя над побежденной соперницей, Чжу ликовала. Как здорово снова стать собой. Чистый восторг — опять обрести свой потенциал, отбросить маску ничтожества.

— Да. Это я. Назовите мое имя. Назовите его прежде, чем я займу трон, и вы больше никогда не сможете его произнести.

— Невозможно, — ответила Мадам Чжан придушенным голосом. — Чжу Юаньчжан владеет Небесным Мандатом.

— А почему невозможно? Потому что я не мужчина? — Чжу вскинула руку, и белый огонек сверкнул в ее ладони. — Я завладела Мандатом, потому что поверила — мне это по силам!

Она погасила огонек и подала руку Мадам Чжан, чтобы помочь той встать.

— Позвольте вернуть вам предложение, с которым вы некогда обратились ко мне. Сдавайтесь и присоединяйтесь ко мне, когда я взойду на трон.

Но лицо Мадам Чжан с новой силой исказилось яростью.

— Присоединиться к вам? — выплюнула она. — К человеку, который хуже любого евнуха? Вы же сами отказываетесь принять долю, уготованную вам Небесами. Человек, у которого нет своего места, не более чем животное! Разве вы достойны трона?

— Я его завоюю, — Чжу взглянула туда, где над стенами Дворцового Города возвышалась сверкающая драгоценностями крыша Зала Великого Сияния. Это самое сердце мира, и место Чжу именно там. — Если мне нет места в узоре мироздания, я создам его сама.

Мадам Чжан хрипло и неприятно рассмеялась. На миг под отрицанием и протестом мелькнул ужас, но тут же пропал, и Мадам Чжан кинулась на Чжу, шипя и царапаясь, точно кошка.

Ногти полоснули Чжу по лбу, но та успела увернуться от ее броска. На крохотных лотосовых ножках сложно совершать манеры: Мадам Чжан споткнулась, пролетела мимо Чжу и на миг застыла, размахивая руками, у ограждения — словно победить силу тяжести возможно усилием воли.

И упала.

Чжу метнулась к ограждению и посмотрела вниз. По ее лбу обжигающей струйкой стекала кровь, заливая глаза. Она видела мир сквозь алую пелену. Открывшаяся ей картина полоснула по сердцу, точно глубокое горе. Внизу, на камнях под сенью пяти изогнутых крыш, ни одна из которых не поймала падающую в полете, лежала сломанная, разбитая кукла: нетронутый макияж, крохотные башмачки, слетевшие при падении, неизменно прекрасные заколки для волос, сверкающие под весенним солнцем.

24

Когда Ма вошла в Зал Великого Сияния и присела в поклоне, Великий Хан сошел с золотого драконьего трона и взял ее за руки со словами:

— Встань. Я рад, что ты пришла.

Из того, как стражники обыскивали ее на предмет оружия, прежде чем впустить, она заключила, что Хан там один. Когда огромные двери затворились, тронный зал погрузился во мрак. Лунные фонарики рождали одинокие пятна света, не рассеивая тьму. Великий Хан блуждал взглядом по стенам, отделанным рельефным серебром. В полутьме они обрели глубину, но в ней Ма видела только искаженные отражения. Однако она достаточно хорошо знала Великого Хана, чтобы понять — ему крайне неприятно находиться в этом зале. Видел ли он что-то, незримое для нее? От догадки она поежилась.

— Рад? Я думала, Великий Хан гневается на меня. Из-за…

Она не смогла произнести слово вслух. Сердце ныло от раскаяния. Он не должен был узнать о ребенке. Если бы не Цзяо, это осталось бы тайной, скрытой в глубине ее тела, которую она пронесла бы сквозь момент ужаса туда, в будущее, где Хану нет места.

— Нет. Не гневаюсь. Но, признаюсь, новость застала меня врасплох. Сама мысль, что у меня может быть…

Хан с силой сжал запястья девушки, словно она вот-вот исчезнет. Руки были самой женственной частью его тела. Пальцы такие изящные, что Ма постоянно возвращалась к ним взглядом, будто лаская глазами. Но теперь, когда ее собственные руки лежали в его ладонях, Ма с непривычки поразилась, насколько те большие. Сразу вспомнилось, как весело держаться за руки с Чжу, как точно совпадают их маленькие ладошки. Никто не знает, а они одинаковы.

