М. Л. АБРАМСОН

ОТ ДАНТЕ К АЛЬБЕРТИ

*

Ответственный редактор

член-корр. АН СССР

З. В. УДАЛЬЦОВА

На первой странице обложки:

Данте, Беатриче и Каччагвида перед Флоренцией.

Миниатюра из рукописного кодекса «Божественной комедии».

Флоренция, библиотека Лауренциана

© Издательство «Наука», 1979 г.

ОТ АВТОРА

Возрождение — одна из самых блистательных эпох в истории европейской культуры. Деятели Ренессанса, расшатывая устои средневекового миропонимания, возвестили о величии разума человека, его способности к познанию, преобразованию самого себя и окружающего мира, о гармонии телесного и духовного. С присущей им смелостью мысли они начали освобождение человека из-под гнета церковной догмы. Оставаясь людьми религиозными, они по существу секуляризировали религию: место бога как центра вселенной занял человек. Возрождение выработало духовные и культурные ценности, значение которых не уменьшилось на протяжении последующих столетий, — ценности, близкие и сознанию человека XX в.

Исследование Возрождения связано со многими трудностями: его хронологические рамки, отдельные стадии в его развитии, даже само понятие «Возрождение» — все это до сих пор служит предметом дискуссий. Однако именно благодаря дискуссиям углубляется понимание удивительного феномена Возрождения, открываются новые его аспекты; связь между Ренессансом и породившей его средой оказывается более сложной, чем полагали ранее. Сейчас большинство ученых согласно с тем, что Возрождение не являлось ни завершением средневековой, ни началом культуры нового времени, а представляло собой переходный тип культуры, качественно отличавшийся от той и другой, — отсюда его неповторимость и своеобразие. И в то же время оно питалось как античной, светской по своему содержанию, так и средневековой, христианской культурой. Свою связь с античностью признавали и всячески подчеркивали сами деятели Возрождения; связь со средневековьем они решительно отвергали. Последнее естественно: они сознательно ставили перед собой задачу обосновать свое миропонимание, а для этого надо было показать, что вся непосредственно предшествовавшая им культурно-историческая эпоха со свойственными ей взглядами и понятиями — нечто, совершенно чуждое их собственному времени, — времени, которое, по их глубокому убеждению, творят они сами.

Культура Возрождения, во многом преобразовавшая в XVI в. духовный облик Европы, возникла в Италии во второй половине XIV в. В книге рассматривается Раннее Возрождение — время формирования гуманизма, составлявшего идейную основу культуры Возрождения, ее мировоззренческое содержание.

Структура книги обусловлена следующими соображениями. Сама проблема возникновения нового мировоззрения очень сложна. Чтобы осветить ее, надо прежде всего выявить специфические черты городской цивилизации в Италии. Порожденный этой цивилизацией психологический климат эпохи, изменившееся видение мира горожанами XIV–XV вв., отражение в их сознании реальной действительности — все это необходимо понять, чтобы стала яснее непростая и неоднозначная связь между материальной деятельностью людей, социальной психологией и культурой. Именно в среде горожан жили и творили гуманисты, воспринимавшие ее социальные импульсы и перерабатывавшие их в политические теории, философские учения, целостную систему идей, которая отнюдь не сводилась к стихийно складывавшемуся взгляду на мир горожан.

Для того чтобы создать представление о Возрождении, необходима общая характеристика гуманистического миросозерцания и ренессансной культуры в их главных аспектах. Однако такой методический прием, выигрывая в широте, проигрывает в другом отношении: он не дает возможности раскрыть динамику формирования нового видения мира. Поэтому столь важен конкретный анализ отдельных стадий в развитии раннего гуманизма, позволяющий проследить, как постепенно рвались нити, связывавшие первых гуманистов со средневековьем, и изменялось само их восприятие христианства, складывались новый взгляд на человека и иные ценностные критерии, стремление подняться до высот античной культуры сменилось стремлением превзойти ее, иными словами, как путем медленного, подчас мучительного преодоления традиций создавалось ренессансное отношение к миру.

У истоков гуманизма стоит Данте Алигьери. В его произведениях (в особенности в «Божественной комедии») унаследованные от средних веков представления искажаются, ибо сквозь них пробиваются ростки нового миропонимания. Основателем гуманизма с полным правом считается Франческо Петрарка (и в этом ученые XX в. согласны с почитателями Петрарки XIV–XVI вв.). Творчество Петрарки составляет первый этап в становлении новой культуры. Следующий этап охватывает приблизительно столетие — от 70-х годов XIV в. до 70-х годов XV в.: в 1374 г. умер Петрарка, а в 1375 г. канцлером Флорентийской республики становится глава второго поколения гуманистов Колюччо Салютати. В рамках гуманизма выделяются разные направления мысли, философские учения, но все их объединяет то, что они трактуют комплекс проблем, связанных с человеком: его достоинство, его душевную и телесную природу, его место в обществе и отношение к окружающему миру. Смерть Леона Баттиста Альберти (1472) — последнего представителя «гражданского гуманизма» — знаменовала собой окончание данного периода. Гуманизм выкристаллизовался как целостная система идей.

В этой системе переосмысливаются главные категории культуры: этические нормы, восприятие времени и пр.

Какова же связь между ранним гуманизмом и его дальнейшим развитием? Решив главный вопрос о самоценности человека, преодолев средневековый дуализм души и тела и заменив его гармоническим единством, он сделал тем самым возможным переход в последние десятилетия XV в. к зрелому гуманизму (о котором пойдет речь в эпилоге). Без ранней стадии гуманизма не было бы и натурфилософии XVI в., не было бы и высокого искусства, насыщенного идеями, порожденными XIV и XV столетиями.

Глава I

ИТАЛИЯ —

РОДИНА ВОЗРОЖДЕНИЯ

Возрождение сформировалось ранее всего в. Италии в силу особенностей ее развития.

После падения Западной Римской империи, когда в большинстве стран Европы города лежали в развалинах, в Италии античная жизнь не пресеклась. Не погибла полностью и городская цивилизация. От римской эпохи сохранились многие ремесленные приемы (например, искусство чеканки монеты), торговые навыки, отдельные корпорации ремесленников (кожевников, мыловаров и др.), остатки муниципальных учреждений, ряд общественных и частных зданий, мосты, дороги и пр. Однако лишь с середины VIII в., после преодоления Италией глубокого упадка, эти устойчивые античные традиции стали оказывать заметное влияние на развитие социального строя, материальной и духовной культуры. Выгодное географическое положение полуострова, расположенного в центре средиземноморских путей, также способствовало начавшемуся в IX–X вв. возвышению городов. С XI в. они вступили в полосу расцвета. Вывезенными с Востока шелковыми тканями, изысканными ювелирными изделиями, пряностями, благовониями венецианские, генуэзские и пизанские купцы снабжали всю Европу. Но и изделия итальянских ремесленников: кольчуги и оружие Милана, шелка Лукки, великолепные стеклянные сосуды Венеции, тонкие ярко окрашенные сукна Флоренции — славились далеко за пределами страны. В XIII в. появились первые большие купеческие компании, которые занимались одновременно кредитными операциями не только в Италии, но и к северу от Альп. Население городов быстро росло. Во Флоренции за 130 лет (с 1200 по 1330 г.) число жителей увеличилось в 9 раз: с 10 тыс. до 90 тыс. Еще крупнее был Милан. Хронист Бонвессино делла Рипа в книге «О чудесах города Милана» (1288) с восторгом перечисляет: в городе имеется 12 500 домов и 200 тыс. жителей, 60 сводчатых галерей, 200 церквей, 10 госпиталей, 300 пекарен, 1000 таверн, 150 гостиниц, 40 переписчиков книг, 440 мясников.

С ранним экономическим возвышением городов Северной и Центральной Италии было связано их превращение в конце XI–XII в. в вольные города-коммуны, являвшееся результатом упорной и успешной борьбы усилившихся торговцев и ремесленников — пополанов (от итальянского «popolo» — «народ») с сеньорами. Наряду с этим на протяжении XII столетия города ведут наступление на буйных феодалов контадо (округи радиусом 15–20 км), представлявших для них источник постоянной опасности. Феодальные замки разрушались, часть земель отбиралась, а самих феодалов заставляли переселяться в города. Господство городов утвердилось таким образом на большей части Италии, что было совершенно необычным для других стран Запада. В то же время самые крупные из них, не довольствуясь подчинением себе контадо, приступили к завоеванию соседних более слабых коммун. Так, начиная с XII в. образовывались города-государства — Милан, Равенна, Флоренция, Пиза, Лукка и др. «Почти вся эта земля, — пишет об Италии в середине XII в. немецкий хронист Оттон Фрейзингенский, — разделена на государства; каждое из них принуждает жителей своей области подчиняться себе, и едва ли можно найти какого-нибудь знатного или могущественного человека, столь честолюбивого, чтобы он не подчинялся власти своего государства»{1}.

Внутри городов шла острая борьба за власть между пополанами и нобилями (дворянами), которая завершилась во Флоренции и большинстве других городов победой пополанов. Феодальный строй претерпел радикальную трансформацию. Болонья и Флоренция, Пистойя, Перуджа и Парма в XIII в. особыми актами освободили значительную часть крепостных округи — явление, невиданное в Западной Европе.

Сходство экономической жизни и политического устройства итальянских коммун не привело к их объединению. Напротив, соперничество городов, занимавшихся посреднической торговлей между Востоком и Западом, влекло за собой постоянные столкновения, подчас весьма острые. Конфликты вспыхивали и из-за мелких городов, удобных пристаней, торговых путей. Так закрепилась раздробленность Италии.

Правда, центростремительные тенденции в Италии все же имелись. Они проявлялись, в частности, в том, что города объединялись, когда над ними нависала серьезная угроза чужеземного порабощения. Но созданная во время походов германского императора Фридриха I Барбароссы Ломбардская лига (1167), возродившаяся при Фридрихе II (в 1226 г.), каждый раз распадалась, едва угроза исчезала. Возникали и более стабильные связи: в стране усиливались внутренние экономические сношения, преодолевавшие таможенные преграды между городами-государствами. Некоторые города заключали между собой союзы или соглашения, предусматривавшие единство монетной системы и безопасность торговых путей. Итальянцы нередко переселялись в другие города; иногда такое переселение вызывалось их изгнанием из родного города, где власть захватывали политические противники. Все это способствовало укреплению связей между городами. Тем не менее центробежная тенденция неуклонно, столетие за столетием, одерживала верх над объединительной. Гегемонии одного из крупнейших городов другие города не потерпели бы из опасения, что она ущемит их интересы, а условия для возвышения королевской власти, являвшейся в ту эпоху на Западе объединяющим фактором, в Италии не сложились.

В XIV в. в передовых городах Италии, по-прежнему остававшейся самой богатой и цветущей страной Европы, зародились капиталистические отношения. Главным их центром была Флоренция, где в 30-х годах XIV в. насчитывалось 200–300 сукнодельческих мастерских мануфактурного типа. Их владельцы извлекали крупные прибыли. «Нери ди Бонаккорсо, наш отец, — пишет автор домашней хроники Бонаккорсо Питти, — нажил большое состояние в цехе Лана (сукноделов. — М. Л.); бывало, что он выпускал в год 11 сотен кусков, из которых большую часть посылал в Апулию; он очень рьяно занимался этим ремеслом. Он устроил так, что в наш дом поступала французская шерсть, а от нас выходили готовые сукна»{2}. Примерно четверть всего населения Флоренции XIV в. была так или иначе связана с выработкой сукон. Со второй половины этого столетия, когда объем сукноделия сокращается, капиталистический характер приобретает в городе и производство шелковых тканей.

Элементы раннего капитализма, хотя и в менее развитой форме, появились также в шерстяном производстве Сьены, Лукки, Болоньи, судостроении Венеции и Генуи, горных разработках Тосканы. Эти отношения отличались значительным своеобразием. В промышленность вкладывали часть накопленных средств крупные торговые компании, одновременно ссужавшие деньги под проценты. Так, крупнейшие флорентийские компании Барди и Перуцци, торговавшие сукнами и другими товарами и занимавшиеся в огромных масштабах банковской деятельностью, являлись одновременно членами сукнодельческого цеха Калималы. Соединение в руках тех же дельцов или компаний торговой, промышленной и банковской функций — характерная черта этого времени. Таким образом, раннекапиталистическая мануфактура — лишь один из компонентов, хотя и весьма важный, экономической жизни крупного средне- или североитальянского города. Она была порождена общим высоким уровнем экономики и вместе с тем определяла этот уровень. Тем не менее в экономике неизменно превалировали торговая и ростовщическая деятельность, достигшие невиданного доселе размаха. Достаточно перечислить места, в которых находились филиалы компании Барди: 12 городов Италии и Сицилии, Лондон, Брюгге, Париж, Марсель, Авиньон, Барселона, Севилья, Майорка, Константинополь, Иерусалим, Кипр, Родос и Тунис.

Члены таких домов в молодости сами принимали участие в далеких путешествиях. Путешествие Марко Поло в XIII в. в Китай, столь поразившее его современников, теперь уже не вызвало бы удивления: купцы неоднократно посещают Китай, Индию и Персию. О масштабах торговли свидетельствует и ассортимент товаров. Например, у венецианского купца XIV в. Пветро Соранцо на складах или в пути находились следующие принадлежавшие ему товары: перец, гвоздика, мускатный орех, шелк-сырец, кожи, олово, свинец, железо, сахар, мед, воск, жемчуг.

Разумеется, торговля могла привести и к разорению купца. «Надо быть очень осторожным, особенно при сборе денег, ибо положение купца таково, что он всегда подвержен бесчисленным опасностям», — замечает анонимный флорентийский автор трактата о том, как вести торговлю (середина XIV в.){3}.

Барди и подобные им компании предоставляли займы королям, церкви, магнатам, рыцарям, горожанам, брали на откуп сбор папских доходов, получая баснословные прибыли, но и подвергаясь немалому риску. Так, отказ английского короля Эдуарда III вносить платежи по займам явился одной из причин банкротства в 40-х годах XIV в. компаний Барди и Перуцци, отразившегося на экономике всей Италии.

Итак, смелость и осторожность, деловая хватка и расчетливость, разносторонние знания и широкий кругозор, гибкость и умение быть дипломатом — таковы качеству, которые были необходимы для купца, банкира, предпринимателя и тем более — человека, совмещавшего разные виды деятельности. Стремясь подыскать себе занятие, сулящее наибольший успех, — эти люди отправлялись в путешествия на Восток, связанные с серьезными опасностями, но и привлекавшие возможностью быстро разбогатеть, предпринимали все более обширные финансовые операции. Церед небогатыми пополанами, жившими в самой гуще динамичной жизни итальянского города, открывались заманчивые перспективы. Разумеется, разбогатеть удавалось лишь немногим, но важна была сама возможность поставить перед собой такую цель и попытаться помериться силами с изменчивой фортуной. Горожане становились свидетелями сказочно быстрого возвышения некоторых семейств. Старьевщик Джованни Годжо стал процветающим купцом, нажившись на сбыте в Неаполе флорентийских сукон, а во Флоренции — южноитальянского зерна. Бенедетто ди Гуччо ди Дженнайо, внук булочнпка, переселившись из маленького городка во Флоренцию, сумел позднее вступить в цех богатых сукноделов — Лапа и в 1332 г. стать членом флорентийского правительства.

Особую известность получила судьба Франческо ди Марко Датини. Он родился в Прато (около Флоренции) в 1335 г. в семье трактирщика. После того как «черная смерть» — чума унесла в 1348 г. его родителей, Франческо, располагая лишь небольшой суммой денег, имея дом и участок «земли, явился в папскую столицу Авиньон. Торговля оружием, которым он снабжал пап и кондотьеров, принесла ему богатство. Его возвышению на социальной лестнице помог брак с Маргаритой Бандини, происходившей из старинного флорентийского рода. Возвратившись в 1383 г. на родину, Датини стал расширять масштабы своих операций, основав в Прато сукнодельческую мануфактуру и во Флоренции — банковскую компанию с филиалами в разных странах. Торговые и банковские связи компании Датини поражали своим размахом: они включали десятки французских, итальянских, испанских, немецких городов, страны Северной Африки и города Северного Причерноморья. Так новые семьи соперничали и иногда брали верх над старыми купеческими родами.

Успех был возможен не только в сфере материальной: сложный клубок политических противоречий разрешался в каждом городе борьбой между пополанами и нобилями (впрочем, постепенно сближавшимися между собой), гвельфами (сторонниками папства) и гибеллинами (сторонниками- империи) и другими группировками, причем состав партий и соотношение сил между ними беспрестанно менялись. Несмотря на риск, многие горожане принимали активное участие в политической жизни. Круг лиц, причастных к управлению коммуной, был сравнительно широк: во Флоренции, например, в конце XIV — начале XV в. насчитывалось более 3 тыс. должностей в различных органах управления, причем занимавшие их лица регулярно переизбирались. Поэтому все, принадлежавшие к городской верхушке, занимали те или иные должности. Бонаккорсо Питти замечает, что один из его родственников, Пьеро, «в течение своей жизни… исполнял всевозможные почетные должности, как внешние, так и внутренние, был два раза приором и один раз гонфалоньером справедливости»{4}. Сам Бонаккорсо также занимал ряд высших постов, в том числе один раз в приорате. Но личные качества также нередко позволяли выдвинуться и получить доступ к власти. Подчас людям честолюбивым, энергичным и талантливым, хотя и небогатым, удавалось достичь влиятельного положения в родном городе или за его пределами.

Политические и экономические интересы горожан тесно переплетались: содействовать, будучи членом правительства, возвышению, а подчас и территориальной экспансии городской республики было небесполезно и в хозяйственном аспекте: это расширяло кредитные, торговые, предпринимательские возможности горожан, в первую очередь тех, кто стоял у власти. Флорентийский делец Донато Веллути с почтением описывает в «Домашней хронике» одного из членов своей семьи: «Названный Филиппо ди Бонаккорзо… был достойным и мудрым человеком… Много раз был приором и имел большое состояние в коммуне и был крупным купцом, всеми был любим, весьма мудр и хитер и всегда хорошо выполнял поручения коммуны»{5}.

Однако не всем богачам политическая карьера казалась столь уж привлекательной. «Не пренебрегайте вашими собственными делами из-за общественных, — пишет сыновьям богатый флорентийский пополан первой половины XV в. Джованни Ручеллаи, — ибо тот, у кого недостаток в доме, еще меньшего достигнет вне его. Общественные дела, честно выполняемые, не удовлетворяют нужд семьи, и публичные почести не могут ее прокормить. Добейтесь уверенности в том, что ваше частное состояние сохранится в целости, так что вам будет хватать на обеспечение своих потребностей»{6}. Подобного взгляда придерживались и некоторые другие деловые люди, но полностью отстраниться от должностей во флорентийском аппарате управления лицам, принадлежавшим к господствующему слою населения, очевидно, не представлялось возможным. «Похоже, что он отказывался от тех общественных должностей, от которых можно было отказаться. Я сам помню, как он… отказался стать знаменосцем компании», — пишет о своем отце Бонаккорсо Питти{7}.

Впрочем, возможность принимать участие в управлении для богатых и отчасти средних пополанов постепенно сужалась по мере того как происходила трансформация строя вольных коммун в Северной, а позднее Центральной Италии в синьории, или тирании. Эта трансформация, начавшаяся в середине XIII в., в основном произошла в XIV столетии, а во Флоренции — в XV в. (республиками с олигархическим строем оставались Венеция и Генуя). Конкретные экономические и политические обстоятельства, особенности социальной структуры городского общества обусловили разнообразие типов синьории: некоторые тираны опирались на богатых купцов и предпринимателей, другие — на нобилей или же лавировали между разными группами городского населения. При возвышении тирана старые республиканские учреждения, как правило, сохранялись, хотя их значение резко уменьшалось. «Можно сказать, что душа итальянской коммуны — свободолюбие и патриотизм ее граждан, их вековой республиканизм — и ее стержень, ее сердцевина — ремесло и торговля — продолжают оказывать значительное влияние на экономическую и политическую жизнь тирании… Коммуна, ее учреждения, ее традиции не гибнут внезапно и до конца»{8}. Это относится даже к таким городам, как Милан при Висконти или Сфорца, Римини при Малатеста или Феррара при Эсте, где синьоры стояли во главе государства вполне официально, а члены многих богатых и знатных родов превратились в их придворных. Еще шире был круг Лиц, служивших опорой дома Медичи, члены которого не занимали формально никаких высоких должностей во Флоренции. Так, Козимо, фактически правивший Флоренцией с 1434 г. до 1464 г., опирался на более широкие круги «жирного народа», чем стоявшая до этого у власти олигархия. Впрочем, когда в середине 50-х годов, во время вспыхнувших в городе распрей, Козимо допустил некоторое расширение политических прав горожан и, как сообщает Макьявелли, «все граждане вообразили, что им возвращена свобода»{9}, поддерживавшие Козимо круги богатых пополанов, еще не забывшие грозного народного восстания чомпи, испугались чрезмерной демократизации управления. «Знатные горожане объединились и явились к Козимо просить, чтобы он соблаговолил вырвать как их, так и себя самого из-под власти простого народа и вернуть государство в то состояние, при котором он был у власти, а они в почете»{10}.

Эти круги не просто «находились в почете» при Козимо и Лоренцо Великолепном (1469–1492): именно они занимали места в советах и других учреждениях. Но своеобразие обстановки, в которой создавалась культура Возрождения, определялось и тем обстоятельством, что в известной степени доступ в эти учреждения был открыт также способным выходцам из средних и даже низших слоев пополанов; индивидуальные качества по-прежнему помогали человеку строить собственную судьбу. Не следует забывать и того, что даже тираны во многом своей властью обязаны были самим себе: честолюбию, сильной воле, военному таланту, изворотливости, проницательности. Единоличным правителем города мог стать удачливый подеста, «капитан народа», кондотьер (например, Сфорца), представитель знатного рода (Висконти, Эсте), богатый купец, предприниматель, банкир (Петруччи в Сьене, Бальоне в Перудже, Медичи). Путь к власти мог быть длительным и трудным или коротким: заговор, завоевание города, интриги и пр. Не менее необходимы были качества, присущие «сильной личности», и для того, чтобы удержаться у власти.

В XV в. в экономической жизни некоторых областей Северной и Средней Италии обнаружились первые признаки застоя. Но и тогда перед богатыми, а реже — небогатыми горожанами, возмещавшими недостаток капитала предприимчивостью и способностями, открывалась соблазнительная перспектива материального успеха.

Итак, в Италии сложилась обстановки, благоприятная для Возрождения не только вследствие появления в отдельных центрах ранней буржуазии, но и потому, что Северная и Центральная Италия в целом достигла того весьма высокого экономического, социального и политического уровня, для которого характерно появление в отдельных передовых городах Апеннинского полуострова элементов капитализма. Именно на этой ступени развития городского хозяйства, структуры общества, цивилизации создаются социальные и психологические предпосылки, необходимые для скачка — разрыва с феодальной системой идей и рождения качественно иных духовных ценностей. Не случайно раннебуржуазная Флоренция стала главным очагом Возрождения. Но столь же закономерно и то, что новая культура складывалась и в других городах Италии, даже там, где не было зачатков нового способа производства — в Равенне, Римини, Неаполе, папской столице Риме и др.

Глава II

НОВЫЕ ЛЮДИ

Новые условия жизни и деятельности горожан меняли и их отношение к основным проблемам человеческого бытия — его смыслу, цели, нормам поведения человека в обществе. Горожане бессознательно ломали рамки традиционной феодально-церковной системы идей, характерной для средневекового западноевропейского общества.

В основе христианского отношения к миру лежало представление о дуалистической природе человека, тело которого создано богом из земли, а душа причастна к божественному. Конечной целью человеческого существования является спасение души. Первородный грех, совершенный Адамом и Евой, лишил человека бессмертия, так как печать этого грехопадения лежит на всех поколениях людей: тело каждого человека непрерывно подвергается искушениям, а воля тяготеет к греху. «Плоть и кровь, — говорится в Новом завете, — не могут наследовать царствия божия» (Первое послание апостола Павла к коринфянам, 15, 50). Плоть находится в постоянном противоборстве с душой, которую вдохнул в нее бог. Земное бытие — лишь юдоль скорби и страданий, тернистый путь, который предстоит пройти человеку, чтобы обрести после смерти, если он б^дет спасен (поскольку Христос своей смертью искупил грехи людские), вечное райское блаженство. Это спасение ему может быть даровано главным образом с помощью церкви, уделяющей верующему посредством таинств частицу божественной благодати, и в меньшей степени вследствие собственных усилий человека — так называемых добрых дел. Бог и мир диаметрально противоположны: для. того чтобы приблизиться к богу, надо уйти из мира.

Таким образом, все земное: плотские радости, чувства рассматриваются как нечто низменное, телесный мир — как царство зла. Нравственно совершенным считается аскет — человек, подавляющий чувственные влечения и эмоции, умерщвляющий плоть постом и физическими лишениями, отрекшийся от земных благ. Отсюда и средневековая концепция богатства как источника всех зол, нравственного падения людей. Заповедь бедности лежала в основе уставов монашеских орденов, а монахи должны были, подражая в своей жизни Христу и апостолам, служить примером мирянам. Один из «отцов церкви», Августин, писал в V в.: «Богатыми мы называем людей добродетельных, справедливых, для которых деньги не имеют значения… Бедными же мы называем людей жадных, которые вечно стремятся к приобретению…»{11}. Этот идеал бедности и аскетизма был унаследован от времен раннего христианства (хотя на практике давно уже не осуществлялся).

Разумеется, духовенство не могло требовать от светских лиц отречения от имущества, тем более что сама церковь являлась крупнейшим собственником в средневековой Европе и надежной опорой феодального строя. Поэтому отношение церкви к богатству было противоречивым. Согласно церковной этике средневековья доходы не должны были превышать суммы, необходимой для того, чтобы вести жизнь, которая достойна данного человека и соответствует месту, занимаемому им в обществе (а это место определено ему богом). Тем самым обосновывалось право феодалов на богатство, с той лишь оговоркой, что во имя спасения души небольшую часть его следовало уделить нищим, давая им милостыню. Проповедники обличали стяжательство и жадность, но их негодование преимущественно обращалось не против сеньоров, а против купцов и ростовщиков. Церковь разработала учение о «справедливой цене», превышать которую греховно, и о бесплодности отдачи денег в рост («деньги не могут рождать деньги»), осуждая с этих позиций ростовщичество. В XI–XII вв. ростовщические операции неоднократно порицались на вселенских соборах{12}.

Проповедь сословного характера богатства не являлась случайной. Религиозная доктрина имела целью увековечить ту общественную пирамиду, вершину которой составлял класс светских и церковных феодалов. Одним из аргументов в пользу ее незыблемости была ссылка на метафору, приписывавшуюся апостолу Павлу: согласно воле боязней общество уподоблено человеческому телу и отдельные социальные группы — разным телесным органам, выполняющим различные функции: крестьянам надлежит трудиться, чтобы производить все, необходимое для жизни, дворянам — воевать, дабы защищать общество, а духовным лицам — молиться во имя спасения людей.

Слой горожан занял в этой феодальной структуре подчиненное место как часть третьего, низшего, сословия. Рыцарская доблесть ценилась несравненно выше добродетелей скромного и трудолюбивого ремесленника. Каждому, таким образом, предназначалось особое место, и попытка изменить свое положение, перешагнуть через жесткие границы, отделявшие третье, податное, сословие от высших, рассматривалась церковью как нарушение порядка, установленного божественным провидением. Каждый индивид должен руководствоваться нормами поведения, обусловленными его положением. «То, что подобает и пристойно одному, является порочным для другого», — говорил проповедник XV в. Бернардино Сьенский.

В период расцвета феодализма сословная иерархия оставалась незыблемой, ибо опа соответствовала уровню развития общества. Более того, в рамках каждого сословия существовал ряд обособленных мирков, порожденных самой спецификой феодального строя. Такими мирками были крестьянские общины, ремесленные цехи, купеческие гильдии, корпорации врачей, аптекарей, нотариусов и пр.

В рамках третьего, сословия могучим стимулом, толкавшим людей одного статуса, одного занятия к сплочению, была ограниченность экономических возможностей, трудности существования. Происхождение, как правило, предопределяло выбор занятия, основное направление жизненного пути человека. Человек вступал на жизненное поприще уже в качестве члена определенной группы. Таким образом, его судьба гораздо больше зависела от внешних обстоятельств, чем от него самого, от его личных качеств. Повседневная практическая деятельность горожанина, причем не только производственная, но и его быт, регламентировалась мелочными уставами и неписаными нормами. Каралось любое отклонение от стереотипа поведения. Сама система взглядов человека, отношение к разным этическим категориям, «его духовная жизнь находились под бдительным контролем не только церкви, но и той социальной группы, к которой он принадлежал (хотя и неправомерно говорить о полном поглощении индивида обществом). «Корпоративность общественной жизни в средневековой Европе препятствовала развитию человеческой индивидуальности, сковывая ее инициативу, лишая ее возможности искать новых путей жизни, подчиняя сознание единицы коллективному сознанию группы»{13}.

В Италии в силу ее социальных и экономических особенностей светские черты в идеологии издавна были выражены сильнее, чем в других регионах Европы. В стране, где феодализм коренным образом трансформировался в результате усиления городов и подчинения им феодальной знати, горожане почувствовали себя хозяевами жизни, а не приниженным сословием. В сущности господство традиции, авторитета, догмы никогда не ощущалось итальянскими горожанами в такой степени, как в других европейских странах. Бурная жизнь итальянского города, происходившие в нем экономические и социальные перемены уже в XI–XIII вв. ослабляли, а затем разрывали узкие рамки сословий и внутрисословных корпоративных объединений, постепенно освобождали людей от бесчисленных ограничений и запретов, сковывавших их в предыдущую эпоху. Для горожанина становилось неприемлемым пассивное следование по традиционному пути, унаследованному от предков. Кругозор итальянцев, связанных в XIV–XV вв. интенсивной деятельностью со многими странами мира, еще более расширяется. Их жизненная практика вступает в непримиримое противоречие с идеологией аскетизма вообще, со средневековой концепцией богатства, исходящей из представления, что накопление средств является занятием, недостойным доброго христианина, в частности. Флорентийский купец среднего достатка Паоло да Чертальдо, написавший в 60-х годах XIV в. «Книгу о добрых обычаях», наставляет деловых людей: «Непрестанно прилагай всяческие старания и стремись к наживе и не говори: если я сегодня и обретаюсь в этом мире, меня не будет здесь завтра, и я не хочу оставить после себя большое состояние, потому что у меня нет детей, мои родители не питают ко мне любви и они [по своей натуре] таковы, что, ежели я оставлю им целый город, они за короткое время расточат, изничтожат и промотают его. Ибо ты не знаешь, долго ли будешь жить, и не ведаешь своей судьбы. В самом деле, я видел, как прославленные короли, знатные сеньоры, богатые горожане и купцы еще при жизни теряли свое имущество и жили в нужде»{14}.

Предприимчивым пополанам была свойственна жажда обогащения. Чертальдо убежден в том, что за свое имущество надо бороться, так как оно является предметом вожделения всех окружающих, и его труднее сохранить, чем свободу или женщин{15}.

Разнообразие типов дельцов, далеко не всегда скупых, нередко понимающих толк в радостях жизни, порой образованных и увлеченных искусством, отличавшихся сильным характером и бурным темпераментом, — характерная черта Италии этого времени. Необычайно колоритна фигура купца авантюристического склада Бонаккорсо Питти, выходца из старинного флорентийского купеческого рода. В 1375 г., 18 лет от роду, «желая странствовать по свету и искать своего счастья»{16}, он предпринял свое первое путешествие. Бонаккорсо мечтал не только о наживе. Расчетливый делец, человек, сумевший разбогатеть и занимавший видные посты во флорентийской синьории, он в то же время — азартный игрок, порой проигрывавший целые состояния. В его хронике упоминания об удачных торговых и ростовщических сделках, покупках домов и земель перемежаются рассказами о путешествиях, дипломатических поручениях, которые он выполнял весьма успешно, необычайных приключениях, когда не раз ему удавалось избежать гибели лишь благодаря своей смелости и удачливости. Отчасти из-за своего неуемного стремления к странствиям он много раз бывал в Париже, посещал Англию, объездил Нидерланды и Германию. Он гордится этими путешествиями и в заключительной части хроники дает длиннейший их перечень. Чувство собственной значимости не оставляет Бонаккорсо, описывает ли он, как подверг себя смертельной опасности, отправившись в Рим по прихоти понравившейся ему дамы, как он, проиграв все деньги герцогу Брабантскому, не пал духом и тотчас принял участие в танцах во дворце, как он после вторжения англичан во Францию присоединился к бургундскому войску, «желая принять участие в столь важных событиях»{17}, и т. д. Даже при описании исторических событий, оказавших серьезное влияние на жизнь общества, его личность неизменно остается на первом плане.

Формирование людей нового типа приходится в основном на бурное XIV столетие. Преобразование экономики положило начало свободной конкуренции. Предприниматель или купец оказывались одинокими в ожесточенной борьбе с соперниками. Перипетии политической жизни еще более осложняли их положение. В этих людях несгибаемая воля нередко сочеталась с неразборчивостью в средствах. С горечью пишет флорентийский нотариус Лапо Маццей в 1400 г.: «В грустном мире, где мы живем, девятьсот из тысячи живут, как бараны, пригнув голову к земле, исполненные безумия и скверных мыслей… каждый зол, жаден, нечестив, высокомерен, завистлив, любит только себя, а если и высказывает любовь к другому, то по способу купцов: дай мне — и я тебе дам»{18}. Лейтмотивом «Воспоминаний» его современника, преуспевающего купца Джованни ди Паголо Морелли, являются слова: «Не доверяй кому бы то ни было — своему слуге, любой женщине или мужчине, которые находятся в твоем доме, будь то родственник или чужой». «Сто раз проверь друга или, вернее, того, кого ты считаешь другом, прежде чем ты ему доверишься»{19}. Чертальдо советует рассказывать о своих делах лишь немногим людям, на которых можно положиться, и самому не выказывать любопытства относительно чужих тайн{20}. В самом деле, в погоне за богатством пополан мог полагаться только на собственные силы. «Не занимайся торговым делом, если ты в нем не разбираешься, — говорит Морелли, — делай то, что ты умеешь, а всего остального остерегайся, дабы тебя не обманули»{21}.

Кардинальные перемены претерпело в пополанской среде Италии отношение к богатым горожанам и их деятельности. «Флорентиец, который не является купцом, — утверждает один историк XV в., — который не путешествовал по свету, не видел чужие народы, а затем не вернулся во Флоренцию с состоянием, — это человек, не пользующийся никаким почетом»{22}. Торговлю сукном в этом городе считали «благородной» — эпитет, который в других западноевропейских странах применяли тогда лишь в отношении дворянских занятий — охоты, турниров и пр.

Изменяется вся шкала религиозных и этических ценностей. Об этом красноречиво говорят стихи, написанные автором известной хроники, флорентийским купцом Дипо Компаньи. В них «дается совет, как следует вести себя купцу:

Быть честным и вести себя степенно,

Предвидеть все он должен непременно.

Все исполнять, что обещал, пусть тщится,

Изящным и красивым быть стремится.

Как требует торговля мировая,

Дешевле покупать, дороже продавая.

Любезным быть, не гневаться напрасно,

Ходить во храм, на бедных не скупиться.

Что дорожает, продавать немедля,

Игры и роста всюду сторониться,

Совсем их избегая, сколько можно.

Счета писать так, чтоб не ошибиться{23}.

Основные рыцарские добродетели: храбрость, мужество и стремление к подвигам, служение прекрасной даме — совсем не упоминаются, изящество и красота — отступают на второй план. Одной из главных добродетелей становится умение наживаться, «дешевле покупать, дороже продавая». Джованни Морелли приступает к воспоминаниям с целью «воздать почесть и похвалу доблестной, доброй и святой жизни как нас самих, так и потомков, которых господь дарует нам»{24}. Им движет также стремление показать «подлинно древнее происхождение» рода, к которому он принадлежит. Однако Морелли гордится своим родом не потому, что он знатен: его предки, поселившиеся во Флоренции примерно за 300 лет до его рождения, были людьми, не имевшими состояния. Некий Каландро занимался окраской сукон; его потомки, постепенно включая в круг своих операций также ростовщичество, сукноделие, торговлю, все более богатели «с помощью бога и благодаря своему немалому уму»{25}. С восторгом рассказывает Морелли об отце, многократно увеличившем имущество и достойном поэтому «высшей славы»: «…все его смелые, полезные, мудрые и добрые сделки… столь значительны и так искусно проведены, что мой ум не в состоянии уразуметь это», — заявляет он{26}.

Гордость звучит и в рассказе Бонаккорсо Питти о том, как он благодаря своей сметке оказался «весьма счастлив… в самых что ни на есть рискованных товарах, т. е. в лошадях и вине»{27}: купив в Париже 110 бочек бургундского вина и узнав вскоре, что в одну ночь вымерзли все виноградники Бургундии, он спешно отменил приказ управителю о продаже вина по обычной цене и продал его позднее сам, повысив цену и заработав на этом 400 золотых франков. В глазах многих современников заслуживал уважения и человек, который приобрел или сохранил состояние посредством хитроумных уловок. Писатель и политический деятель XIV в. Франко Саккетти повествует, как «весьма предприимчивому купцу» удалось избежать обложения имущества налогом благодаря тому, что он распустил слух о своем разорении. «Я считаю его достойным вечной памяти, — заключает Саккетти, — как дельца, проницательного во всех отношениях»{28}. Это перекликается с откровенными рассуждениями Морелли о том, каким образом эффективнее уменьшить налоговое бремя: «Никогда не хвастайся большими доходами, большим богатством. Делай обратное: если ты нажил тысячу флоринов, говори, что [нажил] пятьсот… Не обнаруживай [их] своими расходами: если ты владеешь десятью тысячами флоринов, веди такой образ жизни, как если бы имел пятьсот, и показывай это своими словами, своей одеждой и одеждой своей семьи, образом жизни, слугами и лошадьми… Никогда не признавайся никому — ни родственнику, ни другу, ни компаньону». И далее: «Сетуй всегда на тяжесть налогов: говори, что ты не должен был бы платить и половины, что у тебя долги, большие расходы, обязательства, оставленные твоим отцом, что ты понес убыток в торговле»{29}.

В то же время у многих пополанов типичное для средневекового бюргера представление о скромном, соответствующем его положению образе жизни вытесняется жаждой роскоши. С этой целью подчас заключаются выгодные браки. Алессандра Мачинги, вдова изгнанного в 1434 г. из Флоренции и потерявшего имущество Палла Строцци, в письме сыну с радостью сообщает об обручении своей дочери Катарины с богатым купцом, владельцем шелкодельческой мастерской Марко Паренти. Значительную часть письма составляет детальное описание подарков, сделанных Марко невесте; «так что когда она покинет дом, на ней будет наряд стоимостью более чем 400 флоринов». Само же отношение Катарины к предстоящему браку не интересует мать. «Я не знаю, довольна ли девушка», — замечает она мимоходом{30}. Впрочем, целью брака могло быть также упрочение положения в обществе и продвижение по социальной лестнице. Бонаккорсо Питти пишет, как он «приехал во Флоренцию и. решил здесь жениться.

Зная, что Гвидо ди мессер Томазо ди Нери даль Паладжо — самый видный и уважаемый человек во Флоренции, решил я получить невесту из его рук, какую он захочет дать, лишь бы она была его родственницей»{31}.

Если же купец и остается верен идеалу бережливости, этот идеал утрачивает средневековое значение: к бережливости склонен нередко тот, кто хочет преуспеть в своем деле. «Прекрасная и великая наука — умение добывать деньги, — заявляет Паоло да Чертальдо, — но еще более прекрасным и великим свойством является умение расходовать их умеренно и там, где это требуется»{32}. Такого типа купец склонен к крайней осторожности во всем — не только в делах, но и в сфере политики, где всегда могли произойти неожиданные бури и пертурбации. Морелли предельно откровенен в поучениях: «…всегда общайся с теми, кто обладает властью в государстве, подчиняйся их воле и приказам. Остерегайся порицать их начинания и дела, даже если они дурные; храни молчание или отзывайся о них только с похвалой…». Более того: «…если кто-либо хотя бы намеком выскажется против тех, кто правит, не слушай и всячески избегай его»{33}. Следует добавить, что это говорит не скромный торговец среднего достатка, а богатый и влиятельный купец, который несколько раз занимал во Флоренции политические должности, включая даже пост гонфалоньера справедливости (в 1441 г.). Для «делового человека» характерно стремление укрыться за стенами своего дома, когда в городе происходят народные волнения. Чертальдо остерегает читателя: «Не спеши выйти, если народ пришел в беспокойство. Оставайся дома и делай вид, что ты ничего не знаешь. Таким образом ты избежишь ссор и неприятностей и останешься в безопасности»{34}.

В условиях острого экономического соперничества быстро нажитые состояния подчас еще быстрее исчезали. Поскольку правительства часто сменяли друг друга и их судьбы разделяли поддерживавшие их партии, многие богачи, связанные с потерпевшей поражение группировкой, приговаривались к изгнанию с конфискацией всего имущества. Такова была судьба Палла Строцци, которого гуманист Леонардо Бруни ранее называл самым счастливым человеком во Флоренции.

Эта невозможность предугадать будущее нашла свое выражение в представлении о фортуне, от которой зависит судьба людей. Фортуна, приносящая данному человеку счастье или несчастье, нередко выступает на передний план в хрониках, написанных купцами, и в их письмах. Джованни Ручеллаи пишет сыновьям: «Поистине очень трудно пускать в оборот деньги и сберечь их, и многое зависит от фортуны. Лишь немногие умеют распоряжаться ими [деньгами] при всех превратностях судьбы, во всех изгнаниях и падениях»{35}.

Однако признание изменчивости фортуны не означало пассивного подчинения ей. Напротив, человек, в представлении итальянцев той эпохи, должен удвоить усилия и преодолеть все встречающиеся на его жизненном пути препятствия. Четко эту идею выразил Марко Паренти, который писал в 1459 г.: «Отважные люди, не позволяют фортуне одолеть себя, но, побеждая ее, еще более увеличивают свое совершенство»{36}. Так, если в христианской этике гордость (superbia) считалась одним из семи смертных грехов, отныне она рассматривается как дерзание, вера в способность подчинить себе судьбу. «Будь мудр и действуй хорошо, и ты обретешь все», — заявляет Морелли{37}. Итальянский пополан исполнен презрения к сословно-иерархическому строю средневековья; уважение ему внушают те, кто добился высокого социального престижа и накопил богатство благодаря личным качествам, деятельности, в которой он видит смысл жизни. «Человек рожден не для того, чтобы провести свою жизнь во сне, а для действия. Предприимчивость, рассудительность, память, разум и другие способности, которыми мы обладаем, даны нам не затем, чтобы мы ими пренебрегали, — поучает Ручеллаи сыновей. — Все мудрые люди согласны с тем, что человеческая природа предназначена для деятельности, так что человек поистине мера всех вещей»{38}.

