Комплекс превосходства

Пролог

Дом был старый, ветхий и пугающий. С изъеденных коррозией балок над головой Денн то и дело срывались крупные капли, паркет под ногами скрипел и прогибался при каждом шаге. О том, чтобы идти по нему на каблуках, нечего было и думать. Денн шлепала босиком. Чулки тоже пришлось снять: испачкать их — значило навлечь гнев Луи. Кто же захочет смотреть на актрису в грязном белье?

Стуча наугад во все двери, Денн искала съемочную площадку. Сегодняшнего визора она не знала; кто будет партнером, ей также не сказали. Сплошные сюрпризы, причем не самые приятные. Денн ценила определенность и — странное качество для фривольной актрисы — привязывалась к экранным любовникам, а в некоторых из них даже влюблялась. Жить с ними, разумеется, она не решалась. Среди ее покровителей было много более влиятельных и интересных людей. Тем не менее, плотская любовь сближала, и Денн предпочитала транслироваться с теми из актеров, которым симпатизировала.

Очередная дверь в ответ на стук отворилась, и Денн попала на площадку. Кровать была на месте. Хоть об этом Луи позаботился! Порой он заставлял ее заниматься любовью на голом полу, от чего в самых неожиданных местах появлялись занозы, а колени и локти стирались в кровь. И это уже не говоря о съемках в цепях, с хлыстами или наручниками. От последнего Денн еле отделалась, заявив, что вообще уйдет от жестокого режиссера.

Молодая гримерша усадила Денн на кровать и непродолжительное время колдовала над ее образом. В зеркале актриса увидела себя заметно повзрослевшей благодаря алым губам, фарфорово-бледной коже и теням, визуально утопившим глаза и сузившим нос. Ей понравилось. Она разделась, позволив девушке осмотреть себя. Помощница Луи придирчиво пробежалась глазами по телу Денн, безжалостно выдернула щипчиками пару отросших волосков на лобке, ощупала живот, велела показать язык, поднять руки, раздвинуть ноги. В конце осмотра она дала Денн таблетку. "Луи велел", — сказала гримерша в ответ на вопрошающий взгляд актрисы.

Денн послушно сунула таблетку под язык. Обычно алхимическая дрянь, коей режиссер пичкал своих подопечных, усиливала влечение. Актрису это не смущало. Наоборот, иногда только зелья помогали расслабиться с особо неудачным партнером.

Зашли техники. Подперев дверь ящиком, они занесли в комнату разобранную машину фантазий. Один из тех, кто монтировал ее, не переставал пялиться на Денн. Актриса позволила ему насладиться видом. Ей не было жалко. В конце концов, работая на Луи, он наверняка перевидал столько голых женщин, что уже мог бы и потерять к ним всяческий интерес.

Визора завели последним. Сев на предназначавшийся ему стул, он склонил бритую голову и морщился всякий раз, когда в очередной вживленный в нее разъем втыкали оголенный контакт тестировочного кабеля. Глаза телепата помутнели, а на тестировочном экране появилось изображение: обнаженная Денн на кровати, как раз такая, какой ее видел визор.

— Жаки, к вашим услугам, — прошелестел визор.

— Денн.

— Ах да, знаменитая Ласточка, конечно. — Телепат закивал; жуткие бельма заблестели в свете загоревшихся светильников.

Ее имя многое сказало ему, и его подсознание уже начало работать, налаживая ассоциации, продумывая связи с готовыми к трансляции зрителями. Жаки знал, как ее преподнести. Одно удовольствие работать с таким визором!

— Вы уж простите, что не признал, — сказал Жаки. — Не смотрю трансляции других визоров.

— Понимаю вас. Я тоже предпочитаю не трахаться без лишней на то надобности. Надо же отдыхать от работы, — пошутила Денн.

Жаки улыбнулся, но скорее из вежливости.

После наладки техники спешно покинули площадку. Помощница Луи шепнула что-то Жаки и тоже вышла, оставив дверь приоткрытой. В коридоре стало прекрасно видно, где идут съемки. Единственным, что их откладывало, была задержка актера.

— С кем я снимаюсь? — спросила Денн.

Визор пожал плечами. Худая рука протянулась к пульту машины фантазий, щелкнула переключателем, и вслед за тестировочным экраном один за другим загорелись основные. Визионная запись началась.

Денн знала, что делать. Она принимала то одну, то другую позу, демонстрируя свое тело тысячам зрителей, пускавшим слюни по ту сторону экрана. Таблетка не действовала: возбудиться не получалось, даже напротив, все ощущения притупились, и, лаская себя, актриса старательно изображала наслаждение, коего не чувствовала. Плоть не откликалась на стимуляцию.

Шаги в коридоре вернули Денн интерес к происходящему. Она специально повернулась так, чтобы увидеть входящего актера, развела колени и прикрыла ладонью самое сокровенное. Пусть подойдет поближе.

Дверь распахнулась. Ослепленная светильниками Денн не видела партнера. Она облизнула губы и поманила его пальцем.

— Иди же ко мне.

Он сделал несколько шагов по направлению к кровати, попав в перекрестье желтых лучей. Актер был странно одет, а руки держал за спиной. Денн это не волновало. У Луи свои причуды, пусть работает по сценарию, а она подыграет.

— Кто у меня сегодня? — хрипло проговорила она.

Актер не ответил. Его колено опустилось на кровать между ног Денн. Широкополая коническая шляпа с вуалью слегка качнулась, и руки взлетели вверх. В каждой актер сжимал по огромному серпу с зазубренными лезвиями. И только тогда Денн стало по-настоящему страшно…

1. Железный Город

— …а еще Денн убили, — закончил Шедерне.

Какого дьявола?

— Что?

— Денн убили, — повторил шеф и опустил голову, глянув на Ги поверх очков. — Чего непонятного? Ты знал, что она промышляет съемками в порнографии?

— Нет, конечно!

Откуда Ги вообще мог что-либо знать о Денн? Он разговаривал с ней всего трижды в жизни: раз — при приеме на работу и еще два — на общих собраниях фирмы. Оба последних раза — в основном слушая поток оправданий и изредка перебивая его язвительными комментариями. Он подозревал, что из всех коллег о развратных съемках узнал бы последним. И явно не от самой Денн.

— Я хочу, чтобы ты съездил на место преступления.

— Почему я? Пошлите Мирти или Хилльбренда. Они оба подбивали к ней клинья. А меня Денн бесила. Откровенно говоря, я вообще старался ее не замечать.

Шедерне энергично покачал головой.

— Отправишься именно ты. Судя по тому, что я услышал от оперативника, Мирти и Хилльбренд после поездки на работу больше не выйдут.

— Почему?

— Отправятся в приют для сумасшедших. Нужен человек с крепким желудком, многое повидавший и не склонный к истерикам. Кто-то вроде тебя. Или сам ты.

Ги пожал плечами.

— А как же встреча с ван Рёками?

— Сам встречусь. — Шеф поскреб жирную шею и внимательно изучил то, что оказалось после этого под ногтями. — Твоя задача — потолкаться на месте, засвидетельствовать гибель Денн от имени фирмы и, что важнее всего, убедить оперативников, что фирма не имеет ни малейшего отношения к убийству. Ясно?

Еще б не ясно! Старый лис заранее просчитал все ходы и решил как можно скорее откреститься от нерадивой сотрудницы. Нерадивой покойной сотрудницы.

— Куда я еду?

— На съемочную площадку. В Железный Город.

Вертикальные пути в Железный Город ни на миг не прекращают движения. Буровато-зеленые кабинки со скрипом и лязгом спускают и поднимают бесчисленное множество работяг. Особое Министерство утверждало, что за день путями пользуется больше сотни тысяч человек. Ги охотно верил в это.

Другого законного способа попасть в Железный Город нет. Верхний Город сообщается с внешним миром сотнями железнодорожных путей, шоссе и судоходных каналов. Наверху есть воздушный порт и телепортационные башни. Внизу нет ничего, кроме непрерывного движения древних механизмов, вони, вечного шума, отчаявшегося люда, десятилетиями не видящего солнца, и адского труда, сокращающего средний срок жизни работяг до тридцати лет. Выбраться из этого кошмара можно только по вертикальным путям. Если, конечно, на это найдутся деньги.

Жители Верхнего Города частенько спускаются за запретными удовольствиями и товарами, которые под светилами просто не найти. Несмотря на официально утвержденную Министерством изоляцию, Железный Город дыряв, как пробитый пулями (для верности) дуршлаг. Его подпольные рынки кишат незарегистрированными проходимцами, готовыми продать любую нелегальную гадость: от наркотиков до выкопанных трупов. Здесь можно встретить магов народа тхейрасха (въезд которым строго запрещен декретом 24), некромантов (смертная казнь за темные искусства — указ 15А параграф 3), алхимиков-самоучек (до 25 лет каторги согласно поправке 6 к декрету 99) и боги ведают кого еще. И, разумеется, Железный Город — просто находка для искателей продажной любви.

Трясясь в узкой кабинке, Ги представлял, как Денн — утонченная хрупкая Денн — этим же самым путем спускалась в лабиринт ржавчины, грохота и гниющей плоти, чтобы предаться разврату перед визором. И чего ей не сиделось наверху? Вместе с Ги ехала семья — преждевременно состарившаяся женщина, к чьему подолу липло трое разновозрастных детей, ее супруг, угрюмый худой мужик в пиджаке с насквозь протертыми рукавами и бахромой вылезших ниток, а также неопределенного возраста и родства мужчина с густыми прокопченными усищами. Все они молчали. Окон в кабине не было, и почтенное семейство в полном составе изучало попутчика. Отец буквально раздевал его взглядом, но, естественно, не из-за эротических желаний, а поскольку новехонькие куртка и штаны стоили больше, чем он зарабатывал за месяц. Социальное неравенство, все такое. Ги принимал теорию о том, что построить государство абсолютно равных людей невозможно, но в тот момент ловил себя на мысли о том, что гражданин Дырявый Пиджак мог всадить ему в живот нож просто так, из зависти и отчаяния, и это было бы логично. Общество нуждалось в реформе, оно вопило о ней, протягивая тощие костлявые руки к мраморным балконам и стеклянным небоскребам Верхнего Города. И не получало желаемого уже очень долго.

Жутковатая игра в гляделки заняла около получаса, после чего кабинка особенно интенсивно вздрогнула и замерла. Двери со вздохом разъехались в стороны, и Ги поспешил выйти. Усатый пробурчал вслед несколько особо человеколюбивых слов.

К счастью, съемочная площадка Денн находилась по соседству со станцией вертикальных путей. Многоярусное здание из ржавого металла и гнилого дерева было огорожено оранжево-черной лентой: под снос. Свет уличных фонарей, которые по понятным причинам в Железном Городе не гасли никогда, выхватывал из мрака покосившийся фасад, провалы окон с высаженными стеклами, пустой дверной проем, обвалившуюся лепнину. Дом строился до того, как Железный Город превратился в презренную клоаку. Свидетель былого величия, переживший упадок, крах и ожидавший теперь лишь вечного забвения.

Заходить внутрь было страшновато, но выбирать не приходилось. Все, что сказал шеф, важно; все, что он велел, должно быть исполнено. Включив фонарик, Ги перелез через ленту, пересек лужайку, поросшую подземными грибами, и посветил в окно первого этажа.

— Эй, есть здесь кто?

— Вы из фирмы? — Женский голос. Приятный. Хоть это неплохо. — Заходите! По коридору вторая дверь налево.

Вторая дверь налево привела в комнату, лишенную окон, зато ярко освещенную. И дурно пахнувшую. И еще хуже выглядевшую.

Шеф не ошибся с выбором. Мягкотелого Мирти вырвало бы прямо на пороге. В центре комнаты в перекрестном свете четырех мощных светильников стояла кровать. Шелковое покрывало на нем когда-то было белым, но теперь об этом напоминали разве что несколько светлых пятен. Все остальное пропиталось кровью. На двух подушках лежало обезглавленное четвертованное тело со вскрытым от солнечного сплетения до паха животом. Внутренности убийца вынул и разложил по кровати; руки и ноги бросил на пол; голову Ги не увидел.

— Вы в порядке?

Он помотал головой и только теперь обратил внимание на живых людей, находившихся в комнате. Обладательница приятного голоса — молоденькая девушка в форме младшего оперативника — прислонилась спиной к стене и записывала что-то в толстую тетрадь. Группа мужчин в белых халатах столпилась по одну сторону кровати. Был и криомант в черном кожаном плаще поверх брони и маске-фильтре с затемненными линзами. А если к делу привлекли криоманта, ничем хорошим оно не пахло.

Последним Ги заметил визора. Опутанный проводами, обставленный съемочной аппаратурой, он неподвижно сидел на стуле. О том, что он жив, свидетельствовало лишь судорожное подергивание пальцев, вцепившихся в колени.

— Вы в порядке? — повторила вопрос оперативница. Ги протянул ей визитную карточку.

— Смотря с чем сравнивать.

Он кивнул в сторону того, что осталось от Денн. Один из медиков-оперативников поднял ногу, все еще затянутую в чулок, и внимательно изучал срез.

— Остроумно, — оценил криомант. — Подпишите бумаги и проваливайте. Само очарование!

— Я представляю юридическую фирму, офицер. «Подпишите и проваливайте» — не наш метод.

— Прочитайте, подпишите и проваливайте.

— Послушайте, я даже не уверен в том, что передо мной Денн Ларе. Я не имел счастья наблюдать ее в таком виде прежде, а без головы опознание может затянуться.

— Вам нужно доказательство? — Криомант указал на визора. — Вот оно.

У детей, рождающихся с даром телепата, выбор небогат: государственная служба или контракт с вещательной фирмой. Второй путь приносил немалые деньги, но калечил и тело, и судьбу молодых людей, поэтому шли по нему только беднейшие и отчаявшиеся. В ходе обязательной операции в черепе будущего визора высверливались три отверстия, через которые мозг присоединялся к сложному аппарату, носившему в профессиональной среде прозвище машины фантазий. Машина транслировала телепатические сигналы визора на связанные с ней экраны. Чем сильнее визор — тем больше экранов может получить передаваемое им изображение — и тем сильнее головные боли, преследующие его всю жизнь. Многие сходили с ума. До сорока доживали единицы.

Сидевший перед Ги тощий усатый мужчина относился к низшей касте визоров — слабых магически и потому бравшихся за любую работу. Очевидно, порнография для него было не просто делом жизни — соломинкой, за которую он цеплялся, чтобы не умереть от голода.

— Он все это видел?

— Он все это транслировал, — сказала оперативница. — Так что вместе с ним наблюдало за разделкой мадемуазель Ларе еще и скопище экранных онанистов.

— Один из которых и вызвал вас?

— Оставим это без комментариев, — вмешался криомант. — Закон здесь представляем мы. Так вы будете читать бумаги?

— Нет. Я так и не получил доказательств.

Маг нетерпеливо тряхнул головой, фильтр издал сдавленное шипение.

— Вам не кажется странным, офицер, что сообщивший о преступлении, кем бы он ни был, опознал в актрисе фривольного жанра именно некую гражданку Ларе, работавшую именно на фирму «Шедерне и партнеры»?

— Нам позвонил владелец всего этого позорного цирка, — сдался криомант. — Или вы считаете, что и он не знает, как зовут его работниц?

— Могу я с ним поговорить?

— По-зво-нил. Не приехал, не прибежал. Его ищут.

Странно. Будь Ги хозяином какой-никакой, а все же порностудии, он бы предпочел как можно скорее замести следы и скрыться вместе с визором. Финансовые потери меньше. Лишних вопросов нет. А клиентура всегда отыщется. Вместо этого он вызвал стражей общественного порядка. Зачем?

— А убийца? Его ищут?

— Глупый вопрос, гражданин… — Криомант повертел в руках визитную карточку. — Деламорре. Исключительно глупый.

— И все же ответьте. Я представляю интересы фирмы, а значит, и интересы каждого ее сотрудника. Даже тех, кого растерзали в прямом эфире. Я не стану ничего подписывать, пока не узнаю всех подробностей.

— Он был в маске, — встряла девушка-полицейская. — И в мешковатой одежде, и не произнес ни слова. То есть мы не можем даже составить его первичный портрет.

— А кто должен был сниматься в фильме?

— Актер, — озвучил очевидное криомант. — Его ищут.

Всех ищут. Просто триумф коллективной полицейской ответственности!

— Одни лишь обещания поисков недостаточны для руководства фирмы.

— А кто сказал, что мы собираемся удовлетворять любопытство горстки толстосумов? — обнаружил в себе социалистические воззрения криомант. — Ничего подобного! Вы, Деламорре, можете возвращаться к ним и сообщить, что вас вместе с ними оскорбили и унизили. Мне плевать! Вам не дотянуться до государственных служащих, как бы сильно этого не хотелось.

Похоже, уже второму встречному за день не пришелся по душе дорогой костюм. И умудрилась же Денн погибнуть как раз накануне встречи с братьями ван Рёками! Подождала бы до завтра — Ги бы надел что-то более подобающее случаю.

В принципе, большего, чем Ги уже получил, от него не требовалось. Полиция прибрала кровавое дельце к рукам и вряд ли отважилась бы пугать им общественность. Похождения серийного убийцы, оборвавшего жизнь нескольких бездомных в прошлом году, научили их осторожности. Тогда всеобщая паника едва не спровоцировала политический бунт. Подстрекатели-социалисты грамотно распорядились всеобщей истерией и обернули ее против богатых. Чем могло обернуться известие о новом маньяке, не взялся бы предсказать никто.

— Мы обязуемся держать вас в курсе расследования. — Младший оперативник отвела работника фирмы в сторону от источавшего праведный гнев полицейского мага. — Контакт у меня есть, с вами и буду связываться. Общегородская пневмопочта отправляется раз в сутки, но по закону мы имеем право пропускать каждый второй день. Не сомневаюсь, что Галлар этим правом воспользуется.

Она кивнула в сторону криоманта.

— Галлар, значит.

— Не пытайтесь навредить работе Галлара. Он великолепный специалист. Ищет и раскалывает преступников вдвое быстрее, чем оперативники Железного Города.

— Вы не относитесь к ним?

Девушка смутилась.

— Я не должна говорить об этом.

— И все же: вас послали из Верхнего Города? Из внешних районов?

— Оставлю этот вопрос без ответа.

— Значит, попал в яблочко. Буду благодарен за дальнейшую помощь! — Ги вложил в руку собеседницы вторую визитную карточку на тот случай, если Галлар забудет вернуть первую. — Кстати, не отказался бы получить в ответ аналогичный дар доверия.

— Карточки у меня нет, — призналась полицейская.

— А имя? Их обычно дают детям при рождении. Вы не позабыли свое?

Она улыбнулась.

— Карпентье. Эйме Карпентье.

— Очарован. Что ж, мадемуазель Карпентье, надеюсь, что закон, требующий регулярно снабжать нас отчетами, в ближайшие сутки останется нетронут, и завтра я получу послание.

— Непременно.

Железный Город носит свое название по праву. Скрывая от солнца целые кварталы старой Лутеции, чтобы вознести над ними подобающие имперской столице белокаменные башни и многоэтажные дома, величайшие архитекторы своего времени возвели настоящую паутину металлических укреплений и перегородок. Колонны, поддерживающие здешний небесный свод — нижний купол Верхнего Города, — петляющие между ними тросы, полые трубы вертикальных путей, ржавеющие рельсы, по которым снуют влекомые животными трамваи, а с недавнего времени и здания, возводимые на месте разрушающихся, — все это сотворено из металла. Примерно так могло бы выглядеть пристанище бога-кузнеца из классических мифов. Погребенный под новой столицей мир, где не было деревьев, камня и глины, оделся в сталь. Бронированное сердце Лутеции, пораженное нищетой и пороком, но все еще живое и бьющееся.

Камню и дереву в этом подземном городе отведены незавидные роли отживающих свое пришельцев из другого, более счастливого и свободного мира.

Ровно век и четырнадцать лет назад к власти в расколотой революцией и междоусобной войной стране пришел человек по имени Жозеф. Ему суждено было получить от сограждан сразу два прозвища: Жозеф Великий и Жозеф Вешатель. Вешателю удалось довольно быстро восстановить распадающуюся на части Эльвецию, вернуть армии боеспособность и отразить вторгшихся в страну соседей. Решающий бой, данный под Лутецией, завершился полным разгромом врага. К ногам Жозефа бросили штандарты трех полководцев, считавшихся светилами военной мысли. Так началось его двенадцатилетнее правление.

Жозеф не отличался особой скромностью. Уже спустя полгода Эльвеция из республики превратилась в империю, а новоиспеченный властелин короновался в кафедральном соборе Торжества Всевечного Отца. На Холме Элирия, самой высокой точке Лутеции, началось строительство императорского дворца, гигантской и уродливо-пафосной на просвещенный вкус городских снобов крепости. Главная башня Элирийского дворца стала самой высокой постройкой Старого Света и — со временем — символом столицы и страны. Но она же и предрешила судьбу кварталов Лутеции, располагавшихся кругом у подножия Холма.

Легенда гласит, что Жозеф, узрев несовершенство хаотично расположившихся под стенами дворца-крепости жилых кварталов старого города, сказал одну лишь фразу: "Через год здесь не будет ничего, что напомнило бы мне об истребленном мною прошлом". Градоначальники впали в панику. Сжигать город они не решились из страха перед новой революцией, но и ослушаться императора не смели. Кому пришло в голову скрыть неугодные Жозефу дома под верхним ярусом новых улиц, история умалчивает. Известно только, что над проектом трудились инженеры со всей Эльвеции, а также мастера из-за границы. Целый год горняки и металлурги работали лишь на создание колонн и перекрытий для реконструкции столицы.

Процесс строительства преследовали постоянные неудачи. Например, исхода жителей из постепенно закрываемого толстенными перекрытиями Железного Города, на который рассчитывали чиновники Лутеции, не случилось. Люди оставались жить в старых домах, так что было принято решение связать верхний и нижний города постоянно работающими лифтами — вертикальными путями. Дома же на окраинах Лутеции, строившиеся специально для переселенцев, пустовали. Впоследствии их обитателями стали приезжие из других городов и стран.

Несколько раз верхние ярусы не выдерживали веса строившихся на них зданий и обваливались. Несмотря на то, что помимо колонн Верхний Город поддерживался с одной стороны Элирийским Холмом, а с другой — бывшей крепостной стеной, не все проекты честолюбивых архитекторов оказались осуществимы. Тогда на помощь были призваны маги.

Да, существование Верхнего Города во многом обязано магии, хотя знание об этом многим доставляет дискомфорт. Ни один материал в мире, включая сталь, не способен выдерживать груз целого города без колдовской поддержки, и страшно представить, что случится, если чары, наложенные на укрепления Железного Города, прекратят функционировать…

Эту историю учил любой житель Эльвеции. Кто-то гордился ей, считая возведение Верхнего Города настоящим инженерно-магическим чудом. Иные стояли на позициях скептиков, утверждая, что Железный Город стал самым позорным символом самодурства и дискриминации собственного народа.

Коллеги назвали бы Ги извращенцем, признайся он, что всегда находил в Железном Городе красоту. Что привлекало сюда молодого человека, еще несколько лет назад жившего на отшибе государства? Эстетика распада и втоптанный в грязь монумент человеческим устремлениям, стыдливо запрятанные под тротуары и проспекты Верхнего Города осколки прошлого, жемчужины старины, доступные лишь по-настоящему пытливому глазу, да и мало ли что еще… Не так-то просто предать забвению добрую половину города, развивавшегося и увеличивавшегося на протяжение пятнадцати столетий.

Всякий раз, спускаясь в Железный Город, Ги старался узнать о нем чуточку больше, чем того требовало поручение шефа. От искушения совершить прогулку по незнакомому кварталу невозможно было удержаться и на сей раз. Он шел по погруженным в искусственный свет улицам, нарочно растягивая путь до вертикальных путей. Впрочем, насладиться прогулкой не получалось. Ги думал о Денн.

Криомант Галлар презрительно фыркал из-под своей маски и отрицал сложность дела перед лицом работника фирмы, но внутренне он, как и Ги, понимал, что нестыковок в нем куда больше, чем зацепок. Это и заботило Ги. Не то чтобы он слишком переживал из-за кончины нерадивой коллеги. Нет. Не болела душа и за фирму. Даже если неприглядная правда всплывет из мутных недр Железного Города, просочится сквозь решетки деловых кварталов и осядет на страницах газет, серьезного урона репутации шефа это не нанесет. Все шло своим чередом, но молодым человеком овладел азарт. Дело было в том, что он ненавидел неразгаданные тайны. Пока Ги ковылял мимо ржавых заборов и заточенных в плен строительных лесов особняков, внутренний голос с настойчивостью нашептывал, что полиция не справится с расследованием без… без чего бы? Или без кого?

Решение, которое он принял, ступая на подножку медленно движущейся кабины вертикальных путей, днем ранее напугало бы его. Но в тот момент Ги был уверен, что все делает правильно.

2. Дельцы и информаторы

Эдмонд и Петер ван Рёки прославились на весь мир около пяти лет назад, выкупив у Швайского государства маленький северный остров Вейльмар. За зимний и осенний сезоны они превратили крохотный, не приносивший в казну шваев ни гроша дохода клочок суши в край мечты. Заснеженный островок расцвел огнями отелей и игорных залов. Ван Рёки поставили на извечную страсть Старого Света — карты и кости — и не прогадали. Вейльмар окупился в первый же год, на второй принес братьям десятки миллионов золотых крон, а на третий сделал их семью одной из богатейших на континенте. Промышленным магнатам и грандкомандорам наемничьих армий оставалось только, раскрыв рты, наблюдать, как пара предприимчивых выскочек из древнего, но обедневшего дворянского рода Вольных Земель наращивает влияние и приумножает капиталы.

В Лутецию они приехали, чтобы открыть первый игорный дом вне Вейльмара. Рискованное предприятие, сказал шефу Ги, услышав о скором визите ван Рёков, даже опасное. Эльветийская элита по праву считалась самой закрытой и консервативной на всей Ио, а то и во всем Старом Свете. Век потрясений, завершившийся всего тридцать лет назад, приучил лордов Эльвеции к недоверию. Ксенофобия, поселившаяся в салонных залах и дворцовых галереях, находила живейшую поддержку и у простонародья. Эльветийцы не забыли ни свержения Жозефа Вешателя, ни зверств гиберрийских солдат в годы Двадцатилетней войны, ни подавления второй революции. Nos sommas seuls — "Мы сами по себе", "Мы — одни" — еще никогда государственный девиз не был настолько популярен в стране, как в первые десятилетия нового века.

Способно ли было все это остановить ван Рёков? Ги полагал, что нет, поэтому шеф и поручил кураторство их проекта ему.

Ван Рёки совершенно не походили друг на друга. Старший брат, Эдмонд, был широкоплечим великаном, чьи волосы и борода закрывали не только лицо, но и добрую половину груди. Среди пышной растительности пытливое око могло бы различить щелочки глаз и крупный нос с распухшей левой ноздрей. Щеки и подбородок Петера были гладко выбриты, лишь над верхней губой чернели щегольские усики; мягкие женские черты лица и огромные голубые глаза придавали ему странно порочный вид. Одинаковой была лишь одежда — строгие черные костюмы и безупречно белые рубашки.

На фоне этой необычной парочки шеф, славившийся своим эксцентричным образом модного толстяка-гедониста, выглядел странно обыденным и скучным.

— Ги Деламорре, — представил шеф. — Мой спец по тонким и рискованным делам. Предполагалось, что вас будет сопровождать он.

Петер ван Рёк смерил Ги заинтересованным взглядом.

— Необычайно рады знакомству.

— Взаимно. — Ги пожал братьям руки. — Прошу прощения за опоздание. Иные дела фирмы не решишь иначе, чем личным присутствием.

— Добро, — прогудел Эдмонд. — Это свидетельствует о глубоком вовлечении ваших сотрудников во все аспекты работы, Шедерне.

Губы шефа сложились в кривую усмешку. Он приподнял над столом указательный палец: "Пока не встревай", — но было видно, что он доволен ходом переговоров.

— С вашего разрешения я донесу до Ги содержание беседы. Господа ван Рёки сделали предложение о покупке одного из игорных домов Железного Города. Твоя задача — провести первичную разведку. Сходить, сделать ставки, выйти на хозяина, закинуть удочки. Два-три посещения — максимум.

Подчиненный пожал плечами: мол, что же в этом особенного?

— Не мучает ли вопрос, почему именно Железный Город? — спросил Петер.

— Риски меньше, аудитория неприхотливая, — перечисляя, Ги постарался придать голосу небрежность. — Экзотика для состоятельных людей и отдушина для местных. Ах да, и возможности расширения куда разнообразней, чем наверху.

Эдмонд еще сильнее сощурил свои щелочки.

— А у вас голова варит, как надо, Деламорре.

— За это мне и платят.

— С нами этот принцип вполне работает, — понимающе кивнул Эдмонд. — Мы уже пообещали Шедерне щедрую оплату труда.

— Условие простое, — дополнил Петер. — Наше начинание не должно прогореть. Мы работаем, ваше правительство не цепляется к нам, мелкие неприятности решаются без нашего участия, а прибыль делится в очень вкусных для вас пропорциях.

Вот что значит деловая хватка. Просто, доходчиво и чертовски заманчиво! Но вот что стоит за этим "правительство не цепляется"? Логика подсказывала, что, раз братья допускали такое развитие событий, методы их работы отличались от общепринятых.

— Какой игорный дом вы наметили?

— Вся собранная нашими агентами информация передана Шедерне. — Эдмонд кивнул на толстую папку на столе шефа. — Обсудите с ним. А мы уходим со сцены до вашего отчета.

Петер издал довольно противный смешок.

— Как в театральной комедии, Эд.

— Именно. Следующее появление — под занавес. Со счастливым финалом. Иначе, — старший брат развел в стороны толстенные руки, едва не своротив с тумбы любимую шефову вазу, — миллионы крон утекут в руки специалистов другой фирмы. Порой все ошибаются в выборе партнеров.

— Только не в данном случае, — заверил Эдмонда шеф. — Можете положиться на нас.

— Тогда ждем. Срок — две недели.

— Как и договаривались. — Шеф поднялся, чтобы проводить гостей. — Приятного отдыха в Эльвеции!

— Отдых? Это слово нам неведомо.

От шефа Ги вышел с большой папкой, набитой бумагами ван Рёков, головой, заполненной наставлениями и пожеланиями успехов, и планами на вечер. В последние, к величайшему сожалению, входили не вино и женщины, а информатор и игорный зал. С игорным залом все было ясно: первое посещение вряд ли могло обернуться неожиданностями, а вот информатор в планы фирмы не входил.

О Денн, криоманте и отчетах-раз-в-два-дня шеф слушать не пожелал. Ограничившись кратким "все в порядке" и кивком, он вернулся к рассуждениям о важности работы с ван Рёками и мечтам о золотых горах. Подобное безразличие играло Ги на руку. План был прост и понятен: разыскать убийцу самолично, сдать его охранной службе "Шедерне и партнеров" и получить прибавку к жалованию и всеобщее уважение. Для этого и потребовался Свен.

По долгу службы Ги частенько пользовался услугами информаторов, благо Лутеция не страдала их нехваткой. Большой город таит множество секретов. Каждый секрет — информация, за которую готовы платить; каждая маленькая тайна публичного политика — фонтанчик с золотоносной водой для умелого шантажиста; каждая удачная наводка — процент от награбленного. Словом, торговцы сведениями составляли высшую касту полулегальных работяг теневой стороны эльветийской столицы. Свен Касперссен считался одним из самых осведомленных информаторов города. И — что еще более важно — человеком, которого Ги мог бы назвать другом (на поверку таковых у агента юридических фирм очень мало, не больше, чем пальцев на руке, в которую попала разрывная пуля). К нему-то он и направился в первую очередь.

Свен жил в новом районе города. Расположенные с наружной стороны древних крепостных стен, надежно защищавших от жителей Железного Города, Новострои, они же внешние кварталы, представляли собой хаотичное нагромождение жилых домов самого разного возраста: от бараков времен Жозефа до приземистых многоквартирных доходных домов, возведенных меньше пяти лет назад. Логово Свена притаилось как раз посередине эпох. Здание, порожденное каким-то помешанным на античных храмах безумцем, состояло, казалось, из одних колонн. Они поддерживали массивный фронтон, толстыми обрубками торчали между этажей, высились у ограды, упираясь в хлипкое навершие ворот. С фасада дома взирали гипсовые мифологические бородачи и невероятно уродливые дельфины.

Поднимаясь по мраморной лестнице, Ги скрывал лицо платком. В доме стояла чудовищная вонь. Архитектор — любитель колонн, вероятно, удавился бы, узнав, что спустя полвека в залах с высокими потолками разместятся кухни беженцев-северян, а приватные комнаты станут ночлежками. Шваи, норье и кастарийцы бежали с родных земель не просто так. Молодая хищная держава Вестрайх год за годом крепла и росла, отвоевывая у слабых северных королевств все новые земли. Свен приехал из Водансхавна, самого южного порта Швайланда, осажденного, а затем и захваченного вестманнами десятилетие назад. В Эльвеции северяне приживались плохо, и местные власти установили жесткие ограничения на то, где могли селиться беженцы. Даже Свену, являвшемуся исключением из правил в плане адаптации, приходилось довольствоваться общим бараком.

Благодаря связям и деньгам Свен занимал отдельное помещение, некогда служившее жилищем прислуги. Два смежных зала, разделенных наполовину снесенной стеной, информатор оборудовал под штаб-квартиру. В одной половине он спал и хранил добро, в другой — принимал своих клиентов и разведчиков.

— Швайская кухня ужасна! — Пройдя мимо открывшего дверь Свена, Ги развалился в большом кожаном кресле. — Пахнет, как на помойке. Вареная тухлая рыба! О чем вы вообще думаете, засовывая это в рот?

Обычное дружеское приветствие.

— О чем думают ваши женщины, засовывая в рот мужские причиндалы? — буркнул Свен.

— Тоже мне — поборник морали!

— Целуя ее потом, ты как будто касаешься языком своего конца. И чужого в придачу, если совсем не повезет.

— Это если она рот не полоскала. Ты бы стал спать с женщинами, не моющими рот?

Свен пожал плечами. Ги не сомневался, что стал бы. Наградив Свена талантом информатора, торгаша и переговорщика, судьба начисто лишила его обаяния. Вдобавок он был чрезмерно толст, не следил за волосами и бородой, из-за чего те сбились в сплошной колтун, и был склонен к выпивке. В его спальне стоял целый шкаф, забитый аквавитом и криевской водкой. В общем, не водись у Свена лишних монеток, которыми он с щедростью делился, женщины не обращали бы на него внимания.

— Выпьем? — Швай выудил из-под рабочего стола бутыль с мутно-белой жидкостью. — Только вчера из Брандчёпинга!

— Воздержусь. Рабочий день только начался.

— Да ну? — Свен запустил пятерню в бороду и поскреб подбородок.

— Напомни мне не пожимать тебе руку на прощание. Кто знает, что ты оттуда вытянешь?

Швай рассмеялся.

— Ага. — И тут же посерьезнел. — А теперь выкладывай.

— Два дела. — Привстав, Ги бросил на стол перед Свеном папку. — Это досье некоего игорного клуба "Рыбий Череп". Знакомая история?

— Мерзкое место. Хёль плачет по этому Рыбьему Черепу. И ребята его все — сплошной сброд, жестокий и глупый. Тхейрасха нанимает, причем самых оторванных, тех, которыми даже наемничьи армии брезгуют.

— Тем не менее, придется иметь с ними дело.

— Сочувствую, — усмехнулся Свен. — Черепа и его людей проще перестрелять, чем убедить в чем-либо.

— Ты говоришь о клубе так, будто он живой.

— А, так ты не в курсе? "Рыбий Череп" назван в честь владельца. Ну, то есть, Черепа зовут Черепом и заведение так же. Он тщеславный очень.

Слишком много черепов.

— А зачем он тебе? — Свен открыл досье ван Рёков и, послюнявив пальцы, перелистнул несколько страниц. — Железный Город — плохая кормушка для фирм.

— Зато перспективная для дельцов. Игорный дом хотят выкупить.

Северянин покачал головой, откупорил бутыль аквавита и приложился к горлышку. По густой каштановой бороде потекла тонкая белая струйка. Сглотнув, он поморщился, отер рукавом рот и еще раз тряхнул патлами.

— Скверная идея. В Хёль только с такой отправиться.

— У меня нет выбора. Шеф платит не за посыл клиентов в Хёль.

— И что?

— И мне нужна твоя помощь.

Свен сделал еще один глоток.

— Сколько?

— Не обижу, дружище. Но только если дельце выгорит.

Швай перелистнул еще две страницы досье.

— Вот! — Толстый палец ткнул в какую-то запись. — Читал внимательно? Кто бы ни собрал эти данные, свой хлеб он ел не зря. Тут говорится, что в "Черепе" каждый вечер не больше сотни посетителей. Это мало. А знаешь, почему?

Ги помотал головой.

— И вот они не знают. — Еще один тычок в досье. — Дело в том, что заведение открыто только для своих. Череп пускает поиграть только магов.

— Что?

— Он демонопоклонник, Ги, — сообщил Свен. — Практикующий колдун, хотя, похоже, силы у него нет. Он пытается окружить себя только теми, кому дана тайная власть. А чего пытается добиться, одному Отцу известно.

— Стоп. — Ги выставил ладонь. — Мне нужно попасть в игорный дом и — что еще лучше — переговорить с Рыбьим Черепом. Это вообще возможно?

— Будь это невозможно, я спросил бы не "сколько", а "не отправиться ли тебе в Хёль".

— Тогда каков план?

— Пойдешь не один. Есть у меня один знакомый в Железном Городе. В том, что он маг, сомнений не возникнет даже у ребят Черепа. А раз он новенький, пустят и тебя, чтоб не упустить такой лакомый кусочек.

Свен с гордым видом постучал себя по груди: мол, смотри, что придумал. Ги осталось только благодарно улыбнуться и задать следующий вопрос.

— А что ты знаешь про порностудии Железного Города?

— Откуда такой интерес? Ни за что не поверю, что у Шедерне появились партнеры и среди этих ублюдков.

— Ты прав. Это личный интерес.

Ги рассказал Свену о Денн. Конечно, шеф не одобрил бы этого, но, во-первых, информатор все равно узнал бы об убийстве, а во-вторых, услышав новость от знакомого, он потерял возможность перепродать ее потенциально опасным для фирмы клиентам. Дружба — великая вещь даже в таких скользких и циничных делах, как торговля информацией.

— Похоже на Мартена Одервье, — предположил Свен, выслушав рассказ. — Он промышляет самым дешевым визионным развратом. Снимает только в Железном Городе, визоры у него поголовно дряхлы и скудоумны, да и на мужские роли подбирает абы кого.

— И найти его…

— Легко. — Свен достал чернильный карандаш. — Напишу тебе адресок. Только не сбрасывай со счетов полицию. Наверняка они уже сложили два и два со своим информатором и получили ровно ту же сумму, что и мы с тобой.

— Буду осторожен.

— Постарайся уж. Тебе еще процент со сделки по "Черепу" отдавать.

Второй человек с совершенной деловой хваткой за один день.

— Отдам, не волнуйся. Назначь мне встречу со своим магом на вечер или на завтра.

— Дам тебе знать. — Свен сунул листок с адресом Мартена Одервье в папку. — А теперь иди давай, работай.

***

Железный Город раскрыл холодные объятия второй раз за день. Мартен Одервье обитал в самом сердце лабиринта, в который превратились беднейшие из похороненных районов. До указанного Свеном дома одинаково далеко было идти от любых из вертикальных путей: строить спуск в трущобы считалось делом и невыгодным, и опасным. Так что, трясясь в кабинке — на этот раз вместе с потасканного вида женщиной в ярко-рыжем парике, — Ги уже строил в уме маршрут блужданий по погруженному в полумрак гетто.

— Не к нам едете? — спросила женщина.

— Смотря где вы находитесь.

— "У красного дракона". Лучшие девочки только там, — шлюха (а кем же еще она могла оказаться?) завлекательно огладила пышные бедра.

— Лучшие девочки — наверху.

Продажная женщина обиделась и замолчала, но обращать внимания на ее тонкие чувства Ги уже не мог, да и не желал. Трудовой день с его бесконечной беготней серьезно вымотал его, и в глубине души он искренне надеялся, что Свен не отыщет знакомого мага, а поход к Рыбьему Черепу перенесется на следующий день.

Трущобы, в которых скрывался Одервье, некогда носили звучное название Фиолетовая Река. Река, собственно, прилагалась к названию в качестве подарка — грязная, выцветшая от долгого пребывания во тьме и населенная подземными саламандрами и прозрачной рыбой с бритвенно-острыми зубами и плавниками. Назвать ее Фиолетовой решился бы теперь разве что отчаявшийся от отсутствия в мире красоты романтик. Жители открытых районов также постарались забыть о ее старом имени, так что Фиолетовой Рекой она была лишь в Железном Городе. Вытекая из него сквозь колоссальные шлюзовые ворота в старой крепостной стене, она меняла название на Ронну. Истоки же Ронны-Фиолетовой терялись где-то в горах далеко-далеко от Лутеции, на границах с Вестрайхом.

В Лутеции Фиолетовая разливалась медленным, но довольно широким потоком, так что в те времена, когда судостроительство еще приносило столице прибыль, в прибрежных районах селились мастера-корабелы, плотники, ткачи парусов и прочие ремесленники, кормившиеся корабельным промыслом. Со временем верфи Лутеции проиграли конкуренцию приморским городам, где строительство судов было поставлено не в пример лучше; а добивающий удар нанесло изобретение металлических кораблей. Захиревшие корабелы попытались приспособиться к новым временам, строя плавильни и пушечные мануфактуры, но как раз в этот момент Жозеф Вешатель отрезал их от света, причем вместе с Фиолетовой, на которой прекратилось всяческое судоходство.

Эти удары судьбы превратили Фиолетовую Реку в гигантскую клоаку. Забытое и покинутое население нашло утешение в алкоголе, опиуме и бесконтрольном размножении, очень скоро вылившемся в настоящую катастрофу. Перенаселение повлекло бунт, подавленный при помощи криомантов. По периметру Фиолетовой Реки возвели стену и выставили патрули. В общем, если Железный Город считался самой темной частью Лутеции, то Фиолетовая Река по праву носила звание гетто в гетто, пристанища парий, отверженных обществом.

Ги шел по набережной, взирая на замершие у пристаней-кладбищ остовы кораблей, баржи, застроенные домами из гнилых досок и ржавых железных листов, и мосты, давно превратившиеся в палаточные лагеря. По другую руку высились дома некогда знатных корабелов, ставшие общежитиями и притонами наркоманов. Каждый встречный прохожий считал своим долгом сплюнуть пришельцу из Верхнего Города под ноги или прошипеть вслед нечто зловещее. Даже дети, игравшие безо всякого надзора прямо на разваливающихся под действием медленно грызущих их вод причалах, встречали Ги колючими взглядами и по-волчьи скалили безупречно желтые зубы. От нападения их удерживал, видимо, только пояс с револьвером, который молодой человек одолжил у Свена.

Свернув в переулки, Ги мгновенно потерялся в лабиринте разрушающихся старых зданий, вынесенной на улицы мебели, потухших фонарей, сырого камня и воняющего дерева. Идти получалось только по мостовой: на тротуарах спали нищие и больные. Над головой смыкался потолок из хижин, строившихся прямо из верхних этажей каменных домов. Жужжали мухи и лаяли бесхозные псы, непонятно как выжившие в этом районе, где не брезговали шашлыками из крыс и жареными тараканами.

Жилище Одервье он нашел лишь благодаря интуиции. Номера домов уже не имели никакого значения у Фиолетовой Реки, и, выйдя на нужную улицу, Ги толкался во все двери подряд в надежде на успех. Удача благоволила ему: четвертая дверь подалась, и он попал в место, которое мгновенно определил не иначе как логово сутенера.

Кто стал бы прятать в царстве нищеты квартиру с красными фонарями, диванами с бархатной обивкой и новехонькими круглыми столами, ломившимися выпивкой, причем за такой ненадежной ширмой, как одна лишь трухлявая деревянная дверь? Либо круглый дурак, либо чертовски уверенный в себе человек. К какому типу принадлежал Одервье, только предстояло выяснить.

— Вы актер или хотите девочку снять? — К Ги подошла симпатичная брюнетка в нарушающем даже самые либеральные нормы приличия платье.

— Я к Мартену Одервье.

— Актер, значит, — безапелляционно заключила распутница. — Второй этаж, красная дверь.

Разгоняя руками опиумный дым и отбиваясь от не в меру настырных коллег привратницы, Ги миновал зал первого этажа, поднялся по отчаянно скрипевшей лестнице и нашел единственную дверь, обитую алой кожей.

Возраст Одервье клонился к семидесяти, и методы ведения дел он, видимо, почерпнул из сочинений экономистов времен своей давно ушедшей молодости. Кабинет Одервье разительно отличался от опиумного зала. Куда делась бархатная мебель? Куда пропали обольстительницы в дорогих нарядах? Порноделец сидел в окружении голых стен на единственном стуле за единственным столом — колченогом и ветхим. Перед ним стоял ящик-визор, из которого доносились звуки яростного совокупления.