— Я никогда не знал своего кровного отца, — сказал он, опустив лицо и глядя на их переплетенные пальцы. С этого ракурса наньжэньские черты меньше бросались в глаза, разрез раскосых, как у степняка, глаз казался более выраженным. Ма ни разу не видела его с косами, но в этот миг легко могла их представить.

— Во всех отношениях бывший Принц Хэнани был моим отцом. Он усыновил меня, вырастил, возлагал на меня отцовские надежды. Никогда не забывал, что я ему не родной. Но любой мужчина надеется, что сын, воспитанный им, станет воплощением качеств, которые ценит отец, гордостью его преклонных лет? Ведь мой брат удался на славу. Наверное, отец думал, что и со мной получится… Я долго пытался ему угодить. Вот только я был слишком пугливым и плаксивым, мои природные устремления совершенно не совпадали с его ценностями. И когда мне не удалось дать ему желаемое, он отказался верить в мои старания. Думал, если бы я правда пытался, у меня бы получилось. Эсень же смог. Так отец отверг меня.

Слуги тщательно брили императора. На его подбородке не было ни намека на бороду. Серьги в виде мандал — капельки жемчуга и золота — качнулись вперед. Красиво, но мужественно. Ма помнила, что много лет назад, в том же самом городе, ее отец-сэму носил серьги с генеральским доспехом. Однако, поскольку все последователи Чжу были наньжэнями, серьги в окружении Ма были прерогативой женщин. Горло Великого Хана, как орхидея, пряталось в тени четырех воротников.

Он невнятно сказал:

— Я отверг его в ответ. Своего брата тоже, потому что отец благоволил ему. И все, что они любили и ценили. Так что мысль о собственном отцовстве… я никогда не задумывался о подобном. Я отказался быть таким, каким они хотели меня видеть. Во всех отношениях, значит, и в этом тоже. Но потом… появилась ты.

Он провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони. Затем, к горестному изумлению Ма, улыбнулся. Улыбка вышла мимолетная: верхняя губа задела кривоватый резец, отчего он понял, что улыбается, и тут же посерьезнел, смущенный, словно его застали врасплох за каким-то дурацким занятием. Это была реакция обычного, уязвимого человека. Сердце Ма сжалось от горькой нежности.

— Я разрушал себя — думал, что ни на что более не годен. Утопив мир в собственном несчастье, отказался от того, что ценил раньше превыше всего. От способности к творчеству. Я не мог писать и рисовать. Но потом вы преподнесли мне такой подарок, Госпожа Шинь. Дар творения, надежду привнести в мир что-то, кроме боли и отчаяния. Я не в состоянии изменить прошлое и свои былые деяния, однако в моей власти сотворить новое будущее. Вот почему ты нужна мне здесь, рядом. Чтобы закончить все это. Здесь берет начало наше новое будущее.

Услышав это, Ма уже не могла сдержать слез. Она плакала не от счастья, как он, по ее мнению, думал, но потому, что Чжу всегда говорила то же самое. Потому, что они обе знали: новые начала всегда знаменуются одним последним ужасным поступком. Жалкое утешение — совершить его на сей раз предстоит не Ма. У нее рвалось сердце при взгляде на то, как император сдерживает улыбку — и сам удивляется, что способен безотчетно улыбаться, ведь искренняя радость казалась ему невозможной. Ма с Чжу хотели принести в мир нечто новое. И вот Ма забеременела, только Хану не суждено быть отцом. Он не получит шанса познать то будущее, о котором грезит.

Великий Хан сказал что-то на незнакомом языке и покраснел, увидев ее замешательство.

— Неужели у меня так плохо с произношением?