Так рождается индивидуалистическое сознание, давшее мощный импульс формированию идеологии Возрождения.

Религиозность сохраняет власть над умами. Однако в изменившемся мире богу остается меньше места. «Он говорил, что не следует так много смотреть на небо, ибо человек ступает по земле»{39},— рассказывает автор одной из фацетий (коротких рассказов) XV в. о флорентийском купце. «Все проистекает от бога, — пишет Морелли, — но в соответствии с нашими заслугами… господь желает, чтобы ты сам себе помог и достиг совершенства благодаря собственным усилиям». Отношения с богом подчас приобретают деловой характер наподобие отношений с влиятельными людьми. Удачливость одного из своих предков Морелли объясняет тем, что «он никогда не терял времени, неизменно стремясь обрести любовь Создателя посредством милостыни и добрых дел, а также добиться дружбы людей хороших, состоятельных и могущественных»{40}. У богатейшего Франческо ди Марко Датини страсть к накопительству сочеталась со страхом перед вечными муками в загробной жизни, которых он надеялся избежать с помощью широкой благотворительности. И все же секуляризация мышления заметна и у него: «Я больше уповаю на людей этого мира, чем на бога, и этот мир хорошо платит мне за это», — писал он жене{41}.

Впрочем, и традиционную веру купцы обращали себе на пользу. Ручеллаи рассчитывает на то, что бог поможет ему в его делах: «Я надеюсь на то, что бог дарует мне благосостояние, а также помощь и милость в моей торговле, — помощь и милость, о которых я полагаю, что они могут способствовать умножению моих доходов»{42}.

Поистине купеческой сделкой представляются взаимоотношения с богом Паоло да Чертальдо: «Ты будешь добрым юношей и угодным богу, и ты, несомненно, обретешь у Мадонны великие благодеяния на этом свете и на том»{43}. На первом плане оказывается воздаяние, получаемое уже на земле, «на этом свете». Весьма красноречиво звучат в одном из купеческих писем конца XV в. слова: «Во имя бога и доброй удачи и прибыли»{44}. Они почти совпадают о надписью, сделанной Датини на своих счетных книгах: «Во имя бога и прибыли»{45}.

Все отчетливее купцы и предприниматели осознают мощь человеческого разума. Рационализм, свойственный пополанам вообще и ранней буржуазии в особенности, был связан, в частности, со значительным подъемом материального производства. «Деловым людям» важно проникновение в суть событий, выяснение причинно-следственных связей между явлениями. Их дневники и домашние хроники свидетельствуют о стремлении раскрыть такие связи. «Всегда держи в уме, — пишет Чертальдо, — что когда ты захочешь что-либо сделать, [ты должен] обдумать и рассмотреть, чего ты этим достигнешь»{46}. На накопленном подобными людьми и их предками опыте они основывают свою жизненную мудрость, практические правила поведения при разных обстоятельствах. Морелли убежден в том, что надо владеть умением предвидеть будущие дела и события; и все же полезно прислушиваться к советам старых, мудрых и опытных людей.

* * *

Деятельная жизнь горожанина изменила и его отношение к понятию времени.

В духовном мире средневекового человека понятия времени и вечности были тесно связаны между собой. В соответствии с выработанной средневековым сознанием «моделью мира» вечность представлялась сопричастной богу; она неизмеримо выше земного времени, которое является по сравнению с ней кратким мигом.

А перед вечным — это меньший срок,

Чем если ты сравнишь мгновенье ока

И то, как звездный движется чертог{47}.

Поскольку земная жизнь находит свое оправдание лишь в конечной цели — загробном блаженстве (доступном, разумеется, только праведникам), время теряет самоценность; оно ощущается прежде всего как ожидание смерти, т. е. перехода из времени в вечность. Поэт XII в. Алан Лилльский сравнивает быстротечность жизни с коротким расцветом розы, являющей «нашей жизни и кончины точное подобие», для того чтобы настроить человека, «чадо тленья», на мысли о будущем:

Думой строгой и прилежной

Час кончины неизбежной

Рассмотри внимательно{48}.

В этом представлении выражена одна из присущих человеку той эпохи форм восприятия времени — как линейного. Оно было строго отграничено началом — сотворением мира — и концом — Страшным судом. Таким образом, не только жизнь отдельного индивида, но и история всего человечества, развертываясь во времени, неуклонно движется к своему завершению — концу света.

Существовало и иное восприятие времени — как циклического, поскольку «в аграрном обществе время определялось прежде всего природными ритмами»{49} — сменой сельскохозяйственных сезонов. Отсюда — общее представление о повторяемости событий. История как бы движется по замкнутому кругу. Поколения людей сменяют друг друга, а сами люди, их образ жизни, окружение не меняются; человек, исходя из своего взгляда на мир вообще и на время в частности, поступает так, как ему предписывает традиция. Столь большая роль традиции непосредственно связана с общими условиями жизни, прежде всего экономическими: темп развития средневекового общества был замедленным, и люди жили рутинной жизнью, не замечая перемен вокруг себя и в себе самих. Поэтому они не ценили времени.

Уже в XII–XIII вв. в Западной Европе, и прежде всего в Италии, вследствие роста городов и развития экономики понемногу меняется отношение ко времени. Как линейное, так и циклическое понятия времени становятся неприемлемыми для городского общества. В XIV–XV вв., когда темп жизни делается напряженным, люди начинают замечать, как быстро и неумолимо бежит время, и стремятся предельно полно использовать его. Теперь оно является одним из факторов успеха задуманного дела, обогащения. «Время — дорого стоящая вещь для купцов», — замечает один флорентиец XV в.{50} Знатная флорентийка предшествовавшего столетия выразительно пишет сыну: «Тот, кто располагает временем и рассчитывает иметь время в будущем, теряет время»{51}. В XIV в. на городских башнях итальянских городов появляются незадолго до того изобретенные механические часы, отбивающие каждый час суток. Во Флоренции такие часы устанавливаются в 1329 г.

Главной причиной иного восприятия времени было появление новых ценностных ориентиров, связанных с коренным изменением картины мира. В средневековой системе миросозерцания история мыслилась лишь как история бесконечной цепи поколений. Человек растворялся в ней, терял свое самодовлеющее значение. Отныне положение изменилось. «Понимание значимости времени пришло вместе с ростом самосознания личности, начавшей видеть в себе не родовое существо, а неповторимую индивидуальность, то есть личность, поставленную в конкретную временную перспективу и развертывающую свои способности на протяжении ограниченного отрезка времени, отпущенного в этой жизни»{52}.

«Кто умеет пользоваться временем, является господином всего, что он. пожелает», — заявляет Леон Баттиста Альберти{53}. Двигателем прогресса становится человек. Время, которым он располагает, ограниченно: между тем ему надо успеть многое свершить, и не только свершить, но и насладиться тем, что может дать ему жизнь, Он не живет более в ожидании конца своей жизни и конца человечества: он живет настоящим — единственным, что приобретает в его глазах подлинную ценность. И ему свойственно обостренное сознание новизны, всего, что его окружает, открывшихся перед ним путей, которые он может сам выбирать.

* * *

Говоря о социальных предпосылках новой культуры, мы должны избегать упрощения. Культура не являлась и не могла являться простым откликом на потребности и запросы горожан, ее содержание не ограничивалось выражением их мироощущения философскими, научными, художественными средствами. Торжество бюргерского — или, скорее, раннебуржуазнрго — практицизма не только в сфере конкретной повседневной деятельности, но и в сфере мироощущения, отношения к кардинальным жизненным проблемам отнюдь не означало узости и ограниченности гуманистической мысли. Культура в конечном счете связана с экономическим базисом, порождена конкретной действительностью, но не вырастает из нее непосредственно; ее развитию присущи собственные, весьма специфические законы.

Взгляды пополанов (в первую очередь их наиболее развитой части, ранней буржуазии) преломлялись в сознании. ренессансных мыслителей, воспринимавших их, как мы увидим, по-своему, в сублимированном виде. В то же время Возрождение являлось качественно новой ступенью в развитии культуры и питалось — осознанно и неосознанно — всем духовным наследием, перерабатывая его и включая в измененной форме в собственную культурную систему. Ренессансная культура в свою очередь оказывала воздействие на развитие общества — того общества, которое ее породило, ибо' она воспринималась более или менее полно широкими слоями горожан. Разумеется, идеи гуманистов были наиболее близки раннебуржуазным я состоятельным пополанским кругам, прежде всего по своему содержанию, но также и потому, что в той усложненной форме, в какой эти идеи выражались в философских трактатах, они были доступны лишь людям образованным. Волевые и энергичные пополаны высоко ценили искусство, увлекались философией, литературой, историей. Из их среды вышли многие гуманисты.

Однако несомненно и то, что гуманистический строй мышления не мог не повлиять на всю толщу торгово-ремесленной массы, от которой городская верхушка не была жестко отграничена вследствие мобильности социальной структуры городского населения. Такой строй мыслей был созвучен интересам и исканиям этих людей, также значительно затронутым происходившими социальными сдвигами, — людей, умственный горизонт которых заметно расширился. Сама неразвитость новых социально-экономических отношений, породившая столь своеобразную систему идей и культуру переходного периода, облегчала их восприятие в обширной среде городского населения. Спектр воздействия на них Возрождения расширялся и потому, что Ренессанс впитал в себя не только античную культуру, но и средневековую в разных ее аспектах. Так, новая культура питалась и народными истоками. Жизнелюбие, насмешка над монахами и хищными сеньорами были в значительной мере унаследованы горожанами от средневековья, когда они находили выражение в народном творчестве, поэзии вагантов, праздничных представлениях на площадях и пр. Литература Ренессанса носила более Демократический характер, чем философия или филология. Необычайно популярно было имя Данте. Об этом свидетельствует, в частности, большое число устных народных рассказов о нем, порой основанных на правде, порой — на вымысле (эти рассказы были позднее обработаны Боккаччо, Саккетти и другими новеллистами). Само широкое распространение новеллы — жанра, возникшего на пороге Возрождения, не случайно; сформировавшись на основе фольклора, она многим была обязана и произведениям ученых-гуманистов. Антиаскетическая направленность, злободневность характера новеллы, отражавшей кипучую жизнь города, — все это способствовало ее популярности среди горожан.

Сферой, наиболее близкой всему населению итальянского города этих столетий, было искусство, глубоко выразившее духовное начало Возрождения. Искусство не замыкалось в узких рамках двора тирана или кружка гуманистов. Построенные в новом стиле и украшенные великолепными фресками и статуями церкви, правительственные здания и дворцы определяли облик города. Подчас фресками покрывались и наружные стены домов. В устраивавшихся нередко конкурсах между живописцами, скульпторами или архитекторами — судьями выступали сами горожане. Образы искусства, близкие их умонастроению, как бы вошли в их повседневную жизнь. «Кто может отрицать, что живопись присвоила себе самое почетное место во всех областях — общественных и частных, светских и духовных?», — писал Альберти{54}. В искусстве могли полнее всего выразить себя творческие способности народа. Более всего выходцев из широкого слоя небогатых горожан было именно в среде художников и скульпторов.

Правда, гуманисты своими блестящими книгами и всей многогранной деятельностью обычно заслоняют от нас множество людей, сохранивших в основном патриархальные жизненные устои и тип мышления, но заслоняют именно потому, что облик эпохи определили не эти люди, а те, кто отвергал традиционные воззрения. Так в Италии создавался психологический климат, необходимый для формирования культуры Возрождения.

Глава III

ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Невозможно кратко и тем более однозначно определить Возрождение, настолько оно сложно и многогранно. Об этой эпохе Ф. Энгельс писал: «Духовная диктатура церкви была сломлена… Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености»{55}.

На протяжении XIV, XV и XVI столетий (Треченто, Кватроченто и Квинквеченто) Возрождение вообще и гуманизм в частности претерпели ряд изменений. Это было связано с экономическими, общественными и политическими переменами, которые происходили на Апеннинском полуострове, а кроме того, определялось закономерностями развития самой культуры.

Термин «Возрождение» был впервые употреблен (правда, в узком значении — применительно к новому искусству) художником и архитектором Джорджо Вазари, который приобрел известность как автор первой истории итальянского искусства этой эпохи (выпущенной в 1550 г.). В книге «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» он рассматривал свою эпоху как время возрождения (rinascita) искусства после тысячелетнего «варварства»{56}. За два столетия до него Джованни Боккаччо в «Декамероне» устами одного из героев говорит, что Джотто «снова вывел на свет искусство, в течение многих столетий погребенное по заблуждению тех, кто писал, желая скорее угодить глазам невежд, чем пониманию разумных»{57}. Впрочем, деятели Возрождения, отчетливо осознавая коренное отличие своего времени от предшествовавшей эпохи, называли его «временем обновления», имея обычно в виду не только изобразительные искусства.

Гуманист Маттео Пальмиери в трактате «О гражданской жизни», с восторгом говоря о том, как с Джотто возродилась живопись, ранее «мертвая и достойная осмеяния», начался подъем скульптуры и архитектуры, до этого «забытых… надолго», продолжает: литература и свободные искусства «более чем на восемьсот лет были забыты в мире до такой степени, что не нашлось никого, кто бы знал их по-настоящему… так что все то, что нашли за это время написанным на бумаге или выбитым на мраморе, можно заслуженно назвать грубым невежеством… Всякий, одаренный умом, пусть благодарит бога за то, что он рожден в такие времена, когда сильнее процветают замечательные интеллектуальные искусства, чем за прошедшее тысячелетие»{58}. «Хвала нашему веку, который является золотым благодаря золотым дарованиям», — восклицает другой гуманист XV в. — Марсилио Фичино{59}.

Фичино был недалек от истины. Новая эпоха означала полное переосмысление всех представлений о человеке и мире, всех этических норм. Традиционному принижению человека гуманисты противопоставили убеждение в том, что он является высшей ценностью. «Бог… сделал человека прекраснейшим, благороднейшим, мудрейшим, сильнейшим и, наконец, могущественнейшим», — пишет в трактате «О достоинстве и превосходстве человека»- Джаноццо Манетти. Он восторгается тем, что человек овладел даром речи, создал письменность, орудия труда, искусства. Разум, заявляли гуманисты, возвышает человека над всеми живыми существами и дает ему возможность познать себя, основные проблемы бытия и вселенной. Человек рожден «для познания… как лошадь для бега, бык для пахоты и собака для выслеживания» (Манетти){60}. Но оно не является единственной целью человеческого существования. Творческий порыв реализуется в созидательной деятельности в любой сфере — практике, науке, искусстве. Человек, по словам Альберти, «явился на свет не затем, чтобы уныло влачить свою жизнь в праздности, а для того, чтобы стремиться к, славным и великим делам; этим он будет угоден богу и почитать его, а для себя [самого] достигнет как совершенной добродетели, так и плодов счастья»{61}.

Окружающая среда рассматривается как поле деятельности человека. Появляется мысль о возможности его активного воздействия на природу (получившая более широкое распространение в XVI в.). «Мир и его красоты, изначально созданные богом и предназначенные для пользования людей… были сделаны [людьми] гораздо более прекрасными и превосходными»{62}, — пишет Манетти. Гуманисты поставили человека в центре вселенной. От теологических проблем деятели Возрождения обращаются к комплексу проблем, связанных с человеком. Это дало основание писателю и ученому Леонардо Бруни назвать в первой половине XV в. новую светскую науку о человеке, его месте в мире и поведении в обществе liumanitas, stu-dia humanitatis (от латинского слова humanus — «человеческий», в противоположность «божественному» — divirius). Таков генезис термина «гуманизм». Впервые, насколько известно современным ученым, слово «гуманист» (по-итальянски humanista, umanista) встречается в пизанском тексте 1490 г. В середине XVI в. этот термин прочно вошел в обиход ученых: так стали называть знатоков и преподавателей философии, риторики, истории, поэзии (впрочем, в то время уже утративших оригинальность и превратившихся в эпигонов).

Нравственной нормой Возрождения было понятие virt* — доблести, добродетели, которой должен обладать человек и которая возвышает его. Она ничем не напоминает добродетель в ее средневековом понимании. Под добродетелью гуманисты подразумевали душевное благородство, высокую одаренность, а также жажду к познанию, неукротимую энергию, стремление к действию, смелость, в то время как теологи проповедовали смирение духа.

Идеал человека — всесторонне развитая личность, которой присущи гармония души и тела, мысли и чувства. Этот идеал основан на признании человеческой природы нравственной. Вопреки церковному учению о греховности всех естественных влечений человека ренессансные деятели заявили о его праве на удовлетворение своих стремлений. Такое представление о природе человека сложилось не сразу. Петрарка, например, признается: «Порою… горько сожалею, зачем я не родился бесчувственным. Я предпочел бы быть неподвижным камнем, нежели игралищем многочисленных влечений моего тела»{63}. Вслед за ним и Колюччо Салютати склонен иногда писать об «испорченной природе Адама», о непрерывной борьбе тела и души. Однако тот же Петрарка в других трудах признает присущую человеку добродетель, а Салютати, говоря о необходимости подчинения чувств разуму, считает, что таким путем чувства и страсти становятся орудиями добродетели{64}. Он полагает, следовательно, что нужно не подавлять естественные чувства и желания в соответствии со средневековыми аскетическими воззрениями, а направлять их на моральные цели.

В 30-х годах XV в. Лоренцо Валла в трактате «О наслаждении» пишет о гармоническом единстве души и тела{65}. Манетти восхищается тем, «как велико и сколь удивительно достоинство человеческого тела…насколько благородна и совершенна душа человека… как велико и как славно превосходство самого человека, составленного из этих двух частей»{66}. По поводу традиционного взгляда на человека и его жизнь Манетти замечает: «Все приводимые выше авторитеты многочисленных поэтов, ораторов, философов, рассуждавших и писавших о тщете человеческой жизни, фальшивы, вздорны и пусты»{67}.

Чувственная природа человека одухотворяется, его стремления, по мнению творцов новой культуры, не ограничиваются овладением материальными благами; немалое место занимают духовные ценности. Гуманисты признавали естественной — а следовательно, оправдывали — тягу человека к счастью. Они не сомневались в том, что человек, обладая неисчерпаемыми возможностями, способен добиться желаемого — счастья, совершенства. Инстинктивная радость жизни была, разумеется, свойственна людям и в средние века, но в эпоху Возрождения она становится осознанной целью, «программным утверждением»{68}. Вопрос, в чем же заключается счастье, становится одним из самых жизненно важных. Излагая учение стоиков, последователей Эпикура и перипатетиков, Леонардо Бруни спрашивает: «Достаточна ли добродетель сама по себе для блаженной жизни? Не препятствуют ли ей пытки, заключение, изгнание, бедность? А если это случается со счастливым, не становится ли он несчастным? Кроме того, заключается ли человеческое счастье в наслаждении и отсутствии страдания, как думал Эпикур, в чести, как у Зенона (стоика. — М. А.), или в добродетельной жизни, как у Аристотеля?»{69}. Бруни считает, что такое ознакомление с античными учениями поможет «при выборе жизненного пути», т. е. имеет практическое значение — облегчает достижение счастья.

Из гуманистической концепции человеческой личности естественно вытекает отрицательное отношение к сословно-иерархическому строю средневековья, который в Италии к этому времени уже был подорван. Значение человек ка, с точки зрения гуманистов, определяется не принадлежностью к определенному сословию и корпорации, а его личными достоинствами, его деятельностью. Так новые условия жизни и изменившаяся психология горожан нашли идейное обоснование в учении гуманистов. Однако источником этих учений, разумеется, нельзя считать только взгляды ранней буржуазии и богатых пополанов, складывавшиеся в процессе их практической деятельности. Если буржуазия и пополаны оценивали человека по накопленным им богатствам или видному положению, которое он сумел занять в обществе и государстве, то для философов и ученых в соответствии с их идеализированным представлением о человеке главными достоинствами являлись творческая одаренность, приобретенные знания и т. п. «Благородство» зиждется на таланте, учености, нравственном достоинстве. «Очевидно, что истинное благородство проистекает лишь из подлинной добродетели души. Следовательно, изобилие богатств или длинный ряд предков не могут ни дать благородства, ни лишить его», — говорится в трактате, написанном около 1400 г. гуманистом Монтеманьо{70}. Уже у Петрарки появился этот типично ренессансный мотив: человек, заявляет он, сам делает себя благородным своими делами.

В письмах и дневниках пополанов, непосредственно отражавших их взгляды, отчетливо проявлялся индивидуализм, который оборачивался эгоизмом. Гуманисты трактуют индивидуализм иначе: в их представлении побудительным мотивом действий человека должен являться не личный интерес, часто приходящий в столкновение с интересом других людей, а общественный или же личный, но способствующий духовному обогащению личности и не вступающий в конфликт с общественным. Учение о самоценности личности, созданное гуманистами, было «действительно важным моральным приобретением нового времени и его весны — Возрождения»{71}.

Понимание времени гуманистами и богатыми горожанами нового толка также было различным. Если для купца или предпринимателя время, наполнившееся новым содержанием, является одним из параметров его хозяйстве венной деятельности, то для гуманиста оно имеет боль-шую ценность потому, что может быть использовано для гражданской деятельности или ученых занятий, которые способствуют совершенствованию человека. Даже длительность жизни определяется тем, насколько она насыщена интеллектуальной деятельностью. На склоне лет Петрарка педантично вычисляет, сколько месяцев он потерял на протяжении своей долгой жизни из-за поездок, связанных с политическими поручениями: «Посланный однажды в Венецию с тем, чтобы вести переговоры о мире между этим городом и Генуей, я потерял там зимой из-за этого дела целый месяц»{72} и пр. Когда он подводит итоги сделанного им, даже краткие периоды, выключенные из творчества, представляются ему напрасной тратой времени. «Могу и осмеливаюсь утверждать следующее, — заявляет Пьеро Паоло Верджерио, — чем больше времени мы посвятим добрым наукам, тем меньше у нас ускользнет времени в жизни и тем более долгой будет наша жизнь»{73}.

Обостренное чувство новизны проявляется в гуманистических трактатах в четком противопоставлении своей эпохи, времени расцвета культуры, — предшествующей, «варварской». История теряет свои сакральный смысл и превращается в историю, которую творят сами люди. Они, а не божественное провидение, определяют ее ход. Если в средние века «именно в будущее перемещалась цель истории, и поэтому прошлое и настоящее только в будущем получали объяснение и оправдание»{74}, то внимание ренессансных деятелей сосредоточилось на настоящем; оно составляет главное содержание их писем, посланий и, что еще существеннее, теоретических трактатов. Впрочем, будущее также представляло для них немалый интерес, но не потустороннее, а реальное, земное будущее каждого отдельного индивида и самого общества. И прошлое, и будущее получали свой смысл и оправдание лишь в их обращенности к настоящему. «Познавать вновь открытые деяния древности, говорить с прошлым в настоящем и делать нашим и прошлое, и будущее (курсив наш. — М. А.). Что может быть более радостным и более полезным?» — восклицает Верджерио в трактате «О благородных нравах и свободных науках»{75}.

Будущее имеет еще один аспект: у гуманистов возникает желание жить в веках, в памяти человечества, иными словами — прославиться. Этот мотив, который намечается уже у Данте, начиная с Петрарки становится одним из важнейших стимулов творчества. «Человек старается сохранить свое имя в памяти потомства. Он страдает от того, что не мог быть прославляемым во все прошлые времена, а в будущие не может иметь почести от всех народов», — пишет Марсилио Фичино{76}.

Наконец, гуманисты и пополаны по-разному относятся к материальному достатку. В гуманистической среде оценка богатства претерпела эволюцию и к тому же не была одинаковой даже у гуманистов, творивших в один и тот же период. Взгляд Петрарки близок (как и в трактовке многих проблем) к взгляду стоиков: человек должен мужественно переносить удары судьбы, в том числе бедность. Более того, «те, кто кажется богатым, являются самыми бедными, так как им недостает многого… Ибо поистине беднее всех те, кто, не довольствуясь тем, что достиг желаемого, стремится к другому»{77}. Богатство приносит лишь вред и является причиной несчастий. Тот же мотив звучит и в его старческих письмах: «Добродетельный человек не должен предаваться жалобам на нужду»; «То, что толпа называет богатством, истинные философы не считают ни благом, ни предметами, достойными уважения»{78}.

В сущности подобные мысли являются в XIV — начале XV в. топикой (общим местом). Насколько, к примеру, схожи с мыслями Петрарки те, которые содержатся в трактате Монтеманьо «О благородстве»: «Нужда не лишает его (бедняка. — М. А.) благородства»; «Перестань презирать мою бедность, которая делает мою доблесть еще более славной»{79}. Однако сама по себе эта топика не случайна (впрочем, она никогда не бывает случайной), отражая не христианский идеал бедности и отнюдь не по-традиционному связывая бедность с ренессансной доблестью. Такое же отношение к богатству свойственно и Салютати. У Бруни оценка большого состояния уже меняется: гуманист пишет о пользе, которую приносит обладание богатством владельцу, — оно открывает доступ к должностям, способствует обретению личного блага. Богатство не толкает к греху, а, напротив, «предоставляет возможность укреплять добродетель», — утверждает Бруни{80}. Ту же мысль развивает Маттео Пальмиери: «Богатство и большие средства служат орудиями, с помощью которых влиятельные люди поступают добродетельно… Истинная похвала каждой добродетели заключена в деятельности, а для деятельности необходимо имущество, пригодное для нее. Поэтому не может быть ни щедрым, ни великодушным тот, кто лишен возможности расходовать средства»{81}. Правда, Пальмиери оговаривает возможность обогащения безнравственными средствами и противопоставляет таким людям (которых он осуждает) тех, кто не попирает при этом нравственных устоев: «Заслуживает посрамления тот, кто ради увеличения собственного имущества наносит вред другим. Те же, кто, не вредя никому, увеличивают свое достояние честными средствами, заслуживают похвалы»{82}. По мнению Бруни, богатство полезно обществу и по той причине, что богатство частных лиц служит основой могущества государства. Эта мысль о социальной роли богатства получает дальнейшее развитие у Поджо Браччолини, рассматривающего его как силу, которая способствует процветанию общества.

Итак, богатство приносит пользу и отдельным людям, и обществу в целом. В этом идейном оправдании богатства присутствует моральный критерий (способ обогащения должен быть нравственным), а подчас — и гражданский. Как первое, так и второе Отличает гуманистическую концепцию богатства от жизненной практики пополанов. «Создателям нового мировоззрения важно было включить богатство как социальный фактор, роль которого была уже очевидна для них, в свою этическую систему»{83}.

Таким образом, гуманисты, опиравшиеся на те тенденции, которые трансформировали городское общество Италии, создали новую, антифеодальную этику.

* * *

Один из важных аспектов ренессансной культуры составляет отношение ее мыслителей и художников к античной цивилизации. О влиянии античности на этих людей свидетельствует само название культуры — «Возрождение», данное ей не историками, а современниками.

Философы, писатели, скульпторы, живописцы увлеченно и настойчиво искали античные рукописи, статуи, монеты, геммы, медали, сосуды. Гуманисты предпринимали длительные и трудные путешествия, чтобы разыскать в монастырях древние книги, этих «благородных узников», находившихся там обычно в полном пренебрежении. С восторгом сообщает Поджо Браччолини своим флорентийским друзьям, как он разыскал в Сен-Галленском монастыре (Швейцария) труд Марка Фабия Квинтилиана «Об ораторском искусстве»: «Там, в большой груде книг, которые долго было бы перечислять, я обнаружил Квинтилиана, сохранившегося целым и невредимым, хотя и заплесневелого и покрытого пылью. Ибо эти книги лежали в библиотеке не так, как того требовали их заслуги, а словно в некой омерзительной мрачной темнице, на дне башни, Куда не стали бы ввергать даже осужденных на казнь»{84}.

Почитание античности получило такое широкое распространение, что в Мантуе чеканилась монета с изображением Вергилия (родившегося вблизи этого города). Доктор богословия, монах августинского ордена и вместе с тем блестящий гуманист XIV в. Луиджи Марсильи, по словам Леонардо Бруни, «владел не только науками, имеющими отношение к религии, но и теми, которые мы называем языческими. С его уст не сходили имена Цицерона, Вергилия, Сенеки и других древних писателей; он не только приводил их мнения и мысли, но весьма часто произносил сказанные ими слова таким образом, что они казались не заимствованными у других, а принадлежащими ему самому»{85}.

Культу античности был подчинен весь уклад жизни Никколо Никколи (1364–1437). Унаследовав значительное состояние от отца, занимавшегося торговлей, он тратил большие средства на приобретение античных медалей, статуй и других «достойных вещей», а также древних рукописей, которые он охотно давал читать «всем тем, кто занимался греческой или латинской словесностью». Этот гуманист пользовался столь широкой популярностью, что «все чужеземцы, которые приезжали в то время во Флоренцию, не считали, что они побывали в ней, если они не посетили Никколи в его доме»{86}. Никколи прославился не трудами (он написал, кроме множества писем друзьям, лишь небольшое пособие по латинской грамматике), а широкой образованностью и той атмосферой античности, которую он сумел воссоздать в своем доме. «Когда он бывал за столом, он пользовался прекраснейшими античными блюдами, и весь его стол был обставлен великолепно изукрашенными сосудами. Пил он из хрустальных или других драгоценных кубков. Видеть его за столом, такого античного, было возвышенным удовольствием», — рассказывает его друг Веспасиано да Бистиччи, владелец мастерской по переписке книг{87}. У него всегда собирались его друзья, «выдающиеся люди», которые, беседуя с ним на изысканной латыни, как бы переносились в древние времена. К концу жизни Никколи полностью разорился и вынужден был жить на пособие, которое ему выдавал Козимо Медичи. 800 томов древних рукописей, собранных Никколи, порлужили, согласно желанию гуманиста, основой одной из первых в Европе публичных библиотек.

«В спасенных при падении Византии рукописях, в вырытых из развалин Рима античных статуях перед изумленным Западом предстал новый мир — греческая древность; перед ее светлыми образами исчезли призраки средневековья…»{88}

Чем же объясняется столь сильное увлечение античной культурой в эпоху Возрождения?

Гуманистам во многом были близки мироощущение людей древнего мира и их культура. Греки, эти, по выражению Маркса, «нормальные дети», и римляне периода расцвета их цивилизации были полны веры в возможности человека, свободного, деятельного, политически активного гражданина. Античный герой — человек мужественный, преодолевающий на своем жизненном пути препятствия, стремящийся к познанию. Таков, к примеру, Одиссей. Гармоничное развитие физических и умственных способностей человека было идеалом античности.

В греческой и римской религиях (а римляне восприняли не только культуру эллинов, но и пантеон их богов) боги антропоморфны не только по своему внешнему виду. Им присущи человеческие достоинства и слабости; они влюбляются (зачастую — в простых смертных), ревнуют, завидуют, ссорятся, занимаются интригами. Им, как и людям, не чужды радости бытия, но в то же время они олицетворяют красоту и мощь, они выше людей, и их страсти более неистовы. Радостное, чувственное восприятие жизни нашло отражение и в античном искусстве. В скульптуре Древней Греции и Рима боги и люди отличаются красотой, ставшей для многих поколений (после средневековья) эталоном. Классической античной культуре свойственно стремление к совершенству. Скульптура и архитектура пластичны, пронизаны ритмом и гармонией. Строгая простота придает образам особую выразительность.

Гуманисты воспринимали искусство Древней Греции и Рима как искусство, имеющее и этическое содержание: его объектом представлялся им человек, не только прекрасный физически, но и выдающийся благодаря своей доблести. Недаром изваяния античных героев они рассматривали как образец для подражания. На гуманистов большое влияние оказала и античная этика (особенно Аристотеля и стоиков), представление о гражданском долге человека как члена общества.

Современные ученые доказали, что античная культура вовсе не была так основательно забыта в средние века, как представлялось раньше.

В Европе хорошо знали ряд римских прозаиков и поэтов (и прежде всего — Вергилия и Овидия); от их произведений средневековье, сохранившее латынь как язык науки, литературы, дипломатии, богослужения, не было отделено языковым барьером. Античная поэзия повлияла на песни вагантов — бродячих студентов и монахов. Изучались отдельные труды Цицерона, Сенеки, Боэция, поэта Лукана. Греческий язык на Западе почти не был известен. Однако со второй половины XJ в. появилась возможность хотя бы ограниченного приобщения к греческой культуре, главным образом при посредничестве арабов, широко воспринявших античную цивилизацию, путем переводов с арабского языка. Европейцы постепенно познакомились с некоторыми сочинениями греческих философов и ученых — Аристотеля, Платона, Прокла и других неоплатоников, математика Евклида, астронома и географа Птолемея, врачей Гиппократа и Галена и др.

Но дело, разумеется, не в том, много ли античных авторов было доступно образованным людям средневековья. Важно, как они приобщались к античности, а это определялось обстановкой, духовной средой, в которой они находились, их; мироотношением. Для этих людей при их почитании античных поэтов и философов, которых они часто цитировали в ученых трудах, культура Древней Греции и Рима была по существу глубоко чуждой. Античность для них — невозвратное прошлое; в центре их внимания находились совсем другие проблемы — греха и благодати, возможности спасения души и пр. Отчетливее всего это видно в их отношении к трудам Аристотеля. Его «Логика», «Физика» и «Метафизика», переведенные в XII в. на латынь, получили в Западной Европе более широкое распространение, чем произведения других античных авторов. В 1209 г. Парижский собор запрещает под угрозой отлучения переписывать, читать и хранить труды Аристотеля, «хитроумные идеи» которого казались церкви опасными. Однако всего несколько десятилетий спустя положение меняется: философы стремятся примирить идеи языческого ученого с христианством, препарировав соответствующим образом его учение. Они видят у Аристотеля (как и у других древних мыслителей) лишь то, что их интересует, и по-своему: у них не только узок угол зрения, но и объекты предстают в искаженном виде. Аристотеля объявляют «Учителем», «Философом», «предтечей Христа в делах природы», а его труды Альберт Великий, Фома Аквинский и другие схоласты привлекают для подкрепления «истин» теологии, заменив аристотелевское понятие первого двигателя представлением о боге как первопричине всего сущего. Правда, логические трактаты Аристотеля сыграли положительную роль, так как легли в основу разработанной схоластикой формальной логики. Но в целом, как отмечал Ленин, «поповщина убила в Аристотеле живое и увековечила мертвое»{89}.

Возрождение открыло античность как бы заново. Вначале все внимание гуманистов было обращено на розыски древнеримских текстов, в первую очередь тех классических авторов, которые не были известны средним векам или находились в небрежении. Уже первый гуманист — Петрарка обнаружил несколько писем Цицерона, по-новому осветивших облик этого писателя и политического деятеля. Позднее нашли другие его письма, трактат «Брут» и многие речи. В XV в. были «открыты» сочинения поэта и философа Лукреция, историка Тацита, архитектора Витрувия, ритора Квинтилиана, писателя Петрония, агронома Колумеллы, врача Корнелия Цельса и др.

Наибольшее влияете на развитие гуманистических идей оказали авторы, мало или совсем неизвестные в средние века: Цицерон, Лукреций, изложивший в своей поэме «О природе вещей» учение Эпикура, Сенека, неоплатоник Плотин. Но и произведения широко читаемых в средние века Аристотеля и Вергилия, а также труды Платона получили иное звучание.

Особое значение для восприятия античного наследия имело освоение греческого языка. В качестве разговорного языка он сохранился в Калабрии (Южная Италия) и Сицилии. Еще Петрарка пытался обучиться греческому у приглашенного им калабрийца Леонтия Пилата, но безуспешно. По существу начало знакомству гуманистов с греческим языком положил приезд из Константинополя во Флоренцию в 1396 г. широко образованного ученого Ма-нуила Хрисолора. Четыре года он преподавал во Флорентийском университете, а затем два года — в Павии и сумел обучить греческому многих гуманистов. Леонардо Бруни красноречиво описывает причины, побудившие его стать учеником Хрисолора: «С юношеской живостью часто говорил я себе: представляется возможность созерцать Гомера, Платона, Демосфена, беседовать и с прочими поэтами, философами и ораторами, насытиться их чудесным учением. Неужели ты лишишь себя этого?.. Какую пользу для знания, какой доступ к славе, какую массу наслаждений извлечешь ты из знакомства с греческим языком!.. Побуждаемый этим, я вполне предался Хрисолору с таким жаром к учению, что даже ночью во сне занят был тем, что выучил за день»{90}.

Хрисолор был первым из плеяды ученых, которых натиск турок на Византию, усилившийся с начала XV в., побудил поселиться в Италии. В то же время немало итальянцев стало приезжать в Константинополь, чтобы изучить язык и приобрести древнегреческие рукописи. Иногда им удавалось вывезти целые библиотеки (так, в 1423 г. Джованни Ауриспа вывез 238 рукописей). Один из итальянских ученых писал, что посещение Константинополя рассматривалось в Италии как свидетельство о завершении образования. «Те, кто не пропитан греческими доктринами, блуждают во тьме как слепые»{91},— заявил гуманист Франческо Филельфо, проживший в византийской столице семь лет. Лекции Гуарино да Верона, Джованни Ауриспы и других побывавших в Византии гуманистов привлекали не только итальянцев, но и французов, немцев, испанцев.

Крупнейшие византийские ученые Георгий Гемист Плифон и его друг и ученик архиепископ Никейский Виссарион сблизились с итальянскими гуманистами во время пребывания во Флоренции на церковном соборе 1438–1439 гг. (вскоре Виссарион окончательно переселился в Италию и, приняв католичество, стал кардиналом). Виссарион и особенно Плифон сыграли очень важную роль в распространении в гуманистической среде учения Платона и неоплатоников. «Дом кардинала на Квиринале в Риме стал своеобразным. эпицентром платонической экспансии… И тем не менее именно Плифон своей яростной борьбой за Платона, своей теоретической и практической деятельностью внес наибольший вклад в дело распространения платонизма»{92}. Во второй половине XIV — первой половине XV в. происходило массовое переселение византийских ученых на Запад — не только вследствие усилившейся угрозы турецкого завоевания, но и потому, что интеллектуальный климат ренессансной Италии «оказался для них гораздо более пригодным, нежели нетерпимая идеологическая атмосфера… в Византии»{93}. Множество византийских философов, писателей, учителей, спасаясь от османского ига, бежали в Италию после захвата Константинополя турками (1453).

Византийские ученые, как и итальянские гуманисты, знакомили европейцев с древнегреческими авторами, переводя их сочинения на латынь. Благодаря им Запад узнал Гомера и Софокла, Геродота и Фукидида, Демосфена и Эпикура, Архимеда, Плутарха и Лукиана, а также те произведения Платона и Аристотеля («Евдеменова этика», «Механика» и др.), Евклида, Гиппократа и Галена, Птолемея, Плотина, которые не были известны в средние века. В сущности большинство греческих и римских философов, ученых и писателей, творения которых дошли до нашего времени, были возвращены человечеству в эпоху Ренессанса.

Заслугой гуманистов явилось не только обнаружение и перевод античных произведений, но и неустанное переписывание рукописей — единственный способ их размножения до изобретения в середине XV в. книгопечатания, благодаря которому сочинения античных авторов, как и труды самих гуманистов, стали доступны гораздо более широким кругам населения.

Не всё, однако, в античном мышлении и культуре было близко гуманистическим кругам. В основе античной философии, искусства и поэзии лежало непосредственное восприятие действительности: человек не вычленял себя из вселенной, ощущал себя частью окружающего мира и общества. Древнегреческая классическая цивилизация не знает индивидуализации. Лишь позднее, в философии, литературе и искусстве периода эллинизма и в эпоху Римской империи, находит в определенной степени выражение самосознание индивида. И все же индивидуализм в полном смысле этого слова связан с Возрождением.

Однако, чтобы это стало возможным, понадобился длительный период. Именно средневековье разорвало первичные связи между человеком и космосом и в то же время — между телом и духом, создавая дуализм тела и высшего начала — духа. Обращаясь к богу, человек средневековья должен был углубиться в собственный душевный мир. «Бесконечные поколения аскетов, изо дня в день занятых исключительно попытками привести свою психику в желательное состояние, усердно и дотошно замечавших, какие внешние предметы оказывают на душу то или иное воздействие, как влияет на психическое состояние поза, речь, пребывание среди природы и т. п., накопили неисчерпаемый опыт психологического самонаблюдения. Кроме всего прочего, следует иметь в виду, что в этой культуре самоанализа средневековые люди были, в общем, пионерами… в этом отношении Ренессанс, наполнивший достижения веков монашеской мистики Новым, мирским содержанием, ближе к средневековью, чем к своим грекоримским образцам»{94}.

Средневековое представление о том, что каждый индивид несет нравственную ответственность за все человечество и обязан активно содействовать его спасению, сам драматизм неразрешимого противоречия между плотским и духовным началом, между наклонностью к греху и тягой к божественному, хотя и были со временем преодолены гуманизмом, послужили стимулом к формированию разных философских школ, каждая из которых преодолевала это противоречие по-своему.

То духовное начало, которым были пронизаны философия и искусство средневековья, в Возрождении преображается: из церковного оно становится светским, место бога занимает человек, но такой, какого не знало средневековье. Его личность представляется теперь достойной не только глубокого изучения, но и возвеличения. Цель человеческой жизни — не спасение души, а творчество, познание индивида и мира, служение обществу, а не богу. Дуализм души и тела постепенно сменяется гармонией между ними. В то же время герой Возрождения намного превосходит богатством и сложностью своих внутренних переживаний целостного античного героя. «Ренессанс не принял христианской трагической раздвоенности, но, конечно, не забыл этой внутренней вибрации, напряжения и порыва, а попытался их объективизировать и гармонизировать»{95}. И хотя гуманисты относились резко отрицательно к «темному», «варварскому» средневековью, в действительности оно сделало людей Возрождения душевно богаче (не говоря о достижениях средневековой пауки и искусства, о живом источнике поэзии, которые гуманизм, пусть неосознанно, тоже воспринял).

Уже поэтому Возрождение никоим образом нельзя трактовать как простой возврат к античности. Но имелись и другие причины. Античность представлялась Ренессансу образцом для подражания. Люди того времени обращались к античной культуре в поисках средств для выражения своих взглядов и для создания образов искусства. Но культура Древней Греции и Рима была ими не просто воспринята, а переработана. Свойственный гуманистам критический дух помог им осознать и переосмыслить античное наследие. Уже Петрарка положил в известной мере начало критическому отношению к древним авторам. Несмотря на свое преклонение перед античностью, он, говоря об изучении их трудов и собственном творчестве, сравнивает себя с пчелами, которые «приносят не те цветы, которые используют, но превращают их в достойные удивления воск и мед»{96}. Очень четко выразил ту же мысль Поджо Браччолини. В письме Никколи он замечает, что несколько устал от поисков новых книг. Настало время извлечь из них какую-то практическую пользу. «Ибо постоянно собирать куски дерева, камни, обломки может показаться глупейшим занятием, если из них ничего не будет построено»{97}.