— Чего надо?

— Мои пожелания весьма многочисленны, — начал Ги. — Однако мне ведомо, и в чем нуждаетесь вы. В новой актрисе взамен убитой. И визор не повредил бы, так как один из ваших повредился умом. Так?

Намеки подействовали на Одервье самым неожиданным образом. Он громко расхохотался.

— Вы о Ласточке-Денн? Нет-нет, это не моя крошка.

— Но в историю вы посвящены.

Одервье постучал по визору.

— Я просматриваю всех конкурентов.

— И знаете все вплоть до псевдонимов актрис?

— Профессиональная обязанность! — Порноделец улыбнулся беззубым ртом. — Знаете, почему именно Ласточка? Она спускалась из Верхнего Города, чтобы свить гнездышко на лето, а потом возвращалась тратить заработанное в теплых краях.

— И у кого она работала?

Улыбка Одервье превратилась в гримасу отвращения.

— Если бы я знал, этот человек был бы давно мертв.

— Поясните?

— Не стану. Кто вы вообще такой?

— Я тот, с кем вам не хотелось бы иметь разногласий. — Ги похлопал по кобуре. — Связи наверху, длинные руки, а теперь еще ваш адресок в кармане. Может, попробуем решить вопрос полюбовно?

— Забавно. — Одервье устало потер глаза. Судя по всему, просмотр порнографии не шел старику на пользу. — Подобные угрозы я слышу уже лет пятьдесят, но пока что дальше них никто не пошел.

— Я упорный малый. Может, мне стоит просто пристрелить вас?

— Может быть. Но ведь это не приблизит вас к цели.

— А может, стоит заключить сделку?

Одервье впервые посмотрел на Ги с интересом.

— Предлагайте.

— Я найду человека, снимавшего Денн, и сообщу вам, где он. А вы дадите мне след.

— Наивным было бы полагать, что я не пытался отыскать главного соперника.

— Равно как и недооценивать любую помощь.

— Что ж. — Порноделец знакомым жестом потер глаза. — Вреда это точно не принесет. Предупреждаю сразу: то, что вы услышите, скорее всего, придется вам не по нраву.

— Сегодняшний день уже мало что испортит.

— Так вы ее видели, Ласточку-Денн, — догадался старик. — Жуть, верно? А представьте, каково мне. Я видел всех их.

— Всех?

— Девять, если быть точным. Всех разделали перед визорами, как свиней в мясницком ряду.

— И ни одно из преступлений не всплыло?

— Сегодняшнее тоже не всплывет, — с уверенностью заявил Одервье. — Думаете, полиция не пыталась найти концы? Они из кожи вон лезут, чтобы поймать убийцу, а все тщетно. Он слишком хитер. Но и разглашать такие зверства… нет. Конечно, они на это не пойдут.

— Как убийца это делает?

— Серпами. Два таких, знаете ли, страшных кривых серпа. Сам он всегда в сером комбинезоне и с широкой восточной шляпой на голове, как на востоке, в Кхай-наме или Че-Тао, носят. С вуалью.

— Заметная примета.

— А толку?

Старик был прав. Вряд ли маньяк стал бы разгуливать в соломенной шляпе с вуалью по улицам Лутеции.

— А как же визоры и актеры, которые должны были сниматься?

— Спросите чего полегче. С такими изысканиями вам только в полицию.

— Но ведь, включая визор, такой профессионал, как вы, уже понимает, кто будет актером. Или даже знает наперед.

— Иногда, — уклончиво сказал Одервье, равнодушный к лести Ги.

— Партнер Денн. Вы его знаете?

Порноделец снова полез пальцами в глаза. На этот раз он тер их особенно долго.

— Проверьте Марселя Раву. Он перебивается случайным заработками от фильма к фильму и уже несколько раз появлялся на экране через машину фантазий бедолаги Жаки.

— Жаки — это визор, снимавший Денн?

— Он самый. Очень толковый молодой человек. Полностью отдает себя съемкам.

— Отдавал, — поправил Ги.

— Он вернется, вот увидите, — ощерился Одервье. — Кроме трансляции дешевого разврата, он ничего в жизни не умеет, да уже и не научится.

— Или сойдет с ума.

— Тогда его выкупят из желтого дома и все равно заставят снимать. Визоров у нас в кругу посвященных не так уж и много.

— А как вы вообще узнаете, какую машину фантазий ловить?

— Письма, звонки, пневмопочта. На нас работает сеть посыльных и аудиографистов. Парни на побегушках распространяют информацию, собирают деньги с клиентов, помогают договариваться с актерами. Аудиографисты контактируют с состоятельными клиентами. В обмен на номер сигнала машины фантазий мы берем денежки, вот и вся схема нашей работы. Просто, как день.

— То есть кто-то из посыльных мог видеть человека, организующего кровавые съемки?

— Не знаю. Я вообще не знаю, как он набирает актрис и визоров. Жаки и Ласточка — кадры, с которыми ни я, ни кто-либо из знакомых мне не взаимодействовал.

— А восемь визоров, снимавших предыдущих жертв?

— Работают. Да вот только я их уже не смотрю. И полиция тоже, к слову. Убийца не повторяет свой фокус дважды с одним и тем же визором.

— А сами они полиции твердят, что ничего не знают, — закончил Ги.

— Естественно.

— Как же он нанимает их?

— На этот вопрос ответите вы, если, конечно, сумеете докопаться до истины.

Да уж. Картина, изначально представлявшаяся туманной, обратилась в одно большое белое пятно с красным вопросительным знаком посередине. Впрочем, Ги полагал, что мог бросить это бесплодное расследование в любой момент.

— Мне нужны имена всех актеров и актрис, которых снимал Жаки.

— Я вам не бюро каталогов, — проворчал Одервье.

— И все же.

Собеседник Ги выдвинул ящик стола, взял оттуда очки, бумагу и карандаш.

— Кого запомнил, того напишу, учтите. Могу запамятовать иное имечко.

И принялся писать.

— На многое не рассчитывайте, — бубнил старик, выводя корявые буквы. — Обычно они не любят распространяться о своих связях.

— Упоминание нежного любовника с серпами убедит их. Не думаю, что вы один наблюдаете за конкурентами.

***

Железный Город Ги покинул за полночь. Лениво поскрипывавшие вертикальные пути доставили его прямиком на проспект, где он снимал комнату. Пара сотен шагов — и он достиг подъезда. Устало помахал рукой консьержке, поднялся на третий этаж, отпер дверь, стащил ботинки и прямо в одежде повалился на кровать. Голова шла кругом. Не слишком ли много ты взвалил на свои плечи, дружище? — спросил сам себя Ги. И тут же дал ответ: однозначно нет. Чтобы добиться успеха в столице, нужно сделать работу своей единственной госпожой. Ей должно посвящать все время и отдавать все силы. Выполнять поручения и проявлять инициативу. Не допускать ошибок или умело скрывать уже совершенные. Вставать до восхода солнца и ложиться, когда ноги сводит от усталости. Так — и никак иначе, иначе зачем даже пытаться?

Раздевшись, Ги побросал все вещи на пол. Никакого желания развешивать их в шкафу он не обнаружил и решил не мучиться. Глоток бренди из припрятанной под подушкой фляги — и молодой человек растянулся на постели, наслаждаясь ласковыми объятиями одеяла. Женщина подошла бы куда лучше, но за ее неимением приходились довольствоваться малым.

Второй год в Лутеции. Девятнадцать месяцев работы на Шедерне. Чего он добился за это время? Многого, если сравнивать с тем, что было в Порт-Анджане: уютный уголок вместо затерянной посередине тростниковых плантаций хижины, стабильная плата за услуги вместо постоянных отговорок и отсрочек жалования, наконец, сносная погода вместо палящего экваториального солнца и сонмищ жужжащих чумных мух. С другой стороны, копить деньги Ги так и не научился, а лакомый для многих пост помощника шефа фирмы по деликатным вопросам уже не приносил удовлетворения. Он застрял на одном месте. Возможно, именно поэтому и решил взяться за самовольное расследование убийства Денн Ларе, или Ласточки-Денн, как кому будет угодно. Шанс обставить полицию и доказать свою незаменимость — вот чем на самом деле было для Ги злодеяние человека в соломенной шляпе.

Он уснул, размышляя о перспективах и трудностях. Эти мысли — частые гости в его мозгу — помогали сосредоточиться и одновременно отключиться. Зная, что тем самым изводит себя, Ги перематывал в воображении бесчисленные сценарии побед и поражений, которые потом повторялись во снах. И так каждую ночь.

3. Рыбий Череп

В штаб-квартире фирмы у Ги был свой стол. За ним он сидел очень редко. Особые поручения шефа редко решались с помощью печатной машинки и аудиографических звонков, так что большую часть дня специалист по щекотливым вопросам проводил вне стен конторы, а на столе у окошка росла и ширилась гора посланий, пневмописем, извещений и прочих папок. Порой их скапливалось так много, что на ближайшем подоконнике начинал расти второй курган.

Офис "Шедерне и партнеров" занимал целое здание. Шеф не любил делиться. Сотрудников в фирме было не так много, поэтому часть кабинетов пустовала. В архивах все выглядело относительно пристойно. Папки хранились по две-три на полку огромного шкафа. Совсем по-другому выглядели залы, в которых работали клерки. Коллеги тащили в штаб-квартиру всякий хлам, который по каким-то причинам не желали хранить дома. В общем, нижние этажи "Шедерне" тонули в бумажном хаосе и представляли собой маленькую преисподнюю аккуратиста. Стоит ли говорить, что важных гостей туда не пускали, а стекла лифта по велению шефа замалевали жизнерадостной лазурной краской.

В свое время Ги отказался от отдельного кабинета. Ему нравилась компания. Мирти и Хилльбренд, младшие делопроизводители "Шедерне и партнеров", с которыми он общался чаще всего, беспорядка не выносили, но с удовольствием подбегали поболтать, выдайся у них минутка свободного времени.

Когда Ги явился на службу вовремя и чинно уселся за стол, вызвав удивленные взгляды обретавшихся по соседству коллег, его интересовало всего два послания. Одно из них обнаружилось сразу: сине-серое клеймо на пневмопочтовом цилиндре могло быть проставлено только в полицейской канцелярии. Записку от Свена пришлось поискать, но и она нашлась довольно быстро — смятый клочок грязной бумаги, засунутый в треснутый цилиндр.

Свен, как и обычно, писал по делу и без лишних деталей: "Полдень. Четвертые вертикальные. Имя Пеллий". Поистине исчерпывающая информация, способная поставить в тупик любого не знакомого со Свеном получателя, его другом воспринималась отлично. Пеллий так Пеллий. Вертикальные — значит, вертикальные. В том, что он узнает мага, сомнений у Ги не было: думай Свен иначе, он потрудился бы дополнить письмо необходимыми подробностями.

Выбросив в корзину для мусора письмо Свена вместе с пневмоцилиндром, Ги открыл отчет Эйме Карпентье. Красивый бланк, украшенный гербом и прошитый голубой нитью для удостоверения подлинности, был исписан вручную, причем с обеих сторон. Приятно пораженный столь ответственным отношением оперативницы, Ги приступил к изучению документа.

"Гражданин Деламорре, — писала Карпентье, — прежде всего хочу принести извинения от лица полицейского управления (уч. 7 по центральным кварталам ВГ) за неподобающее поведение должностного лица, коим является старший маг-оперативник Галлар. Уведомляю, что согласно моему ходатайству на рассмотрение командующим офицером уч. 7 Д.Д. Лавуарр вынесено предложение о замене ответственного оперативника по делу У98-002 (убийство гражданки Д. Ларе)".

Умная девушка, подумал Ги. Она прекрасно понимала, что с фирмой в лице уполномоченного представителя ссориться глупо и опасно. Пусть даже Галлар останется при деле (а надеждой на его отстранение Ги себя и не тешил), подобный жест одновременного уважения и покорности производил приятное впечатление.

"По состоянию на вечер дня, предшествующего отправке письма, произведены следующие оперативные процедуры: опрос свидетелей, осмотр места преступления с последующим переносом доказательств в управление, поиск потенциально замешанных лиц. Дальнейшие сведения будут поступать в ваш адрес согласно графику, определенному старшим магом-оперативником. Ассистент-оперативник уч. 7 Э. Карпентье".

На этом заканчивался официальный текст, написанный с одной стороны бланка. С другой крупными буквами, начерканными в явной в спешке, было выведено следующее: "Все не так просто. Требуется содействие. Жду вас с 6 до 9 вечера в холле отеля «Трансконтиненталь». ЭК. Письмо уничтожьте. Не имею иной возможности связаться с вами, не вызывая подозрений. Только отчеты не просматриваются".

Да уж, похоже, не одного Ги дело Денн задело за живое.

До полудня оставалось четыре с половиной часа, так что Ги поднялся к шефу, чтобы доложить о предстоящей встрече с Пеллием и послании Карпентье. Начальника он застал в беспокойстве. Тот расхаживал по кабинету взад-вперед и остался безучастен, даже когда Ги сказал, что нашел лазейку в тайный игорный клуб магов.

— Ты читал сегодняшний "Petit Lutetien"? — рявкнул шеф, выслушав о подвигах прошедшего дня.

— Я его вообще не читаю. Некогда.

— А зря. По твою шкуру тоже придут, если этот придурок де Валансьен получит большинство в Генеральных Штатах. — Шедерне с остервенением рубанул ладонью воздух. — Социалисты уже подмяли под себя журналистов, а завтра что? Начнут городить баррикады?

Ги подошел к столу шефа и взял газету. На первой полосе, сразу под набранным витиеватым шрифтом названием, красовалось интервью с лидером Партии Справедливости и Равенства Филиппом де Валансьеном. Статья была озаглавлена с присущим "Petit Lutetien" нервно-патриотическим пафосом: "Де Валансьен: если народ обвинит власть, я не выступлю ее адвокатом".

— Бред сумасшедшего. — Молодой человек пожал плечами. — Партия Справедливости — плоть от плоти системы. Когда она выступала в другой роли?

— Когда у нее было меньше сотни представителей в Штатах, — отрубил шеф. — А сейчас Канкур передает, что после предстоящих выборов социалисты прорвутся в представительское большинство. Мирти по своим каналам вытащил число в четыреста тридцать мест. Это позволит им проводить законы, не оглядываясь на другие партии. Доигрались, идиоты.

— Кто доигрался?

— Все. Его Величество и премьер в первую очередь. Их заставят принимать реформы. А кто от реформ пострадает?

Ги не знал.

— Капитал — вот кто. Я, Канкур, другие наши друзья-соперники. Все. Даже железнодорожники и частные армии. Все, кто кормит государство налогами, начнет кормить еще и армию бездельников с Фиолетовой Реки и разоряющихся фермеров.

— Чем это отличается от банального повышения налогов?

— Всем. Например, нас заставят принимать всякое отребье в качестве сотрудников, отправлять часть заработка на пенсию и заниматься тому подобным бредом, которым только социалисты и завоевывают голоса. Если хочешь, я сведу объяснение к трем словам. Выживут. Не. Все.

Ги не был согласен с шефом, но спорить не стал. Шедерне продолжил бы защищать систему, позволившую выстроить крупнейшую в стране юридическую фирму, его же помощнику, не имевшему при этой системе шансов на схожий успех, грядущие перемены казались временем новых шансов пробиться под солнце славы и богатства. Более того, де Валансьен действовал исключительно грамотно и не боялся выступать против монархистского большинства. Отважный и справедливый политик вызывал симпатию.

— Выступление де Валансьена перед горожанами, — постановил, наконец, Шедерне. — Какие-то дебаты с партией премьера и другими политическими трупами. В четверг на площади Сен-Луи. Будешь там, все выслушаешь, намотаешь на ус и доложишь о настроениях толпы. Любые другие поручения, включая дело ван Рёков, на этот день отложишь.

— Не лучше ли послать Мирти? Или Хилльбренда?

— Я их в задницу скорее пошлю! — взорвался шеф. — Они ни на что, кроме перекладывания бумажек, не способны. Мне нужны зоркие глаза и работающая голова. И тогда, и сейчас. Все, с глаз моих долой!

Жан-Франк Мирти был одним из немногих рядовых сотрудников фирмы, вызывавших у Ги подобие уважения. Он обладал собственным взглядом на жизнь, которым не стеснялся и не боялся делиться. Свое мнение он отстаивал до последнего, даже в спорах с шефом. При всем этом он жутко боялся боли, крови, темноты (в чем однажды признался спьяну), бродячих собак и подхватить опухоль в животе. Его худое лицо, наполовину скрытое очками с затемненными линзами, находилось в постоянном нервическом движении. Унять тик мог только алкоголь, и именно с набравшимся Мирти приятнее всего было общаться.

— Что нового?

Оторвавшись от бумаг, Мирти поднял голову, дернул щекой (гримаса, означавшая приятное удивление) и протянул приятелю руку.

— Шеф уже послал тебя шпионить за де Валансьеном?

— Только что. С чего это он так разволновался?

— Ты же его знаешь. От идеи к идее, от одной паранойи к другой.

— А ты еще и провоцируешь. Откуда данные по Штатам?

— Знакомства, — уклончиво ответил Мирти. — Но информация точная. Через месяц с лишним социалисты прорвутся в Штаты, и этого не изменить. Эпоха перемен, старина.

— Понятно. Составишь мне компанию в четверг? Все-таки, ты у нас главный знаток политических веяний.

Мирти покачал головой.

— Другие задачи, старина, уж не обижайся. Не успею к концу недели — шеф голову отвинтит.

— Без обид.

— Вот и здорово, — повеселел Мирти. — Если желаешь, сходим выпить в воскресенье. Расскажу тебе, что думаю о том, что наговорит де Валансьен.

— Надо подумать.

— Подумай и соглашайся. — Глаз Мирти задергался, что свидетельствовало о волнении. — Лучшего собутыльника у меня в этом проклятом городе нет.

У Ги был идеальный собутыльник в лице Свена, так что он не мог сказать того же самого, поэтому просто улыбнулся и хлопнул коллегу по плечу.

— И еще, — продолжил Мирти, и веко его затрепетало сильнее. — С тебя рассказ о Денн.

К чему бы это?

— Откуда такое любопытство?

— Я одинокий человек, — сказал Мирти вполголоса. — Я знаю о других жертвах. Знаю и о том, что шеф не предпримет никаких шагов к раскрытию убийства, а вот ты, напротив, не оставишь этой истории без развязки.

— Возможно. Но какое это имеет отношение к твоей персоне?

— До воскресенья всего пять дней, старина. Потерпи немного.

Кивнув, Ги оставил Мирти. Он стал уже вторым сотрудником "Шедерне и партнеров", выказавшим неравнодушие к судьбе Ласточки-Денн. И четвертой стороной, заинтересованной в расследовании.

***

Транспортная система Верхнего Города работает без сбоев, как Кантонские часы. Трамваи, омнибусы, паровые кареты и даже рикши на разноцветных велосипедах не знают ни минуты покоя в этом колоссальном муравейнике. Ни одной частной кареты в Верхний Город не пропустят — такой обычай сохраняет силу уже добрых полвека. Центральная часть Лутеции содержится в идеальном, можно сказать, нездоровом порядке. Все здания обезличены, все улицы пересекаются под идеально прямыми углами (с высоты птичьего полета город напоминал бы одноцветную шахматную доску), дворы-колодцы имеют одинаковую площадь, и даже театры и музеи практически неотличимы: они выстроены по единому проекту в псевдоклассическом стиле. Не читая таблички и вывески, в Верхнем Городе проще простого заплутать. Монотонность, чистота, скука — три левиафана, влекущие колесницу Лутеции сквозь последние десятилетия. Несмотря на кипучую деловую жизнь, на то, что все судьбоносные решения принимаются именно здесь, на закованных в сталь склонах Элизийского холма, Верхний Город создает впечатление пустого и праздного, детища прихоти и гордыни. Величие, на которое рассчитывал Жозеф-Вешатель, оказалось слишком стерильным и вымученным. Тем не менее, свою задачу Верхний Город выполняет. Государственная и деловая машины функционируют исправно, снабжая Эльвецию и законами, и деньгами.

Выбравшись из паровой кареты возле терминала вертикальных путей, Ги моментально узнал среди толпившихся у касс людей Пеллия. Только волшебник в просвещенный век мог выглядеть настолько гротескно. Бритый наголо мужчина с поросшими черной щетиной щеками был облачен в ярко-фиолетовый костюм с жилеткой и бабочкой. Под мышкой он держал папку, а пальцами другой руки неспешно вращал трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы.

— Мэтр Пеллий.

Маг взглянул на Ги, как на таракана.

— Не собираюсь с вами знакомиться. Услугу оказываю не вам, так что проследуем в ваш игорный дом, где разойдемся.

Такой план вполне устраивал Ги. За время совместного путешествия Пеллий не проронил больше ни слова. Однако даже без разговоров молодой человек изрядно повеселился, наблюдая за поведением мага. В кабине путей и Железном Городе тот старался не касаться ничего руками, брезгливо морщил нос при виде встречных попрошаек, а в трамвае отказался садиться на недостаточно чистое по его мнению откидное кресло и стоял всю дорогу, балансируя и едва не падая при поворотах и остановках. Судя по всему, в Железном Городе он если и бывал, то очень редко и то по крайней нужде. Интересно, размышлял Ги, на какой такой крючок подсадил столь возвышенного господина Свен?

Заведение Рыбьего Черепа было видно издалека. Бывший театр, находившийся по соседству с самым крупным из магических рынков, обвивали гирлянды зачарованных светящихся камней. На стенах висели плакаты, обещавшие "несказанные выигрыши", "неописуемо изящных танцовщиц для услады глаз", а также "новинку: полынный напиток ресцент полкроны за стопку". Над входной дверью раззявила зубастую пасть гипсовая щука. На страже этого царства дорогих развлечений стояли двое громил в белых полумасках.

Вместе с магом Ги пропустили без лишних вопросов. Едва ступив за порог, Пеллий демонстративно повернулся к спутнику спиной и пошел по своим делам, если таковые у него были. Ги же остался предоставлен самому себе. Разумеется, стоило бы заявиться к Рыбьему Черепу вечером, но выбирать не приходилось.

Игорный зал, прежде бывший зрительным, поражал воображение. Наклонный пол превратили в подобие гигантской лестницы, каждая из ступеней которой предлагала свои игорные столы — для карт, костей, фишек. Колеса фортуны и рулетки в ожидании готовых просаживать деньги посетителей прятались под зеленой тканью. Барная стойка, представлявшая собой гигантскую кость — нижнюю челюсть левиафана, — также пустовала. Сцена продолжала выполнять свои прямые обязанности: группа рабочих возводила на ней декорации для ночных танцев. Зал не был совершенно безлюден: за одним из столиков для игры в кости сидели два человека в черном. На соседней ступени пятеро женщин громко выясняли, кто подсунул в колоду лишнего туза. На одном из балконов, непонятно зачем оставленных со старых времен, Ги заметил высоченную фигуру колдуна тхейрасха, представителя загадочной нечеловеческой расы, жившей далеко на востоке. Судя по виду, с которым тхейрасха осматривал зал, здесь он выполнял роль блюстителя порядка.

Так вот оно, то самое отребье гордой расы, о котором упоминал Свен.

Рыбий Череп сохранил роскошное убранство столетнего театра. Люстра, росписи на потолке и стенах выглядели действительно старыми и изысканными. Сцены из жизни античных богов и героев, отделенные одна от другой зарослями искусно выписанной изумрудной листвы, сходились в самом центре потолка, где восседал на троне из слоновьих бивней древний Владыка Грома. Пустые глаза верховного божества взирали на раскинувшееся под его стопами царство жадности, узкие губы приоткрылись в насмешливой гримасе.

— Впечатляет, да?

Ги вздрогнул и перевел взгляд с Владыки Грома на нового собеседника. Перед ним стоял Рыбий Череп. Ги понял это сразу, благо хозяин игорного дома полностью соответствовал своему прозвищу. Лысую голову Рыбьего Черепа покрывала сине-зеленая татуировка, напоминавшая блестящую чешую. В ушах и носу торчали костяные серьги. Шея и плечи, видневшиеся из-под открытой майки, были расписаны морскими девами, левиафанами и кораблями с драными парусами. Любитель художеств по живой коже смотрел на гостя внимательно, словно подозревая незаконное вторжение, но без опаски и враждебности.

— Барокко первой династии?

— Именно, — кивнул Рыбий Череп и замолчал, словно не желая продолжать столь содержательный диалог.

— Не ожидал увидеть подлинную роспись в таком месте.

— Искусство, — многозначительно произнес Рыбий Череп. — Вечно.

— Только не в наши бешеные времена. Ги Деламорре, если позволите.

Собеседник смял ладонь Ги в стальном пожатии и предоставил ему право говорить дальше.

— Возможно, вы почувствовали, что я не совсем вписываюсь в аудиторию ваших обычных гостей.

По правде сказать, Ги совсем не рассчитывал на встречу с хозяином игорного дома в первое же его посещение. Папки ван Рёков он открывал, только чтобы отыскать адрес, а сведений, полученных от Свена, могло и не хватить для серьезной беседы.

— Я не маг. Я делец, работник одной фирмы Верхнего Города.

Рыбий Череп махнул рукой, приглашая следовать за ним. Усевшись на край сцены, он похлопал рядом с собой. Ги опустился на холодное дерево.

— Сделка? — спросил Рыбий Череп.

— Партнерское предложение, предпочитаю называть это именно так. Мой наниматель — очень влиятельный и богатый человек.

— Имя?

— Я связан обещанием не раскрывать тайну личности. По крайней мере, до получения согласия на переговоры.

— Неинтересно. — Рыбий Череп спрыгнул со сцены.

— А что изменило бы имя?

Татуированный склонил голову на бок и закатил глаза, как будто объясняя нерадивому ученику элементарный урок.

— Имя — власть, — сказал он.

— При всем уважении к вашим воззрениям, лояльность слову и тайне фирмы значит для меня куда больше.

— Твое дело.

— А вы привыкли искать магию во всем, даже в именах? — Соскочив с жесткого сидения вслед за Рыбьим Черепом, Ги поравнялся с ним, стараясь подстроиться под широкий шаг. — Может, доверим наши разногласия самому беспристрастному и могущественному волшебнику мира?

— А именно?

— Случаю. Сразимся за одним из ваших столов? Выиграю я — и вы меня выслушаете.

— А проиграешь? — Рыбий Череп остановился, скрестил руки на груди и уставился на Ги своими белесыми глазами.

— Ваши условия?

— Услуга.

— Я не готов пойти на всякую услугу. Пусть она не будет связана с убийством, воровством или клятвопреступничеством.

— Идет.

Они расположились за столом, покрытым зеленым сукном, и Рыбий Череп достал деревянный стакан, в котором громыхали кости.

— Комбинации знаешь?

Ги кивнул. Играть он начал еще мальчишкой. За покером с работниками с плантации, на которой он вырос, скороталась не одна ночь.

— Два броска или усложненные правила?

Татуированный человек показал два пальца. Потом протянул стакан. Ги потряс его, хлопнул о стол, и, приподняв, открыл пять кубиков, три из которых показывали четверки. Он сгреб два других, помотал в стаканчике и выкинул, но на сей раз ему не повезло. На столе оказалась комбинация из трех четверок, единицы и шестерки.

Рыбий Череп собрал все кости, один за другим побросал их в стакан и безо всяких лишних жестов скинул на стол две двойки, единицу, пятерку и шестерку. Невыгодная комбинация заставила его с полминуты обдумывать дальнейшие действия. Наконец, он оставил двойки, а остальные кубики перекинул. Один ударился о бортик и открылся двойкой. Остальные продолжили катиться, и в этот момент Ги уже подумал было, что Рыбий Череп сжульничал, и кости соберутся в покер или даже комбинацию из пяти одинаковых цифр, но на счастье играл соперник честно. Собрав три четверки, Ги одержал победу над его тремя двойками, тройкой и пятеркой.

— Что ж, сегодня магия случая покорна именно мне.

— Сегодня, — пожал плечами Рыбий Череп и зашагал прочь.

Уже привыкнув к необычной манере общения татуированного нового знакомого, Ги поспешил за ним. На сей раз Рыбий Череп не стал размениваться на сидение на сцене и отвел посетителя прямиком в свой кабинет.

Всю заднюю стену просторного помещения занимала клетка. По сути, она не стояла в комнате, а отгораживала добрый ее кусок. В этой импровизированной вольере скакало по искусственным деревьям небольшое юркое существо серо-рыжего цвета. Когда Рыбий Череп приблизился к клетке, зверек остановился, обнюхал протянутый палец и, довольно пискнув, продолжил беготню по замкнутому кругу.

— Как зовут вашего друга?

— Никак.

Следовало ожидать. Чтобы назвать зверька, Рыбьему Черепу пришлось бы сказать больше двух слов подряд. "Нарекаю тебя Жозефом-Вешателем" или что-то в этом роде. Ги не был уверен, что немногословному Рыбьему Черепу по плечу была столь длинная речь.

— Тогда перейду к сути без знакомства с ним.

Собеседник сел на пол, прислонившись спиной к клетке. Стульев у него не водилось, и Ги остался стоять.

— Вы когда-нибудь думали о расширении?

— Нет.

— А о превращении игорного дома в центр притяжения для всей Лутеции? Для всей Эльвеции?

— Нет.

— Тогда почему бы не задуматься теперь? Мой наниматель располагает свободными средствами, которые он не прочь пустить в ход. Вы можете посчитать подобное предложение попыткой отобрать или выкупить ваш салон, но, поверьте, это не так. Он прекрасно осведомлен. — Ги кашлянул. — Понимает что лучшего управителя не найти. Знает и об особых условиях посещения. Менять их не собирается никто. С другой стороны, представьте себе, каковы перспективы…

Рыбий Череп зевнул, продемонстрировав золотые зубы, торчавшие из покрытой рубцами десны. Судя по всему, у него было боевое прошлое.

— Первый в мире клуб для магов всех мастей. Выкупленные соседние дома, потом весь район внизу, потом отделения в Верхнем Городе, других городах, за границей. Шеф покупает не здание и не фишки, он платит за идею, которую планирует возвеличить и прославить. Ваш опыт — его деньги. В случае неудачи вы ничего не теряете, этот дом останется у вас в полноправном владении. — Ги описал рукой полукруг над головой. — Но зачем довольствоваться только им?

— Незачем.

— Это означает согласие на дальнейшее обсуждение сотрудничества?

— Не окончательное, — сказал Рыбий Череп.

— Уже это радует! — Давненько слова не шли с таким трудом.

В ответ на железное спокойствие Рыбьего Черепа сложно было находить правильные реплики. Казалось, что одна неверная формулировка может похоронить все, чего Ги так неожиданно, но успешно добился.

— Чем?

— Мне нравится концепция заведений, в которых те, кто обладает даром, смогут найти собратьев и единомышленников. Не подпольных рынков и не тайных ковенов, а цивилизованных клубов, которые идут в ногу со временем. Избавиться от излишней архаики, клейма прошлого, когда магов либо использовали, либо уничтожали. Человечество прогрессирует, так почему бы не помочь волшебству прогрессировать соразмерными темпами?

Этими словами он попал в цель. На лице Рыбьего Черепа появилось что-то похожее на удивление. Потом он несколько раз утвердительно качнул головой.

— Резонно. — Он жестом подозвал молодого человека ближе.

— Мы можем подумать над следующим шагом вместе, или вам уже хочется познакомиться с шефом и узнать его имя?

— Второе. — Рыбий Череп вложил в руку Ги карточку. — Аудиографируйте.

— Конечно. Приятно было познакомиться с вами.

4. Творец разврата

— А ты зачастил, — пробубнил Свен, запуская Ги в свою берлогу. — Водку или джин? Хотя не. Джин. Без выбора. Хочу, чтоб ты оценил. Только вчера из Энгли доставили. Знаешь, что странно? Можжевеловых лесов в Энгли уже нет как не бывало, а джин все равно гонят лучший из лучших.

— Прямо-таки тайны нашего времени. Куда там дракону из Ленесских озер!

— Драконы вымерли, а джин остался, вот что удивительно.

Свен разлил прозрачный напиток по стаканам и протянул порцию другу. Тот поднес джин к лицу, и ядреный хвойный запах шибанул прямо в ноздри. Зная, что от щедрости приятеля не отвертеться, Ги одним могучим глотком осушил стакан.

— Как будто ёлку пожевал.

— Да брось! — хохотнул Свен, стряхивая с бороды капли джина. — Напиток старых богов плохим не бывает!

— Старых богов тоже не бывает. А дело к тебе есть.

— Пеллий начудил? Только намекни, и я велю…

— Нет, с ним-то как раз все нормально, хотя сволочь он изрядная.

Северянин кивнул.

— Нужна еще одна наводка.

— Имя?

— Марсель Раву.

Уголки губ Свена опустились.

— Впервые слышу. Кто таков?

— Какой-то актер интересного жанра. Труженик кожаной винтовки и хитрого языка, понимаешь?

— Еще один порнушник, что ли? Я тебе что, малолетний рукоблуд? — обиделся швай. — Крупную рыбу я еще знаю, но, вопреки твоим извращенным представлениям, не слежу за карьерой шлюх и дармоедов, елозящих перед визорами.

Он звякнул бутылкой, наливая себе новую порцию. Ги попытался закрыть свой стакан ладонью, но Свен сурово сдвинул брови, и ему пришлось позволить поделиться пойлом старых богов. Чокнувшись и влив в себя джин, Ги зашел на второй круг.

— Одервье утверждает, что этот Раву много снимается. Неужели в Лутеции так много актеров?

— Понятия не имею. Слышал, что пара-другая разбогатели и теперь живут припеваючи в собственных поместьях. Но это в основном педики. Им платят больше. Присунуть девке можно и за гроши, а вот тащить в рот чужой хрен — дело другое, не всякий даже за деньги возьмется.

Шастать по загородным имениям гомосексуальных знаменитостей Ги не улыбалось, и он вытащил из рукава козырь.

— А что насчет визоров? Они-то должны быть известнее актеров. Какие-никакие, а маги.

— Пожалуй, — согласился северянин, хитро сощурившись. — А ты знаешь, кто снимал убийство Ларе?

— Некий Жаки. Довольно жалкий на вид тип.

— Жаки-Жаки-Жаки, — посмаковав имя визора, Свен, наконец, кивнул. — Есть такой парень. Дай мне полчасика. Выпей пока еще.

Бесцеремонно сунув в руки успевшего малость захмелеть Ги бутылку, северянин крякнул, нехотя поднялся на ноги и подошел к громадному шкафу, занимавшему почти все пространство от входной двери до дальней стены и набитому коробками с папками, ящиками для визионных снимков, аудиографическими пленками и художественными альбомами. Доставая одну коробку за другой, Свен бурчал что-то про собственное разгильдяйство и чересчур распухший архив. Трудился он долго, и Ги от нечего делать даже удосужился пару раз пригубить джин. Помочь он не предлагал: швай щепетильно относился к своим сокровищам и не подпускал к ним никого в целом мире. Обещанные полчаса уже подходили к концу, когда Свен обнаружил искомый ящичек.

— Ага, вот он где!

Он положил на стол толстую книгу в кожаном переплете, озаглавленную как "Романтикон". Обложка алела розами, обвивавшими тело нагой красотки. Из многочисленных уколов сочились пугающе реалистично нарисованные ручейки.

— Лет семь назад этот "Романтикон" был популярнее Откровений Всевечного Отца. Его тогда чуть не запретили из-за чрезмерной фривольности.

Семь лет назад Ги бегал по плантациям, пытаясь спасти родительские труды, и никаких фривольных книг в глаза не видел.

— И что в нем такого?

— Для тебя откровений не будет, — фыркнул Свен. — Голые девки да дурные стишки. Но вот несколько снимков…

Открыв "Романтикон", швай быстренько перелистнул первые страницы, у одной загнул уголок, потом захлопнул книгу и открыл снова — на сей раз с конца. Там он нашел еще одну нужную страницу и водрузил фолиант на колено разворотом к другу.

Женщина, извивавшаяся на кровати с пышным балдахином, бесстыдно смотрела Ги прямо в глаза. Ее странная, словно изломанная поза напоминала корчи пытаемых мучениц с криевских икон. Под снимком в рамке, вырисованной из тех же роз, что на обложке, стояла подпись "Jacqui". Что ж, ранние работы Жаки выглядели существенно благороднее теперешних.

Ги прочитал стихотворение, помещенное на соседней странице. Оно показалось ему чересчур примитивным:

Когда ты умрешь, Меня не вини. С тугих облаковНазад загляни.

Там страсти твои, Там вечный закат, Любовников мгла, Абсентовый ад.

Сомкнувши ладоньНа шее твоей, Я в клочь изорвуДневник прошлых дней.

В своей наготеВпослед не соврешь: Враз станешь собой, Когда ты умрешь.

— Ну и ахинея, — поделился Ги со Свеном. — Неужели эти дрянные вирши кому-то нравились?

— Лично мне нет. Я только визиоснимки смотрел. Но находились и ценители подобной поэзии. Томные дурёхи из университета да сопляки, режущие вены, чтобы произвести на них впечатление. Отбросы, в общем.

Свен пролистал книгу до первого отмеченного им снимка. Он тоже принадлежал машине фантазий Жаки и изображал совсем молоденькую девушку, сжимавшую в руке кривой клинок. У ног юной амазонки распростерся мужчина с отсеченной головой. Лицо жертвы было скрыто изогнувшейся в агонии рукой, виднелась лишь густая копна волос.

— Это аллегория несчастной любви, судя по названию стиха, — прочитал Ги заголовок еще одного дурацкого стиха. — "Любовию убит" — это же надо такое придумать!

— Не читай вслух, — предостерег Свен. — Тут один опус хуже другого.

— Но если вдуматься, то что-то неуловимо напоминает мне историю с Денн. Несчастная любовь, тема убивающего распутную женщину праведника. Он еще и душу ее спасает. "С тугих облаков" призывает оглянуться. Значит, пропащая девица-то не в пасть Великой Змеи попала, а в небесные кущи Отца.

Швай постучал кулаком по голове.

— Бред.

— Бред, наверное. — Ги вздохнул. — Случайность. Но проверить Жаки я должен и даже знаю, кто мне в этом поможет.

***

На встречу с Эйме Карпентье Ги шел пешком, чтобы выгнать из головы можжевеловый хмель. Рапорт шефу об удаче с Рыбьим Черепом он решил отложить на потом. Являться в контору в полупьяном состоянии значило рисковать и вызвать лишние вопросы. С чего он взял, что Карпентье окажется более снисходительной? На этот вопрос ответить ничего вразумительного не получалось.

Будь Ги назначено любовное свидание, он смертельно обидел бы избранницу своим опозданием. В отель молодой человек зашел, когда большая стрелка часов под надписью "Лутеция" сделала первый шажок между шестеркой и семеркой, а малая миновала полпути до восьми. Половина восьмого в Эльвеции. Девять тридцать в Энгли, позднее утро в Веспианской Конфедерации, ночь в Тхейрасха, предрассветная тьма над приморскими провинциями Че-Тао.

"Трансконтиненталь" считался одним из самых престижных и дорогих отелей города. Выстроенный по типовому плану мраморный уродец Верхнего Города предлагал постояльцам и гостям все мыслимые удовольствия, не запрещенные законом. Лобби первого этажа пестрело цветами зимнего сада и авангардными полотнами на стенах. Стульев там не водилось, к низким стеклянным столикам были приставлены скрипучие кожаные кресла. Официантки в коротких платьях перемещались от столика к столику, выставляя перед важными господами в костюмах и их спутницами бокалы с игристым вином. Ни одна из девушек не спрашивала, нужен ли напиток: прерывать отдых хозяев жизни подобными мелочами не полагалось.

Наряд Ги — жилетка поверх белой рубахи, серые штаны в еле заметную серую же полоску и запылившиеся, но все же довольно модные остроносые ботинки — смотрелся здесь просто смехотворно. Золотые пуговицы на пиджаках каждого второго из присутствовавших господ могли бы обеспечить Ги месячное содержание, заложи он их в ломбард. В общем, если вчерашним утром Ги выступал в роли угнетателя в глазах трудяги из кабинки вертикальных путей, то теперь порабощенным чувствовал себя он сам. Социальная пропасть в местах, подобных «Трансконтиненталю», ощущалась острее всего.

К чести персонала отеля, прогнать неопрятного посетителя не пытались. И даже практически не смотрели косо в его сторону, когда, порыскав по залу в поисках Карпентье, он сел за барную стойку и попросил томатного сока. Крошечный бокал обошелся Ги в полкроны; примерно столько он отдал бы за две корзины помидоров на рынке внешних кварталов.

— Вы можете себе это позволить! — За плечом Ги выросла Карпентье. — Неужели о баснословном жаловании работников фирм ходят правдивые слухи?

— Наоборот. Мне теперь не на что будет прокормиться.

Оперативница присела рядом с Ги. Служебную форму она сменила на изящное синее платье с открытыми плечами и вырезом по всему бедру.

— Итак, я здесь. — Он отставил пустой бокал в сторону.

Чернокожий бармен жестом предложил повторить подвиг небывалой расточительности, но Ги помотал головой, отказываясь от самого дорогого сока в жизни.

— Спасибо, что пришли. Почему-то я была в вас уверена. Вам не безразлично.

— Смотря что.

— Зверское убийство — как минимум, — сказала Карпентье. — Вы же понимаете, что именно из-за него я вас пригласила.

Ги огляделся. Собеседница говорила об убийстве так беспечно и спокойно, словно их окружали глухие люди. Между тем, в обстановке благополучия и сытого покоя даже сама мысль об окровавленной постели и расчлененном трупе казалась неуместной, излишней.

— Нас не подслушивают. — Оперативница улыбнулась в ответ на недоуменный взгляд. — "Трансконтиненталь" не был бы "Трансконтиненталем", держи он в памяти и разбалтывай тайны своих гостей. Это одна из причин, почему мы встретились именно здесь.

— А вторая?

— Пойдемте со мной, Ги.

Лифт отвез их на второй этаж. Работник, сопровождавший гостей при подъеме, попытался было остановить их, но Карпентье показала ему книжечку с эльветийским гербом на обложке, и он моментально отстал, отвесив на прощание учтивый поклон. На втором этаже не было никого. Пустой коридор, погруженный в тишину, показался Ги пугающим. Оперативница подошла к двери с номером 2-23 и, невзирая на висевшую на ручке табличку "Ремонт", нажала на звонок. Открыла черноволосая девушка в наряде официантки.

— Проходите, Эйме, мсье.

Ги взял Карпентье под локоть, задерживая ее в дверях.

— Не бойтесь. Ничего преступного или опасного. — Полицейская потянула его за собой. — Вы все быстро поймете, Ги.

Комната 2-23 отчаянно нуждалась в ремонте. На потолке расползались коричневые пятна, ободранные обои свисали неопрятными клочьями, кресла, тумбы и стол громоздились в углу, а под хрустальной люстрой — самым пристойным элементом интерьера — стояла застеленная красным постель.

На постели сидел молодой мужчина в круглых очках. Он уже начал лысеть, и судя по обвисшим щекам и двойному подбородку, причиной тому было нежелание препятствовать чревоугодническим желаниям. Официантка встала подле мужчины, положив руку ему на плечо.

— Это Ги Деламорре из "Шедерне и партнеров", — представила спутника Карпентье. — Ги, познакомьтесь с Вивьенн.

Черноволосая присела в старомодном поклоне. Ги пожал плечами.

— А нашим сегодняшним гостем будет гражданин Балаво. Луи, если не ошибаюсь.

Тучный мужчина закивал. В его движениях было что-то подсказавшее Ги, что он боится.

— Балаво позвонил нам в день убийства Денн Ларе, Ги, — продолжала Карпентье. — Это он организовывал ее съемки.

— Значит, что-то пошло не так, Луи?

Услышав мужской голос, Балаво оживился. Пухлые щеки пришли в движение, губы сложились трубочкой, изо рта вырвался то ли вздох, то ли свист облегчения, и Балаво затараторил.

— Все пошло не так, мсье! Вообще все! Сначала этот лентяй Роже отказывается сниматься с Ласточкой, говорит, что надоели ее придирки и дурной нрав. Я нахожу ему замену, вытаскиваю Жаки (а он деньги берет те еще), арендую этот дом, чтобы все чистенько-гладенько прошло, и на тебе, Луи, получай! Как будто сама судьба против меня, сам Всевечный Отец!

— Спокойно. — Ги присел рядом с незадачливым порнодельцом. — Судьба куда злее ополчилась на Ласточку-Денн, не находишь?

— А я тут при чем? Почему бы этому психу не напасть на Одервье, на Ронду Жереми с ее мужеподобными лесбиянками? Нет, он выбирает именно мою девочку. Лучшую, прошу заметить, девочку. И прямо на моих глазах… — Балаво поперхнулся.