Вместо того чтобы повторить, Хан повернул к себе лицо Ма и поцеловал ее. Словно время пошло вспять: первый поцелуй, такой нежный, сдержанный. А ведь их тела уже много раз сливались воедино. И все же ощущение близости ошеломило Ма. Это был он. Простое вторжение в ее тело не давало подобного впечатления. Она изучила его рот: обычно эти тонкие губы насмехались, сжимались в горьком наслаждении собственной и чужой жестокостью, но была еще та кривоватая, стеснительная улыбка с одним неровным зубом… Ма знала, каков он, и знала, что теплое касание его губ сообщает ей что-то, чего она не хотела бы слышать. Не достигая противоположного берега, чувства Хана падали в пропасть между ними, через которую нет моста, в пустоту, о которой он и не подозревал. Поцелуй был теплым, но мертвым. Поцелуй из разбитого сердца, поцелуй без будущего. Он был ничуть не похож на глубокие, жадные, ищущие поцелуи Чжу. Ее маленький любопытный рот и гладкие зубы всегда словно бы что-то говорили Ма о ней самой. Ища и обретая, они укрепляли свою связь, совпадали все точнее, трепетали все сильнее, все взаимней.

Он уткнулся носом в мягкие волосы у нее над ухом. Но даже когда она подалась навстречу ему, даже когда их лица сблизились, и вокруг словно бы соткался кокон на двоих, — он был один. Он всегда был один, потому что Госпожи Шинь никогда не существовало.

— Великий Хан!

Тот отстранился, на впалых щеках вспыхнул румянец. Он не сводил с Ма взгляда, даже когда обратился к стражникам за дверью:

— Привели Чжу Юаньчжана?

— Нет еще, Великий Хан. Тут одна из служанок Госпожи Шинь. Говорит, принесла снадобье против тошноты. Госпожа просила.

Приход Чжу был неотвратим, как природа или судьба. Неизбежность будущего, которого Ма желала, и в то же время она сознавала, что мощь его сметет все остальное. И эту хрупкую искру, едва расцветшую в темноте, тоже поглотит опустошительное сияние.

— Госпожа Шинь?

Он ждал ответа, а она онемела от горя. Кивнув, ощутила быстрое пожатие его пальцев на прощание — как обещание вернуться.

Великий Хан поднялся обратно на трон и приказал:

— Впустить ее.

* * *

Стражники заставили Чжу отпить из плошки с лекарством у них на глазах и только потом пропустили в зал. Они забрали ее деревянную руку. Она с порога поняла, что сейчас останется с Великим Ханом наедине. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Внутри было ужасно темно, как в могиле или гробнице. Побеги весенних листьев в высоких вазах уже потускнели от нехватки солнца.

Хотя исполинские деревянные колонны, украшенные резными драконами, заполняли весь зал и скрадывали его пустоту, среди них стояла только одна фигура. Широкие корёские юбки Ма были теперь не пастельных тонов, как у наложницы низкого ранга, а королевского темно-синего цвета с пурпурной оторочкой. Наверное, Великий Хан приказал ей одеться торжественно. Но, миновав Ма на пути к трону, Чжу поняла, что ничего праздничного в ее облике нет, кроме наряда. Лицо Ма было серым. Руки прятались в жестких складках шелковых юбок, чей каркас не давал ей упасть. У Чжу сжалось сердце. Пусть Ма и избавлена от необходимости самой убивать Великого Хана, боль собственного предательства ранила ее, очевидно, почти так же сильно. «Последний ход, Инцзы, — подумала Чжу, обращаясь к жене. — Последний — и покончим с этим».

Чжу стояла у подножия лестницы, ведущей к трону, и разглядывала Великого Хана, погруженного в чтение. Под личиной служанки она была для него невидимой. Наверное, подбежавшую собаку он бы заметил скорее. И только стеклянный звон их соприкоснувшихся Мандатов наконец заставил его обратить внимание на ту, что стояла перед ним. Хан нахмурился.

Баосяна явно подмывало наказать служанку. Она была вопиюще неуместна в этом зале, да еще и посмела вырвать его из задумчивости.

Она сказала:

— Ты меня ждал.