Говоря о коренном отличии гуманистического отношения к античной культуре от средневекового, известный итальянский ученый Э. Гарэн отмечает: «Только обретение чувства античного как чувства истории, свойственное филологическому гуманизму, позволило верно оценить эти теории (античных ученых. — М. А.) как размышления людей, продукты определенной культуры, результаты частных экспериментов; не как откровения природы или бога, возвещенные Аристотелем либо Аверроэсом, а как представления и мысли людей»{98}. Гуманисты отказались от характерного для средних веков использования античных текстов как письмен, имеющих скрытое значение, которое можно выявить с помощью толкований. Как бы они ни восхищались древними философами и поэтами, гуманистическое восприятие было свежим и непредвзятым, а главное оно позволило открыть в древних текстах то содержание, которое было обусловлено породившей тексты эпохой. Это содержание послужило строительным материалом для формирования культуры Возрождения. Таким образом, с гуманистами связано новое отношение к античности как к особой эпохе, а вместе с тем — восхищение прекрасными образами античной культуры, сохранившееся и в наши дни.

* * *

Итак, чтобы овладеть всем богатством античной культуры, гуманистам предстоял огромный труд, характер которого выявил качественное отличие мышления передовых людей этой эпохи от традиционного. Перед ними стояла задача очистить от средневековых наслоений те античные труды, которые были искажены переводом, переработкой или произвольно сделанными из них компиляциями, имевшими столь широкое хождение в пору господства схоластики. В конце XIV в. Колюччо Салютати в трактате «О роке, судьбе и случае» заявляет, что прежде, чем приступить к философским диспутам, нужно установить подлинный первоначальный смысл античных текстов. Изучая философию Сенеки, он привлекает несколько манускриптов одного и того же труда, поясняя, что переписчики по своему невежеству сами исправляют текст там, где они его не понимают, «то опуская что-либо, то добавляя»; в других же сочинениях — там, где они заинтересованы в их изменении, — «вообще подвергают тексты философов-моралистов, историков и даже поэтов крайнему искажению»{99}. Поэтому он предлагает собрать все экземпляры того или иного античного труда и поручить «самым сведущим» в языке и истории людям восстановить их подлинный облик. На полях принадлежавшей ему латинской рукописи «Никомаховой этики» Аристотеля он делает заметки относительно степени точности перевода терминов, сопоставляет перевод с оригиналом.

Весьма знаменательно и то, как ученик Салютати — Леонардо Бруни объясняет, почему он счел необходимым заново перевести с греческого аристотелевскую «Политику»: «Я увидел, что книги Аристотеля, написанные на греческом языке изящнейшим стилем, по вине плохого переводчика доведены до смешной нелепости и что, помимо этого, в самих вещах, и притом в высшей степени важных, много ошибочного». Бруни сообщает о своем намерении дать людям, не знающим греческого, возможность «увидеть Аристотеля не посредством темных иносказаний и бессмыслицы… ложных переводов, а лицом к лицу и прочитать его на латыни так, как он писал на греческом»{100}.

Так постепенно (ибо на это требовалось время) вырабатывались приемы филологической критики источников. Петрарка, Бруни, Валла совершенствуют критический метод. Сам метод также был характерным для Ренессанса. Это выражалось, в частности, в том, что большое место занимали, наряду с научными, чисто эмоциональные доводы; не случайно гуманисты придавали такое значение риторике и поэзии, полагая, что они помогают формировать нравственные основы человека. Кроме того, вследствие специфического характера их мышления они апеллируют (наряду с собственными логическими построениями) как к античным авторам, так и к христианским авторитетам.

Средневековая схоластика покоилась на слепом преклонении перед авторитетом. Основной целью знания считалось проникновение в тайный смысл Священного писания. К нему составлялись комментарии и комментарии к комментариям. Философия занималась систематизацией религиозных догматов, чисто умозрительными заключениями. Уже в XIII в. наметилась тенденция к высвобождению науки из-под власти теологии. Такие ученые XIII–XIV вв., как Дунс Скот и Уильям Оккам, выйдя за рамки ортодоксальной схоластики, придерживались теории двойной истины — веры и разума, религии и науки — и стремились утвердить относительную независимость науки от богословия. В эпоху Возрождения происходит секуляризация науки. Ее начинают рассматривать не только как автономную, не подчиненную теологии и развивающуюся по собственным законам, но и как более важную для людей. Для того чтобы стала возможна разработка научных методов познания, гуманистам предстояло подорвать устои схоластики. Они ставили перед собой цель разрушить ««величественные соборы идей», великие логико-теологические системы, философию, подменяющую каждую проблему, каждое исследование проблемой теологической, организующую и укладывающую любую возможность в жесткую схему предопределенного логического порядка. Эту философию, которой в эпоху гуманизма пренебрегали как пустой и бесполезной, заменили конкретные, четкие исследования»{101}. О лишенных реального смысла спорах, бесплодном педантстве писал Петрарка. Признавая Аристотеля великим человеком, он издевался над современными ему учеными, последователями схоластизированного Аристотеля, над их «смехотворным обычаем, согласно которому можно вопрошать только о том, о чем Он говорил»{102}. «Такова болтливость диалектиков, — говорит Петрарка в «Моей тайне», — которой никогда не будет конца… Этому надменно-презрительному, попусту любопытствующему отродью хочется кинуть в лицо: «Несчастные! К чему вы вечно надрываетесь понапрасну и бессмысленными тонкостями изнуряете свой ум? К чему, забывая самые вещи, вы стареете над словами и с седеющими волосами и морщинистым лбом занимаетесь ребяческим вздором?»{103}. Петрарка называет философов Падуанского, Болонского и Парижского университетов безумной и крикливой толпой схоластов, ибо они часто лишь рабски следуют за чужим мнением. «Сколько смешного пустословия у философствующих, сколько противоречивых утверждений, сколько упрямства и наглости! Какое количество школ и какие различия между ними! Какие настоящие сражения! Сколько двусмысленности в вещах, какая путаница в словах! Как глубоки и. недоступны тайники истины!»{104} — пишет он много лет спустя.

В XIV–XV вв. получают развитие так называемые моральные науки, в особенности этика, которую рассматривают как главное содержание человеческого знания. «Предпочтительнее стремиться к добру, чем познать истину», — заявил Петрарка{105}. Интерес гуманистов сосредоточивался преимущественно на поведении человека в обществе, на цели, которую он ставит перед собой в своей деятельности, на политической структуре общества, образе правления. «Моральную философию» Альберти называл «доброй и святой наукой жизни». Бруни писал, что в ней «виднейшее место занимают те [предписания], которые сообщают о государствах, управлении ими и их сохранении. Ведь это учение стремится к тому, чтобы добыть людям счастье; если же прекрасно добиться счастья для одного человека, насколько славнее будет стремление к блаженству всего государства»{106}. Большое значение придавалось риторике. «Немногим доступно хорошо говорить, добродетельная же жизнь доступна всем… Что касается меня, то я… занимаюсь науками не для того, чтобы стать более красноречивым или добиться большей силы убеждения, но чтобы стать лучше, и применяю ко всему то, чти говорил Аристотель о моральной философии; однако, если бы мне удалось обрести плоды и того, и другого (красноречия и моральной философии. — М. А.), я не стал бы отрицать, что достиг благодаря своим трудам большего счастья»{107}. По мнению гуманистов, красноречие активно способствует не только формированию человека, наделенного высокими достоинствами, но и установлению социальных связей между людьми.

Влияет на душу человека также литература, особенно поэзия; воспитывающее действие оказывает и история. Марсилио Фичино пишет по этому поводу: «История необходима нам не только для услаждения, но и для того, чтобы понять моральный смысл жизни. Посредством изучения истории то, что само по себе смертно, становится бессмертным, то, что отсутствует, становится явным… Если семидесятилетний старец считается мудрым благодаря своему огромному опыту жизни, то как мудр тот, чья жизнь охватывает тысячу или три тысячи лет! Действительно, можно сказать, что человек прожил столько тысячелетий, сколько он охватил посредством своего знания истории»{108}. На естественные пауки, которые были еще мало развиты и тесно связаны со старой схоластикой, гуманисты смотрели как на отрасль традиционной философии и в своем большинстве были к ним глубоко равнодушны. Более того, некоторые гуманисты резко осуждали естествознание. Такое отношение особенно ярко выражено в трактате «О невежестве своем собственном и многих других», который написал 63-летний Петрарка. Он заявляет, что софист, занимающийся бесплодными спорами, «знает многое о диких зверях, птицах и рыбах, знает, сколько волос в львиной гриве и сколько перьев в хвосте ястреба, сколькими щупальцами спрут обвивает потерпевшего кораблекрушение…и как возрождается феникс, погибший в ароматическом огне… Все это — вещи, большей частью далекие от истины… Но даже если бы они были истинными, они ничем не помогли бы в достижении счастливой жизни. Какая польза, вопрошаю я, в том, чтобы знать природу зверей, птиц, рыб и змей и не знать природы людей, не знать и даже не стремиться узнать, для чего мы существуем, откуда пришли и куда направляемся»{109}.

Обвинения Петрарки раскрывают причину его негодования: ученые не занимаются главной проблемой — познанием самого человека (к тому же они трактуют естественнонаучные проблемы посредством формально-схоластического метода). В этом — основное отличие позиции ранних гуманистов от позиции средневековых богословов: последние рассматривали пауки о природе как гораздо более низкие в сравнении с теологией и схоластикой, а гуманисты — как нечто низшее по сравнению с наукой о человеке, занятия которой должны стать в центре внимания ученых и привести к моральному совершенствованию людей, «формированию их душ». Обрушиваясь на ученых-аверроистов, Петрарка отвергает в их лице всю средневековую схоластику, независимо от направлений.

Впрочем, и в ранний период Возрождения развивались некоторые разделы естественных наук, те, на которых зиждилось новое художественное видение мира (оптика, математика, анатомия). Любопытно ироническое обращение одного из героев сатиры Альберти «Мом, или О государе», мифологического персонажа Харона, к другому герою — Геласту (олицетворяющему в данном контексте схоластов): «Ты хороший философ, которому известей путь звезд, но неведома природа людей… Я перескажу тебе не суждения философа (ибо все ваши познания сводятся к хитросплетениям и словесным уловкам), а то, что я услышал от художника. Он, наблюдая формы тел, один видит больше, чем все вы, философы, измеряющие и изучающие небо»{110}. Как резко противопоставляется здесь старая, бесполезная философия ренессансному искусству, находящемуся в живой связи с окружающим, миром!

Разумеется, наряду с гуманистической критической филологией и философией продолжала существовать как в XIV–XV вв., так и в последующее время философия, основывавшаяся на старых методах, занимавшаяся старыми проблемами (очагами традиционной учености были Болонский, Неаполитанский и некоторые другие университеты), но она не могла противостоять новым веяниям.

* * *

Светский характер мировоззрения и критическое отношение не только к порокам духовенства, в том числе — пап, но и к таким церковным институтам, как монашество, отнюдь не означали, что гуманисты отвергали католицизм. В подавляющем большинстве они оставались верующими и искренне считали себя хорошими христианами. Однако их религия по сути своей сильно отличалась от ортодоксальной. Гуманистические учения представляли собой сложный и причудливый сплав христианства с античной философией.

Так, Петрарка, пытаясь сочетать христианство с античными идеями, утверждал, что великим людям, жившим до Христа, и прежде всего «князю философов — Платону», уже открылись в какой-то степени истины, которые составляют основу христианства: «Он единственный среди всех философов приблизился к истинной вере»{111}. Однако идеи Платона включаются в систему взглядов гуманистов позднее, во второй половине XV в., когда гуманисты создают еще более широкую синкретичную философию, синтезируя язычество, христианство и восточные культы. «Но подобная операция не могла быть безразличной и для христианства, для того его толкования, которое оно получало в творениях гуманистов… Включенное в новую систему духовных и нравственных ценностей, оно несло на себе отпечаток новой культуры»{112}.

Поскольку гуманизм распадался на множество течений, его представители по-разному сочетали элементы различных религий и философских учений с христианством. Столь широкое понимание христианской религии определяло их веротерпимость.

Традиционное отношение к религии меняется и в другом аспекте. Бог по-прежнему признается гуманистами творцом вселенной. Однако по мере развития гуманизма бог перестает быть активно действующим началом. Если для Салютати моральные поступки человека — проявление божественной благодати, то в представлении Валлы воля человека свободна постольку, поскольку он следует велениям природы, и свои добрые деяния он совершает самостоятельно, без помощи бога. Возвеличение человека несовместимо с традиционной католической догматикой. Разум, посредством которого человек познает себя и вселенную, уже не рассматривается как низшая, хотя и самостоятельная, сфера: разум ставится выше веры. Весьма характерно замечание, которое делает один из персонажей романа «Вилла Альберти» — гуманист Марсильи. Обращаясь к Колюччо Салютати, он говорит: «У вас такая привязанность к вашему Аристотелю, что вам не приходит на мысль обратиться к нашим богословам»{113}.

Влияние ренессансной культуры было столь широким, что немало духовных лиц являлись гуманистами. Среди них Марсильи, генерал одного из монашеских орденов Амброджо Траверсари, переводивший древнегреческие трактаты на латынь, Манетти, изучавший богословие и писавший гуманистические сочинения, знаменитый ученый и философ-гуманист Николай Кузапский, который стал в 1449 г. кардиналом. Характерно, что Энео Сильвио Пикколомини — знаток классических языков, поэт и историк, ставший позднее папой под именем Пия II (с 1458 по 1464 г.), писал: «Христианство — не что иное, как новое, более полное изложение учения о высшем благе древних»{114}. Ряд видных гуманистов были секретарями папской курии. В 1447–1455 гг. папский престол занимал Николай V — меценат, покровительствовавший гуманистам. По-видимому, подобное покровительство могло к тому же несколько укрепить основательно подорванное «Авиньонским пленением» положение папства. Впрочем, в XV и первой половине XVI в. папство не усматривало в гуманизме (как правило, не затрагивавшем церковную догматику) угрозу церкви и объявляло еретическими только отдельные гуманистические трактаты. Лишь примерно с середины XVI в. успехи Реформации, потрясшей самые основы церкви, вызвали католическую реакцию во всех сферах духовной жизни, сопровождавшуюся преследованиями свободной мысли и науки.

* * *

Некоторым из гуманистов (правда, немногим) удалось подняться над местными экономическими интересами и политическими страстями, бушевавшими внутри городских стен, и ощутить своей родиной не данный город, а всю Италию. Зарождению национального чувства способствовал и их интерес к античности, материальные следы которой сохранились повсюду в виде руин зданий, статуй и других предметов искусства. Для гуманистов все это было национальным наследием Древнего Рима — прошлым Италии. И сопоставление с былой мощью Рима помогло отдельным деятелям этой эпохи полнее ощутить слабость современной им Италии. Данте и Петрарка остро осознают, насколько пагубна для Италии, являющейся ареной бесконечных распрей между мелкими государствами, ее раздробленность.

Выражая надежду на дальнейший подъем «интеллектуальных искусств», гуманист XV в. Маттео Пальмиери пишет: «Лишь бы было угодно тому, кто всем правит, милостиво даровать долгий и спокойный мир нашей бедной Италии»{115}.

Объединение Италии было в то время невозможно. И все же оживленная переписка и встречи между гуманистами, жившими в разных городах и отчетливо ощущавшими общность идей и взглядов, способствовали духовному сплочению мыслителей и ученых страны и развитию единой культуры. Характерно, что со второй половины XIV в. гуманисты начинают свысока относиться к тем, кто живет к северу от Альп: жители этих стран чужды ренессансной культуре, следовательно, по глубокому убеждению гуманистов, они варвары. «Мы не греки (т. е. не византийцы. — М. А.), не варвары, а итальянцы и латиняне», — гордо заявляет Петрарка{116}. Во время войны, разразившейся в 70-х годах XIV в. между Флоренцией и папой, находившимся в Авиньоне, идея защиты цивилизации от варваров Севера получила сравнительно широкое распространение в этом первом очаге гуманизма, а флорентийский канцлер Салютати отождествлял свободу Флоренции со свободой всей Италии. И все же для Салютати подлинной родиной является Флоренция. «Какой город, не только в Италии, но и во всем мире…славнее своими гражданами, неистощимее богатствами, где оживленнее торговля, обильнее разнообразие предметов, больше утонченных умов? Где имеются более выдающиеся мужи?.. Где Данте? Где Петрарка? Где Боккаччо?» — восклицает он{117}. Точно так же лишь временами пробивается общенациональное чувство у Леонардо Бруни, когда он, например, говорит о том, что Флоренция боролась «за свободу Италии». Однако и Бруни своей отчизной называет Флоренцию.

В эпоху Возрождения создается живой итальянский литературный язык. Народная итальянская речь (воль-раре), бытовавшая в виде местных диалектов, начала в XIII в. преобразовываться в литературный язык в творениях поэтов сицилийской школы (при дворе Фридриха II) и позднее — поэтов «нового сладостного стиля», который Данте в «Божественной комедии» назвал «пленительным новым ладом». Все это подготовило формирование литературного языка (сложившегося на основе тосканского, точнее — флорентийского наречия), создателем которого являлся Данте. «По моему суждению, Данте первым, — говорит Боккаччо в своем «Трактате в похвалу Данте», — возвысил его (вольгаре. — М. А.) и придал ему высокую ценность, подобно Гомеру у греков и Овидию у римлян»{118}. Сам Данте отчетливо осознавал значение итальянского литературного языка как объединяющего начала для всех областей Италии: «Мы утверждаем, что в Италии есть блистательная, осевая…правильная народная речь, составляющая собственность каждого и ни одного в отдельности италийского города, по которой все городские речи италийцев измеряются, оцениваются и равняются»{119}. В дальнейшем совершенствовании литературного языка большую роль сыграли сонеты Петрарки и новеллы Боккаччо. Именно этот язык стал доминировать как литературный на всем полуострове в XVI в. и сохранился без сколько-нибудь значительных изменений до наших дней.

Культура Возрождения являлась объединяющим Италию фактором; хотя политическое единство было достигнуто лишь в XIX в. Несмотря на различие школ, ренессансное искусство во всех областях Италии имело общие черты, которые позволяют рассматривать его как единое целое. То же можно сказать и о гуманизме.

* * *

Гуманистическое видение мира получило свое яркое воплощение в образах искусства, которое достигло в эпоху Возрождения небывалого расцвета. Одним из существенных аспектов восприятия действительности являлось в это время восприятие эстетическое. «Художественное созидание, казалось, стало неутолимой потребностью людей ренессансной эпохи, выражением их неиссякаемой творческой энергии»{120}. Как писал Микеланджело в сонете 236, он стремился приблизиться к «столь совершенной красоте, что ничто не может ограничить ее вечность». Даже самые гениальные из художников (а вернее — самые гениальные в особенности) постоянно испытывали чувство неудовлетворенности.

Впервые важное значение приобрела живопись, преимущественно монументальная (жанр станковой живописи тогда только начинал выделяться).

Большинство картин и фресок было написано на религиозные темы, значительно меньше — на сюжеты, почерпнутые из античной мифологии или истории, и совсем мало — на современные темы (среди последних преобладал портрет). Но любому сюжету художники давали гуманистическое истолкование. В искусстве выражалось мироощущение эпохи. Центральное место занял образ человека, обладающего высокими моральными качествами, творящего себя и окружающий его мир. Таким образом, эстетическое и этическое начала в искусстве как бы сливались. Изображая мадонн, христианских святых или языческих богов, живописцы выражали свое представление о человеке современной им эпохи; содержанию легенд придавался общечеловеческий смысл. При этом художники, разумеется, не были лишены искреннего религиозного чувства, но их помыслы обращались к земному. Как и в гуманизме, в ренессансном искусстве христианство сближалось с язычеством.

Художникам была свойственна героизация действительности. «Разрыв между мечтой и реальностью не заключал в себе внутреннего трагизма. Идеал, как бы утопичен он ни был, никогда не казался людям раннего Возрождения недостижимым, он был недостижим только в данное время и при данных обстоятельствах… В глазах людей этого времени обе стороны — и реальная, и идеальная — имеют ценность… Воплощенная в произведении реальность всегда проецируется в область идеального, которое выступает как норма»{121}. Впрочем, многим живописцам той эпохи претворение идеала в жизнь могло казаться возможным и в их время.

В отличие от средневекового искусства, с его отрешенностью от реального мира и обращением к божественному, сверхчувственному, ренессансный художник стремится изображать увиденный мир. Еще в XIV в. хронист Филиппо Виллани отзывается о Чимабуэ: «Он стал писать, подражая природе». Однако при этом в процессе творчества окружающее преломлялось через призму сознания художника и представало в его произведениях преображенным, ошеломляюще чудесным, но в то же время не трансцендентным. «Пафос Возрождения был в способности искусства создавать образы, в которых сквозь их зримый облик проглядывает нечто незримое, намекающее на высокий мир идей». Те, кто творил искусство, не ограничивались пассивной позицией: своими произведениями они активно вторгались в жизнь, влияя на отношение к окружающему зрителя, его взгляд на мир. «Культура Возрождения, в высшей степени действенная, стремилась переделать основы человеческого существования и самосознания»{122}.

Между мастером и зрителем складываются отношения нового типа: картина или статуя воздействуют на человека, рассматривающего их, благодаря своим художественным достоинствам, таланту их создателя. Зритель же в свою очередь должен выработать в себе способность воспринимать эстетическую ценность произведения искусства — в отличие от средневекового человека, в глазах которого икона или церковная скульптура служили лишь неким отражением вечности, ибо целью искусства являлось духовное преображение верующего. Не случайно в средневековом готическом соборе роспись и скульптурные изображения часто были расположены высоко и находились в полумраке — сила впечатления, которые они производили, от этого не уменьшалась.

Насыщенное гуманистическим содержанием искусство (указывало не только эмоциональное воздействие на общество: помогая современникам удовлетворить их стремление понять себя и окружающий мир, оно служило и средством познания. В обоих качествах оно помогало формированию личности нового склада. Искусство также являлось орудием происходившего переворота. Недаром в представлении Энео Сильвио гуманизм и искусство были двумя проявлениями того же феномена «обновления» культуры: «После Петрарки расцвела словесность. После Джотто воскресла живопись»{123}.

Новая роль искусства определила и почетное место живописца, ваятеля, зодчего в обществе (это место окончательно определилось во второй половине Кватроченто). Их чтят наравне с поэтами и учеными гуманистического толка; меценаты и городские власти пытаются переманить их к себе. Сами мастера отчетливо осознают свою важную миссию.

Именно искусство в это время сближается с опытными науками» Ио круг таких паук еще весьма ограничен, В трактате об архитектуре Альберти пишет: «Из искусств важны, более того — совершенно необходимы для зодчего следующие: живопись и математика. Я не требую, чтобы он был сведущ и в остальных…»{124}. Иконописные персонажи казались бесплотными. Теперь художники и ваятели, занимаясь анатомией, начинают изображать совершенное человеческое тело. Это совершенство увлекает их, как и в античную эпоху. Сандро Боттичелли в удивительной картине «Рождение Венеры», пожалуй, первым после средневековья открывает красоту обнаженного человеческого тела. В его картине поражает то, что Альберти называл «звучным и чудесным равенством пропорций». Гармонии пропорций, в основе которой лежит точный математический расчет, начинает подчиняться не только соотношение частей человеческого тела, но и расстояние между изображаемыми людьми, и композиция всей картины в целом. «Назначение и цель гармонии — упорядочить части, вообще говоря, различные по природе, неким совершенным соотношением так, чтобы они одна другой соответствовали, создавая красоту», — пишет Альберти в своем трактате{125}.

Живописцы все более подходят к изображению, создающему иллюзию реальности. Уже крупнейший художник Проторенессанса{126} Джотто с помощью светотени добился того, что фигуры воспринимались объемными. Они обрели телесность. В тесной связи с математикой и оптикой находилось сделанное итальянцами в начале XV в. открытие линейной перспективы. Ее законы впервые были применены Мазаччо в его фресках. Художники изучали перспективу с необычайным энтузиазмом. Современник Мазаччо, художник Учелло, по словам Вазари, в последние годы жизни заперся у себя дома, занимаясь перспективой{127}. Ее математические основы были разработаны в трактатах архитектора Брунеллески и, несколько позднее, Альберти. Рационализм, стремление путем расчета передать перспективу, пропорции и движение человеческого тела, объемность и пластичность изображения не означали подмену вдохновения расчетом. ««Трезвость» эстетики Ренессанса… диктовалась не просто жаждой точного познания, но и жаждой совершенства… вдохновенными «поисками абсолюта»… в пафосе познания природы вещей была сила восторга, пьянящая радость открытия»{128}. Меняется композиция картины, В средневековой иконе соблюдался принцип иерархии: Христос был вознесен над всеми, ниже находились святые и т. д. Теперь на смену вертикальному принципу построения картины приходит горизонтальный: земля изображается в горизонтальной плоскости, на ней вглубь, от переднего плана до линии горизонта, располагаются фигуры людей, элементы пейзажа. «В ренессансной картине тоже существует своя шкала пространственных ценностей, но она определяется передвижением в третьем измерении, вперед или в глубину»{129}. Герой изображается на переднем плане, все остальное отодвинуто вдаль. Так величайшее открытие в живописи — линейная перспектива, оказавшее большое влияние на дальнейшее развитие искусства, означало не просто исчезновение плоскостного изображения и появление в картине пространства, но и переход к иной системе видения мира — художником и зрителем.

Только в XV в. портрет становится автономным жанром. В средневековом портрете сходство с оригиналом не имело значения — важными считались, в силу трансцендентального характера живописи этих столетий, его общечеловеческие черты; герой представал мистически преображенным. Теперь художник стремится к передаче индивидуальных черт образа, раскрытию сложного мира чувств и эмоций. Изображение конкретного индивида рассчитано на то, что его может — и должен — узнать зритель. Но достижение сходства не единственная и, пожалуй, не главная цель, стоящая перед художником. Портрет становится'«средством самопознания… и именно с этого момента самооценки, самопознания начинается процесс физического и одновременно духовного самоусовершенствования героя»{130}.

И еще один важный аспект ренессансного портрета: требование, предъявляемое эпохой к каждому художнику, — «умение видеть» (Леонардо да Винчи) — сочеталось с героизацией человека. Поэтому портретная живопись имела как бы два плана, сливавшихся воедино: изображая конкретного человека, художник одновременно передавал свое представление о ренессансном человеке как таковом, его страстях и заблуждениях, но прежде всего — о его мужестве и героизме. Каждый портрет, живописный или скульптурный (как и любое другое произведение искусства), — нечто большее, чем оригинал, в нем проступает гуманистическое начало.

Новое и важное значение приобретает жест. Повторявшиеся в иконе одни и те же традиционные жесты, имевшие определенное символическое значение, понемногу, начиная с Джотто, заменяются жестикуляцией, обладающей психологической значимостью, передающей душевное состояние персонажей и их взаимоотношения. Кроме того, жесты и позы нередко имели своей целью придать телу пластичность.

Фон, который на иконах был золотым, сменился находящимся в глубине картины или фрески архитектурным планом или стилизованным пейзажем: художники изображали холмы Умбрии или Тосканы, суровые скалы, купы деревьев или тростник, растущий по берегам Арно. Но этот пейзаж еще не имел самодовлеющего значения и служил лишь обрамлением для образа человека или сцен, развертывавшихся на его фоне.

Интерьер — внутреннее убранство комнат, пышные одежды богатого итальянца того времени, в которые были облачены евангельские персонажи, различные вещные детали — все это объясняется пристальным интересом живописцев к тому красочному миру, который открылся глазам людей Возрождения, но отнюдь не затемняет главного в картине.

Вместе с тем многие сюжеты и детали аллегоричны. Эти иносказания окончательно сложились во второй половине XV в. в связи с расцветом гуманистического неоплатонизма. Сюжеты, почерпнутые в античной мифологии, подчас приобретают особый смысл{131}, с определенными образами связано прославление красоты, высоких этических ценностей. Например, на дворцовых фресках или картинах, украшавших палаццо, Афина Паллада служила символом мудрости и искусств; Аполлон — музыки, поэзии, интеллекта; царство Венеры означало могущество, которым обладает природа, торжество самой жизни и т. п. Современным ученым трудно, а подчас невозможно раскрыть смысл большинства аллегорий. Но не вызывает сомнения, что содержание, вкладываемое в них, обусловливалось теми гуманистическими идеями, которые были присущи художнику (как, впрочем, и заказчику).

Таким образом, аллегоризм искусства Возрождения коренным образом отличался от аллегоризма средневекового искусства.

В дальнейшем Высокое Возрождение синтезировало находки предшествовавшего периода и вместе с тем явилось качественно новым этапом в истории искусства,

* * *

В средние века люди свободных профессий — преподаватели школ и университетов, нотариусы, врачи, аптекари, художники и др. — являлись членами корпораций, объединявших людей данной профессии (которую они, как правило, наследовали от своих отцов), строго регламентировавших не только их деятельность, но и другие стороны жизни. Каждая корпорация предписывала своим членам определенный стереотип поведения в обществе и, в известных рамках, даже систему взглядов.

Рождение гуманизма означало появление сравнительно широкой группы людей, которые были творцами новой культуры. Эти люди происходили из разных социальных кругов; среди них были сыновья богатых купцов, знатных людей, нотариусов, аптекарей и пр. Некоторые гуманисты заняли высокое положение в обществе благодаря своим личным качествам и прославленной учености. Впрочем, во Флоренции, по подсчетам современных ученых, из 45 самых известных гуманистов XV в. 39 были выходцами из богатых семейств. Гуманисты не принадлежали к какой-либо корпорации; они различались по своим занятиям: среди них были руководители школ, профессора университетов, переписчики книг, богословы и секретари папской курии, канцлеры республики и пр. Симптоматично, что связь ученых с церковью постепенно слабела, и в начале XVI в. уже половину итальянских ученых (более ста человек) со ста в л ял их миряне, жившие на доходы от профессиональной деятельности или от своего имущества.

Главным содержанием своей жизни гуманисты считали изучение античных трудов и сочинение собственных трактатов. Петрарка написал Боккаччо: «Постоянный усердный труд питает мою душу. Если я начну меньше трудиться и искать отдыха, я сразу же перестану жить…», ибо «жизнь, лишенная деятельности, не является жизнью, а пустым и бесполезным прозябаниях»{132}. Несколько позднее Верджерио сообщает из Феррары во время эпидемии чумы: «Я… ревностно предаюсь своим занятиям. чтобы, если наступит смерть, которую каждый должен считать близкой в это гибельное время, не оказалось бы, что я прожил праздную и бесполезную жизнь»{133}. Однако, поскольку материальное положение гуманистов было разным, часть их вынуждена была зарабатывать себе на жизнь другими способами (если они не получали субсидий от мецената), отдавая гуманистическим занятиям лишь досуг. Иногда им удавалось внести гуманистическое содержание и в профессиональную деятельность: Салюта-ти и его преемники, являясь должностными лицами Флорентийской республики, сумели видоизменить свои прямые обязанности, превратив классическую латынь в язык государственных бумаг, развивая гуманистические идеи в дипломатической переписке. Учителя-гуманисты воспитывали в новом духе детей, а некоторые профессора читали лекции, не имеющие ничего общего с традиционным преподаванием.

Этим людям свойственно острое сознание собственной принадлежности к ренессансной культуре. Мерилом значимости человека они считают талант и образование. О своих знаменитых современниках Веспасиано да Бистиччи неизменно отзывается так: Аргиропуло — «грек и ученейший муж», Донато Аччаюоли — «знаток греческого и латыни, превосходно овладевший той и другой философией», и т. п.{134} Бруни в «Диалоге к Петру Павлу Гистрию» называет Салютати «человеком, несомненно, самым выдающимся в наше время и мудростью, и красноречием, и нравственностью», Марсильи — «обладающим острым умом и редкостным красноречием»{135}. Именно себя и своих друзей, поскольку они посвятили гуманистическим занятиям всю жизнь, они считают лучшими представителями человеческого рода. «Я один из тех, которые, красноречиво прославляя славные дела людей, делают бессмертными тех, кто по природе смертен», — гордо заявляет в одном из писем гуманист Франческо Филельфо{136}. Друг друга они называют в посланиях «божественными», «мудрейшими», наделяют именами античных героев. Подобная гиперболизация типична для них. Разумеется, это просто излюбленный риторический прием, но само наличие такого стиля, характер высокопарных обращений свидетельствует об их представлении о себе, о жизненном предназначении, возможностях важной функции, которую они выполняют в обществе.

Они чувствуют потребность в постоянном общении: регулярно встречаются и придают этим встречам большое значение. В первой половине XV в. во множестве городов появляются гуманистические кружки. Во Флоренции, Неаполе, Риме они получают позднее четкое оформление (имеют правила приема, уставы) и, по античному образцу, название академий. Таким образом, очагами нового знания становятся кружки гуманистов, а университеты, являвшиеся наряду с монастырями центрами схоластической учености, утрачивают значение.

Гуманисты, живущие в разных городах, часто обменивались письмами. Эти письма, тщательно продуманные и полные изысканных риторических оборотов, содержали мало сведений личного характера: в основном гуманисты рассуждали о вопросах этических, эстетических и т. п. Их письма, начиная с посланий Петрарки, были рассчитаны не столько на адресата, сколько на широкий круг современников и даже на потомков. Поэтому авторы тщательно редактировали их и нередко переписывали во многих экземплярах. Впрочем, письма не всегда были дружественными. Гуманисты нередко враждовали между собой и направляли противникам инвективы — обличительные послания, в которых столь же эмоционально — вполне в духе своего времени — осыпали друг друга яростными оскорблениями, так же не зная в этом меры, как и во взаимных восхвалениях. Леонардо Бруни написал инвективу против Никколо Никколи, с которым его ранее связывала длительная дружба. Поджо Браччолини на протяжении многих лет составлял безжалостные инвективы против Лоренцо Валлы и некоторых других гуманистов. Инвектива стала особым жанром, также характерным для той эпохи.

Тем не менее, несмотря на все расхождения, гуманисты представляли собой единую группу с общим самосознанием, и именно так воспринимали их современники. Треченто и Кватроченто изобиловали драматическими коллизиями, но эти коллизии лишь изредка находили отражение в произведениях гуманистов. Впрочем, и их собственная жизнь не была, разумеется, лишена теневых сторон. Однако в сфере творчества их внимание было сосредоточено на другом: они создавали модель идеального человека и старались следовать подобному образцу в своей жизненной практике (всегда ли это им удавалось — другой вопрос). Стремясь утвердить себя в обществе с помощью своей интеллектуальной деятельности, гуманисты придавали ей особое значение: они — носители новой культуры, благодаря которой, по их глубокому убеждению, Италия вышла из тьмы варварского средневековья.

Впрочем, и среди лиц свободных профессий имелось немало врагов гуманизма, всеми нитями связанных с мировоззрением, уходящим в прошлое.

Гуманисты еще не стали единой социальной прослойкой, занимающей особое положение в обществе. Такая прослойка — интеллигенция, представители которой, выполняющие общую социальную функцию, превратили бы умственный труд в свою профессию, являющуюся единственным источником их доходов, находилась еще в стадии формирования.

Глава IV

В ПРЕДДВЕРИИ РЕНЕССАНСА

Один из величайших поэтов в истории мировой культуры — Данте Алигьери (1265–1321) — был предтечей Возрождения. Его творчество представляло собой поразительный синтез средневековых идей; вместе с тем Данте гениально предугадал многое из того, что послужило в следующую эпоху материалом для создания новой культуры.

Данте родился во Флоренции в семье мелкого дворянина, человека среднего достатка, не занимавшего в городе сколько-нибудь значительного положения. Его отец принадлежал к партии гвельфов. Флоренцию раздирали партийные распри: с 1250 по 1260 г. власть принадлежала гвельфам, с 1260 по 1266 г. — гибеллинам, затем снова гвельфам. В «Божественной комедии» Данте с горечью говорит, обращаясь к своей родине:

Тончайшие уставы мастеря,

Ты в октябре примеришь их, бывало,

И сносишь к середине ноября.

За краткий срок ты столько раз меняла

Законы, деньги, весь уклад и чин

И собственное тело обновляла!

(Чистилище, VI, 142–147)

В молодости Данте принимал участие в военных походах и битвах. Он сблизился с поэтами «нового сладостного стиля» (dolce Stil nuovo). Основателями этого литературного направления в 60–70-х годах XIII в. являлись болонский юрист Гвидо Гвиницелли и знатный флорентиец Гвидо Кавальканти (старший друг Данте). Развивая традиции провансальской и сицилийской лирики, они придали поэзии философский характер: рассуждали о происхождении и сущности любви, о силе ее воздействия на людей, рассматривали любовь как средство совершенствования человека. Однако культ Прекрасной дамы был абстрактным, и порой трудно понять, идет ли речь о реально существующей женщине или о символе. И все же в стихотворениях поэтов этой школы, уподоблявших женщину ангелу, иногда даже мадонне, ощущается рост самосознания человека, а подчас и живое чувство.

Поэзия Данте скоро переросла рамки этой школы. Его дервое крупное произведение — «Новая жизнь» — представляет собой сонеты и канцоны, включенные в более позднее (начала 90-х годов) прозаическое повествование. Частично оно является комментарием к поэзии, разъясняющим, по выражению Данте, ее «настоящий смысл», а частью содержит описание реальных эпизодов жизни Данте. В этом сочинении, которое поэт назвал «книгой моей памяти», он рассказывает об истории своей любви к юной флорентийке Беатриче. Впервые Данте встретил ее, когда ему было девять лет, а Беатриче— восемь, и «с этого времени Амор (любовь. — М. А.) стал владычествовать над моею душой, которая вскоре вполне ему подчинились»{137}. Когда девять лет спустя Данте вновь увидел Беатриче, его любовь вспыхнула с новой силой:

О столько лет мной бог любви владел!

Любовь меня к смиренью приучала,

И если был Амор жесток сначала,

Быть сладостным он ныне захотел.{138}

Данте рассказывает о встречах с нею в церкви и на улице, на свадебном пиру другой флорентийки, о своем горе, когда она, поверив ложным слухам о нем, перестала отвечать на его приветствия, о смерти подруги Беатриче, ее отца и, наконец, самой Беатриче (умершей в 1290 г. в возрасте 25 лет). На протяжении всех этих лет Данте даже не помышляет о сближении с ней. Герой остается пассивным, он довольствуется блаженством, заключенным «в словах, восхваляющих госпожу». Беатриче изображается как источник благодати для всех окружающих.

Еще при жизни Беатриче Данте посетило видение ее смерти, которую он воспринимает как космическую катастрофу, заимствовав образы помрачения солнца и землетрясения из Апокалипсиса:

Мерцало солнце, мнилось, все слабей,

И звезды плакали у небосклона,

Взойдя из ночи лона.

И птиц летящих поражала смерть,

И задрожала твердь{139}.

Когда же Беатриче действительно умерла, Флоренция стала «градом скорбей», и «всех людей пленила скорбь моя, печали их — увы! — неутолимы»{140}.

Гиперболизм образов «Новой жизни» — дань поэтической традиции. Но в то же время это произведение — по сути своей первое повествование о духовном мире человека, о глубоком смятении, смене надежды печалью, радости — скорбью. Само действие — описание конкретных событий — оттесняется на задний план изображением переживаний поэта. «На фоне неясно очерченного внешнего мира вырисовывается мир внутренний. Вместо достоверности пейзажа, обстановки, внешности — достоверность переживаний во всем их разнообразном проявлении. Идеализация сочетается с реальностью изображения, но реальностью не бытовой, а психологической»{141}. Главная проблема «Новой жизни» — «решение основных вопросов бытия — любви и смерти, отношение к ним человека, их воздействие на него и его приобщение через них к человечеству и миру»{142}. Решение еще в значительной мере средневековое… И все же процесс индивидуализации чувства начался.

Предвосхищением гуманистического возвеличения человека является уверенность в своих силах, которая звучит в торжественном заверении Данте в конце повести: в будущем он надеется «сказать о ней (Беатриче. М. А.) то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине»{143}, — обещание, которое он выполнил в «Божественной комедии».

В середине 90-х годов Данте стал принимать участие в политической жизни Флоренции. Являясь гвельфом, он выступал против магнатов и притязаний папы Бонифация VIII, стремившегося поставить Флоренцию в зависимость от себя. В 1300 г. он был избран в приорат (правительство). Именно с этого времени раскол в партии гвельфов на черных (в своем большинстве — магнатов) и белых (в основном — пополанская группировка) привел к кровавой распре между ними. Борьба завершилась изгнанием белых в 1302 г. из Флоренции. Данте, принявшего сторону белых гвельфов, переворот застал за пределами Флоренции. Он был приговорен по ложному обвинению сначала к двухлетнему изгнанию с конфискацией имущества, а затем, поскольку он не вернулся для судебного расследования (что отдало бы его в руки врагов), — к казни. Пусть его «жгут огнем, пока не умрет», гласил приговор. Так начались годы изгнания, когда Данте в полной мере познал,

…как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням.

(Рай, XVII, 58–60)

Данте скитался по Италии, вынужденный искать приюта у того или иного синьора — правителей Вероны, Лукки и других городов. Поразителен отрывок из трактата «Пир», в котором Данте, прерывая абстрактные философские рассуждения, неожиданно пишет: «После того как гражданам Флоренции, прекраснейшей и славнейшей дочери Рима, угодно было извергнуть меня из своего сладостного лона, где я был рожден и вскормлен вплоть до вершины моего жизненного пути… — я как чужестранец, почти что нищий, исходил все пределы, куда только проникает родная речь… Поистине, я был ладьей без руля и без ветрил; сухой ветер, вздымаемый горькой нуждой, заносил ее в разные гавани, устья и прибрежные края…»{144}.

Вскоре после изгнания Данте отошел от белых гвельфов, в среде которых начались бесконечные свары и предпринимались различные авантюры. «Безумство, злость, неблагодарность их ты сам познаешь», — пишет о них Данте (Рай, XVII, 64–65). Он остро осознает гибельность гражданских распрей, обагряющих кровью городские улицы и поля Италии.

Италия, раба, скорбей очаг,

В великой буре судно без кормила,

Не госпожа народов, а кабак!..

…………………………………………

А у тебя не могут без войны

Твои живые, и они грызутся,

Одной стеной и рвом окружены.

Тебе, несчастной, стоит оглянуться

На берега твои и города:

Где мирные обители найдутся?

(Чистилище, VI, 76–78, 82–87)

В «Божественной комедии» имеется такой эпизод: Данте встречает в аду обжору Чакко, который говорит ему о Флоренции:.

…Твой город, зависти ужасной

Столь полный, что уже трещит квашня.