Ги постучал его по спине. Карпентье с интересом изучала его методы общения. Похоже, пока что они ей нравились. Вивьенн же отошла к окну, открыла форточку и зажгла сигарету.

— Чтобы вы лучше представляли себе ситуацию, Ги, — нарушила молчание Эйме Карпентье. — Расскажу, как мы оказались в этом номере.

— А Луи? Ему положено знать?

— Вполне может себе позволить. Ровно в десять его на этой же самой кровати обнаружит следователь-криомант Галлар, так что никакого вреда от того, что он узнает, что я расследую убийство, не будет.

При упоминании криоманта Балаво вздрогнул.

— Но у него есть и другой выход. Рассказав нам всю правду, он получит фору в один час, и Галлар поймает его чуть позднее или не поймает совсем, это уж как повезет.

— Выбор, достойный небольшого раздумья, — согласился Ги. — Пока Луи собирается с мыслями, поведайте, какова моя роль в этом действе?

— Вы забавный, Ги. — Оперативница подошла к Вивьенн, взяла у нее еще одну сигарету и сунула в рот. — Неужели вы думали, что визиты к Касперссену и Одервье останутся без внимания? Не стоит недооценивать полицию. Мы все знаем. Знаю я, знает Галлар, знает любой из отделения, потому что эти убийства и все, что с ними связано, — наша головная боль.

— Тогда к чему эти уловки? Почему бы не отдать Луи в лапы Галлара прямо сейчас?

— Отдала бы с великой радостью! — Карпентье затянулась и выпустила струйку дыма в лицо Балаво. — Если б не Вивьенн.

— Я запутался.

— Как вам комнатка? — спросила Вивьенн.

— Я бы попросил заменить ее, плати я полную стоимость «Трансконтиненталя». Вид в окно не тот, если смотреть с улицы.

— И он не случайно именно таков. Этот номер — такая же площадка для развратных съемок, как и дом в Железном Городе. Луи хорошо зарабатывает и может позволить себе выкупить его надолго. А я прикрываю его. В отеле работать удобно. Всегда можно найти уголок для любых занятий.

— И зрителям приятно наблюдать за сношением в такой удручающей обстановке?

— За особыми видами сношений — да, — встрял Балаво. — Плетки, содомия, все, что занимает взыскательные умы.

— Плетки, содомия, резня серпами, — заметил Ги.

— А еще по несчастной прихоти судьбы Луи — мой брат.

— Вивьенн обратилась ко мне, чтобы облегчить участь родственника, — подхватила Карпентье. — Вот и пришлось пойти на уступки.

— Похоже на сговор, младший оперативник.

— Похоже на то. Но цель оправдывает средства.

Луи Балаво шел к своей мечте долгие годы. Ничем не выделявшийся из серой толпы сверстников молодой человек испытывал нужду в деньгах и проблемы с женщинами. Зато у него была великая цель: стать театральным режиссером. Свет больших рамп манил к себе, обещая славу, состояние и признание. Луи не хватало всего лишь двух вещей: опыта и связей. И если со вторым разобраться было сложно, накопить первоначальные знания в постановке сцен двадцатилетний Балаво сумел.

Первую визионную порнотрансляцию он организовал прямо из стен авангардного театра, где подрабатывал уборщиком. Актриска, вечно маявшаяся бессловесными ролями, и перебивавшийся случайными заказами костюмер-самоучка согласились заняться любовью перед оком визора. На роль последнего Балаво подыскал слабого и потому совершенно отчаявшегося телепата-алкоголика, чьих сил хватало лишь на пять-семь экранов. Стоя одесную сотрясавшегося от жесточайшего похмельного синдрома визора, Луи с неудовольствием наблюдал за неловкими потугами изобразить страсть. Актриса оказалась настолько же бездарной в деле публичного разврата, как и в драматическом амплуа, а у ее кавалера каждые десять минут возникали проблемы с эрекцией. Это был провал. Двое из семерых зрителей потребовали уплаченные за просмотр деньги назад, Балаво разогнал свою первую команду и на целый год сел за бумаги.

Он писал не роман и не стихи. Из-под пера целеустремленного парня выходили инструкции и требования к актерам и визорам. Провалив дебют, Луи вынес необходимые уроки и решил сделать упор на то, что остальным режиссерам казалось малозначимым — на атмосферу и правильные ракурсы.

Вторая же трансляция Балаво принесла ему славу. Заставив парочку любовников, переманенных у Мартена Одервье большим гонораром, совокупляться на фоне завешанных кладбищенскими пейзажами стен, в окружении бутафорских могил и склепов, Луи попал в точку. Ничего подобного до него не снимали. Не остановившись на этом, Балаво навсегда убрал из кадра все признаки роскоши, достатка и благополучия. Фирменным знаком его трансляций стали полумрак, эстетика упадка, нарочито грязные и старые предметы мебели.

Ласточка-Денн стала для Луи настоящей находкой. Изысканной красоты женщина, приняв приглашение на съемки у мрачнейшего из порнодельцов, принесла ему больше десятка тысяч крон. Контраст между совершенным телом Денн и окружавшим ее фальшивым тлением нашел живейший отклик в сердцах и органах, весьма от сердец удаленных, у подавляющей части ценителей визионного разврата. К тридцати годам Балаво достиг успеха. Не того, о котором грезил, но зато вполне реального и приносящего доход.

— Подстроить гибель Ласточки? Никогда! — подытожил Балаво.

Ги склонен был поверить Луи. Но оставить его в покое, не задав еще пару вопросов, было бы глупо.

— Кто должен был сниматься с Денн в тот день?

— Марсель, — ответила вместо брата Вивьен. — Я его как раз выгнала из номера. Он любит тут подремать, если съемок нет.

— Какой Марсель? — уточнил молодой человек. — Раву?

— Он самый. Бездельник тот еще, но симпатичный, ничего не скажешь.

— И где его искать? — вмешалась Карпентье.

— Да кто ж его знает, м'дам! — Балаво по-женски всплеснул руками. — Я ж ему не мамка, чтобы велеть возвращаться до полуночи. Вообще, он пьет частенько. Все гонорары спускает на выпивку и курево.

— Луи. — Ги приобнял дельца за плечи. — Этот парень ночует в снятой тобой комнате, общается с твоей сестрой, трахает твоих актрис, в конце концов, а ты не знаешь, в каком кабаке искать его в случае надобности? Я скорее поверю во Всевечного Отца, чем в это.

— К чему скрывать его? — поддержала Карпентье. — Тем более учитывая, что вы сами вызвали оперативников на место преступления, а теперь помогаете нам. Вы хотите, чтобы убийства прекратились?

Балаво кивнул.

— Где найти Марселя Раву?

— Подвал старого Вана, — сказал Луи. — Попробуйте там. Дешевый опиум из Че-Тао и грошовый абсент. Учтите сами, что публика там соответствующая.

— Разберемся, — заверила Балаво полицейская. — Вдвоем проще.

— А Галлар?

— А ему я пока ничего докладывать не буду. Это и не в ваших интересах тоже. Когда Галлар, ведомый подложным аудиографическим звонком, явится сюда, никаких зацепок по Раву он не найдет, не так ли, Вивьенн?

— Здесь будет пусто, как в Круге Стяжателей.

— Похоже на попытку выслужиться, младшая оперативница.

— Похоже, мне не нравится слово "младший". — Карпентье бросила окурок на пол и наступила на него каблуком. — У меня есть амбиции, Ги.

Ги не стал отвечать. В номере оказалось слишком много не в меру амбициозных людей.

***

По правде сказать, к исходу второго дня Ги ужасно устал ездить вверх-вниз: из Верхнего Города — в Железный, а затем назад. И хотя внутренне он уже готовился к повторению путешествия, услышав про подвал старого Вана, на полпути до вертикальных путей ему до смерти захотелось бросить Карпентье и отправиться домой. Удерживали от подобного не достойного мужчины поступка лишь честолюбие и гордость. Распутывая ниточку преступлений, Ги становился ревнив и себялюбив. Делиться лаврами детектива не хотелось. Мог ли он представить, к чему это приведет?

Опиумные притоны не закрывались ни на минуту. Опытные торговцы забытьем знали, что к их клиентам жажда новой дозы может прийти в любое время. Иные просыпались посередине ночи, кто-то ради сладостной затяжки сбегал с рабочего места, а кто-то проводил в притонах вообще весь отведенный до неминуемого конца срок. Двери притонов обычно украшались изображениями драконов че-тао — длинных, усатых и гривастых. А если в одном из окон стоял желтый фонарь, внутри совершенно точно набивали наркотиком длинные костяные трубки.

Второй отличительной особенностью притонов были так называемые плакальщики. Именно они выволакивали из заведений и прятали трупы. В трупах недостатка не было. Вместе с экстрактом опиумного мака в трубки обычно заправлялись самые дешевые и потому опасные наркотики магического синтеза. Многократно усиливая действие смеси, они уничтожали мозг, проникали в легкие и разносили по артериям колдовской яд. Запрета на них, к слову, в Книге законов не водилось. Любой легальный алхимик мог абсолютно безнаказанно травить горожан, и, естественно, многие из них так и поступали.

В подвал старого Вана Ги с Карпентье заявились ближе к полуночи. Миновав плакальщиков и девушек, за деньги составлявших посетителям компанию в приватных комнатах, они очутились в сыром темном месте с земляным потолком и застланном драными восточными коврами полом. Старый Ван не особо заботился о комфорте посетителей: они возлежали в тесноте, глотая чужие дымы. Отгороженные шторами закутки выглядели немногим чище. Туда набивалось по пять человек, громоздившихся друг на друге. Поперек ушедших в наркотический делирий валились их более трезвые товарищи по несчастью. Девушки-спутницы шарили по карманам отключившихся, запихивая найденное во внутренние карманы халатов.

— Желаете трубочку? — обратилась к оперативнице одна из девушек.

— Только не здесь. Где хозяин?

— Хозяин? — не поняла девушка. — Здесь нет никаких хозяев, только я и сестры.

— А старый Ван? — Карпентье обвела помещение взглядом.

— Мы его придумали. Че-тао верят больше. — Похоже, одна из владелиц притона решила не скрывать правды, поняв, что в число клиентов заманить ни замученного двухдневной беготней мужчину, ни чрезмерно элегантную для притона Железного Города девушку не удастся.

— Тем лучше. Тогда ты должна знать всех посетителей.

— Может быть.

— А может быть, и нет?

Девушка улыбнулась.

— Совершенно верно.

— Тогда я, может быть, сломаю тебе нос и наведу на твое жалкое логово криомантов, — заявила Карпентье. — Так доходчивей?

Минутное колебание.

— Кого вы ищете?

— Марсель Раву. Бывает у тебя такой?

— Частенько, — сдала клиента девушка. — А что он натворил?

— Самое страшное, — вмешался Ги. — Он не имел чести познакомиться с нами. Он сейчас тут?

— Ушел уже. Но вы можете проверить его квартиру. Только не надо криомантов!

— Не будет, — пообещал молодой человек. — Где живет Раву?

Девушка воздела палец вверх.

— На третьем этаже. Чтобы недалеко спускаться за веселым табачком.

Пять минут — и Ги с Карпентье уже стояли у двери, за которой, возможно, ожидала важная подсказка или даже разгадка тайны. Краткий стук — тишина — треск срывающейся двери. Карпентье перешагнула через выбитую преграду. Ги последовал за ней. Из короткого коридора можно было попасть в две комнаты. Ни в одной из них не горел свет.

— Налево, — шепнула Карпентье. — А я в эту.

Вытащив револьвер, Ги ступил во тьму. Пошарил по стене в поисках выключателя от электрической или магической лампы, но ничего не нашел. Ведя пальцами по стене и спотыкаясь обо что-то мягкое, он добрался до окна. Рука скользнула по дереву. Ставни. Еще одно движение вбок — и пальцы наткнулись на задвижку. Щелкнув ею, Ги отворил окна, и в комнату проник тусклый свет ближайших фонарей.

Его взору предстали наваленные на полу матрасы, упавший шкаф с пробитым боком, несколько колченогих стульев, плакаты с голыми девицами, развешанные вместо обоев. Жить в таком месте мог бы только опустившийся на самое дно наркоман.

В коридоре кто-то громко задышал.

— Карпентье?

Вслед за окликом послышались визг, два громких хлопка, шум падения чего-то тяжелого. Презрев осторожность, Ги бросился на помощь полицейской. Но помощь уже не требовалась.

Эйме Карпентье стояла над трупом. Из двух отверстий в груди Марселя Раву — если смуглым курчавым мужчиной с широко раскрытыми карими глазами был именно он — медленно поднимался дым. Тело почти не сотрясалось в конвульсиях, только ноги сучили по полу. А рядом с мертвецом изогнулся полумесяц большого серпа. Наметанный на всякие неприятности глаз Ги моментально определил, что произошло: Раву появился внезапно, замахнулся серпом, но нанести удар не успел. Оперативница выстрелила дважды, как ее, вероятно, учили старшие товарищи. Обе пули попали в цель, убив Раву на месте.

Карпентье выронила револьвер.

— Я не хотела.

— Он готовился напасть, — сказал Ги, но утешение вышло неуклюжим.

— Еще ни разу не стреляла в человека, — прошептала оперативница.

Приблизившись, Ги положил руку на ее плечо.

— Оставь меня.

Карпентье скрылась в "его" комнате, а Ги проследовал в "ее". Быстренько отыскав окно и распахнув ставни, он впустил свет и в эту комнату. Первым, что он заметил, была напольная лампа. По счастью, она работала, и Ги сумел осмотреться. Впрочем, осматриваться долго не пришлось. Соломенная шляпа с черной вуалью лежала на столе, на самом видном месте. Рядом с ней лежал и второй серп.

— Ты это видела? — позвал Ги.

— Что?

— Шляпу и серп. Похоже, убийца отыскался.

— Отыскался, чтобы ничего не рассказать. — Карпентье с опустошенным видом подошла к нему, прикоснулась к рукояти серпа, провела пальцем по шляпе, потеребила вуаль. — Знаешь, что? Я провалила это дело, и Галлар оторвет мне голову. Могу я попросить тебя кое о чем?

— Ты сработала блестяще. Сколько времени потребовалось бы самому Галлару?

— Удача, не больше. Так как насчет просьбы?

— Выкладывай.

— Меня здесь не было, — сказала Карпентье. — Маньяка убил ты. Пусть вся слава достанется тебе, а я сохраню доброе имя. И дело будет раскрыто.

Ги взвесил на мысленных весах все за и против. В словах оперативницы была своя логика, но так просто отказаться от дела, почти принесшего ей заслуженное повышение… что-то во всем этом не складывалось в правильную картинку.

— А брат с сестрой Балаво? А девка из притона?

— Да кто их станет опрашивать! — махнула рукой Карпентье. — Галлар будет в таком бешенстве, что забудет обо всем на свете.

— А не сживет ли он со свету меня?

Карпентье вздохнула.

— Не обещаю, что не постарается. Вообще-то на разговор он тебя вызовет. Но еще одного рандеву с Галларом тебе не избежать, даже если ты откажешь мне. Сам ввязался в историю.

Крыть это замечание было нечем, и Ги сдался.

— Тебя здесь не было.

В качестве благодарности Ги получил поцелуй в щеку, но даже он не порадовал в тот момент. Кирпичики картины не складывались. Или фрагменты здания?.. Ги чувствовал одну лишь усталость и желание поскорее оставить эту бестолковую кровавую ночь позади.

После очередного изматывающего вояжа через весь подземный город к вертикальным путям Ги кое-как дополз до своей квартиры, упал на кровать прямо в одежде и моментально уснул. Сон ему привиделся вполне примечательный. В нем на него нападала шляпа убийцы, размахивая зажатыми в невидимых руках серпами. От беготни во сне спасло только то, что спать оставалось всего три часа. Начинался новый день.

5. Равенство и справедливость

К чертям костюмы, решил Ги, собираясь на доклад к шефу. Плевать он хотел на правила приличия и культурный код делового квартала, если в этом самом квартале приходится бывать по два часа в сутки, а остальное время мотаться по Железному Городу и внешним районам, иметь дело с повернутыми на магии игроками, утешать убивших своего первого преступника оперативниц, а потом еще и отмывать рубахи и пиджаки от запаха опиумных смесей. Хватит. Тысяча благодарностей за предоставленный шанс, но нет.

Поверх майки он накинул безрукавку. Натянул самые старые из нашедшихся брюк, сапоги на шнуровке и подвесил к поясу револьвер. Чтобы не выставлять оружие напоказ, в качестве верхней одежды выбрал длинный плащ из мягкой кожи. В холщовую сумку Ги вместил серп, прихваченный из комнат Раву. Волосы остались распущенными. Совершенно перестав походить на работника преуспевающей фирмы, обновленный Ги Деламорре — к вашим услугам — покинул свое обиталище, жуя на ходу яблоко, первое и единственное блюдо поспешного завтрака.

Верхний Город был красив, как и всяким иным утром. Каждый день еще до восхода солнца его драила целая армия наемных уборщиков. В деловом районе работали мусорщики и садовники, инженеры и мойщики стен и стекол. Отряд волшебников наводил чистоту там, куда не дотягиваются руки смертных. Как, если не чарами, объяснялось, например, нетускнеющее сияние шпилей башен и куполов храмов? Почему не вял ни один цветок на клумбах, а на тротуарах и мостовых не появлялось ни трещинки? И так вот уже сотню с лишним лет. Традиции, заложенные Жозефом Вешателем, процветали и находили новое обоснование при каждом новом правительстве. Идеальный центр Лутеции был выгоден не только как символ процветания. Он давал стимул приезжать в столицу и развиваться вместе с ней.

"Шедерне и партнеры" занимали целое четырехэтажное здание на перекрестке улиц 2В и 45-Норд. Имен собственных у улиц не было (причуда Жозефа), но заблудиться в геометрически идеальном городе вышло бы разве что у полного дурака. Два сектора продольных улиц — Норд и Сюд — и алфавитно-числовые поперечные. Доска для шахмат, заполненная домами вместо пешек, звездочетов и ладей.

Шеф сидел в кабинете. Он имел обыкновение приходить в контору первым и проводить в ней весь световой день. О боязни темноты господина Шедерне ходило множество шуток, но ни одна из них не объясняла толком, почему он активен только при солнечном свете.

Зайдя к шефу, Ги застал его стоявшим у распахнутого окна. Теплые лучи заключили фигуру Шедерне в оранжевый ореол.

— Чудесный день, — сказал, не поворачиваясь, шеф.

— Продолжение другого чудесного дня.

Ги положил на стол карточку Рыбьего Черепа и серп убийцы Денн. Приблизившись, шеф с интересом рассмотрел их.

— Сначала по делу.

— Рыбий Череп готов к переговорам с вашим участием.

— Тебя просили об этом? — поднял бровь Шедерне.

— Обстоятельства оказались выше моих сил. Пришлось импровизировать. Условия крайне простые: сохранение кресла управляющего и концепции магических салонов. На первое время это выполнимо, как мне видится.

Шеф спрятал карточку в нагрудный карман.

— Вполне. С Черепом свяжутся люди из отдела обработки. А что это за гадость? — Шеф двумя пальцами приподнял серп.

— Этим резали Денн Ларе.

Шедерне вздохнул.

— Окажусь слишком предсказуем, если спрошу, откуда он у тебя?

— Я убил убийцу. Адрес и всю информацию готов предоставить в службу безопасности.

Последовала затяжная пауза. Шедерне переводил взгляд с серпа на работника, затем обратно и снова на Ги. Наконец, в нем что-то словно надломилось, и он опустился в кресло.

— Не буду спрашивать, зачем, как и откуда ты выкопал этого своего убийцу. Просто убери это с глаз моих долой, доложи полковнику Паннеру и предоставь ему решать, что делать дальше. Я бы уволил тебя прямо сейчас за своеволие и пренебрежение приказами, но отчет о выступлении де Валансьена необходим мне, как воздух. Иди отсюда. Потом решу, как с тобой поступить.

Да уж, звездный час при живом Раву состоялся бы с куда большей вероятностью.

Самая короткая из бесед с шефом завершилась на редкость огорчительно и бесславно, так что похвала полковника Паннера, главы охранной службы "Шедерне и партнеров", не добавила Ги уверенности и бодрости. Седоусый отставной офицер эльветийской армии пообещал уладить все дела с мертвецом, донести нужную информацию до полиции и даже попытаться сохранить в тайне имя расправившегося с ним детектива-дилетанта. Ничуть не сомневаясь в том, что Галлар вытянет из старика и имя, и подробности, и адрес съемного жилья, Ги спустился к своему рабочему столу, чтобы освежить в памяти вехи карьеры Филиппа де Валансьена.

Запросив архивы газет у секретаря, он налил чашку крепкого какао с острым перцем, погрузился в чтение и увлекся настолько, что едва не опоздал на саму речь.

Из истории де Валансьена получился бы неплохой художественный роман. Рожденный в семье аристократа-социалиста, он воспитывался в атмосфере холодного расчета, политических интриг и постоянной опасности. Радикальные, если не сказать — революционные, воззрения Реми де Валансьена принесли ему небывалую популярность среди бедноты, но превратили в персону нон грата в высшем свете. Итогами первых пяти лет политической борьбы де Валансьена-старшего стали три покушения, опала при королевском дворе и разбивший чрезмерно нервную и нежную супругу паралич. Но были и победы. В Генеральные Штаты вошли первые десять представителей новообразованной Партии Справедливости. Укрепив позиции, де Валансьен перешел от теории к практике.

Мэтр Реми создал новую систему управления принадлежавшими семейству мануфактурами и крестьянскими хозяйствами. Основанная на ротации кадров, наемном труде с высокими расчетными ставками и продаже акций предприимчивым мастерам, она принесла небывалые плоды. Правильная мотивация рабочих стала залогом успеха.

Энтузиазм обеспечил де Валансьена первой крупной волной прибыли. Вложив подавляющее большинство вырученных денег в дальнейшее развитие предприятий, мэтр Реми снабдил их новейшими машинами и магическими аппаратами и тем самым дал старт новому витку развития. При этом и сам он, и его семья вынуждены были во многом себе отказывать. "Я помню, — откровенничал нестарый еще Филипп в журнале двадцатилетней давности, — голод и пустой черный зев камина в родовом поместье. Обладая фамильным именем и чувством собственного достоинства, экономически отец мало чем отличался от дельца средней руки".

В семнадцатилетнем возрасте Филиппа представили ко двору. Как и всякого знатного юношу, его ждала служба в рядах эльветийской гвардии. Тогда-то идеалы отца и сослужили ему дурную службу. Де Валансьена отправили подавлять восстание в колониальном Ай-Лаке. Бои с отрядами плохо обученных, но фанатично ненавидевших метрополию партизан затянулись на долгие три года. Жестокость враждебных сторон оставила в душе Филиппа свой след, и в Лутецию он вернулся рано постаревшим и потерявшим всякую веру в государственный строй, основанный на подавлении. Мэтру Реми даже не нужно было объяснять сыну, во что он верит.

Дуэт отца и сына де Валансьенов продолжил экономическую и политическую войну с монархией, нанеся удар по Министерству по делам колоний, куда двадцатиоднолетний Филипп поступил на службу. Эффективность, с которой де Валансьен решал вопросы, ставившие в тупик титанов старой политики, поразила даже его противников. Лишь юный возраст помешал ему занять высокие должности, но и он перестал быть проблемой через семь лет. Так называемый "ценз мудрости" — двадцать восемь лет — Филипп преодолел в звании вице-ревизора Ай-Лака и сопредельных земель. В тридцать один он стал губернатором столицы Ай-Лака и уполномоченным ревизором, а еще через восемь лет получил колонию в собственное управление.

Партия Справедливости к тому времени стала третьей по представительству в Генеральных Штатах. Девяносто пять мест, хоть и не позволяли де Валансьенам влиять на принимаемые законы, вызывали уважение и страх у роялистов. В отсутствие сына одряхлевший мэтр Реми вынужден был отречься от самых радикальных взглядов и заключить политический союз с рядом монархистских партий. Именно это решение отложило триумф Партии Справедливости на долгих тридцать лет. Она старела и теряла агрессию вместе со своим основателем, а Филипп де Валансьен, будучи в Ай-Лаке, занимался делами, далекими от грызни в эльветийском парламенте.

Сводки о подвигах Филиппа в Ай-Лаке Ги приготовился читать внимательнее всего. Начав с реформы системы управления, смены коррумпированных чиновников и реставрации туземного короля, он избавился от всех крупных игроков на политической арене колонии. Сосредоточив в своих руках неограниченную власть, де Валансьен начал эксперименты.

— Знаешь…

Ги поднял голову. Мирти стоял, опираясь на кипу неразобранной корреспонденции на столе, и корчил нервические гримасы.

— Знаю, причем очень многое. Но можешь просветить еще.

— Знаешь, я решил составить тебе компанию. Не каждый четверг можно живьем услышать речь следующего после Жозефа идеалиста-триумфатора.

Де Валансьен предпочитал выступать на открытом воздухе. Так он мог собрать больше слушателей, подчеркнуть скромность и близость к народу. Плас Сен-Луи, площадь, располагавшаяся с внешней стороны стен Верхнего Города и названная в честь святого покровителя нищих и калек, была идеальным вариантом для решающей речи. Заключенная в кольцо доходных домов и крытых торговых рядов Сен-Луи вмещала несколько тысяч человек.

Со стеной спин Ги с Мирти столкнулись уже на подходах к площади. Улицы полнились народом. Неудачливая бригада трансляторов, зажатая в толчее, тщетно пыталась протащить сквозь толпу разобранную машину фантазий. Обескураженный визор держался за руку одного из спутников, словно малый ребенок — за подол матери.

— Сюда.

Ги впихнул Мирти в ближайшую лавку.

— Есть черный ход?

Торговка молча указала на дверь, располагавшуюся на противоположной от входа стене. Судя по всему, не один Ги догадался в этот день подобраться к площади с внутренних переулков торговых рядов. Он бросил женщине монетку.

Постучавшись в заднюю дверь еще одного магазина и расставшись со второй монеткой, они выбрались на улицу почти у самого ее слияния с площадью. Растолкав собравшуюся публику локтями, Ги вывел Мирти на переполненную Сен-Луи, в самом центре которой высился деревянный цилиндр трибуны. Пробиться ближе к ней было невозможно, так что Ги пришлось довольствоваться тем, что у него хотя бы вышло прислониться спиной к стене дома. Большая часть собравшихся не удостоилась даже столь ничтожного комфорта.

Шум на площади стоял соответствующий случаю. В какофонический гул слились щелканье настраиваемой аппаратуры визоров, искаженные фильтрами и громкоговорителями предостерегающие крики криомантов, скандирование речевок, брань и даже ржание лошадей.

— Кто додумался притащить сюда коней? — прокричал Ги, наклонившись к самому уху Мирти.

— Ты же не думаешь, что де Валансьен обходится без кареты? Слышал, он старомоден и мобили не жалует.

Как выяснилось, де Валансьен не обходился также без двух магов и пятерых полицейских оперативников, поднявшихся на трибуну вместе с ним. Вскинув правую руку со сжатым — насколько Ги разглядел с такого расстояния — кулаком, лидер Партии Справедливости вызвал рев восторга. Публика обожала его за то, что слышала из его уст все, чего так долго ждала, и не сомневалась, что уже вскоре все желанные слова претворятся в жизнь. Рубанув рукой воздух, де Валансьен моментально погрузил площадь в молчание. Помимо его голоса, тишину нарушало лишь шелестение машин фантазий.

— Друзья! — обратился де Валансьен. — Сегодня воистину славный день! День, когда я полностью убедился в победе — нашей с вами победе.

И он заговорил о преданности и долге, двух составляющих будущих успехов на ниве изменения страны. Будучи предан Эльвеции, он в свою очередь ожидал преданности от народа. Поддержка в любых начинаниях, оправданные надежды на перемены, ни шага от линии Партии и другие догматичные, но оттого и столь привлекательные фразы так и сыпались с языка де Валансьена. Ничего нового ни Мирти, ни Ги, ни остальные мало-мальски смыслящие в политике присутствующие не слышали ровно до того момента, когда политик добрался до середины речи и, переведя дыхание, медленно повернулся, осматривая толпу.

— Вы ждете от Партии не просто слов, друзья, — хрипло выговорил де Валансьен. — Думаю, мало у кого хватит смелости обвинить Партию в бездействии, но сегодня я решил объявить о чем-то особом. Я верю в принципы равенства и справедливости, как гласит наш устав, но есть один принцип, в который я верю еще сильнее. Верю всей душой, всем сердцем, всем существом.

Драматическая пауза — и де Валансьен продолжил.

— У каждого из нас много путей, но одна миссия. Не знаю, как вы, а я в своей убежден. Это работа на благо нашей любимой Эльвеции. Это война, это череда сражений с несправедливостью, и, как и у почти всякой войны, у нее есть две отличительные черты. Во-первых, неизбежность генеральной битвы. Во-вторых, жертвы. Каждый из вас, моих верных друзей, внесет свой вклад в победу в решающей схватке, отдав свой голос. Кто-то принесет жертву, лишившись благосклонности толстосума-работодателя или верящего в божественность монархии соседа. Члены Партии рискуют гораздо большим. Но я — я несу ответственность за победу, и мой вклад, моя жертва имеют еще больший вес. — Де Валансьен приложил руки к сердцу. — Они должны быть самыми значительными, иначе я зря занимаю свое место. Они уже принесены на алтарь нашей победы. Вчерашним днем мной подписаны кое-какие бумаги, друзья. Я продал все свое имущество, кроме дома, в котором вырос, и все вырученные деньги планирую использовать, чтобы не оставить врагам шансов лишить нас победы.

Это была революция. До этого момента ни одному из жителей Эльвеции не могло даже прийти в голову, что богатый человек может поступить подобным образом. Мирти толкнул коллегу локтем в бок и постучал по виску. Губы беззвучно произнесли: "фанатик". В ответ Ги покачал головой. Де Валансьен прекрасно отдавал себе отчет в том, что сделал. Непонятно было лишь одно: тонкий ли это расчет при уже выигранной войне или ставка ва-банк.

Понимая, что после такого сказать больше нечего, де Валансьен еще некоторое время развлекал публику историями о грядущих реформах и о том, какой замечательной будет жизнь после победы Партии Справедливости, затем распрощался, пожав руки пробившимся к трибуне последователям, и скрылся из вида.

— Безумец, — твердил Мирти на обратном пути. — Надолго таких красивых жестов не хватит.

— Ему и не нужно.

Ги запрыгнул на подножку трамвая. Ехать до конторы оставалось не дольше четверти часа.

— Когда он добьется победы, нынешние богатства не спасут никого. Скажи спасибо, если нашему Шедерне позволят оставить фирму себе. Могут и растащить для нужд угнетенных.

— Мне казалось, ты поддерживал де Валансьена, — скривился в очередной гримасе Мирти.

— Поддержка никуда не делась.

— Тогда откуда такая трогательная забота о деле шефа?

— Я на него пока еще работаю. Не забыл?

Мирти оскалил в улыбке зубы, белые и ровные. Зубы хорошо зарабатывающего человека. Если Ги был полнейшим дилетантом в юриспруденции и помнил исключительно декреты, что-либо запрещавшие, его приятель прекрасно разбирался во всех хитросплетениях законов и потому получал существенно больше. Мирти олицетворял все, чем славились юридические фирмы: полнейшая внешняя невзрачность при способности отравить жизнь любому гражданину монархии вплоть до министров. Естественно, ему было, что терять. Де Валансьена с его справедливостью и равенством Мирти ожидал с такой же тревогой, как и сам Шедерне.

— Шкурный интерес, да, Ги?

— Я родился там, где при наплевательском отношении к шкуре ее могли содрать и пустить на шаманский барабан.

— Ах, оставь! — отмахнулся Мирти. — Лутеция — не Кемет, где перемены в порядке вещей.

Ги усмехнулся, заметив, что низкорослый чернокожий мужчина с Кемета, державшийся за соседний поручень, неодобрительно посмотрел на его товарища. Интересно, что он забыл в Верхнем Городе? Неужто катит на смену в "Трансконтиненталь"?

— Перемены нужны, дружище.

— Но не такие.

— А какие? Повышение налогов — тоже перемены, да и захват новых колоний. Но желает ли подобного народ? Судя по тому, что сегодня наблюдалось на Сен-Луи, ему нужно далеко не это.

— Да народ сам не понимает, чего ему нужно. — При этих словах на Мирти уставилось еще два пассажира.

— А кто понимает?

Этот вопрос поставил коллегу в тупик. Он пожал плечами и замолчал. Ги не стал тревожить его и остаток пути смотрел в окно на трясущиеся за мутными стеклами лишенные индивидуальности здания Верхнего Города. Столица по-прежнему сверкала безупречной стерильной красотой, но молодой человек знал, что на самом деле она содрогается от вершин Элизийского холма до дальних предместий, где улицы внешних районов переходят в проселочные дороги.

Распрощавшись с Мирти на втором этаже, Ги поднялся к шефу и рассказал ему обо всем, что говорилось на площади. Смотря одним глазом на экран визора, где спорили два политика-теоретика, Шедерне выслушал долгую речь. На том моменте, когда де Валансьен объявил о продаже имущества, шеф перебил подчиненного.

— Остальное — хлам.

— Согласен.

Оторвавшись от визора, Шедерне воздел глаза к потолку, надул щеки и с шумом выпустил воздух. На экране элегантный молодой человек, представитель правящего Благословенного Союза, рассказывал о последствиях прихода к власти социалистов. Картина выходила исключительно мрачной, но политик безбожно перевирал факты и придумывал для ПСР грехи, которые за ними вряд ли водились.

— Еще б ты не был согласен, — выговорил шеф. — Тут уж даже законченный идиот все поймет. На тебе сопровождение переговорщиков из отдела обработки к Рыбьему Черепу. Завтра с десяти. До того времени отгул.

— А де Валансьен?

— Ты и его собрался пристрелить, как этого ублюдка с серпами? — саркастично осведомился шеф. — Поверь, я бы с радостью дал добро, да только к нему и на винтовочный выстрел не подберешься. Знаешь, кто такой мэтр Амарикус?

Ги не знал.

— Колдун у него на службе. Нигде не показывается, но на деле второй человек в партии. И самый опасный. Думаешь, на де Валансьена не устраивались покушения? — Шедерне сощурился, что позволило заключить, что к некоторым из заявленных покушений он имел не последнее отношение.

Ги неопределенно помотал головой. Разговаривать о покушениях не хотелось. Хотелось отправиться домой и в конце концов выспаться.

— Ладно, — смилостивился шеф. — Иди уже. И чтобы закрыть разговор о де Валансьене: никаких поручений, связанных с ним, давать больше не буду. Просто забудь и занимайся тем, что я велю.

Что ж, по крайней мере, Ги не собирались увольнять. И то хлеб.

***

Отсутствие консьержки стало первой встревожившей Ги приметой близкой опасности. Обычно разговорчивая старушка покидала свой пост после полуночи. Теперь же, несмотря на раннее время, окошко ее наблюдательного пункта было прикрыто. Поднимаясь по лестнице, молодой человек обратил внимание на пыльные следы на ступеньках. Это не может быть связано с убийством Денн, подумал Ги — и замер, глядя на распахнутую дверь в квартиру 32. Третий этаж, вторая дверь, так он и запомнил ее номер. Вот уже полгода после тяжелых будней и пьяных выходных он топал именно сюда. Теперь же, похоже, в ней завелся незваный гость.

Щелкнув предохранителем револьвера, Ги зашел внутрь. Взломщик превратил квартиру в настоящую свалку. Взору предстали искромсанная мягкая мебель и поломанные табуретки со столами. Одежду вышвырнули на пол и растащили по коридору. Но хуже всего было не то, что Ги увидел, а то, что из спальни явственно доносился подозрительный шум. Ги посмотрел под ноги. Серые отпечатки ног вели в квартиру, но не из нее. Злоумышленник еще не успел ее покинуть.

Стараясь не шуметь, Ги прокрался по коридору. Рука с зажатым револьвером предательски тряслась. Прислонившись спиной к стене, он заглянул в комнату… и едва успел отпрянуть, спасаясь от коварного удара. Лезвие серпа царапнуло дверную раму, а Ги, потеряв равновесие, отшатнулся назад в коридор. Из комнаты выпрыгнул нападающий — и в тот самый миг Ги понял, сколь наивным было считать, что несчастных актрис потрошил покойный Раву.

Настоящий маньяк выглядел куда более устрашающе, чем наркоман, убитый вчерашней ночью. Треугольная шляпа с ниспадающей на лицо и половину груди непроницаемо-черной вуалью, просторный комбинезон с перехваченными латунными браслетами рукавами и штанинами, широкий пояс и сапоги составляли полный комплект описанного Мартеном Одервье наряда убийцы. В каждой руке маньяк держал по серпу.

Вскочив на ноги, Ги бросился прочь из квартиры. Убийца ринулся следом: тяжелая поступь его шагов раздавалась за спиной, как тиканье часов смертельного рока. Он не бежал, но, похоже, и без этого перемещался со сверхъестественной скоростью. Между вторым и первым этажами лишь отчаянный прыжок через пять ступенек, стоивший падения и неудачного приземления на левую руку, спас жертву от удара серпа. Острие заскрежетало по стене, а Ги перекатился на спину и дважды выстрелил наугад. Обе пули попали в цель. Маньяк пошатнулся, но, похоже, даже не почувствовал боли. Он продолжил спускаться, издевательски красиво поигрывая серпами.

Любоваться на его экзерсисы с оружием было самым глупым, что можно было вообразить в такой ситуации, но ужас буквально приковал Ги к месту. Опомнился он, только когда маньяк встал между ним и дверью, открывавшей путь к спасительному людному проспекту. В чувство Ги привел свист серпа, увернуться от которого в лежачем положении было практически невозможно. Он заслонился левой рукой, и предплечье обожгла острая боль.

Наверное, тогда он что-то закричал. Он не помнил; даже сильно сосредоточившись, Ги не смог бы повторить, что именно выкрикнул в занавешенное лицо. Страх смерти словно придал ему сил. Одним рывком Ги вновь оказался на ногах. Второй серп распорол на груди безрукавку и майку и оставил неглубокую царапину, боли от которой Ги даже не почувствовал. Вскинув правую руку, он вогнал пулю прямиком под вуаль врага. Маньяк сделал шаг назад, и это позволило повернуться к нему спиной и ускользнуть через черный ход.

За все время проживания на квартире Ги ни разу не приходило в голову ознакомиться с переулками, в которые выводила задняя дверь. Ругая себя за это последними словами, он бежал по узким проходам между домами. Под ногами скрипело дерево: вымостить эти огрызки уличной системы власти большого города явно не считали нужным. Ги старался петлять. На большой дистанции маньяк нагнал бы его довольно скоро, но в лабиринте переулков громадному тяжеловесному убийце приходилось постоянно сбавлять ход, чтобы вписаться в очередной поворот.

Погоня завершилась возле глубокого и широкого канализационного стока. Перепрыгнуть его не смог бы даже знаменитый акробат, выступления которого собирали публику в большом цирке. В глубину же он, на первый взгляд, превышал три метра. Внизу, как назло, не текло даже собиравшейся с улиц Верхнего Города воды: последний дождь прошел недели две назад.

Удар под колено поверг Ги наземь. Он успел перевернуться на спину, но лишь для того, чтобы маньяк поставил ногу ему на грудь вместо того, чтобы сломать позвоночник. Хрустнуло ребро. Стальные клювы серпов не спешили опускаться, но убийца явно чувствовал, что деваться загнанной добыче некуда. Впрочем, Ги мог сделать еще три выстрела и не собирался сдаваться без боя.

Серп прорезал правый бок как раз в тот момент, когда три последние пули одна за другой вошли в череп убийцы. Этого оказалось достаточным, чтобы свалить его с ног. Глухо зарычав, маньяк грохнулся на спину, пробив деревянные настилы. Дожидаться, пока он встанет, Ги не стал. Бросив бесполезный револьвер и выдернув серп, он уцепился обеими руками за край стока и перевалился через него. Секунда блаженного полета, удар о кирпичное дно — и закономерный жестокий финал. Какое-то время Ги еще мог ощущать боль в разбитом изрезанном теле, затем ушло и она. Проваливаясь во тьму, Ги злорадствовал в адрес маньяка. Пусть я умру, думал он, но по крайней мере не от серпов убийцы. Только не так.

6. Жертва Войне

На родине имя Каали Сенга означало "Жертва Войне", а как известно, имя предопределяет судьбу. Четырехлетний Каали Сенг узнал от отца, что появился на свет лишь затем, чтобы убивать, сражаться и погибнуть. В семь он впервые перерезал горло предназначенному в подношение Черной Матери пленнику. К четырнадцатилетию он потерял счет своим жертвам. Двадцатую весну он встретил беженцем, изгоем и без пяти минут висельником.

Культ беспощадной богини войны, возглавляемый отцом Каали Сенга, попал под пристальное внимание метрополии. Войска энгли с легкостью разбили дезорганизованное ополчение смертепоклонников, вытеснив их из Махаристана в соседний Кхай-нам. За головы Каали Сенга, его отца Каали Рахи и других высших жрецов были положены награды, так что и в Кхай-наме культ не задержался. Теряя людей, изнывая от голода, жажды и болезней, последователи Каали пересекли кхайские джунгли и вышли к благословенным водам Бирюзового Драконова моря. Туда, где расстилались захваченные белокожими эльветийцами земли Ай-Лака.

В отличие от жестокосердных северян из Энгли, эльветийцы отнеслись к культу Каали если не с безразличием, то с явной недооценкой. На жалобы айлакских крестьян из ближайших деревень местные власти реагировали с запозданием, а то и вообще не обращали на них внимания, а до ближайшего города с гарнизонными войсками и тайной полицией было два дня быстрой езды. Между тем, причины встревожиться были: люди пропадали, чтобы никогда не быть найденными, а культ начал возвращать былую силу. Каали вновь одарила сторонников своим темным благословением.

Именно тогда Каали Сенг начал разговаривать с ракшасами. Как он узнал много позднее, Говорящих-с-Демонами в мире было немало. На северо-западе существ из потустороннего мира называли этериалами, в песках Кемета — джиннами, а многомудрые старцы из Че-Тао разделили демонов на три десятка видов, каждый из которых получил свое название. Каали Сенг предпочел именовать своих зловещих собеседников ракшасами, как на родине, в Махаристане.

Зная, что ракшасы являются смертельными врагами Черной Матери, Каали Сенг скрывал свой страшный дар так долго, как мог. Первые два года ему удавалось заглушить голоса в голове и сдерживать демонов в рамках собственного сознания. Продолжая приносить жертвы на праздниках Каали, он уже не был уверен в том, кому на самом деле достается сладкое вино из предсмертного ужаса и обжигающей боли — богине или вечно испытывающим жажду ракшасам. Скорее всего, последним перепадало немало, поскольку противостоять им становилось все труднее и труднее.

Среди демонов, терзавших Каали Сенга, самыми напористыми были две сущности: Далиравара и Йоналишарма. Ракшасы не скрывали имен. Они нашептывали их в уши одержимого жреца, словно надеясь, что рано или поздно он невзначай повторит их вслух.

— Я помогу тебе добиться славы и власти, — говорил Далиравара. — Мои лезвия остры, а кости и сухожилия твоих врагов столь хрупки.

— Мои прелести затмят прелести смертных женщин, — шелестела Йоналишарма. — Со мной ты познаешь блаженство. Твой лингам не будет одинок ни единой ночью, а твои помыслы воспарят высоко над миром низкой плотской похоти.

Далиравара вырвался на волю первым. Каали Сенг не сумел удержать его во время одного из ритуальных праздников Черной Матери. Опьяненный пролитой кровью и опиумным настоем, он потерял контроль над своим телом. Ракшас не замедлил этим воспользоваться. Руками Каали Сенга демон начертил на пыльном полу хижины девятиконечную звезду, окропил ее кровью очередного айлакского крестьянина и заставил уста жреца произнести нужные заклинания.

Получив свободу, ракшас прекратил донимать Каали Сенга, зато Йоналишарма усилила натиск, и, чтобы избавиться от ее постоянного присутствия, жрец провел еще один ритуал призыва — на сей раз по собственной воле. В момент катарсиса, когда Йоналишарма обрела воплощение и покинула разум Каали Сенга, в хижину ворвались воины культа во главе с отцом. Каали Раха не пожалел сына. Он был приговорен к сожжению на костре в честь Черной Матери. В ожидании участи Каали Сенг провел два дня и две ночи, а к рассвету судного дня ему явился Далиравара. В руке ракшас держал голову отца.

— Мои обещания — не пустой звук, смертный, — заявил демон, рассекая прутья узилища.

***

В Ай-Лаке было всего два крупных города и около десятка мелких. Девять десятых населения жило по деревням и крепостям-монастырям, где вело скучную, но относительно безопасную жизнь. Эльветийские отряды распределялись по густонаселенной сельской местности безо всякой логики. В иных провинциях стояло по четыре гарнизона, где-то не было ни одного.