Это дерзкое, кощунственное обращение на «ты», подразумевавшее их равенство, было точно плевок под ноги. Хан отшатнулся.

— Дрянь, ты рехнулась, так обращаться к Великому Хану? Твое счастье, что мы благоволим твоей хозяйке, а то тебе пришел бы конец. Давай лекарство и убирайся.

Чжу выронила плошку, и та покатилась по полу, расплескав содержимое. На темном камне лужа угадывалась лишь по блеску и сверкала неожиданно ярко — в ней отразился не только свет, но и множество бледных силуэтов. Словно открылось окно в далекое ясное небо. Сама плошка укатилась к стене, туда, куда Чжу и метила, приземлившись у ног знакомого бледного призрака. Изодранные белые лохмотья Оюана ужасали Чжу, помнившую, как он некогда гордился своими великолепными доспехами и безупречно опрятным платьем. Теперь он стоял с опущенной головой, и спутанные волосы скрывали его лицо. Чжу передернуло при мысли о кровожадной злобе и оскаленных зубах голодных духов. Хорошо, что она не видит лица… Пальцы призрака все еще судорожно сжимали рукоять сломанного меча, как будто расстаться с ним было невозможно даже после смерти.

От призрака исходил беззвучный вопль боли. Именно его неотступное, яростное, скорбное присутствие Чжу угадала, едва войдя в зал. Теперь этот ужас накатывал на нее с силой морского прилива. Хотелось свернуться, скрыться от чужого голода. Они с Оюаном всегда были похожи, и это сходство связывало их. Но теперь родство испарилось, осталась связь с чем-то мертвым — с чем-то чудовищным, — и осязаемый ужас накатывал на нее волнами, как тошнота.

Чжу бросила взгляд через плечо на Великого Хана — того как раз осенило, куда она смотрит. И что она видит.

Хан прямо и пристально взглянул на нее. Отметил пустой рукав там, где должна быть правая кисть, и дерзость, на какую не способна ни одна служанка. Понял, кто она такая, и поверил без единого колебания. Лицо его не дрогнуло. Но впалые щеки вспыхнули и тут же побелели, выдавая потрясение.

— Чжу Юаньчжан.

Хан произнес эти слова отчетливо, словно вывел в воздухе черные резкие иероглифы и начертал ими судьбу. Тот, кто избрал себе имя Чжу Юаньчжана, станет надгробным камнем на могилe Великой Юани, последним Ханом которой был Баосян.

— Значит, Цзяо Ю сказал правду о тебе. А я-то удивлялся.

Позади него, на спинке трона, золотые драконы ожили, распахнули пасти, чтобы извергнуть облака золотого водяного пара. Их тела были переплетены так, что не разобрать, где заканчивается один и начинается другой. Чжу произнесла:

— Я пришла за своим.

— Неужели? — Побелевшие пальцы сжали закрытую книгу. Он вдруг крикнул:

— Стража! Сюда!

— Великий Хан! — слабо донеслось снаружи.

Но никто так и не пришел. В огромную дверь стучали кулаками и рукоятями мечей. Резкие удары отзывались в зале гулким эхом, словно в черной подводной пещере.

— Великий Хан! Откройте!

Ма так и стояла у двери, которую она заперла на засов. Чжу наблюдала, как первоначальное замешательство Великого Хана медленно сменяется осознанием и злостью на себя. Ей было невдомек, что в нем есть что-то светлое, пока она не увидела полное исчезновение света. Все затопил мрак.

— Так Корё предало меня, — сказал он спустя один долгий, ужасный миг. — Признаю: мне не верилось, что они на это пойдут, даже если ты предложишь им независимость. Их ван — слабак, а знать прекрасно устроилась под покровительством Великой Юани.

— Не все Корё. Всего одна женщина, которая желала тебе смерти.

— Одна… а! — Ненависть к себе захлестнула его, но, очевидно, он взял себя в руки, пусть и с трудом. — Госпожа Ки. Что ж, у нее были на то причины. Мой просчет.

Он повысил голос, обращаясь к Ма через весь зал, и голос его подвел.