(Ад, VI, 49–50)

Данте спрашивает его с горечью:

Но я прошу: скажи, к чему придут

Враждующие в городе усобном;

И кто в нем праведен; и чем раздор

Зажжен в народе этом многозлобном?

(Ад, VI, 60–63)

Данте убежден в том, что без мира, прекращения междоусобных распрей невозможно и счастье людей. Но в самой Италии он не находит той силы, которая могла бы объединить страну. И Данте возлагает надежды на германского короля Генриха VII, явившегося в 1310 г. по примеру своих предшественников в Италию, чтобы венчаться в Риме императорской короной. Данте обращается с письмом к правителям и народу Италии, заявляя, что настало время, «несущее многообещающие признаки утешения и мира… ибо взойдет титан-миротворец»{145}. На «негоднейших флорентийцев», отказавшихся подчиниться Генриху, он обрушивается со всей свойственной ему страстью, называя их «нарушителями божьих и человеческих законов»{146} и предрекая разрушение города Генрихом (это письмо лишило его впоследствии возможности вернуться на родину на приемлемых для него условиях).

В 1312 или 1313 г. Данте пишет трактат «Монархия». В мировой империи он видит единственную возможность навсегда покончить с раздробленностью Италии. Он мечтает не о средневековой германской империи (которая и раньше имела реакционный характер, а в это время стала анахронизмом), а о возрождении античной, с центром в Риме, ибо «римский народ по праву, без узурпации, стяжал над всеми смертными власть монарха, именуемую империей»{147}, итальянцы — законные преемники древних римлян. Монархия, которая обеспечит миру справедливость, свободу и благосостояние, должна быть светской; «власть империи вовсе не зависит от церкви»{148}. Итак, Данте — противник верховенства папства над светской властью. Но борьба с папской теократией не была чем-то новым: она велась на протяжении долгого времени. Важно другое обстоятельство — то, что Данте представлял себе мировую монархию как объединенную Италию, стоящую во главе других пародов, а ее монарха — преемником античных цезарей. Утопия Данте сформировалась под влиянием двух факторов: увлечения античностью, в чем Данте предвосхищал гуманизм, и мечты об объединении Италии, для того времени неосуществимой. Данте убежден, что счастье можно обрести в земной жизни (об этом он пишет в трактате «Пир») и именно империя должна помочь человеку — и человечеству в целом — достичь его. «Для благоденствия мира по необходимости должна существовать монархия…»{149} — как рефрен повторяется в первой книге трактата.

Смерть Генриха в 1313 г. нанесла сокрушительный удар надеждам Данте{150}. Однако и в дальнейшем он не переставал ожидать событий, которые чудесным образом привели бы к воплощению его мечты.

Политическая страстность, горечь изгнания, чаяния, не осуществленные, но тем не менее не отвергнутые им окончательно, обширнейший круг философских, нравственных, политических, религиозных проблем, волновавших Данте, — все эго нашло отражение в гениальной «Божественной комедии», о которой сам поэт сказал, что она «отмечена и небом и землей» (Рай, XXV, 2).

Данте начал писать свою поэму в изгнании. Он успел завершить ее перед самой смертью, когда жил в Равенне у ее синьора Гвидо делла Полента. Данте назвал свой труд «Комедией», потому что так было принято именовать произведения, имеющие радостный конец. «Божественной» назвал комедию Боккаччо в знак высшей похвалы. «Божественная комедия» написана на народном итальянском языке, который Данте еще в «Пире» назвал хлебом простым, ячменным (т. е. доступным всем), а не пшеничным, и позднее, в трактате «О народном красноречии», — «блистательной… народной речью». «Ведь ею пользуются в Италии, — писал он, — блистательные мастера поэтических творений на народном языке — сицилийцы, апулийцы, тосканцы, романьолцы, ломбардцы и мужи обеих Марок»{151}. Поэтому Данте и избрал итальянский язык для поэмы, с помощью которой он хотел воздействовать на умы и чувства самых широких кругов итальянского общества.

«Комедия» рассказывает о путешествии Данте в 1300 г. по загробному миру: аду, чистилищу и раю. Форма' была традиционной: странствия по аду и раю описывались и в предшествовавшие века. Но у Данте эта форма наполнилась необычайно емким содержанием: она вместила в себя, с одной стороны, всю духовную жизнь итальянского общества того времени, с другой — мысли, чувства и взгляды самого Данте, в которых унаследованное от средневековья органически сплелось с удивительными прозрениями. Это побудило Энгельса сказать, что Данте «последний поэт средневековья и вместе с тем первый поэт нового времени»{152}.

Основываясь на средневековой символике чисел, Данте разделил поэму на три части — «Ад», «Чистилище» и «Рай». Каждая часть состоит из 33 песен. Всего в поэме 100 песен (1-я песнь — вводная). Эти числа считались священными: 3 означало святую троицу, 100 — совершенство, 9 (3*3) — число небесных сфер.

Во вводной песни Данте рассказывает:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

(Ад, I, 1–3)

Из этого леса (аллегория земных страстей и заблуждений) он пытался подняться на спасительный холм, озаренный солнцем, но ему преградили дорогу рысь, лев и пантера, символизировавшие, по-видимому, сладострастие, гордость и корыстолюбие. На помощь Данте пришел его любимый поэт — Вергилий, который стал его проводником. Если в средние века Вергилия высоко чтили, видя в нем мага, провидца, якобы предсказавшего в языческие времена сошествие на землю Христа, то для Данте Вергилий олицетворяет также просвещенный разум, поэзию, человеческую мудрость.

В структуре Дантовой «Комедии» отражена в основном средневековая картина мира (в которую была включена система Птолемея): Земной шар является неподвижным центром Вселенной, а Солнце — одной из планет, вращающихся вокруг Земли. В северном. полушарии, в представлении Данте, находится Ад в виде постепенно сужающейся воронки (возникшей в результате низвержения с небес Люцифера), ее острие является центром и Земли, и Вселенной, «где гнет всех грузов отовсюду слился» (Ад, XXXIV, 111). Отсюда ход в камне ведет на поверхность южного полушария, где расположена гора Чистилища, которую окружает океан{153}. Ее вершина представляет собой земной Рай — Эдем. Небесный Рай находится на девяти небесах — это сферы Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна, неподвижных звезд и девятая сфера — перводвигателя, который передает полученные от Эмпирея свет и движение всем остальным небесным сферам.

Однако в поэме этот мир, в отличие от традиционных, сухих, назидательных загробных видений, предельно насыщен человеческими страстями. Особенно неистовы они в Аду. В его девяти кругах терпят страшные муки грешники. Они помещены в круги Ада в соответствии с тяжестью своей вины: во втором круге казнятся сладострастники, в третьем — обжоры, ниже их — скупцы и расточители, в пятом круге — гневные. Далее, за Стигийскими болотами, в пылающем городе Дите находятся эпикурейцы, отрицавшие бессмертие души, в седьмом — убийцы и те, кто «насилье ближнему нанес». К последним относятся тираны античного и современного поэту мира, самоубийцы и люди, погрешившие против своего естества. В восьмом круге Ада мучаются сводники, льстецы, симониаки (торговавшие церковными должностями), прорицатели и волшебники, взяточники, лицемеры. Ниже всех, в девятом круге, подвергаются каре виновные в самом страшном, по мнению Данте, преступлении — те, кто предал родину, единомышленников и друзей или же своих благодетелей. Здесь, в самом средоточии Земли и Вселенной, находится Люцифер, ставший господином Ада, «мучительной державы властелин». В своих трех пастях он терзает Иуду, предавшего Христа, а также Брута и Кассия, предавших Цезаря.

Далее Данте восходит, «чтоб зренье обрести», на гору Чистилища, На ней расположены Предчистилище и, выше, семь кругов, где «обретают очищенье», прежде чем попасть в Рай, души тех грешников, которые раскаялись еще при жизни. В этих кругах находятся «гордые сердцами», завистники, гневные, виновные в «любви к добру, неполной и унылой», жадные и расточители, те, кто «угождал безмерно чреву», и сладострастники.

Плоская вершина горы представляет собой земной Рай — «господень лес, тенистый и живой», где прекрасная юная девушка, танцуя, собирает на лугу алые и желтые цветы. Здесь, в Раю, навеки утраченном людьми из-за грехопадения Адама и Евы, Вергилий исчезает, так как язычнику закрыт доступ в небесный Рай. На смену ему «предстала женщина, облачена в зеленый плащ и в платье огнеалом» (Чистилище, XXX, 32–33). Это Беатриче, первая любовь Данте, символизирующая божественную мудрость, откровение. Вместе с ней Данте возносится на небо, где, как гордо возвещает поэт, «не бывал никто по эту пору». Увлекаемый силой своей любви, освобожденный от всего земного, он минует одну за другой сферы, где находятся души праведников, утратившие человеческие очертания и превратившиеся в яркие огни. Последнее — девятое небо — кристальное. На пути Данте обратил свой взор на землю и увидел «этот шар столь жалким, что не мог не усмехнуться» (Рай, XXII, 134–135). Данте достигает предела Вселенной — Эмпирея. Пространство пронизано пламенеющим светом и музыкой. Здесь, «в мир вечности из времени вступив» (Рай, XXXI, 38), Данте видит сияющую райскую белую Розу, в центре которой находится бог, окруженный праведниками и ангелами. Таков апофеоз поэмы.

Загробный мир, особенно Ад, изображены с поразительной силой художественной убедительности. Не случайно многие современники Данте верили, что поэт действительно посетил Ад, Чистилище и Рай. Фантастические описания самым причудливым образом переплетаются с жизненными наблюдениями.

Потом я видел сотни лиц во льду,

Подобных песьим мордам; и доныне

Страх у меня к замерзшему пруду, —

(Ад, XXXII, 70–72)

говорит Данте о всем нисхождении в девятый круг Ада, где казнят предателей.

Его сравнения неожиданны и образны. В «подобном стеклу» озере предатели, вмерзшие в лед по шею, напоминают ему лягушку, которая

…выставить ловчится,

Чтобы поквакать, рыльце из пруда.

(Ад, ХХХ11, 31–32)

Дьяволы, следящие за тем, чтобы взяточники но всплыли из смолы, кипящей во рву восьмого круга, сравниваются с поварами:

Так повара следят, чтобы их служки

Топили мясо вилками в котле

И не давали плавать по верхушке.

(Ад, XXI, 55–57)

Войдя в дикий и сумрачный лес, Данте ломает сучок терновника; «в надломе кровью потемнел росток», ствол просит его прекратить мученья. Оказывается, это самоубийцы, превращенные в деревья.

И как с конца палимое бревно

От тока ветра и его накала

В другом конце трещит и слез полно,

Так раненое древо источало

Слова и кровь…

(Ад, XIII, 40–44)

Мировоззрение Данте, творившего в эпоху, непосредственно предшествовавшую Возрождению, было противоречивым и в то же время целостным в своей противоречивости. И все же особый интерес представляют те идеи, которые предвещали будущее, несмотря на то, что вычленение их из общего комплекса является в известной степени искусственным.

Отношение поэта к грешникам, поправшим нормы божественного правосудия, подчас резко расходится с тем, которое предписывалось ортодоксией. Пожалуй, самым прославленным в «Комедии» является эпизод с Паоло и Франческой да Римини. Данте встречается с этими героями во втором круге, где адский ветер мчит души тех, «кого земная плоть звала». Среди них — Франческа, жена синьора Римини Джанчотто Малатесты, полюбившая его младшего брата Паоло и убитая вместе с ним своим мужем. Данте выслушивает патетический рассказ Франчески.

Любовь сжигает нежные сердца,

И он пленился телом несравнимым,

Погубленным так страшно в час конца.

Любовь, любить велящая любимым,

Меня к нему так властно привлекла,

Что этот плен ты видишь нерушимым.

Любовь вдвоем на гибель нас вела…

(Ад, V, 100–106)

Ее рассказ потряс Данте.

Дух говорил, томимый страшным гнетом,

Другой рыдал, и мука их сердец

Мое чело покрыла смертным потом;

И я упал, как падает мертвец.

(Ад, V, 139–142)

Таков трагический конфликт между воззрениями и чувством Данте. Помещая Паоло и Франческу в Ад, он вместе с тем полон сострадания к ним. Это — не средневековая добродетель (misericordia); чувство Данте не столь абстрактно: это — живое сочувствие. Для него земная любовь не представляет собой чего-то низменного, недостойного людей; она — благороднейшее из чувств, подвигающее человека на великие деяния. Вергилий говорит ему о том, как святая Лючия обратилась к Беатриче со словами:

О Беатриче, помоги усилью

Того, который из любви к тебе

Возвысился над повседневной былью.

(Ад, II, 103–105)

Речь идет о самом Данте.

Жажда знания, даже если ее удовлетворение сопряжено со смертельной опасностью, — таков еще один из мотивов, предвещавших Ренессанс. Гимном жизни, направленной на высокую цель — познание, звучит рассказ Улисса (Одиссея), заключенного в Аду в язык огня. Улисс после длительных странствий, состарившись, все же не мог преодолеть тяги к путешествиям.

Ни нежность к сыну, ни перед отцом

Священный страх, ни долг любви спокойный

Близ Пенелопы с радостным челом

Не возмогли смирить мой голод знойный

Изведать мира дальний кругозор

И все, чем дурны люди и достойны.

И я в морской отважился простор…

(Ад, XXVI, 94–100)

Он вспоминает, как, достигнув уже пролива, «где Геркулес воздвиг свои межи» (Гибралтарского пролива), он обратился к своей дружине со словами, увлекшими их вперед, на дерзкое и опасное плавание по Атлантическиму океану.

О братья, — так сказал я, — на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!{154}

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены.

(Ад, XXVI, 112–120)

Саму гибель Улисса и его спутников Данте изобразил по-своему (не в соответствии с какой-либо из версий послегомеровской легенды): после пятимесячного плаванья по Атлантическому океану они увидели огромную гору, откуда надвинулся вихрь, перевернувший судно. Под горой Данте подразумевал Чистилище. Людей, осмелившихся по своей воле приблизиться к нему, ожидает кара за подобную дерзость — смерть{155}. Но в то же время в отношении поэта к своему герою явственно ощущается и восхищение этой дерзостью, ибо в основе ее лежит благородное стремление проникнуть в неведомое. И с рассказом Улисса, стержнем которого является тяга к знанию, перекликается отрывок из трактата «Пир» (написанного в первые годы изгнания поэта): «…так как познание есть высшее совершенство нашей души и в нем заключено наше высшее блаженство, все мы от природы стремимся к нему»{156}.

Данте убежден в высокой ценности человеческой личности. Одно из ее важнейших качеств — воля. Он считает, что воля человека свободна.

…волю силой не задуть;

Она, как пламя, борется упорно,

Хотя б его сто раз насильно гнуть.

(Paй, IV, 76–78)

В третьем круге Чистилища ломбардец Марко говорит поэту; «Вам дан же свет, чтоб воля различала добро и зло…» (Чистилище, XVI, 75–76).

Судьба Италии зависит от людей: «И если мир шатается сейчас, причиной — вы» (Чистилище, XVI, 82–83). Впрочем, главную вину за это Данте возлагает на папу, дурному примеру которого следуют и миряне. И тем не менее природу людей — совсем неортодоксально — Данте считает доброй. Марко продолжает свою речь;

Ты видишь, что дурное управленье

Виной тому, что мир такой плохой,

А не природы вашей извращенье.

(Чистилище, XVI, 103–105)

Поэт, несомненно, твердо верил в то, что люди, к которым он обращается, способны вернуть времена, когда в Италии «привыкли честь и мужество цвести». Суждение о свободе воли не было чем-то новым для средневековья, но отсюда следует характерный для Данте вывод: она может подвигнуть личность на великие дела, а всех людей, поскольку им присущи разум и добродетель, — на исправление мира. Сам Данте решился отправиться в путешествие по потусторонним царствам во имя блага людей: он должен затем описать увиденное «для пользы мира, где добро гонимо». Именно активная любовь к людям явилась источником творчества поэта.

А если с правдой побоюсь дружить,

То средь людей, которые бы звали

Наш век старинным, вряд ли буду жить.

(Рай, XVII, 118–120)

В Данте сильно чувство личной ответственности за судьбы людей. Он заявляет: «…Не оправданье — когда другой добро за нас творит» (Чистилище, X, 89–90). Человек, следуя своему гражданскому долгу, должен быть мужественным, преодолевать страх перед трудностями и опасностями.

Нельзя, чтоб страх повелевал уму;

Иначе мы отходим от свершений,

Как зверь, когда мерещится ему.

(Ад, II, 46–48)

В самом преддверии Ада Данте слышит во мраке «вздохи, плач и исступленный крик», слова, полные боли» гнева и страха. Вергилий объясняет поэту:

…То горестный удел

Тех жалких душ, что прожили, не зная

Ни славы, ни позора смертных дел.

…………………………………………

И смертный час для них недостижим,

И эта жизнь настолько нестерпима,

Что все другое было б легче им.

Их память на земле невоскресима;

От них и суд и милость отошли.

Они не стоят слов: взгляни — и мимо!

(Ад, III, 34–36, 46–51)

Эти люди не были грешниками, но и не оставили никакого следа на земле. Поражает сила презрения Данте к таким людям; их не принимают ни небо, ни ад, они не воспользовались способностью человека действовать, творить добро пли зло и подвергаются теперь нравственной пытке, которой предпочли бы любое физическое мучение. Ниже, в круге пятом, в глубь Стигийских болот погружены люди, виновные лишь в унынии.

Увязнув, шепчут: «В воздухе родимом,

Который блещет, солнцу веселясь,

Мы были скучны, полны вялым дымом;

И вот скучаем, втиснутые в грязь.

(Ад, VII, 121–124)

Наказание для них является естественным продолжением самого греха: они и после смерти обречены на ту же скуку. Их грех заключается в отказе от радостей бытия — какой поистине гуманистический мотив!

Земля по-прежнему остается центром притяжения, занимает вер помыслы и чувства тех, кому уже никогда не суждено ее увидеть. Даже в Предчистилище «счастливые души», увидев живого человека, толпятся вокруг него, «забыв стезю высот и чаянье прекрасного удела» (Чистилище, II, 74–75). Несмотря на жестокие муки, грешники стремятся узнать, что делается в Италии, война или мир в их родном краю. Услышав о неудаче своих былых соратников, вождь гибеллинов Фарината, лежащий в огненной могиле, говорит Данте, что эта весть «больнее мне, чем ложе мук моих» (Ад, X, 78). Отец поэта Гвидо Кавальканти сражен горем, когда, неверно истолковав слова Данте, решил, что его сын уже умер. Многие просят Данте рассказать о них на земле, в том числе те, кого после Чистилища ожидает райское блаженство. «Взгляни на нас: быть может, нас ты знала, — взывают они к Данте (т. е. к его душе), — и весть прихватишь для земной страны?» (Чистилище, V, 49–50). «Быть может, ты пройдешь землей Тосканы, так обо мне скажи моим родным» (Чистилище, XIII, 149–150), — вторит им знатная сьенская горожанка. Даже обжора Чакко, истлевающий под ледяным дождем Ада, умоляет Данте: «Но я прошу: вернувшись в милый свет, напомни людям, что я жил меж ними» (Ад, VI, 88–89).

То и дело земля властно вторгается в загробный мир в виде воспоминаний, пророчеств, сравнений. Сами его обитатели полностью сохранили тот характер, который имели при жизни. И Данте вносит в свое отношение к ним присущую ему страстность. Одним он горячо сочувствует, других, даже видя их муки, продолжает ненавидеть. Когда один из грешников просил поэта снять ледяную пленку с его глаз, Данте «рукой не двинул, и было доблестью быть подлым с ним» (Ад, XXXIII, 149–150)».

Во встречах и разговорах с бесчисленными обитателями потустороннего мира — современниками Данте, людьми, жившими в античную эпоху и средние века, героями легенд и мифов — вырисовывается система этических и политических воззрений поэта. Для Данте жизнь и творчество были немыслимы без борьбы со злом, царящим в «безмерно горьком мире» (Рай, XVII, 112). Его отношение к итальянским городам и папству глубоко эмоционально. Ненависть Данте обращена на изгнавшую поэта Флоренцию, которую он в то же время продолжает пылко любить, не теряя надежды когда-либо вернуться «к родной овчарне, где я спал ягненком» (Рай, XXV, 5). «Завистливый, надменный, жадный люд; общенье с ним тебя бы запятнало» (Ад, XV, 68–69), — отзывается о флорентийцах его умерший учитель Брунетто Латини. Сам Данте, говоря о Флоренции, не может сдержать своего гнева:

Ты предалась беспутству и гордыне,

Пришельцев и наживу обласкав,

Флоренция, тоскующая ныне!

(Ад, XVI, 73–75)

Болонцы также, по мнению поэта, отличаются жадностью к деньгам. Один из жителей этого города сообщает ему, что в Аду много болонцев: «Немудрено: мы с алчностью своей до смертного не расстаемся хрипа» (Ад, XVIII, 62–63). В «нежданных прибылях», разгуле стяжательства, характерном для его эпохи, Данте видит главное зло своего времени. «Заветный голод к золоту, к чему не направляешь ты сердца людские?» (Чистилище, XXII, 40–41). Устами Беатриче он обращается к итальянцам: «Так одуряет вас корысть слепая» (Рай, XXX, 139). Именно в ней усматривает Данте причину партийных распрей и междоусобных войн. Он мечтает о возврате к старым, патриархальным временам, когда во Флоренции жила «любовь к добру и честным нравам» (Ад, XVI, 67), не осознавая, разумеется, что надвигавшиеся экономические перемены имели и оборотную сторону — изменение отношения к человеку, пересмотр этических норм — то, что раньше других интуитивно начал постигать сам поэт.

Данте яростно обрушивается и на пороки церкви: сребролюбие, роскошь, симонию, теократические притязания. Его гнев направлен в первую очередь против папства. В третьем рву круга восьмого Ада, где казнятся купившие за деньги церковные должности, находится папа Николай III, ввергнутый головой в каменную яму, с охваченными огнем ногами. Он ошибочно принимает Данте за еще не умершего в 1300 г. Бонифация VIII, который должен в Аду занять его место. Николай выражает удивление, что папа явился преждевременно:

Иль ты устал от роскоши и сана,

Из-за которых лучшую средь жен{157},

На муку ей, добыл стезей обмана?

(Ад, XIX, 55–57)

Обличения пап и церкви звучат и в «Чистилище», и в «Раю». Данте обвиняет церковь в том, что она стремится присвоить себе также власть меча, т. е. светскую власть: «Меч слился с посохом, и вышло так, что это их, конечно, развратило» (Чистилище, XVI, 110–111). Далее эта мысль повторяется в еще более резкой форме:

Не видишь ты, что церковь, взяв обузу

Мирских забот, под бременем двух дел

Упала в грязь, на срам себе и грузу?

(Чистилище, XVI, 127–129)

Монастыри превратились в вертепы, а монашеские рясы — в «дурной мукой набитые кули» (Рай, XXII, 78). Такой же гнев вызывает у него белое духовенство. Апостол Петр возмущенно заявляет: «В одежде пастырей — волков грызливых на всех лугах мы видим средь ягнят» (Рай, XXVII, 55–56).

Индульгенции называются «покупными и лживыми грамотами». Особой силой обладает обвинение, которое апостол Петр, имевший в Раю вид пылающего светоча, раскаляясь от гнева докрасна, обращает против папы:

Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,

На мой престол, на мой престол, который

Пуст перед сыном божиим, возвел

На кладбище моем сплошные горы

Кровавой грязи…

(Рай, XXVII, 22–26)

Нападки Данте на переродившуюся церковь не являлись чем-то новым для средневековья. Он надеялся исправить католическую церковь, сохранив ее структуру и вероучение. Но пафос его обличений неразрывно связан с обостренным гражданским чувством, неистовой натурой борца. Только реформированная церковь может, по убеждению Данте, помочь людям обрести вечное блаженство на небе.

Предвосхищая умонастроение людей Возрождения, Данте по-новому относится к славе. Вопреки средневековому представлению о тщете всего земного, слава, считает поэт, достойным образом увенчивает человеческие свершения.

«Храни мой Клад, я в нем живым остался» (Ад, XV, 119), — единственное желание палимого огнем Брунетто Латини{158}.

Когда Данте, поднявшись на вершину адского обвала, обессиленный, сел, Вергилий обратился к нему со словами:

Теперь ты леность должен отмести, —

Сказал учитель. — Лежа под периной

Да сидя в мягком, славы не найти.

Кто без нее готов быть взят кончиной,

Такой же в мире оставляет след,

Как в ветре дым и пена над пучиной.

Встань! Победи томленье, нет побед,

Запретных духу…

(Ад, XXIV, 46–53)

И Данте вполне осознает величие своего подвига — именно так обозначает он нисхождение в Ад (Ад, II, 12). «Здесь не бывал никто по эту пору», — столь же гордо заявляет он, первым из смертных побывав в Раю (Рай, II, 7).

Возвышенно звучат слова последнего проводника Данте, Бернарда Клервоского, о поэте, вознесшемся на девятое небо Рая и созерцавшем Райскую розу:

Он, человек, который ото дна

Вселенной вплоть досюда, часть за частью,

Селенья духов обозрел сполна…

(Рай, XXXIII, 22–24)

Данте хочет остаться в памяти людей, сохранить для будущих поколений «хоть искру славы заповедной» (Рай, XXXIII, 71). Он ощущает собственную значимость (чувство греховное, с точки зрения церковной!).

Твой крик пройдет, как ветер по высотам,

Клоня сильней большие дерева;

И это будет для тебя почетом, —

предсказывает ему его предок Каччагвида (Рай, XVII, 133–135).

В беседе Данте с Каччагвидой, которой отведены три песни «Рая» (XV–XVII), вновь ощущается раздвоенность сознания поэта. Данте гордится древностью рода, к которому принадлежит, — и тут же иронизирует над этим:

О скудная вельможность нашей крови!{159}

Тому, что гордость ты внушаешь нам

Здесь, где упадок истинной Любови,

Вовек не удивлюсь…

(Рай, XVI, 1–4)

Данте помещает в Чистилище графа Омберто за то, что он, будучи представителем древнего рода, стал заносчив и начал презирать людей, «позабыв, что мать у всех одна» (Чистилище, XI, 62–63). В «Пире» Данте доказывает, что «не род делает благородными отдельные личности, а отдельные личности делают род благородным»{160}. «И я впрямь осмеливаюсь утверждать, — пишет он в том же трактате, — что человеческое благородство, поскольку это касается множества его плодов{161}, превосходит благородство ангелов, хотя ангельское в целом и более божественно»{162}. «Из всех проявлений божественной премудрости человек — величайшее чудо»{163}, — восклицает он.

Данте убежден, что гордость — смертный грех и должна быть наказана муками Ада или Чистилища. Но Данте — человек и поэт — перерастает Данте — моралиста и богослова: неосознанно он отклоняется от этих жестких и узких норм и относится сочувственно к людям гордым. Под огненным дождем, презрев страдания, лежит в седьмом круге Ада Капаней. В жизни, осаждая Фивы и поднявшись на городскую стену, он бросил вызов Зевсу и другим богам. «Каким я жил, таким и в смерти буду!» — кричит он, и Данте дивится его гордыне «как чуду» (Ад, XIV, 51). Столь же неукротим духом вождь флорентийских гибеллинов Фарината дельи Уберти, погребенный в огненной могиле среди эпикурейцев, отрицавших бессмертие души.

А он, чело и грудь вздымая властно,

Казалось, Ад с презреньем озирал.

(Ад, X, 35–36)

Лишенные какой-либо надежды, обреченные на вечные муки, эти грешники проявляют необычайную стойкость духа, придающую им величие. Данте вновь расходится с традиционно-средневековым изображением грешников.

Процесс самоутверждения человека — процесс длительный и мучительный, а Данте стоял в самом его начале. В том, как он изображал этих гордых людей, нельзя усмотреть последовательно гуманистического взгляда. В поэме имеется и такое место:

О христиане, гордые сердцами,

Несчастные, чьи тусклые умы

Уводят вас попятными путями!

Вам невдомек, что только черви мы…

(Чистилище, X, 121–124)

С этими словами обращается Данте в круге первом Чистилища к гордецам, которые очищаются от греха тем, что несут камни непомерной тяжести, придавившие их к земле. Данте, признаваясь в собственной гордости, уверен, что его ждет та же участь: «той ношей я заране пригнетен» (Чистилище, XIII, 138). Подобная мысль вызывает в нем ужас — и все же он даже не помышляет о том, чтобы отказаться от гордыни при жизни. Так в муках рождается личность, понемногу освобождающаяся от средневековых пут, формируется самосознание человека. Данте выражает твердую уверенность в непрерывном совершенствовании человеческого рода:

…на смену век идет не дикий!

Кисть Чимабуэ славилась одна,

А ныне Джотто чествуют без лести,

И живопись того затемнена.

За Гвидо новый Гвидо высшей чести

Достигнул в слове{164}; может быть, рожден

И тот, кто из гнезда спугнет их вместе.

(Чистилище, XI, 93–99)

Так Данте говорит о себе! И как же неубедительно звучат после этих строк слова о бренности славы, так как на земле быстро забывают тех, кто при жизни был широко известен. Неубедительно для нас, но не для Данте. То, что нам представляется несовместимым, уживалось в сознании поэта, творчество которого было связующим звеном между средними веками и Возрождением.

Иным становится восприятие и античной культуры, Вергилий является руководителем Данте не только по Аду, но даже по Чистилищу, хотя язычникам и закрыт туда доступ, так как оно является ступенью на пути в Рай. Сама Беатриче, призвавшая Вергилия в духовные руководители поэта, предсказала Вергилию вечную славу, И устами римского поэта Стация (I в. н. э.), находившегося в Чистилище{165}, Данте говорит о божественном огне «Энеиды», воспламенившем и самого Стация, и тысячи других людей. Почитание схоластами Вергилия, духовно чуждого им, сменяется у Данте живым чувством любви к нему.

Данте не решается поместить великих поэтов, мудрецов и героев древности в один из кругов Ада, где бы они испытывали тяжкие муки, но, как верующий христианин, не может поместить их и в Рай, поскольку они жили до Христа и «не спасут одни заслуги, если нет крещенья, которым к вере истинной идут» (Ад, IV, 34–36){166}. Античных поэтов (Гомера, Горация, Овидия и Лукана), философов (Сократа, Демокрита, Платона и др.), ученых Данте помещает в Лимб — первый круг Ада, где еще нет мучений, но где пребывающие лишены надежды когда-либо достичь блаженства — попасть в Рай.

В «Божественной комедии» самым причудливым образом смешиваются образы христианской и языческой мифологии. Стражем Чистилища является почитаемый Данте стоик Катон Утический. По Аду текут реки античного царства мертвых — Ахерон и Флегетон, вытекающий из Стигийских болот и застывающий в центре земли в виде ледяного озера Коцита. Души умерших грешников перевозит в своей ладье через Ахерон «к извечной тьме, и холоду, и зною» Харон. Черти действуют заодно с кентаврами. Герои всех времен и народов находятся в одних и тех же кругах и рвах. Брут и Кассий соседствуют с Иудой. История и миф сплетаются, создавая поразительную по силе впечатления, картину.

Философская мысль Данте переросла узкие рамки средневековой схоластики как в ее ортодоксальном варианте (томизм), так и в еретическом (аверроизм). Не случайно Данте поместил осужденного церковью Аверро» аса в Лимб вместе с античными мудрецами. На Солнце — четвертом небе Рая — в священном хороводе, рядом с Фомой Аквинским, его учителем Альбертом Великим и другими ортодоксальными богословами, находится Сигер Брабантский — парижский аверроист, обвиненный в ереси и таинственным образом погибший в римской курии. В «Комедии» Фома говорит о нем: «ясный дух», который «неугодным правдам поучал» (Рай, X, 138).

Данте повествует о людских грехах и возмездии за них для того, чтобы заставить людей задуматься над своей жизнью. В этом он видит свой долг поэта и гражданина. Данте убежден, что человек, владея великим даром «благородного разума» и воли, может и должен вступить на путь деятельного добра, добиться счастья и на земле, и на небе. Так начинается освобождение личности от традиционных представлений о человеке и его предназначении,

Глава V

НАЧАЛО ГУМАНИЗМА

Если Данте являлся предвестником Возрождения, то Петрарку при всей противоречивости его взглядов можно с полным правом считать первым человеком Возрождения.

Отец Петрарки был нотариусом, принадлежавшим к белым гвельфам и изгнанным. из Флоренции после конфликта с черными гвельфами. Он нашел убежище в небольшом тосканском городе Ареццо. Здесь 20 июля 1304 г. у него родился сын Франческо. В 1312 г. семья переехала в Прованс и поселилась вблизи Авиньона. По настоянию отца Петрарка изучал право в Монпелье, а позднее в Болонье, отнюдь не собираясь стать юристом. Впоследствии он писал, что оставил эти занятия потому, что юридическая практика «искажается бесчестностью людскою. Мне претило углубляться в изучение того, чем бесчестно пользоваться я не хотел, а честно не мог бы»{167}.

Петрарка увлекается чтением латинских классиков, особенно Цицероном, которого он называл своим отцом. Возвратившись в 1326 г. в Авиньон (может быть, при известии о смерти, отца), он ведет вместе с младшим братом Герардо жизнь, полную развлечений. Позднее, в письме к Герардо, Франческо вспоминает с чувством осуждения и сожаления былые дни, когда он прилагал столько забот, чтобы уберечь от грязи модную одежду, не растрепать изысканную прическу, стремясь к тому, «чтобы наше безумие было широко известным и мы стали в городе предметом разговоров». Он признается и в любовных связях. Но именно в Авиньоне он встретил ту женщину, которую полюбил с первого взгляда, любил всю жизнь и обессмертил своими стихами, воспевавшими ее при жизни и оплакивавшими после смерти. «Лаура, известная своей добродетелью и долгие годы прославляем мая моими песнями, впервые предстала перед моими глазами на заре моей юности, в лето господне 1327, шестого апреля, в соборе святой Клары в Авиньоне, во время заутрени»{168}, — записал он на оборотной стороне переплета тома сочинений любимого поэта Вергилия.

Ученые до сих пор не располагают достоверными данными, чтобы судить о Лауре. Некоторые современники (а позднее — исследователи) даже сомневались в ее реальном существовании, считая Лауру поэтическим вымыслом, а ее имя (Laura), сходное с лавром (lauro){169}, — аллегорией. Однако еще в 1336 г. Петрарка писал епископу Джакомо Колонна: «Итак, что же ты утверждаешь? Будто бы я придумал прекрасное имя Лауры, дабы я мог говорить о ней и многие говорили бы обо мне, но в самом деле в моей душе нет Лауры, разве что поэтический лавр… О если бы это было с моей стороны лишь притворством, а не безумием!»{170} Впрочем, не имеет большого значения, кем же Лаура являлась в действительности. Не столь существенно и то, что Лаура была, очевидно, добродетельной матерью семейства и оставалась равнодушной не только к самому Франческо, но и к его стихам. Важно, что эта красавица вдохновила его на любовную лирику, которая по праву считается одной из вершин мировой поэзии.

Благословен день, месяц, лето, час

И миг, когда мой взор те очи встретил!

Благословен тот край, и дол тот светел,

Где пленником я стал прекрасных глаз!

Благословенна боль, что в первый раз

Я ощутил, когда и не приметил,

Как глубоко пронзен стрелой, что метил

Мне в сердце бог, тайком разящий нас!

(Сонет LXI, пер. Вяч. Иванова)

В Авиньоне Петрарка принял духовный сан, хотя никогда не исполнял обязанностей, связанных с ним (что практиковалось не так уж редко); у Петрарки не было состояния, и церковные бенефиции, которые он получал благодаря духовному званию, служили источником постоянных, хотя и скромных доходов. О какой-либо церковной карьере он не помышлял. Он поступил на службу к епископу Джакомо из знатного и влиятельного римского рода Колонна и вскоре, сблизившись с его братом, кардиналом Джованни Колонна, перешел к нему. «В это время обуяла меня юношеская страсть объехать Францию и Германию… Истинной причиной было страстное желание видеть многое»{171}. Он совершил в 1333 г. нелегкое по тем временам путешествие в Париж, Льеж, Кёльн и Лион. Три года спустя по просьбе Джакомо он отправился на короткое время в Рим. Вечный город потряс его как величием Колизея, Пантеона, форумов, так и тем глубоким упадком, в котором находилась бывшая столица мировой империи.

Вскоре после возвращения в Авиньон Петрарка переселился в расположенную неподалеку от города долину Воклюз — туда, «где рождается царица всех ключей Сорга»{172}. Здесь он провел в полном уединении четыре года. Что побудило его к этому? Рассказывая в письме к Джакомо о своих страданиях и безуспешных попытках излечиться от безумной страсти, он писал: «В поисках спасения я обратил мысленно взор на отдаленную скалу на тайном бреге, показавшуюся мне в моем крушении надежным убежищем. Туда направил я тотчас же свой парус. И теперь, укрытый между этими холмами, я оплакиваю прошлую жизнь»{173}. Впрочем, бегство от Лауры не исцелило его от любви.

Со мной надежда все играет в прятки,

А ведь недолгий мне отпущен срок.

Бежать бы раньше, не жалея ног.

Быстрее, чем галопом. Без оглядки.

Теперь трудней. Но, сил собрав остатки,

Я прочь помчался, дав себе зарок,

Что вспять не поверну, но я не смог

Стереть с лица следы неравной схватки.

(Сонет LXXXVIII, пер. Е. Солоновича)

Уединенная жизнь Петрарки скорее являлась бегством не от любви, а из Авиньона: он покинул его, «будучи не в силах переносить долее искони присущее моей душе отвращение и ненависть ко всему, особенно же к этому гнуснейшему Авиньону…»{174}.

«Рассадник зла, приют недоброй славы, где процветают мерзостные нравы» (сонет CXIV, пер. Е. Солоновича), — так характеризовал он папскую столицу.

Но даже не желание покинуть Авиньон послужило главным побудительным мотивом принятого Петраркой решения поселиться в Воклюзе. Он писал: «Здесь обрел я свой Рим, свои Афины, свою родину; здесь находятся все друзья, которых я имею или имел, не только испытанные в близком общении и жившие со мной, но и те, кто умер за много веков до моего рождения, кого я знаю только благодаря книгам и восхищаюсь либо их подвигами и доблестью, либо их характером и образом жизни, либо их красноречием и талантом. Я часто собираю их, являющихся ко мне в эту узкую долину из всех мест и всех времен, и гораздо охотнее общаюсь с ними, чем с теми, кто считает себя живым лишь по той причине, что в холодном воздухе видит туман от своего зловонного дыхания»{175}.

В самом деле, образ жизни, который он вел в Воклюзе, его занятия были совершенно необычными для того времени. Изредка Петрарку посещали друзья, чаще он переписывался с ними, остальное время он жил, погруженный в книги. «Я обращаюсь с вопросами то к одним, то к другим, они отвечают мне, рассказывают свои истории и поют свои песни. Иные открывают мне тайны природы, иные дают совет, как более достойно жить и умереть, иные повествуют о своих и чужих высоких подвигах, напоминая о давно прошедших временах, иные шутливыми словами рассеивают мою печаль, и я вновь улыбаюсь их шуткам. Иные учат меня терпеть, не лелеять тщетных надежд, познать себя…»{176}. Удивительно это новое отношение к книге не только как к источнику знания, но и как к близкому другу; книга отождествляется для Петрарки с образом ее творца.

В Воклюзе его творчество переживает пору расцвета. «Там были либо написаны, либо начаты, либо задуманы почти все сочинения, выпущенные мною»{177}, — вспоминал позднее Петрарка. Он приступил к книге «Жизнь знаменитых мужей» — биографиям героев древности, начиная с Ромула. К этому труду он периодически возвращается на протяжении всей своей жизни. И здесь же он начал в 1338–1339 гг. латинскую поэму «Африка», посвященную его любимому герою — Сципиону Африканскому Старшему, одержавшему ряд блестящих побед во славу Рима, В подражание античной поэзии Петрарка пишет гекзаметром. Поэма изобилует рассуждениями, длинными речами героев, экскурсами в мифологию, видениями Сципиона, пророчествами относительно будущего, ожидающего Рим.

Но образ Лауры не отступал. Петрарка видит ее лицо, как он пишет Джакомо Колонна, и в густом лесу, и над ручьем, и в небе. Он продолжает воспевать ее в стихах.

Уединение не мешает Петрарке жаждать славы. Он сообщает нескольким друзьям о своем желании быть коронованным в качестве поэта — по примеру римлян, каждые пять лет короновавших на Капитолии лаврами победителя в поэтических соревнованиях. Ответ пришел скоро: 1 сентября 1340 г. Петрарка получил сразу два приглашения — из Парижского университета и от римского сената. Он предпочел, разумеется, Рим — «главу мира и царицу городов… где покоится прах древних поэтов»{178}, однако предварительно пожелал подвергнуть себя испытанию, избрав арбитром неаполитанского короля Роберта, известного как покровителя искусств. Роберт признал его достойным коронации. 8 апреля 1341 г. на Капитолийском холме при большом стечении народа римский сенатор, объявив его «великим поэтом и историком», присвоил Петрарке римское гражданство и надел на его голову лавровый венок.

В коронации Петрарка видел не только и не столько удовлетворение честолюбивых стремлений{179}, сколько торжественную церемонию, освящающую возрождение — после тысячелетнего забвения — культа поэзии. В письме Роберту поэт называет коронацию «несомненно, выдающимся деянием, отмеченным одобрением и радостью римского народа: обычай коронования лаврами, не только прерванный на многие века, но и вообще почти полностью преданный забвению… в наше время восстановлен под твоим руководством и с моей помощью»{180}.

В дальнейшем Петрарка лишь дважды, на сравнительно короткий срок, возвращается в Воклюз, вч «общество муз». В 1348 г., когда Петрарка находился в Вероне, «не ведая своей судьбы», из письма друга он узнал, что Лаура погибла от чумы, опустошившей в том году многие страны Европы. Еще долгие годы поэт продолжает воспевать ее, создав цикл стихов «На смерть мадонны Лауры».

Повержен Лавр зеленый. Столп мой стройный

Обрушился{181}. Дух обнищал и сир.

Чем он владел, вернуть не может мир

От Индии до Мавра. В полдень знойный

Где тень найду, скиталец беспокойный?

Отраду где? Где сердца гордый мир?

Все смерть взяла…

Сонет CCLXIX, пер. Вяч. Иванова)

Петрарка этих лет — не только поэт и ученый. Порой, отрываясь от занятий, он принимает участие в бурных политических событиях. Этот период можно назвать годами странствий: Петрарка живет то в Парме, то в Падуе, но часто отправляется и в другие города Северной и Средней Италии, выполняя дипломатические поручения синьоров, на службе которых он состоял. Однажды, по дороге в Рим, он посетил Флоренцию — родину своего отца, но последовавшее вскоре предложение флорентийцев переехать туда, получив конфискованное у отца имущество, отверг.