Каали Сенг направился в Кахой Дхат, крошечный город на северном побережье Бирюзового Драконова моря. Он преследовал сразу две цели: оказаться подальше от бывших соплеменников и продать свои немногочисленные, но весьма примечательные умения эльветийцам.

Белокожие устроили свое укрепление из старинного дворца императорского наместника. Восьмиугольник, положенный в основу стен, за годы владычества Эльвеции оброс башенками, надстройками и уродливыми зубцами. Священные принципы архитектуры благоденствия, которыми руководствовались проектировщики древности, оказались недействительны в эпоху пара, пороха, электричества и металла, но, несмотря на это, от надежной ограды против враждебного и загнанного эльветийской петлей айлакского народа завоеватели отказываться не стали.

Наготу добредшего до Кахой Дхата смуглого молодого человека прикрывали лишь обрывки ритуального облачения жертвы Каали. За одним плечом у него стоял высокий мужчина, чье лицо скрывала соломенная шляпа с непроницаемой вуалью, за другим — соблазнительная девушка в алом сари. Удивительно, но одежда спутников странника, в отличие от его собственной, не истрепалась и не покрылась грязью. Проницательный ум мог бы заподозрить среди причин этого магию, но разве возможно отыскать проницательных людей среди забитых рисоводов, рыбаков да изнемогающих от жары и отупевших от безнаказанности солдат?..

Обойдя на счастье восемь граней дворцовых стен и пролив в каждом из углов по нескольку капель крови — на сей раз не человеческой, а петушиной, купленной на рынке, — Каали Сенг вместе со своими необычными компаньонами отправился прямиком к коменданту. Там его постигло первое разочарование. Эльветиец отказался даже рассматривать просьбу о записи в отряд туземного жителя. Напрасно Каали Сенг становился на колени, клялся в верности Его Величеству Луи-Огюсту (да хранят его Всевечный Отец, Мать Каали и все пятнадцать Великих добрых духов) и порывался продемонстрировать владение мечом один на один против любого поединщика. Строгий мужчина в нелепом узком мундире и кепи приказал выставить его за врата крепости и наказать, задумай он вновь приблизиться к ним.

Так начался полугодичный период жизни на улицах. Голодная смерть Каали Сенгу не грозила — красть и грабить он научился довольно скоро, — а Йоналишарма и Далиравара в пище не нуждались вовсе. Открыв, что ракшасы бездействовали, когда он испытывал нужду, пребывал в растерянности или печали, Каали Сенг начал экспериментировать. Демонами можно управлять, решил он. Как бы ни стремились они к независимости, чувства, настроение и помыслы смертного, призвавшего их в мир, передаются им и являются двигателем их действий.

— Где грань между мной и тобой? — спрашивал Каали Сенг Далиравару, когда очередной бессонной ночью в поисках укрытия они бродили по закоулкам рыбацкого квартала Кахой Дхата. — Разве не я твой хозяин и разве не страшишься ты вернуться в ад, породивший тебя?

— Ты не первый из проводников, — уклончиво отвечал ракшас, но в его словах Каали Сенг находил удовлетворение: демону явно нравилось в плотском мире.

— Ты не обещала бы мне ласки и наслаждение, не будь у тебя жгучего желания обрести тело. — говорил он, поворачиваясь к Йоналишарме.

— Все мы дети желания, — дала ответ демонесса, кокетливо прикрывая губы ладонью, но Каали Сенг знал, что за этим жестом кроется нечто большее.

— Вы обязаны мне. Это не я стану великим благодаря вам, а наоборот. Моя воля даст вам то, чего вы ищете здесь, в чуждом для вашего рода мире.

Произнося эти слова, он уже не сомневался в своей правоте. Ракшасами управляли чувства примитивные и легко поддающиеся грамотной ментальной обработке. Злость и похоть. Что могло быть проще для человека с такой судьбой, как у Каали Сенга, чем дать Йоналишарме и Далираваре именно то, чего они жаждали! Гневаться было легко. Вожделеть — еще легче. Но, только научившись правильно гневаться и желать, Каали Сенг начал добиваться успеха.

Эльветийский ревизор Филипп де Валансьен прибыл в Кахой Дхат на исходе сезона дождей и стал первым из чиновником, добравшимся до маленького порта. Уже это делало ему честь, о чем судачили люди на рыбном рынке. Комендант Дарфур, при всем его наплевательском отношении к делам вверенного ему города, не забывал самого главного: устанавливать все новые и новые поборы с минимальных доходов рыбаков и торговцев. На поддержание форта уходила едва ли четверть собиравшихся денег; остальное оседало в карманах офицеров и служило в основном карточными ставками.

Каали Сенга не особо волновали дела светлокожих. После отказа коменданта он вообще не имел с ними дел. Взять с него было нечего: денег он предусмотрительно не копил и не зарабатывал, а все необходимое для жизни со временем научился добывать, управляя ракшасами. Визит де Валансьена Каали Сенгу поначалу не приносил ни пользы, ни вреда. Солдат на улицах стало чуть больше, подобраться к дворцу — чуть сложнее, но ни одно, ни другое обстоятельство не изменило его образа жизни.

Все изменилось, когда ревизия подошла к завершению, и де Валансьен отважился — еще один повод для уважения горожан — выйти на самую просторную площадь Кахой Дхата и обратиться с речью к айлакцам. Интереса ради отправился поглазеть на высокого гостя и Каали Сенг.

Чиновник был нестар — вряд ли он давно перешагнул тридцатипятилетний рубеж — и предпочитал агрессивно-показному западному мундиру, который носили почти все занятые на управляющих постах эльветийцы, рубаху с широкими рукавами с накинутой поверх айлакской безрукавкой и льняные штаны. Если бы не цвет его кожи, светлые волосы да разрез глаз, де Валансьен сошел бы за принявшего эльветийские догмы, но оставшегося в душе преданным малой родине айлакца. Но самым удивительным была его речь.

— Я де Валансьен, так меня и зовите. Сограждане!

Говорил де Валансьен на сносном высоком че-тао. Большинство айлакцев знало этот язык, но в Махаристане он был не в почете, так что Каали Сенг понимал далеко не все. Перевод ему шептала на ухо многомудрая Йоналишарма.

— Именно так я обращаюсь к вам сегодня. Не "дети Ай-Лака" и тем более не "жители Кахой Дхата". Как оскорбительно с моей стороны было бы обособлять вас в нашем общем доме — свободной и неделимой Эльвеции! Как и я, любой из присутствующих здесь — гражданин Эльвеции, и именно поэтому я люблю и ценю жизнь и труд каждого из вас. К сожалению, мою позицию разделяют далеко не все…

Де Валансьен сделал паузу, наслаждаясь реакцией толпы. Такого айлакцы доселе не могли слышать ни от одного эльветийца. Учитывая, что каких-то двадцать лет назад белые солдаты посылали оставшимся в метрополии женам сувениры из отрубленных у туземных партизан фаланг пальцев, речь, начавшаяся такими словами, произвела нужное впечатление. Оратор моментально завладел вниманием слушателей.

— Венсан Дарфур, офицер нашей славной армии, оказался недостоин честных и трудолюбивых подопечных, — де Валансьен сделал упор на этом слове, — какими, безусловно, являетесь вы, друзья мои. Пользуясь данной ему властью, он набивал карманы вашими деньгами, транжирил их и не находил применения своим истинным талантам. Это печалит меня и заставляет искать виновных. И знаете, кто виновен? Все мы. Виновен я, что так поздно приехал с проверкой. Виновны прямые подчиненные Венсана, не сумевшие или не пожелавшие вразумить командира. Виновны, в конце концов, все вы! Разве вы не умеете писать? Разве Всевечный Отец не дал вам разум и речь, чтобы донести до справедливых судей нужные слова! К вашим услугам канцелярии столицы вашей провинции — Вьенгчана. Но и это не все! Вам принадлежит Бумажный дворец великого Хаймина, где с помощью генерал-губернатора правит король Ай-Лака. Вам, мои сограждане, принадлежат Лутеция и Его Величество Луи-Огюст! Вам — и только вам!

Махнув рукой, де Валансьен вызвал из толпы одного из рыбаков.

— Как тебя зовут?

— Ла, мой господин.

— Я не господин тебе, Ла! — взревел эльветиец. — Я твой друг, твой соотечественник, твой брат! А скажи мне, Ла, много ли горестей ты претерпел из-за Венсана Дарфура?

— Я, мой… мой брат, — начал Ла, очень быстро сбившись с че-тао на айлакский. — Мой брат господин Валасен, я плачу много в казну. Серебряной монеты я не видел два года. Раньше держал в руке две за год, и было сыто. Теперь детям голодно. Мне голодно. Жена умерла.

— Жена тоже умерла по вине Дарфура? — спросил эльветиец, выслушав от помощника перевод.

— Нет, что вы, мой брат господин Валасен. Это болезнь груди.

— Что ж, с болезнью груди я ничего поделать не смогу, да и поздно уже, а вот голод я намерен прекратить. — Де Валансьен протянул Ла две серебряных монеты. — Вот, это тебе за год. Каждый лишившийся дохода из-за преступных налогов также получит по два серебряных луи!

Площадь взорвалась ревом ликования. Такой какофонии не было даже во время расстрела культистов Черной Матери энглийскими войсками. Каали Сенг перестал слышать то, что нашептывала Йоналишарма. А люди наперебой благодарили всех богов, чьи имена смогли вспомнить, короля Луи-Огюста, короля Ай-Лака, генерал-губернатора и самого де Валансьена. А последний и не думал останавливаться.

— Вы — народ, и вы решаете, какой будет ваша страна! — выкрикнул он, потрясая кулаками. — Приходите и рассказывайте обо всех своих невзгодах, а мы — те, кому вы одолжили власть, — вынесем справедливое решение. И сегодня…

На этих словах двое солдат вывели из ворот дворца коменданта. Мундира и кепи на нем уже не было, и вместе с ними он потерял воинственный вид.

— Сегодня мы вместе решим судьбу Венсана. Что скажете, сограждане? Достоин ли он носить звание коменданта?

— Нет! — заорал кто-то, и толпа подхватила этот крик.

— А какое наказание за разрушенное доверие понесли те, кто жили в этих стенах ранее? — Палец де Валансьена указывал на Восьмиугольный дворец.

Этот вопрос поставил айлакцев в тупик. Судя по всему, в законах они разбирались слабо. И тогда вперед выступил Каали Сенг. При помощи Далиравары распихав локтями стоявших перед ним рыбаков, он вышел к подножью помоста, на котором стоял де Валансьен.

— Смерть, — вполголоса сказал Каали Сенг.

Эльветиец присел на корточки и внимательно посмотрел на Каали Сенга. Вблизи де Валансьен, и до того не казавшийся Каали Сенгу внушительным и грозным, выглядел до обидного непримечательно. Лицо его покрывал коричневый загар, густые брови и растрепанные волосы выгорели от беспощадного солнца, несоразмерно большой нос навис над верхней губой, как большая желтая слива. Молодому человеку на миг стало обидно, что такую блестящую речь произносил столь некрасивый человек.

Произнесенное Каали Сенгом эльветиец понял без перевода.

— Вот как? Смерть — это очень опасное слово, друг мой, — проговорил де Валансьен. — Этот приговор не отменить, а последствия не обратить вспять.

— А кто обратил бы вспять приговоры самого коменданта? — весьма дерзко спросил Каали Сенг.

Де Валансьен подозвал помощника, выслушал перевод и кивнул, соглашаясь с доводом.

— Мнение одного славного юноши мы услышали. Согласны ли с ним остальные?

Кровожадность — болезнь заразная, так что предложение Каали Сенга пришлось по вкусу почти всем горожанам. Побледневшего Дарфура увели, чтобы заточить в камеру до казни, а де Валансьен, тут же забыв о нем, завершил свое выступление настолько элегантно, насколько было возможно.

— Если же у вас накопились другие претензии к власти, которую представляю я, не сочтите за труд навестить меня во дворце, где я буду вести прием с полудня до десяти в следующие три дня. Любое решение Дарфура можно оспорить, и, если ваши аргументы покажутся мне убедительными, я с радостью сделаю это. Желаю вам хорошего вечера, друзья, и не налегайте на радостях на рисовое вино! — Эльветиец посмеялся собственной шутке вместе с толпой.

Возможно, он бросил бы последний взгляд и на предложившего казнить коменданта Каали Сенга, но тот был уже далеко. Все, что могло пригодиться, он уже услышал.

На второй день приема, силой пробившись через длинную очередь просителей, Каали Сенг вновь предстал перед де Валансьеном. Эльветиец его узнал.

— Сторонник суровой справедливости? — Ревизор провел пальцем по горлу. — Хочешь еще кого-то убить?

— Многих, если на то будет ваша воля, — перевела ответ Каали Сенга Йоналишарма.

Де Валансьен презрительно усмехнулся.

— Воля? Таковой нет. Зачем убивать людей, если можно направить их жизненные силы в полезное русло?

— Тогда к чему представление с комендантом?

— О, ты не узнаешь, жив ли он. Смотри. — Еще один взмах руки, и стоявший за спинкой кресла солдат потряс отрубленной головой коменданта. — Я ее показываю всем. А тебе предложу еще и погадать, не восковая ли она. Ты бессилен что-то доказать.

Каали Сенг уже знал, что голова ненастоящая — ракшасы прекрасно чувствовали кровь и смерть, — но разубеждать де Валансьена в его преимуществе не стал.

— Так какова причина твоего появления?

— Среди решений коменданта было одно касающееся меня. Мне отказали в праве поступить на службу.

— Вот как? А откуда такие стремления?

— А вы знаете другой честный способ беженцу и бродяге вроде меня достичь положения в Ай-Лаке?

— Тысячу и один, — ответил де Валансьен. — Однако нахожу, что военное дело среди них считается наиболее почетным. Придешь к новому коменданту. Следующий!

Каали Сенг не двинулся с места.

— Я хочу служить вам.

— Вот как? — повторил свою любимую фразу ревизор. — Что ж, ты интересный экземпляр, как я погляжу. Амбициозен. Нахален. Смел. За плечом стоит не-человек.

Каали Сенг не смог скрыть удивления, и де Валансьен рассмеялся.

— Глуп политик, пренебрегающий магией, друг мой. Тебя выделили из рыночной оравы еще позавчера, только мне сказали, что ты представляешь угрозу. А ты, напротив, желаешь служить.

— Не просто служить. Служить лучшему.

— Хорошо. Выслушаем ответственное лицо, — приняв решение, ревизор опять взмахнул рукой, на этот раз подозвав из дальнего угла зала пожилого мужчину в эльветийском костюме необычного пурпурного цвета.

Каали Сенг подивился, как де Валансьен сумел так надрессировать свою свиту, что они различают даже не словесные команды — жесты.

— Филипп, — произнес мужчина.

— Позволь представить тебе соискателя, Амарикус. Как твое имя, кстати?

Каали Сенг назвался.

— Тот самый одержимый, — скривился Амарикус. — Неопытен. Две сущности, обе в постэтериале. Зачем он тебе?

— Рвался убивать по первому моему слову.

Де Валансьен забавлялся беседой, для Каали Сенга это было очевидно. На самом деле он уже знал, отказать или принять нового человека в свиту. Молодой человек начал гневаться, и в его животе разлилась горячая ярость Далиравары. Огненный комок начал подниматься выше — к горлу и ниже — к чреслам.

— И не умеет сдерживаться, — добавил Амарикус.

— Ты его научишь.

— Я? Я арканист и кинетик, Филипп, не демонолог.

— Отыщешь демонолога.

Маг страдальчески возвел глаза к потолку.

— Клянусь здоровьем матери, Филипп, ты превратишь дело родителя из Партии Справедливости в Партию Отребья!

— Партия Справедливости и Равенства, — поправил де Валансьен. — Я добавил одно слово, и для меня оно не пустой звук. Впрочем, решать тебе.

Прикажу Далираваре его убить, если он откажет, решил Каали Сенг, и будь, что будет.

— Он хочет меня прикончить, Филипп, — сказал Амарикус и шумно зевнул.

— И я бы хотел на его месте. Значит, ему небезразличен ответ. А получится ли у него?

— Ни малейшей возможности.

— Это значит, соискатель принят?

— Дадим ему шанс, Филипп. Ради пресловутого равенства.

Амарикус спустился к Каали Сенгу. С каждым его шагом Йоналишарма отступала на один назад, шипя и скалясь. Маг обошел молодого человека, осмотрел его, дотронулся указательным пальцем до лба, солнечного сплетения, живота. Впервые за долгое время Каали Сенг не ощутил в себе присутствия ракшасов. Но чувство было тревожным. Демоны словно покинули его по приказу Амарикуса, но затаились, чтобы вновь ворваться в его тело, едва маг дозволит это сделать.

— Через день придешь ко мне, — заключил, наконец, Амарикус. — Посмотрим, удастся ли вырастить из тебя настоящего демонолога.

Маг пошел прочь, и ракшасы не замедлили вернуть себе тело одержимого. Это было очень больно, но Каали Сенг не вскрикнул. Покидая зал, он праздновал победу.

7. С того света

Как назвать пробуждение после стычки с неуязвимым убийцей, закончившейся вспоротым боком, падением с высоты и нервным потрясением (коих за последние дни было и без того многовато)? Этот философский вопрос Ги решал бесконечное множество времени, лежа на чем-то мягком в окружении чего-то еле слышно шелестевшего. Разглядеть ничего не получалось: вокруг царила темнота. Время от времени к ложу кто-то подходил, чтобы сменить грязные простыни, обновить повязки и покормить с ложки какой-то похлебкой, пахнувшей капустой и укропом. Благодетель молчал: сначала у Ги не хватало сил, чтобы задать вопрос, когда же они все же объявились, целитель предпочел проигнорировать приветствие и благодарность за спасение. Учитывая, что не в интересах полумертвого пациента корить за невежливость человека, выкравшего его из объятий Серой Невесты, пациент не предпринимал попыток все же разговорить незнакомца.

Лежал он довольно долго. По крайней мере, так ему казалось. На самом деле с момента падения могло пройти как полдня, так и несколько недель. Ощущение времени Ги потерял совершенно. Казалось, что в безмолвной неподвижности, наполненной укропным запахом, болью и щекотавшими кожу простынями, слились воедино прошлое, настоящее и будущее. Пытаясь вернуть контроль над определением времени, он задавал себе странные вопросы. Сколько секунд тратится на одно движение челюстей, разминающих вареные овощи? Какова скорость вздымающейся при вздохе груди? Как быстро возвращается колющая боль в правом боку после неосторожного движения? Ги высчитывал сроки пребывания в спасительном плену по шарканью шагов безликой сиделки и собственным вздохам. Выходило прилично. Исчисление шло, наверное, на десятки тысяч, но точно он это так никогда и неузнал, поскольку сбился со счета и занимал свой мозг дроблением временной ленты на бессмысленные физиологические отрезки, чтобы просто не сойти с ума.

Затем, как и должно было рано или поздно случиться, с тайны спасения сорвали покрывало мрака. Свет принесла керосиновая лампа, а лампу в руке держала молодая женщина. Чадящий язычок пламени вернул Ги чувство реальности происходившего с ним. Во тьме он не знал, что окружает ложе, теперь же узрел, что все это время находился в маленьком помещении без окон. Женщина присела рядом с кроватью, поставила светильник на тумбу и положила прохладную сухую ладонь на лоб раненого.

— Ты выкарабкался, — сказала незнакомка.

Ги смолчал, изучая ее взглядом. Посетительница едва ли была старше его самого. Скорее всего, она совсем недавно перешагнула рубеж двадцатилетия. Угольно-черные волосы, смуглая кожа и карие глаза выдавали в ней уроженку эльветийского юга. Впалые щеки и выступающие скулы не позволяли назвать женщину красивой, но определенный шарм в ней все же был. Ценители экзотической внешности, коих немало водилось среди высших сословий, явно не отказались бы внести ее в коллекцию фавориток. Ги же с первых мгновений знакомства проникся к посетительнице симпатией, поскольку именно ее увидел первой после длительного пребывания во тьме.

— Сколько я тут провалялся? — спросил он, осознав, что до неприличия долго пялился на незнакомку.

— Неделю? Две? Не представляю. Тебя нашла не я, а Рози. А из Рози ничего толкового не вытянешь, сам, небось, понял.

— Рози — это та, что перевязывала и кормила меня?

— Ну да. — Посетительница забавно скривила губки и покивала. — Рози только на это и годится. А, ну еще на препарацию тех, кто попал в стоки в состоянии плачевней твоего.

— Что может быть плачевней? — Ги позволил себе ухмылку.

— Догадайся.

— Значит, у вас здесь что-то вроде госпиталя при похоронном бюро?

Женщина широко улыбнулась.

— Примерно так, — и добавила. — Меня Челеста звать.

— Ги.

— Знаю. Ги Деламорре, героический самозваный детектив, главная новость последнего времени.

Что за черт? С каких это пор он превратился в знаменитость?

— Вот. — Челеста бросила на Ги грудь мятую газету. — Почитай, как улучишь минутку.

Он с трудом выпростал руку из-под одеяла и поднес газету к лицу. Заголовок на передовице гласил: "Кровь и разврат: о чем молчит полиция". К статье прилагалась визиокарточка — улыбающийся Ги на фоне здания "Шедерне". Когда это вообще сняли-то? Выпуск датировался шестым мая.

— Какое сегодня число?

— Четырнадцатое.

Значит, две недели прошли так точно. До догонялок с маньяком никакой информации о расследовании утечь в прессу не могло, а подобного рода статьи-разоблачения за день-другой не пишутся. Отложив газету, Ги задал Челесте еще один животрепещущий вопрос.

— Кто знает обо мне?

— Я да Рози. Я как тебя увидела — сразу опознала по визионке. Рассудила, что раз ты закончил свои подвиги на дне канализационной трубы, далеко не все тебе за них благодарны, вот и не стала трепаться.

— Верно подмечено.

— Я вообще догадливая. — Челеста хихикнула.

Она нравилась Ги все больше и больше.

— Но какая тебе от этого выгода?

Улыбка Челесты превратилась в угрюмую гримасу.

— Смерть — не то, с чем стоит шутить. Каждая жизнь бесценна, Ги Деламорре.

— Интересные воззрения.

— Знаешь, что это такое? — Женщина поддела пальцем цепочку на шее и вытянула из-под платья амулет в виде четырехглазой маски. В глазницах и разверзнутой пасти поблескивали неограненные алые камни.

— Какой-то талисман?

— Это ловец страхов. Его дядя сделал и подарил мне на совершеннолетие. Люди с магическим даром зачастую видят и понимают много такого, что может поехать крыша. Ловец оберегает рассудок, но его мощь ограничена. Незачем плодить страдания, тем более вокруг себя. Их и так хватает.

— Не спорю.

— И не начинай, — отрезала Челеста, пряча ловец страхов. — Целее будешь.

— Договорились. Просвети, что станет со мной, когда я поправлюсь.

— Пойдешь себе, куда шел. Пожелаешь славы — явишься пред очи газетчиков прямиком с серого венчания, захочешь шкуру сберечь — исчезнешь из Эльвеции. Выбор за тобой.

— Буду думать.

— Мудрых тебе решений. — Челеста встала. — Не читай пока, полежи спокойно. Ты еще очень слаб. А я попрошу Рози принести суп.

— А сама заглянешь?

— Зависит от того, отыскала ли что-то Рози и не понадоблюсь ли я дядюшке.

— Звучит как "не исключено".

Челеста улыбнулась.

— Не исключено, так уж и быть.

Безмолвная Рози оказалась высокой и удивительно худой девушкой с бледной кожей и впалыми глазницами. Протягивая Ги ложку за ложкой, она безучастно смотрела в одну точку за спинкой кровати. Ни слова, ни лишнего жеста, ни единой эмоции на красивом белом лице — Рози послужила бы идеальной моделью для героини одной из живописных сцен в игорном доме Рыбьего Черепа. Когда она стянула одеяло и начала менять бинты, Ги понял, что совсем не стесняется ее, хотя его наготу ничто не скрывало.

В тот день она впервые помогла ему привстать, чтобы справить нужду в ночной горшок. Ги велел Рози отвернуться, порадовавшись, что несмотря на молчание, она по крайней мере выполняет просьбы.

— Спасибо, — сказал Ги, когда процедуры закончились, и Рози вытерла ему руки влажным полотенцем.

Она покосилась на него. В свете керосинки в провалах глазниц засверкали искорки, но ни один мускул на лице Рози не дрогнул. Забрав тарелку, она пошла к выходу, а Ги вскарабкался на кровать, подложил под спину подушку и, поддавшись любопытству, развернул газету и принялся читать.

Газета называлась коротко и внушительно: "Noir". "Черным" в ней было буквально все: размытые визионные изображения, жирные буквы заголовков, кайма на каждой из страниц. В этом был определенный стиль, но, очевидно, популярности издания он не способствовал. Ги держал "Noir" в руках впервые, до сего момента даже не подозревая о его существовании.

— Кровь и разврат: о чем молчит полиция, — произнес он вслух.

Красиво, черт побери, и наверняка именно эта статья вытащила "черную" газету под светила Всевечного Отца.

"Батист — немолодой вдовец скромной наружности и невыдающихся умственных способностей, — писал журналист под псевдонимом Корбо. — Потеряв любимую супругу, Батист не стал искать утешения в публичном доме и из страха быть отвергнутым решил не искать вторую жену. Естественные потребности, свойственные каждому мужчине, он удовлетворяет с помощью визора. Каждую субботу Батист выкупает у знакомого дельца координаты канала, на следующий день в условленное время настраивает свой ящик и погружается в мир эротических фантазий… хотя уместно ли говорить об "эротике"? На экране творится настоящий разврат, коему позавидовали бы пресыщенные императоры античности".

Перечисляя все известные варианты совокупления, включая свальный грех и секс во время месячных, Корбо элегантно издевался над аудиторией. С каждым новым предложением он вводил в повествование все более экзотические и шокирующие сцены и плавно подводил предвкушающих кульминацию читателей к самому главному:

"…и убийство с расчленением. Именно его увидел Батист в злополучную ночь третьего мая. Гражданка Денн Ларе, сотрудница юридического бюро «Шедерне» и по совместительству исполнительница фривольных ролей, была буквально изрублена на куски в присутствии визора, которого — спешу вас успокоить — убийца не тронул. Не думайте о Батисте плохо, уважаемые ценители черноты: намеревался посмотреть он вовсе не это. Его планам провести приятное время помешала длань жестокого рока. Впрочем, случай с гражданкой Ларе оказался не единственным в череде леденящих кровь преступлений".

Корбо подошел к статье со всей ответственностью. Он раскопал имена всех убитых актрис, взял интервью у нескольких зрителей, даже получил комментарий ("Пошел прочь, мудак! Сам бы поглядел на это вживую!") от визора Жаки. Похождениям Ги отводилась почти треть текста. Некоторые сведения были правдивы: визит в опиумный притон, убийство Раву, посещение «Трансконтиненталя», — но по большей части рассказ о нем оказался полным бредом. Исчезновение приписывали разборкам между порнодельцами; приметы преступника Корбо переврал, свалив все на Раву и в точности составив его словесный портрет; а шефа выставили желчным противником прогресса и едва ли не главным виновником смерти Денн, которую он не обеспечил достойной работой, толкнув тем самым на скользкую дорожку.

— Идиотия.

Ги скомкал газету и швырнул ее на пол. Впечатление от первой половины статьи оказалось замарано нежеланием автора признать, что ничего не знает о событиях, приведших к смерти Раву и исчезновению единственного докопавшегося до сути лица. Впрочем, если читатели поверили Корбо, Ги официально признали мертвым: "Сомневаться в печальной судьбе Деламорре может разве что безнадежный романтик, перечитавший бульварных детективов".

Впрочем, у статьи отыскалось и бесспорное преимущество. Читая ее, Ги так утомился, что быстро заснул и пробудился свежим и бодрым, насколько эти определения подходили к нынешнему состоянию.

Последующие дни внесли в процесс пролеживания боков приятное разнообразие. Сочтя Ги поправляющимся, Челеста разрешила ему читать газеты, которые раз в день приносила Рози. Он начал вставать, разминая отвыкшие от работы мышцы ног. Сначала он ковылял до туалета, брал горшок, подходил к двери и стучал. Обменяв горшок на тарелку супа и кувшин воды, Ги неспешно поедал уже приевшийся обед, посвящал часок-другой сводкам новостей и интервью, дремал, потом поднимался и ходил по комнате взад-вперед, пока не заявлялась Рози и не указывала на постель.

Хотя первопричиной проблем со здоровьем был серп под ребрами, главной проблемой на этапе выздоровления стал рацион. Без мясных блюд Ги отощал и ослаб. Попытавшись на седьмой день вернуться к активным нагрузкам, он начал отжиматься от пола, но больше двух десятков раз так и не сумел. Руки упорно отказывались распрямляться под невеликим весом исхудавшего тела. В тревоге и злости на собственную немощь Ги стал изобретать другие упражнения: поочередно поднимал ноги, наклонялся, приседал и отжимался от стены. Процесс шел медленно, но госпиталь Челесты он намеревался покинуть если не таким же, как до падения в сток, то хотя бы не полной развалиной.

С Челестой Ги общался еще дважды. Говорили они обо всем и ни о чем сразу. Темы варьировались от социалистической идеологии де Валансьена до искусства, и в собеседнице Ги нашел родственную душу и разносторонне развитую личность. Возможно, он был слишком снисходителен к спасительнице или просто истосковался по разговорам с живым понимающим человеком, но впервые с момента бегства в Лутецию ему кто-то настолько импонировал. Свена Ги в расчет не принимал. Тот не являлся миловидной женщиной.

Именно от Челесты он узнал, что Гран-Агора, день Большого Сбора, по просьбе роялистов перенесли на месяц назад. Пытались ли противники де Валансьена таким образом помешать ему набрать полную силу или сделали это в приступе отчаяния, Ги не знал. Как бы то ни было, он желал Партии Справедливости удачи. Газеты и журналы, которыми снабжала его Рози, переполняли сводки о самоубийствах отчаявшихся должников, истории о нищете, разъедавшей провинцию и колонии за исключением Ай-Лака, и репортажи со стачек в мануфактурах и на фабриках.

— Они уже не боятся печатать правду, — поделился Ги с Челестой. — Два года назад, если верить газетам того времени, Лутеция была настоящей страной фей, не знающей горя. Теперь же у нас ад на земле. Не потому, что все резко стало хуже, чем было, а потому что за разоблачающие статьи журналистам ничего не будет. А вот де Валансьен не забудет тех издателей, кто помог ему печатным словом.

— Слишком складно выходит.

— Логично же. А может, де Валансьен пустил часть вырученных от продажи собственности средств на пропаганду.

— В это куда проще верится, — сказала Челеста.

Скорее всего, она была права, но суть от этого не менялась. Половина газет превратилась в рупор, в который де Валансьен выкрикивал свои лозунги о равенстве.

— Я смогу выйти отсюда до Гран-Агора?

— Если не будешь терзать себя зарядкой. Рози мне все рассказала.

— Должен же я как-то двигаться.

— Ходи, — пресекла попытки протестовать Челеста.

— И вообще, мне мяса не хватает.

— У меня нет денег на твоего личного повара. Дела у меня испортились.

— А у дядюшки?

Челеста промолчала, и Ги предпочел не развивать тему взаимоотношений с дядюшкой.

Рози выпустила его из комнаты, лишь когда Челеста дала добро на возвращение в большой мир. Помимо палаты-камеры в госпитале были лишь кухня, каморка Рози, да две запертые на замок двери.

— Понимаю, что остановиться тебе негде, — сказала на прощание Челеста. — Так что возвращайся, когда захочешь.

— Постараюсь без ран и ушибов.

— Этим окажешь мне услугу. — Она усмехнулась. — Успехов, что бы ты ни задумал.

Челеста не лукавила, говоря о финансовых трудностях. Район, в котором находился ее необычный госпиталь, располагался на самой окраине внешних районов, куда с ростом города оттеснились фабрики и бараки, населенные рабочими. Здесь встречались и чадящие дымовые трубы, и проложенные поперек улиц рельсы, соединявшие заводы, и дома-коммуны, населенные сразу несколькими десятками семей. Если район Фиолетовой Реки в Железном Городе был символом упадка, но еще сохранял черты величественного промышленного центра, коим некогда являлся, то заводская кайма Лутеции изначально застраивалась небрежно, без расчета на процветание жителей и с единственным желанием хозяев отодвинуть работяг подальше от Элизийского холма.

Среди ветшавших жилых зданий фабрики, мануфактуры и заводы выглядели настоящими крепостями. Уж на них-то потратились изрядно. Промышленники выделывались друг перед другом, выбирая для своих предприятий самые безумные архитектурные стили. Решетчатые ограды цвели чугунными растениями, фасады украшались барельефами и скульптурами, иные фабрики окружали настоящие парки, задыхавшиеся, впрочем, в сером дыме. Жить в этом королевстве абсурдного контраста по доброй воле не отважился бы ни один разумный человек, но выбора трудягам не дали. Комната или койка в коммуне — вот все, что они могли позволить себе на мизерное жалование.

Был разгар рабочего дня, так что улицы пустовали. Мужчины тянули лямку на сборочных конвейерах, женщины не разгибали спин на мануфактурах. Кое-где копошились в грязи оставленные без присмотра дети, еще не достигшие десяти лет и потому не интересовавшие охочих до дешевой рабочей силы магнатов. Изредка мимо громыхали по разбитой мостовой телеги. В остальном было тихо. Промышленные цитадели затаились до вечера, чтобы в назначенный час выблевать из ворот массу уставших отупевших людей, способных лишь доползти до постели или — в худшем случае — до кабаков, в которых циничные торговцы забытьем предлагали дешевую выпивку или опиумную смесь.

Трамваи по заводским кварталам не ходили. Чтобы осуществить свою первую задумку — добраться до собственной съемной квартиры, проникнуть в нее и вытащить из тайников сбережения — Ги пришлось идти так долго, что в раненом боку закололо, а ступни с непривычки налились свинцом. Отыскав, наконец, остановку, он забрался в пустой вагон, выскреб из кармана одолженные у Челесты монетки и расплатился с контролером. Трамвай медленно поехал по уже более пристойно выглядевшим улицам. На поворотах Ги мог различить в дымчатой дали башни Верхнего Города.

Добравшись до рельс-развязки, он пересел на другой, знакомый, маршрут и преодолел остаток пути. В самом же доме его встретило первое препятствие.

— Вы к кому? — строго спросила новая консьержка, сурового вида тетка с тугим пучком на голове и очками с толстыми линзами на носу.

— Я к Жюли. — Ги назвал самое распространенное имя, надеясь, что на двадцать четыре квартиры найдется хотя бы одна Жюли.

— Нечего к ней ходить так часто! — заворчала консьержка.

— Любовь. Сердце томится сладостным ожиданием, понимаете?

Стражница общественного покоя понимала. На морщинистом лице расцвела улыбка.

— Ну проходите, Отец с вами. Романтик в наши дни…

Ги поднялся на свой этаж, нащупал во внутреннем кармане ключ и щелкнул замком. Поменять его никто не удосужился, хотя хозяин явно побывал в квартире. В коридоре и комнате было прибрано, расцарапанный серпом косяк покрыт лаком. Затворив за собой входную дверь, Ги принялся выяснять судьбу своих пожиток.

Зеркало, висевшее напротив постели, каким-то чудом пережило визит маньяка в соломенной шляпе и по-прежнему украшало стену. Отражение не порадовало Ги. Волосы отросли ниже плеч, а щеки и подбородок покрывала черная щетина, что придавало неухоженный и простецкий вид. Черты лица заострились. Наряд, еще недавно сидевший как влитой, стал великоват в плечах. В плане внешности Ги изменился не в лучшую сторону, но его это вполне устраивало. Ходить по улицам неузнанным было безопаснее и проще.

Сняв зеркало, Ги залез в первый из тайников и пополнил денежные запасы полусотней крон. Этим, впрочем, пришлось и довольствоваться. Закладка в платяном шкафу исчезла, равно как и пачка банкнот, лежавших в матрасе.

— Ублюдок, — в сердцах бросил молодой человек, не понимая, кому стоит адресовать ругательство: убийце или чрезмерно любопытному и пронырливому хозяину квартиры, не преминувшему поживиться деньгами исчезнувшего квартиранта.

На одежду и личные вещи никто не позарился. Они отыскались сложенными в кучу на полу кухни. Выбрав из них самые удобные, Ги сложил их в валявшийся там же саквояж, присовокупил к повседневной одежде один выходной костюм (мало ли, куда занесет судьба), а оставшееся пространство набил книгами, рабочими бумагами и милым сердцу сувенирами, оставшимися от родителей и кеметских друзей. Упаковав все, что собирался вызволить из старой квартиры, он сел за стол, налил вина, выдрал из какой-то из оставленных книг страницу, притащил из комнаты карандаш и провел посередине листа жирную черту.

После вынужденного воздержания вино показалось Ги настоящим нектаром, который не стыдно подать праведникам, сидящим на бесконечном пире Всевечного Отца. Смакуя рубиновый напиток, он начал заполнять таблицу фамилиями. Логика была проста: можно доверять — нельзя доверять. Прежде всего, Ги занес в "отрицательный" столбец всех, с кем общался в ходе расследования: Галлара, Карпентье, Шедерне, Мирти, порнодельцов и — с величайшим сожалением — Свена. После небольших раздумий к ним добавились коллеги, которым было известно об убийстве Денн, хозяин квартиры и даже братья ван Рёки, чей приезд столь удачно совпал с началом злоключений.

Глоток вина — и он перешел к другому столбику. Сюда сразу же попали Челеста с Рози. Вписав два имени, Ги задумался. Бегая по поручениям Шедерне, он обзавелся знакомыми и даже товарищами, но открываться ни одному из них не хотел. Самым верным из друзей всегда был Свен. Он вспомнил женщин, с которыми время от времени спал (таковых насчитывалось две), и инициалами GH обозначил в доверительном списке ту, которой было что скрывать и которая умолчала бы о нем в обмен на ответную любезность. Три женщины на многомиллионный город… да уж, Ги Деламорре, в искусстве заводить знакомства тебе еще есть к чему стремиться!

Из тех, с кем Ги имел дело в последние перед нападением дни, Денн Ларе не обсуждалась только с Рыбьим Черепом. И несмотря на то, что косвенно — через ван Рёков — он все же был причастен к свалившимся на голову Ги неприятностям, он нацарапал и его имя. Имело смысл разведать через игорный дом хотя бы то, чем обернулись переговоры между ним и служащими из отдела обработки. Ги собирался искать совпадения и проверять догадки, а лучшего старта придумать все равно не мог.

Свернув листок, он засунул его в карман. Первая часть дневных замыслов с переменным успехом осуществилась, и перед молодым человеком замаячила перспектива остаться на ночь без крыши над головой. Возвращаться к Челесте он не мог, поскольку ее госпиталь находился слишком далеко от всех, кого планировалось навестить на следующий день, да и гостеприимством злоупотреблять не хотелось. Оставаться же в квартире было опасно. Объяснять волшебное воскрешение хозяину… нет уж, только не сейчас.

Порывшись в старых журналах, которые не стал брать с собой, Ги обнаружил в одном рекламу блиц-отелей. В целомудренном Вестрайхе так завуалированно назывались ночлежки разной степени приличия, в которые мужчины водили любовниц, чтобы сохранить отношения в тайне. Выбрав ближайший к дому GH, Ги взвалил саквояж на плечо и, не закрыв за собой дверь, покинул квартиру. Он не знал повадки домушников, но надеялся, что место его не-совсем-преступления выглядит так, как будто поработал обыкновенный вор.

А от консьержки, начавшей что-то возмущенно излагать, высунув, точно морская улитка из ракушки, голову из своего окошка, Ги просто сбежал. Благословите боги легкомысленную Жюли!

8. Блиц

По дороге Ги не удержался от покупки бутылки красного. Она-то и стала его единственной любовью на вечер. Но поскольку проводить в одиночестве и следующую ночь не улыбалось, он озаботился наведением мостов. Сунув девушке за стойкой рецепции блиц-отеля несколько монет сверх установленной за ночь суммы, Ги получил в распоряжение аудиограф. Большую часть времени GH проводила дома и имела обыкновение отвечать на полученные аудиографические сообщения моментально.

— Узури, это Ги. Завтра в восемь. Не пугайся, — продиктовал он машине.

Послушный слову механизм пришел в движение, тихо зашуршали шестеренки, с лязгом сдвинулись скрытые внутри латунной коробки цилиндры, и лента аудиографа вывела на экран нехитрое послание. Ги вбил номер GH и нажал на кнопку, отправляя текст адресату.

Аудиографические машины пришли на Ио из Конфедерации, где их использовали в ходе гражданской войны. Приказы, передававшиеся на многие мили в течение секунд, обеспечили мятежным территориям юга быструю победу, и сработавшее на ниве боевого искусства изобретение моментально вошло и в повседневную мирную жизнь заморской державы, а уже оттуда распространилось по цивилизованному миру. Как работал аудиограф, Ги не знал, но, как и в машине фантазий, в нем сочетались технологии ученых-электриков и магические разработки.

Узури — это слово в большинстве диалектов кеметских племен означает "красота". Так называл GH только Ги, и потому питал надежду, что она не проигнорирует послание и не посчитает его дурной шуткой какого-то злоумышленника, узнавшего об их запретной связи. GH ответила через пять минут, кратко и по делу, как и положено неверной жене. Лента ответа выплюнула в ладонь адресата обрывок с единственным словом.

— Устроим.

Прелесть любовницы Ги состояла в том, что она не задавала лишних вопросов и ничем не выдавала удивление. Да и вообще была крайне скупа на эмоции. От него ей нужен был только секс, ему от нее — тоже. Своего мужа, дипломата, постоянно разъезжавшего по колониям Энгли, GH любила нежно и трепетно, но сдержать позывов плоти из уважения к чувствам не могла.

Что ж, не грех было выложить на стол червонную даму. В сложившихся обстоятельствах она могла стать важнейшим козырем.

Остаток дня Ги провел, потягивая вино прямо из горлышка и в очередной раз перечитывая любимую книгу — "В Пустоту" грандкомандора Хейстерра. Автобиография повешенного за государственную измену командующего отрядом магов служила источником оптимизма и бодрости. Хейстерр писал книгу, уже сидя в карцере и ожидая приведения приговора в исполнение, но, несмотря на это, она получилась на редкость светлой и жизнеутверждающей. Возможно, именно такой и должна была получиться история человека, ответственного за тысячи смертей и едва не развязанную гражданскую войну: своего рода отдушиной, шансом оставить о себе лучшую память. В конце концов, устав от крови, насилия и интриг на службе, Хейстерр имел полное моральное право не наполнять им еще и творческую жизнь.

Уснул Ги, так и не выпустив из рук ни книги, ни бутылки, а пробудился от прикосновения к чему-то мокрому. Оказалось, что простынь пропитало недопитым вином, вытекшим из бутылки. Сон был безнадежно испорчен. Ворочаться на холодном пятне не хотелось, задремать на кресле не вышло, а между тем за окном еще стояла темень. Он сверился с часами: пять утра.

Ги сунул в саквояж "В Пустоту" и спустился в холл первого этажа. За стойкой рецепции маялся бездельем угрюмый мужик с налитыми кровью глазами и густыми бакенбардами.

— Могу я заказать завтрак?

— Попробуй, — ответил мужик.

— Пробую. Мне, пожалуйста, завтрак. На одного.

— Бабу кормить не собираешься? — Пухлые губы растянулись в людоедской улыбке, обнажая пожелтевшие от курева зубы.

— Нет бабы.

— Тогда что ты вообще забыл в "Шаловливой проказнице"?

"Шаловливая проказница"? Вчера Ги даже не обратил внимания на название блиц-отеля. Пока отупевший от недосыпа мозг пытался вычислить, что конкретно его в нем смутило, он облокотился на столешницу и жестом изобразил еще и рюмочку чего-то покрепче утреннего чая.

— А, вот с этого стоило начать.

Мужик исчез под стойкой, чтобы через пару секунд возникнуть с бутылкой бренди в руках. Глоток алкоголя вернул Ги к жизни. Ненадолго — он знал это обманчивое состояние, — но на большее он и не рассчитывал. Выспаться можно и post coitum у GH.

— Разве не любая проказница шаловливая? — спросил он.

— Что?

— Название странное у тебя.

— Название как название. Папаня придумал. Меня Рейнольд зовут, кстати.

— Ги. Стало быть, ты владелец всего этого безобразия?

— Угу. А что ты один-то приперся? Сюда за просто так не ходят. Только покувыркаться с кем.

Ги пожал плечами.

— Дешево же.

— Ежели только так, — понимающе кивнул Рейнольд. — Останешься?

Ги молча указал на саквояж.

— Жалко.

— Ну, жизнь длинная.

— Это факт. Так завтрак-то берешь?

Сжевав под вторую рюмку бренди яичницу с куском белого хлеба, Ги почувствовал себя значительно лучше. За окном уже взошло солнце, и лучи раннего летнего солнца заступили на пост вместо уличных светильников. Шесть пятнадцать.