— Это было великое представление! А я великий глупец. И как я мог поверить… Ты вообще из Корё?

Тут же черты хана исказились болью, и он ответил на собственный вопрос:

— Конечно же нет. Когда я обратился к тебе на этом языке, ты ни слова не поняла. Кто ты?

— Познакомься с моей женой, Ма Сюин, — сказала Чжу. — Я не виню тебя в том, что она тебе полюбилась, у нее дар вызывать в людях самые теплые чувства. Ты это замечал, когда был с ней? Что становишься лучше, чем обычно?

Ма подошла и взяла ее протянутую левую руку. Едва не задыхаясь, она рыдала, глядя на Великого Хана.

У того на лице читалась такая мука, что Чжу подумала: не умирает ли он? Спустя мгновение Император поднялся с трона. Он был бледен и едва держался на ногах. Но злоба исходила от него черными волнами.

— Ну что ж. Как ты собираешься прикончить меня, Чжу Юаньчжан? Оружия у тебя нет. Неужели ждешь, что я убьюсь об пол, чтобы ты перешагнул через мое тело и уселся на трон? — Его рот искривила хищная усмешка. — Я не настолько великодушен. Легкой добычей не стану.

При всей своей женственности Великий Хан был выше и тяжелее Чжу. Наверное, и сильнее. А она — калека. В жестокой рукопашной схватке, где нос разбивают локтем, душат, накинув руку на шею, давят всем весом, он скорее всего победил бы.

Призрак неподвижно стоял у стены, в молчании сжимая сломанный меч. Чжу подошла. Холод, исходивший от него, пробирал до костей, но вблизи веяло чем-то пострашней. Хотя призрак не шелохнулся, она почуяла, что он ее заметил. Чжу вспомнила, как замертво падали на палубу корабля пиратки, из которых призраки высосали жизнь. А теперь жуткий голодный дух стоит перед ней. Это уже не Оюан, а лишь эхо его жажды мести.

Никогда еще Чжу не была так близка к гибели. Она осознала, что вся дрожит от животного ужаса. Эта сущность, которая раньше звалась Оюаном, могла бы убить ее одним касанием, стоит ей захотеть. Чжу не знала, сколько воспоминаний об их раздорах сохранилось у призрака — и сохранилось ли вообще.

— Генерал, — осторожно позвала она. — Вот человек, убивший тебя. Я знаю, ничем не возместить всего, что ты пережил, что содеял, что потерял. Но хотя бы за твою гибель ты позволишь мне отомстить?

Повинуясь ее мысленному приказу, из ничего соткалась прозрачная правая рука. Одетая белым пламенем, она всегда пылала. Но на сей раз, стоило потянуться за мечом духа, огонь стал обжигающе холодным. Клинок тоже был ледяным. Такой холод способен вытянуть из нее жизненную силу, остановить сердце. Инстинкт твердил: стоит замешкаться, и Оюан поднимет голову. Взглянет ей в глаза, а затем пожрет своими острыми зубами.

Она отпрянула, подавив дрожь. Сломанный меч призрака остался в ее руке.

Чжу помнила, как потеряла руку. Боль, пустота, медленное прояснение, возвращение к себе. Меч Оюана был его возмездием. Им он убил возлюбленного. Но вот Чжу этот клинок изменил. Проник в тело и оставил след. Теперь Мандат воссоздал клинок подобно тому, как воссоздавал очертания отсутствующей правой руки. Сияние пробежало вдоль сломанного лезвия, оно стало целым, и вот уже в руках у Чжу — не призрачный клинок, а меч, созданный из чистого света.

— Он ненастоящий, — в ужасе воскликнул Великий Хан, словно пытаясь разубедить себя в очевидном: убивает этот клинок по-настоящему.

Чжу занесла меч. Нестерпимый, как солнце, свет был ее оружием и сутью. Она бросила Ма:

— Отвернись, Инцзы. Выдержи это ради меня. Еще один, последний раз, и все будет конечно.