В 1353 г. он поселился в Милане, который был опасным врагом Флоренции, у самого могущественного из итальянских тиранов — архиепископа Джованни Висконти. Это неожиданное для его друзей решение вынуждает его оправдываться перед ними. Он уверяет их в письмах, что ничто не угрожает его независимости. Джованни Висконти он называет «справедливейшим синьором», пишет, что этот «величайший из итальянских синьоров…обещал мне в огромном и многолюдном городе уединение и досуг. По этой причине я уступил, но с условием, что в моей жизни ничего не изменится, а в моем доме изменится лишь немногое, — не больше, чем это необходимо, чтобы остались неприкосновенными моя свобода и покой»{182}. Отчасти это верно. Петрарке удавалось субъективно не слишком сильно ощущать зависимость от Висконти и других тиранов и вести образ жизни, необходимый для его творчества, как-то примиряя главное — свои занятия — со службой синьорам. Ибо поручения последних он все же выполняет. В течение восьмилетнего миланского периода он ведет переговоры о мире между Миланом и Генуей, в 1356 г. отправляется в Прагу послом к германскому императору Карлу IV, едет зимой 1360/61 г. в Париж с миссией от Галеаццо Висконти к французскому королю.

В 1361 г. он обосновался в Венеции, затем провел два года в Падуе. Последние четыре года Петрарка вновь живет уединенно в местечке Арква (недалеко от Падуи), в семье своей незаконной дочери Франчески, продолжая работать. Умер он внезапно (19 июля 1374 г.} — за столом, склонившись над древней рукописью,

* * *

Петрарка оказал огромное влияние на современников и последующие поколения гуманистов. Боккаччо после его смерти писал, что в течение 40 лет Петрарка безраздельно властвовал над ним. Секрет этого влияния заключается в том, что Петрарка наиболее полно воплотил в себе и своем творчестве духовные искания, помыслы и стремления людей, принадлежавших эпохе зарождавшегося гуманизма. Это творчество настолько обширно и так насыщено внутренними противоречиями, что анализ его трудов, а следовательно и его миропредставления, — нелегкая задача.

В наши дни Петрарка известен в основном как великий поэт, автор «Книги песен» (366 стихотворений, из них 317 сонетов). Подавляющее их большинство посвящено Лауре.

Его стихи написаны по-итальянски. В них чувствуется влияние лирики воспевавших Прекрасную даму провансальских трубадуров (тем более, что сам Петрарка провел юность в Провансе) и школы нового сладостного стиля. К последней принадлежал его друг Чино да Пистойя, «кто в жизни пел любви сладчайший рай»{183}. Однако и язык, и, главное, содержание значительно отличаются от допетрарковской поэзии. Относительно его поэтического языка итальянский исследователь Де Санктис писал: «Он достиг такой тонкости выразительных средств, при которой итальянский язык, стиль, стих, до него находившиеся в стадии непрерывного совершенствования и формирования, обрели устойчивую, окончательную форму, служившую образцом для последующих столетий»{184}.

Лирика Петрарки дает очень, мало представления о Лауре, Мы узнаем, что она «свежей, чем снег, не знавший солнца длительные годы» {секстина XXXI, пер. А. Эфроса), что «сиянью звезд сродни сиянье глаз» (сонет CLX, пер. Е. Солоновича), что у нее золотые волосы, черные глаза, белоснежные руки, — но не более.

Это описание Лауры не заключает в себе ничего характерного; подобные описания встречались и в провансальской, и в сицилийской, и в тосканской лирике. Лауре были совершенно безразличны и Петрарка, и его поэзия, он ее видел лишь изредка, долгие годы жил вдалеке от нее, но все это в сущности не имело для него значения: Петрарка воссоздал ее образ идеализированным. Даже смерть Лауры ничего не изменила — его поэзия, питавшаяся и раньше почти исключительно воображением, воспоминаниями, стала, пожалуй, еще выразительнее. Объяснение кроется в том, что для Петрарки важней, чем Лаура, было его собственное чувство к ней: именно оно составляет содержание его поэзии. Это чувство, в отличие от обобщенной абстрактной любви поэтов предшествовавшего периода (в какой-то степени за исключением Данте), было индивидуально. Оно ближе к любви современного человека, чем средневекового. Любовь у Петрарки — источник разных противоречивых состояний души. Он скорбит, реже — радуется, безуспешно стремится вырвать из своего сердца чувство, сомневается, надеется.

И мира нет — и нет нигде врагов;

Страшусь — надеюсь, стыну — и пылаю;

В пыли влачусь — ив небесах витаю;

Всем в мире чужд— и мир обнять готов.

У ней в плену неволи я не знаю;

Мной не хотят владеть, а гнет суров;

Амур не губит — и не рвет оков;

А жизни нет конца и мукам — краю.

Я зряч — без глаз; нем — вопли испускаю;

Я жажду гибели — спасти молю;

Себе постыл — и всех других люблю;

Страданьем — жив; со смехом я — рыдаю;

И смерть и жизнь — с тоскою прокляты;

И этому виной, о донна, ты!

(Сонет CXXXIV, пер. Ю. Верховского)

Сама печаль его то сгущается до глубокого страдания, то становится спокойной и элегичной. «Все меньше сил. Душа утомлена» (сонет CCCLXI). Он представляет себе, каким будет мир после смерти Лауры:

Как без луны и солнца свод небесный,

Без ветра воздух, почва без растений,

Как человек безумный, бессловесный,

Как океан без рыб и без волнений,

Так будет все недвижно в мраке ночи,

Когда она навек закроет очи.

(Сонет CCXVIII, пер. Вяч. Иванова)

Новое чувство к женщине органически переплетается, даже временами сливается с новым отношением к природе. Лаура всегда изображается на лоне природы; представить ее в комнате, в обыденной обстановке невозможно.

Была ли природа одним из источников его поэзии? «Я бегу людей, следую за птицами, люблю тени, радуюсь влажным пещерам и зеленеющим полям… избегаю шума города…. Я одинаково далек от радости и печали, денно и нощно свободен, наслаждаюсь обществом муз, пением птиц и бормотанием нимф», — писал он из Воклюза Джованни Колонна{185}. В другом послании той же поры Петрарка рассказывает о страшной грозе с молниями, раскалывающими тучи, вздувшейся рекой, ломающимися ветвями в лесу. В старости он вспоминал свои одинокие прогулки по лесам и полянам, журчание Сорги, мычание скота в долинах, пение птиц.

У людей античности и средневековья восприятие красоты природы было ограниченным, так как человек не выделял себя из окружающего мира. Подлинная способность проникать в него появляется тогда, когда возникает отчуждение человека от природы и он перестает ощущать себя ее частью. Петрарка чувствует природу, но, пожалуй, в большей мере природа для него — наиболее благоприятная среда, позволяющая свободно, без помех предаваться своим мыслям, творчеству, порой, может быть, влияющая на настроение, овладевшее его душой, но не нечто самодовлеющее. Так, трудно представить себе, чтобы он мог написать сонет, посвященный природе.

Ни сам Петрарка, ни современники не придавали его итальянским стихам большого значения. Коронации он удостоился не за сонеты, а за «Африку». В «Письме к потомкам» он говорил, что к поэзии «с течением времени охладел, увлеченный священной наукою… и поэзия осталась для меня только средством украшения»{186}. Впрочем, хотя он и называл в старости свои итальянские стихи «пустыми песенками», Петрарка отделывал их вплоть до последних месяцев жизни, а за год до смерти послал «Книгу песен» одному из покровителей — властителю Римини Пандольфо Малатесте.

Сила воздействия Петрарки на умы его современников объяснялась тем, что он первым выразил основные идеи и принципы нового идеологического направления. Нравственная философия составляет главное содержание его трактатов и многих писем. Более того, Петрарка первым почти полностью подчинил свою жизнь занятиям литературой и философией. Для того чтобы иметь возможность погрузиться в науку, нужны уединение и досуг, утверждает Петрарка в трактате «Об уединенной жизни» (1346). Но не праздный досуг, а деятельный! «Уединение без занятия науками подобно изгнанию, темнице, пытке, в сочетании же с науками оно — отечество, свобода, наслаждение»{187}. Устами Августина Петрарка говорит в «Моей тайне» о своем «неустанном труде, постоянных бдениях и страстной преданности научным занятиям»{188}. Подобное углубление во внутренний мир, причастный высоким культурным ценностям, обусловливает свободу духа и противопоставляется Петраркой тому расточению душевных сил и способностей, которые являются уделом людей, погруженных в мирскую суету.

При этом он стремится уподобить свою жизнь античным образцам, считая себя преемником поэтов и мудрецов древности. Если гуманисты следующих поколений ощущали эту эпоху как время блестящего расцвета наук и искусств, Петрарка считал испорченным свой век, в котором якобы все более исчезают мудрость и добродетель, и искал прибежища в античности. «С наибольшим рвением предавался я изучению древности, ибо время, в которое я жил, было мне всегда так не по душе, что если бы не препятствовала тому моя привязанность к любимым мною, я всегда желал бы быть рожденным в любой другой век и, чтобы забыть этот, постоянно старался жить душою в иных веках»{189}. Эти «иные века», разумеется, не средневековье, а древность. Петрарка пишет, что чтение книг Тита Ливия часто помогает ему забывать настоящее: ему представляется, что он живет в обществе Корнелиев, Сципионов Африканских, Фабиев Максимов, Метеллов, Брутов, Катонов и других античных героев, «а не с теми отъявленными ворами, среди которых я родился под несчастливой звездой»{190}.

Несущественно, что реальная жизнь Петрарки отнюдь не всегда совпадала с той, какую он изображал в письмах и других произведениях: важно, каким он представлялся людям XIV в. Они видели в Петрарке достойный образец для подражания — человека, живущего только умственным трудом, иными словами — первого интеллигента в узком смысле слова.

Занятия Петрарки античностью поглощают значительную часть его времени. В своих поездках он неутомимо разыскивает рукописи. В частности, он нашел не известные средневековью две речи и письмо Цицерона, трактат знаменитого римского ритора Квинтилиана и др. Ему удалось собрать очень ценную библиотеку античных рукописей.

Попытка Петрарки изучить греческий язык не увенчалась успехом. Получив из Константинополя в подарок рукопись Гомера на греческом языке, он писал: «Ваш Гомер нем для меня, вернее, я глух к нему. И все же я восхищаюсь одним его видом, и я часто сжимаю его в объятиях, вздыхая и восклицая: «О великий человек! Как был бы я рад послушать тебя!»{191} Боккаччо заказал специально для него у ученого Леонтия Пилата перевод «Илиады» и «Одиссеи». Вскоре после принятия этого дара Петрарка пишет Боккаччо: Гомер «наполнил меня и всех греков и латинян, бывающих в моей библиотеке, удовольствием и радостью»{192}. Что же касается римских классиков, то большинство их были хорошо известны Петрарке (совсем незнакомыми ему остались Тацит, Лукреций и Марциал).

Для Петрарки античные писатели и политические деятели, особенно Цицерон и Вергилий, — словно живые люди. Он пишет им письма, мысленно беседует с ними, изредка сердится на них, когда выясняет, что они не такие, какими ему хотелось бы их видеть. Узнав из обнаруженного им письма Цицерона к Аттику об активном участии Цицерона в политической борьбе (что резко меняло представление о знаменитом стоике), Петрарка пишет ему с возмущением: «О вечно беспокойный и боязливый или, говоря твоими собственными словами, вспыльчивый и несчастный старик, зачем пожелал ты участвовать в стольких распрях и бесполезных раздорах? Где ты оставил спокойствие, подобающее твоему возрасту, занятию, судьбе? Какой ложный блеск славы вовлек тебя, старика, в войны молодых и привел… к смерти, недостойной философа?»{193}

Однако Петрарка не был бы Петраркой, т. е. основоположником гуманизма, если бы ограничивался восхищеннием античной культурой и подражанием поэтам и историкам в своей жизни и творчестве. Он использовал идеи античных авторов, в значительной мере очистив от искажавший их средневековых интерпретаций, а главное — под новым углом зрения. Петрарка начинает уже осознавать необходимость критической работы над текстами. «Я считаю Аристотеля поистине великим и ученейшим мужем, но он был все же человеком и поэтому мог не знать кое-чего и даже весьма многого»{194},— заявляет он в трактате «Инвективы против некоего медика». Он перечисляет ряд предшественников Аристотеля, начиная от Гомера, Гесиода и Пифагора и кончая Платоном, философию которого он считает вершиной знания. Петрарка первым из гуманистов столь высоко оценил Платона (хотя знал его весьма неполно) и сделал это в противовес схоластизированному Аристотелю, в борьбе со сторонниками традиционной философии. Но он воспринял не платоновскую идею любви, движущей вселенной (это сделали гуманисты лишь столетие спустя): ему близка мысль Платона (а в еще большей степени — Цицерона) о значении философии для морального совершенствования человека.

От испорченной, неуклюжей средневековой латыни, которую он сравнивает со старым, искалеченным деревом, уже не дающим ни листвы, ни плодов, Петрарка обратился к классической латыни, открыв ее изящество, силу и гибкость; при этом латынь Петрарки, особенно в письмах, несет на себе отпечаток его личности.

Богатство культуры, воспринятой Петраркой, его собственные путешествия, размышления, ученые занятия, творчество — все это помогало ему идти к поставленной цели — познать самого себя.

В апреле 1336 г. Петрарка вместе с братом Герардо поднялся на Мон Ванту — сравнительно высокую альпийскую вершину вблизи Авиньона. Описание этого восхождения, посланное Петраркой своему другу, весьма знаменательно. Он пишет о трудном подъеме по каменистым кручам, о том, как ему приходилось бороться с собой, чтобы преодолевать усталость. Поднявшись на вершину, он «сначала стоял там почти в оцепенении, ошеломленный сильнейшим ветром, какого я никогда не испытывал ранее, и необычным, широко открывшимся видом. Я оглянулся вокруг: облака сгущались под моими ногами… Я посмотрел в сторону Италии, по которой душа моя так страстно томилась. Альпы были замерзшими и покрытыми снегом… Они казались совсем близкими, хотя были очень далеки»{195}. Петрарку обуревают противоречивые чувства, он размышляет о жизни, о любви, «которой следовало бы бежать, оплакивает свое несовершенство. Затем, раскрыв «Исповедь» Августина, он прочел: «И люди идут дивиться высоким горам, бурным морским волнам и широкому течению рек, огромному океану и вращению звезд, а самими собою пренебрегают». Но наряду с Августином и Евангелием он цитирует письмо Сенеки: «Ничто не заслуживает восхищения более, чем человеческая душа, по сравнению с ее величием ничто не является великим»{196}.

Современные исследователи склонны полагать, что, хотя само восхождение, и не было вымышленным, в его описании Петрарка подчас отклоняется от действительности, так как для него важен второй, аллегорический план{197}: трудности, которые ему пришлось преодолевать на пути к вершине, он сравнивает с трудностями, встречающимися на жизненном пути человека. Цитаты из Сенеки и Вергилия (писавшего о счастье преодолеть страх перед судьбой) обретают новое, гуманистическое звучание.

Петрарка был далек от той душевной гармонии, равновесия, свойственных, по мнению поэта и следующих поколений гуманистов, античной культуре. Его раздирали мучительные противоречия, которые он не мог преодолеть. На протяжении всей своей жизни он пытался примирить античность и христианство. «Чем могут вредить поискам истины Платон или Цицерон, если школа первого из них не осуждает истинную веру, но учит ей и предсказывает ее, а книги второго прямым путем ведут к ней?»{198} — спрашивает он. Глубокий внутренний разлад обусловил его постоянное беспокойство, внешне проявлявшееся в частой перемене мест. Этот разлад, самообвинения, вечные колебания между идеалом средневековой набожности и язычески радостным восприятием жизни отражены в его трактатах и письмах.

Наиболее яркое выражение колебания Петрарки нашли в трактате «Тайна», или «Моя тайна» (подзаголовок — «О тайной борьбе моих забот»). Произведение было написано в 1342–1343 гг., в период духовного кризиса (отчасти связанного с пострижением его любимого брата Герардо в монахи) и исправлено в 1353–1358 гг.

Это — неистовая и безжалостная к себе исповедь человека, мятущегося в поисках истины. Трактат написан в форме диалога между Августином{199}, олицетворяющим последовательно христианскую концепцию жизни, и Франциском, т. е. Франческо Петраркой (в присутствии Истины). Он представляет собой спор между двумя сторонами сознания Петрарки. Августин заявляет: «…для того чтобы презирать соблазны этой жизни и сохранять душу, спокойную среди стольких мирских бурь, нельзя найти средства более действительного, нежели сознание собственной ничтожности и постоянная мысль о смерти…». Тело человеческое и все, что считается приятным, — мерзость, надо презирать все желания, чтобы «взалкать высшего блаженства»{200}. Даже сама смерть — не конец страданий, а лишь переход к новым, в аду. Франциск старается защитить себя, говоря, что ни один человек не терзался мыслью о смерти чаще его. Однако Августин неумолим и упрекает его в недостатке воли, ибо лишь воля, разум могут обуздать желания, заботы, «чумную рать химер». Франциск признается, что действительно ему свойственны «тот внутренний раздор… и то беспокойство гневающейся на самое себя души, когда она с отвращением смотрит на свою грязь — и не смывает ее, видит свои кривые пути — и не покидает их, страшится грозящей опасности — и не ищет избегнуть ее»{201}. Еще выразительнее обрисовывает состояние души. Петрарки следующий диалог:

«Августин. Ты одержим какою-то убийственной душевной чумой, которую в новое время зовут acidia (тоска. — М. А.), а в древности называли aegritudo — смятенностью духа.

Франциск. Самое имя этой болезни повергает меня в трепет.

Августин. Без сомнения, потому, что она давно и тяжко терзает тебя.

Франциск. Каюсь, что так. К тому же почти во всем, что меня мучает, есть примесь какой-то сладости, хотя и обманчивой; но в этой скорби все так сурово, и горестно, и страшно, и путь к отчаянию открыт ежеминутно, и каждая мелочь толкает к гибели несчастную душу. Притом все прочие мои страсти оказываются хотя частыми, но краткими и скоропреходящими вспышками, эта же чума по временам схватывает меня так упорно, что без отдыха истязает меня целые дни и ночи; тогда для меня нет света, нет жизни: то время подобно кромешной ночи и жесточайшей смерти. И, что можно назвать верхом злополучия, я так упиваюсь своей душевной борьбою и мукою… что лишь неохотно отрываюсь от них»{202}.

И все же Франциск не во всем согласен с Августином. Одно из основных обвинений последнего гласит: «Ты доныне привязан справа и слева двумя адамантовыми цепями, которые не позволяют тебе думать ни о смерти, ни о жизни… не сбросив цепей, ты не можешь быть свободен». Эти цепи — любовь к Лауре и жажда славы. Именно любовь отделила его от творца. Франциск защищается. Любовь, говорит он, может быть и «худшей из душевных страстей», если это любовь к мерзкой и развратной женщине, и «благороднейшим деянием», если речь идет о редком образце добродетели. Именно таков объект его любви (т. е. Лаура). «Не нашелся еще ни один хулитель, даже из самых злобных, который собачьим зубом коснулся бы ее доброго имени…»{203}

Он любил не столько ее тело, сколько душу. Она заставила его предпринять бесчисленные труды; если он и достиг какой-либо известности или славы, то только благодаря ей, вдохновлявшей его «оцепенелый гений». В ответ на обвинение, что он «простер свои замыслы в далекое будущее и возжелал славы между потомками», Франциск твердо говорит: «Мне довольно земной славы, ее я жажду». Разумеется, и голос Августина, твердящего о скоротечности славы и необходимости предпочесть исканию славы добродетель, — голос, звучащий в душе Петрарки. Но слова Франциска в конце трактата: «Я хорошо знаю, что для меня было бы гораздо надежнее… оставив в стороне кривые пути, избрать прямой путь спасения, но не могу обуздать желания»{204}, — тоже точно передают состояние души Петрарки. Внутренний конфликт остался неразрешенным.

Стремление сохранить свое имя в веках — важный гуманистический мотив в произведениях и жизни Петрарки. Однако одним из истоков его желания увековечить свое имя в веках был, пожалуй, страх смерти. Размышления о смерти, которая положила бы конец его страданиям, вместо успокоения приносят ему, как он признается, «мучения и ужас». Он пытается обратиться мыслью к богу, но это не дает ему утешения, не примиряет с самим собой, потому что он перерос рамки чисто средневекового мировосприятия. Христианское сознание твердило ему, что грешно прельщаться земным — красотой, преклонением современников, надо сосредоточить свои помыслы на божественном. И все же Петрарка не может заставить себя отказаться от земных радостей; он считает, что стремление к счастью является человеческим инстинктом. «Никто не хочет и никогда не хотел быть несчастным, что было бы противно природе», — пишет он{205}.

Так мысли стоиков и христиан о тщете и бренности всего земного приводит Петрарку не к помыслам о загробном мире, а к жажде славы. Острое сознание недолговечности всего земного пронизывает многие его сонеты, особенно из цикла «На смерть мадонны Лауры».

Промчались дни мои, как бы оленей

Косящий бег. Срок счастья был короче,

Чем взмах ресницы. Из последней мочи

Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений..»

(Сонет CCCXIX, пер. О. Мандельштама)

Необычайно сильно выражена горечь, вызванная невозможностью остановить неумолимый бег времени, в другом сонете:

Уходит жизнь — уж так заведено, —

Уходит с каждым днем неудержимо,

И прошлое ко мне непримиримо,

И то, что есть, и то, что суждено.

И позади, и впереди — одно,

И вспоминать, и ждать невыносимо,

И только страхом божьим объяснимо,

Что думы эти не пресек давно.

Все, в чем отраду сердце находило,

Сочту по пальцам. Плаванью конец:

Ладье не пересилить злого шквала.

Над бухтой буря. Порваны ветрила,

Сломалась мачта, изнурен гребец,

И путеводных звезд как не бывало.

(Сонет CCLXXII, пер. Е. Солоновича)

Душевное смятение Петрарки отчетливо чувствуется в его произведении «О средствах против счастливой и несчастной судьбы». За человека борются, пишет Петрарка, две силы — судьба (fortuna) и добродетель (virtus). Человеку свойственно стремление к счастью, но счастливая судьба, радости материального характера опасны для человеческого духа, так как богатство — источник зла, зависти, оно превращает людей в неразумных зверей.

Не менее гибельна для человека и несчастливая судьба, порождающая скорбь, страх, а следовательно, болезнь души. Но человек может одержать верх над судьбой с помощью добродетели и мудрости. Мудрым безразличны богатства, они будут пользоваться ими умеренно, ибо истинное благо заключено в человеческой душе. Самопознание (cognitio. sui) помогает человеку понять всю иллюзорность и земного счастья, и земных страданий, а познание природы (cognitio naturae) — осознать, что страдания вытекают из вечных законов природы. В конечном итоге удары судьбы даже благотворны: они дают человеку возможность испытать свои силы, проявить добродетель.

Эти мысли, несомненно, обнаруживают сильное влияние римских стоиков, на которых он в этом трактате (как и в «Моей тайне») неоднократно ссылается. Но далее Петрарка расходится с ними: не принимая полностью учения стоиков (как и христианских теологов) об абсолютной ничтожности всего земного, он говорит о благородстве, разуме и творческой силе человека. Во второй книге трактата, в диалоге между Скорбью и Разумом, последний заявляет: «Разве у вас (людей. — М. А.) мало оснований для радости?…ум, память, способность предвидения, красноречие; столь многие изобретения, столь многие искусства, одни — полезные душе, другие — телу… удовлетворение потребностей, к тому же все разнообразие вещей, которые удивительным и невыразимым образом служат не только вашим нуждам, но и услаждению: вся сила корней, соки трав, прелестная пестрота цветов, гармония, порожденная противоположностью множества запахов, цветов, вкусов, звуков, такое обилие живых существ в воздухе, на земле и в море… созданных только для того, чтобы служить людям». Холмы, освещенные солнцем долины, леса, моря, реки и цветущие берега, покрытые росой пещеры, золотистые нивы, виноградники, «изобилующие удобствами города, и деревенский досуг, и свободное одиночество»— все это сотворено для человека, который «занимает самое высокое положение среди всех созданий»{206}.

Слабый и беспомощный человек бесконечно превосходит зверей, ибо «мать-природа наделила другие живые существа, лишенные разума, крепкой шкурой, когтями и шерстью и лишь человеку дала разум, изобретающий все остальное»: нагой, он создает одежду, украшения, оружие; больной — лечебные средства. И наконец, «никто не может превзойти его достоинством, никто не является… равным ему»{207}. Поэтому он и укрощает животных, заставляет их служить себе. В одном из писем Петрарка заявляет: «Многое весьма удивительное создал господь… но самое удивительное из всего созданного им на земле — человек»{208}. Это высокое представление о человеке, о могуществе его разума легло в основу гуманизма.

Петрарка возвещает одну из кардинальных гуманистических идей — настоятельную необходимость познания человека. Путь познания мучителен. В 1362 г., когда Петрарке было 58 лет, он писал другу: «Истину трудно открыть; чувствуя нехватку сил для того, чтобы найти ее, я часто теряю веру в себя и, опасаясь попасть в тенета заблуждений, предпочитаю истине сомнения»{209}. Вместе с тем Петрарка неоднократно высказывает мысль, что углубление во внутренний мир тесно связано с красноречием, дающим возможность общаться с другими людьми, ибо, обретя себя, человек находит и свое место в обществе (правда, этика Петрарки еще не имела той практической направленности, которая была присуща последующим гуманистам, активно вторгавшимся в жизнь). «Путешествие к открытию собственной души, которое длилось у Петрарки всю жизнь, было в то же время обретением более прочной связи с другими людьми»{210}. И Петрарка, живет ли он в пустынном месте или в большом городе, делится мыслями и чувствами с друзьями как посредством бесед, так и путем переписки. Его многочисленные письма обращены не только к самим адресатам} но и ко всем образованным людям, в большей мере будущим, чем современным ему. Именно по этой причине он постоянно переделывал (как и другие сочинения) оставленные у себя копии и собрал основные письма в два сборника: «Книги о личных делах» (350 писем) и «Старческие [письма]» (125 писем){211}.

Последний сборник он предполагал закончить автобиографией — «Письмом к потомкам», начатой незадолго до смерти и оставшейся незавершенной. Он не сомневался, что не только история его жизни, но и его внешность, характер, склонности будут для них представлять интерес.

В произведениях Петрарки звучит и другой мотив, также характерный для последующего развития новой идеологии. Разумом и мудростью, по его убеждению, наделены немногие образованные люди, остальные же — «глупцы», «стада лишенных разума животных», лишь внешне сохранивших человеческий облик. Противопоставление узкого круга достойных уважения «народу» отнюдь не означало разделения общества по социальному критерию. Для Петрарки «народ», большинство тех, кто не заслуживает уважения, — люди неученые и корыстные, принадлежащие к самым различным социальным слоям. Он противопоставляет себя «толпе жаждущих низменных прибылей», свою ученость — невежеству многих. «Образованных всегда мало, а в наше время — чрезвычайно мало… похвала же черни — позор для образованных»{212}. К непросвещенным он причисляет и схоластов — «наглых невежд, с чьих уст не сходит Аристотель, который, полагаю, чувствует себя там хуже, чем в аду, и возненавидел свою правую руку, написавшую то, что, понятное немногим, постоянно твердит множество невежд»{213}.

Главным достоинством, благодаря которому человек возвышается над «толпой», Петрарка считает не знатное происхождение, а высокую образованность, занятия науками, поэзией (так как именно поэзия придает человеку его «человечность»), иными словами — сопричастность новой культуре. Пренебрежительное отношение к людям необразованным и людям, помышляющим о материальных благах, имело и другую сторону: оно было связано с гуманистическим представлением о том, что благородство человека основывается не на знатности, а на его собственных деяниях. «Если добродетель делает истинно благородным, — пишет Петрарка, — то я не понимаю, что мешает желающему стать благородным…» Более того: «Если ты выбираешь стезю добродетели…то тем славнее ты станешь, чем из большей безвестности поднимешься»{214}.

Петрарка по своей природе был ученым, а не политическим деятелем. И все же он остро ощущал гибельность для Италии постоянных междоусобных войн. Трагическая судьба страны побудила его написать знаменитую канцону «Италия моя». По-видимому, он создал ее в Парме в конце 1344 г. или в начале 1345 г., когда город был осажден войсками Мантуи и Милана.

Италия моя, твоих страданий

Слова не пресекут:

Отчаянье, увы, плохой целитель,

Но я надеюсь, не молчанья ждут

На Тибре, и в Тоскане,

И здесь, на По, где днесь моя обитель.

Обращаясь к мелким государям Италии, поэт обвиняет их в том, что они воюют между собой, с помощью приглашенных иноземных наемников грабят и разоряют страну:

Помилуйте, случайные владельцы

Измученных земель,

Что делают в краю волшебном своры

Вооруженных варваров? Ужель

Должны решать пришельцы

В кровопролитных битвах ваши споры?

…………………………………………

Кого благодарить, когда не вас,

За нынешние беды,

За то, что неуемной жаждой злата

Отечество разъято

И пришлый меч гуляет по стране?

(Канцона CXXVIII, пер. Е. Солоновича)

Канцона заканчивается горячим призывом к тем, «что о добре пекутся», защищать Италию от распрей: «Мира, мира, мира!»

В это время люди, посвятившие жизнь политической деятельности, были, как правило, патриотами своего города, который они и считали родиной. Отец Петрарки был изгнан из Флоренции, сам он юность провел в Провансе. В «Моей тайне» Августин называет отечеством Франциска Италию, советуя туда бежать от любви. Петрарка не питал особой привязанности к какому-либо определенному городу; отчасти и по этой причине он оказался в состоянии почувствовать необходимость объединения всей страны. К тому же понятие единой Италии он воспринял у античных писателей, оно было в известной степени абстрактным. Он не представлял себе ясно, какой должна стать форма правления объединенной страны и, тем более, каким путем можно создать единое государство.

В мае 1347 г. в Риме вспыхнуло восстание против боровшихся за власть в городе феодальных клик. Возглавил восстание Кола ди Риенцо, поставивший перед собой цель вернуть Риму былую славу. Была провозглашена Римская республика, Риенцо объявлен «трибуном свободы, мира и справедливости», а Рим — центром священной Римской республики и главой мира. Риенцо обратился к итальянским городам с призывом объединиться вокруг Рима.

Петрарка восторженно приветствовал первые успехи Риенцо. «Я не боюсь за Италию, — заявлял он, — пусть лучше боятся мятежники (т. е. знатные римские мятежные роды. — М. А.), ибо усилится власть трибуна, недавно возвращенная Городу, и Рим, наша глава, пребудет неприкосновенным»{215}. Письмо, направленное им несколько позднее Кола ди Риенцо и римлянам, гласит: «Ты, выдающийся муж, открыл себе путь к бессмертию. Если ты хочешь достичь цели, ты должен выстоять…». Риенцо, пишет он, предстоит преодолеть множество трудностей и, подобно Бруту, с обнаженным мечом сразиться с врагами. «Ромул окружил небольшой город непрочной стеной, ты — могучей стеной величайший город из всех, которые существуют и будут существовать. Брут отстаивал свободу, узурпированную одним тираном, ты — многими… Спаси, защитник римской свободы, римского мира, римского спокойствия! Тебе обязан настоящий век тем. что умрет свободным, будущее — тем, что свободным родится»{216}.

Петрарка вскоре разочаровался в Кола ди Риенцо, который проявил нерешительность и освободил враждебных ему знатных римлян{217}. И все же возможно, что Петрарка, покинув 20 ноября Вонлюз, намеревался отправиться в Рим и повернул в Парму лишь тогда, когда по дороге узнал, что восстание потерпело поражение и Риенцо бежал из Рима. Утратив надежду, возлагавшуюся на Кола ди Риенцо, Петрарка тем самым потерял и вспыхнувшую у него на короткое время B*py в возможность воссоздания в Италии республики. После этого он стал иногда отдавать предпочтение монархической форме правления в Италии. «Хоть мне и ведомо, насколько сильнее было Римское государство под властью многих, нежели одного, тем не менее я знаю, что многие великие люди полагали счастливейшим состоянием для государства иметь во главе одного справедливого государя… При нашем нынешнем положении дел, при столь непримиримом раздоре душ у нас не остается никакого сомнения, что монархия наилучшим образом пригодна для объединения и восстановления сил итальянцев, рассеянных неистовством длительных гражданских войн»{218}. Временами он, по-видимому, видел выход в создании универсальной империи, хотя эта идея и ранее была иллюзорной. В 1354 г. Петрарка приветствовал вступившего в Северную Италию императора Карла IV и имел дружественную беседу с ним в Мантуе, а два года спустя по поручению Галеаццо и Барнабо Висконти отправился в Прагу с просьбой, чтобы Карл помог установить «мир в Ломбардии», и месяц жил там, осыпаемый почестями. В 1368 г. он снова приветствовал в Удине явившегося в Италию Карла.

Наступление мира в Италии он связывал и с ожидаемым возвращением папы в Рим, настойчиво призывая в письмах Урбана V вернуться, дабы «королева городов» не оставалась вечно вдовой (первое письмо 1366 г.).

Его отношение к тому факту, что он часто пользовался покровительством тиранов, выражено в письме к Боккаччо, который высказывал опасение, что долгое пребывание в Павии, где нередко находился Галеаццо Висконти, ограничит свободу Петрарки. «Не бойся за меня, — писал ему Петрарка в 1367 г., — и будь уверен, что до сих пор, в то время как другим могло казаться, что я нахожусь под тягчайшим игом, я был самым свободным человеком на свете и… если можно предсказывать что-либо с уверенностью относительно будущего, останусь, таковым и впредь… Я имею в виду свободу духа и готов, если это окажется необходимым, подчиниться телесно и материально тем, кто сильнее нас… Если бы я не был в состоянии пользоваться полной свободой (духа. — М. А.), я бы либо умер, либо моя жизнь стала бы самой грустной и печальной»{219}. Разумеется, зависимость Петрарки от синьоров, во владениях которых он жил, получая материальную поддержку и иногда выполняя их поручения, в какой-то мере существовала, как бы он ни старался смягчить ее в своих письмах. Но главное содержание его жизни составляло творчество, а свобода творить у него оставалась — в этом Петрарка не погрешил против истины.

Петрарка ясно осознавал свою роль в истории культуры. Незадолго до смерти он говорил: «Я не отрицаю… что мои занятия, коими пренебрегали на протяжении многих веков, разбудили многие умы в Италии, а может быть, и далеко за ее пределами»{220}. Следующие поколения гуманистов видели в нем прежде всего новый настрой чувств, новое отношение к жизни и то, что, по признанию самого Петрарки, он занимался «не бесполезными и пустыми догадками о предметах, ложных по своей природе, а попранием самого себя»{221}. В письме по поводу смерти Петрарки Колюччо Салютати, противопоставляя философию Петрарки схоластике, выделяет то главное, что определило место, которое занял Петрарка в истории Возрождения: «Не говоря уже о свободных искусствах…он был величайшим в той философии, которая является даром божьим, путеводной нитью всех добродетелей и очищением от всех пороков… госпожой и учителем всех наук»{222}.

«Старым философским системам схоластики и их абстрактным логическим идеям он противопоставил новое эстетическое восприятие действительности и новый жизненный идеал, воплощенный в конкретно-чувственный образ «нового человека» — литератора-интеллигента и лирического поэта»{223}. В произведениях Петрарки содержались в неразвернутой форме все те идеи, которые следующие поколения развили и превратили в стройную систему,

Глава VI

СТОЛЕТИЕ ПОИСКОВ

И ОТКРЫТИЙ

В конце XIV и начале XV в. гуманизм распространяется вширь. У Петрарки и его друга Боккаччо нашлось множество последователей. В разных городах Италии гуманисты пишут трактаты, читают лекции, вступают в диспуты. Их произведения вызывают живой интерес в образованных кругах. С их мнением нередко считаются государственные деятели, их идеи проникают в толщу горожан. Создаются первые публичные библиотеки, доступные всем желающим. Несмотря на экономическую и политическую раздробленность страны, культура Возрождения, воспринятая в крупных и мелких городах, стала фактором, в определенном смысле объединяющим Италию.

Ведущим центром гуманизма становится самый развитый город Италии — Флоренция, удержавшая это первенство на протяжении всего Кватроченто. С конца XIV в. здесь активно выступает целая плеяда гуманистов, тесно связанных друг с другом. Увлеченные открывшимся им новым миром идей, гуманисты начинали обсуждать волновавшие их вопросы всюду, где бы они ни встречались: на флорентийском рынке, набережной Арно, в мастерской Бистиччи по переписыванию книг, в доме Никколи. Во флорентийском монастыре Сан-Спирито, у Луиджи Марсильи, устраивались ученые диспуты. «На стене либо на колонне вывешивался тезис, о котором в этот день следовало рассуждать. Спорящие собирались постоянно и в большом числе», — пишет современник{224}. Диспуты продолжались и в начале XV в., после смерти Марсильи. Местом регулярных встреч являлась и загородная вилла флорентийского богача Антонио дельи Альберти, называвшаяся «Раем». В романе «Вилла Альберти» (его автор, очевидно, Джованни ди Герардо да Прато) описывается, как проводят время гуманисты. Подобно героям «Декамерона» Боккаччо, они находятся на прекрасной вилле; здесь, в саду, у фонтана, под пение птиц и звуки музыки бесе-дуют на философские темы и рассказывают назидательные новеллы видные мыслители и ученые гуманистического толка — Колюччо Салютати, Луиджи Марсильи, ослепший в детстве музыкант и философ Франческо Лан-Дино и другие, а также «именитые граждане» Флоренции и прибывшие в город венецианцы, падуанцы, пармезцы, неаполитанцы. В более скромной обстановке встречались дважды в год 10–12 человек из числа «первых лиц города и ученых» на вилле весьма почитаемого во Флоренции гуманиста Франко Саккетти Младшего. «Они приятно проводили время, предаваясь рассуждениям о науках, о вопросах управления государством и о [других] достойных предметах»{225}. Флорентийские гуманисты делили все свое время или досуг между беседами, учеными занятиями и перепиской с единомышленниками.

Характерной чертой флорентийского гуманизма конца XIV — первой половины XV в. являлось его гражданское звучание. Расширяя круг проблем, касающихся человека, ренессансные мыслители обратились к вопросу о его месте в обществе. Гуманизм на этом этапе своего развития отличался действенностью, практической направленностью, стремлением преобразовать общество в новом духе. Гражданское направление, питавшееся коммунальными традициями, зародилось во Флоренции, ибо в то время из крупных городов Средней и Северной Италии лишь Флоренция (наряду с Венецией и Генуей) сохраняла республиканский строй. Демократия, хотя и ограниченная, так как у власти находился узкий круг богатых пополанов, все же резко отличала Флоренцию от тираний, утвердившихся в других мелких государствах. Это создавало особый психологический климат в городе. Идея защиты свободы родины и ее республиканского строя пронизывает творчество видных гуманистов. Громкому звучанию этого лейтмотива их сочинений способствовала и политическая обстановка. Усиливавшаяся миланская тирания Висконти поглотила в 1387–1388 гг. две более слабые северо-восточные синьории — Верону и Падую. В 1402 г. почти вся Центральная Италия признала власть миланского герцога. Флоренция осталась единственной силой, сопротивлявшейся Милану и защищавшей коммунальные традиции итальянских городов-государств{226}.

* * *

Одним из самых ярких представителей нового этапа в развитии гуманизма был Колюччо Салютати (1331–1406). Он — первый гуманист, которому именно поэтому предложили высокий и почетный пост: с 1375 г. и до самой смерти он являлся канцлером Флорентийской республики и ведал внешними сношениями коммуны. До него этот пост занимали клирики, после него — ряд гуманистов. Главное содержание жизни Салютати составляли ученые занятия и политическая деятельность. Благодаря тому, что Салютати прекрасно знал античную философию и риторику, обладал дипломатическим и литературным талантом, престиж его был высок даже в самые тяжелые времена, переживавшиеся Флоренцией.

Фанатичный почитатель античной культуры, поклонник «божественного Данте»{227} и Петрарки, друг Боккаччо, с которым он состоял в переписке, Салютати, став канцлером, способствовал проникновению гуманистических идей в широкую среду горожан. Современники по праву считали его главой всех гуманистов Италии. Подобно Петрарке он пишет сотни писем в разные города и страны. Его государственная и частная деятельность переплетаются; письма и инструкции послам и государственным деятелям, обращения к королям сходны с посланиями друзьям: и те, и другие изобилуют цитатами из античных авторов, упоминаниями эпизодов из. греческой и римской истории, пестрят именами языческих богов и героев. Возрожденная гуманистами классическая латынь (а Салютати почти никогда не писал по-итальянски) впервые стала благодаря канцлеру-гуманисту языком государственной переписки. У современников язык этого, по выражению хрониста Филиппо Виллани, «величайшего подражателя античным поэтам» вызывает восхищение. Более того, красноречие Салютати влияет на реальную действительность. Недаром Энео Сильвио Пикколомини, восхваляя флорентийцев за то, что они делают канцлерами знатоков гуманитарных наук, говорит о Колюччо: он «обладал таким красноречием, что Галеаццо, миланский государь (Джан Галеаццо Висконти. — М. А.), который на памяти наших отцов начал тягчайшую войну против флорентийцев, неоднократно говаривал, что послания Колюччо причиняют ему больше вреда, нежели тысяча флорентийских всадников»{228}. Так воплощалось в жизнь представление гуманистов о важной социальной роли риторики.

Занимая высокую государственную должность в период, когда над Флоренцией нависла смертельная опасность порабощения, Салютати выступает страстным защитником независимости родного города. Если в средние века преклонялись перед мировой Римской империей (преемниками которой считали себя и Карл Великий, и германские императоры), то Салютати возвеличивает Римскую республику и считает Флоренцию ее наследницей. Город неизменно изображается в его письмах и трактатах как оплот свободы для всех итальянцев. «Этот знаменитый город, цветок Тосканы и зерцало Италии… который, борясь за спасение Италии и свободу всех [людей], шествует по пути древнего Рима», — пишет он веронскому другу. Данная тема является центральной в его «Инвективе против вичентинца Антонио Лоски»{229}. Памфлет Салютати, написанный между 1397 и 1403 гг., содержит беспощадное обличение тирании, от которой, как он говорит, флорентийцы защищают всю Италию, служа единственной преградой на пути ее распространения. Флорентийский народ превосходит даже древних римлян своей отвагой и стойкостью в защите свободы, «которая является небесным благом…превосходит все богатства мира». Ты увидишь, обращается он к Лоски, «как тверды все флорентийцы духом в своем намерении защищать состоянием и оружием свободу, как жизнь, даже больше, чем жизнь, дабы оставить потомкам это наилучшее наследие, полученное нами от предков, неприкосновенным и незапятнанным»{230}.