До особняка GH ходили трамваи. Также можно было поймать паровое такси или попросить Рейнольда вызвать моторикшу, но Ги предпочел прогулку. Распрощавшись с хозяином и дав обещание выбрать именно "Шаловливую проказницу", случись ему вновь искать комнату на ночь, молодой человек не спеша пошел в сторону Диких Садов.

Садами назывался самый большой по площади район Лутеции. Находился он на равном отдалении от эклектичных внешних кварталов и заводских окраин. Отделенные от суетной жизни деловых и муниципальных частей города парками, Дикие Сады целиком принадлежали нескольким десяткам состоятельных семей и представляли собой разбросанные по обширным площадям лутецианские фамильные гнезда. Путь Ги лежал через Форэ де Виктуар, усаженный кленами и дубами парк, куда ходили гулять и знать из Диких Садов, и любопытствующие горожане из внешних кварталов, жаждавшие прикоснуться к жизни высшего света.

Поместье О-Карент было, по всей видимости, самым маленьким и невзрачным во всех Диких Садах. Ограда его упиралась в Форэ де Виктуар, что по здешним меркам считалось отшибом. Род супруга GH обеднел три поколения назад, и лишь связи в Энгли да славная фамилия потомственных дипломатов позволяли ему содержать родовую усадьбу. Стоит ли, впрочем, упоминать, что подобное бедственное для жителей Диких Садов положение показалось бы воплощенной волшебной сказкой любому обывателю внешних кварталов, не говоря уже о Железном Городе.

Встретились они у задней калитки. О-Каренты обходились минимальным набором прислуги, так что развлечения с GH обычно имели место прямо в поместье. Две служанки дорожили местом и не раскрывали секретов госпожи, а престарелому конюху и его внуку, выполнявшему обязанности садовника и сторожа, вообще не было дела ни до чего, кроме ставок на скачках. Схема "калитка — дом — постель" работала без сбоев уже полгода.

Жоржетт Дезире Мари О-Карент считалась одной из первых красавиц среди аристократии, хотя, по мнению Ги, ее слегка портили тонкие губы и слабые тусклые волосы, которые она неизменно отстригала "под мальчика". GH — сокращенно от Georgette Haut-Carenthe в личном дневнике Ги — была старше, богаче, во многом разумнее и рассудительнее своего молодого любовника. Совершенство локального уровня, мечта соседей и объект жгучей зависти соседок. Женщина, в которой сплелись противоречия самого разного свойства. Любовница, но не любовь. Личность столь сложная, что любое ее описание наверняка покажется путанным и несвязным.

Они обошлись без приветствий, набросившись друг на друга уже у калитки. Поцелуй в саду длился столь долго, что Ги начал беспокоиться о том, как бы его не подглядел равнодушный конюх. Очевидно, Жоржетт томилась без ласк уже довольно продолжительное время. Она не играла с языком Ги и не прикусывала его губы, как обожала делать, будучи удовлетворенной. Это был поцелуй жадной распутницы, голодной до властного мужского тела.

До дома Ги нес ее на руках. Открывая дверь плечом, спотыкаясь о ковры, лежавшие на полу, и на лестнице, открывавшей путь к наслаждению — спальню на втором этаже, — он не переставал покрывать губы и шею Жоржетт поцелуями. Добравшись до опочивальни, он бросил ее на постель. Пальцы зашарили по шнуровке платья, распустили ее. Ладони Ги легли на плечи женщины и спустили мягкую ткань, обнажая грудь. Жоржетт привстала, позволяя полностью снять платье, под которым не было больше ничего. Быстро раздевшись, Ги лег на нее и стремительно, без прелюдий и ласк, вошел внутрь. Истомившиеся без ласки тела почти моментально достигли желанной разрядки, но, не выходя из лона Жоржетт, Ги скоро восстановил силы для второго захода — медленного и сладостного. На сей раз они позволили себе растянуть удовольствие настолько, насколько хватало сил и желания. Ги перекатился на спину, и любовница оседлала его, утолив извечную жажду женщин властвовать над партнерами. Он не мешал ей. Не двигаясь, только наблюдая, он позволил ей вести любовный танец. После они вновь поменялись местами, и уже в привычной позе Ги повторно излился в Жоржетт и растянулся рядом. Она положила голову на грудь любовнику.

После соития они лежали, не затевая разговор и растягивая наслаждение моментом, о котором писали древние мудрецы из Че-Тао. Жоржетт придерживалась восточных воззрений во всем, что касалось удовольствий, хотя исправно посещала церкви Всевечного Отца и верила в высшую справедливость официальной религии.

— Значит, газеты врут, — сказала Жоржетт, когда, по ее мнению, тянуть с началом беседы уже стало нельзя.

— Не во всем.

— Смерть — поворотное событие в жизни, не находишь?

— В этом — да. Но ты же и не верила в мою безвременную кончину?

Любовница приподнялась на локте и провела пальцем черту по телу Ги от лба к паху.

— Я не знала, во что верить.

— Какая постыдная неопределенность. Между прочим, меня грели мысли о тебе.

Он солгал. Думать о женщине можно в разных жизненных ситуациях, но уж явно не в той, когда в тебя втыкают серп и оставляют умирать в сточной канаве.

— Сарказм тебя не красит, Ги.

— Знаю.

— И ты пришел сюда не затем, чтобы трахать меня.

— В том числе, — отшутился Ги.

— Выкладывай.

Жоржетт встала с постели, чтобы взять тонкую сигарету. Закурив, она вернулась в постель. Простыня моментально покрылась пеплом. Ги не придал этому значения: ритуал с курением повторялся из раза в раз. Интересно, вела ли Жоржетт себя так же с мужем?

— Для всех я мертв.

Усмешка.

— Не вижу ничего веселого. Я мертв, но при этом жив. И чтобы остаться в этом качестве подольше, нужна твоя помощь.

— Денег не дам.

— Деньги — не главное. У тебя есть кое-что другое.

Жоржетт покачала головой и стряхнула очередную порцию пепла в опасной близости от голого бока мужчины.

— Забудь об этом, дорогой. Я не сумею объяснить пропажу.

— Даже одной дозы?

— Даже так.

— А кражу? Рассказать, как тебя атаковали у калитки, связали и оставили в комнате, а потом пробрались в кабинет и вытащили сыворотку?

— А что помешает Жильберу потом незаметно подлить сыворотку мне и вытянуть правду?

Ги развел руки и не удержался от улыбки.

— Может быть, любовь?

Около года назад в колонке главного злослова журнала Petit Lutetien вышла статья, названная "10 причин ненавидеть магию". Ее с удовольствием читали и с еще большим удовольствием обсуждали все — от мала до велика, от рабочих, ничего не смысливших в принципах волшебства, до колдунов — телохранителей короля. Среди очевидных грехов навроде некромантии, несанкционированной демонологии и полумифических порталов в Пустоту попадались и весьма нестандартные измышления. Так, почетное третье место заняло целительство, якобы мешавшее прогрессу химической науки и материальной медицины. Но гораздо удивительнее было то, что на пьедестал автор поставил алхимию.

Уже тогда Ги понимал ход мыслей журналиста. Алхимия была доступна каждому, у кого хватило мозгов ее выучить. Магического дара для ее постижения не требовалось, всю работу выполняли так называемые "материи", заключенные в ингредиентах. Лишь редкость и дороговизна самых опасных с точки зрения сочетания материй препаратов, полагал журналист, удерживала мир от анархии и власти страха.

Анархию Ги считал преувеличением, но, держа в руках одну из запрещенных смесей и гадая, на ком ее испробовать в первую очередь, он явственно слышал, как в глубине души звучали голоса зла. Во внутреннем кармане безрукавки лежала сила. Сила, заключенная в склянку.

Любой дипломат знает рецепт сыворотки правды лучше, чем Символ веры во Всевечного Отца. Не хуже они представляют, что будет, если кто-то поймает их на применении смеси (в половине стран нарушителя ждет виселица, в других — пуля в затылок), но и пренебрегать сывороткой не имеют права. Залог успеха дипломата — не попасться на нечестной игре. Сыворотка обеспечивала козыри на руках, но ставила под угрозу всю миссию, если мухлеж проваливался.

Утомленным Жоржетт, но не утратившим желания разобраться за день со своей главной заботой, Ги поехал во внешний квартал, где жил Свен. Без помощи информатора — и дружеской помощи, чего уж там — он не рассчитывал на раскрытие тайны маньяка в соломенной шляпе. И, если Свен окажется предателем, Ги надеялся вытянуть из него как можно больше за время действия сыворотки правды.

По дороге он купил маленькую плоскую бутылку кукурузного виски из Конфедерации, затем зашел в аптеку за шприцем с толстой иглой. Спрятавшись за домом Свена, Ги набрал в шприц четверть меры сыворотки (по словам Жоржетт, этого хватило бы, чтобы помутить разум человека на целый день), проколол бутылочную пробку и превратил обычный алкоголь в напиток с сюрпризом.

Квартира Свена всегда напоминала берлогу, но с момента последнего визита Ги превратилась в самую настоящую помойку. Из-за приоткрытой двери тянуло кислятиной. Толкнув ее и перешагнув порог, Ги едва не вступил в лужу чего-то бурого. Пол стал похож на шкуру леопарда из-за десятков разноцветных пятен, мебель стояла не на местах, прямо посередине рабочего зала стояло спинками друг к другу два дивана, на одном из которых спала какая-то женщина. Сам хозяин стоял со стаканом у окна и не обернулся даже на скрип двери.

— Свен, — позвал Ги.

Швай медленно повернулся.

— Ги?

Северянин бросился на друга так стремительно, что тот не успел среагировать. Желай Свен зла, он беспрепятственно сумел бы нанести удар, но к великому облегчению Ги, ничего подобного он не планировал. Швай стиснул его в объятиях, оторвал от земли и в пьяным восторге закружил по комнате. Надолго его не хватило, и они растянулись на полу.

— Ты жив, — захрипел Свен.

Ги попытался подняться, но поскользнулся в еще одной луже и снова упал. Злиться на это было просто невозможно, и он расхохотался. Свен присоединился к нему, и добрых несколько минут друзья валялись в грязи, заходясь смехом. Ругая себя за то, что вообще мог подумать о предательстве Свена, Ги поглубже задвинул бутылку отравленного виски во внутренний карман.

— Я не верил, — сознался швай, цепляясь за стол и неуклюже выпрямляясь. — Прости.

— Оправданием тебе служит пьянство. Это ж моя заупокойная?

— Ну да. — Свен икнул. — Пью уж три недели как. Старые боги говорят, мертвецу нельзя видеть, что по нем грустят, чуешь, да?

— Значит, ты веселился?

— По мере сил! — Информатор ткнул пальцем в сторону женщины на диване. — Давай-ка выпьем еще?

Они сели на свободный диван, и Свен протянул гостю с того света стакан какого-то мутно-белого пойла. Порция алкоголя, как это частенько бывало, развязала язык, и Ги единым словесным потоком расписал другу свои похождения, приведшие к кровати в госпитале Челесты. Швай слушал, не перебивая, потом многозначительно кивнул.

— Та еще история.

— Приятного мало, дружище. Как будто попал в детективный роман, причем не в качестве умного главного персонажа, а предназначенным в жертву развития сюжета.

Такое сравнение оказалось чересчур мудреным для хмельных мозгов Свена.

— Я в дерьмовом положении — вот что хотел сказать, — поправился Ги.

— А, ну так это понятно. Чем я могу помочь?

— Как обычно.

— Ничего не знаю о твоей соломенной шляпе, даже не спрашивай.

— А другие варианты?

— Ты о чем вообще? Хёль меня пожри, если я хоть что-то понимаю.

— Давай рассуждать логически.

Свен ухмыльнулся. Дурной знак. Логика и алкоголь обычно редко шли рука об руку.

— Да знаю я, что ты набрался, но постарайся вникнуть. — Ги показал Свену два пальца. — Всего на ум приходит два варианта, почему меня хотели убить. Первый и маловероятный — это месть. Он предполагает, что актрис резало сразу несколько психов. Я нашел одного из них, и его приятель мне отомстил. И второе — сокрытие следов. В этом случае, убитого Карпентье Марселя Раву попросту подставили. Ему подбросили парочку якобы улик и направили меня по нужному следу. А как только я выполнил все, что настоящим злодеям было угодно, они решили избавиться и от меня.

— И что?

— А то, что, если я прав, настоящего маньяка стоит искать среди тех, с кем я взаимодействовал, охотясь за убийцей Денн. Это Одервье, Шедерне, Карпентье либо Луи Балаво.

— А Галлар, ты не подумал о нем? — предположил Свен. — За ним ходит слава хитреца и манипулятора. Разозлить тебя, подкинуть пару ниточек этой свой оперативнице — и вот оно, дельце выгорело.

— А какая ему от этого выгода?

— А какая выгода всем остальным? Какие вообще цели у людей, режущих женщин в визиоэфире?

— Они больные ублюдки. Возбуждаются от этого, может быть. Как будто вокруг нас мало товарищей с наглухо сдвинутой крышей!

— Да, в этом может быть причина, — согласился Свен, — но лично я тут подумал и посчитал, что мотив куда банальнее: деньги.

— То есть?

— Возбуждаются не сами преступники. Или не только они.

Ну конечно! Ги хлопнул себя по лбу.

— Они продают сведения о канале, на котором произойдет убийство!

— Или того хуже: продают право придумать сценарий убийства.

Перед глазами Ги восстала цепочка дьявольского плана кровожадных дельцов: закрытые аукционы, где извращенные богатеи торгуются за право определить судьбу очередной несчастной; письма с координатами выбранных для кровавых представлений каналов, рассылаемые курьерами наподобие мальчишек Одервье; подкупленные или исчезнувшие актеры, визоры, под страхом смерти снимающие смерть чужую.

— Ты гений, дружище.

— Жаль, не понял этого раньше, — скривился Свен. — Пошел бы в сыщики.

— Очень смешно. Но раз ты понял это, то как можно не уяснить, информация о ком мне нужна на самом деле?

— Одна из четырех фамилий, да?

— Все четверо. Но проверю я сперва тех, у кого есть связи среди ценителей порнографии.

— Балаво и Одервье.

— Только Балаво. По долгу так называемой работы ему просто необходимо разбираться в предпочтениях клиентуры. И он достаточно беспринципен для того, чтобы пойти на любую низость. Даже убийство. А почуяв, что близок к раскрытию, он вполне мог и таким экстравагантным способом свалить все на Раву и исчезнуть из города.

Информатор впал в пьяную задумчивость.

— У тебя на него ничего нет, — догадался Ги.

— Ничего, — признал Свен. — Но я непременно раскопаю все, что нужно, дай только срок. Пока же предлагаю еще раз проверить Одервье.

— В его причастность лично я верю меньше всего.

— И все же назвал его фамилию.

— Но не идти же к нему на поклон! Не хочу ему открываться.

— Так и не надо. Залезь к нему утром, когда заведение закрыто, а все девки спят после трудов праведных. Если хочешь, посоветую взломщика. Заплатишь чутка, а всю работку сделает он. И если поймают, никто не узнает, что ты жив.

— Какова цена вопроса?

— Мне он скидывает. За десять крон сделаем.

Ги вручил Свену банкноту.

— Зайду завтра вечером. И, слушай, еще одного револьвера у тебя часом нет?

Вопрос со Свеном решился наилучшим из возможных способов, но в ожидании новостей о порнодельцах пришлось задуматься и о материях более приземленных. Практика показала, что оставшиеся средства не позволили бы протянуть и недели, а денежный поток жалования от Шедерне был закрыт. Ги срочно стала нужна работа.

До блиц-отеля он добрался засветло. В отличие от вчерашнего дня, зал полнился народом. Большую часть посетителей составляли, разумеется, парочки. Они занимали столики. За стойкой Рейнольда сидели три девушки в платьях, слишком длинных для того, чтобы свидетельствовать о занятии проституцией, но слишком коротких для добропорядочных дочерей уважаемых семейств. Они явно пришли познакомиться с мужчинами, из которых можно весь вечер тянуть деньги, чтобы потом бросить без желаемого и раствориться во тьме Лутеции.

Ги подсел к ним. Девушка с соседнего стула бросила на него томный взгляд, но увидев постную, изможденную физиономию и знававшую куда лучшие времена одежду, потеряла к неопрятному посетителю всякий интерес. Ги не удивился бы, узнав, что в головы подобных особ по приказу злого колдуна при рождении встраивается магический аппарат, позволяющий за мгновение оценить перспективность кавалера. Еще полтора месяца назад самоутверждения ради он заказал бы ей и ее подругам по бокалу игристого со льдом. Но не теперь.

— А, с возвращением! — Рейнольд узнал утреннего гостя. — Выглядишь помятым.

— Привыкай. Комната свободна?

— Знаешь, я как чувствовал, что придешь. Никому не сдал.

— Спасибо. Послушай, Рейнольд. — Ги жестом попросил хозяина наклониться и прошептал ему на ухо. — У тебя часом нет никакой работенки? Возьмусь за что угодно.

— А что умеешь? — рационально осведомился Рейнольд.

— Все умею. Убеждаю конкурентов, уговариваю власти, дружу с полезными людьми.

— И с такими талантами ты до сих пор без занятия?

— Тому есть препятствия. — Ги подумал, что бы еще сказать. — Веские. Если преодолею — расскажу. А сейчас… Сейчас просто позарез нужны деньги.

Одна из девушек хлопнула в ладоши, подзывая Рейнольда. Смешивая для нее коктейль из яйца, сока и водки, тот явно просчитывал выгоду, которую сулил найм неизвестного и потенциально опасного работника. Поставив бокал перед заказчицей, он вновь склонился к Ги.

— Вообще-то кое с чем ты сможешь помочь, но придется запустить руку в чужое добро. Идет?

— Смотря в чье добро.

— Да есть тут одни. — Рейнольд грязно выругался. — Ничего опасного. Жулики обычные. Утащили у меня письмецо, в котором по чистой такой случайности содержится благодарность одного министра, кувыркавшегося в "Проказнице" со своей секретаршей. Шантажируют меня, представляешь? А я не хочу не проблем ни с министром, ни с властями, кумекаешь?

— Да уж куда яснее. И как я должен его вернуть?

— Как хочешь. Хоть перестреляй их всех, ни слезинки не пророню.

Это решение показалось новоиспеченному наемному вору слишком радикальным.

— Так что, берешься? — спросил Рейнольд, почувствовав замешательство.

Поскольку альтернатив не было, Ги кивнул.

— Берусь. Где искать, кто такие?

Наниматель назвал мелкую уличную банду, о которой Ги не так давно читал в одной из газет, приносимых Рози. Базировалась она, как и следовало ожидать, в Железном Городе.

— Хорошо. Считай, что письмо уже у тебя, — сказал Ги, хотя совершенно не был уверен в успехе.

Впрочем, как он собирался воевать с убийцей в соломенной шляпе, если даже обычные воры ему окажутся не по зубам? Поручение Рейнольда стало бы хорошей проверкой сил.

— Справишься — поселю и буду кормить бесплатно неделю, — пообещал хозяин отеля.

— А деньги?

— Две недели.

— Деньги, Рейнольд. Я их ищу, эти хрустящие бумажки с портретом Его Величества.

— Сто, — сдался Рейнольд. — Все одно они двести требуют.

— И налей бренди. Пусть вечер перед трудным делом станет приятнее.

9. Мухи

Наутро Ги нарядился во все черное, приладил к поясу револьвер и, завещав девушке, сменившей Рейнольда за стойкой, никому не предлагать его комнату, направился к центру города. Поднявшись в Верхний Город, он воспользовался ближайшими вертикальными путями и впервые за долгое время нырнул в негостеприимный полумрак.

Банда, обворовавшая Рейнольда, именовала себя "песчаными гиенами" и состояла из чернокожих выходцев с Кемета. Гиены враждовали с "драконами"-айлакцами и группировками коренных эльветийцев — "боевыми петухами". Весь этот нелепый зоопарк промышлял грабежами, случайными кражами и торговлей запрещенными алхимическими смесями и среди полицейских считался неизбежным злом, сворами, которые постоянно нужно было стравливать друг с другом, чтобы не дать хода объединенной организованной банде.

Где располагалось логово банды, Ги знал без Свена и Рейнольда. Подземный район, носивший ироничное название Темные кущи, до Жозефа служил общественным парком, но отсутствие солнечного света довольно быстро привело к гибели растений, и на опустевшем пространстве выстроили свой городок кеметские беженцы. Отрицаемые властями, отвергнутые раздираемыми постоянными конфликтами родными странами и жившие в постоянном страхе перед Великим Разломом, арканократической державой северного Кемета, они искали в метрополии очаг спокойствия и мира. И находили, только вот очаг давно потух и теперь не способен был дарить тепло и надежду на лучшее. И хотя безразличие уж всяко не могло быть хуже копий, ружей и человеческих жертвоприношений, радужной новая жизнь беженцев также не казалась. Они жили тесным сообществом, и единственными из них, кто имел связи с большим миром, как раз были песчаные гиены. Добытчики. Агрессивная молодежь, рожденная, чтобы пасть в бою за место под солнцем.

В Темные кущи белые обычно не заходили. Кеметцы почти не знали эльветийского, ничем не торговали и не оказывали почти никаких услуг. Нечастые рейды полиции, заканчивавшиеся арестом очередного мелкого воришки, которого потом все равно выпускали, ничуть не тревожили привычного течения жизни в кеметском районе. Не связанным ни с нарушением, ни с защитой правопорядка гражданам в Темных кущах делать было решительно нечего, да и на теплый прием они вряд ли могли бы рассчитывать. К Ги, впрочем, это не относилось.

На Кемете не строили высоких домов, и на новой почве эта традиция ничуть не изменилась. Ги окружали одноэтажные хижины, сколоченные, слепленные и сшитые изо всех материалов, которые могли осесть на дне большого города. Улиц в привычном смысле этого слова в Темных кущах не было. Каждый строил себе дом там, где хотел. Некоторые из них примыкали друг к другу, образуя тупики. Заваленные мусором пустыри соседствовали с нагромождением хижин, в которых ютилось по три-четыре поколения одной большой семьи. Бездельничавшие жители сидели у порогов своих жилищ на циновках. Предоставленные сами себе дети носились по плоским крышам. Кое-где хозяйки мешали в огромных котлах мерзко пахнувшую стряпню. В общем, как ни старался пришелец из мира, где светит солнце, найти различия между бытом беженцев и плантационных рабочих, среди которых рос, у него не получалось. Старые знакомые Ги трудились в полях, но и это делали из-под палки. Не будь принуждения колонизаторов, большая часть черного континента превратилась бы в подобное царство счастливой лени. Неспешная самодостаточная культура кеметцев не менялась в зависимости от местонахождения. Ги им завидовал.

Ориентиром ему служил памятник какому-то королю прошлого, высившийся над хижинами в самом центре мертвого парка. Чем ближе к нему подбирался Ги, тем настороженней смотрели на него местные жители. Группа молодых мужчин, гревшихся у огня, отреагировала на появление белого с враждебностью.

— Что здесь забыл этот уайога? — проворчал один из парней, сидевших у костра, разведенного в бывшем цветочном вазоне.

Его слов не понял бы ни один белый в Лутеции, но Ги был исключением. Уайога. Так называлась бледная пещерная поганка.

— Уайога — ядовитый гриб, мальчик, — ответил он на родном языке кеметца.

На деле мальчиком новый собеседник явно не был. Кеметцы уже к пятнадцати годам перегоняли белых в росте и массе, а молодой человек, высказавшийся в адрес Ги, даже среди соплеменников наверняка считался великаном. Его плечи уже покрывала татуировка в виде пятен леопарда — знак прошедшего инициацию. Юный возраст выдавало лишь по-детски простое и доброе лицо.

— Мальчик?

— Мальчик-мальчик. Мтоту, — повторил Ги. — Ибо мужчины знают, что гостя не судят до беседы, а оскорбления приберегают для врагов.

Парень открыл рот, чтобы возразить, но самый старший из его приятелей шлепнул его по голой спине.

— Эльвети говорит словами предков, Н'гвани.

— Эльвети не более чем крыса, — огрызнулся Н'гвани, но новый шлепок заставил его замолчать.

— Прошу простить моего брата. — Старший обратился к пришельцу на сносном эльветийском. — Он родился в Лутеции и не знает законов Кемета.

— Лучше узнать их вот так, чем остаться в невежестве. — Ги протянул руку. — Меня Ги зовут.

— Анан'нва. Что ты ищешь в кущах, Ги?

— Если скажу — не поверишь.

Анан'нва оскалил крупные белые зубы в улыбке.

— Песчаные гиены. Конечно же. Нанять хочешь? Или, — в его голосе послышалась угроза, — ты из этих ублюдков-петухов?

— Поговорить хочу.

— Что ж, разговоры святы, Ги. Ты знаешь это, потому и пришел без страха. Я должен уважить твою просьбу.

— А потом что? — зашипел Н'гвани. — Подставишь ему свой зад для утех? И все из-за замшелых правил предков?!

— Заткнись! — Брат отвесил юнцу звучный подзатыльник.

***

— Я не принадлежу к гиенам. Никто из моей семьи не с ними. Но мы их уважаем, Ги. Они воины. Борются, как могут.

Они подошли к самому памятнику. На постаменте до сих пор висела табличка с именем монарха: Иоанн V. Ги не помнил, чем прославился сей государственный муж, но монумент внушал уважение, так что, видимо, заслуги его были велики.

— Они вон там живут. — Анан'нва обвел рукой группу построек, скрывавшихся за деревянным частоколом.

Невысокий Ги видел лишь крыши зданий, выкрашенные в ярко-желтый.

— Меня пропустят?

— Ты говоришь на нужном языке и знаешь нужные обычаи. Попытайся. А вообще они уж два дня тихушничают. На дела не ходят. Видно, что-то важное готовят.

С этими словами Анан'нва оставил Ги. Просто развернулся и пошел прочь. Сама непосредственность. Ги на удачу прикоснулся к рукояти револьвера.

Калитку никто не сторожил. Толкнув ее, непрошеный гость проскользнул в воровское логово. Постройки внутри частокола выглядели значительно надежней, чем с внешней стороны. Дома членов шайки были сложены из кирпича или собраны из толстых бревен. Штаб песчаных гиен, единственное двухэтажное здание в Темных кущах, бандиты изрисовали сценами охоты в саванне. Над дверью красовалась надпись на кемети: "Стая или смерть". Примерно так Ги и представлял себе логово гиен. Непредвиденным и подозрительным был тот факт, что оно пустовало. Ни единая живая душа не вышла навстречу нарушителю границ.

Он обошел несколько домов, заглядывая внутрь. Все выглядело вполне обыденно: кровати, устроенные из тряпья и соломы, котлы над врытыми в землю очагами, самодельные шкафы, полные странных белому человеку вещей, алтари духов с подвешенными над ними обезглавленными жертвенными курами. Все это Ги много раз видел на Кемете. Но куда же, черт дери, пропали жильцы?

Разгадка ждала в штабе, и, хотя Ги предчувствовал неприятности, к их действительному масштабу оказался не готов. За расписной дверью таился кошмар.

Первым, что встретило его в штабе песчаных гиен, было жужжание. Мерзкий звук издавали десятки мух, слетевшихся на жуткий пир. Угощались насекомые человечиной, и, как Ги впоследствии вспоминал, даже в тот момент, когда на него напал маньяк, он не испытывал страха, подобного тому, какой заставил его оцепенеть на пороге подземного дома мертвых. Там не кромсали тела серпом, не отсекали руки и ноги, не вскрывали чрева, чтобы выдрать их содержимое. Нет. Все было еще хуже, потому что в дело вмешалась магия.

Песчаные гиены стояли у стены. Именно стояли, причем без всякой поддержки. Мертвые глаза воров еще не успели подернуться мутной пленкой. Раззявленные рты с вывалившимися языками будто бы пытались издать последний крик отчаяния и боли, высвободить души вместе с выходящим из переставших раздуваться легких воздухом. Кеметцы выглядели так, будто всех их выстроили у стены, как при расстреле, и одновременно удушили.

Ги приблизился к ближайшему из покойников, при этом ненароком наступив на плохо закрепленную половую доску. Легкой вибрации, вызванной шагом, хватило, чтобы ноги мертвеца подогнулись, и он осел на пол. Следом за ним, точно кости выстроенные в цепочку домино, один за другим повалились и его товарищи. Звон растревоженных мух стал громче. Ги вытащил револьвер. В простое стечение обстоятельств он поверить не мог. Между чудовищным злодеянием, свершившимся в этих стенах, и его визитом была связь. Но какая? Что искало здесь существо, у которого получилось разом убить несколько десятков кеметских сорвиголов?

Он приступил к обыску. Задание Рейнольда следовало выполнить в любом случае. Внимательнейшим образом осмотрев весь первый этаж, перетаскивая с места на место мертвецов, нажимая, дергая и наступая на все казавшиеся подозрительными выпуклости на стенах и в полу, Ги подобрался к веревочной лестнице, открывавшей путь наверх. На втором этаже обнаружилось еще два трупа, а еще там царил беспорядок. Жестокосердный предшественник Ги, по всей видимости, посчитал нужным обшарить именно второй этаж и озаботился даже тем, что перебил все до единого суповые горшки из шкафа. Ловить здесь было нечего, но на всякий случай Ги подошел к мертвецам.

Эти двое были главарями шайки. Оба лежали лицами вниз. Татуировки покрывали их спины, воспроизводя полосы на шкуре гиены. Присев на корточки, Ги перевернул одного из бандитов. Из его живота торчал нож. Значит, он умер, защищая свою жизнь?

На теле второго не было ран, но его грудную клетку словно вдавили внутрь нечеловечески сильным ударом. Осмотрев его внимательнее, молодой человек убедился также в том, что кости его рук и ног были переломаны во многих местах. Кеметца пытали.

— Что ты рассказал им, дружище?

Труп не счел нужным отвечать. Гадая, выдал ли он секреты или унес их с собой на серое венчание, Ги придал телу позу, которую посчитал пристойной и пошел к лестнице. Озарение настигло его, едва он поставил ногу на первую ступеньку.

Если убийца пришел извне кеметского района, у Ги перед ним было одно большое преимущество. Язык! Если песчаные гиены и могли доверить чему-то свои тайны, то это был их родной язык, презираемый эльветийцами, но боготворимый на Кемете. Магия, замешанная на словесных формулах, насколько помнил Ги, могла успешно противостоять любой другой. Древнейшие и сильнейшие заклятия происходили из самой сути того, что делало человека человеком, — речи.

— Откройся! — потребовал Ги на кемети.

Ничего не произошло.

— Секрет! Тайна! Появись!

Нет ответа. Какой бы пароль придумали работники с плантаций, задумай они скрыть что-то от глаз хозяев?

— Свобода!

Безрезультатно. Ги терял время, пытаясь найти то, что уже мог утащить убийца, но что-то подсказывало ему, что разгадка близка.

— Добыча!

Раздался негромкий скрип, и одна из стен медленно опустилась. Грубая, но эффективная шаманская магия Кемета сумела уберечь то, что приносило песчаным гиенам барыши. Взору Ги открылись полки, заполненные краденым. Серебряные подсвечники стояли на них рядом с бутылками дорогого вина, а кошели с деньгами — с фарфоровыми статуэтками. Бумаги лежали в отдельном сундучке, и, не став копаться в этих сокровищах мародеров, Ги поспешил покинуть штаб гиен. Жужжание начинало сводить его с ума, да и присутствие мертвецов не прибавляло радостных эмоций.

Если б он только знал, что попало в его руки вместе с письмом рейнольдова клиента…

***

Криомант Галлар нечасто покидал столицу. Преступления, совершавшиеся в Верхнем Городе, обычно там же и раскрывались. Центр Лутеции существовал обособленно, как частенько убеждался старший оперативник. За его пределами было мало такого, что интересовало замурованную в белокаменных стенах элиту. Если же преступление совершал пришлый, Галлар поручал беготню по внешним районам и Железному Городу младшим по званию сотрудникам, оставляя себе роль аналитика, мозга, детектива.

Дело Денн Ларе требовало от него гораздо большей активности. Лавуарр, прямая и единственная начальница Галлара, выхлопотала право на расследование убийств пошлых актрис в Железном Городе и поручила его лучшему из своих оперативников. И, хотя криомант искренне желал ей за это зла (пусть полиция Железного Города сама возится с этим маньяком!), идти против приказа он не имел права.

Криомант бесился. Областной паропоезд нервировал его; попутчики, выбиравшие любые лавки в полупустом вагоне, кроме той, где сидел Галлар, казались тупым трусливым стадом. И, словно назло, родной город Денн Ларе располагался на конечной станции, куда даже самый быстрый из найденных поездов, ехал около пяти часов. О том, чтобы успеть вернуться в Лутецию в тот же день, нечего было и думать. Без криокамеры Галлар не продержался бы и полутора суток, так что вместе с собой он взял две огромные походные сумки с баллонами охлаждающего газа. Именно этот газ он запустит в трубки, оплетавшие его тело под броней, наполнив их спасительной прохладой и обеспечив жизнеспособность измененного магией организма.

Виды за окном окончательно сменились на умиротворяющие пейзажи, словно сошедшие с картин мастеров позапрошлого века. Земледелие под Лутецией властями на приветствовалось, так что из всех культурных посадок здесь были только частные виноградники. Все остальное сливалось либо в лесную зелень, либо в цветастую палитру диких полей. Изредка перед глазами Галлара мелькали замки и сторожевые башни, оставшиеся еще с Темных веков. На горизонте, вдали от железной дороги, проплывали пригородные поселения. В этой части Эльвеции редко что менялось. Внести коррективы могла разве что война, но с момента изгнания последнего из гиберрийцев прошло уже тридцать лет, так что жизнь вернулась в привычное скучное русло.

Возле слухового отверстия шлема зазудела муха. Галлар не глядя поднял руку, и замороженное насекомое упало на его ладонь. Криомант выкинул его в окно. Оттает — и улетит. В отличие от людей, животных, даже таких назойливых, Галлар предпочитал не уничтожать. Что с них взять, в конце концов?

— Вирденн-сюр-Ронн, — объявил машинист.

Качество звука в вагонной колонке оставляло желать лучшего. Никакого сравнения с речевым фильтром Галлара.

Криомант поднялся с лавки, взвалил на плечо сумку с баллоном, вторую взял в левую руку и, пошатываясь под их тяжестью, направился в тамбур. Конечную станцию он встретил у открытой двери. До безумия захотелось снять шлем, содрать броню и подставить ветру голую грудь. Галлару не нужно было много времени, он сумел бы насладиться даже кратким мигом. Но какое там! Непозволительная роскошь.

Шагнув на платформу, Галлар почувствовал себя немного лучше. Движение после пяти часов сидения на лавке воспринималось как дар Всевечного Отца. Вирденн-сюр-Ронн, городок на самой границе с приморской провинцией, встретил его щебетом птиц и воздухом, пьянившим даже после фильтрации. Поправив съехавшую сумку с газом, криомант побрел к вокзалу. Там ему как служителю правосудия полагалась казенная кровать.

Оставив баллоны в комнате, Галлар запер ее на все замки, сунул ключ в потайной карман, убедился, что охлаждающие трубки еще способны послужить без заправки, и поспешил в дом, где выросла Денн Ларе.

Отец и мать Ларе приняли криоманта с отрешенным безразличием, свойственным только что пережившим тяжкую утрату людям. Седовласая женщина поставила перед Галларом бокал вина, хотя само собой разумеется он не смог бы сделать и глотка. Ее муж постоянно теребил висячий ус, а каждым вторым его словом было "никак":

— Никак не могли мы знать, чем занимается наша Денн. Никак нам не говорила. Деньги-то слала, но никак не выдавала, откуда их брала, — и так далее.

Галлар позволил ему завершить этот монолог, больше походивший не то на оправдание нерадивого отца, не то на обвинение в скрытности блудной дочери.

— Она ваш единственный ребенок? — спросил криомант, едва Ларе замолчал.

— Как же единственный, — ответила мать. — У нас и младшенькая есть, Вивьенн.

— Где она?

— Не знаем, — вздохнула мать.

Галлар закатил глаза, радуясь, что бездарные родители не могут этого видеть. Они упустили дочерей уже очень давно, судя по тому, что он только что услышал.

— Зачем, — зашел он с другого края, — Денн поехала в Лутецию?

— Мечтала о богатстве, — поведал отец. — Никак не хотела смириться с тем, что мы живем, как все. Нам-то никак не нужны золотые горы, мобили да золотые цацки, а у ей глаза завидущие.

— По ребятам-то здешним бегала, — вступила мать. — У кого паромобиль, с тем и гуляет. Дарили ей много чего, она у нас красивая была.

— Виви такой никак не была.

— Нет, не была, — поддержала мужа Ларе-старшая. — Та поскромнее, да и парень у ей один был. С ним и убежала.

— Куда убежала?

— Тож в Лутецию. Эйме его звать. Он в полицию поступил, а она прям с ним до города поехала, нам ничего не сказала.

— Эйме-то всяк неплохой парень, — добавил отец. — Все пишет родне, на бумаге красивой такой, а наша хоть бы словцо прислала!

— Ладно, — Галлар перебил очередной поток излияний. — Речи о Вивьенн не идет. Остался тут кто-то, с кем Денн близко общалась? Подруги? Кавалеры?

Мать улыбнулась, как показалось криоманту, с гордостью.

— И очень много таких. Вот хотя б к соседям зайдите, Бодо. С их парнем гуляла. А он видный такой, знаете.

— Подруги?

— Клод у Регнеров, — вспомнил отец. — Постоянно с ней ходила. А мне она не нравится. Некрасивая она, все хотела через Денн-то жениха ухватить. А никак и не вышло!

Двух имен Галлару хватило. Он уже твердо уверился в том, что из родителей ничего полезного не вытащил бы даже чародей. Они понятия не имели, что за человек Денн. Рассчитывая на помощь молодежи, криомант раскланялся со старшим поколением. Бокал вина остался стоять на столе. Дверь за Галларом не закрывали.

— У нас тут все свои, — махнул рукой отец Ларе.

Только собственная дочь оказалась чужой, подумалось криоманту.

Наммай Бодо жил на чердаке большого дома с покатой крышей. Несмотря на то, что Ларе говорили о соседях во множественном числе, компанию юноше составлял один лишь рыжий кот с драным ухом. Впустив Галлара в свое укрытие — колоссальных размеров пустое пространство с единственным обжитым углом, отгороженным ширмами, — Бодо лег на кровать и закинул ногу на ногу. Вызывающая поза, призванная продемонстрировать, что криоманта не боятся, эффекта не произвела.

— Не предложишь сесть? — спросил Галлар.

— Садитесь, куда хотите, долго все равно не пробудете. Я ни в чем не виноват.

Криомант выпустил отработанный газ. Ему становилось тяжко и некомфортно. Допрос Бодо следовало закончить как можно скорее.

— Я тебя и не виню. — Галлар примостился на подоконнике. В своем кабинете он предпочитал сидеть именно там. — В противном случае начал бы беседу, сломав тебе ноги.

Бодо вздрогнул.

— Денн Ларе, — сказал криомант. — Что тебе о ней известно?

— У нее на левой груди родинка.

Галлар соскочил с подоконника (недолго же вышло посидеть), одной рукой сгреб наглеца за ворот рубахи и поднял в воздух. Большой палец щелчком открыл резервуар в рукаве, и вытекшая вода в левой руке мага моментально приняла форму короткого ледяного клинка. Галлар поднес острие к лицу Бодо.

— У меня плохо с чувством юмора, — прошипел криомант, обдав юношу паром из фильтров. — Смеюсь только над своими шутками. Денн Ларе. Что тебе известно о ней?

— Ее убили недавно, — запищал Бодо. — Но это не я, спросите у кого угодно!

— Конечно, не ты, слизняк.

Галлар отшвырнул Бодо в сторону и, сжав кулак, раскрошил ледяной нож в мелкие осколки.

— Что тогда вы от меня хотите?

— Узнать правду о ее бегстве в Лутецию.

— Вам не понравится, — проговорил Бодо. — Ларе — девка без принципов и тормозов. Она и тут-то всех парней перепробовала, а как поняла, что красивую жизнь никто из здешних не устроит, ноги в руки собрала — и в город.

— И зачем тебе с такой было начинать?

— Так она красивая была, — резонно заметил юноша. — И траха… любилась хорошо.

Галлар фыркнул. Милая забота о чистоте его лексикона.

— А она тебя почему выбрала?

— Так у меня ж мобиль! У одного, считай, был во всем Денн!

— Что?

— Денн. Мы так наше захолустье кличем. Вы не знаете? У Денн же тоже полное имя было Вирденн. Папаша так назвал. В честь, видите ли, славной малой родины.

Бодо поднялся с пола и заходил взад-вперед, рассказывая о семейных тайнах Ларе.

— Тут в войну с Гиберрией сражение было. Вирденнская резня — может, слышали? Куча народу полегла. Мы с парнями до сих пор на поля бегаем каски да штыки копать. Папаша Ларе тоже воевал. Ему там на ноге гранатой пальцы оторвало. Видели, как он хромает? Вот в честь этой мясорубки он старшую дочь и назвал. — Юноша перевел дух. — Только вот не приведи Отец кому было Денн полным именем назвать. Одного дружка моего так отделала! Ненавидела свое имя страшно. Считала, что не она папаше с мамашей дорога, а какие-то войны прошлого. Как бумаги о совершеннолетии получала, так там и вписалась просто Денн. Поменяла имя будто, вы поняли.

— И что родители?

— Ох, какой скандалище был! Я отсюда слышал. А на следующий день Денн возьми да уедь. Попрощаться даже не зашла. Я обо всем от Виви только узнал.

— От сестры? — уточнил Галлар.

— Ну да. Виви-то поразумней, чем Денн, выросла. Она не так просто в город поехала, а с дружком своим. Живут, небось, там теперь припеваючи. У вас в полиции, говорят, деньги можно недурные делать.

Криомант пожал плечами. Он и понятия не имел, сколько ему платили. Жалование он откладывал на счет в банке, а сам жил на десять крон в день. Большего ему было не надо. Государство заботилось о магах-полицейских, щедро снабжая их всем необходимым для того, чтобы забыть о мелких бытовых проблемах. Ночевал Галлар в рабочем кабинете, в одежде не нуждался, а из пищи предпочитал овощи и курицу. Ничего такого, на что можно потратить большую сумму.

— Не отвлекайся.

— А что еще сказать-то? — развел руки Бодо. — Я ее уж год не видел, да и не увижу теперь-то.

Визит к Регнерам Галлар отложил на следующий день. Добравшись до комнаты, он снял плащ, отстегнул нагрудник и отложил его. Выбрав один из баллонов, криомант открыл его, подморозил начавший выходить воздух, и вскрыл клапаны охлаждающей системы на груди и животе. Теплый газ со свистом вырвался из трубок, на пол закапал конденсат. Галлар дождался полной очистки, посредством короткого шланга соединил верхний клапан с баллоном и сделал вдох. Живительная прохлада моментально разлилась по утомленному телу. Заправив половину системы, криомант закупорил клапан и проделал то же самое с трубками, обвивавшими нижнюю часть тела и ноги. Завершив процедуру, он позволил себе минутную слабость — снять шлем.

Чтобы кожа не страдала от перепада температур, Галлар приложил к щекам ладони. Магия холода смягчила пагубное воздействие теплого, а по меркам криомантов — раскаленного воздуха. Ноздри расширились, делая жадный вдох, и легкие тут же отозвались болью. Галлар скривился.

Надевая шлем, он корчился от разрывавшей грудь рези и ругал себя за очередной эксперимент с самоистязанием. Тем не менее, только в таких попытках доказать самому себе, что он рожден и остается человеком, криомант находил удовлетворение. Галлар чувствовал, насколько велика разница между ним и людьми, которых он опрашивал, и пытался сгладить разрыв. Дышать тем же воздухом, что и они, — хорошая попытка.

Галлар перевел речевой фильтр в закрытый режим. Это помогало сохранить прохладу внутри шлема. Подложив под голову кулак, он лег на бок в позу эмбриона и почти моментально отключился.

10. Чужие памятники

Если Кахой Дхат навсегда остался в памяти Каали Сенга скучным серым городком без будущего, застрявшим между Бирюзовым морем и джунглями, то Хаймин стал для него символом великолепия. Древняя столица Ай-Лака вытянулась вдоль великой реки Анклаты. Анклата была так широка, что мосты, соединявшие правобережные храмовые районы с жилыми, в длину достигали не менее пяти сотен метров. По ним можно было гулять, наслаждаясь ветром и криками чаек, на них назначали встречи влюбленные и просили милостыню монахи. Словом, мосты были кровеносными жилами Хаймина, связующим звеном между мистикой и повседневностью. Перейдя любой из них, горожане попадали в мир пагод и островерхих храмов, где ни на мгновение не переставали дымиться курильницы и звучать молитвы.