Великий Хан не побежал. Бежать было некуда. Чжу наступала. Ему только и осталось, что заслонить глаза рукой. Тыльная сторона вскинутой ладони и незащищенный подбородок побагровели и пошли пузырями, а клинок был все ближе и ближе. У света нет веса, но есть сила. Сила повергла Хана на колени, и тот закричал от боли. За спиной у Чжу всхлипывала Ма, так отчаянно, как никогда прежде.

Чжу испытала определенное мрачное удовлетворение, уничтожив Чэня, и уж точно — при мысли о том, как Ма расправилась с Цзяо. Но Великий Хан, при всей своей показной жестокости, отличался от них. Он был, как поняла Чжу в миг неприятного прозрения, похож на нее. Человек, которого не только не вознесли на вершину благодаря выдающимся качествам, но и всячески презирали. Смешно было предположить, что он метит в правители. Не говоря уже о том, чтобы такой человек сумел взять власть. Ван Баосян взошел на трон как живое отмщение тем, кто отказывал ему в таком праве.

Именно Ма когда-то сказала Чжу: те, кто пожертвовал жизнью ради нее, сделали это не затем, чтобы она стала императором, а затем, чтобы она стала императором, оставаясь собой. Ибо они знали: Чжу понимает, каково быть ничем. Знали, что она изменит мир, оставит позади прошлое, где правили бал Чэнь и другие, считавшие себя достойными поклонения.

Наступая с мечом на Великого Хана, Чжу ощущала, как чудовищно давит на нее жажда призрака — убей! Но… ведь призрак — не человек с истинными желаниями. Он всего лишь эхо боли и мести, рвущееся проявиться в мире, за который цепляется потому, что не знает ничего иного. У призрака нет ни жизни, ни будущего. Он принадлежит прошлому в той же мере, что и Чэнь.

Великий Хан в муках упал на колени под занесенным мечом. Клинок его даже не коснулся, но уже заживо сжигал. Беззвучно взывал о кровавом отмщении призрак.

Чжу остановилась.

Все как будто замерло. В этом величественном зале, где колонны были шире самых широких деревьев, ее вдруг накрыло болезненное осознание: какие же мы все крохотные, неповторимые — Великий Хан, задыхающийся на коленях, отвернувшаяся и рыдающая навзрыд Ма, она сама. Но если просто стоять и смотреть, ничего не изменится. Ничего никогда не изменится.

Она произнесла в пустоту:

— Так надо. Мне жаль.

Великий Хан отшатнулся, собираясь встретить смерть. Тыльная сторона руки, заслоняющей лицо, уже не просто шла пузырями — она сияла открытой раной. Рукав черного одеяния дымился. Вышитые золотом драконы вспыхнули и прогорели, от вышивки осталась только тень. Вдруг Чжу отвернулась от него и обратилась к призраку:

— Прости, генерал. Я знаю, чего ты от меня ждешь. Но разве может новый мир начаться со старого обычая? Если миру суждено измениться, я должна выбрать для него иное начало.

Повинуясь ее воле, меч и правая кисть исчезли. Рука снова стала розовым тонким обрубком: истина, которая никому не принесет вреда. Таков был выбор Чжу. Она взглянула сверху вниз на Великого Хана:

— Начнем с того, что двух Мандатов под Небом быть не может. Остаться должен мой. Отрекись от своего.

Стоя на коленях, дрожа мелкой дрожью, он все равно не мог этого сделать. Его грудь тяжело вздымалась. На лице читалась мука, но не физическая. Хан произнес хрипло, с отчаянием, почти с мольбой:

— Не могу. Не могу отречься. Это как отказаться от себя самого.

Ма мучительно всхлипнула и выступила вперед. Она опустилась перед ханом на колени и взяла его необожженную руку в ладони — не так, как берутся за руки влюбленные, а жестом утешения. Ма заговорила тихим, полным боли голосом. Чжу стало неловко — она будто подслушивает.

— Твои чувства были настоящими, пусть даже все остальное — не взаправду.