В качестве канцлера Флорентийской республики, руководящего ее политическим курсом, он воспевает в «Инвективе» республиканский образ правления. Однако в теоретическом плане для Салютати главное — не форма государства, а то, соблюдается ли в нем принцип законности. В написанном около 1401 г. трактате «О тиране» Салютати заявляет, что иногда монархия предпочтительнее республики, так как легче переносить господство одного человека, чем все опасности, которые влечет за собой его свержение. В определенной политической ситуации такая замена республики монархией, которая приводит к установлению порядка и кладет конец гражданским войнам, даже необходима. «Нет большей свободы, чем подчиняться наилучшему государю»{231}. Его теоретические рассуждения во многом носят традиционный характер и местами напоминают аргументацию Данте в пользу монархии. Салютати проводит различие между дурным, жестоким «тираном» и «тираном», которого называют так лишь потому, что он захватил власть незаконным путем. Монарх должен обладать высокими нравственными качествами и мудростью. Тирана, не достойного стоять во главе государства (а Джан Галеаццо он считал именно таковым), народ имеет право устранить и даже убить. Салютати возвещает о праве граждан на тираноубийство.

Гуманистические принципы лежат в основе системы взглядов Салютати. Он считает, что содержание философии должны составлять не умозрительные диспуты, которые уводят от действительности, а размышления о нормах поведения человека в обществе, о его судьбе. Такая философия является школой жизни. Она призывает к действию. В сочинении «О роке, судьбе и случае» Салютати утверждает, что воля делает человека в определенных пределах свободным. Но для него важно и то, на какие действия подвигает человека воля, ибо они могут быть добрыми или злыми. Надо, чтобы разум направлял волю человека на такую деятельность, которая приносит благо не только ему, но и всему обществу, каких бы трудов это ни стоило. «Каждый человек создан для других людей, так что в этом бренном мире природа установила… чтобы не только человеку не дозволялось отнимать [что-либо] у [другого] человека, но считалось бы бесчеловечным не приносить пользы, если человек в состоянии это сделать»{232}. Для этого необходимо знание, так как невежество — «ночь для интеллекта и души», — сказано в трактате «О подвигах Геракла». Салютати, таким образом, вновь говорит об обязанности служить обществу. Это служение возвышает и самого человека: «Поднявшись над общим состоянием человеческого, мы живем небесной жизнью, заботимся обо всех людях и ради них действуем, став в результате этого в чем-то подобными богу не потому, что превратились по своей сущности в бога или ангела, но потому, что приблизились к ним благодаря подобной деятельности»{233}.

Новое отношение к земному назначению человека выражено в письме Салютати, обращенном к нотарию сьенской коммуны Андреа Джусти да Вольтерра: «Честная деятельность в миру является более святой, чем бездействие в уединении». Ссылаясь на собственный пример, гуманист подчеркивает, что, занимая высокую должности, он «часто имел возможность противостоять усилиям Дуровых людей и содействовать честным намерениям лучших граждан». Салютати советует Андреа жить «на благо многим, не только для себя, но и для отечества, родных и друзей»{234}.

Эти же мысли о гражданском долге Салютати развивает в письме другу — Пеллегрино Дзамбеккари, который выразил желание уйти в монастырь: «Не думай, мой Пеллегрино, что путь к совершенству — бежать от толпы, уклоняться от созерцания прекрасного, заточить себя в монастырь или стать отшельником… Несомненно, что, уйдя от мира, ты можешь низвергнуться с неба на землю, а я, оставаясь в миру, могу воспарить сердцем к небу. И если ты будешь заботиться о своей семье, детях, родных и друзьях, о своем государстве, включающем все это, служить и отдавать себя им, ты не можешь не вознестись сердцем к небу и не быть угодным богу»{235}.

Таким образом, в миропредставлении гуманистов произошел серьезный сдвиг. Идеалом Петрарки была жизнь в уединении, но уже не монашеская, в молитвах и посте, а посвященная ученым занятиям в гуманистическом духе. Эта жизнь, по его мнению, не приходит в противоречие с гражданским интересом, так как само творчество приносит пользу обществу. Для Салютати идеалом стало активное служение обществу. Если Петрарка упрекал Цицерона за политическую деятельность, считая это занятие недостойным философа, то Салютати превозносит Цицерона именно за участие в политической борьбе, которая привела к его гибели. Петрарка не помышлял о семье не только из-за духовного сана, но и потому, что он был полностью поглощен своей творческой деятельностью. Салютати восхваляет брак, благодаря которому «человек…не встречает одиноким бесчисленные опасности, болезни и наконец старость». Более того, Салютати возводит брак в гражданскую добродетель: оставаться одиноким преступно и по отношению к родине, ибо «такой человек не оставляет после себя ее защитника»{236}.

Канцлер Флоренции, крупного экономического центра, Салютати не только считает занятия ремеслами и торговлей почетными, но отчетливо осознает, что именно им обязана республика процветанием. Он говорит о флорентийских цехах: «Благодаря им мы стали тем, чем являемся». Купцы, утверждает Салютати, воистину необходимы человеческому обществу: «без них мы не можем существовать»{237}.

Будучи государственным деятелем, Салютати не испытывал никаких колебаний во время войны Флоренции с папой, отлучившим ее от церкви. Не случайно в обращении к папе он писал: «Свободу церкви надлежит соблюдать так, чтобы это не нанесло ущерба естественной свободе народов». Поборник флорентийской независимости не мог не быть противником папской теократии.

Искренне верующий христианин и в то же время страстный почитатель античности, он утверждает, что «истина заключена не только в Библии, но и в произведениях языческих» (т. е. античных). И в том, и в другом случае она исходит от бога, служившего источником вдохновения также языческим поэтам, — мысль еретическая с точки зрения ортодоксии, но не вызывавшая порицаний в среде гуманистов.

В изучение античной культуры Салютати тоже сумел внести нечто новое: он, в частности, применял к древним рукописям некоторые приемы филологической критики. Что же касается содержания этих рукописей, то Салютати и другие гуманисты, мифологизируя собственное время и собственные деяния, плохо различали миф и реальную действительность античной эпохи. Так, рассуждая по поводу подвигов Геракла, Салютати не сомневается в их подлинности и лишь предполагает, что Гераклов было несколько, так как не мог один герой одержать столько побед над различными чудовищами, притом в разных частях света. Приписывая же все эти подвиги одному и тому же герою, древние поэты «нарушают историческую истину»{238}.

Салютати выражал в своем творчестве и деятельности, по выражению Гарэна, «героическую эпоху флорентийского гуманизма», прочно связав политику и культуру.

* * *

Самым выдающимся учеником Салютати был Леонардо Бруни (1374–1444), по прозвищу Аретино (т. е. Аретинец, так как он был родом из Ареццо). Происходя из небогатой семьи, Бруни благодаря своему таланту сделал блестящую карьеру. Ее вершиной была должность канцлера Флорентийской республики, которую он занимал дважды (вторично — 17 лет, с 1427 г. до самой смерти). Разносторонне одаренный гуманист, автор философских трактатов, исторических трудов, комедий, новелл, канцон, биографий Данте и Петрарки, переводчик Платона, Аристотеля, Демосфена, Плутарха и других греческих авторов, Бруни во многом способствовал развитию культуры своего времени и оказал немалое влияние на умонастроение самых широких кругов — от мелких ремесленников и торговцев до государей. Он придавал большое значение своей переводческой деятельности, сознавая необходимость научного перевода сочинений греческих мыслителей, ибо, по его словам, схоласты считали нужным переводить «не то, чт* сказал Аристотель, а что он должен был сказать».

Бруни не только упрочил позиции гуманизма, но и существенно обогатил его многими важными идеями. В его творчестве, как и у Салютати, сильнее всего звучат гражданские мотивы. Бруни обосновывает новую концепцию человека и его роли в обществе. Призвание людей — действовать во славу государства. Лишь в обществе, в тесном общении с другими людьми человек может реализовать свои способности и достичь совершенства. «Уединение и уход из общества подобают лишь тем низким духом людям, которые неспособны ни к какой деятельности»{239}. Бруни тесно связывает добродетель с овладением науками. Свое представление о высоком назначении гуманистических занятий, которые призваны воспитать нравственного человека, Бруни выразил в одном из писем. «Пусть твои занятия будут двоякого рода: во-первых, следует овладеть знанием словесности (litterae)… Во-вторых, изучить те науки, которые рассматривают жизнь и нравы и поэтому называются гуманитарными (humanitatis studia), ибо совершенствуют и украшают человека. Твои познания в них должны быть обширными и разносторонними, дабы ты ничего не упустил из того, что может послужить к устроению, украшению и прославлению жизни»{240}.

В отличие от Петрарки Бруни не отвергает естественных наук, но первенство оставляет за философией, так как, по его мнению, естествознание «обладает очень большими теоретическими достоинствами, но не имеет никакой практической ценности»{241}. Как изменится взгляд на практическую ценность естествознания за короткий промежуток времени между Бруни и Леонардо да Винчи!

В «Книге об ученых и литературных занятиях» Бруни первым заявляет о необходимости широкого образования для женщин. Главное место в образовании молодежи наряду с богословием он отводит изучению «того, что сообщают самые выдающиеся философы (т. е. античные философы. — М. А.) о добродетельной жизни, что они пишут о воздержании, умеренности, скромности, справедливости, стойкости, щедрости»{242}. Воспитание нового человека становится основной целью образования. Нравственное воспитание, по его убеждению, должно привить навыки умеренного образа жизни, приучить избегать излишеств. Но идеал умеренности, провозглашаемый первыми гуманистами, не имеет ничего общего с аскетизмом: ее целью является не насильственное подавление чувств и наклонностей человека, а их естественное развитие. В других трудах Бруни, следуя за Аристотелем, который считал добродетельным сочетание щедрости и умеренности, несколько отходит от этого принципа. В самом деле, говорит он, разве не писал Аристотель, что выражением доблести является щедрость (невозможная без богатства), а Марциал — что нужда может ослабить добродетель.

К числу наук, необходимых всем, Бруни относит философию (которая делает людей свободными, так как предписывает, чему надо следовать в жизни, а чего избегать), историю, математику, астрономию, медицину, право, богословие, красноречие, поэзию и музыку. Наряду с новыми предметами здесь и традиционные, но в них, за исключением теологии, вкладывается иное содержание. Сравнивая гражданское право с гуманистической наукой, Бруни доказывает превосходство последней, несмотря на то, что занятия правом прибыльнее: гуманистические науки «всецело устремлены к формированию добродетельного человека, и нельзя вообразить себе ничего полезнее; гражданское же право не имеет никакого отношения к формированию добродетельного человека»{243}. Самым решительным образом порывая со средневековыми представлениями, он считает человека склонным к добру и говорит о необходимости развивать эту склонность.

Наконец, не подавление физической стороны человеческой природы (идеал аскетизма), а упражнения, укрепляющие здоровье и силы человека — верховая езда, бег, гимнастика, — объявляются необходимыми для образования.

Таким образом, основной целью образования становится формирование добродетельного и гармонически развитого человека, а для этого, как утверждает Бруни в трактате «О воспитании юношей», необходимо сочетать обучение наукам с нравственным и физическим воспитанием. «Петрарковский бином философия-красноречие Бруни фактически заменяет идеалом синтеза studia humanitatis с гражданским и политическим образованием»{244}.

Как и его учитель Салютати, Бруни считает Флоренцию образцовым городом, поскольку в ней, полагает Бруни, все граждане равны, а «только в равенстве коренится истинная свобода»{245}.

В раннем историческом сочинении «Похвала городу Флоренции» Бруни воспевает ее республиканский образ правления. «Ни в каком другом городе нет такой свободы, равного положения людей высокого и низкого звания», — восклицает он{246}.

Значительно больший интерес представляет написанная им позднее «История флорентийского народа в 12 книгах». Этот труд, над которым Бруни работал последние 30 лет своей жизни, но не успел закончить, положил начало гуманистической историографии.

Радикально меняется главное — сама концепция истории. Средневековые хронисты исходили из провиденциализма, понимая его, впрочем, по-разному: одни из них верили в то, что бог предусмотрел судьбы человечества лишь в общих чертах, другие — что он постоянно вмешивается в жизнь народов и отдельных людей, карая зло, спасая праведников от козней дьявола.

Рассказами о подобных чудесах пестрят все средневековые хроники. Человек в большей или меньшей степени — орудие либо бога, либо сатаны и играет в их противоборстве пассивную роль.

Поскольку гуманистическому самосознанию было свойственно восхищение греко-римской античностью и представление о средневековье как о времени варварства, глубокого упадка культуры, а о своем времени — как об эпохе нового расцвета наук и искусств, закономерно трехчленное деление истории, принятое Бруни{247}. При этом история из арены борьбы бога и дьявола превращается в поле деятельности самого человека. Бруни первым написал исторический труд, основанный на этой концепции. Начатая им секуляризация истории получит позднее, в XVI в., еще более полное выражение в трудах Макьявелли и Гвиччардини.

Свой труд Бруни начинает с Римской республики времен Суллы. Основное внимание уделяется новой эпохе — тому времени, когда, по мнению гуманистов, вновь засиял свет после долгих сумеречных столетий. Восемь книг из двенадцати посвящены истории Флоренции XIV столетия (Бруни успел дойти до 1402 г.). Впервые проводится четкая грань между античностью и средними веками, эта грань — падение Римской империи.

Рассказывая о конкретных событиях, Бруни исключает легенды и чудеса. В источниках, главным образом хрониках, он пытается отобрать наиболее достоверный материал и выявить внутренние связи между событиями. С тем, что движущей силой исторического процесса становится сам человек, связана и своеобразная форма, заимствованная Бруни у Тита Ливия и других античных историков. Драматизируя историю, он включает в повествование вымышленные длинные речи, которые якобы произносили те или иные исторические деятели. Этот прием, широко применявшийся и последующими гуманистическими историками (так называемой риторической школы), в основном объяснялся стремлением Бруни ярче выразить индивидуальность людей, выявить мотивы и побуждения, лежавшие в основе их деятельности. В конкретном описании политической истории Флоренции Бруни по-прежнему проявляет приверженность республике. Поведение грандов, как и тех влиятельных пополанских родов, которые с конца XIV в. постепенно устанавливали во» Флоренции олигархический строй, вызывает у гуманиста решительное осуждение. Крайне враждебно — как время анархии, насилия и грабежей — описывает он восстание чомпи в 1378 г., делая характерный вывод об опасности захвата «чернью» хотя бы небольшой власти, ибо в таком случае не удастся помешать им решиться на большее.

Если Петрарку история интересовала лишь в культурном и этическом аспектах, то для Бруни содержание его исторических трудов и применяемый им метод — орудие непосредственного воздействия на политические и социальные отношения современности. «История флорентийского народа» получила такую широкую известность, что во время пышных похорон Бруни на грудь ему положили именно этот труд.

Весьма типичен для Бруни его «Диалог к Петру Павлу Гистрию»{248}. В эпоху Возрождения диалог, в котором реальные персонажи — современники автора произносили вымышленные речи (правда, обычно соответствовавшие их философской концепции), стал весьма распространенной формой литературных сочинений. Это объясняется специфическим способом мышления гуманистов, обусловленным переходным характером культуры Ренессанса, совмещавшей предшествовавшие культуры, усваивавшей идеи разных философских школ, которые перетолковывались на иной лад. «Ренессансный индивид впервые сталкивал внутри себя разные культурные позиции, не становясь полностью ни на одну из них и становясь тем самым их творцом, вырабатывая при этом самого себя, свою собственную индивидуальность…»{249}. Отсюда — диалогичность мышления. В диалоге рассматриваются разные позиции (включенные в ту же культуру этого времени), и «истинный синтез — в самой возможности сопоставления… а не в конечном выводе»{250}.

Главный предмет спора в «Диалоге к Петру Павлу Гистрию» — творчество так называемых триумвиров — Данте, Петрарки и Боккаччо. Один из участников диалога, Никколо Никколи, в первый день спора нападает на них. На следующий день Никколи опровергает собственные обвинения, стремясь убедить слушателей в величии триумвиров. Таким образом, диалог содержит и высокую оценку творчества триумвиров, и признание их недостатков (главный из них — неглубокое знание античной культуры); следовательно, критическое отношение к современной культуре соседствует с прославлением этого времени.

В творчестве Бруни нашли выражение культурные и этические устремления гуманизма, уже сформировавшегося как целостная система идей. Пополанская республика представляется Бруни наиболее совершенной и единственно законной формой правления. Разумеется, реальная Флоренция, и ранее не схожая с изображаемым им городом, в котором царят равенство, правосудие и свобода, в период утверждения олигархии и позднее, при усилении власти Козимо Медичи, все более отклонялась от этого идеала. И тем не менее идеи Бруни оказывали сильное воздействие на умы современников. Популярность его была огромна» «В это время мессер Лионардо приобрел такую известность, что его слава широко распространилась в Италии и за ее пределами… — пишет его друг Бистиччи. — Могу сказать, что я видел многих, которые приехали во Флоренцию из Испании и Франции лишь из-за его славы; их побудило к тому только желание увидеть мессера Лионардо»{251}.

* * *

В этот период распространения новых идей вширь гуманистические кружки сформировались, кроме Флоренции, в Риме, Неаполе, Венеции, Милане, Урбино, Ферраре, Равенне и других городах. Между ними имелись заметные различия в философских и политических концепциях, в частности — между республикански настроенными флорентийцами и гуманистами, жившими при дворах тиранов. Некоторые придворные поэты Милана и Павии воспевали, например, Джан Галеаццо Висконти как государя, который принесет мир Италии. И все же многообразные направления и группы творили единую культуру.

В полном соответствии с педагогическими идеями Леонардо Бруни в Италии создаются школы нового типа. Широкую известность приобрела школа Витторино да Фельтре (1333 или 1338–1446) в Мантуе, основанная в 1423 г. Витторино стремился осуществить на практике то, к чему призывал Бруни: воспитать достойных граждан. «Не каждый имеет призвание к тому, чтобы стать юристом, врачом, философом, не каждый может прославиться… но все мы созданы для того, чтобы выполнять свой общественный долг», — пишет он{252}. Так образовательные и воспитательные цели сливались воедино.

Традиционный цикл семи свободных искусств наполнялся новым содержанием. Особое внимание уделялось изучению греческого языка, античных поэтов и философов, так как живое общение с античной культурой должно было, по замыслу Витторино, совершенствовать человека, помочь ему обрести гармонию души и тела. «Дом радости» — так называлась его школа — как нельзя лучше подходил для этого. Здание в античном стиле, на стенах которого были изображены детские игры, находилось в живописном окружении рощ, озера и лужаек, где ученики занимались физическими упражнениями: верховой ездой, игрой в мяч, фехтованием, метанием копий и пр.

Витторино развивал индивидуальные наклонности и способности учеников. «Он упражнял каждого в том или ином искусстве, к которому, как ему казалось, тот был склонен от природы», — пишет один из гуманистов{253}. Обычные для того времени телесные наказания не применялись, науки преподавались так, чтобы их усвоение было легким и увлекательным. Витторино требовал от детей соблюдения церковных обрядов, ежедневного посещения мессы, но привычная христианская обрядность сочеталась с радикально изменившимся характером образования и новыми целями, поставленными перед ним.

В «Доме радости» обучались дети самого разного положения — от представителей знатных родов до неимущих. «Он брал плату только с богатых и тех, кто был в состоянии платить, — сообщает современник, — и на эти деньги оказывал поддержку беднякам, которых содержал в своем доме, дабы дать им возможность учиться»{254}.

Столь же знаменитой была феррарская школа Гуарино да Верона (1374–1460) в Ферраре, которой он руководил последние 36 лет своей долгой жизни. Гуарино также ставил перед собой задачу воспитать людей, которые гармонично сочетали бы знания с активной жизнью в обществе. Вместо механического заучивания Гуарино рекомендовал ученикам вникать в смысл текстов, «как бы обнаруживая тело вместо разрозненных членов»{255}.

Успех гуманистических школ, несмотря на их малочисленность, был необычайно велик. По поводу «Дома радости» итальянец XV в. пишет: «Толпой съезжались к нему (Витторино. — М. А.) ученики, не только из всех частей Италии, но даже из Греции, Франции и Германии, ибо слава о подобном человеке распространилась в самые далекие страны»{256}. Не меньшей популярностью пользовалась и школа Гуарино, куда также приезжали из Англии, Венгрии, Польши и других стран.

* * *

Поскольку по Флоренции власть постепенно сосредоточивалась в руках Козимо Медичи, следующие после Бруни канцлеры-гуманисты перестали играть значительную роль в политической жизни. К их числу относится и талантливый деятель Ренессанса Поджо Браччолини (1380–1459). Он прожил бурную, насыщенную разнообразными событиями жизнь. Сын скромного аптекаря, обязанный своей блестящей образованностью и славой только себе, он проделал путь от провинциального писца до канцлера Флорентийской республики, став им в 73 года. В молодости в качестве секретаря папской курии он побывал в ряде стран, повсюду проявляя настойчивость и изобретательность в поисках античных рукописей. Именно он разыскал 12 комедий Плавта, некоторые произведения Цицерона, «Аргонавтиков» Валерия Флакка, трактат Колумеллы «О сельском хозяйстве», Квинтилиана «Наставление в ораторском искусстве», Корнелия Цельса «О медицине». Найденная им в 1417 г. поэма Лукреция «О природе вещей» познакомила гуманистов с подлинным учением Эпикура и тем самым оказала немалое влияние на дальнейшее развитие гуманизма.

Свободомыслие и жизнерадостность пронизывают «Фацетии» Браччолини. Во многих из них высмеиваются корысть, ханжество, разврат духовных лиц. Поджо, как за 32 года до него Леонардо Бруни, написал диалог «Против лицемеров». Эти гуманисты первыми отважились обличать не отдельных монахов, а монашество в целом. Яростно обрушивается Браччолини на монахов. Участники диалога заявляют, что «никакое богатство не может их удовлетворить. Постоянно они чего-то требуют, постоянно чего-то домогаются»{257}. Эти «двуногие ослы с грязной душой стали постоянно околачиваться при папском дворе»{258}, где они «требуют должностей, льгот, знаков благосклонности, привилегий…». Они — язва общества, «цель их совершенно ясна — это подлость, плутовство, ложь, коварство»{259}. В диалоге приводится множество конкретных примеров — того, как монахи, надевая маску смирения, вымогают деньги, развратничают, предаются обжорству и другим порокам.

Браччолини во многих отношениях развивает далее мысли, которые встречались у гуманистов старшего поколения. Особенно интересен его диалог «Об алчности». Один из собеседников, Антонио Лоски, заявляет: «Ты должен признать, что это стремление к деньгам заложено в природе всех [людей]. Поэтому все, какого бы они ни были возраста, положения, звания, достоинства, одержимы страстью к золоту, то есть алчностью…». Эта мысль кажется на первый взгляд традиционной. Однако надо иметь в виду, что взгляды гуманистов на природу людей коренным образом отличались от средневековых. В том же трактате сказано: «То, чего жаждут все, даровано нам природой и проистекает от нее. Однако ты не найдешь никого, кто не желал бы большего, чем необходимо, никого, кто не хотел бы владеть намного большим. Итак, алчность — вещь естественная»{260}.

Лоски переходит к нападкам на традиционное представление о стяжательстве и алчности, считавшейся одним из семи смертных грехов. «Я не хочу, чтобы ты возражал мне, — обращается он к оппоненту, — ссылаясь на тех грубых и неотесанных, праздно шатающихся лицемеров, которые под предлогом религии изыскивают себе без труда и усилий пищу, проповедуя другим бедность и презрение к земным благам… Представь себе, в какой беспорядок пришло бы все, если бы каждый стремился обеспечить себя только необходимым… Города утратили бы все свое великолепие, всю свою красоту, не возводились бы храмы и колоннады, исчезли бы искусства; пришли бы в полное расстройство наше существование и государство… Для государства деньги необходимы как жизненный нерв, и если в нем имеется много людей, стремящихся к приобретению денег, их можно рассматривать как основу и фундамент государства. В самом деле, если государство нуждается в помощи, к кому мы прибегнем: к бедным наемным работникам, а равно к тем, кто пренебрег богатством, или же к богатым, то есть алчным, ибо трудно разбогатеть без алчности?»{261} Таким образом, общественная польза неразрывно связана и даже обусловлена личной.

Правда, как и в других гуманистических диалогах, ни один из собеседников, в том числе Лоски, не выражает точку зрения автора полностью. Сам диалог начинается с речи Монтепульчано, которая содержит характерное для стоиков порицание скупости и корысти, являющихся корнем всех пороков. Наконец, завершающий беседу богослов Андреа Константинопольский в своей речи оправдывает стремление к обладанию богатствами, но считает, что оно должно быть умеренным, так как чрезмерная корысть превращает человека в раба неуемной жадности и в то же время пагубна для общества. Он, как и Лоски, осуждает лицемерное отношение к богатству духовных лиц, сочетающееся у них со страстью к накопительству. Это дополняет самую яркую часть диалога — утверждение о пользе и благотворности для общества богатства. Все это в целом — взгляды самого автора. Не случайно Браччолини в одном из писем говорит: «Если бы человек был лишен здоровья, богатства, родины, наша доблесть, без сомнения, была бы… бесплодной»{262}. Подлинная добродетель, пишет он в другом месте, не может существовать без отклика, так как она предназначена служить примером другим людям. Слава и богатство — вот две цели, к которым стремится человек, заключает Поджо. Такова квинтэссенция философии Браччолини, столь характерная для его времени и тех социальных слоев, которые он представляет в своем творчестве.

В «Книге о благородстве» развивается еще один лейтмотив гуманизма: Браччолини проводит мысль, что подлинное благородство зиждется не на знатном происхождении, а на достоинствах самого человека, его доблести. Ленивых же, бездеятельных, порочных не следует почитать лишь потому, что они принадлежат к знатному роду.

Остроумный и язвительный{263}, поклонник красоты, в каком бы виде она ни представала (античные памятники, природа, прекрасные женщины), писатель, с одинаковой легкостью употребляющий классическую латынь как для писем и ученых трактатов, так и в своих фацетиях и живой разговорной речи, Поджо был «одним из выдающихся ученых этого золотого века»{264}.

Соперником и противником Поджо Браччолини был Лоренцо Валла (1407–1457), блистательный ученый — философ и филолог, обладавший значительным критическим талантом и смелостью в ниспровержении традиционных авторитетов. Он был сыном юриста, родился и обучался в Риме. Став в 23-летнем возрасте профессором, Валла начал преподавать риторику в Павийском университете и вскоре приобрел известность. С 1435 г. в течение 13 лет он жил в качестве секретаря при дворе неаполитанского короля Альфонса Арагонского. Несмотря на то, что он должен был повсюду, даже в военных походах, сопровождать короля, Валла, как он пишет сам, «во время плаваний, странствий, в походах часто возвращался к ученым занятиям»{265}. Именно этот период был самым творчески насыщенным в жизни Валлы, снискавшего себе своими произведениями широкую славу.

Последние годы жизни Валла провел в Риме, занимая должность одного из секретарей курии в период, когда папа Николай V собрал при своем дворе многих видных гуманистов. Одним из выдающихся сочинений Валлы явился его ранний трактат «О наслаждении», позднее переработанный и получивший название «Об истинном и ложном благе». В диспуте принимают участие стоик (в первой редакции — Леонардо Бруни), эпикуреец (первый вариант — Антонио Беккаделли Панормита, неаполитанский поэт-гуманист) и христианин (первая редакция — Никколо Никколи). Стоик, выступающий первым, заявляет, что люди рождаются на свет животными. Природа побуждает людей тяготеть к злу и испытывать ненависть к добру, поэтому она не может принести им счастья. Единственным истинным благом, к которому должен стремиться человек, является добродетель; надо стойко, с достоинством переносить те несчастья, которые выпадут на долю человека. Наиболее яркую часть трактата составляет речь эпикурейца. Это — гимн, воспевающий чувственную природу человека. «То, что создала природа, может быть только свято и достойно похвалы», — заявляет он. «Природа… не возбуждала никаких пороков в людях… как думают невежественные и глупейшие стоики», — возражает он своему оппоненту. «Природа поставила перед тобой наслаждения и дала душу, склонную к ним»{266}. От самих людей зависит, умеют ли они достаточно полно пользоваться благами тела: здоровьем, красотой, силой и пр. И эпикуреец восторженно описывает красоту мужчин и женщин, наслаждения, которые даруют людям зрение, осязание, слух, обоняние, вкус. «О если бы у человека было не пять, а пятьдесят или пятьсот чувств!» — восклицает он{267}. Эпикуреец возвеличивает физическую любовь, без которой прекратился бы род человеческий. Он говорит, что не существует непроходимой грани между телом и духом, поэтому целью человеческой жизни является как чувственное, так и духовное наслаждение. «Итак, наслаждение — это благо, к которому повсюду стремятся и которое заключается в удовольствии души и тела… Роду живых существ ничего так не выделено природой, как сохранять свою жизнь и тело и уклоняться от того, что покажется вредным»{268}.

Валла тем самым отклоняется от доктрины Эпикура, который видел счастье не в наслаждении, а в отсутствии телесных и духовных страданий, безмятежности и спокойствии духа; мудрецы, по Эпикуру, стоят выше земной суеты и грубых чувственных наслаждений. «Когда мы говорим, — поясняет Эпикур, — что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении…но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог»{269}.

Кроме того, у Эпикура природа лишена страстей и творческого начала, а природа у Валлы — творец, она создала людей для наслаждения и дала им блага, которыми они могут наслаждаться.

Эпикуреец в произведении Валлы объявляет свое отношение к жизни добродетельным, но не в том смысле, который вкладывали в это понятие «позорнейший род людей — стоики»{270}. Добродетели являются служанками наслаждения, так как сводятся к умению овладевать земными благами, приобретать расположение людей и выгоды, воздерживаться от одного удовольствия для того, чтобы наслаждаться многими.

Таким образом, в основе действий людей лежит принцип пользы: «Если кто-то жесток и несправедлив по отношению к любому из чувств, он действует вопреки природе и вопреки своей пользе». Человеку выгодно следовать велениям природы. Однако индивидуализм отдельного человека не вступает в конфликт с интересами общества в целом. «Быть любимым всеми… является источником всех наслаждений… И, напротив, известно, что жить среди ненависти подобно смерти»{271}. По этой причине надо стремиться оказывать людям услуги. «Не может быть такого, чтобы люди, за исключением глубоко несчастных и привыкших к злодеяниям, не радовались благу другого человека и, более того, сами не были причиной его радости, например спасши его от нужды, пожара, кораблекрушения, плена. На основании ежедневной практики надо научиться радоваться благам других людей и всеми силами постараться, чтобы они нас полюбили. Это случится только тогда, если мы их полюбим и будем стремиться оказать им большие услуги, если мы пренебрежем этим, то никогда не сможем вести жизнь с радостью»{272}.

Третий участник спора, христианин, говорит, что земное наслаждение представляет собой ступень к небесному. При этом райское блаженство христианин, отклоняясь от средневековых представлений о рае, изображает как принявшую более возвышенные формы чувственную радость, которую испытывают не только души, но и тела, воскрешенные вместе с душами. Центральная идея о наслаждении как благе, обогащаясь и приобретая истинно христианскую (но нетрадиционную!) окрашенность, сохраняется.

Итак, Валла создает философскую систему, в которой христианство сливается с видоизменившейся эпикурейской философией. Однако само христианство при этом тоже значительно трансформируется: природа, созданная богом, совершенна, свята, и, следуя ее законам, человек способен достичь истинного блага. Вместе с тем стоицизм тоже вносит свою лепту в это учение: мысль, что человек достигает добродетели только благодаря собственным усилиям, созвучна гуманизму. Так появляется новое философское учение, впитавшее в себя различные направления мысли предшествовавших эпох и вместе с тем отличное от них. Его возникновение было возможно лишь на сравнительно высокой стадии развития гуманизма. Наслаждение, счастье провозглашаются главной целью человеческой жизни. Они не сводятся только к физическим радостям: Валла говорит об «удовольствии души и тела», по наиболее яркие краски он находит при описании телесных благ. В своем учении Валла сумел выразить столь полно, как это не сделал до него ни один из ренессансных мыслителей, страстное стремление к радостям бытия, непосредственно чувственное отношение к миру людей этой эпохи, эпохи, когда для Италии было характерно, по словам Ф. Энгельса, «питавшееся новооткрытой греческой философией жизнерадостное свободомыслие»{273}. Уверенность в том, что подавляющее большинство людей не может не стремиться приносить радость другим (ибо это — благо для них самих), также зиждется на гуманистическом представлении о прирожденной доброте человека, его благородстве. Принцип пользы не оборачивается у Валлы эгоизмом.

Гуманист «фактически выводит бога за круг человеческой морали, сохраняя за ним функцию создателя благ, поэтому и любить бога следует не самого по себе, а как источник благ»{274}.

Валла оправдывает стремление людей к материальным благам, объявляя ого добродетельным. Исходя из иных предпосылок и следуя иным путем, чем Браччолини и другие гуманисты, Валла приходит к тому же выводу — обоснованию нравственной природы и полезности богатства.

Трактат Валлы, защищавший исконную тягу человека к земным радостям, получил широкую известность и явился еще одним, сокрушительным ударом по средневековой этике, аскетизму.

Лоренцо Валла, который, по словам Современников, «привык не щадить ничего», смело ниспровергал обветшавшие авторитеты. «Ты приписываешь мне утверждения философов? — заявляет Валла в сочинении «О свободе воли». — Будто я не отважусь им противоречить!»{275}. Он возмущается теми, для кого Аристотель является объектом слепого поклонения: «Стыдно подумать, что есть учителя, которые принуждают своих учеников никогда не противоречить Аристотелю»{276}. Валла подвергает научной критике сочинения «отцов церкви», средневековое каноническое право, труды Тита Ливия и пр.

Поистине историческое значение имело произведение Валлы «Рассуждения о подложности так называемой Дарственной грамоты Константина». Валла, воспользовавшись благоприятной обстановкой — войной его покровителя Альфонса Арагонского с папой, — смог посягнуть на этот сфабрикованный в VIII в. документ, с помощью которого папы на протяжении многих столетий обосновывали свои притязания на светскую власть над странами Запада.

Валла выступает во всеоружии исторической и филологической критики. Посредством убедительных рассуждений он доказывает, что император Константин (IV в.) не мог уступить папе Запад, так как этим он бы «лишил себя лучшей части своей империи», а папа не мог принять такой дар, поскольку ему принадлежит лишь духовная власть, и «ничто не может быть прибавлено к этой власти, к этому сану, к этому царству»{277}. Сам мотив, якобы побудивший Константина совершить дарение (исцеление папой Сильвестром императора от проказы), Валла называет «бесстыдной выдумкой». Он подвергает уничтожающей критике содержание грамоты, находя в ней «дикие нелепости» — грубые исторические ошибки и несообразности. Далее он переходит к анализу языка и стиля грамоты. «Ну а варварские обороты речи, разве не свидетельствуют они о том, что вздор этот сочинен не в век Константина, а в более поздний век?»{278} В конце памфлета Валла требует, чтобы папа отказался от претензий на светскую власть. Он говорит «о подлости и коварстве римских первосвященников, избравших себе судьей не закон, а войну»{279}.

Валла осознает всю смелость своего выступления. «Я дерзаю выступать против верховного первосвященника, который вооружен не одним лишь мирским мечом, как короли и князья, но мечом церковным»{280}. И в самом деле, антицерковные трактаты Валлы привели его в 1444 г. на суд неаполитанской инквизиции, и только заступничество примирившегося к этому времени с папой Альфонса избавило его от церковной кары.

Лоренцо Валла всегда был «в водовороте кипящей вокруг пего общественно-политической борьбы. Об этом свидетельствуют беспримерный диапазон его критики, его беспощадность, зрелость его метода, принцип свободы мысли как норма, т. е. восстание независимого ума против гнета всякого авторитета…»{281}.

Подлинным последователем Эпикура был менее известный в гуманистических кругах ученый Козимо Раймонди из Кремоны (умер в 1435 г.). Его трактат «Речь в защиту Эпикура против стоиков, академиков (т. е. последователей Платона) и перипатетиков» был написан, очевидно, раньше труда Валлы «О наслаждении». Прежде всего он обрушивается на «бешеных стоиков», учение которых было близко средневековому аскетизму. Раймонди решительно отстаивает единство души и тела и право человека на удовлетворение своих естественных устремлений. «Но если мы состоим из души и тела, почему стоики пренебрегают тем в человеческом счастье, что свойственно человеку…? И почему заботятся о душе и презирают тело, жилище души?» «Природа, — утверждает Раймонди, — создав человека, так усовершенствовала его во всех отношениях… что он кажется созданным исключительно для того, чтобы предаваться любому наслаждению и радости». И Раймонди описывает чувства, дарующие человеку разнообразные удовольствия, перечисляет множество вещей, предназначенных природой преимущественно для его наслаждения. Он приходит к выводу, что «наслаждение есть высшее благо и… ко всему следует стремиться ради него». Богатства, почести, власть — всего этого люди домогаются с той же целью. Но под наслаждением Раймонди подразумевает не только чувственные радости, Удовольствие доставляет и знание, полученное благодаря изучению наук, литературы и искусства. В то же время знание служит «вспомогательным средством для приобретения богатств, благодаря которым мы можем провести жизнь с наслаждением».

Раймонди не сводит наслаждение к пирам, зрелищам, распутству. Добродетель должна служить уздой, сдерживающей страсти; поэтому «для соблюдения его (Эпикура. — М. А.) наставлений и следования им добродетель совершенно необходима»{282}. Раймонди отвергает искаженное представление об эпикуреизме как учении, низводившем людей до уровня животных (а именно в таком виде изображали это учение в средние века теологи и церковные проповедники).

* * *

Воплощением гуманистического идеала всесторонне развитого человека представлялся современникам Леон Баттиста Альберти (1404–1472). Он был математиком, философом, архитектором, теоретиком искусства, музыкантом, поэтом, живописцем. Альберти написал первую грамматику итальянского языка. Его карта Рима способствовала разработке принципов современной картографии. Трактат Альберти о шифрах представлял собой первый научный труд по криптографии (тайнописи). Его комедию «Филодокс», которую Альберти выдал сначала за древнеримскую, приписав ее продуманному им Лепиду, современники сочли античным подлинником. В трактате «Десять книг о зодчестве» Альберти обобщил опыт античного наследия и лучших архитекторов своего времени, провозгласив основой архитектуры «чудесное равенство пропорций»{283}. Поэт Полициано писал о нем: «Так изучил он следы древности, что постиг и представил воочию всю суть зодчества древних, и при этом придумал по только машины, механизмы и многие автоматы, но и удивительные формы зданий»{284}. Сам Альберти говорит: «Не было нигде ни одного хоть сколько-нибудь прославленного произведения древних, в котором я не стал бы тотчас доискиваться, нельзя ли чему научиться»{285}.

Но он не ограничивается простым копированием античных авторов. Суть ренессансного отношения к пим четко выражена в его словах: «Мы не должны действовать словно по принуждению законов, но, учась у них (древних. — М. А.) и привнося вновь изобретаемое, мы должны стремиться стяжать похвалу, равную с ними или, если возможно, еще большую»{286}. Какой же путь избрать для того, чтобы превзойти древних, прийти к новому и лучшему? «Зодчий будет изощрять силы своего ума практикой и трудом, — наставляет Альберти, — весьма важным для успешного усвоения этой науки, и он… добьется самостоятельности и независимости, постигая и изучая, насколько это необходимо, все свободные искусства, так что он не будет лишен в этом деле разнообразной и великой помощи наук»{287}.

Итак, черпать из опыта и наук то, что поможет создать новый архитектурный стиль, — таковы основы его теории зодчества. Он перестроил в строго классическом стиле церковь Сан-Франческо в Римини и фасад церкви Санта Мария Новелла во Флоренции, воздвиг там же палаццо Ручеллаи, принадлежавшего к очень богатому роду. В том же трактате Альберти замечает, что дворцу, расположенному в городе, должна быть свойственна «большая важность», — очевидно, чтобы повысить престиж ее владельца. По-ренессансному звучит у Альберти и описание образцовой загородной виллы, которая должна «всецело служить раздолью и радости»; в соответствии с этим перед виллой «для утехи и пользы будут далеко раскинувшийся цветущий луг, и залитое солнцем поле, и прохладные тени леса, и прозрачнейшие ручьи и речки… Пусть все улыбается приходящему гостю и приветствует его»{288}. Именно такими представляли себе идеальное место встреч и бесед гуманисты.

Большое влияние на развитие живописи оказали размышления Альберти о том, что художник должен подражать природе: «Необходимо, чтобы все движения тела были точно известны живописцам, которые научатся этому у природы»; сила воздействия искусства зависит от того, писал ли художник с натуры. «Поэтому все, что мы собираемся написать, мы будет заимствовать у природы»{289}.

Гуманиста интересует практическое применение наук и в других сферах человеческой деятельности. В своих «Математических забавах» он останавливается на том, как с помощью математики определить вес большого груза, глубину моря и т. д. В соответствии с практическими потребностями времени отношение гуманистов к точным наукам начинает меняться. Если Петрарка нападал на естественные науки, видя в них традиционную сферу интересов схоластов-перипатетиков, резко отграничивая их от гуманистических занятий, то творчество Альбертин являет собой синтез гуманистической философии и зачатков науки нового типа, ибо, разрабатывая теорию искусства, он рассматривает практику как один из источников познания.

Альберти родился в Генуе. Он был внебрачным сыном человека, принадлежавшего к могущественной флорентийской купеческой и банковской семье Альберти, находившегося в то время в изгнании. Отец, а затем опекун (дядя) умерли, когда он лишь начал учиться в Болонском университете, и членам семьи удалось лишить его наследства. Леон Баттиста, нуждавшийся в самом необходимом и часто болевший, продолжал свои занятия. Нетрудно угадать в словах одного из героев сатиры «Мом» воспоминания самого Альберти: «Изгнанный из отечества, я иссушал цветы своей юности в постоянных странствиях и непрерывных трудах; без передышки терзаемый нуждой и обидами, нанесенными врагами, я испытал вероломство друзей, грабеж со стороны родственников, клевету соперников, жестокость противников»{290}. Альберти получил звание доктора канонического права. Дальнейшая его жизць была связана главным образом с Римом, где он, подобно многим гуманистам, занимал должность одного из секретарей папской курии, и Флоренцией. Он был другом Бруни и ученого Паоло Тосканелли.

Художественные и научные идеи Альберти нельзя отделить от его моральной философии: они составляли неразрывное целое, были сторонами его видения мира. В представлении Альберти эстетический критерий красоты следует прилагать ко всем сферам общественной жизни: «Достойнейшей… является красота, и к ней прежде всего другого следует стремиться… В какой степени наши предки, мудрейшие мужи, считали, что к этому нужно прилагать старания, указывают и их законы, и военное дело, и богослужение, и вся их общественная жизнь. Поистине невероятно, как они заботились о том, чтобы все было украшено, словно полагая, будто жизненно необходимое, лишившись убранства и блеска украшений, станет чем-то безвкусным и пресным». И далее — обращение к высшему в глазах гуманиста авторитету: «Сама природа… непрестанно испытывает высочайшее наслаждение от красоты, не говоря уже о тех красках, которые она создает в цветах»{291}.