Все айлакцы были очень религиозны. Они свято верили во вращающееся колесо дхармы и прилагали все усилия для того, чтобы Вселенная высвободила их из великого цикла перерождений. Даже Каали Сенгу, привыкшему к безумным ритуалам Черной Матери, порой странно было наблюдать, с каким рвением айлакцы молятся, как истово они просят у небес просветления, каким фанатичным огнем горят их глаза при виде очередного Вознесшегося — монаха, застывшего между жизнью и смертью в храмовой нише.

На левом берегу великой реки также не сыскать было тихого уголка ни днем, ни ночью. Вместо молитв там звучала музыка, эльветийцы и айлакцы спорили, шутили и ругались между собой на разных языках, при этом прекрасно все понимая, а гудкам моторикш вторили конское ржание и рев буйволов.

В самом широком месте реки, на острове, поднятом из воды легендарным колдуном Ци Ци, высился Бумажный дворец. Его белокаменные стены и башни издали действительно походили на сложенные из бумаги фигурки. На остров Ци Ци не вели мосты. Туда попадали только на лодке и только по личному приглашению короля Тхьета. Даже всесильный генерал-губернатор не имел права ступать на Ци Ци, не получив надушенной розовой водой бумаги с двумя иероглифами: дом и солнце.

Первые дни после прибытия в Хаймин Каали Сенг не мог найти в себе желания заниматься демонологией и изучать высокий че-тао. Как зачарованный он бродил по необъятному городу, пытаясь впитать его сладкий дымный дух. Уличные торговцы бататовыми лепешками казались ему прислужниками самих богов, женщины, одетые по западной моде, — небожительницами. Паровые и электрические машины повергали его в священный трепет. Каали Сенг не мог и вообразить, сколь изобретательным оказался человеческий ум, породивший чадящие колесницы, визоров, аудиографические станции, механическую броню боевых магов и многое другое.

Обучали Каали Сенга мэтр Амарикус и выписанный из Че-Тао демонолог-теоретик Ван Ши. На время отгоняя ракшасов от воспитанника, колдуны рассказывали ему, как держать их на расстоянии, отдавать приказы и контролировать пробуждаемые ими инстинкты. Ван Ши также читал длинные и довольно скучные лекции о появлении демонологии, ее выдающихся мастерах и всех разновидностей этериалов, с которыми имеет шанс столкнуться смертный.

Де Валансьена Каали Сенг не видел. Амарикус появлялся в доме ученика на час-другой, чтобы проверить, как усвоены новые уроки, и исчезнуть. Ван Ши, живший вместе с Каали Сенгом, мозолил глаза остальную часть времени.

— К чему тебе эти наущения? — шипела Йоналишарма, оставаясь с Каали Сенгом наедине. — Есть ты, есть я. Я и так сделаю все, чего пожелаешь ты. Или ты потерял доверие и любовь к верной рабыне?

— Обуздать подобного мне? Они издеваются над миропорядком, — рычал Далиравара. — Их магия — отражение, наша — действительность!

Одержимый внимательно слушал и тех, и других, оставаясь внутренне верным задуманному. Учителя дарили ему знания, ракшасы — силу, и отвергать дары было глупо и недальновидно.

По прошествии пяти месяцев обучения Каали Сенга, наконец, вызвали к де Валансьену. Ревизор жил и работал в так называемом посольском квартале, на самом деле представлявшем собой город в городе, обнесенный стенами кусочек Эльвеции в айлакской столице. Именно там вершили судьбу колонии генерал-губернатор и штат его советников.

Де Валансьен принял одержимого в рабочем кабинете на шестом этаже отделения колониального министерства. Огромные окна за спинкой кресла эльветийца открывали вид на непомерно высокий и потому показавшийся Каали Сенгу уродливым храм Безграничной Милости Отца. Храм стоял так близко к зданию министерства, что каменные горгульи, украшавшие его, казалось, заглядывались на посетителей де Валансьена жадными взглядами и скалили голодные пасти.

— Я наградил тебя самым дорогим, что имею, Каали Сенг, — без приветствий начал ревизор. — Доверием. Пришла пора его оправдывать. Пробил час истины. Час твоего первого задания.

— Я слушаю.

Амарикус, сопровождавший Каали Сенга, еле слышно хмыкнул.

— Невозмутимость и уверенность в собственных силах, разве это не мило?

— Оставь! — Де Валансьен жестом заставил мага замолчать. — Иной раз подначки хороши, но только не накануне самого первого дела.

Ревизор резким движением покатил по столу медальон, и Каали Сенг изловчился подскочить и поймать его. При этом он сильно сжал украшение, и оно с легким щелчком раскрылось. С двух половинок медальона на одержимого глядели усатый мужчина в военной форме и красивая женщина с характерной айлакской прической и узким разрезом глаз.

— Его фамилия Ротбержер, — сказал де Валансьен. — Свежеиспеченный советник по колониальным войскам и редкостный профан по совместительству. Портит все, к чему прикасается. В ближайшие недели он рассчитывает прикоснуться к армии Его Величества в Ай-Лаке, но допустить этого нельзя.

— Я должен убить его?

— Лучшим решением видится несчастный случай. Нападение посреди бела дня навлечет на меня гнев его превосходительства губернатора, а если тебя еще и схватят, маги министерства расколют такое неопытное существо, не моргнув глазом. Верно, Амарикус?

— Попытаются, — заулыбался колдун. — Я начеку, не забывай

— Да-да. Будет лучше, если ты не сглупишь, — мягко сказал ревизор и повернулся к Каали Сенгу. — В остальном — ничем не ограничиваю фантазию. Действуй, докажи свою эффективность — и мы встретимся вновь. Есть вопросы?

— Только один. Кто эта женщина?

— Знаешь, он мне нравится, — вновь обратился к Амарикусу де Валансьен. — Задал именно тот вопрос, который я хотел услышать. Это, друг мой, подруга жены Ротбержера. И, как это нередко бывает с подругами жен сильных мира сего, его любовница. Визиография в амулете старая, но тебе хватит и имени. Цай Муа из чайного дома Синих Сорок. Что-то еще?

Каали Сенг помотал головой.

— Замечательно. Проводишь его, Амарикус?

— Непременно.

— А потом возвращайся. Нужно будет обсудить еще кое-что.

— Расскажешь, как достал медальон?

— О, на это уйдет немало времени, друг мой.

— Как будто в нем у нас недостаток, — проворчал маг. — Пока работа по Ротбержеру не сделана, загадывать дальнейшие шаги я не возьмусь.

Де Валансьен помолчал. Потом хитро подмигнул Каали Сенгу и промолвил:

— Что-то мне подсказывает, что все получится.

Сажая Каали Сенга в коляску моторикши, Амарикус вместо прощания сказал:

— Не пытайся разыграть ситуацию на пользу себе, юноша. Я читаю в твоей голове так же хорошо, как в книге с крупным шрифтом. Делай, что велят, и останешься цел. Но если вздумаешь вертеть за нашими спинами интриги, я…

— Ни о чем таком даже не помышляю.

— Я сотру тебя в порошок. От тебя не останется ни надгробной плиты, ни воспоминания, — закончил колдун. И тут же улыбнулся. — Удачи.

***

Забросив лекции Ван Ши, Каали Сенг приступил к слежке за объектом. Гийом Ротбержер действительно частенько захаживал в упомянутый де Валансьеном чайный дом, а вот его пассия оставалась невидимкой. Порой к Синим Сорокам подъезжал закрытый экипаж, и телохранители-айлакцы выводили из дверей сокрытую шелковыми зонтами женщину. Одержимый, обычно притворявшийся попрошайкой, умоляющим о помощи состоятельных визитеров чайного дома, мог лишь разглядеть полы длинного красного в черных журавлях платья да расслышать цоканье деревянных сандалий.

В чайный дом его не пускали. Содержатели принимали только белых, которые не привыкли к компании айлакцев. Посланная на разведку Йоналишарма доложила, что охрана знала в лицо всех работавших у Сорок куртизанок, а новых пропускала только при наличии персональной рекомендации.

Дни шли, а Каали Сенг продолжал разрабатывать план. Вариант за вариантом, идея за идеей отметались как бесперспективные. Второй заботой стали слова Амарикуса. Одержимый начал искать способ закрывать свой разум от посягательств мага. Докладывая о задании, он старался думать об отвлеченных вещах, гнать из головы все амбициозные мысли и прятать эмоции. Выходило ли это, он не знал и сам. Амарикус оставался бесстрастен и только кивал, если слышал от Каали Сенга что-то новенькое о привычках Ротбержера.

— Он сильнее меня, любовь моя, — шептала Йоналишарма. — Не в силах скромной рабыни защитить твой разум.

От Далиравары толку не было вообще. Для слежки ракшас гнева не годился, так что Каали Сенг предоставил ему относительную свободу и на время прекратил советоваться с ним. От безделья демон начал злиться, и его бурная, не находившая выхода ярость передалась самому Каали Сенгу. Он уже начал подумывать о нападении на карету Цай Муа, когда благодаря счастливому стечению обстоятельств верное решение нашлось само собой.

В тот вечер Ротбержер подкатил к Синим Сорокам не на обычной паровой коляске, а в повозке рикши. Эльветиец был сильно пьян. Из повозки он вывалился на мостовую и стал требовать, чтобы его ввели в чайный дом.

— А ты жди, — велел он рикше.

Трудяга обессиленно кивнул и, тяжело отдуваясь, уселся рядом с Каали Сенгом.

— Тяжелый закатный дьявол, — пожаловался рикша.

— Ярмо на нашей шее, — одержимый потянул рубаху, демонстрируя дыры в ткани. — Из-за них на одежду не накопишь!

Они разговорились о семьях (свою Каали Сенг выдумал), заработках и эльветийской власти, ругая последнюю на все возможные лады. К тому моменту, когда Ротбержер завершил свидание с любовницей, одержимый и рикша стали почти что лучшими друзьями. Идиллию прервал один из стражей чайного дома.

— Эй, ты, червь, — охранник поддел возчика носком сапога. — Господин спустится через пять минут. Готовься.

Рикша обреченно вздохнул.

— Пойду отолью.

— И я с тобой.

Они отошли за угол соседнего с чайным домом здания. Там Каали Сенг оглушил своего нового знакомого, оттащил тело подальше от улицы. Раздев рикшу, он повязал на плечи накидку возницы и замотал нижнюю часть лица шейным платком.

Охранник не заподозрил подмены: рикши часто прятали лица, опасаясь дурного глаза недовольных клиентов; и Каали Сенг беспрепятственно увез Ротбержера прочь от Синих Сорок. По пути эльветиец задремал, многократно облегчив задачу одержимого.

В безлюдном бедняцком квартале на берегу Анклаты он призвал Йоналишарму. Каали Сенг разомкнул челюсти спящего, и демонесса, прокусив запястье, капнула в его глотку отравленную кровь Пустоты.

— Подействует моментально, господин, — пообещала Йоналишарма. — Моя сущность сведет нечестивца с ума, но никто не разгадает причины.

— Они и не будут разгадывать, — сказал Каали Сенг, надевая на шею Ротбержера цепочку с двойным медальоном.

Он отвез эльветийца в особняк, дорогу к которому превосходно выучил за неделю слежки, откатил повозку рикши к тому переулку, где оставил оглушенного товарища и поставил ее рядом с ним. Последнее было делом рискованным: его могли заметить от Синих Сорок, — но поступить иначе Каали Сенг не мог. Возчик стал первым человеком, который отнесся к нему самому с сочувствием.

— Глупейшая жалость, — сказал потом Далиравара. — Тебе ли снисходить до червей?

«Почему бы и не мне?» — рассудил Каали Сенг. Но озвучивать мысль не стал.

***

— Я же говорил: он молодец! — Филипп де Валансьен хлопнул ладонями по коленям. — Даже убивать не стал. Красиво, ничего не скажешь! А главное — медальон. Превосходная улика, чтобы пустить оперативников по ложному следу. Как ты узнал, что Ротбержер ссорился с Цай Муа?

Ничего подобного Каали Сенг даже не слышал. Ему просто повезло. Но разве везет не тем, кто этого достоин?

Внимательный, строгий и как будто слегка растерянный взгляд мага Амарикуса одержимый не принял во внимание. Он стал победителем, важной фигурой в партии де Валансьена, и с этого момента звезды должны были одарить, наконец, его своей благосклонностью.

За первым заданием очень скоро последовало второе. Поскольку дело касалось айлакцев, Каали Сенг счел уместным напустить на них Далиравару и не ошибся. Резня, устроенная ракшасом, произвела на непокорных нужный эффект. Третье поручение — добыча информации — и вовсе оказалось пустяковым. Чаровница Йоналишарма вытянула из доверенного лица генерал-губернатора все, что требовалось для его политического уничтожения.

Частота уроков с Ван Ши постепенно свелась к одной-двум лекциям в неделю. Ча-тао, имевший о демонах лишь умозрительное представление, перестал приносить пользу, и его отослали на родину. За Каали Сенга взялся Амарикус. В перерывах между осуществлением замыслов де Валансьена одержимый постигал все более и более сложные заклинания. Привыкнув к методике колдуна, он начал продвигаться в обучении гораздо быстрее, чем до того с Ван Ши, и наставник как будто даже потеплел к нему при личном общении. На публике Амарикус продолжал держаться высокомерно и отстраненно. "Зависть, не иначе», — говорила Йоналишарма.

Так прошел год. За этот срок Каали Сенг навострился избавляться от врагов государства едва ли не эффективней, чем пользоваться столовыми приборами. Не одобрявший убийства де Валансьен ценил его способности, но еще выше ставил соблазнительную Йоналишарму. В общем, доверяли Каали Сенгу все сильней и сильней. Молодой махаристанец стал первым цветным по происхождению членом Партии Справедливости и Равенства. Он получил допуск в салоны посольского квартала, завел знакомства в среде эльветийцев и даже переспал с одной белой женщиной, оскорбив тем самым ревнивую Йоналишарму и, судя по всему, Амарикуса — единственного сподвижника де Валансьена, который выступал против возвышения чужака.

Де Валансьен ко времени взлета уже являлся вторым лицом Ай-Лака. Генерал-губернатору, старому монархисту, не растерявшему, тем не менее, остатков представлений о социальной справедливости, он сочувствовал, но долго находиться в тени не желал и не мог себе позволить. Главной целью амбициозного эльветийца была единоличная власть.

— Коллегиальное управление, — говорили на собраниях Партии единомышленники де Валансьена. — Разве ты забыл о нем, Филипп?

— Она невозможна в этой стране, с этим народом. Совместно с вами я могу вести в будущее Эльвецию, но не Ай-Лак. Восточным людям нужна диктатура, но диктатура, скрывающая свое настоящее обличье и — самое главное — действующая на благо общества.

Партийцы кивали, но не оставляли попыток вернуть лидера на позиции чистого социализма с его народовластием и господством общих интересов. Не встревали в дискуссию только сам Каали Сенг (ему было плевать на благо айлакских обывателей) и Амарикус, поднаторевший в политике не хуже де Валансьена и считавший пререкания пустой тратой времени.

Как-то раз в самый разгар сезона дождей Каали Сенг, прогуливаясь по Хаймину, заметил де Валансьена у какого-то памятника. Ревизор мок под ливнем, завороженно глядя на сидевшего в позе лотоса каменного мудреца с вислыми усами и длинной тонкой бородой.

— Ты знаешь эту историю, друг мой? — спросил эльветиец приблизившегося Каали Сенга.

Одержимый помотал головой.

— Шати Сау жил лет пятьсот назад или около того, в эпоху кхайских войн. Он был низшим чиновником ведомства внешних сношений захваченного кочевниками харду Че-Тао. Служил великому хану. Но прославился тем, что спас Ай-Лак от вторжения войск Кхай-нама. Сохранил независимость чужого государства.

Де Валансьен привстал на цыпочки и приложил три пальца к сандалии Шати Сау.

— Это единственный из памятников в честь чужеземцев на этой земле, — проговорил он. Слова терялись в шуме дождя. — Я хочу встать рядом с ним, Каали Сенг.

Он подошел к одержимому и стиснул его плечи.

— Ты со мной?

— У вас нет необходимости задаваться таким вопросом.

— Хорошо. Очень хорошо. Большего мне и не требуется. Верность, друг мой, — непростая штука. Сегодня ты убиваешь по моему приказу, а завтра велишь демону всадить мне в спину серп.

— Я не понимаю, к чему вы говорите это. Разве я давал повод усомниться в преданности?

Де Валансьен усмехнулся.

— Прошлое неважно. Я должен быть уверен в тебе в любой момент времени. Мои слова об этом.

Он провел рукой по волосам.

— Давай-ка поищем сухое местечко, друг мой. У меня к тебе есть особый разговор.

— Знаешь, в чем разница между той страной, откуда я явился, и Ай-Лаком? — спросил де Валансьен, расположившись напротив Каали Сенга в приватной комнате опиумного дома.

От трубки ревизор отказался, заказав чаю и рисового печенья. Мокрый пиджак он бросил на пол, и одержимый питал сильные сомнения, что он заберет его после беседы.

— Я не бывал на западе.

— Это поправимо. Но потом. Сначала ты должен кое-что уяснить, Каали Сенг, мой верный соратник и друг. Ты занимаешься опасными вещами, но они не представляют и десятой доли той угрозы, с которой я сталкиваюсь повсеместно и ежесекундно. По моим расчетам, враги готовятся нанести удар лично мне, обезглавить нашу Партию и остановить прогресс.

Де Валансьен прервался на глоток зеленого чая.

— Мы не допустим этого. Наш выпад будет первым и решительным. Возвращаясь к теме различий между государствами, поведаю тебе, что в Лутеции я, скорее всего, был бы уже давным-давно мертв. Но это там. Там, где в противниках ходят не дряхлеющие ставленники и списанные за ненадобностью генералы-алкоголики, а люди, у которых неплохо варит котелок. — Это просторечное выражение придало словам эльветийца большую значимость. — Для них мы пока что слабы. Но мы и не станем сильными, если…

— Если потерпим неудачу здесь, не отвоюем этот плацдарм.

И откуда взялось это слово?

— В точку! — Де Валансьен в восторге хлопнул ладонями по дивану, на котором сидел. — Именно так! Либо Ай-Лак будет нашим, либо Партия Равенства и Свободы вообще не достойна надежд, которые на нее возлагают.

Принесли печенье, и эльветиец, хрустя, опустошил половину тарелки, прежде чем продолжить обсуждение планов. Каали Сенга поразило, с какой охотой ревизор отвлекается на маленькие радости жизни, при этом фактически предопределяя судьбу целого народа.

— Возьми тоже, — насытившийся де Валансьен придвинул угощение одержимому. — Вкусное.

— Спасибо, я не люблю сладкого.

— Ах да. Махаристан, специи, острое карри, которое и ведром воды не запьешь.

— Карри нельзя запивать, его заедают рисом, — объяснил Каали Сенг. — Комки слипшегося риса забирают остроту.

— Да? Интересно.

— Мудрость тысячелетий. — Одержимый позволил себе краткий смешок.

— Обязательно попробую, — пообещал де Валансьен. — И, клянусь сердцем матери, устрою целый прием, где будут подавать только махаристанское карри в твою честь, если ты не напортачишь с тем, что я велю сделать.

— По-моему, я близок к догадке.

— Правда?

— Если мне не изменяет память, последние полвека пост уходящего в отставку генерал-губернатора традиционно занимает старший ревизор.

Де Валансьен кивнул.

— А что происходит в случае трагедии со старым генерал-губернатором?

— Не слышал о таком. Но разве велика разница между смертью и отставкой?

— Ты мне нравишься все же, друг мой, — рассмеялся ревизор.

— Спасибо.

— Не благодари, — сказал де Валансьен. — Действуй.

11. Чужие письма

Рейнольд еще не занял свой пост за стойкой рецепции-бара, а девушка не задавала лишних вопросов, так что Ги поднялся в свою комнату без задержек. На обратном пути из Железного Города он испытывал неприятное ощущение, словно сундучок песчаных гиен обжигал кожу. В каждом встречном Ги видел чудовище, прервавшее жизнь бедняг-кеметцев и готового к новому злодеянию.

В номере он быстро сбросил верхнюю одежду, обмыл в тазу руки, откопал в саквояже пару перчаток и натянул их. Хорошего мага-оперативника такая уловка не обманула бы, но Ги успокаивал себя видимостью защищенности.

Первым делом он занялся поиском письма, тревожившего ум Рейнольда. Оно лежало третьим в толстой стопке. Министр со смешной фамилией Фарс и его любовница многословно и витиевато благодарили блиц-отель за потрясающе организованную ночь. Судя по всему, в конверте, помимо послания, было еще и определенное количество денег, обеспечившее молчание Рейнольда. Ги отложил письмо и принялся за остальные.

Гиены работали продуктивно, но крайне неразборчиво. Наряду с документами, действительно способными принести выручку, в их подборке находились частные письма никому не интересных персон: врачей, адвокатов низшего пошиба, коррумпированных младших оперативников полиции. Все эти люди испытывали такую же нужду, как и сами кеметцы, и вряд ли смогли бы предложить за порочащие письма значительные суммы. Их пришлось отсортировать в отдельную стопку.

На руках у Ги осталось пять комплектов бумаг в отдельных конвертах. К ним шантажисты отнеслись с особым вниманием. Каждые документы были подписаны иероглифами родного языка кеметцев. Знаки гласили: "Принц Луи-Альбер", "Принц Франк", "Мануфактура Бофора", "ПСР" и "Амарикус". Первые три Ги отложил на потом. "ПСР" не могло означать ничего иного, кроме "Партия Справедливости и Равенства", а имя Амарикуса он слышал от бывшего шефа. Открыв конверт партии, Ги вытащил из него несколько напечатанных на гербовой бумаге деловых сертификатов. Такие ему часто приходилось видеть в папках Мирти и других сотрудников "Шедерне и партнеров". Обычно сертификаты заключались в случае купли каких-то крупных мануфактур, а также при фрахте кораблей или дирижаблей.

Первый же документ одновременно и лишил Ги покоя, и подарил надежду на успех его теперь уже единоличного расследования.

"Г-н Филипп Анри де Валансьен передает в полноправную собственность имущество: дом по адресу 21, 55-Сюд с неотъемлемым предприятием "Отель Трансконтиненталь" — гражданину Кари Мессдалю. В обмен гражданин Кари Мессдаль выплачивает г-ну Филиппу Анри де Валансьену возмещение в размере 3 500 000 золотых крон единовременно. Подписано нотарием Лутеции № 367".

Сложив сертификат, Ги взялся за следующий. Тот знаменовал продажу мануфактуры "Анниверсер-де-ля-Сакре-де-Жозеф-ле-Гран" некоему Арману Фё. Третий и четвертый документы касались сделки по сталеплавильному заводу в городе Келле. И, наконец, по последнему договору де Валансьен требовал шесть миллионов крон за две фабрики в Ай-Лаке, но не получил их и согласился на пять с половиной.

Де Валансьен не обманул избирателей во время пламенной речи на площади покровителя нищих. Но вот фамилии покупателей вызвали у Ги сомнения. Будучи близким помощником Шедерне, который знал все состоятельные семьи Лутеции, он успел выучить их наизусть. Шеф любил разглагольствовать на тему честно и нечестно нажитых денег. Фамилии всех покупателей недвижимости ничего Ги не сказали. Создавалось впечатление, что предводитель Партии Справедливости и Равенства не избавлялся от собственности, а лишь передавал ее в чужие руки на время. Или формировал новую элиту из преданных сторонников. И то, и другое было резонно и логично, но от сделанных выводов Ги стало не по себе. Он был лучшего мнения о лидере ПСР.

Схватив первую попавшуюся бумагу — ею оказалось одно из писем "незначительной" стопки, Ги записал: "Проверить: Трансконтиненталь, Анниверсер". В Келль, а уж тем более — Хаймин добраться в нынешнем положении было трудно, если не сказать — невозможно, так что разоблачить де Валансьена следовало прямо здесь, в Лутеции.

Конверт имени Амарикуса содержал всего одну бумагу — распечатку аудиографической переписки. Измен и сделок в ней не упоминалось, половина слов шифровалось и потому была не читаемой, но даже то, что Ги понял, выглядело крайне любопытным.

"— Минус одно дерево. Контроль в целом сохранен.

— Оставляю на твое усмотрение. Сколько поставок КС ждать?

— При встрече.

— Сбыт?

— В порядке. Ван Рёки — та еще заноза, но до полной ликвидации сдержим.

— Не имеет значения. Филипп сворачивается и требует того же от меня.

— Учтено".

С кем общался Амарикус, Ги не знал. Записи с обратной стороны письма неинтересного врача пополнила надпись: "Свен: Амарикус". Не желая лезть на рожон и навещать второе лицо Партии Справедливости, Ги предвидел, что его делишки напрямую связаны с де Валансьеном и потому задумал узнать об Амарикусе все, что только возможно. Упоминание деревьев, некоего зашифрованного как КС товара, сбыта и поставок само по себе не было чем-то загадочным, но раз переписку удосужились распечатать и продать гиенам, колдун ПСР скорее всего предпочел бы оставить все это в тайне.

Компромат на принцев и Бофора к махинациям де Валансьена отношения не имел. Луи-Альбер оказался любителем мужчин. В двух десятках посланий он изъяснялся в любви к некоему Марку. Кардинальская сутана, надетая им пять лет назад, по мнению Ги, вполне могла затрещать по швам, окажись эта информация опубликована. Из письма престарелого принца Франка выяснилось, что в ходе подавления айлакского восстания он применял запрещенную всеми цивилизованными державами некромантию для угнетения боевого духа противника и прямых атак. На мануфактуре Бофора же, как сообщалось в полицейских рапортах, неоднократно замечены были этериальные сущности. Владельцу рекомендовалось пригласить сведущего специалиста для их уничтожения.

Разочаровавшись было в этих подборках, Ги бросил их назад в сундучок, но тут взгляд упал на письмо Рейнольду, и его осенило. Все эти бумаги связывало одно: возможность выручить за них деньги, и в случае с делами королевских особ — деньги немалые. Как раз то, чего оказавшемуся практически без монетки в кармане Ги не хватало!

Ты докатился, Ги Деламорре, сказал молодой человек самому себе, превратился в презренного шантажиста. Неужели ты станешь угрожать человеку только из-за его предпочтений в постели или несчастному фабриканту, чье предприятие оккупировала нечистая сила? Разумеется, нет. А вот военный преступник не заслуживал сочувствия.

Он взял письмо Франка. То было предназначено духовнику Франка, его преосвященству кардиналу де Шавиньи, и представляло собой длинную исповедь, в которую включались как прегрешения незначительные, так и потрясавшие воображение масштабами злодеяния.

"Мэтры, владеющие оккультными искусствами, по моему приказу обратили таланты на благо Великой Змеи, врага рода человеческого, и к павшим на поле брани дерзновенным повстанцам применили черные чары наихудшего свойства. Восставшие из мертвых солдаты направлены затем были против недавних братьев по оружию. Не осмеливаясь беспокоить разум вашего преосвященства описанием зверств, творимых немертвыми, признаюсь и каюсь в них. Вина лежит на мне".

Это трогательное раскаяние не вызывало у Ги никаких эмоций. Легко же принцу Франку признавать вину в семьдесят с лишним лет, уже не видя никаких перспектив и радостей в жизни! Совершая преступление, задумывался ли он о том, что спустя годы не сможет найти в себе силы взглянуть в глаза даже священнику, а от совести отделается формальным письмом?

Сложив исповедь, Ги упаковал ее в конверт и сунул в карман. Туда же последовало и письмо Рейнольда. Бумаги, касавшиеся де Валансьена, Ги запрятал в саквояже, а остальное сложил в сундучок и задвинул его под кровать. Ненадежность тайников вполне уравновешивалась тем фактом, что Ги считали погибшим, а связь блиц-отеля с убитыми кеметцами не усмотрел бы даже самый проницательный оперативник.

Для успешного шантажа принца Франка требовалось три вещи. Первая: аудиограф, с которого отправилось бы послание. Второе: номер дворцовой канцелярии. Третье: укромное местечко, где сделка не привлекла бы лишнего внимания. Неплохим подспорьем стала бы пара лишних рук, но рассчитывать на нее Ги не стал. Единственным человеком, к которому он готов был обратиться за помощью, являлся Свен, но тащить его на встречу с королевскими агентами… Ги еще не сошел с ума. Тем максимумом, который он мог вытащить из информатора, был аудиографический номер.

Стянув майку, он растянулся на кровати и позволил себе пару часов дневного сна. Проспал бы и дольше, если б не сон, в котором явились убитые песчаные гиены. Ги шел по бесконечному коридору, вдоль стен которого стояли кеметцы. Они не двигались с мест, но невозможно было не заметить шевеления пальцев скрюченных рук, не слышать шепота, взывающего к мести равно на эльветийском и на кемети. Покойники знали, что никому, кроме забредшего в их братскую могилу белого, не ведома причина их смерти, и что у него не хватит духу отказать привидениям в их последней просьбе.

— Я не знаю, что делать! — кричал Ги.

— План. У тебя есть план. Найди его. Покарай его.

— Разве я могу тягаться с тем, кто убил вас в единый миг!

— Терпение и упрямство, — прозвучала в ушах кеметская поговорка. — Вот как львиный прайд загоняет слона.

На этих словах Ги проснулся в холодном поту. Прижав руку к груди, он внимал биению сердца, наслаждался его трепетом под теплой кожей. Ценность жизни — вот о чем, сами того не желая, заставили его задуматься призраки. Пусть даже они были всего лишь дырой в воображении, сквозь которую дурные образы проникли в сновидение, мысль об унынии и безнадежности посмертия — бессмысленной ли пустоты, полной лишь теней, или, напротив, полноценного бытия после бытия — встревожила молодого человека.

Встав с постели, Ги сверился с часами. День успел перейти в вечер, но это обстоятельство устраивало его как нельзя лучше. От Рейнольда и Свена подвоха не ожидалось. Более того, у каждого из них наверняка было что-то припасено…

Рейнольда он порадовал первым. Увидев письмо, хозяин "Проказницы" просиял и едва не сломал Ги кисть, сжав ее сразу двумя руками.

— "Шаловливая проказница" у тебя в неоплатном долгу!

— Пустое, Рейнольд. Мне нужны деньги.

— Да-да, — заворчал хозяин, отсчитывая ассигнации. — Но за постой будешь платить, как договаривались!

— Не вопрос. Оставь недельную плату себе прямо сейчас. — Перспектива спорить с этим пройдохой не казалась потенциально успешным занятием, так что сдался Ги без боя.

Рейнольд с видом полководца, смявшего вражеские редуты, затолкнул пару бумажек назад в карман.

— Купи на них коричную медаль у булочника. Будешь носить "За победу скупости над добродетелью".

— Да ты шутник. — Рейнольд подергал себя за длинный бак. Он явно что-то обдумывал.

— Что тебя еще гложет?

— Так заметно, да? Ты это… за второе дело примешься?

— Не сейчас, — осадил Ги. — Пока с голоду помирать не начну, буду обдумывать твое щедрое предложение.

— Жаль.

— Конечно, жаль, — сказал Ги, вставая. — Вернусь поздно. Приготовишь ужин, чтоб я забрал?

— А Свена нет, — сообщила симпатичная пухленькая девушка, открывшая дверь конторы информатора.

Ги и представить себе не мог, что такое случается. За все время их знакомства швай ни разу не покидал своей норы. То ли не решался оставить архивы, то ли просто ленился, но факт оставался фактом. И тут — на тебе!

— Хорошо. А ты кто такая?

— Я его жена.

— Свен холост.

— Старые боги учат, что с кем спишь, тот тебе и муж.

Еще одна идолопоклонница! Стоило вляпаться в эту историю с Денн, как чудесные новые знакомые возникают на каждом шагу. Странноватая Челеста, Рейнольд и его разборки с кеметцами, а теперь вот ученица старых богов. До безумия мило.

— Когда муж вернется?

— Муж не отчитывается перед женой.

Ги начал терять терпение.

— Слушай, красавица. — Сделав шаг вперед, он плечом оттеснил свенову супругу и вошел в зал. — Мне не до дурацких игр в счастливую швайскую семью. Выкладывай, давно ли ушел, как собирался, что сказал на прощание.

— Я закричу.

— Старые боги не велят звать на помощь.

— Правда?

Ги едва удержался от улыбки.

— Свен рассказывал.

На лице девушки смешались уважение и недоверие.

— Водан не звал сына, когда Волк Рагнарёка пожрал его, — брякнул Ги, вспомнив легенду, которой его как-то потчевал вдребезги пьяный Свен, и тем самым покорил его пассию раз и навсегда.

— Полдня его нет, это точно. Ушел засветло.

— И даже не попрощался?

— Нет. Он со мной мало общается вообще-то, — поделилась девушка.

— Все ясно, — протянул Ги, хотя ничем ясным здесь и не пахло. — Передашь ему кое-что?

— С радостью.

— Скажи: заходил Ги. Так и скажи. Остальное он поймет.

Она кивнула.

— Не забудешь?

— Не должна.

Очень обнадеживающе.

— Ты уж постарайся. Иначе пожалуюсь Свену, и он выберет другую жену.

— Да кому он нужен, — весьма мудро заметила девушка.

— Тебе, как минимум. Чем он тебя так покорил?

— Он щедрый. И чтит старых богов.

Что ж, еще один способ соблазнить женщину. "Я чту старых богов", — отличное начало приватного разговора, не правда ли?..

***

Оставшись предоставленным самому себе, Ги не рискнул начинать осуществлять задумки по шантажу принца Франка или искать мануфактуру Армана Фё. Чтобы не омрачать чудесный теплый вечер опасными похождениями, он решил без лишних проволочек вернуться в блиц-отель и предаться тихим радостям жизни. Ужин и бренди стали бы ничтожнейшей из наград за все тяготы последнего времени, а уж подцепив женщину на ночь, Ги превратился бы в счастливейшего из смертных.

Почему-то он подумал не об абстрактной женщине и даже не о GH, а о Челесте. Жаль, в ее лазарете не стояло аудиографа…

От мыслей о Челесте Ги оторвал уличный разносчик газет. Не успев распродать тиражи за день, он стоял у блиц-отеля, пытаясь зацепиться с кем-нибудь языками.

— За кого будете голосовать на Гран-Агора? Читайте последние новости о партии Каспара! Он снимает кандидатуру и призывает выдвинуть одного кандидата от роялистов!

— Мудро, но это им не поможет, — произнес представительный мужчина, не без труда вылезший из низкого паромобиля и ожидавший, пока слуга помогал его спутнице сделать то же самое.

— Согласен.

— А вы? — мужчина обращался к Ги.

До начала истории с Денн тот немедленно бы выразил де Валансьену свою поддержку и посмеялся бы над жалкими потугами монархистов предотвратить неизбежное. Но с тех пор изменилось слишком многое. Ги пожал плечами.

— Не берусь предсказывать.

— А зря. Очень зря. Мы в клубе сделали ставки на исход Гран-Агора. Против Партии Справедливости поставил только один. Предвижу, что ему придется неслабо раскошелиться!

— Предсказуемость обманчива, — сказал Ги.

— Это правда.

Новый знакомец подал руку своей даме. Второй рукой он бросил торговцу газетами монету и взял свежий выпуск ежедневника, агитировавшего за де Валансьена. За время лечения у Челесты и Рози Ги прочел несколько номеров этой газеты, и все они настолько походили один на другой, что этот он мог бы процитировать, не открывая.

— И все же…

Они вошли в "Шаловливую проказницу", и Ги кивнул в сторону стойки. Нежелание заниматься серьезными делами улетучилось. Азарт спора, который еще толком не начался, оказался еще одним маленьким удовольствием, по которому молодой человек успел заскучать за время вынужденного бездействия.

— И все же что? — Приняв из рук Рейнольда стакан, он пригубил бренди. — Партия держится на одной лишь подпорке — личности самого де Валансьена. Ударив по ней, его противники способны обрушить Партию.

— А до сих пор почему не ударили?

— Прощупывают тонкое место?

— Да ладно вам! — осклабился собеседник. — Они проиграли. Пройдя очищение поражением, они станут лучше или исчезнут вообще.

— Интересные воззрения. Полагаю, вы не бедствуете?

— Совершенно верно.

— Тогда откуда это бесшабашное приятие падения власти?

— Я не буду бедствовать и при де Валансьене. — Мужчина протянул Ги руку. — Каали Сенг, к вашим услугам. Партия Справедливости.

Ги посмотрел на Сенга пристальнее и понял, что не только имя отличало его от южных народов Старого Света. Чужим в нем было все: темная кожа, курчавые черные волосы, большие глаза с желтоватыми белками, подкрученные по восточной моде усы и капризно выпяченная нижняя губа.

— Ги.

— Ги? — Сенг переглянулся с дамой, не проронившей до сего момента ни слова.

До Ги вдруг дошло, что она была невероятно красива и прекрасно это осознавала. Спутница Сенга не надела украшений, а платье выбрала нарочито простое. От ее лица трудно было отвести взгляд. Оно казалось идеальным. Воплощением богини любви, которую ваяли античные скульпторы.

— Именно так. Ги.

— Загадочная вы личность, — сказал Сенг.

— Уж какой есть. Значит, в Партии не рассчитывают на иной исход, кроме победы?

— Филипп де Валансьен редко ошибается.

— За ним замечены красивые жесты, — поддразнил Ги, — но не слишком ли он самоуверен?

Каали Сенг положил перед ним газету.

— Просто ознакомьтесь со статьей Каспара: это чистейшей воды истерика. Я читал ее еще утром.

— Каспар слаб. Благословенный Союз премьера — другое дело.

— Ах, премьер! — Сенг поджал губы, от чего они скрылись под пышными усами, а лицо стало нелепым и смешным. — Есть такой деятель. Но и он не сумеет нас остановить, уж поверьте.

Он приобнял подругу за плечи.

— Прошу извинить. Политики мне хватает и в часы труда. Сюда мы пришли других нужд ради, верно, дорогая?

Красавица кивнула.

— Удачи вам, Ги.

— И вам. Победы в клубном пари желать не буду. Жаль вашего наивного друга.

— Что знаешь о нем? — спросил Ги Рейнольда, когда Сенг получил ключ и повел даму в номер.

— Впервые вижу.

— Птица высокого полета, похоже.

— Да в "Проказнице" таких, как грязи, — заявил Рейнольд. — Чем богаче, тем чуднее. Этот твой как бишь его звать?

— Каали Сенг.

— Каали Сенг этот твой и в подметки не годится министру, который письмо прислал. Мало того, что он вообще до этого додумался, так он еще и комнату засрал по самое не могу. Что они там с секретаршей делали — ума не представляю. Больные ублюдки.

— Так не говорят.

— Да мне плевать. Я его больше не приму.

— Я не про клиентов. "Ума не представляю" — так не говорят. Безграмотно.

Рейнольд помолчал.

— Знаешь что, Ги?

— Ну?

— Тебе б научиться язык за зубами держать.

***

Поздним вечером, когда Ги уже собрался спать, в дверь постучалась сменщица Рейнольда. Она принесла ужин и письмо от Свена. Информатор писал, что разнюхал что-то очень важное, но зайти просил не раньше десяти вечера следующего дня, сославшись на обилие непринятых клиентов. Наступавший день пропадал, а без помощи Свена можно было заняться только одной ниточкой расследования, а именно — навестить одно из проданных де Валансьеном зданий. После недолгих раздумий Ги принял решение не соваться в "Трансконтиненталь", где его мог узнать Луи Балаво, а отправиться в мануфактуру "Анниверсер".

Поглощая омлет с помидорами и зеленым луком, Ги перечитал контракт передачи в надежде отыскать адрес. Напрасно. Предположив, что располагается предприятие где-то в промышленной кайме Лутеции, он скорее всего попал бы в цель, но терять целый день на поиски "Анниверсера" было жалко.

Решение созрело неожиданно. Собравшись и оттащив поднос с пустыми тарелкой и чашкой вниз, он попросил девушку вызвать паровое такси. Потом поднялся в номер. Покидав в сумку, нашедшуюся в саквояже среди рубах и пиджаков, он вернулся в фойе. Долго ждать не пришлось: похоже, ушлые водители давно поставили на поток развоз клиентов из "Шаловливой проказницы" и круглосуточно дежурили поблизости. Рейнольд помахал Ги на прощание.

— Мне тут нужна одна мануфактура из трикотажных… — сказал Ги водителю.

Тот дернул за рычаг, заводя машину. Позади пассажирского сидения довольно заурчала начавшая насыщаться печь: модель мобиля была ужасно старая. От поглощавших угольное или древесное топливо двигателей в салоне становилось невыносимо жарко уже после десяти минут поездки. Ги ослабил шнуровку рубахи на шее. Паромобиль тем временем двинулся с места, и водитель повернулся к пассажиру.

— А адресок не дадите?

— Сам не знаю. Но у вас же есть карта.

Таксист перебросил через спинку смятый план города. Распрямив его, Ги довольно быстро нашел сначала "Анниверсер", располагавшийся поблизости от пристанища Челесты, затем другую мануфактуру — в квартале от него.

— А я туда и еду, — бросил водитель, когда Ги назвал улицу. — Все они там. Ненавижу тот райончик.

Он явно ожидал вопроса почему, но Ги не стал его озвучивать. Словоохотливый таксист замолчал, а пассажир стал прислушиваться к рокоту паровой машины, который оказался внезапно приятным, словно мурлыканье гигантского стального кота. Даже раскаленная печь почти не доставляла неудобств: водитель держал для этого приличную скорость.

За поездку пришлось изрядно раскошелиться. Без гонорара от Рейнольда людоедский тариф таксиста откусил бы от сбережений ощутимую долю. Прибыв на место, расплатившись с водителем и захлопнув дверцу паромобиля, Ги дошел до "Анниверсера" и осмотрел мануфактуру. На заборе, отрезавшим от улицы небольшой, но густо усаженный кустами заводской сад, висел массивный замок. На земле валялась табличка: "Закрыто! Не входить! Собаки!" Само здание — кирпичное заводское строение, возведенное по типовому проекту, вышедшему из моды еще до рождения Ги, — в отличие от соседских, не дымило трубами и не сверкало пламенем в открытых окнах горячих цехов. Работа "Анниверсера" остановилась, и Ги предстояло разведать, давно ли и по какой причине.

С трех сторон от покинутой мануфактуры продолжали в ночную смену свой труд по преобразованию человеческих жизней в товары другие предприятия. К счастью, расстояния между корпусами работавших заводов позволяли избежать ненужных взоров рабочих и сторожей

Ги прошелся вдоль забора, отыскивая бреши в сетке. Таковых не оказалось, и, выбрав самый темный уголок, скрытый разросшимися кустами и глухой стеной соседней мануфактуры, он полез через изгородь. Забор был не очень высоким, но по самому верху тянулась колючая проволока, так что пришлось рассчитывать на удачу. Разодрав штанину и исколов руки, Ги все же перевалился через ограду. Прячась за кустами и надеясь, что упоминание собак на табличке о закрытии было не более чем блефом, нарушитель частных границ побежал к зданию.

Добравшись до цели, он сбавил ход и обошел дом по периметру. Разбитых окон и незапертых дверей не нашлось, зато отыскалась пустая конура, стоявшая вплотную к стене. Над ней было окно, завешенное ставнями. Взобравшись на конуру, Ги убедился, что вешали их скорее для виду, чем ради настоящей защиты от нарушителей. Тонкие прутья не сдержали бы серьезного напора. Ги поддел ставню ножом, просунул в образовавшийся зазор пальцы и потянул на себя. Некачественная древесина поддалась сразу же, даже не отворившись, а развалившись на части. Разломав одну ставню, Ги принялся за другую. Любой, кто проходил мимо мануфактуры, мог бы заметить его, но пока что ему везло.

Стекол в открывшихся взору окнах, как и ожидалось, не было. Нащупав ногой выступавший из стены кирпич, Ги с неожиданной для самого себя ловкостью единым рывком оказался в здании. Судя по всему, он попал в кабинет какого-то из старших мастеров или управляющих. В нем еще стоял дубовый стол с зеленым сукном, но другая мебель куда-то исчезла. Ги порылся в ящиках стола, найдя в них лишь фантики от конфет и фонарик на светящихся магических камнях. Фонарик он сунул в карман. Конечно, источник света имелся и без него: в номере "Шаловливой проказницы" Ги позаимствовал керосинку, но она явно проигрывала фонарику в надежности.

Выйдя из кабинета, Ги встряхнул фонарик, заставив камни светиться, и пошел по коридору, заглядывая в каждую дверь. Канцелярия "Анниверсера" состояла из трех отделов: финансового, управленческого и профсоюза, о чем любезно сообщали надписи на дверях. "Финансовый отдел — мсье А. Бержерон", "Профсоюз — мсье Ж.Ж. Клэр" и так далее. В каждой комнате не было ничего, кроме неизменных столов, обитых зеленой тканью, и очень скоро Ги понял, в чем дело. Столы просто невозможно было вытащить сквозь дверные проемы. Они не разбирались. А в мануфактуру их завезли, скорее всего, на этапе строительства и поставили в кабинеты через недостроенную стену или до возведения третьего этажа. Ги вытаскивал ящики из каждого стола, однако ничего представлявшего интерес бывшие хозяева в них не забыли.