Он не сводил с Ма глаз. Слеза поползла по его бледной коже. Хан поднял руку, заслоняя глаза и треугольный ожог на подбородке. Сердце Чжу понимающе заныло. Она знала, каково это — прощаться: вот она смотрит на умирающего Сюй Да, а Чэнь говорит ей сдаться. На одной чаше весов судьба, на другой — Сюй Да. Судьба была ее сутью, зато Сюй Да — любимым названым братом. Выбрать — все равно что разорваться надвое.

Чжу всегда полагала, что тем, кто отказался от собственной судьбы, подобно настоящему Чжу Чонбе, она просто оказалась не по плечу. А вот ей сил хватало. Наверное, когда судьба — единственная причина и способ выжить, когда человек держится за нее отчаянно, как Великий Хан или Оюан, отречение требует еще больших усилий. Наблюдая за борьбой Великого Хана, Чжу подумала: может статься, отречься — сложнее всего на свете… Ничего не происходило. Затем вдруг над ним выросла тень — рваная паутина на ветру, — повисела немного и бесследно растворилась.

Хан сделал хриплый вдох и повалился вперед. Ма подхватила его.

Судьба перестала довлеть над ним. Но, вдруг поняла Чжу, Хан не превратился в ничтожество после отречения. Он навсегда отринул собственное имя ради ханского титула, и вот Великого Хана больше нет. Вместо него — безымянный коленопреклоненный человек, который может стать кем угодно. Каким угодно.

— Иди, — сказала ему Чжу со странной покровительственной нежностью, с какой могла бы обратиться к самой себе, очнувшейся после поединка с Оюаном и увидевшей забинтованный обрубок правой руки поверх одеяла. — Избери себе новое имя и живи с ним так, как не мог жить раньше. В ладу с собой. Иди, пусть грядущее будет ярким.

Затем она направилась к тому созданию, что некогда звалось Оюаном. Нелегко было преодолеть разделявшие их двадцать шагов. Чжу обратилась к неподвижному призраку:

— Тебе тоже пора, генерал. Освободись от боли, страданий, мести миру и людям. Пусть все закончится здесь.

Снова вспыхнула пламенная рука. От ее прикосновения призрак все-таки поднял голову. На миг перед ней предстала кошмарная личина голодного духа. Затем его коснулся свет, и Чжу увидела прекрасное, бледное, пугающее лицо, которое когда-то знала. На нее смотрели глаза человека, а не провалы во тьму, словно Чжу, окликнув, призвала самого Оюана, его истинную суть. Он слушал Чжу с тоской и мукой.

— Я отыщу его могилу и похороню вас вместе. Ты не оставил потомства, но я не забуду тебя. И мои потомки, и потомки моих потомков станут чтить твою память и возносить за тебя молитвы у памятника, который я прикажу воздвигнуть в твою честь. Иди в следующую жизнь. Проживи ее, выстрадай. Следующую жизнь тоже, и еще одну. С каждым разом будет легче. Пока, наконец, через тысячу лет сила Вселенной не столкнет вас с Эсень-Тэмуром снова. Тогда вы начнете все с чистого листа.

Прикосновение к белой щеке обожгло ее не то чистым холодом, не то жаром. Жуткий диссонанс исчез. Снова запели в унисон две струны, созвучные друг другу среди бесчисленного множества нитей, из которых соткано полотно Вселенной. А затем Оюан ушел. Ветер унес его прочь, как пушинку одуванчика, к новому рождению — в далеких краях, в далеком будущем.

Опустевший без него воздух звенел. К Чжу постепенно начали возвращаться звуки внешнего мира: в дверь с воплями ломились.

Она взошла по ступеням к трону и на миг застыла, рассматривая золотых драконов — место, где восседает солнце. Торжество приглушала скорбь обо всем, что пришлось отдать и утратить ради этого мига. Теперь жертвы и потери станут почвой, из которой проклюнется росток нового мира. Подрастая, он впитает в себя самоотверженность погибших за него, вплетет их в собственный узор. С таким фундаментом ему никогда не придется уподобиться старому миру, стоявшему на власти и насилии. Чжу благодарно подумала: «Он будет самим собой».