Этическая концепция Альберти занимает заметное место в истории гуманизма. Первый из его трудов на эту тему — диалог «О семье». Идеи Цицерона и других античных авторов претерпели серьезные изменения. Формируется учение, в центре которого стоит волновавший всех гуманистов вопрос о том, может ли человек быть господином своей судьбы. Эта же проблема ставится и в последующих философских сочинениях Альберти — «Бегстве от несчастий» (или «О спокойствии души»), «Домострое» и др.

Как отмечалось выше, человек, согласно христианской доктрине, обладает свободой воли лишь в определенных границах; в главном же его судьба (фортуна) определяется богом. Подобное учение не могло удовлетворить итальянских горожан этой эпохи, как и их идеологов. Но для пополанов было неприемлемо и античное представление о судьбе как слепом роке (фатуме), которому стоики предлагали подчиниться, сохранив внутреннюю свободу и признав разумность всего существующего на земле. Альберти порицает пассивное подчинение судьбе. «Фортуна… — пишет он, — легко губит и топит семьи, которые бросаются в ее волны либо вследствие неумения обуздать себя во времена своего процветания… либо из-за недостатка благоразумия и твердости перед лицом враждебных обстоятельств»{292}.

Для Альберти прошлое и настоящее соединено тесной связью, настолько живой, что древних римлян он называет: мы, латиняне, и, развивая свою мысль о том, что фортуна не всемогуща, в поисках большей убедительности часто обращается за примерами к национальному прошлому Италии — римской истории. Былую мощь Римской империи, ее «господство над всеми народами» он объясняет тем, что римские граждане хранили наилучшие, святые, древние обычаи, стремились уподобиться своим предкам и даже «превзойти их славные деяния», а главное — считали себя обязанными отдавать все свои труды и талант родине, общественному благу, жертвовали «имуществом, кровью, жизнью для того, чтобы поддержать власть, великолепие и славу латинян». «Можно ли сказать, — заключает он, — что это являлось даром фортуны? Можем ли мы признать, что обязаны фортуне тем, что обретено [нами] благодаря нашей доблести?»{293} Справедливые законы и доблестные государи, мудрые советы, смелые деяния, тяжкий и напряженный труд, любовь к отечеству, вера, усердие давали возможность либо помимо фортуны упрочить свое положение и снискать себе почет, либо по воле фортуны достичь еще большей славы. «Как мы можем утверждать, что двуличная и непостоянная фортуна способна разрушить и уничтожить то, что мы хотим окружить нашей заботой и подчинить нашему разуму…?»{294} Таким образом, личные качества дают человеку силы оказывать сопротивление судьбе. Если человек благодаря им заслуживает похвалы в обычных обстоятельствах, насколько же похвальнее снискать славу тому, к кому судьба относится враждебно. «По этой причине побеждайте фортуну терпением, побеждайте несправедливость людей добродетелью, разумно и мудро применяйтесь к обстоятельствам и временам, скромно и доброжелательно, усердно и трудолюбиво перенимайте обычаи и привычки людей и прежде всего старайтесь быть… добродетельными». «В гражданских делах и в человеческой жизни разум, несомненно, могущественнее фортуны, мудрость — случайности»{295}.

В написанном незадолго до смерти «Домострое» Альберти говорит: «В человеческую душу природа заложила некие искры, способные осветить ум лучами разума. Ты не найдешь никого, кому не доставляло бы удовольствия прекрасное, кто не испытывал бы страстного тяготения к добру. Поистине нет ничего прекраснее добродетели, ничего… полезнее добра»{296}. Virt* играет важную роль в жизни как отдельных семей, так и целых государств. Судьба не может отнять у человека virt*, благодаря которой человек способен обрести вечную и бессмертную славу. Virt* столь же неотъемлема от него, как здоровье. Это слово, повторяющееся в его трактатах несчетное число раз, очень емко. Оно означает не только доблесть, добродетель, но и твердость духа. Наконец, для Альберти virt* заключается в деятельном добре — неустанной работе, которая лежит в основе взаимоотношений между членами общества.

Труд — не проклятие, на которое люди осуждены за грехи, а средство обрести славу и счастье, добиться совершенства — «стать чем-то большим, чем мы являемся». Эта мысль заключена, в трактате «Бегство от несчастий»: «И мы, подобно судну, которому следует не гнить в гавани, а бороздить море, — мы стремимся с помощью труда достигнуть похвальной и славной цели»{297}. Альберти имеет в виду труд созидательный, творческий, так как лишь человеку дано, пишет он в «Домострое», «исследовать причины вещей, постигать свои мысли и давать оценку своим деяниям»{298}. Активная деятельность во благо себе самому и обществу — такова, по мнению Альберти, жизненная цель. «Заранее зная, что мы смертны и что на нас могут обрушиться любые бедствия, мы тем не менее должны делать то, что так высоко ценили мудрецы: трудиться, чтобы прошлое и настоящее принесли пользу временам, еще не наступившим». Но при этом человеку следует гармонично сочетать собственные интересы с интересами общества — эта идея повторяется в его произведениях неоднократно. Человек должен вести такую жизнь, чтобы быть «довольным самим собой, ценимым другими и полезным многим»{299}. В этом и заключается счастье. Наивысшего почета заслуживает человек, который «посвящает себя тому, чтобы навеки прославить свою родину, своих граждан и свою семью»{300}. Более того, «безнравственно не оказывать сопротивления злу там, где вы можете это сделать; и тот, кто допускает несправедливость в других, неправеден сам», — говорится в «Домострое»{301}.

Человек возвышается над прочими смертными созданиями благодаря разуму, который делает его сопричастным не только земному, но и небесному. Наука, искусство, нравственность — таковы плоды разума: обладая разумом, человек уподобляется богу. Если стоик Сенека говорил о необходимости соразмерить свои силы с возможностями, Альберти настаивает на том, чтобы люди дерзали, отваживались на многое. Человек способен господствовать над внешним миром, но он должен считаться с законами природы, а для этого должен их познавать. «Человек рожден, чтобы быть угодным богу, чтобы познать истинную первопричину вещей»{302}. Разум и знание дают человеку возможность быть свободным в рамках естественного порядка вещей. В то же время разум рождает в человеке чувство ответственности перед собой и перед обществом. «Знание… приобретает в концепции Альберти и глубокий социальный смысл. Оно — достояние всего общества и важное условие раскрытия всех его потенций»{303}.

Человек, общество, мир, окружающий человека, должны находиться в гармоничном согласии. Гармония «охватывает всю жизнь человеческую, пронизывает всю природу вещей. Ибо все, что производит природа, все это соразмеряется законом гармонии. И нет у природы большей заботы, чем та, чтобы произведенное ею было вполне совершенно. Этого никак не достичь без гармонии, ибо без нее распадается высшее согласие частей»{304}.

Таким образом, источником деятельности человека является он сам; в себе, своем разуме черпает он необходимые силы, и поприщем этой деятельности служат окружающая его среда и общество. Высшее счастье заключено не в созерцании бога и мистическом слиянии с ним, а в созидательном труде, и именно такой труд угоден богу. Праздность же является корнем всех потоков. Перед человеческим духом, интеллектом ставятся чисто земные цели. Благочестивые размышления о религии встречаются в его трактатах, но на первый план, оттесняя традиционные идеи греха и искупления, ничтожности человека, выступает человек — прекрасный и благородный, приближающийся к богу благодаря своему разуму и творчеству.

В теории искусства Альберти всегда чувствуется философ и политик, а в его этике — человек искусства. На гармонии — чувстве меры, пропорции, чувстве прекрасного основывается и описанный Альберти идеальный город, который должен быть построен по законам архитектуры. С эстетическим аспектом его устройства и утилитарным (водоснабжение и пр.) соседствует социальный.

Этот город по сути своей — итальянское государство того времени, т. е. государство, уже превратившееся в синьорию, но трансформированное воображением гуманиста. «В самой основе теории архитектуры Альберти лежит определенная философия общества, представление о социальных градациях внутри этого общества, распределение людей по различию их «достоинства» и соответственно по различию «подобающего» каждому из них», — писал советский ученый В. П. Зубов{305}. Любопытно предостережение гуманиста против опасности, которую таит в себе тяга к роскоши людей весьма скромного достатка: «Хорошо все соизмерять с достоинством каждого… Я предпочел бы, чтобы в частных домах у самых богатых лучше какое-нибудь украшение отсутствовало, чем у людей скромных и незначительных проявилась малейшая роскошь»{306}. Различая два типа государства — городскую республику и тиранию, Альберти полагает, что тиран должен иметь в городе крепость, чтобы можно было напасть «на врагов, на граждан и на своих солдат, если того потребует мятеж или измена»{307}. У сената должен быть укреплен вход, чтобы «бессмысленный народ, возбужденный каким-либо мятежным зачинщиком, в безрассудном неистовом смятении не мог беспрепятственно ворваться, угрожая отцам»{308}.

Общественная структура современного Альберти государства сопоставляется в «Домострое» со структурой семьи, в которой все члены и слуги обязаны подчиняться ее кормчему — главе семьи. Мудрый, доброжелательный и образованный кормчий обладает полной властью и по допускает у близких ему людей «разнузданной свободы». Так реальные контуры тирании проступают через изображение идеального города, т. е. государства. Сухо дидактически звучит заключение беспощадной сатиры «Мом»: герой оставляет Юпитеру трактат о государе, в котором даются следующие наставления: «Государю в его поведении следует [избегать крайностей]: он не должен ни уклоняться от всех дел, ни делать все сам… Он обязан позаботиться как о том, чтобы никто не владел чрезмерными богатствами, так и о том, чтобы не слишком много людей было бедными и находилось в безвыходном положении… Воздерживаться от перемен, — разве что к этому побуждает настоятельная необходимость сохранить достоинство государства или же твердая надежда увеличить его славу. Придерживаться пышности в публичной жизни и быть бережливым в частной… Добиваться спокойствия для своих [граждан] и славы для себя предпочтительнее мирными средствами, чем силой оружия. Терпеливо выслушивать просьбы и снисходительно относиться к недостойным поступкам людей низкого положения, если он желает, чтобы низшие смиренно переносили его роскошь»{309}. И снова в советах Мома Юпитеру отражены резкие контрасты времени Альберти, заметно его стремление сгладить их (при сохранении социальных различий), создать утопический образ государства устойчивого, не опасающегося внутренних бурь, основанного на разуме и гармонии — в соответствии с идеализированным образом человека, живущего в подобном городе.

Свои идеи Альберти стремился сделать достоянием широких пополанских кругов. Поэтому во многих произведениях он намеренно обращается к народному итальянскому языку. «Неужели кто-нибудь станет меня опрометчиво упрекать за то, что я пишу так, чтобы люди меня понимали? И не похвалит ли меня скорее человек благоразумный за то, что, пользуясь языком понятным, я больше стараюсь помочь многим, чем нравиться немногим? Ибо всем известно, что в наши дни образованных людей чрезвычайно мало»{310}. При этом Альберти немало способствовал развитию литературного итальянского языка. «Никто не прилагал больше усилий к тому, чтобы обогатить этот язык, чем Баттиста Альберти… Ему удалось придать нашему языку красноречие, характер и благородство латыни», — пишет младший друг Альберти — гуманист Кристофоро Ландино{311}.

Альберти пишет о вопросах, живо интересующих состоятельных горожан: в книге «О семье» он останавливается на наилучшем, по его мнению, образе жизни, ведении хозяйства, взаимоотношениях между домочадцами, воспитании детей и пр.{312} Большое внимание уделяется в этом трактате роли денег в жизни человека и общества и способам их расходования. «Тот, кто никогда не испытывал, какую боль и разочарование причиняет необходимость из-за нужды обращаться за помощью к другим, не знает, насколько полезны деньги… Кто живет в бедности… испытывает в этом мире большую нужду и большие лишения, и, может быть, ему было бы лучше умереть, чем жить в нищете», — говорит участник одного из диалогов «О семье»{313} — Джаноццо. Деньги лежат в основе всех занятий и промыслов, являются нервом ремесел, дают возможность удовлетворять любые желания, иметь дом и виллу. Для того чтобы обеспечить достаток в доме, «следует быть рачительным и остерегаться излишних расходов как смертельного врага». Вместе с тем надо избегать скупости, поскольку скупые никогда не бывают счастливыми, никогда не наслаждаются хотя бы частью своего богатства — аргументация вполне в духе пополанов того времени. Альберти — сторонник умеренности. Как Джаноццо, так и его собеседник Лионардо убеждены в необходимости при расходовании денег «придерживаться середины между слишком малым и чрезмерным»{314}. Природа должна служить человеку образцом для подражания, а она являет собой пример не только красоты и плодородия, но и бережливости.

О том, что надо избегать излишней роскоши, говорится и в трактате об архитектуре. Здесь этот мотив обретает этическое и социальное звучание. Обращаясь к назидательному примеру Древнего Рима, Альберти пишет: «Итак, доброе старое время по доброму обычаю соблюдало умеренность и в общественном, и в частном. А впоследствии, при расширении империи, почти повсюду роскошь возросла». Богатство ценится гуманистом высоко, однако не превыше всего. «Тот, кто хочет найти верное и правильное украшение, тот понимает, что оно заключается не в размерах богатства, а более всего в дарованиях ума»{315}. Неизмеримо важнее для человека разум, талант. И, конечно, доблесть, столь много значащая для Альберти. «Я из тех, мои сыновья, — говорит Лоренцо в первой книге «О семье», — кто скорее предпочел бы оставить вам в наследство доблесть, чем все богатства, но это не в моей власти»{316}. Это — не простая риторика, а убеждение; именно такие идеи определяли его отношение к миру. В то же время понятно и широкое распространение трактата «О семье» (в особенности его третьей книги — о главе семьи и ведении хозяйства), ставшего настольной книгой в пополанской среде.

Мы до сих пор останавливались на той стороне творчества Альберти, которая снискала ему столь широкую известность в эпоху Возрождения и наиболее полно изучена исследователями. Однако его личность и творчество не столь гармоничны, как представлялось долгое время (в обнаружении этого — немалая заслуга Э. Гарэна){317}. В таких произведениях, как «Мом» и «Застольные беседы» (написанные в разное время), остроироничный взгляд на жизнь соседствует с гротеском, причудливой фантазией, кошмарными видениями. Мир изображается как скопище глупцов, жизнь теряет всякий смысл, успокоение дает только смерть. «О мы, находящиеся в крайне бедственном положении и испытывающие тягостные несчастия смертные… которые никогда не могут избавиться от бед и мучения и которым повседневно грозят новые горести, так что каждому приходится жить в вечной скорби…»{318} «Человек — самый слабый… из всех живых существ на земле… почти тень сна»{319}, — порой вырывается у Альберти, Природа находится в непрестанном изменении: «Ты видишь землю то покрытой цветами, то отягощенной плодами и фруктами, то нагой, лишенной листвы, то унылой и мрачной из-за льда и снега, убелившего землю и вершины гор… И так происходит всегда, в бесконечном разнообразии», — говорится в «Теодженио». Но человек, включенный в этот вечный круговорот природы, не только неуклонно движется к своему концу: он оказывается во власти фортуны, свирепствующей за пределами законов природы. Подчас Альберти изображает человека как врага природы, всех живых существ (которых он поедает), врага человеческого рода и даже врага себе, ибо он мучает и терзает также самого себя{320}. Страшные кошмары предстают перед читателем в некоторых «Застольных беседах»{321}. В одном из диалогов («Несчастья») герой говорит о несправедливости фортуны, которая ввергла его в очень тяжелое положение, одиночество и нужду, несмотря на его высокие достоинства, в то время как людей бесстыдных, недостойных и бесчестных она наградила богатствами, благами и властью{322}.

Пожалуй, более всего окрашена горечью сатира «Мом». Сын ночи, злой и честолюбивый насмешник Мом вносит беспорядок в жизнь богов, которых он обвиняет в том, что из-за их пренебрежения делами на земле царит несправедливость. В результате интриги богов он был низвергнут на землю, где превратился в философа. Позднее Юпитер подвергает Мома за вносимые им раздоры суровой каре. Сам Юпитер, легкомысленный, неумный и тщеславный, желая исправить мир, все более запутывается в трудностях (что грозит нарушить разумный порядок в обществе), пока не решает оставить свой замысел, — идея, типичная для политической концепции Альберти, порицающего перемены. Самое сильное впечатление производит в «Моме» изображение людей: они обречены всю жизнь носить маски, которые сбрасывают только в момент смерти, когда Харон готовится переправлять их через Стикс. «Теперь я вижу притворство этого человека и то, что оно проистекает из обычая носить маску», — говорит умерший Геласт о своем бывшем друге Харону{323}.

Посвятив первую книгу «Застольных бесед» Тосканелли, Альберти пишет ему: «Ты, мой дорогой Пдоло, лечишь тела больных горькими и тошнотворными лекарствами, я же в этих моих сочинениях стремлюсь излечить болезни духа шуткой и смехом»{324}. Впрочем, Альберти намеревался исцелить человечество не смехом, а язвительной сатирой. Недаром «Мом», напечатанный в 1520 г. и до этого малоизвестный в Европе, близок по характеру «Похвале глупости» Эразма Роттердамского. Альберти пишет Паоло, что следует приучиться терпеливо переносить удары судьбы, если нельзя одержать верх над ней с помощью доблести. Представление о том, что человек — временами лишь игрушка в руках слепой судьбы, близко к концепции мыслителей XVI в. — Макьявелли и особенно Гвиччардини, полагавших, что не всегда людям удается благодаря своей доблести, смелости и упорству одолеть неблагоприятное стечение обстоятельств и воздействовать на ход событий.

Горечь сомнения, звучащая в некоторых трудах Альберти, а иногда даже полная утрата веры в людей — безумцев и лицемеров парадоксальным образом сочетается с оптимистическим звучанием других произведений гуманиста. Причину этого контрастного видения мира нельзя сводить к тягостным личным переживаниям, испытанным Альберти в юности. Мироощущение и мысль Альберти порой трагичны: он утрачивает свою уверенность во всемогуществе человеческого разума, будущее таит в себе угрозу чего-то неведомого, страшного, способного внезапно обрушиться на человека, каким бы стойким он ни был. Альберти временами ощущает невозможность находиться в том уравновешенном, безмятежно прекрасном мире, который создало воображение ранних гуманистов; может быть, он смутно чувствует несоответствие своих идеалов действительности: ему в меньшей мере присуща их счастливая способность не замечать дисгармонии между реальным миром и творимым гуманистами (и самим Альберти) мифом. Разлад, свойственный Альберти, не похож на душевное смятение Петрарки, лишь вступающего в новую эпоху. Это — скорее интуитивное предчувствие упадка Возрождения, который был, впрочем, пока далек; мир еще не обернулся для гуманистов своей трагической стороной, как это произойдет в период Позднего Возрождения и найдет свое выражение, к примеру, в творениях Микеланджело последних десятилетий его жизни. Отмеченная особенность мышления и мироощущения Альберти придает его произведениям особую глубину и напряженность.

Маттео Пальмиери записал: «1472 год. Леон-Баттиста Альберти, муж тонкого ума и редкой учености, умер в Риме, оставив превосходное сочинение об архитектуре»{325}. По мнению многих современников, он был «ученейшим, весьма красноречивым, по своему характеру прямодушным и щедрым, гордостью Флоренции и Италии, чей необычайный ум, божественный и всемогущий, достоин… восхваления и восхищения»{326}. С этой оценкой, если лишить ее характерных для того времени преувеличений, можно согласиться. Та роль, которую Альберти сыграл в истории итальянского Возрождения, обусловлена именно сочетанием его необычайно разносторонних талантов и гражданской направленностью его этики.

Эпилог

ЧЕЛОВЕК И ВСЕЛЕННАЯ

С 60–70-х годов XV столетия итальянский, и прежде всего флорентийский, гуманизм вступает в новую стадию развития. Вызвано это разнообразными причинами как внешнего, так и внутреннего характера. Прежде всего изменяется социальная и политическая обстановка. Республика Флоренции — главного оплота политических свобод — перерождается в синьорию. «Гражданский гуманизм» постепенно лишается основы, на которой он вырос. В творчестве отдельных мыслителей еще звучат характерные для него мотивы. Еще жив в 60-х годах Альберти; Аламанпо Ринуччиии в своих трудах призывает к активной жизни в обществе, политической деятельности, имеющей целью общее благо. Однако все отчетливее обнаруживается беспочвенность этих идей. Поэтому у многих гуманистов понятие деятельности, ее целей трансформируется: это уже не общественная деятельность, а только творческая — занятие наукой. Некоторые важные вопросы ренессансной философии либо были исчерпаны, либо утратили в изменившихся условиях свою актуальность. Вместе с тем перед гуманистической философией встают новые, более широкие проблемы, которые еще не могли ставить гуманисты предшествовавших поколений. Речь идет об основных проблемах бытия, о месте человека в космосе. Закономерно наступление следующего этапа в развитии гуманистической мысли — широкого философского обоснования гуманизма в плане онтологическом и дальнейшего возвеличения человека.

Средством этого возвеличения стала философия Платона, истолкованная в духе неоплатоников, с трудами которых Европу познакомили в XV в. византийские ученые и философы самой Италии, в том числе Марсилио Фичино (1433–1499).

В 1462 г. под покровительством Козимо Медичи сформировался кружок ученых, основателем и главой которого являлся. Фичино.

Марсилио Фичино, сын врача, поселившись после завершения медицинского образования во Флоренции, посвятил себя — по предложению Козимо Медичи — изучению платоновской философии и переводу на латинский язык трудов Платона и неоплатоников (Плотина, Прокла и др.). В вилле Кареджи (в окрестностях Флоренции), которую вскоре подарил ему Козимо, стала систематически собираться группа философов, поэтов, риторов, юристов, музыкантов, обсуждавших философские, литературные и политические вопросы. Подражая древним, члены кружка называли его Академией. Позднее, при Лоренцо Великолепном, этот кружок превратился в так называемую Платоновскую академию. Ее участники собирались то при дворе Лоренцо, то по-прежнему в Кареджи, то в Камальдоли, то во флорентийском соборе Санта Мария дель Фьоре, где Фичино читал лекции.

Идеалистическая философия Фичино, которую он сам называл «благочестивой философией» или «ученой религией», представляла собой своеобразный синтез платонизма и христианства. Однако само христианство у Фичино — это христианство беспредельно расширенное, включающее в себя все предшествующие религии и утратившее ортодоксальный характер. Фичино пишет, что по воле божественного провидения «благочестивая философия родилась некогда у персов с Зороастром и у древних египтян с Гермесом Трисмегистом{327}, вскармливалась далее у фракийцев с Орфеем… затем достигла расцвета у греков и италийцев с Пифагором и получила свою окончательную форму в Афинах у божественного Платона»{328}. Пифагор, Сократ и Платон являются, по убеждению Фичино, предтечами христианства. Некоторые античные философы, кончая Платоном, «окутывали святые тайны божественных истин покровом математических чисел и фигур или поэтическим вымыслом», для того чтобы к ним но имели доступа непосвященные. «Наконец, Плотин совлек с теологии эти покровы и первым и единственным… истолковал с помощью божественного света тайны древних»{329}.

Вера уже не может основываться на чудесах, полагает Фичино, она нуждается в философском рациональном обосновании. Платоновский Разум поможет укрепить основы христианской религии, пролагая ей путь к сердцам людей, и будет способствовать тому, что все народы признают ее истинной верой.

В своем главном труде «Платоновская теология о бессмертии души» Фичино изображает мир в духе платонизма. Этот мир представляет собой гармоничное целое. Высшей ступенью является бог. Он — первопричина всего сущего и в то же время включает в себя всю вселенную. Ниже бога — ангелы, или небесные Духи. Срединное положение во вселенной занимает человеческая душа. Опа двоякой, небесной и земной, природы, существует и в вечности, и во времени, находится между божественным и материальным началом. Поэтому душа может возноситься к богу. В то же время только душа, наделенная разумом, способна быть творческим и созидательным началом в телесном мире. Следующую ступень составляют качества, которые придают форму пассивному, низшему аморфному началу — телесности, простой первичной материи. Эта бесформенная материя «далее всего отстоит от творца и ближе всего к ничему»{330}. Таким образом, центральное место в мироздании принадлежит душе, являющейся связующим звеном, посредником между высшими и низшими субстанциями, по выражению Фичипо, «скрепой вселенной» (copula mundi). В комментарии на «Пир» Платона Фичино так рисует картину мира: «Божественная сила, все превосходящая, породив ангелов и души, тотчас же милосердно вливает в них, как в своих сыновей, сияние свое, в котором заключена плодоносная сила всего создаваемого. В ангелах и душах, как наиболее близких к божественной силе, она начертала гораздо более тщательно, чем в мире материи, строй и порядок всего мира. По этой причине та картина мира, которую мы видим, отчетливее всего сверкает в ангелах и душах. В них заключена форма каждой небесной сферы, солнца, луны и прочих светил, стихий, камней, деревьев, каждого из животных. Картины этого рода называются у платоников в ангелах прообразами и идеями, в душах — логосами (логос — разум. — М. А.) и понятиями, в материальном мире — формами и образами; ясные в материальном мире, они более ясны в душе и наиболее ясны в уме ангела. Таким образом, один лик божий сияет в трех по порядку расположенных зеркалах: в ангеле, в душе, в теле мира»{331}. В отличие от средневекового взгляда на человеческую природу как на нечто недостойное, орудие сатаны, Фичино и в ней видит частицу и отражение божества, получающую от него сияние и являющуюся частью гармоничного мироздания.

«Бог, оставаясь замкнутым в себе, вместе с тем находится везде». Материальная вселенная вращается вокруг него, чтобы воспринять бога каждой своей частицей. «Нет ничего другого, кроме всеобщей природы вещей, которая и является богом»{332}, — заявляет Фичино. У Фичино «не бог растворяется в мире, а скорее мир заключен в боге. И однако, пусть еще иерархически понятое, единство мира и бога свидетельствует о принципиально иной по сравнению с ортодоксальным креационизмом диалектической картине мира, исходящей из признания глубочайшей внутренней взаимосвязи природы и бога»{333}.

Бог является воплощением блага, добра, красоты, которые он изливает на вращающееся вокруг него: душу, природу, материю. Это неразрывное целое, состоящее из бесчисленного множества частиц, проникнуто любовью. Враждебность духа и плоти исчезает.

Незримый свет бога служит источником света, пронизывающего вселенную и проявляющегося в красоте, любви, тепле, которое «ведет свое происхождение от света». «Душа, воспламененная любовью, тем ярче светит, тем глубже видит и ощущает тем большее блаженство, чем сильнее она пылает». Счастье людей заключается в отдаче себя тому, кто олицетворяет высшую красоту, и путем полной самоотдачи люди вновь обретают себя. «Солнце притягивает к себе цветы и листья, луна движет водами и Марс — ветрами… Так каждого притягивает то, что доставляет ему радость»{334}.

Высшее счастье заключается в мистическом созерцании бога и слиянии с ним. Тем не менее — и это также отличает Марсилио Фичино от средневековых богословов — наслаждение красотой земного мира не отрицается, а признается ступенью на пути к высшему счастью. «Красота есть некая прелесть, живая и духовная, влитая сияющим лучом бога сначала в ангела, затем в души людей, в форумы тел и звуки, которая посредством разума, зрения и слуха движет и услаждает наши души, услаждая, влечет, и, увлекая, воспламеняет горящей любовью»{335}. Любовь, которая познает красоту мира, занимает, по Фичино, огромное место в жизни людей. Именно она дает душе человеческой возможность и силу воспарить ввысь, «превращает душу в бога»{336}. Но душа питает любовь и к телу, о котором она повседневно заботится. С помощью естественного света душа взирает на себя и тело, посредством сверхъестественного света, побуждаемая любовью (которую Фичино называет «божественным безумием»), она созерцает высшие ступени иерархии мироздания.

Фичиновская картина мира необыкновенно поэтична. Она полна возвышенной красоты. Мир находится в непрерывном движении. Участник Платоновской академии — поэт Анджело Полициано прославляет Фичино за возрождение платоновской философии: «Марсилио Фичино, флорентиец, чья кифара намного успешнее, чем [кифара] фракийца Орфея, вернула к жизни подлинную Эвридику, а именно — мудрость Платона»{337}.

Философия Фичино приводит его к гуманистической концепции высокого достоинства человека. Присутствие в человеке божественного начала возвышает его над животным. В душе человека заключено естественное влечение к бесконечному, что придает ему силу с помощью духа господствовать над телесными побуждениями и тем содействовать торжеству души. Фичино подразумевает под этим не аскетическое подавление естественной природы человека: он говорит о тесном родстве между его ощущениями и разумом. Однако разум он считает неизмеримо более высоким по сравнению с ощущениями: своими телесными нуждами человек в состоянии пренебречь, как это делал Диоген, ходивший зимой босиком по снегу.

Поскольку душа бессмертна и обладает способностью приближаться к богу, созерцая с высоты вселенную, человек обретает свободу и мудрость. Это делает его господином своей судьбы. «Дурным людям и благая фортуна причиняет зло, добрым же злая фортуна приносит добро»{338}.

Человеку свойственна тяга к познанию, небо не кажется ему слишком высоким, центр земли — слишком глубоким, для него не существует непреодолимых препятствий. Но поскольку человек не может существовать вечно, он стремится создать творения, память о которых сохранится в веках. Своим творчеством он в состоянии соперничать с природой, заставляя служить себе животных. Превосходство человека над ними заключается в умении говорить и писать, разнообразной сознательной деятельности, занятиях науками, искусствами и поэзией. Наконец, человек отличается от животных тем, что только он способен жертвовать собой ради общего блага. Разум, интеллект порождает творческие способности, его созидательная активность и мощь безграничны, он сопри-частей вечности.

Это гуманистическое представление о человеке влекло за собой стремление повелевать силами природы, используя сверхъестественные средства. Фичино, который перевел свод герметических книг, пытался достигнуть этого с помощью «натуральной магии» (magia naturale), пользуясь, в частности, пифагорейской символикой чисел. Его перевод сразу же приобрел широкую известность в Италии.

В своем стремлении к познанию человек уподобляется богу. Правда, «присущая нам способность познания исходит от бога»{339}, и познание, согласно концепции Фичино, является не результатом опыта, а даром божественного откровения. Подлинное знание о мире находится не в самом мире, а в боге, который хранит идеи (образы) сотворенного им мира.

Поскольку Фичино считал, что познание высшей истины было доступно, хотя и в ограниченной форме, египтянам, персам, евреям, грекам, римлянам, арабам, а приверженцам христианской религии оно открылось в наиболее полной форме, его философия и в этом аспекте по сути своей была обращена против церковной догматики.

Таким образом, видоизмененный платонизм Фичино — не просто узкая доктрина: это целостное мировоззрение, приближающееся к пантеизму. С помощью философских категорий Платона были поставлены кардинальные проблемы гуманизма. В силу этих причин философия Фичино оказала сильное воздействие на культуру конца XV и следующего столетия в самых различных ее аспектах.

Учеником и другом Фичино был один из самых блестящих гуманистов XV столетия Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), человек необыкновенных способностей и учености. Несмотря на то, что он умер в возрасте 31 года, он оставил неизгладимый след в истории гуманистической мысли, Сын одного из знатных сеньоров, человек очень богатый, Пико с ранней юности посвятил себя интенсивным занятиям философией и другими пауками. Кроме латинского и греческого, он овладел также халдейским, древнееврейским и арабским, а в общей сложности изучил около 20 языков.

Пико резко критикует гуманистов-филологов, которые к этому времени стали превращаться в ограниченных истолкователей стиля Цицерона и других риторов. В письме к гуманисту Эрмолао Барбаро Пико заявляет: «Мы будем обретаться не в школах грамматиков, а в академиях философов и кружках мудрецов, где ведутся споры не о матери Андромахи, детях Ниобы и прочих ничтожных вопросах, а о сути человеческих и божественных предметов»{340}. Следовательно, он осуждает не филологию вообще: в этом письме Пико подчеркивает, что его презрение вызывают «лишь те грамматики, которые похваляются своей филологической ученостью и не знают философии»{341}.

Пико углубился в изучение древней и средневековой философии не только Европы, но и Востока (большое влияние оказала на него, в частности, Каббала){342}. По его убеждению, только философия может помочь найти пути к истине. «Я ознакомился со всеми учителями философии, исследовал все книги и изучил все школы», — пишет он о себе{343}. Пико предпринимает грандиозную попытку соединить в некоей всеобъемлющей философии самые разнообразные по характеру, принадлежащие к разным эпохам и странам течения мысли. В 1486 г., в возрасте 23 лет, он составил «900 тезисов обо всем, что познаваемо». Тезисы были написаны для того, чтобы организовать в Риме общеевропейский диспут, в котором могли бы принять участие все желающие (причем живущим далеко Пико обещал оплатить проезд из собственных средств).

В тезисах шла речь о диалектике, метафизике, этике, физике, математике, теологии и магии. Весьма знаменателен даже неполный перечень тех философов и богословов, у которых были почерпнуты его положения: средневековые католические теологи разных направлений — Альберт Великий, Фома Аквинский, Дунс Скот, арабские последователи Аристотеля — Аверроэс, Авиценна, греческие перипатетики, неоплатоники (Плотин, Ямвлих, Прокл), пифагорейцы, халдейские философы (Трисмегист) и еврейские каббалисты. Попытка свободного обсуждения церковных догм и примирения католицизма с другими вероисповеданиями побудила папу создать комиссию, которая осудила часть тезисов как еретические и запретила их обсуждение. Однако Пико не отказался от них и в своей «Апологии» настаивал на праве человека свободно исследовать даже вопросы догматики и признать истинным только то, что согласуется с его собственными убеждениями. Лишь заступничество ряда влиятельных итальянских государей, в том числе Лоренцо Великолепного, освободило Пико, арестованного папским легатом.

В последние годы жизни он проявлял все больший интерес к религии и сблизился с Савонаролой.

Пико обладал поразительной способностью не просто воспринимать учения, весьма далекие друг от друга по содержанию, но и преобразовывать их в нечто органичное, несмотря на гетерогенность составных элементов его философии. Более того, она как нельзя лучше соответствовала духу Возрождения во второй половине XV столетия. Стержень философии Пико’ — утверждение, что знание и мудрость, накопленные человечеством за все время его существования, проявлявшиеся в разные эпохи в различных формах, составляют непрерывную цепь в развитии человеческого интеллекта. Истина едина, и хотя философские учения во многом различались между собой, каждое из них содержало и истинные суждения. В получившей широкую известность «Речи», которой он намеревался открыть диспут, Пико пишет, что удел лишь узкого ума — ограничиваться какой-либо одной философской школой. «По этой причине я не удовлетворился тем, что дополнил общепринятые догмы многими учениями, почерпнутыми из древней теологии Гермеса Трисмегиста, многими из доктрин халдеев и пифагорейцев и многими из тайных мистерий евреев… Я предложил црежде всего [тезис] о согласии между Платоном и Аристотелем, в которое многие ранее верили, но ни один не сумел достаточно убедительно доказать… Сверх того, я намереваюсь привести несколько разделов, в которых я утверждаю, что мнения Скота и Фомы (Аквинского. — М. А.) и… мнения Аверроэса и Авиценны, которые считаются противоречащими друг другу, находятся в согласии между собой». Новое учение открывает возможность «ответить на любой вопрос, относящийся к натурфилософии или теологии, посредством метода, значительно отличающегося от [методов], присущих той философии, которой обучают в школах и занимаются философы этого века»{344}.

Все упоминаемые Пико философские системы, по его мнению, ничем не противоречат христианству. Например, он пишет: «Теперь я перехожу к предметам, которые я извлек из древних тайных мистерий евреев и привел с целью подкрепления нерушимой католической веры»{345}.

Противоречия между Платоном и Аристотелем, Авиценной и Аверроэсом, Фомой Аквинским и Дунсом Скотом, между философскими системами, в большей или меньшей степени идеалистическими и материалистическими, Пико намеревался преодолеть с помощью представления о единстве всего сущего. «Множество всех начал составляет единое»{346}. Сущее находит выражение в разнообразных формах. Разные миры, т. е. различные сферы действительности, глубоко проникают друг в друга, ибо вся материя пронизана жизнью (в неоплатоновском духе). Средоточием этих миров является человек, сочетающий в себе духовное и телесное начала. Природа и Священное писание представляют собой книги, написанные богом разными письменами, но человек может постигнуть их внутреннюю суть: первую книгу — благодаря естествознанию, вторую — посредством Каббалы.

Пико надеялся с помощью своего учения привести всех людей, исповедующих разные религии и придерживающихся различных учений, к «философскому миру».

Еще более важной стороной философии Пико, получившей особенно яркое выражение в «Речи», было философское обоснование возвеличения человека (поэтому его вступительное слово к диспуту стало известно под названием «Речь о достоинстве человека»).

В начале речи Пико приводит слова из трактата «Асклепий», приписывавшегося Гермесу Трисмегисту: «Великое чудо есть человек!» Пико не просто повторяет эту мысль, он доказывает, почему «человека по праву называют и считают великим чудом, живым существом, действительно достойным восхищения». Бог, создав мир и исчерпав весь материал, распределив все «по высшим, средним и низшим сферам», пожелал, «чтобы был кто-то, кто оценил смысл такой большой работы, любил бы ее красоту, восхищался ее размахом». Тогда он сотворил человека и, «поставив его в центре мира, сказал: «Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставлю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь»{347}.

Итак, человек полностью выпадает из иерархии мироздания. Его величие заключается не в том, что он занимает высокое, но твердо установленное ему творцом место в этой иерархии, а в том, что он сам выбирает себе место. У него нет и определенной формы. Диапазон его возможностей практически безграничен. «Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные… О высшее и восхитительное счастье человека, которому дано владеть тем, чем пожелает, и быть тем, чем хочет!.. Рождающемуся человеку Отец дал семена и зародыши разнородной жизни, и соответственно тому, как каждый их возделает, они вырастут и дадут в нем свои плоды. И если зародыши растительные, то человек будет растением, если чувственные, то станет животным, если рациональные, то станет небесным существом, а если интеллектуальные, то станет ангелом и сыном бога»{348}.

Слова Пико делла Мирандола — как бы итог всего предыдущего развития гуманизма. Человеку дана полная свобода не для спасения души, а для того, чтобы он мог творить самого себя.

Это приводит Пико к выступлению против столь распространенной в его время, в частности среди гуманистов, веры в астрологию; он пишет трактат «Рассуждения по поводу астрологии». Звезды не могут определять судьбы отдельных людей и царств, так как для Пико это означало бы нарушение естественного порядка вещей и умаление свободной воли и творческих сил человека — господина своей судьбы.

Очень большую роль в философии Пико играет тезис о том, что человек, владея разумом, способен познать и окружающий его мир, и самого себя. «Знаменитое «познай себя» побуждает и вдохновляет нас на познание всей природы, с которой человек связан почти брачными узами»{349}. К знанию же ведет человека философия: люди должны заниматься «разъяснением тайн природы с помощью философии». Следующей ступенью познания является «видение божественных дел через свет теологии»{350}.

Философии Пико придает столь важное значение и потому, что она склоняет людей к добродетели. Более того, если люди осознают посредством знания истину, которая заключена во всех религиях, и если они с помощью философии обуздают «дикие порывы и гневный пыл льва», они придут к единой, христианской вере; это будет означать объединение всех людей, наступление вечного мира, в то время как теперь «дома у нас идет тяжелая междоусобная распря и гражданская война»{351}.

Занятия Каббалой являлись для Пико попыткой «найти средство, которое привело бы к обращению всего человечества»{352}. «Естественная философия уймет споры и борьбу мнений, которые угнетают, раскалывают и терзают беспокойную душу»{353}. Поскольку философия ведет к познанию добродетели и благу для всего человечества, Пико приходит к выводу, что занятия философией должны быть уделом всех. «Губительное и чудовищное убеждение, что заниматься философией надлежит немногим, либо вообще не следует заниматься ею, поразило все умы. Никто не исследует причины вещей, движение природы, устройство вселенной, замыслы бога, небесные и земные мистерии, если не может добиться какой-либо благодарности или получить какую-либо выгоду для себя. К сожалению, стало даже так, что учеными считают только тех, кто изучает науку за вознаграждение»{354}. Пико обрушивается на тех, кто исследует философию не для того, чтобы обрести истину. «Так как их жизнь проходит в поисках денег или славы, то они даже для себя самих не размышляют над истиной. Я не постыжусь похвалить себя за то, что никогда не занимался философией иначе, как из любви к философии, и ни в исследованиях, ни в размышлениях своих никогда не рассчитывал ни на какое вознаграждение или оплату, кроме как на формирование моей души и на понимание истины, к ко-горой я страстно стремился{355}… Именно философия научила меня зависеть» скорее от собственного мнения, чем от чужих суждений, и всегда думать не о том, чтобы не услышать зла, но о том, чтобы не сказать или не сделать его самому»{356}.

Итак, гимн человеку, его поистине безграничной способности познания, свободного созидания самого себя, своей судьбы, идея сплочения всего рода людского — главное содержание философии Пико делла Мирандола, завершившей историю гуманизма Кватроченто.

Идеи Платоновской академии оказали сильное и длительное воздействие на искусство Ренессанса. Фичиновские идеи и образы — вселенская гармония, источаемый богом свет, пронизывающий мироздание, «смех звезд», динамическая система непрерывного вращения ввысь — к творцу и вниз — к земле и людям — не могли не повлиять на эстетику, поэзию и живопись. «После Фичино красота… становится признаком всеобщности космоса, его единства. Все это дает представление о страстном стремлении вернуться к целостности мира»{357}. Широкое распространение этих идей в среде образованных людей облегчило и восприятие подобного искусства зрителем.

Особенно явственно прослеживается влияние философии Фичино на творчество Сандро Боттичелли (непосредственно связанного с Платоновской академией). «Страстная любовь к физической и моральной красоте» у Платона, о которой восторженно писал Фичино в комментариях к «Пиру», одухотворяет и картины Боттичелли. Если сюжет «Весны» был, очевидно, навеян стансами поэта медичейского круга Анджело Полициано, то в «Рождении Венеры» чувствуется близость не только к одному из стихотворений Анджело, но, по-видимому, и к комментарию Фичино к «Пиру», истолковывавшему миф о рождении Венеры из пены морской как оплодотворение богом души, порождающей из себя самой красоту, т. е. Венеру. Обе картины имеют аллегорический смысл: по всей вероятности, в них в образе Венеры воплощено фичиновское представление о Венере как символе человечности и духовной красоты. Однако этим конкретным примером не ограничивается, разумеется, значение эстетического учения Фичино: оно «явилось теоретической основой поисков красоты и гармонии мира в творчестве мастеров Высокого Возрождения, в итальянской поэзии XV–XVI вв., в многочисленных трактатах и диалогах о любви от Льва Еврея до Торкватто Тассо»{358}. В этих трактатах в бесчисленных вариантах рассматривались вопросы о природе любви и красоты, воздействии красоты на человека, о мировой гармонии: любовь из уз, связующих Людей, превращалась в нечто высшее, объединяющее и одухотворяющее вселенную.