Ближайшая к лестницам комната принадлежала "Профсоюзу — мсье А. Фё". Кабинет человека, которому теперь принадлежала мануфактура, не отличался от остальных. В нем взломщик провел больше всего времени, изучив каждый уголок, выдернув из стола ящики и побросав их на пол, даже исполосовав сукно ножом в надежде на тайник. Нашел он только обильно покрывшую рукава пыль.

На третьем этаже интересного было и того меньше. Его сумели очистить полностью, оставив лишь обширное пустое пространство. Переступая через отломанные ножки стульев, всевозможный мусор и битое стекло, Ги трижды прошел по этажу взад-вперед. Волшебные камни начали светить слабее, и, чтобы дать им отдых, он зажег керосинку. Видимость ухудшилась, но Ги все же завершил обследование и остался разочарован. Даже старьевщик счел бы оставшиеся на третьем этаже вещи хламом.

Не осмотренными остались одни производственные цеха. Именно на них Ги возлагал особые надежды, и, как оказалось, не зря. В залах, где некогда шло производство, сохранились машины и полностью оборудованные места рабочих. Судя по всему, "Анниверсер" занимался алхимическими смесями. В цехах осталось полно столиков с колбами, перегонными кубами, тиглями, горелками и декантерами.

Мануфактурой в первоначальном смысле этого слова, похоже, "Анниверсер" уже давно не являлся. Его переоборудовали под нечто совершенно другое. Чтобы создать прикрытие и не привлечь внимания ревизионных органов, два цеха из семи работали над пошивом одежды. Там стояли швейные машинки, на полу валялись пуговицы и иголки. Но большую часть здания занимала лаборатория. Что конкретно она выпускала? Ги попытался найти образцы готовых смесей, но над опустошением производственных залов поработали так же тщательно, как и над третьим этажом. Ни пятнышка, ни лужицы. Черт возьми! Ги не удалось даже понять, давно ли "Анниверсер" прекратил работу! Лаборатория могла быть заброшена как месяц, так и полгода тому назад.

Он перебрал содержимое нескольких столиков и сделал вывод, что эликсиры, мешавшиеся на нем, неоднократно перегонялись по длинным трубам с целью охлаждения. Одну из трубок до сих пор обвивала тряпка с кармашками для кубиков льда. По меньшей мере несколько ингредиентов подвергали сильному нагреванию: индикаторы мощности горелок везде фиксировали температурный максимум. Пара прожженных перчаток свидетельствовала о применении едких веществ. Профессиональный алхимик, возможно, и смог бы определить производившееся зелье по этим приметам, но для Ги наука о смесях всегда была темным лесом. Нужна была более значимая зацепка.

Компоненты зелий! Где-то же они должны были храниться. Где стояли морозильные камеры и ботанические шкафы? Откуда мастерам-алхимикам подвозили бочки кислоты и щелочи? Оставив керосинку на столе, Ги вновь включил волшебный фонарь и ходил по цехам, пока не обнаружил в одном из них совсем крошечную дверь. Ее охранял только врезной замок. Возиться с ним значило терять время, так что взломщик расстрелял дверь из револьвера, просунул в брешь руку и отпер замок с обратной стороны.

Такой вони он не чувствовал еще ни разу в жизни. Даже разлагавшиеся под кеметским солнцем жертвы синтетической лихорадки на плантациях не пахли так мерзко. Здесь миазмы смерти смешивались с кислым запахом химических растворов. Уже настраивая себя на худшее, Ги замотал нос платком и сделал последний глубокий вдох перед погружением.

Размах, с которым провернули это массовое убийство, узнавался сразу, но, в отличие от песчаных гиен, этих жертв нельзя было оставить на всеобщее обозрение, и от тел пытались избавиться. Высокие прозрачные резервуары, заполненные кислотой, помутнели от времени, но в них безошибочно угадывались очертания человеческих тел, тени, не успевшие до конца раствориться под действием разъедавших их плоть дьявольских смесей. Луч фонарика не мог разогнать темноту во всей комнате, так что оставалось только догадываться, сколько в ней было мертвецов. Кем были несчастные при жизни, Ги не представлял, но неумолимая логика подсказывала, что заставить молчать столь радикальным способом могли только работавших в мануфактуре ткачих и алхимиков, а то и весь остальной персонал. Догадку подтверждали робы, лежавшие у некоторых резервуаров.

Он поднял робу, обшарил карманы. В одном из них обнаружилась визиография женщины с младенцем на руках. Качественная. Такие стоили непомерных для наемных рабочих денег. Обычно на визиосъемку откладывали, приурочивая это событие к какому-то важному семейному событию. Ги перевернул карточку: "Милому Эйме от Луизы". К горлу подступил комок: Луиза уже никогда не увидит мужа. Тело несчастного Эйме медленно, но неотвратимо распадалось под действием кислоты, и Ги, повинуясь мимолетному порыву, прислонил ладонь к его жуткой могиле.

— Мне так жаль.

Его затрясло. В этой комнате наверняка таилось еще много улик, но находиться в ней не хватало ни решимости, ни силы воли. Второе за день зрелище ужасающей расправы способно было помрачить даже самый стойкий разум. Спрятав карточку Луизы, Ги торопливо покинул комнату.

План дальнейших действий созрел в голове буквально сразу. Ги заметно наследил в мануфактуре, не считая даже сломанной двери, так что убийцы сразу поняли бы, что их секрет раскрыт и попытались бы спрятать все улики. Никаких сомнений в том, что у них это блистательно вышло бы, не было, так что самым разумным выходом было навести на "Анниверсер" полицию. Причем как можно скорей.

Этим Ги и занялся.

***

Два варианта, между которыми Ги выбирал, были таковы: заявиться в ближайшее отделение, представиться, изложить суть дела и инициировать проверку или спровоцировать полицию на самостоятельное исследование мануфактуры. Первый не нравился ему тем, что первым же делом оперативник поинтересовался бы, какого черта забыл в "Анниверсере" сам доносчик. Второй смущал сложностью осуществления.

Сидя на тротуаре под окном какого-то завода, Ги пытался принять ответственное решение, когда вдруг в голову пришел еще один вариант — откровенно безумный, но все же имевший право на жизнь. Галлар. Криомант, небезразличный к его персоне и крупным делам. Номер его отделения, который сообщала в аудиограмме Эйме Карпентье, выветрился из памяти, но Ги помнил, что службу он нес в Верхнем Городе, и, учитывая небольшое в принципе количество криомантов, найти его с помощью Свена не составило бы проблем.

— Чего расселся?

Какой-то мужик сплюнул рядом с ботинком. Грубый бездельник явно нарывался на драку, но Ги накрыла такая усталость, что он просто вытащил револьвер и нацелил грубияну в грудь.

— Пошел прочь, обезьяна!

Обезьяна ретировалась, ругаясь самыми грязными из имевшихся в ее скудном запасе словами, а Ги встал и не спеша побрел в сторону госпиталя Челесты. Любой из оперативников, завидев вооруженного человека в грязной черной одежде, счел бы долгом арестовать его, а то и открыть огонь, но к великому счастью никто из них не попался на пути.

Дверь открыла Рози. Изобразив приглашающий жест, она впустила Ги в уже знакомые комнаты. Челеста сидела в кухне, и вид у нее был самый неприглядный. Обычно опрятная и в каком-то смысле элегантная, она изменила себе, облачившись в замызганный белый халат. Растрепанные волосы скрывали половину лица. Руки нервно теребили Ловец страхов. Перед ней стояли дымившаяся чашка и тарелка с печеньем.

— Ги?

Дернув головой, она откинула с лица прядь. Ее глаза покраснели. Она плакала, причем недавно.

— Пришел навестить. Прости, что так поздно. Что случилось?

Простой вопрос вывел Челесту из равновесия. По щекам снова потекли слезы, и Ги не сумел придумать ничего лучшего, чем подойти и обнять девушку. Уткнувшись ему в плечо, она разрыдалась. Ги молчал, ожидая, пока надрывные рыдания перейдут во всхлипывания, отстранился и присел на корточки рядом с Челестой.

— Расскажешь?

— Я покажу. Пойдем. Рози, открой операционную!

На высоком столе лежало тело в окружении хирургических инструментов, колб и бутылей с зельями. Пол и стены операционной покрывали пентаграммы, кресты и другие магические символы.

— Это некромантия, Челеста. Ты занимаешься черной магией?

— Спасибо, что подсказал. Сама б ни за что не догадалась. Ближе подойди.

Мертвецом оказался юноша лет шестнадцати. При жизни он, должно быть, пленил не одно девичье сердце.

— Красивый.

— Шлюха в элитном борделе, — пояснила Челеста. — Избит клиентом и выброшен умирать.

Она откинула простынь, покрывавшую грудь мальчика. Его грудь представляла собой один сплошной кровоподтек.

— Месил, пока не переломал все ребра. Не знаю, каким зверем надо быть. Или спьяну. — Челеста всхлипнула. — Рози видела, как мальчика выкидывали из кареты.

— И ты пыталась поднять его из мертвых?

— Он жив еще был! Я его спасти хотела. Колдовала, пока сама чуть рассудка от боли не лишилась! На крови работала.

Она задрала рукав халата, показав забинтованную руку.

— Поверь, реанимировать его я могу хоть сейчас, но нужно ли его поломанному телу посмертье?

— Никому не нужно. Таким балуются разве что в Разломе, где арканократорам законы не писаны.

— А вот Рози не против.

Так вот что не так с помощницей Челесты!

— Я просто не устояла. Тление не должно поглотить такую красоту.

Они вышли из операционной, и Рози затворила дверь.

— Завтра она похоронит мальчика, — сказала Челеста.

— Он тоже красив.

— Да. Но всю красоту не спасешь, это я усвоила после опытов с Рози.

— Значит, она стала твоим первым пациентом?

— Первым, кого я не сумела вытащить с серого венчания живой.

— А что с ней случилось?

Челеста покачала головой.

— Не знаю. Яд, наверное. Мне не хватило опыта понять. Нашла ее в Верхнем Городе. Тогда еще дядя брал меня с собой. Мы отправились лечить какого-то богатея из Энгли в отель «Трансконтиненталь», а когда вышли, я увидела Рози. Она стояла, держась за живот. И эта боль на ее лице. — Девушка содрогнулась от неприятных воспоминаний. — В общем, я поняла, что помочь ей некому. Поспорив с дядей, я втащила ее в наш экипаж, отвезла на квартиру и попыталась спасти. Не вышло. А она даже и объяснить не смогла, что с ней произошло. Только стонала и кричала от боли. Я у нее только имя вызнала.

— Дядя не помог?

— Он без платы и матери родной не поможет.

— А что до некромантии? Он позволил тебе поднять Рози?

— Реанимировать, — поправила Челеста. — Ему все равно. Не уверена, что он даже понял, что я это сделала. А через некоторое время мы с ним разругались настолько, что я съехала от него. И Рози взяла с собой.

Ги утащил с тарелки печенье.

— Можно?

— Угощайся. Рози может заварить чай.

— Нет, это лишнее. — Он сунул сладость в рот и постучал пальцем по столу. — «Трансконтиненталь», значит?

— Ну да. Дорогущий отель такой.

— Знаком не понаслышке. С него, собственно, началась череда моих бед. Что-то слишком много подозрительных событий окружает этот «Трансконтиненталь».

Челеста пожала плечами.

— Мало ли.

— Да нет, совпадения тут исключаются.

Он посмотрел на волшебницу.

— Что? Я не знаю об этом отеле ничего!

— И не нужно. Ты обладаешь знаниями иного рода. Могу ли я задать пару вопросов о некромантии?

— Хуже мой вечер уже не сделаешь.

За окном наверняка уже вставало солнце, но для Ги с Челестой все еще тянулся долгий вечер, полный жестокости и тяжких открытий.

— Можно ли получить ответ от мертвеца?

— Теоретически.

— А что для этого нужно?

Челеста задумалась.

— Для начала, — произнесла она, — нужен сам мертвец…

— Логично. А сойдет ли часть мертвеца, скажем, голова? Или мертвец, уже потерявший часть плоти?

— Голова-а, — неопределенно потянула чародейка. — Спорный вопрос. Вообще реанимировать только голову можно. Но заставить ее осмысленно говорить… Я слыхала от кого-то о разумных черепах, которые помогали хозяевам, но всегда относила такие россказни к байкам.

— А в чем разница?

— Самая болтливая нежить — это некроэтериалы. Призраки, если грубо. Смерть отрывает душу от тела, а мертвую душу не в пример проще вызвать на разговор. Труп — это лишь оболочка. Без души — эссенции — он не более чем восемьдесят килограмм мяса и костей. Есть и исключения. Вампиры прекрасно осознают, что происходило с ними до гибели и происходит в посмертии. Маги, восставшие из мертвых, обычно тоже способны мыслить и общаться. Но зомби, а тем более обезглавленные — это совсем не то. Вон у тебя пример глаза мозолит.

Рози старательно засыпала заварку в чайник.

— Она тебя слушается.

— Так а для чего еще нужны зомби? — развела руки Челеста. — Не слушайся они — кто б вообще их стал оживлять? Черная магия связывает их с некромантом. Обычно они подчиняются беспрекословно.

— Обычно?

— Знаю случаи, когда немертвые раздирали мага на куски.

— То есть раз на раз не приходится. Ты не боишься Рози?

— Ни капли.

Рози поставила перед нами по чашке.

— Я же отказался.

— Но я ей об этом не сказала, — улыбнулась Челеста. — Видишь, как это работает?

Слишком сложно.

— А как же те дни, когда она ухаживала за мной?

— Я велела Рози слушаться тебя. До разумного предела.

— А можно ли велеть Рози, скажем, указать на ее убийцу? Для этого ведь говорить не обязательно.

— Она не помнит, — ответила Челеста. — Призрак — да, мог бы, но не реанимированное тело.

— Что ж, придется обойтись без некромантии. — Ги отхлебнул чай, оказавшийся весьма неплохим.

— А какую голову ты хотел опросить?

Он рассказал о песчаных гиенах. Раз уж с ними расправилась магия, магия же могла пролить свет на способ преступления и личность изувера. Держа в уме таланты Челесты, Ги проделал бы многое гораздо быстрее и получил бы больше ценных данных. Проблему составляла только целостность тел. Проделать путь через весь Железный Город с целым трупом на плечах он не рассчитывал.

— Ты станешь увечить мертвецов? — спросила Челеста.

— Уже нет. Их наверняка обнаружили собратья. Но в принципе готов пойти на что угодно. За эти дни я столкнулся с проявлениями настолько изощренного зла, что буду осквернять трупы, убивать и лжесвидетельствовать, лишь бы приблизить его конец.

— Красивые слова. — Волшебница кивнула. — Но что за ними стоит?

И Ги открыл ей все. Поведал о страшной находке в "Анниверсере", письмах, собранных кеметцами и связях с Партией Справедливости. Рассказ длился долго. Он старался не упустить ни единой подробности. А Челеста внимала, не перебивая. Рози стояла за спинкой ее стула, склонив голову набок, как любопытная кошка. Казалось, что и она тоже слушала, что в мертвом мозгу еще теплилась искорка понимания.

— Я помогу тебе, Ги, — выговорила волшебница, когда он завершил повесть. — Если появится зацепка. Нужно обратиться к одному человеку. Из него некромант куда сильнее меня, хотя, конечно, он в этом никогда не признается.

— О ком ты?

— Мы пойдем к дяде. Его имя Пеллий.

Скрыть удивления Ги не сумел. Все знакомства последнего времени стягивались во все более плотный клубок.

— И еще нам нужны деньги. Много денег.

— Попробую раздобыть. План в наличии имеется, но, насколько он хорош, не предскажу.

— Помилуй, ты же не собираешься грабить королевскую казну!

— Почти угадала. — Он не сдержал улыбки. — Есть тут одна особа голубых кровей…

12. Лед

Завалившись спать, когда рабочие за окнами дружно топали заступать на дневную смену, Ги пробыл в кровати до самого обеда. Челеста выделила койку, на которой он валялся во время лечения, так что сон был неспокойным и нервным. Проснулся он от того, что заныл раненый бок. Слишком уж много дурных ассоциаций связывало Ги с больничным ложем.

Встав, он обнаружил, что ни Челесты, ни Рози в лазарете нет. На кухонном столе они оставили кружку кофе и хлеб с ветчиной. И записку. Поедая завтрак, Ги прочел извинения за исчезновения и просьбу дождаться Рози.

После завтрака от нечего делать он перебрал бумаги, которые прихватил с собой, еще пуще утвердившись в желании наказать жестокого принца Франка. Потом еще полежал на кровати, сготовил еще кофе, набросал на записке Челесты ее портрет… Часы показывали четыре дня, когда вернулась Рози.

— Хоронила вчерашнего? — спросил Ги, не надеясь на ответ, но зомби кивнула.

Вполне ясный ответ. И что там Челеста говорила об отсутствии у нежити разума?

Пожелав Рози удачного вечера, Ги выскользнул за дверь, максимально быстрым шагом преодолел расстояние до трамвайных путей и, меняя маршруты, поехал в Верхний Город.

Центр принарядился к Гран-Агора. С каждой стены на прохожих глядели портреты партийных воротил. Де Валансьена среди изображений почти не было: свою аудиторию он набирал явно не в Верхнем Городе. Его главный оппонент, премьер-министр Жак д'Аубервилль, обещал направить все средства Благословенного Союза на укрепление экономики, что бы это ни значило в его интерпретации. Эксцентричный и потому непопулярный Иркварт Крикст, представитель древнего, как сама Эльвеция, рода, призывал отдать голос за него и установить торжество традиционных ценностей и единственно истинной веры. Многочисленные принцы, сыновья и племянники Луи-Огюста, каждый со своей партией, соревновались в яркости и нелепости объявлений. Даже закоренелый роялист не поддержал бы на Гран-Агора призыв объявить войну соседям и вернуть Эльвеции статус Империи, как при Жозефе. Война, занимавшая умы принцев, уже давно вышла из политической моды.

Завидев первого же из патрулировавших улицы оперативников, Ги подошел к нему, назвал имя Галлара и сказал о чрезвычайно важном сообщении, которое мог передать только лично криоманту.

— Галлар, гражданин?

— Галлар.

— И кто вы такой, чтобы он вас выслушал?

— Можете пройтись со мной, постучаться к нему и сказать, что явился Ги. Он поймет. А если не поймет — значит, сообщение устарело.

Полицейский надменно скривил губы, но имя криоманта, похоже, сделало свое дело, и страж закона назвал адрес отделения. Туда Ги и поспешил, для экономии времени поймав моторикшу.

Здание отделения напоминало храм. По прихоти Жозефа Вешателя все здания, отведенные под военные и полицейские нужды, возводились на два этажа выше остальных и в завершение образа украшались куполами. Шпили куполов украшались навершиями в виде животных, посему в преступной среде оперативников из Верхнего Города часто именовали свиньями, гадюками и кошками (вепри, виверны и львы соответственно).

Дежурный оперативник отнесся к посетителю с едва ли не большим презрением, чем патрульный, но все же отправил Галлару весточку пневмопочтой. Ждать пришлось недолго. Криомант спустился сам.

Он узнал Ги сразу. Маска прятала лицо Галлара, но поза и участившиеся вдохи, с сипом выходившие через фильтры, выдали его с головой.

— Мэтр Галлар? — Ги учтиво склонил голову.

— Приветствую, гражданин! — Криомант повернулся к дежурному. — А ты запомни: меня ни для кого нет.

— А мадемуазель Карпентье?

— Ни для кого, — раздраженно прошипел Галлар.

Оперативник побледнел.

— Ладно-ладно, я понял, мэтр.

— С первого раза надо, — отрезал криомант. — Идите за мной, Ги.

Галлару принадлежал собственный кабинет на шестом этаже. Ги слышал, что криоманты, обреченные на одиночество и не ведающие тепла существа, проводят на службе вообще всю жизнь, и та берлога, которую соорудил Галлар, вполне могла послужить подтверждением подобным слухам. Стола в кабинете не нашлось вовсе. Приставленный к заваленному папками подоконнику стул красноречиво свидетельствовал о том, как привык работать криомант. По обе стороны от стула горбились торшеры. В углу ютился раскладной диван. Но самым необычным предметом интерьера была морозильная камера.

Внешне камера напоминала машину фантазий, какие использовали визоры. Металлический корпус в хаотичном порядке покрывали панели с мерцавшими цифрами, табличками аббревиатурами и кнопками. На этом сходство заканчивалось. Аппарат, поддерживавший жизнь криоманта в те недолгие часы, когда он снимал защитный костюм и становился уязвим для губительно теплого воздуха, стоял открытым. Внутри него извивалась толстая заиндевевшая труба. В верхней части тесного отсека мерцала лампа. Возле камеры Галлар оставил те предметы быта, которыми не мог пользоваться в униформе: ночную вазу, таз для умывания и мочалку с жестким ворсом.

— Это неудобно, если вам интересно, — бросил Галлар. — Ад, а не жизнь.

— Понимаю.

— Хрена с два меня поймет нормальный, — сделал упор на этом слове криомант. — Посрать не сходишь по позыву.

— И сколько вы можете прожить без костюма и камеры?

— Час. Полтора. Захочу покончить с собой — проверю.

Галлар оседлал стул, а Ги остался стоять. Другого подходящего для задницы места в кабинете попросту не наблюдалось.

— Значит, чудесное воскресение, — перешел к сути криомант, — и блудный выскочка собственной персоной на мой суд.

— Вы же не сердитесь?

Шутка не подействовала. Галлар с шумом прочистил речевой механизм, и его голос зазвучал чище, но при этом обрел эмоциональность. И Ги сразу понял, что он злится.

— Расследование полетело в Пустоту по вашей с Карпентье милости, — загремел маг. — Хозяева этого психа, вы можете мне назвать их имена? Кому шли деньги за организацию этих зрелищ? Вы хоть отдаете себе отчет, что крупная рыба упущена ради уничтожения малька?

Значит, Галлар тоже догадался о денежной стороне убийств. Это облегчало задачу. Выслушав гневную тираду полицейского, Ги выдержал паузу и со всей убедительностью, какую смог придать голосу, сказал:

— Я могу не только назвать имена, но и предъявить доказательства.

— Я не ослышался? — Криомант щелкнул выключателем торшера, и по темным стеклам маски пробежал блик.

— Но для этого вы должны мне поверить, Галлар. То, что я покажу первым, требует вмешательства нескольких оперативников. Вы сможете собрать их?

— Что, прямо сейчас?

— Не теряя ни минуты, — заверил Ги. — Еще не повредит паромобиль.

— Не слишком ли много для выскочки?

— Возможно. Но слишком ли это много для десятков трупов, о которых вы даже не подозреваете?

Надо отдать Галлару должное, верное решение он принял почти сразу. Включив стоявший на подоконнике аудиограф, он отдал краткий приказ поднять дежурную семёрку с мобилем.

— Не берите Карпентье, — попросил Ги.

— Что, и она тоже повязана? — с недоверием прогудел сквозь вновь сошедший на механический гул фильтр Галлар.

— Кто знает. Будет лучше, если для нее я останусь убит. Хотя бы ненадолго.

— Не забывайте, что я вам еще не доверился. — Криомант вытащил из запищавшего аудиографа ответ. — По дороге расскажете все, что знаете. Поехали.

В очередной раз рассекая по улицам такой разной Лутеции — на сей раз в кузове полицейского паромобиля — Ги пересказывал криоманту все свои злоключения. Полиции он решил не врать. В конце концов, без помощи наделенного какой-никакой властью Галлара все дальнейшие потуги довести дело до победного конца если и не были обречены на провал, то уж точно не стали бы образцом эффективности. Одиночка против всесильной Партии — смешно. Одиночка плюс полиция — уже что-то.

Слушатель из Галлара оказался никудышный. Он то и дело перебивал, задавая вопросы, казалось бы, совсем не относящиеся к делу, отпускал комментарии по поводу некоторых не самых удачных решений Ги, а иногда позволял себе смешок. В какой-то момент, задетый одной из грубоватых реплик, тот едва не выпалил ответную колкость. Интересно, подумал Ги, а сколько Галлару лет? Что за человек скрывался под форменной броней? Обезличенный, как и все криоманты, в общении он производил впечатление прямого, честного, но неотесанного служаки.

Должно ли побольше внимания уделить криомантам как таковым? Каждый эльветиец (даже Ги, выходец из колонии на Кемете, где магов-оперативников отродясь не водилось) в качестве детских страшилок слышал от матерей именно о них. "Я тебя криоманту отдам, если ты такой непослушный", "Вот придет криомант и заберет крошку Ги за шалости" и тому подобное. Это работало. Из магов вообще выходили превосходные воспитательные пугала, а уж закованные в старомодную, страшную, непонятную форму колдуны, хозяева холода и главнейшие защитники короны, оставляли далеко позади и некромантов, и демонологов, и даже нелюдь вроде тхейрасха. Они олицетворяли ледяной непоколебимый порядок, против которого отваживались идти только самые безрассудные.

Криомантов называли и главными везунчиками, и главными страдальцами среди волшебников. Стихийные маги рождались довольно часто, но справляться с их природой, проявлявшей себя едва ли не в чревах матерей, наука научилась только в случае со льдом. Новорожденного изымали у матери и помещали в морозильную камеру, где держали ровно до тех пор, пока он не учился самостоятельно принимать пищу и принимать более-менее осмысленные решения. Тогда государство дарило ребенку его первый защитный костюм. Одеяние ограничивало возможности криоманта. Обвешанное блокирующими магию амулетами, оно не давало разрушительным силам выйти из-под контроля неопытного волшебника. Владеть магией учили в течение пятнадцати лет, причем с самого первого урока малыш-криомант прекрасно знал, чему будет посвящена вся его жизнь: службе. Полицейские криоманты выходили на службу в крупные города, военные оперативники распределялись между гарнизонами. И те, и другие тянули лямку до смерти, которая наступала позднее, чем у визоров, но раньше, чем у большинства людей.

Откуда же тогда взялось представление о них, как о счастливчиках? Дело в том, что младенцы, рождавшиеся отмеченными другими стихиями, не имели даже малейшего шанса на выживание. Огненные сгорали изнутри; предотвращать это не умели ни маги, ни алхимики. Воздушные волшебники умирали от болезней, поражавших легкие, до исхода первого месяца жизни. Маги земли появлялись на свет реже других и всегда мертворожденными. Считалось, что они гибнут из-за отсутствия связи с камнем и землей в утробе. Некоторые суеверные женщины глотали камешки, чтобы сохранить ребенка, если ему выпадет несчастный жребий.

В старые времена существовали еще и пустотные маги. Таким был грандкомандор Хейстерр, автор многократно перечитанных Ги мемуаров. Они слыли самыми сильными и обладали способностью путешествовать между плотским миром и его изнанкой, так называемой Пустотой. Заклинания, действовавшие в обоих мирах, наделяли их могуществом, которого боялись и которому завидовали. Боялись и завидовали настолько, что истребили пустотников до последнего, оборвав все семейные линии, по которым передавались способности из поколения в поколение.

Так и вышло, что из стихийных магов остались одни криоманты, порождения воды. Самые непонятные и не похожие на простых смертных среди всех волшебников. Один из них сидел напротив Ги, а тот тщетно пытался нащупать грань, отделявшую Галлара-криоманта от Галлара-человека. Насколько отлично работал его мозг? Какие чувства крылись в его груди? Галлар не знал материнской ласки, не спал с женщиной, не пил спиртного и не пробовал курить. Сожалел ли он о таких простых полумальчишеских удовольствиях, которых его лишила судьба? С другой стороны, он владел силой. Ги не был уверен, что те моменты, когда сама природа склоняется перед тобой, преображается по мановению руки, по движению пальцев, не стоили секса и дружеской попойки.

***

— Вот вы вылезли из этой мануфактуры, — ткнул пальцем на здание "Анниверсера" Галлар, — и моментально вспомнили обо мне, да? Как задницу подпалило. Геро-ой.

Ги не стал возражать. В словах криоманта была правда. Самозваный сыщик действительно зашел в тупик. Успокаивая себя проработкой других вариантов — свенова взломщика, порнодельцов и даже "Трансконтиненталя", он лишь откладывал признание горькой правды. Ему не хватало ни опыта, ни знаний, ни ресурсов. Челеста и Свен при их неоспоримых достоинствах не стоили отряда оперативников. С другой стороны, два массовых могильника нашел не полицейский, а дилетант.

— Ну да ладно, — сжалился маг.

Велев оперативникам держаться вместе, он подошел к воротам, положил руку на замок и спустя несколько секунд без видимых усилий сорвал его. Сталь раскрошилась под пальцами криоманта точно песок.

— Умеете так? — фыркнул Галлар.

— Продемонстрирую потом. Боюсь выставить вас в невыгодном свете перед подчиненными.

— Конечно. Кстати, спешу предупредить, что если порча имущества и вторжение не оправдаются, меня вздрючит начальство. А я отыграюсь на вас.

— Расслабьтесь.

— Как будто я волнуюсь, — парировал Галлар.

Расправившись своим впечатляющим манером с замком на входной двери, криомант запустил двоих оперативников внутрь, подтолкнул Ги и зашел сам. Еще трое полицейских замкнули группу. Двое остались снаружи. Группа Галлара действовала слаженно. Ни один из оперативников не задал вопроса. Каждый знал, что делать и как делать.

На сей раз темноту рассекал не единственный чахлый луч, а сразу пять мощных фонарей. Ги провел полицейских по цехам, показав лабораторные столы, заглянул в ткацкое отделение и, наконец, подвел к жуткой двери. Она оставалась распахнутой — во время бегства Ги оставил ее в таком состоянии, — и изнутри тянуло кислятиной и смертью.

— А парень-то не солгал, — сказал один из оперативников.

Вместо ответа Галлар кивнул на проход. Один за одним полицейские надевали на лицо газовые маски и исчезали в темноте. Для гражданского также нашлась одна, чему Ги невероятно обрадовался. Возясь с непривычными застежками, сцеплявшими два края маски на затылке, он пропустил почти всех полицейских и вновь оказался идущим перед Галларом. Впрочем, пройти дальше, чем сумел вчерашним днем, удалось не сразу. Причиной стал молодой полицейский, которого вырвало прямо в маску. Галлар приказал бедолаге вернуться на улицу и прислать другого оперативника. Их осталось шестеро.

— Дальше, — прогудел криомант. — Надо понять, насколько этот тоннель длинный.

Они шли, пока лучи фонарей не уперлись в стену, и чем дальше продвигался маленький отряд, тем невыносимее становилась вонь разлагающейся плоти. В самом конце длинного прямого тоннеля, уставленного бассейнами с кислотой, лежали тела, которые еще только предстояло опустить в едкую жидкость. С мертвецами не церемонились. Трупы просто свалили в одну кучу, не удосужившись даже накрыть.

Полицейские замерли, когда лучи, скрестившись на жуткой груде, вырвали из черноты все ее уродство. Тела уже начали гнить, так что приблизиться к ним ни Ги, ни оперативники не рискнули. Отстранив подчиненных, Галлар подошел ближе, склонился над мертвецами, поднял за волосы голову одного из них.

— Это че-тао или какие-то ублюдки оттуда же. Косоглазые.

— Как они здесь оказались? — спросил какой-то оперативник.

— Откуда мне знать?

— На вашем месте я бы предпочел выяснить это позднее, — с трудом выговорил Ги. — Хотя бы вытащите их отсюда.

— Не учите нас работать, — выпрямившись, Галлар отошел от трупов и хлопнул молодого человека по плечу той самой рукой, которой трогал убитого. — Назад. Пришлем сюда несколько отрядов и оцепим здание.

Не успел он договорить эти слова, как послышался еще один звук. Это были торопливые тяжелые шаги.

— Бонфор? — Ближайший ко входу оперативник повернулся, осветив подходившего. И это был не Бонфор.

Старый знакомец Ги в соломенной шляпе сокращал расстояние, поигрывая неизменными серпами. Его появление стало полнейшей неожиданностью для всех, так что не сразу нашел нужный приказ даже Галлар. Чудовище перешло на бег, и первые выстрелы загремели слишком поздно.

Спутавший маньяка с коллегой полицейский получил первым. Серп обрушился на его плечо, вошел глубоко в плоть, и даже сквозь грохот пальбы отчетливо раздался скрежет страшного зазубренного лезвия по кости. Вскрикнуть несчастный не успел, ибо второй серп полоснул его прямо по горлу между газовой маской и воротником. Огневой шквал остальных оперативников сбил убийцу на пол, но тот моментально поднялся.

Полицейские действовали грамотно. Пока одни перезаряжали оружие, вторые стреляли, и каждая пуля задерживала маньяка. Выхватив свой револьвер — тяжелый и более мощный, чем у остальных, Ги всадил две пули в ногу монстра, но и этого оказалось недостаточно.

— Галлар!

— Я действую, — невозмутимо произнес криомант. — Не отвлекайте!

Пока он действовал, маньяк подобрался на достаточное расстояние и дотянулся еще до одного полицейского. Удар пришелся сбоку, серп засел между ребер, и вырвав его, убийца буквально вскрыл всю левую половину туловища жертвы. Полицейский крутанулся на месте, кровь фонтаном брызнула на стены, резервуары, пол и на людей. Теплая липкая жидкость оросила Ги лицо. Потеряв ориентацию в пространстве, он принялся протирать стекла маски. Совсем рядом раздался еще один вопль боли. Сквозь кровавые потеки Ги увидел, как рывок маньяка валит навзничь оперативника с серпом в шее. Поверженный полицейский начал кататься по полу, но маньяк прервал его страдания ударом ноги под подбородок. Раздался хруст, голова жертвы неестественно вывернулась и замерла на одном месте, пока тело продолжило судорожно дергаться, разбрызгивая во все стороны кровь из разрубленных артерий.

Ги наверняка стал бы следующей жертвой, но тут наконец-то в бой вступил криомант. Воздух вокруг стал холоднее и будто бы гуще, а движения наступавшего маньяка — медленнее. Выступив вперед с пистолетом в левой руке, Галлар встал прямо напротив убийцы. Маньяк замахнулся серпом. Страшной силы удар обрушился на криоманта, но тот легко отвел его в сторону правой рукой. Сталь звякнула обо что-то твердое. Вскинув левую руку до того, как противник вознамерился нанести новый удар, Галлар четырежды выстрелил врагу прямо под шляпу. Чудовище взвыло — это был первый звук, который оно издало за обе встречи с Ги — и попятилось.

— Стреляйте в бак, — распорядился Галлар, и Ги с оставшимся в живых оперативником начали палить по ближайшему к убийце резервуару. Толстое стекло покрылось трещинами, вот уже по нему побежали первые ручейки зеленой жидкости.

— Продолжайте!

Кроимант сделал шаг вперед, ловко отбил сразу два серпа, выпустил оставшиеся четыре пули в голову маньяка и, отбросив ставший бесполезным револьвер, сжал кулаки и разразился смехом.

В ответ убийца издал дикий рев ярости и замахал серпами с такой скоростью, что они слились в две белесых полосы. Галлар отступил, уворачиваясь и отбивая выпады врага. Перчатки полицейского мага покрылись толстой ледяной коркой. Серпы отсекали от морозных рукавиц целые куски, но трубки на запястьях впрыскивали новые порции моментально застывавшей воды. Вставив в револьвер последние пять пуль — даже не полный барабан — Ги помог криоманту, выстрелив в маньяка. Тот запнулся и пропустил удар. Кулак Галлара врезался в грудь убийцы, оставив на комбинезоне прожженную ледяной магией прореху. Крутанувшись на месте, криомант двумя руками оттолкнул противника как раз к пробитому пулями резервуару.

— Еще стреляйте!

Последние пули проделали в баке широкую течь, а от выстрелов оперативника разлетелось вдребезги пошедшее трещинами стекло в верхней части резервуара. И тогда Галлар явил истинную мощь стихийной магии.

Вскинув руки, криомант обратил потоки ядовитой жидкости в тысячи тонких ледяных игл, которые полетели прямиком во врага. Шляпа маньяка и вуаль, равно как и его одежда и кожа, моментально превратились в решето. Иглы пронзали убийцу насквозь, застревали в теле, раздирали на куски плоть, легко проходили сквозь кости. Серпы вывернулись из изрешеченных пальцев, и монстр упал на колени. Затем руки Галлара опустились, и маньяк зарычал, на этот раз еще громче, поскольку все иглы вновь превратились в жидкость, начавшую пожирать его изнутри.

— Алхимия — великая вещь. Там, где пасует свинец, правит бал магия. — Галлар подошел к поверженному врагу, отпихнул подальше серпы и ногой опрокинул потерявшего всякую способность сопротивляться маньяка на бок. — Что ты за существо?

Ответом ему был нечленораздельный рев.

— Ты можешь понимать и говорить, я знаю.

Рык чудовища перешел в подобие стона.

— Говори со мной! — Галлар ногой ударил по шляпе, окончательно сломав ее и обнажив покрытую ранами и покрасневшую от кислоты морду маньяка.

Ги подошел ближе. Предположить, как убийца выглядел до купания в кислоте, было почти невозможно. Галлар постарался на славу, истерзав, уничтожив, сокрушив плоть противника. Нечто человеческое в облике монстра явно было: об этом говорили и провалы вытекших от алхимических смесей глаз, и остатки носа, но подобным людям он не являлся. В пасти, из которой вырывались неровные хрипы, торчали длинные заостренные клыки. От переносицы к затылку по всему черепу тянулся костяной гребень.

— Что же это такое?

— Этериал, — предположил Галлар. — Пришелец из Пустоты.

— Демон, — прошептал последний оперативник. — Да хранит нас Всевечный Отец!

— Я вас сохранил днесь, — ответил криомант. — И я довершу начатое.

— Убьете его? Но его ведь можно передать…

— Передать куда? Теоретикам из Университета? Нет уж, это моя добыча, и я поступлю с ней по своему усмотрению.

Галлар присел на корточки и положил руку на шею маньяка. Кожа обреченного этериала на глазах стала менять цвет из красного на синий. Ледяная магия распространялась от горла к лицу и груди. Положив вторую руку под голову монстра, криомант одним движением свернул ее, обратил воду из трубок в подобие ножа и несколькими ударами перерубил кожу и позвоночник демона. Оторвав голову от тела, он швырнул ее в полупустой бак с кислотой. Осколки того, что было плотью этериала, покрывали пол. Расправа криоманта над убийцей была жуткой, но — видел Отец, видели боги Кемета — Ги счел ее чересчур мягкой. Никакой другой участи, кроме самой мучительной смерти, потрошитель не заслуживал. А Галлар отбросил голову в сторону и повернулся к выжившим спутникам. Он шатался, будто пьяный. Было видно, насколько его вымотало противостояние маньяку.

— Все. На выход, — скомандовал Галлар. — Пока я с усталости не присоединился к этой твари.

13. Переворот

Безграничная Милость Отца. Слова, ничего не значившие для Каали Сенга, вызывали у ракшасов озлобление. Новый храм, выстроенный по образу и подобию кафедрального собора Лутеции, был тем местом, куда демоны наотрез отказывались даже заглядывать. Пару раз у Каали Сенга спрашивали, почему утренние мессы он посещает без своей очаровательной переводчицы. Одержимый, который к тому времени недурно говорил на высоком че-тао и начал учить эльветийский, отшучивался тем, что для понимания Всевечного Отца переводчик не нужен.

— Он говорит сердцем и для сердец, не так ли?

Друзья-партийцы улыбались. Гуляки из среды западной знати, считавшие Каали Сенга забавным дополнением к многочисленным пустым знакомствам, хохотали, показушно удивляясь скромности и остроумию махаристанского дикаря.

Одержимый начал ходить в храм чуждой религии не без повода. Престарелый генерал-губернатор не пропускал ни одной службы, исповедовался в грехах, вставая в одну очередь с простонародьем, и вместе с ними же принимал причастие. Общая посуда… бр-р! Каали Сенга мутило при мысли о пасти какого-нибудь беззубого сифилисного старика, слюнявившего серебряную ложку с вымоченным в крепленом вине хлебом, когда подходил его черед вкушать дары Всевечного Отца. Правителю же Ай-Лака все было нипочем. Вера творила чудеса.

Де Валансьен, убежденный атеист, на мессах не появлялся. "Магия — химический процесс, замешанный на неизученных космических влияниях, — отвечал он всякому, кто брался доказывать божественное происхождение волшебства. — Никакого вмешательства демиурга". В равной степени он отвергал и Просветлённого, чтимого айлакцами, и Черную Мать, и Великую Змею, богиню запретного колдовства и мрака, с которой от начала времен сражался Всевечный Отец. Амарикус же верил, но считал бога величайшим злом и потому оставался в стороне от ритуалов. Впрочем, Каали Сенг не обратился бы к магу за помощью, даже не будь его воззрения столь радикальны. Между двумя соратниками де Валансьена началось скрытое противостояние.

В окружении святош — как истинных, так и показных — Каали Сенг остался без поддержки. Он не переставал убеждать себя в том, что именно в храме цель можно поразить с наибольшей вероятностью. Знал он наверняка и то, что деятельный де Валансьен не стал бы полагаться на него одного, потому по посольскому кварталу уже рыскали другие наемные убийцы. Время работало против одержимого.

Первым подтверждением правоты его догадок стал взрыв парового экипажа возле резиденции генерал-губернатора. Машину разворотило в куски, а первые два этажа соседних зданий лишились всех стекол в окнах, так что о том, что сдетонировал поломавшийся двигатель, не стал слушать даже слабо разбиравшийся в механике и подобных ей науках Амарикус.

— Бомбу такой мощности заложил полный идиот, — сказал он де Валансьену после одного из партийных собраний. — Избавься от него.

И посмотрел на Каали Сенга.

— У меня другие методы, — произнес одержимый.

— Значит, незачем оправдываться, — поддел колдун.

После случая с машиной цель не стала осторожнее, зато оперативники, дежурившие в посольском квартале, принялись усердствовать в наведении порядка. Несколько раз Каали Сенга едва не вышвырнули в айлакские районы за подозрительную внешность. Далиравару с его нечеловеческим обликом пришлось запереть в четырех стенах квартиры.

— Я надену шляпу с вуалью, — хрипел ракшас.

— И первый же попавшийся стражник попросит эту вуаль откинуть. Сиди тут.

Далиравара бесился, но подчинялся. В искусстве управления демонами Каали Сенг уже достиг определенных высот и сковать ракшаса ярости мог без особого напряжения ментальных сил. С Йоналишармой дело шло сложнее, но ее внешность по крайней мере не доставляла проблем. Единственной выдававшей ее деталью был хвост, который демонесса успешно прятала под длинными платьями.

Храм Безграничной Милости остался тем единственным местом, где до генерал-губернатора было легко добраться. И убийцы не заставили себя ждать.

Месса поминовения подходила к кульминации — пению гимна, провозглашавшего павших за веру наследниками Царства Света. Одержимый никогда не пел вместе с остальными. Концепция рая была ему чужда и непонятна. Каали не делала различий между мертвецами; все они отправлялись на вечные пытки в сады забвения, и именно такой исход казался наиболее справедливым. Что это за бог, который не умеет карать и возится со смертными, как нянюшка с младенцами?

На втором куплете наемный клинок подобрался к жертве на опасное расстояние. Стоявший во втором ряду Каали Сенг увидел, что в руке одного из оборванцев, елозивших по полу у алтаря, что-то блеснуло. Фальшивый нищий изображал экстаз, он стелился у самых ног генерал-губернатора, но допускать его успеха одержимый намерен не был.

Оттолкнув стоявшего перед ним офицера, голосившего молитву так громко, что содрогались витражи в окнах, Каали Сенг подскочил к убийце. Он успел вовремя: наемник готовился нанести удар и уже высвободил из потайных ножен метательный нож. Одержимый пнул его по локтю, и нож покатился по полу. Убийца заорал от неожиданности и ловко вскочил на ноги. Из недр мешковатого балахона моментально появилась сабля, старомодное и неэффективное оружие, но для убийства старика достаточно было и ее. Принимать решение пришлось быстро. Каали Сенг ринулся на наемника с голыми руками. Тот выставил саблю вперед, и живот обожгло острой болью. Одержимый не остановился. Загоняя клинок глубже в свое тело, он сшиб врага с ног и вцепился ему в горло. Убийца выпустил саблю, и это спасло Каали Сенга. Вместо того, чтобы попытаться добить терявшего кровь противника, наемник стал разжимать пальцы, обхватившие его шею.

Вокруг творилось что-то невообразимое. Прихожане голосили и призывали на помощь, но в схватку не вмешивался никто. Этого и не потребовалось: Каали Сенг справился сам. Без воздуха убийца очень быстро перестал сопротивляться. Оставлять его в живых означало подставить де Валансьена, поэтому одержимый душил врага, пока его выпученные глаза не остекленели.

— Милосердный Отец, да вы весь в крови!

Священники первыми отважились приблизиться к раненому. Из-за их спин выглянул правитель.

— Да что вы говорите? — спросил Каали Сенг и повалился на бок.