Человек, сидящий на полу, в черной мантии цвета старого мира, спросил с болью в голосе:

— Как ты наречешь ее? Свою новую эпоху?

Чжу села. Платье служанки неловко натянулось, когда она широко, по-мужски, расставила ноги — как властелин мира. Руки, целая и деревянная, легли на колени.

— Что до новой династии, основанной императором Хунъу, династии сияющего света, который не иссякнет десять тысяч лет…

Дверь рухнула. Стражники вбежали в зал и, пораженные зрелищем, застыли. И, когда в зал пролился свет новой династии, Чжу с улыбкой сказала:

— Я нарекаю ее Мин.

Благодарности

Всем известно, что писать вторую книгу трудно. Как оказалось, писать ее во времена пандемии — сущий кошмар, поэтому имейте в виду: в нижеследующие благодарности я вложила особое чувство.

Спасибо моему редактору из издательства «Тор», Уиллу Хинтону, за неизменно щедрую поддержку в трудный для меня, для него и для всего мира период, а также — за обманчиво мягкие вопросы, которые вскрывали самую суть истории.

Кроме того, огромное спасибо сотрудникам «Тор» — Оливеру Дауэрти, Ренате Суини, Либби Коллинз и Дэви Пиллай. Также я благодарю тех, кто приложил все усилия, чтобы эта книга увидела свет, особенно сотрудников отделов производства, дизайна, продаж, маркетинга, связей с общественностью, контрактов и финансов. Спасибо литературным редакторам и бета-ридерам, а также Роле Чан за еще одну великолепную обложку.

В Великобритании я от души благодарна Бэлле Пейген и Джорджии Саммерс за мощное продвижение дилогии «Сияющий Император» как собственными силами, так и при внешней поддержке. Я очень тронута тем, как тепло мое странное фэнтези на китайском историческом материале было принято в Великобритании. Спасибо всем сотрудникам «Пэн Макмиллан», чьими трудами обе книги обрели великолепную физическую (и цифровую) форму. Спасибо Марии Реджт из «Мэнтл», Стивену Хаскинсу и Джейми-Ли Нардону из «Блэк Крау ПиАр».

Благодарю Натали Нодес за то, что начитала аудиокниги живо и с чувством (и за то, что сделала завирусившийся ролик в «TикТок» о том самом моменте первой книги), а таже всех сотрудников «Макмиллан Аудио».

Спасибо Лоре Реннерт (чудесному агенту, чье терпение бесконечно! неустрашимой!) и прекрасным людям из литературного агентства «Андреа Браун». Особая благодарность Каре Рейнольдс и Келли Кейн.

Shelley Parker-Chan

HE WHO DROWNED THE WORLD

Copyright © 2023 by Shelley Parker-Chan

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

Cover by Chang Jung Shan (JUNGSHAN INK)

Map artwork by Jennifer Hanover

Паркер-Чан Шелли

ТОТ, КТО УТОПИЛ МИР

Перевод Марианны Смирновой

Дизайн Елены Куликовой

Ответственный редактор Г. Батанов

Литературный редактор С. Харитонова

Выпускающий редактор К. Притыченко

Менеджер проекта К. Тринкунас

Младший редактор В. Семенова

Художественный редактор Е. Куликова

Технический редактор О. Куликова

Компьютерная верстка Т. Каменская

Корректор Н. Хотинский

© М. Смирнова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

ISBN 978-5-04-194590-9

Примечания

1

Ли — китайская единица измерения расстояния. В древности составляла 300 или 360 шагов, современное общепринятое значение — 500 метров.

2

Мощное дерево высотой до 20–40 м, с красивой, ажурной, раскидистой, широкой цилиндрической, закруглённой наверху кроной.

3

Чжан — традиционная китайская мера длины. Один чжан равен 3,2 метра.

4

Чи — мера длины, равная 32 см.

Content

Паркер-Чан Шелли Тот, кто утопил мир

Шелли Паркер-Чан Тот, кто утопил мир

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Благодарности

Примечания