* * *

От мироощущения — к мировоззрению, от отдельных прозрений — к системе взглядов, от проблем человека как личности и члена общества — к проблеме места, занимаемого человеком во вселенной, — таким был путь, пройденный гуманизмом за два столетия.

Данте обобщил все систему средневекового миропредставления. Но в то же время этот синтез начал наполняться новым содержанием. Благодаря своему гению Данте сумел предвидеть некоторые черты близившегося Возрождения, еще не различимые для взора его современников.

Небольшой промежуток времени между Данте и Петраркой (которому к моменту смерти Данте было 17 лет) разделял разные периоды в духовной жизни Италии. Для Петрарки главным стало углубленное познание своей души, самого себя, а не познание бога. В его творчестве не только отразились чаяния и стремления лучших умов его времени: с Петраркой связано зарождение того типа мышления, который лег в основу ренессансной культуры. В произведениях Петрарки в неразвернутой форме содержались основные идеи, развитые следующими поколениями гуманистов.

Преодолевая представление о дуализме человеческой природы, отчасти присущее еще Петрарке и Салютати, более поздние ренессансные мыслители приходят к ее полному оправданию. Основополагающими критериями при оценке человека они считали категории добра и зла; доброта свойственна природе человека и является нравственной нормой в его отношениях с другими людьми. Недаром столь большое значение придавалось «моральной философии»— этике, политике, экономике, а также истории, педагогике, риторике и поэзии, т. е. тем наукам, которые, по убеждению гуманистов, формируют душу человека, а также способствуют совершенствованию общества в целом, укрепляют связи между людьми. Вопрос о социальной природе человека — следующая проблема, над которой размышляли гуманисты. Они решали ее по-разному: под деятельностью человека, единственно достойной его, одни гуманисты понимали занятия, прямо направленные на благо общества, другие — действия, имеющие целью достижение собственного счастья, но все же в конечном счете созвучные интересам общества.

В соответствии с представлением о самоценности личности пересматривалась традиционная шкала нравственных норм. Таким образом, все направления раннего гуманизма имели этическую основу.

Несмотря на крайнее разнообразие учений и школ гуманистов, их объединяло главное — глубокая вера в человека, в его высокое предназначение. Это и придавало новому мировоззрению огромную силу воздействия. Оно являлось сплавом разнородных по своему происхождению идей (что соответствовало характеру эпохи, находившейся на стыке средних веков и нового времени), но эта гетерогенность не лишала его целостности.

В экономической и социальной обстановке XIV–XV вв. постепенно переосмысливались предшествовавшие культуры, которые служили материалом для созидания культуры нового типа. Ее представители вырабатывали свое мироотношение и свои собственные творческие методы.

Если первые гуманисты пытались примирить «Цицерона и Христа», а из античных философских школ воспринимали в основном перипатетиков и стоиков, то в дальнейшем круг культурных ценностей расширился: с Валлой и Раймонди эти философские учения дополнились по-своему понятым эпикуреизмом, с Фичино и Пико делла Мирандола — не только неоплатонизмом, но и учениями, связанными с древними восточными верованиями, средневековой мудростью Каббалы, арабов и европейцев. Все религии сливаются во «всеобщую религию», все культуры питают ту, которую творят члены Платоновской академии. Их философия объединяла в едином сплаве, вне узких рамок средневековых школ, различные направления мысли. Она, несомненно, утратила некоторые завоевания гуманизма предшествовавшего периода, и прежде всего гражданский пафос: им чуждо представление о долге каждого человека, обязанного активно содействовать благу общества, — представление, которое являлось столь важной чертой флорентийского гуманизма первой половины XV в. Утратилось и непосредственное чувство наслаждения земными радостями, в философии наиболее ярко выраженное Лоренцо Валлой и Раймонди. Но вместе с тем — и это главное — гуманистическая мысль вступила в новую сферу. Душа человека ставится в центр вселенной. Человек вырастает до космических масштабов, уподобляется богу. Открывшиеся перед человеком творческие возможности представляются поистине неисчерпаемыми, соразмерными его дерзким помыслам.

Однако к концу XV в. неоплатонизм исчерпал себя. «Миф Ренессанса был найден. Но он скоро обнаружил свои слабые стороны и распался вследствие непреодолимых противоречий»{359}. Филологический гуманизм также пришел в упадок. Ренессансная мысль в XVI в. устремляется в новые сферы. Формируются политические учения Макьявелли и Гвиччардини. Главным же направлением становится натурфилософия. Она была многим обязана гуманизму предшествовавших столетий вообще, неоплатонизму в частности. Платоновская идея эманации божества давала натурфилософам возможность устранить дуализм божественного и телесного начала. Свойственные философии Фичино и Пико делла Мирандола элементы пантеизма превратились в последовательный пантеизм у известного натурфилософа Франческо Патрици и у Джордано Бруно, отождествлявших вселенную с богом. «Вселенная эта есть сам бог», — пишет Патрици{360}. Ту же мысль развивает Бруно: «Душа мира и божество… суть целиком во всем…»; «Природа либо есть бог, либо божественная сила, открытая в самих вещах»{361}.

Какова же роль гуманизма в становлении и развитии естествознания? Ответить на этот вопрос очень не просто.

В представлении многих гуманистов XIV–XV вв. человек может, не прибегая к божественному вмешательству, подчинить себе природу. Орудием человека, средством заставить служить себе окружающий мир они считали магию, астрологию и алхимию; в этом своеобразном использовании средневековых представлений также проявляется оригинальность нового мировоззрения. Незнание законов природы оборачивается стремлением управлять ими с помощью магических средств.

На протяжении XIV, XV и даже большей части XVI в. наука развивалась в тесной связи с фантастическим восприятием мира. В сознании гуманистов уживались реальный и мифологический планы, одинаково характерные для ренессансного мышления. Математика сливалась с символикой чисел, элементы точных наук — с поэтическим вымыслом. «Но я учил главным образом тому, как сводить созерцание естественных наук к искусству», — писал в XVI в. математик Кардано{362}. И даже для гениального Коперника стремление онтологически обосновать истинность гелиоцентрической системы покоилось прежде всего на соображении, что только эта система способна воплотить подлинную гармонию мира.

И все же не только натурфилософия, но и гуманизм XIV–XV вв. создал необходимые предпосылки для формирования с конца XVI — начала XVII в. науки нового времени — естествознания, основанного на изучении законов природы с помощью экспериментально-математического метода. Гуманисты осмелились восстать против догматического мышления, заменявшего свободное исследование принятием «истин», считавшихся окончательными и не подлежащими обсуждению, — «истин», заключенных в Библии, трудах «отцов церкви» и ортодоксальных теологов, в препарированном схоластами учении Аристотеля.

Само признание гуманистами возможности существования разных направлений и концепций природы, готовность включить их в свои философские системы означали «кризис теории единственного автора, единственной книги, в которой хранится знание»{363}.

Антиавторитаризм ранних гуманистов, их свободомыслие нашли свое выражение в приемах, выработанных ими в процессе занятий «словесностью»: в применении филологической критики при толковании античных и, что еще важнее, средневековых документов, в методах исторической критики памятников, основанных на выявлении в источнике внутренних противоречий, в сопоставлении со свидетельствами других источников и пр.

Наконец, своими переводами они заново открыли Европе научное наследие древности — Платона, Демокрита, Эпикура, Лукреция, врачей и географов античности; особое значение в этом смысле имело знакомство с Архимедом. Впрочем, и Аристотель был по сути открыт заново.

Все это расчищало путь для появления точного естествознания, начало которому положил Галилей.

Деятели Раннего Возрождения в Италии создавали основы культуры, которая могла существовать лишь на протяжении сравнительно короткого времени, пока были налицо столь счастливо сложившиеся для нее обстоятельства. Однако трудно переоценить ее значение для последующих эпох человеческой цивилизации.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Палаццо Веккьо. Флоренция. Конец XIII — начало XIV в.

Миниатюра из флорентийской таможенной книги

Данте.

Фрагмент фрески Андреа дель Кастаньо

Лоренцо Великолепный.

Бюст неизвестного мастера.

Конец XV в.

Maрсилио Фичино.

Фрагмент фрески Доменико Гирландайо

Пико делла Мирандола.

Неизвестный художник XV в.

Леон Баттиста Альберти. Автопортрет.

Бронзовый медальон.

1430-е годы

Петрарка за работой.

Миниатюра из итальянской книги XV в.

Амброджо Лоренцетти.

Город XIV в. Фрагмент фрески из Палаццо Пубблико.

Сьена. 1337–1339 гг.

Доменико Гирландайо.

Деталь фрески «Рождение Марии»

в церкви Санта Мария Новелла.

Флоренция. 1486–1490 гг.

Антонелло да Мессина. Портрет юноши.

1475 г.

Антонелло да Мессина.

Мадонна Аннунциата. Ок. 1470–1473 гг.

Леон Баттиста Альберти.

Фасад церкви Санта Мария Новелла

Флоренция. 1456–1470 гг.

Пьеро делла Франческа.

Идеальный город. Урбино. 1470 г. (?)

Пьетро Перуджино (?). Молодой флорентиец.

Фрагмент из «Жизни св. Бернарда»

Церковь

Санта Мария дель Фьоре.

Флоренция. 1296–1436 гг.

Сандро Боттичелли.

Минерва и кентавр.

Ок. 1482–1483 гг.

Леон Баттиста Альберти.

Фасад палаццо Ручеллаи.

Флоренция. 1446–1451 гг.

На заставках изображено:

От автора — Золотой флорин XV в. с гербом Флоренции

К главе I. Италия — родина Возрождения. — Лука делла Роббиа. Герб цеха строителей

К главе II. Новые люди. — Андреа делла Роббиа. Герб цеха Сета

К главе III. Основные черты Возрождения. — Прогуливающаяся пара и музыкант. Гравюра неизвестного флорентийского художника XV в.

К главе IV. В преддверии Ренессанса. — Иллюстрация Сандро Боттичелли к «Божественной комедии» Данте. 90-е годы XV в.

К главе V. Начало гуманизма. — Петрарка и Лаура. Миниатюра из рукописного кодекса XV в. стихотворений Петрарки. Милан, библиотека Тривульциана.

К главе VI. Столетие поисков и открытий. — Леон Баттиста Альберти. Сант Дидреа в Мантуе (по проекту 1470 г.)

К эпилогу. Человек и вселенная. — Микелоццо ди Бартоломео. Палаццо Медичи. Внутренний двор. 1444–1460 гг.

INFO

А 13 Абрамсон М. Л. От Данте к Альберти. — М.: Наука, 1979.— 176 с., ил., 0,5 ил. — (Серия «Из истории мировой культуры»).

5.4

А 10603-022/054(02)-79*50–78 НП 0504000000

Мэри Лазаревна Абрамсон

ОТ ДАНТЕ К АЛЬБЕРТИ

Утверждено к печати

редколлегией серии научно-популярных изданий

Редактор И. II. Осиновский

Редактор издательства Н. В. Шевелева

Художник М. М. Бабенков

Художественный редактор И. В. Разина

Технический редактор Р. Г. Грузинова

Корректоры Г. М. Котлова, Ф. Г. Сурова

ИБ № 7409

Сдано в набор 21.12.78.

Подписано к печати 18.04.79.

Т-02759. Формат 84x108 1/32

Бумага типографская № 3

Гарнитура обыкновенная

Печать высокая

Усл. печ. л. 9,66. Уч. изд. л. 9,8. Тираж 75 000 экз. Тип. зак. 1304

Цена 35 коп.

Издательство «Наука»

417864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 04а

2-я типография издательства «Наука»

121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10

…………………..

Скан: 13cр

FB2 — mefysto, 2024

Комментарии

1

Ottonis episcopi Frisingensis et Rahewini Gesta Frederic! seu rectius Cronica, II, 14. Berlin, 1965, S. 308.

2

Питти Бонаккорсо. Хроника. Л., 1972, с. 12.

3

Social and Economic Foundations of the Italian Renaissance / Ed. by A. Molho. New York; London, 1969, p. 55.

4

Питти Бонаккорсо. Указ, соч., с. 12. Одним из верховных органов Флоренции того времени была коллегия приоров, а их главой — гонфалоньер справедливости.

5

Цит. по: Гуковский М. А. Итальянское Возрождение. Л., 1947, т. I, с. 243–244.

6

Social and Economic Foundations of the Italian Renaissance, p. 200.

7

Питти Бонаккорсо. Указ, соч., с. 12.

8

Рутенбург В. И. Итальянские коммуны. — Введение к кн.: Итальянские коммуны XIV–XV вв.: Сб. документов. М.; Л., 1965, с. 14.

9

Макьявелли Никколо. История Флоренции. Л., 1973, с. 262.

10

Там же, с. 262–263.

11

Творения бл. Августина, епископа Иппонийского. Киев, 1880, с. 356.

12

Правда, по мере роста в Европе денежного хозяйства вообще и поступлений в курию в частности сама церковь, создавшая сложную финансовую организацию и использовавшая банкиров в качестве агентов по сбору доходов, была вынуждена смягчить свое осуждение ростовщичества. В особенности это относится к проповедникам в Италии — центре международного кредита. Однако в основном богословы по-прежнему придерживались старых этических норм.

13

Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1972, с. 172.

14

Цит. по; Вес Ch. Les marchands *crivains. Affaires et humanisme * Florence. 1375–1434. Paris, 1967, p. 103–104.

15

Ibid., p. 105.

16

Питти Бонаккорсо. Указ. соч., с. 27.

17

Там же, с. 51.

18

См.: Вопросы истории, 1962, № 12, с. 97.

19

Morelli Giovanni di Pagolo. Ricordi / A cura di V. Branca. Firenze, 1956, p. 232, 226–227.

20

См.: Bee Ch. Op. cit., c. 106.

21

Morelli Giovanni. Op. cit., p. 226.

22

Цит. по: Gage J. Life in Italy at the Time of Medici. London; New York, 1968, p. 57.

23

Цит. по: Гуковский M. A. Указ. соч., T. I, c. 218. Гуковский ошибочно приписывает стихи Пеголотти.

24

Morelli Giovanni. Op. cit., p. 82.

25

Ibid., p. 85.

26

Ibid., p. 143.

27

Питти Бонаккорсо. Указ, соч., с. 63.

28

Саккетти Франко. Новеллы. М.; Л., 1962, с. 222 (новелла 148).

29

Morelli Giovanni. Op. cit., p. 251, 252.

30

Social et Economic Foundations of the Italian Renaissance, p. 203.

31

Питти Бонаккорсо. Указ. соч., с. 57.

32

Цит. по: Вес Ch. Op. cit., p. 107.

33

Morelli Giovanni. Op. cit., p. 275.

34

Цит. по: Вес Ch. Op. cit., p. 107.

35

Ibid., p. 311.

36

Ibid., p. 313.

37

Morelli Giovanni. Op. cit., p. 177.

38

Social and Economie Foundations of the Italian Renaissance, p. 199.

39

См.: Bee Ch. Op. cit., p. 372.

40

Morelli Giovanni. Op. cit., р. 151; 149–150.

41

Рутенбург В. И. Три книги о Датини. — Средние века, 1965, вып. 27, с. 240.

42

См.: Вес Ch. Op. cit., p. 110.

43

Ibid., p. 276.

44

Ibid., p. 277.

45

См.: Рутенбург В. И. Указ. соч., с. 234.

46

Цит. по: Вес Ch. Op. cit., р. 327.

47

Данте Алигьери. Божественная комедия/Пер. М. Лозинского. М., 1967. Чистилище, XI, 106–108.

48

Идеи эстетического воспитания / Сост. В. П. Шестаков. М., 1973, т. I, с. 240.

49

Гуревич А. Я. Указ. соч., с. 84.

50

Цит. по: Gage J. Op. cit., р. 57.

51

Цит. по: Вес Ch. Op. cit., p. 319.

52

Гуревич А. Я. Указ. соч., с. 137.

53

Alberti Leon Battista. I libri della famiglia / A cura di R. Romano e A. Tenenti. 2 ed. Torino, 1972, p. 261.

54

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве. М., 1937, т. II, с. 40.

55

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 346.

56

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. М., 1956, т. 1, с. 155.

57

Боккаччо Дж. Декамерон. М., 1955, с. 374.

58

Итальянское Возрождение. Гуманизм второй половины XIV — первой половины XV века: Сборник источников / Сост. и пер. Н. В. Ревякина. Новосибирск, 1975, с. 130.

59

Garin E. Il Rinascimento ita-liano. Milano, 1941, p. 98.

60

Итальянское Возрождение, с. 64; 70.

61

Alberti L. В. I libri della famiglia, p. 161.

62

Итальянское Возрождение, с. 68.

63

Петрарка Франческо. Моя тайна. — В кн.: Петрарка Франческо. Избранное. Автобиографическая проза. Сонеты. М., 1974, с. 114.

64

См.: Ревякина Н. В. Миф о Геракле в толкованиях гуманиста Салютати. — В кн.: Бахрушинские чтения. Новосибирск, 1973, вып. III, с. 40–42.

65

История эстетики; Памятники мировой эстетической мысли / Ред. — сост. В. П. Шестаков. М., 1962, т. I, с. 487.

66

Итальянское Возрождение, с. 99.

67

Там же.

68

Chabod F. Il Rinascimento. — In: Interpretazioni del Rinascimento / Testi a cura di A. Prandi. Bologna, 1971, р. 57.

69

Идеи эстетического воспитания, т. I, с. 333.

70

Prosatori latini del Quattrocento (далее — Prosatori latini) / A cura di E. Garin. Torino, 1976, vol. II, p. 142.

71

Сказкин С. Д. К вопросу о методологии истории Возрождения и гуманизма. — Избранные труды по истории. М., 1973, с. 374.

72

Petrarca. Le Senili, XVII, 2 / A cura di G. Marteilotti. Torino, 1976; p. 122.

73

Идеи эстетического воспитания, т. I, с. 328.

74

См.: История философии и вопросы культуры. М., 1975, с. 168.

75

Идеи эстетического воспитания, т. I, с. 322.

76

Цит. по: Монье Ф. Опыт литературной истории Италии XV века: Кватроченто. СПб., 1904, с. 37.

77

Petrarca. Familiarum rerum libri, VI, 3.— In: Petrarca. Opero. Firenze, 1975, vol. I, p. 493.

78

Petrarca. Le Senili, XVII, 2, p. 112, 108.

79

Prosatori latini, vol. II, p. 154, 162.

80

Garin E. Il Rinascimento italiano, p. 130.

81

Цит. no: Gage J. Op. cit., p. 55:

82

Garin E. Il Rinascimento italiano, p. 130.

83

Ревякина H. В. Проблемы человека в итальянском гуманизме второй половины XIV — первой половины XV в. М., 1977, с. 222.

84

Prosatori latini, vol. II, p. 244.

85

Ibid. Torino, 1976, vol. I, р. 50.

86

Vespasiano da Btsticci. Vite di uomini illustri del secolo XV. Bologna, 1893, vol. III, p. 81–82, 87.

87

Ibid., p. 92.

88

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 20, с. 345–346.

89

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 325.

90

См.: Корелин М. Ранний итальянский гуманизм и его историография. СПб., 1914, т. IV, с. 103.

91

См.: Монье Ф. Указ. соч., с. 259.

92

Медведев И. П. Византийский гуманизм XIV–XV вв. Л., 1976, с. 72.

93

Там же, с. 38.

94

Идеи эстетического воспитания, т. I, с. 247–248 (вступительная статья С. С. Аверинцева к разделу «Средние века»).

95

См.: Наука и религия, 1969, № 5, с. 59.

96

Petrarca. Fam., I, 8, 2, p. 274.

97

Garin E. Il Rinascimento italiaro, p. 70–71.

98

Garin E. L’umanesimo italiano. Filosofia e vita civile nel Rinascimento. Bari, 1964, p. 16.

99

Ibid., p. 12–13.

100

Итальянское Возрождение, с. 21.

101

Garin E. L’umanesimo italiano, p. 10.

102

Цит. по: Curato В. Introduzione a Petrarca. Cremona, 1963, p. 146.

103

Петрарка Франческо. Избранное, с. 62–63. О «тех, кто в диалектических спорах и словесных хитросплетениях проводит всю свою жизнь и постоянно предается размышлениям о ничтожных вопросах», Петрарка говорит и в письме другу (Petrarca. Fam., I, 2. 18, р. 254).

104

Итальянское Возрождение, с. 27.

105

Цит. по: Schiavone М. Problemi ed aspetti dell’umanesimo. Milano, 1969, p. 64.

106

Итальянское Возрождение, с. 20.

107

Petrarca. Fam., I, 3. 7–8, p. 258–259.

108

Идеи эстетического воспитания, т. I, с. 312.

109

The Renaissance Philosophy of Man / Ed. by E. Cassirer, P. O. Kristeller, J. H. Randall. Chicago, 1948, p. 57–59.

110

Alberti L. B. Momus о del principe / A cura di G. Martini. Bolqgn*, 1942, p. 164.

111

Petrarca. Fam., XVII, 1. 15, р. 919.

112

Горфункель A. X. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. М., 1977, с. 73.

113

Веселовский А. Вилла Альберти: Новые материалы для характеристики литературного и общественного перелома в итальянской жизни XIV–XV столетий. М., 1860, с. 68.

114

Цит. по: Монъе Ф. Указ. соч., с. 59.

115

Итальянское Возрождение, с. 130.

116

Цит. по: Hay D. The Italian Renaissance in its Historical Background. Cambridge, 1966, p. 95.

117

Prosatori latini, vol. I, p. 34.

118

Boccaccio G. Opere in versu. Corbaccio. Trattarello in laude de Dante/A cura di P. S. Ricci. Milano; Napoli, 1965, р. 595–596.

119

Данте. О народном красноречии, I, XVI, 6.— В кн.: Данте Алигьери. Малые произведения / Под ред. И. Н. Голенищева-Кутузова. М., 1968, с. 205.

120

Ротенберг Е. И. Искусство Италии: Средняя Италия в период Высокого Возрождения. 2-е изд. М., 1974, с. 5.

121

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись: Раннее Возрождение. М., 1970, с. 49–50.

122

Алпатов М. В. Художественные проблемы итальянского Возрождения. М., 1976, с. 147, 144.

123

Цит. по: Chastel A. Art et humanisme * Florence au Temps de Laurent le Magnifique. Paris, 1959, p. 91.

124

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве. М., 1935, т. I, с. 335.

125

Там же, с. 318.

126

В истории итальянского искусства эпохи Возрождения различают следующие периоды: Проторенессанс (конец XIII–XIV в.), Раннее Возрождение (XV в.), Высокое Возрождение (90-е годы XV в. — 30-е годы XVI в.), Позднее Возрождение (до конца XVI в.).

127

Вазари Дж. Указ. соч., т. II, с. 78.

128

Дмитриева Н. А. Краткая история искусств: Очерки. М., 1968, вып. 1, с. 263.

129

Данилова И. Е. От средних веков к Возрождению: Сложение художественной системы картины Кватроченто. М., 1975, с. 41.

130

Данилова И. Е. Портрет в итальянской живописи Кватроченто. — Советское искусствознание, 74. М., 1975, с. 143.

131

Так, А. Шастель предполагает, что боттичеллиевская картина «Паллада и кентавр» представляла собой аллегорию мудрого правления Лоренцо Великолепного в «Новых Афинах» — Флоренции и подавления им в 1478 г. заговора Пацци — кентавра, которого Афина покоряет, властно схватив за волосы. См.: Chastel A. Op. сit, р. 263–264.

132

Petrarca. Le Senili, XVII, 2, р. 128, 124.

133

Epistolario di Pier Paolo Ve*gerio, N 12 / A cura di Leonardo Smith. Roma, 1934, p. 24.

134

Vespasiano da Bisticci. Op. cit., p. 77.

135

Prosatori latini, vol. I, p. 46, 50.

136

Цит. по: Монье Ф. Указ. соч., с. 121.

137

Новая жизнь, II, 7.— В кн.: Данте Алигьери. Малые произведения / Под ред. И. Н. Голенищева-Кутузова. М., 1968, с. 7–8.

138

Там же, XXVII, 3, с. 39.

139

Там же, XXIII, 24, с. 33.

140

Там же, XL, 9, с. 51.

141

Елина Н. Г. Проза «Новой жизни». — Дантовские чтения, 1973. М., 1973, с. 185.

142

Елина Н. Г. Поэзия «Новой жизни». — Дантовские чтения. 1971. М., 1971, с. 143.

143

Елина Н. Г. Новая жизнь, XLII, 2–3, с. 53.

144

Пир, I, 3.— В кн.: Данте Алигьери. Малые произведения, с. 116.

145

Данте Алигьери. Малые произведения, с. 368. (письмо V).

146

Там же, с. 371 (письмо VI).

147

Монархия, II, 3.— В кн.: Данте Алигьери. Малые произведения, с. 323.

148

Там же, III, 15, с. 360.

149

Там же, I, V, с. 310.

150

В «Божественной комедии» он выберет место для Генриха среди самых праведных душ, вблизи бога; там воссядет «Арриго, что, Италию спасая, придет на помощь в слишком ранний час» (Рай, XXX, 137–138).

151

О народном красноречии, I, 16; I, 19.—В кн.: Данте Алигьери. Малые произведения, с. 285, 287.

152

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 22, с. 382.

153

Представление о чистилище окончательно сложилось лишь в XIII в.

154

В оригинале — «[пройдя] через сто тысяч опасностей».

155

В восьмой ров Злых щелей Ада душа Улисса попала за лукавые советы и хитрости, к которым он прибегнул при взятии Трои.

156

Пир, I, 1, с. 112.

157

Имеется в виду церковь.

158

Речь идет о книге Брунетто Латини «Сокровище» — своего рода энциклопедии тех времен.

159

В оригинале: «О малое благородство нашей крови!»

160

Пир, IV, 20, 5, с. 246.

161

Данте выше говорит об интеллектуальных и нравственных добродетелях, свойственных благородству.

162

Пир, IV, 19, 6, с. 244.

163

Там же, III, 8, 1, с. 181.

164

Гвидо Гвиницелли и его младший современник Гвидо Кавальканти.

165

Для того чтобы поместить его туда, Данте пришлось, вопреки исторической правде, превратить его в христианина.

166

Правда, в Раю Данте выражает сомнение в том, справедливо ли, что человек, который никогда не слыхал о Христе и всегда был «в делах и в мыслях к правде обращен», подвергается проклятию (Рай, XIX, 75). Сомнение опровергается Высшим началом, но оно возникло не случайно.

167

Петрарка. Письмо к потомкам. — В кн.: Петрарка Франческо. Избранное. Автобиографическая проза. Сонеты, с. 16.

168

Цит. по: Fedi R. Francesco Petrarca. Firenze, 1975, p. 14.

169

Игра слов, часто встречающаяся в сонетах Петрарки.

170

Petrarca. Fam., II, 9. 18–19, p. 329.

171

Петрарка. Письмо к потомкам, с. 17.

172

Там же, с. 18.

173

Petrarca. Epistole metriche, I, 6.— In: Petrarca. Poesie latine / A cura di G. Martellotti ed E. Bianchi. Torino, 1976, p. 110–112.

174

Петрарка. Письмо к потомкам, с. 17–18.

175

Petrarca. Fam., XV, 3, 14, p. 844–845.

176

Petrarca. Ep. metr., I, 6, p. 114.

177

Петрарка. Письмо к потомкам, с. 18.

178

Petrarca. Fam., IV, 6. 5, p. 402.

179

Несколько позднее он признается, что его привело в Неаполь и Рим «юношеское влечение к славе» (Fam., V, 4. 12, р. 441).

180

Ibid., Fam., IV, 7. 2–3, p. 403.

181

Речь идет о кардинале Джованни Колонна (снова игра слов), умершем во время той же эпидемии чумы.

182

Petrarca. Fam., XVI, 11. 9–10, p. 907.

183

Сонет ХСII (пер. А. Эфроса), посвященный его смерти.

184

Де Санктис Ф. История итальянской литературы. М., 1963, т. I, с. 329.

185

Petrarca. Fam., VI, 3. 69–70, p. 501.

186

Петрарка. Письмо к потомкам, с. 13.

187

Цит. по; Schiavone М. Op. eit., р. 28, 39.

188

Петрарка. Моя тайна. — В кн.: Петрарка Франческо. Указ. соч., с. 217.

189

Петрарка. Письмо к потомкам, с. 13.

190

Petrarca. Fam., XXIV, 8. 4, p. 1266.

191

См.: Wilkins E. H. Life of Petrarch. London, 1963, p. 136.

192

Petrarca. Lettere senili, VI, 2 / Ed. da G. Fracassetti. Firenze, 1869, vol. I, p. 327.

193

Petrarca. Fam., XXIV, 3. 2, p. 1250–1251.

194

Цит. no: Schiavone M. Op. cit, p. 61

195

Письмо Дионисию де Роберти ди Борго Сан Сеполькро (Petrarca. Fam., IV, 1. 17–18, p. 388–389).

196

Petrarca. Fam., IV, 1. 27–28, p. 390; IV, 1. 28, p. 391.

197

См.: Fedi R. Op. cit., p. 52.

198

Petrarca. Fam., II, 9. 12, p. 327.

199

Петрарка отдавал предпочтение одному из первых христианских теологов Августину (354–430) перед другими богословами из-за его близости к языческой философии, особенно к стоикам. Августин трактата, по выражению М. Скьявоне, — это «Августин, который сочетается с Цицероном» (Schiavone М. Op. cit., р. 49). «У Петрарки мысль Августина четко противопоставляется аверроистской и томистской схоластике» (Ibid., р. 39).

200

Петрарка. Моя тайна, с. 31; 55.

201

Там же, с. 80.

202

Там же, с. 122–123.

203

Там же, с. 150; 166.

204

Там же, с. 219; 222; 241.

205

Petrarca. Fam., XXIII, 12. 1, р. 1213.

206

Petrarca Francesco. De remediis utriusque fortunae, H, 93. M*nchen, 1975, p. 220–222; 226.

207

Ibid., II, 93, p. 230; 232.

208

Petrarca. Fam., V, 4. 10, p. 440.

209

Petrarca. Lettere senili, I, 6, p. 54.

210

Garin E. L’umanesimo Italiano, p. 28.

211

Сохранилось еще около 55 подлинных писем («Разное»).

212

Petrarca. Fam., XIV, 2. 6–7, p. 814.

213

Цит. по: Schiavone М. Op. cit, p. 53.

214

Итальянское Возроясдение, с. 30; 29.

215

Petrarca, Fam., VII, 1. 4, p. 515.

216

Garin E. Il Rinascimento italiano, p. 34.

217

В письме ему от 29 ноября 1348 г. Петрарка упрекает его в действиях, весьма отличных от прежних, а также в том, что он любит «не народ, а худшую часть народа» (Petrarca. Fam., VII, 7. 7., p. 529).

218

Petrarca. Fam., III, 7. 1–2, p. 350–351.

219

Petrarca. Lettere senili, VI, 2, vol. I, p. 325.

220

Petrarca. Le Senili, XVII, 2, p. 118.

221

Цит. по: Bosco U. Francesc* Petrarca. Bari, 1961, p. 124.

222

Cм.: Garin E. L’umanesimo italiano, p. 34–35.

223

Хлодовский P. И. Франческо Петрарка. Поэзия гуманизма. М., 1974, с. 145.

224

См.: Веселовский А. Вилла Альберти, с. 88.

225

Vespasiano da Blstlcci. Op. cit., vol. III, p. 77.

226

Лишь c 1425 г. ее союзницей — примерно на два десятилетия — стала Венеция.

227

Салютати первым высказал мысль о необходимости критического сличения рукописей «Божественной комедии», — все более искажавшихся переписчиками, чтобы таким путем восстановить ее подлинный текст.

228

Garin Е. Il Rinascimento italiano, p. 70.

229

Гуманист Лоски находился на службе у Висконти (он был миланским канцлером). Памфлет Салютати был написан в ответ на его «Инвективу против флорентийцев».

230

Prosatori latini, vol. I, p. 14.

231

Цит. по: Baron Н. The Crisis of the Early Italian Renaissance. Princeton, 1955, vol. I p. 135.

232

Epistolario di Coluccio Salutati/A cura di Fr. Novati. Roma, 1893, vol. II, p. 253–254.

233

См.: Ревякина H. В. Миф о Геракле в толкованиях гуманиста Салютати, с. 43; 45.

234

Epistolario di Coluccio Salutati, vol. II, p. 454–455.

235

Ibid., Roma, 1896, vol. III, p. 303–304.

236

Ibid., p. 368–369.

237

Цит. no: Garin E. Scienza e vita civile nel Rinascimento italiano. 2 ed. Bari, 1972, p. 28, n. 14, 15.

238

См.: Ревякина H. B. Миф о Геракле…, с. 36.

239

Цит. по: Garin E. L’umanesimo italiano, p. 53.

240

Garin E. Il Rinascimento italiano, p. 114.

241

Цит. no: Garin E. L’umanesi-mo italiano, p. 52.

242

Garin E. Educazione umanistica in Italia. 8 ed. Bari, 1971, p. 38–39.

243

Garin E. Il Rinascimento italiano, p. 115.

244

Schiavone M. Op. cit., p. 132.

245

Цит. no: Garin E. Scienza e vita civile…, p. 12.

246

Ibid., p. 13.

247

Впрочем, в итальянском средневековье Бруни видит и позитивное начало — развитие и процветание свободных городских коммун, обусловившее новое возвышение Италии.

248

Т. е. Петру Павлу из Истрии — речь идет о гуманисте Пьеро Паоло Верджерио.

249

См.: Советское искусствознание. 76. М., 1977, вып. 2, с. 89.

250

Там же, с. 74.

251

Vespasiano da Bisticct. Op. cit., Bologna, 1893, vol. II, p. 28–29.

252

Цит. no: Hay D. Op. cit., p. 136.

253

Garin E. Educazione umanistica…, p. 184.

254

Ibid., p. 190.

255

Ibid., p. 196.

256

Ibid., p. 183.

257

Итальянские гуманисты XV века о церкви и религии / Сост. М. А. Гуковский. М., 1963, с. 81.

258

Там же, с. 73.

259

Там же, с. 58; 64.

260

Prosatori latini, vol. II, p. 264.

261

Ibid., p. 266; 270.

262

Цит. no: Garin E. L’umanesimo italiano, p. 57.

263

Бистиччи пишет: «В своих инвективах он был чрезвычайно резок и не было никого, кто бы его не боялся» (Vespasiano da Bisticci. Op. cit., vol. II, p. 204).

264

Ibid., p. 208.

265

См.: Хоментовская A. И. Лоренцо Валла — великий итальянский гуманист. М.; Л., 1964, с. 54.

266

История эстетики, с. 486–487.

267

Там же, с. 494.

268

Антология мировой философии: Европейская философия от эпохи Возрождения по эпоху Просвещения / Ред. сост. В. В. Соколов. М., 1970, т. 2, с. 79–80.

269

Эпикур. Письмо к Менекею. — В кн.: Материалисты древней Греции. М., 1955, с. 211–212.

270

Антология мировой философии, т. 2, с. 80.

271

Там же, с. 80; 83.

272

Там же, с. 83.

273

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 346.

274

Рутенбург В. И. Италия и Европа накануне нового времени. Л., 1974, с. 203.

275

Prosatori latini. Torino, 1977, vol. V, p. 544.

276

См.: Хоментовская А. 0. Указ. соч., с. 82.

277

Итальянские гуманисты XV века…, с. 145; 157.

278

Там же, с. 146; 187.

279

Там же, с. 211; 214.

280

Там же, с. 139.

281

Хоментовская А. И. Указ. соч., с. 142.

282

Итальянское Возрождение, с. 50–54.

283

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. I, с. 30.

284

Там же, с. 4.

285

Там же, с. 176.

286

Там же, с. 30.

287

Там же, с. 334.

288

Там же, с. 309, 310.

289

Там же, т. II, с. 50, 60.

290

Alberti L. В. Momus… р. 179.

291

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. I, с. 177.

292

Alberti L. В. I libri della famiglia, p. 11.

293

Ibid, p. 6.

294

Ibid, p. 7.

295

Ibid, p. 30; 11.

296

La cultura a Firenze al tempo di Lorenzo il Magnifico / A cura di C. Mutini. Bologna, 1970, p. 53.

297

Цит. no: Gadol J. Leon Battista Alberti. Universal Man of the Early Renaissance. Chicago; London, 1969, p. 225.

298

Ibid, p. 239.

299

Ibid, p. 224–225; 228.

300

Alberti L. В. I libri della famiglia, p. 31.

301

Cм.; Gadol J. Op. cit, p. 230.

302

Alberti. L. В. I libri della famiglia, p.159.

303

Брагина Л. M. Человек и фортуна в этической концепции Леона Баттиста Альберти. — В кн.: Европа в средние века: Экономика, политика, культура. М, 1972, с. 334.

304

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. I, с. 318.

305

Зубов В. П. Архитектурная теория Альберти. — В кн.: Леон Баттиста Альберти. М, 1977, с. 100.

306

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. I, с. 306–307.

307

Там же, с. 140.

308

Там же, с. 149.

309

Alberti L. В. Momus… р. 186.

310

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. II, с. 172.

311

См.: Gadol J. Op. cit., p. 220.

312

В трактате прежде всего имеется в виду семья Альберти, о которой он думал с вполне понятной горечью и которой он в то же время гордился («Мы, Альберти», — пишет он неоднократно).

313

Alberti L. В. I libri della famiglia, p. 195.

314

Ibid, p. 195; 196; 200.

315

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. I, с. 306; 307.

316

Alberti L. В. I libri della fain iglia, p. 29.

317

Garin E. Studi su L. B. Alberti. — In: Garin E. Rinascite e rivoluzioni. Movimenti culturali dal XIV al XVIII secolo. Bari, 1975.

318

Alberti L. B. Momus… p. 87–88.

319

Цит. no: Garin E. Rinascite…, p. 135.

320

Ibid, p. 137; 150.

321

См., например, одну из «Застольных бесед» — «Сон»: Либринета (Никколи) рассказывает Лепиду (Альберти) о том, как он переходил во сне реку, состоящую из человеческих лиц — уродливых, опухших, изнуренных, морщинистых; в долине страны, куда он попадает, находятся утраченные на земле вещи — богатства, благодеяния, любовь, достоинство людей и пр. — все, кроме глупости. Здесь струится поток слез, пролитых на земле несчастными людьми, и т. д. (Alberti L. В. Alcune intercenali in*dite / A cura di E. Garin. — Rinascimento. Ser. II, vol. 4, 1964, p. 141–145.

322

Ibid, p. 159–170.

323

Alberti L. B. Momus… p. 168.

324

Цит. no: Garin E. Ritratti di umanisti. Firenze, 1967, p. 44.

325

Альберти Леон-Баттиста. Десять книг о зодчестве, т. II, с. 155.

326

Слова гуманиста Джироламо Алиоти (см.: Gadol J. Op. cit, p, 11, n, 15),

327

Гермес Трисмегист (греч. «трижды величайший») — легендарное лицо, которому приписывали изобретение магии и алхимии (впоследствии она стала называться герметическим искусством). Он считался автором «Собрания герметических книг» (написанного во II–III вв. н. э.), где пифагорейско-платоновская философия сочеталась с культами Египта и Ближнего Востока. Неоплатоники почитали Гермеса как мудреца.

328

La cultura a Firenze…, р. 107–108.

329

Ibid., р. 108.

330

См.: Carbonara С. Il secolo XV. Milano, 1943, р. 179.

331

История эстетики, т. I, с. 502 (перевод исправлен нами. — М. А.).

332

См.: Carbonara С. Op. cit., р. 165–166, п. 19.

333

Горфункель А. X. Указ. соч., с. 108–109.

334

Garin Е. L’umanesimo italiano, р. 117–118.

335

История эстетики, т. I, с. 505. В другом месте Фичино пишет: «Блеск и красота лица божия в ангеле, душе или материальном мире должны быть названы всеобщей красотой» (там же, с. 502).

336

См.: Carbonara С. Op. cit., р. 249.

337

См.: Kristeller P. О. Die Philosophie des Marsilio Ficino. Frankfurt am Main, 1972, S. 10, Anm. 10.

338

Cм.: Carbonara C. Op. cit., p. 197.

339

Ibid., p. 223.

340

Cм.: Garin E. L’umanesimo italiano, p. 121.

341

Cм.: Carbonara C. Op. cit., p. 273.

342

Каббала — еврейская религиозно-мистическая система, изложенная в двух книгах IX и XIII вв. Каббалисты пытались обнаружить откровения в Священном писании и проникнуть в тайны мироздания путем толкования букв и чисел, которым придавалось особое символическое значение, в духе пифагорейской философии.

343

The Renaissance Philosophy of Man, p. 242.

344

Ibid., p. 245.

345

Ibid., p. 249.

346

Цит. no: Carbonara C. Op. cit., p. 291.

347

История эстетики, т. I, с. 507.

348

Там же, с. 507–508.

349

Там же, с. 513.

350

Там же, с. 512.

351

Там же, с. 510–511.

352

См.: Garin E. L’*t* nuova. Ricerche di storia della cultura dal XII al XVI secolo. Napoli, 1969, p. 96.

353

История эстетики, т. I, с. 511.

354

Там же, с. 514.

355

Пико в 1491 г. отказался от своего имущества.

356

История эстетики, т. I, с. 514.

357

Алпатов М. В. Указ. соч., с. 177.

358

Горфункель А. X. Указ. соч., с. 114.

359

Chastel A. Op. cit., р. 347.

360

Цит. по: Горфункель А. X. Указ. соч., с. 251.

361

Антология мировой философии, т. II, с. 159; 755–756.

362

Цит. по: Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Образование и наука в эпоху Ренессанса в Италии. М.; Л., 1934, т. II, с. 13.

363

Garin E. L’et* nuova, p. 467.

Content

М. Л. АБРАМСОН
ОТ ДАНТЕ К АЛЬБЕРТИ

ОТ АВТОРА

Глава I ИТАЛИЯ — РОДИНА ВОЗРОЖДЕНИЯ

Глава II НОВЫЕ ЛЮДИ

Глава III ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Глава IV В ПРЕДДВЕРИИ РЕНЕССАНСА

Глава V НАЧАЛО ГУМАНИЗМА

Глава VI СТОЛЕТИЕ ПОИСКОВ И ОТКРЫТИЙ

Эпилог ЧЕЛОВЕК И ВСЕЛЕННАЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

На заставках изображено:

INFO

Комментарии