Он не потерял сознания ни когда извлекали саблю, ни когда целители самого генерал-губернатора ворожили над раной, ни когда ее зашивали. Боль была такой же нестерпимой, как при вторжении ракшасов в сознание — давным-давно, еще в Кахой Дхате. Каали Сенгу казалось, что пришел его конец, и он корил себя за глупость. Де Валансьен не стоил пронзенных кишок и мучительной смерти. В счастливый исход одержимый поверил, только когда над ним склонился сам правитель.

— Он выживет, Мха Ши?

— Все указывает на это, — ответила целительница, чернокожая девушка с узким разрезом глаз, то ли кхайка, то ли уроженка южных островов Ай-Лака.

— Ты спас меня. — Генерал-губернатор накрыл рукой сжатую в кулак кисть Каали Сенга.

— Служу на благо Эльвеции, — сквозь стиснутые зубы простонал одержимый.

— Верю. Верю. Не говори. Береги силы.

***

Зализывать рану после инцидента в храме пришлось долго. Навестивший Каали Сенга Амарикус принес письмо де Валансьена, в котором лидер Партии хвалил за верное решение и самоотверженность, а от себя добавил, что поступка тупее в жизни не видел.

— Его бы поймали и раскололи, — возразил одержимый.

— Неужели? Ты плохо меня знаешь, — ответил колдун.

Спорить с этим Каали Сенг не мог. Амарикус действительно обладал множеством талантов, большинство которых демонстрировал только в случае крайней нужды. Де Валансьен был движущей силой Партии Справедливости, ее мозгом и сердцем, но без своей правой руки он недалеко бы взобрался по политической Лестнице.

— В любом случае желаю здоровья, — сказал Амарикус, покидая комнату Каали Сенга.

Суровый Далиравара щелкнул задвижкой.

— Его присутствие опасно для меня.

— Знаю. — Одержимый жестом отослал ракшаса прочь.

— Он сильнее тебя. — Йоналишарма появилась у кровати, положила на лоб прохладную ладонь.

— Знаю.

— Прикажи убить его!

— У меня другая цель, не забыла? — разозлился Каали Сенг.

— Она подождет. А Амарикус замышляет неладное. Это чую я, чует Далиравара. Неужели этого не чувствуешь ты, мой повелитель?

Неприязнь Амарикуса никогда не была тайной для Каали Сенга, но противостоять колдуну он не намеревался. Они шли к одной победе, после которой личные дрязги перестали бы иметь значение: Ай-Лак велик, Эльвеция еще больше, награда за успех велика. Испортить все в шаге от заветного триумфа Каали Сенг просто не мог себе позволить.

— Старик — первый, — постановил одержимый.

Йоналишарма огорченно замолчала. Больше эту тему она не поднимала, да и для Амарикуса это стал первый и последний визит в съемные апартаменты Каали Сенга. Крепкий организм переборол рану, и после полутора месяцев восстановления изнуренный, бледный, обессилевший, но полный решимости завершить начатое одержимый покинул квартиру и спустился в большой мир.

История с покушением принесла славу и сделала его самым узнаваемым махаристанцем во всем Ай-Лаке. Приглашения на званые вечера, недвусмысленные намеки красоток, жаждавших увидеть шрам, молчаливое одобрение партийцев и речь, произнесенная де Валансьеном на первом же заседании после возвращения Каали Сенга в строй, стали лишь досадной помехой на пути к успеху. Став слишком узнаваем, одержимый больше не мог следить за генерал-губернатором и убить его лично в людном месте. Из неприметного чужака он превратился в знаменитость.

После одной из месс, которые Каали Сенг вновь начал посещать, чтобы избежать лишних расспросов, старик сам подошел к спасителю.

— Я ведь так и не отблагодарил тебя как следует, — сказал наместник.

— Ваша целительница вытащила меня из ада, ваше превосходительство, — учтиво ответил одержимый, подумав, что лучшей благодарностью со стороны генерал-губернатора стал бы суицид.

— Это меньшая из наград. — Старик протянул конверт. — Приходи на праздник Коронации в резиденцию. Познакомишься с нужными людьми, может, оставишь блажь с ПСР. Подумай серьезно, мальчик. Я добра тебе желаю.

Такой поворот событий поставил Каали Сенга в тупик. Работая на де Валансьена, он и не задумывался о том, насколько широкие возможности открывает сотрудничество с действующей властью. Тот же почет, то же богатство, только почти без риска и в статусе героя.

— Они сотрут тебя в порошок, господин, — сказала Йоналишарма, когда Каали Сенг поделился с ней сомнениями. — У них на руках доказательства твоего участия в десятке убийств.

— Так они сами отдавали приказы на эти убийства. Я потяну их за собой.

— И кто тебе поверит? Де Валансьен — авторитетный и уважаемый человек.

— Почему же тогда он не сдал меня раньше? Как он объяснит это?

— При желании он объяснит, и что солнце зеленое.

Демонесса была права. Сменить сторону представлялось проблематичным. Таких людей, как де Валансьен и Амарикус, опасно было иметь во врагах. При том самом желании, которое упомянула Йоналишарма, они без зазрения совести послали бы по его голову нового амбициозного члена Партии. А уж с какой легкостью Амарикус умел изгонять демонов, Каали Сенг помнил еще по первой их встрече.

Резиденцию генерал-губернатора выстроили в посольском квартале по образцу Дворца Справедливости, загородного поместья эльветийских королей. Айлакские эльветийцы вообще любили копировать здания их родины — от храмов до борделей. Рядом с буйной зеленью, пальмами и гигантскими ананасами востока, в окружении кургузых, но ярких домишек аборигенов и пагод Просветлённого постройки западного стиля казались слишком сдержанными и строгими. Внутри резиденции, по мнению одержимого, тоже было неуютно: слишком много пустого пространства, бессмысленные полотна в позолоченных рамах на стенах, непрактичная мягкая мебель, чрезмерно высокие потолки и тяжелые бордовые занавеси на окнах. Входя в здание, Каали Сенг испытал неприятное чувство, будто резиденция поглощает его, а к концу вечера наполовину переварит и выблюет через какую-нибудь заднюю дверь.

— Я не схожу ли с ума? — спросил он державшую его под локоть Йоналишарму.

— Живой дом? — Она улыбнулась. — Нет, ничего подобного, господин. Наслаждайся вечером.

Праздник Коронации посвящался восшествию на престол очередного короля Эльвеции. Луи-Огюст, перенявший титул от отца в пятилетнем возрасте, формально правил страной уже второй десяток лет. При нем вся власть перешла от короны к заседавшим в Генеральных Штатах аристократам и промышленникам, но отменять монархию никто не стал. Луи-Огюст подписывал нужные законы, раз в год обращался с речью, полной возвышенных слов, к народу и остался живым символом процветающей страны, возведенной руками предшественников.

Выпив бокал игристого за здоровье и долгие лета правления короля, Каали Сенг прибился к группе партийцев. Генерал-губернатор созвал на торжество представителей всех политических групп. Весомая и влиятельная Партия Справедливости послала представительство в лице Анн Вильдаруа, занимавшей пост третьего заместителя де Валансьена, и еще нескольких птиц не самого высокого полета. Каали Сенг явился по личному приглашению, но среди соратников все же чувствовал себя уверенней. Он снова стал незаметен: в зале, помимо него, находилась куча известных личностей.

Проведя около часа в бессмысленных разговорах, Каали Сенг попал на глаза хозяину вечера. Генерал-губернатор лично подошел к одержимому и пригласил его присоединиться к занимательной беседе о будущем колонии.

Они заняли места за круглым столом в кабинете на втором этаже. Собеседниками Каали Сенга, помимо самого генерал-губернатора, стали пятеро мужчин, которых он прежде не видел.

— Разрешите представить вам Каали Сенга и его милую помощницу, господа.

— Шарма, — назвалась демонесса.

— Каали Сенг спас мне жизнь, — продолжил старик, — несмотря на то, что по воззрениям мы с ним очень разнимся.

— ПСР, верно? — спросил один из мужчин.

Он носил очки, щегольскую прическу и тонкие усики, отчего походил одновременно на ученого мужа и завзятого дуэлянта.

— Именно так.

Щеголь смерил Каали Сенга презрительным взглядом, но промолчал. Старик тем временем представлял незнакомцев одержимому.

— Господин Эмиль Варден, Айлакская железодобывающая компания, господин Жан-Эммануэль де Сен-Фавр, сапфировые копи, Его Высочество принц Франк, Его Высочество принц Луи и господин Блез Донн, уполномоченный представитель Благословенного Союза.

Донн, тот самый щеголь, что столь прохладно отнесся к знакомству с Каали Сенгом, шумно зевнул и достал из кармана сигару.

— Стремитесь перетащить на сторону добра этого экзотического молодого человека? — спросил он. — Помилуйте, зачем он вам?

— Шансы, мой дорогой, — ответил за старика де Сен-Фавр, худощавый бородач со сломанным носом, чей кончик забавно торчал вбок.

— Шансы посеять раздор в ПСР? Не смеши меня, Эм.

— Шансы спасти отдельно взятую заблудшую душу. Услуга за услугу, — сказал генерал-губернатор.

— И что, мы должны выступить в роли дрессированных собачек и рассказать чудесному восточному другу, как хорошо идут у нас дела и как здорово было бы владеть шахтами и работать на премьера?

Принц Франк поднял руку, намереваясь вставить реплику, но Донн не дал ему даже раскрыть рта.

— Или про голубую кровь поведать? Как вы думаете, много ли уважения питают айлакцы вроде него к монархии?

— Я махаристанец, к вашему сведению, — сказал Каали Сенг на че-тао. Йоналишарма перевела, вызвав у Донна усмешку.

— Он даже языка не знает.

— Я все понимать, — произнес одержимый на эльветийском и сразу же осознал, что выставил себя еще большим дураком.

— «Я все понимать, я все говорить». Это даже смешно! — Щеголь затянулся и выпустил клуб терпко пахнувшего дыма через ноздри. — Давайте поступим так: вы, дорогой Лассетр, похлопочете за своего спасителя перед Эмилем и Эм, выбьете ему денежную должность, а потом мы отправим его восвояси и вернемся к по-настоящему важным вещам. Нам есть что обсудить, уж поверьте.

Генерал-губернатор закряхтел, но слов не нашел, а принц Франк прокашлялся и вновь воздел руку.

— Добавите что-то, Высочество? — повернулся к нему Донн.

— Вы излишне резки, Блез. За вас говорит идея. Но мой царственный племянник убежден, что выслушать должно каждого.

— Вы мало слушали ПСР?

— Мы слушали де Валансьена-старшего, — сказал Эмиль Варден. — Не станешь же ты равнять всех членов ПСР?

Донн с сокрушенным видом закрыл лицо руками.

— Воля ваша.

— Замечательно. — Генерал-губернатор улыбнулся Каали Сенгу. — Прошу простить это маленькое недопонимание.

— Не извиняйтесь от моего имени, Лассетр, — отреагировал Донн. — Я не меняю мнения.

Каали Сенг молчал, впервые в жизни, пожалуй, чувствуя себя неловко. Де Валансьен и Амарикус наверняка бы ответили Блезу Донну должным образом, но у него не было ни опыта, ни знаний в политических играх. Место в Партии он заслужил лишь тем, что его ракшасы выполняли грязную работу для де Валансеьена.

— Внимательно слушай, господин, — шепнула, склонившись к самому уху, Йоналишарма. — Тебя позвали не просто так.

Кивнув, Каали Сенг начал внимать всем речам, что произносились за круглым столом. И чем больше он слышал, тем сильнее убеждался в правоте слов демонессы.

Взяв слово, Эмиль Варден бросил на стол тонкую папочку.

— Здесь подробности, если кому интересно. Кому нет — учтите, что все хорошо. Запасы в горах не иссякнут по меньшей мере еще с десяток лет. Увеличение мощностей невыгодно, пусть все идет такими темпами, как сейчас.

— А что насчет прибрежной гряды? — спросил генерал-губернатор.

— Ищем.

Донн взял папку и принялся изучать ее содержимое.

— Что насчет поддержки Союза?

— Отклонено, Блез, извини.

— Правда? Что насчет тебя, Эм?

Де Сен-Фавр покачал головой.

— Сапфировые копи принадлежат короне. Мы не имеем права поддерживать какую-либо партию.

— Копи принадлежат тебе. — Донн снял с переносицы очки и поднес их ближе к бумаге, которую читал. — А как насчет рубиновых в придачу?

— То, что Плейн продался Союзу, ничего не меняет.

— Вот как?

— Вы не в том положении, чтобы угрожать, мсье Донн, — вмешался принц Луи.

Он был моложе любого из собравшихся, вряд ли ему сравнялось даже двадцать, но голос его звучал громко, уверенно и твердо.

Представитель Благословенного Союза елейно улыбнулся.

— Высочество приняло мои слова за угрозу?

— Вы не ослышались, мсье Донн.

— Сожалею об этом. Но осмелюсь напомнить, — указал очками на генерал-губернатора Донн, — что высшая власть колонии состоит в Союзе и, согласно Статуту об управлении, управляет вверенными землями на принципах партии. Разве не ваш старший брат подписал сей документ?

— Высшая власть меняется, Блез, — ответил принц Франк.

— Простите?

— Я подаю в отставку. — Генерал-губернатор беспомощно развел руки в стороны. — Я уже стар, а мою шкуру желают содрать и положить ковриком у двери слишком многие.

На лице Донна появилось недоумение, но лишь на мгновение. Он моментально взял себя в руки.

— Мой дорогой Лассетр. — Водрузив на место очки, он приподнялся с места и вернул папку Вардена на стол. — Мой любезный Лассетр, разве у вас достанет гражданской несознательности для того, чтобы отдать Ай-Лак этим вредителям из ПСР?

— Они его получат в любом случае.

— Отче милостивый!

Донн скрестил пальцы и прикрыл глаза, обдумывая ситуацию. Все молчали.

— Значит, вы решили поступить так, господа, — проговорил представитель Союза. — Сговорились, чтобы отдать колонию ПСР, получили поддержку у самых косных членов королевской семьи, запугали или подкупили Лассетра, чтобы я узнал об этом только сегодня, когда все уже наверняка прокручено. Ах да, еще и выкормыша де Валансьена пригласили. Браво! Какие льготы вам пообещал де Валансьен, Эмиль?

— Дело не в этом. Встряска не повредит экономике. Да и среди рабочих ширятся радикальные идеи. Сдержать их можно малой кровью.

— Малой кровью? Скормить социалистам весь Ай-Лак — это, по-вашему, малая кровь? Высочество, помните, как вы вешали повстанцев с их идеями свободы на столбах в этом самом городе?

— Вторую войну мы не потянем, — сказал принц Франк.

— Союз потянет. Откажитесь от вашего нелепого плана, и мы найдем, что предложить взамен.

— Боюсь, что все решено, — произнес де Сен-Фавр.

— Я уполномочен забрать прошение об отставке мсье Лассетра и отвезти его брату. И засвидетельствовать дозволение, — принц Луи постучал ногтем по перстню-печати.

— Что ж, значит, мы потерпели поражение. — Донн встал с кресла. — Полагаю, мое присутствие более не обязательно. Приятно было увидеться, господа. Рассчитываю на дальнейшие встречи.

— Взаимно, Блез, — сказал Варден, протягивая руку.

Остальные последовали его примеру, только у генерал-губернатора не хватило на прощальные слова смелости. Когда Донн скрылся за дверью, и с лестницы донесся торопливый стук каблуков, старик позволил себе выдох облегчения.

— Не бойтесь его, — возобновил беседу принц Луи. — Вы же останетесь здесь?

— Планировал.

— Хорошо. Мы позаботимся о вашей безопасности. Но прежде всего… — Принц впервые за встречу обратил взор на Каали Сенга. — Вы сделали выводы?

— Моя задача заключается в ином, не так ли?

— Так. Передайте все, что нужно, де Валансьену и оставьте в покое мсье Лассетра. В его устранении больше нет резона, так и скажите своему хозяину.

Принц указал на дверь, и Каали Сенгу осталось лишь последовать приказу. В переполненном народом зале он отыскал Анн Вильдаруа и ее сопровождающих. Велев одному из партийских клерков подготовить экипаж, он влил в себя еще шипучего вина и вышел на улицу. У парадного входа стоял Блез Донн.

— Вы всего лишь мальчик на побегушках, — сказал Донн. — Но раз уж вы взялись донести до де Валансьена слова Эмиля и Эма, передайте еще и весточку от меня.

— Велик соблазн отказаться.

— О, это меня ничуть не огорчит. Вам не удастся досадить мне, мальчик из Махаристана, как бы сильно вы этого ни желали. Да и послание очень простое. Даже ваш неразвитый мозг сможет запомнить. Скажите де Валансьену, что на старости лет родители и братья нуждаются в родственной заботе, только и всего. — Донн отвесил шутливый поклон. — Все, больше не смею задерживать. Место, цепной песик, беги к хозяину!

14. В заточении

Оставив оперативников у входа, Галлар, вероятно, спас им жизни. Выжил также полицейский с некрепким желудком. Чудовище уже было в здании мануфактуры, когда отряд криоманта зашел в секретный коридор. Паромобиль укатил за подкреплением, а Ги с полицейскими стояли у входной двери. Тот младший оперативник, что выкарабкался из лап монстра, достал пачку курева. Ги протянул руку, и полицейский, не говоря ни слова, вложил в его пальцы сигарету. Втянув едкий дым, Ги закашлялся с непривычки, но ничто во всем мире не могло бы обрадовать его в ту минуту сильнее, чем этот непроизвольный рефлекс. Он жив! Он избежал смерти в столкновении с маньяком, не принадлежавшим этой реальности, причем уже во второй раз. Везунчик, ничего не скажешь.

— Что дальше? — спросил Ги Галлара. Криомант пожал плечами.

— Зацепок тут на год работы хватит. Опознать жертв, изучить труп этериала, навестить бывшего и нынешнего владельца, в конце концов.

Ги протянул ему карточку, найденную в робе убитого рабочего.

— Вот вам первая зацепочка.

— Эйме? Интересно. — Галлар передал визиографию оперативнику. — Займешься этим, Экюйль.

— А я?

— А вы проведете ближайшие дни под домашним арестом.

Галлар со свистом выпустил через фильтры воздух, синим паром поднявшийся к небесам. Фраза о предстоявшем заточении прозвучала так, словно оно подразумевалось само собой.

— Но как же расследование? У меня же есть еще…

— В вашей власти только выбор места, — отрубил Галлар. — Или удобное вам, или участок. Все, что у вас есть, сообщайте мне. Что же это?

— Я о работе, вообще-то. Деньги сами собой в кармане не появятся.

Галлар не поверил. Скрестив руки на груди, он отвернулся от Ги к оперативнику со слабым желудком.

— Отвезешь гражданина Деламорре, куда он скажет, и останешься с ним до поступления дальнейших приказов. Ясно?

— Так точно!

— Будет хитрить или замыслит побег — разрешаю применять силу. Все, марш отсюда. Возьмете любой мобиль из тех, что сейчас подъедет.

От оперативника несло блевотиной и страхом. Его облегчение от того, что не пришлось противостоять этериалу, наложилось на новое ответственное распоряжение. Ги его словно насквозь видел. Полицейский рассчитывал вернуться домой, к жене, родителям или просто пустым стенам и дать там выход всему ужасу, который накопился внутри. Способ — алкоголь, истерический припадок или даже опий — не имел значения. Ему пришлось на время затворить кошмарные переживания и отложить наступление катарсиса.

— Как тебя хоть звать-то?

Оперативник прислонил ладонь ко рту, чтобы избавить собеседника от кислого запаха. Похвальная учтивость, но в сложившихся условиях Ги ее не оценил.

— Роже.

— Роже, значит. А я Ги. Раз уж мы с тобой на некоторое время стали неразлучны, постараемся скрасить совместный досуг?

Роже остановился.

— Вы пытаетесь меня запутать?

Вид у него стал еще более жалким. Оперативник был еще совсем молод: моложе Ги года на четыре, а то и больше. Совсем мальчишка. В полиции он начал служить совсем недавно и, судя по всему, еще не полностью осознавал, с какими опасностями сопряжен избранный им жизненный путь. Даже физиономия его не вязалась с образом оперативника. Круглое лицо с припухлыми щеками, волосы ежиком, нос картошкой, широко расставленные глаза — Роже был счастливым обладателем самой что ни есть крестьянской внешности. И угораздило же его пойти в полицию!

— И в мыслях не держу.

— Тогда к чему эти вопросы?

— К тому, что на тебе лица нет, Роже, ясно? Ты струганул при виде трупов, и кто посмел бы тебя обвинить? Сейчас мучишься, спрашивая себя, "не трус ли я", "как я подвел товарищей". А еще ты никогда не был так счастлив, как сейчас. Угадал?

Роже кивнул.

— Со мной так же было, — признался Ги, чтобы поддержать парня.

— Такой же позор?

— Позор? Я не назову так твое нынешнее состояние. Сейчас мы доедем до блиц-отеля, сядем у стойки, и я расскажу тебе о самом первом разе, когда по-настоящему страшно было мне.

***

Кемет — второй по величине континент Старого Света. По сравнению с ним Ио совсем мала. Если взять территорию от Гиберрии до западной границы Криевии и сравнить с Кеметом, то в размерах метрополии сильно проиграют колониям. Заморские земли Эльвеции в два с половиной раза обширнее ее самой. Одних джунглей там столько, что ими можно покрыть половину Эльвеции. Но до дождевых лесов никому нет дела. Жизнь кипит в основном на побережье.

Там я и родился. Мой родной город называется Порт-Анджан. Он раскинулся на самом берегу Океана Тефис в местности под названием Лангмаланж, в переводе "Смешение языков". Порт-Анджан — это своего рода разделитель. По одну его сторону процветает относительно цивилизованная и бойкая торговля. Жителям Лангмаланжа есть чем поделиться с миром. Они торгуют слоновой костью, алхимическими ингредиентами, сахаром, специями, кофе и — изредка и полулегально — рабами. По другую сторону вытянувшегося вдоль бесконечных пристаней города простирается невообразимых размеров равнина, превращенная предприимчивыми эльветийцами в плантацию. Именно там выращивают сахарный тростник, фрукты, сладкий корнеплод и кеметское клейкое зерно. Плантация Лангмаланжа — воплощение несправедливости и угнетения.

Родителям принадлежала небольшая по общим меркам плантаций делянка. Наша семья выращивала только сахар. Трудилось на нас около пяти десятков кеметских негров. Отец постарался подобрать слуг из одного и того же племени, но получилось у него лишь отчасти. Двадцать кеметцев действительно быстро нашли общий язык, еще двадцать пять или около того без проблем влились в общую послушную группу благодаря знанию языка. Пятеро новичков с одного из аукционов стали настоящей головной болью. Чернокожие гиганты с заточенными по людоедским обычаям зубами отказывались работать, задирали других и постоянно порывались сбежать. Ни к какой пище, кроме мяса, они не притрагивались. Стоит ли говорить, что именно к этим странным, пугающим людям и потянуло тринадцатилетнего мальчишку…

Большинство слуг прекрасно знало меня. Бегая на плантации, я порой таскал для негров печенье и конфеты из материнского серванта. Я вообще был добрым ребенком и жалел трудяг, гнувших спину даже не ради собственного блага, а для обогащения родителей. Родителей я обожал, но самым частым вопросом, обращенным к ним, было: "А почему вы заставляете черных выходить в поле?" Они отвечали, что таков заведенный порядок, что негры не против и тому подобное. Лет до десяти я охотно в это верил, ибо слуги всегда улыбались, видя меня в полях, и ничем не выдавали своих горестей, а принимая угощение, шутливо кланялись и трепали меня по волосам грязными мозолистыми ладонями.

Взрослея, я осознавал, что жизнь негров значительно горше, чем возделываемый ими тростник. Первую смерть в поле я увидел за год до знакомства с каннибалами. Старый работник просто упал на колени в оросительный канал и начал медленно клониться вперед, но высокие стебли не дали ему свалиться. Так он и встретил конец — на коленях перед растением, пожравшим его силы. Пока отец уводил меня прочь, я наблюдал, как другие негры поднимают товарища, чтобы унести его туда, откуда никто не возвращался — в большую глиняную ступу на самом краю плантации.

С той поры я стал проводить с неграми гораздо больше времени. Я выучил их язык, чтобы понимать, чем они делятся друг с другом за работой и в часы отдыха. Запасы материнских печений не успевали пополняться, хотя никто меня за это не ругал. К исходу двенадцатого года жизни я уже довольно бойко лопотал на самом распространенном наречии кемети. У меня даже появились приятели среди слуг. Парни восемнадцати-двадцати лет охотно играли со мной, негры постарше не прогоняли меня, когда я подходил послушать их разговоры, и никто никогда не причинял мне зла. Кеметцы чувствовали, что из меня вырастет чуткий и внимательный хозяин, мечта каждого чернокожего в Лангмаланже.

А потом появились они.

"Каннибалы" — так назвал их отец. Значения этого слова тринадцатилетний я не знал. Родитель купил их, чтобы поручить самую тяжелую работу — проведение каналов. Он только что выкупил клочок земли у соседа и намеревался засадить его новым сортом тростника, более сладкого, но прихотливого и влаголюбивого.

Осуществить задуманное он смог нескоро и без помощи каннибалов. Заставить их работать не могли даже удары палки (я видел, как отец лупил негров по плечам, и это зрелище побудило меня несколько дней избегать его). Великаны с заостренными зубами стояли столбами и не двигались с мест, терпеливо снося наказание, но не сдавая позиций.

— Я поговорю с ними, — предложил я отцу на третий день.

— Не смей подходить к каннибалам, — был ответ.

Я не послушался. Удержать подростка — дело не менее сложное, чем склонить гордых людоедов к труду. Прокравшись к помещению, в котором содержались новые слуги, я постучал по стене рядом с решетчатой дверью. Из темноты ко мне сделал шаг самый высокий и мощный из кеметцев. Он не носил одежды, и его тело блестело от пота и казалось ненастоящим, сшитым из буйволиной кожи и натертой до блеска маслом.

— Благосклонности духов, — поздоровался я, но традиционное приветствие не сработало.

Гигант присел на корточки, обхватил прут решетки и выдохнул мне в лицо несколько отрывистых звуков. Речь — если это была она — показалась мне нелепой и угрожающей одновременно. Я попытался снова.

— Не. Знать. Ты, — раздался голос из-за спины гиганта.

Второй каннибал приложил руку к груди.

— Враг, — сказал он. — Съесть.

И добавил несколько звуков странного языка каннибалов. Судя по всему, он отпустил шутку. Великан, сидевший передо мной, ощерился. Толстый язык ощупал острия треугольных зубов. А я не нашел ничего умнее, чем прошептать:

— Кого съесть? Меня?

Людоед разразился сиплым хохотом, а я бросился наутек. Следующую неделю я с колоссальным удовольствием исполнял наказ отца не подходить к каннибалам.

На родителей работали и белые. В полях за неграми присматривали четверо наемных ружей из Вольных Земель. Это были прожженные пройдохи, любившие лишь деньги и пользовавшиеся любым шансом применить силу к слабым. Слуги ненавидели их. Как-то раз одна девушка, занимавшаяся обработкой собранного тростника, взяла с меня обещание уволить надсмотрщиков, когда я войду во владение плантацией.

Если отец бил каннибалов только единожды, то надзиратели занимались этим постоянно. Того самого гиганта, который рассмеялся в ответ на предложение съесть меня, они жестоко колошматили прикладами винтовок. Второму они порвали губу и нос, еще одного держали лицом вниз в канале, пока он не стал задыхаться. Особо усердствовал в деле вразумления негров самый старый из них, безобразного вида разбойник по имени Виллем. Именно по милости этого Виллема я подошел к дому-тюрьме каннибалов во второй раз.

— Почему вы упрямитесь? — спросил я, хотя даже не был уверен в том, что меня понимали. — Вас же не отпустят.

Мне не ответили.

— Виллем забьет вас насмерть.

— Виллем. Враг.

И больше ничего. Как ни старался я донести до людоедов мысль о том, что они могут облегчить свою жизнь, я лишь потратил время. Не впустую, как выяснилось позднее, но без успеха в том деле, которое я задумал, когда перебарывал страх перед хохочущим великаном с зубами как у крокодила.

Однажды родители уехали на ежемесячную ярмарку в город, оставив меня под присмотр Виллема и его лихих парней. Я читал в своей комнате, когда с плантаций донеслись выстрелы. Отбросив в сторону книгу, я подбежал к окну. Со второго этажа прекрасно просматривалась большая часть нашего надела, и возле клети людоедов я заметил дым. Слуги носились между рядов тростника без какой-то видимой цели. Они были напуганы. Сбежав на первый этаж, я направился было к двери, но тут в дом буквально влетел один из надсмотрщиков. Винтовка тряслась в его руках так сильно, что я забоялся, как бы он не выстрелил ненароком в меня.

— Что там, Брюн?

— Тише ты! — Брюн прижал к губам палец.

Логика его не поддавалась пониманию. Врываясь в дом, он оставил дверь открытой, так что тишина бы не помогла. То, что произошло потом, осталось в моей памяти настолько ярким сполохом событий, что забыть его, вероятно, поможет только старческое слабоумие.

Внутрь вошел каннибал, самый большой и страшный. Надсмотрщик вскинул винтовку, но гигант отмел ее в сторону рукой. Пуля пробила голову льва, висевшую на стене. Брюн потянулся за ножом. Людоед перехватил руку надзирателя, подтянул его к себе, сграбастал в гибельные объятия и вцепился зубами прямо в лицо. Дернув головой, кемети отхватил нос Брюна. Проглотил и тут же укусил снова — за нижнюю челюсть. Рывок — и вырванная челюсть полетела на пол. Швырнув изувеченного обидчика в стену, людоед повернулся ко мне.

— Съесть, — улыбнулся он.

Я стоял, не смея шелохнуться. Негр подошел ко мне, положил руку на плечо и легонько, почти ласково, потрепал.

— Съесть.

Развернувшись, людоед пошел прочь из дома. Захлебывавшегося кровью Брюна он добивать не стал. Я не двигался до тех пор, пока в дом не забежал один из слуг, которым я носил сладости, и не увел меня подальше от жуткого зрелища.

***

— Знаешь, что страшнее всего? Знать, что ты бессилен, — сказал Ги. — Людоед мог убить меня, но не стал. Не все зависит от тебя, Роже, так что тебе нечего стыдиться.

Оперативник часто закивал, а Рейнольд, который также слушал захватывающую историю о дикарях и угнетателях, молча долил обоим бренди.

— А занятнее всего то, что пострадали все надзиратели, кроме Виллема. Этот старикан застрелил двух напавших на него людоедов и благополучно прятался в их же собственной клети. Помогать своим друзьям он и не подумал.

— Как вообще эти людоеды выбрались на свободу? — спросил Рейнольд.

— Никто не знает.

— И куда делись трое остальных негров?

— Убежали через плантации. Бьюсь об заклад, их поймали и повесили или расстреляли. Плантации-то колоссальных размеров, там особо не спрячешься. Но я об этом не слышал и не хотел слышать.

— Да уж, история, — выговорил Роже.

— Весело мне жилось.

— Что было дальше?

— Не хочу рассказывать. Много хорошего, но много и плохого. Кемет — это место такое, там ничего не бывает ровно и гладко. Либо радость и благоденствие, либо тотальная смерть и страдания.

— Вот почему вы так импульсивны? Какое вам было дело до этой мануфактуры?

Роже развезло. Он проговорился об "Анниверсере" при Рейнольде, да и вообще клевал носом. Ги с легкостью избавился бы от незадачливого стража, но портить отношения с Галларом новой выходкой было не в его интересах.

— Правда твоя. Любопытство тоже родом с Кемета.

Давненько Ги не засиживался за разговорами в мужской компании. Пусть Рейнольда он знал меньше недели, а Роже — и того меньше, поведать историю о каннибалах он почему-то пожелал только им. Оставив стойку помощнице Рейнольда, чье имя Ги все порывался спросить у нее самой, но отчего-то не решался, все трое переместились за столик. В "Шаловливой проказнице" было пусто: тяжелое начало рабочей недели не смущало лишь не обремененного никакими обязательствами и к тому же посаженного под домашний арест Ги.

От Кемета они перешли к политике. Обычно темы колоний к этому и приводили. Общество Эльвеции никак не могло определиться с тем, благо заморские территории или проклятие. Ги склонялся к первому. Все же без присутствия сильнейших держав все земли севернее экваториальных джунглей давным-давно подмял бы под себя Великий Разлом. Сдерживая арканократию и укрепляя собственную экономику пусть жестоким, но эффективным способом, державы Ио сохраняли мир в Старом Свете.

Роже пьяно покачал головой.

— Это не оправдание, — изрек он.

— Раз в столетие Разлом развязывает войну. Угадай, что будет, если он одержит верх.

— Все равно колонии — бесчеловечный пережиток, — заплетающимся языком пробормотал Роже.

Никто не стал спорить. Оперативник говорил правду. Но факт бесчеловечности не отменял факта необходимости сохранения системы.

— Галлар говорит, что де Валансьен даст колониям независимость.

— Это еще почему? — вмешался Рейнольд.

— Не знаю. Но Ай-Лак его должен был чему-то научить.

— Откуда тогда его слова о равенстве для всех? Или он не сможет обеспечить свободы в колониях? — поддержал Рейнольда Ги.

— Не знаю я. Галлар так говорит, сказано же. — С этими словами Роже смежил веки.

— Есть местечко для него? — спросил Ги Рейнольда.

— Отыщем. Ты еще со мной?

— Наверное, нет. Мне тоже надо отдохнуть. Ну, и с сегодняшнего дня я у тебя застрял на неопределенный срок. Продолжим завтра.

— Как пожелаешь.

Поднимаясь в комнату, Ги рассчитывал на блаженное безделье в кровати, но мечтам его, как это частенько бывало в последнее время, суждено было разбиться о чужую волю. В номере постояльца ждала незваная посетительница. Женщина Каали Сенга сидела на постели, подобрав под себя ноги. В одной руке она держала дамский пятизарядный револьвер.

— Прикрой дверь и не думай бежать, — сказала она, когда Ги появился на пороге.

Пришлось подчиниться.

— Сядь!

Он занял кресло.

— Чем обязан?

— Живучестью, — промурлыкала женщина. — Я впечатлена, а господин — тем более. Как ты сумел убить Далиравару?

— Кого?

— Гневного брата. Убийцу-в-Вуали. Ты знаешь, о ком речь.

— Это не я, а криомант.

Женщина сморщилась в презрительной гримасе.

— А я не раз ему говорила, что он попадет на сильного врага. Дурак. Несчастный дурак.

Положив револьвер, она встала.

— Ты, наверное, думаешь, что я убью тебя, — подойдя к креслу, занятому Ги, гостья примостилась на подлокотнике. — Это не так. Напротив, хозяин предлагает тебе сотрудничество.

— К чему тогда револьвер?

— Метод убеждения. Вдруг бы ты бросился бежать, поднял шум, наделал глупостей. Вы, смертные, имеете склонность к необдуманным решениям.

— Смертные имеют. Вы, по-моему, не относите себя к их числу.

— Ах, мои манеры! — всплеснула руками незнакомка. — Мое имя Йоналишарма. И я ракша.

Йоналишарма потянула за юбку, обнажая голень. Из-под одежды высунулся длинный хвост, по-кошачьи ударил несколько раз по ковру и скрылся из вида. Йоналишарма одернула юбку.

— А Каали Сенг… — начал Ги.

— Смертный. Он мой хозяин. И хозяин Далиравары, да найдет он Путь-Назад быстрее, чем пролетит вечность. И ваш друг.

— Друг? Сомневаюсь, что могу назвать так человека, приказывавшего демону убивать ни в чем не повинных женщин. А если бойня в Железном Городе и на мануфактуре — тоже его рук дело, можете передать ему, что я отказываюсь от любого предложения.

— Вы говорите о вине, Ги Деламорре, — сказала Йоналишарма, поднося сложенные ладонями руки к лицу, — которая не лежит на господине, клянусь в этом Пустотой. Далиравара вышел из-под контроля. Благодаря господину он не прекратил существования в этом мире, но управлял им вовсе не Каали Сенг.

— Я почти потерял нить ваших раздумий.

— Далиравару украли, если тебе так будет понятней. Маг по имени Амарикус.

Это имя Ги уже слышал.

— Значит, это он убивал актрис?

— Он отдавал приказы, это знаю я, знает и господин. Из-за него я здесь. Мы думали, что Далиравара прикончил тебя, когда обнаружился подставной Убийца-в-Вуали, но ты здесь, а брат вернулся в Пустоту. Ты интересен нам, Ги Деламорре.

Ги предпочел промолчать. Оценив его сдержанность, Йоналишарма продолжила.

— Услуга за услугу, Ги Деламорре. Ты помогаешь нам с одним делом внутри Партии, а мы в ответ восстанавливаем твое доброе имя после победы на Гран-Агора, даем тебе работу, если пожелаешь.

— Не слышал, чтобы мое имя было запятнано.

— Братья ван Рёки думают по-другому.

— Что?

Высокий чин Партии Справедливости вполне мог водить личное знакомство с ван Рёками, но какие у них могли быть беседы касательно простого служащего юридической фирмы?

— Есть у них к тебе пара вопросов. — Йоналишарма грациозно потянулась. Ну точно кошка! — Например, по поводу Рыбьего Черепа. Сколько тебе заплатили конкуренты ван Рёков, выкупившие игорный дом за день до того, как к ним явился представитель Шедерне?

Ги перестал что-либо понимать.

— Очень удобно складывается, правда? Ты получаешь задание свести Рыбьего Черепа и ван Рёков, затем исчезаешь, сделка проваливается, причем с треском и последствиями для братьев, а потом ты воскресаешь из мертвых. Чудеса — да и только!

— Послушайте! — Молодой человек поднял руку, чтобы обхватить Йоналишарму за плечи, но вовремя спохватился, что перед ним сидел не друг и не коллега, а вовсе этериальная сущность, обладавшая, судя по всему силищей, не уступавшей братниной.

— Вся внимание.

— Ни с какими конкурентами сделок я не совершал, никаких денег не брал и препятствий ван Рёкам не чинил, откуда бы вы все это ни взяли. Измышления ваши похожи на какой-то бред.

— Объясни это ван Рёкам, когда господин расскажет им о тебе, — предложила ракша. — Ты ведешь свою игру, в этом мы уверены. Мы не собираемся мешать тебе, тем более сейчас наши пути совпадают и идут в одном направлении. Но, если ты пойдешь без нас, мы вынуждены будем отстранить тебя с дороги, нашими ли силами или с помощью ван Рёков.

— Похоже, мне все же придется выслушать предложение.

— Умный выбор, — одобрила Йоналишарма. — Речь идет об Амарикусе, как ты уже, наверное, догадался.

— У вас война в Партии?

— А в какой партии ее нет? — изрекла демоница. — Все, что от тебя требуется, — помочь нам уничтожить его. Поделишься с нами находками, направишь по нужному следу криомантов — в общем, станешь тем лицом, который уберет Амарикуса вместо господина. Де Валансьен трепетно относится к вражде партийцев и накажет господина, если тот вступит в прямой конфликт с первым магом, а вот ты — другое дело.

— Значит, пешка в чужой игре?

— Пешка? Не думаю. Я бы сказала, что ладья. Разменивать ее мы не намерены, не бойся. Просто согласись — и я покину тебя. Ты будешь волен делать все, что угодно, но с условием, что все деяния направишь на крах Амарикуса и отведешь их от господина. Тем более, кое-какие документы у тебя на руках. Красная смола — хорошее начало.

— Красная смола?

— Вспомни то, что отобрано у мертвых пустынников, — ответила ракша.

КС! Так вот о чем говорилось в аудиограмме Амарикуса. Красная смола. Но что это такое?

— И все? — спросил Ги.

— Все, — кивнула Йоналишарма. — Таково наше предложение. Нарушишь — сотрем в порошок. Преуспеешь — наградим. Не справишься — забудем о тебе. Честная сделка, соглашайся.

— Мне нужно подумать.

— Хорошо. — Демонесса протянула бумажку с номером. — Аудиографируй сюда слово "смола", если согласишься. Завтра.

Ги убрал карточку в карман.

— Почему именно "смола"?

— Почему бы и нет? — ответила Йоналишарма, вставая. — Сделай правильный выбор, Ги Деламорре. Друзья в этом мире лишними не бывают, а уж в Пустоте — тем более.

***

Среди всего, что произошло за один безумный месяц, знакомство с Йоналишармой стало, пожалуй, самым непонятным. Ни к чему по сути не обязывавшая сделка, намеки на важность Ги для каких-то закулисных войн внутри ПСР, откровения, которых молодой человек даже от друзей бы не ожидал. Говоря о его собственной игре, демонесса льстила. Вел партию вовсе не Ги. Случайным визит ракши не был. Он зачем-то понадобился Каали Сенгу. И угораздило же Сенга притащиться именно в "Шаловливую проказницу"! Или даже эта встреча была запланирована?

Отложив размышления на завтрашний день, Ги лег в постель с книгой и читал, пока не начали болеть глаза. На следующее утро он вышел из комнаты, чтобы послать несколько аудиограмм. Возле двери на приставленных друг к другу стульях дремал Роже. Решив не будить доблестного оперативника, Ги прокрался к лестнице, спустился в холл и подсел за уже ставшее "его личным" место у стойки.

— С добрым утром! — приветствовала его девушка.

— Ага. — Он кивнул. — Яичницу сообразите?

— Конечно. Вы у нас надолго, как я погляжу.

Она ненадолго скрылась за дверью, которая, как подозревал Ги, вела в кухню, затем вернулась и поставила перед ним чашку кофе.

— Выпейте пока. Вы рано встали, так что заряд бодрости не повредит.

Поблагодарив, Ги мигом расправился с душистым горячим напитком.

— А у вас есть книга кодов аудиографа?

— Не водится. Отсюда мало кто отправляет сообщения.

— Логично, — согласился Ги. — А курьер водится?

— Есть какой-то мальчишка. Я не шлю сама ничего, но Рейнольд иногда ему платит за доставку-другую.

— Найдете? Есть к нему одно порученье. Даже два.

Девушка вновь исчезла в кухне, на сей раз довольно надолго. В иной ситуации Ги бы извелся, но теперь времени в его запасе было более чем достаточно. Утащив из-за стойки два бланка и ручку, он написал два послания — Свену и Челесте. Волшебницу Ги просил не беспокоиться и ждать дальнейших писем. Свену же пришлось накатать настоящую повесть, в которой описывались все события, произошедшие после их последней встречи. В завершение Ги просил уделить время для ответа.

Девушка вернулась во время работы над письмом, так что большую его часть Ги писал, поглощая яичницу. Паренек, которого привела помощница Рейнольда, буквально смотрел ему в рот, мешая сосредоточиться. Курьеру Ги оставил четверть яичницы с целым желтым глазком.

— Это задаток, — сказал Ги жующему подростку. — Монетку получишь, как вернешься.

— Я беру по две монетки за адрес, — пробубнил тот с набитым ртом.

— Яичница стоит четыре, — солгал Ги. — Дорогое заведение, понимаешь?

— Вы мне не целую дали, — не растерялся паренек.

— Ну ладно. Две монетки.

Мальчишка приободрился, затолкал в себя остатки кушанья и, не удосужившись даже прожевать, проглотил. Забрал письма, наизусть и без запинки повторил названные адреса и выбежал через парадную дверь. Настоящий маленький трудяга!

А Ги пересел к аудиографу. Прежде всего, он передал Йоналишарме сообщение про смолу (настраивать ее против себя все равно было глупо). Затем ради поддержания дружественных отношений послал пару нежных слов Жоржетт. Заключительным штрихом стала удочка, закинутая на бывшую работу: Ги послал аудиограмму по своему коду в фирме Шедерне. Состояла она из анонимной просьбы сообщить, как продвигается дело ван Рёков, и обратного номера.

— Если придет весточка из "Шедерне и партнеров", сообщите, — попросил Ги девушку. Посидел немного и все же спросил: — А как вас, кстати, зовут?

— Луиза.

— Луиза. Прелестное имя.

— Спасибо. Я замужем.

Он пожал плечами. Замужем — так замужем. Для него лично это значило очень мало. Во-первых, волочиться за Луизой Ги не стал бы, даже будь ее сердце свободно, во-вторых, практика показывала, что при обоюдной симпатии кольцо на пальце останавливало от адюльтера разве что святых или законченных ханжей. GH, милая GH, как много ты открыла в непостижимом женском мышлении!

Поднявшись к себе, Ги упал на кровать и продолжил читать. За книгой он провалялся до самого обеда, отвлекшись лишь на стук проснувшегося Роже, который осведомился, все ли у подопечного в порядке. О Йоналишарме, само собой, Ги рассказывать ему не стал. Отделавшись от оперативника парой мало чего значивших фраз, привилегированный узник вновь погрузился в чтение. Чужие переживания отвлекли от мыслей о собственном положении, которое при всем установившемся спокойствии никак нельзя было назвать стабильным и безопасным.

В обед Роже зашел вновь и настойчиво попросил составить ему компанию. Спускаясь, Ги почуял, что запах блевотины еще не до конца выветрился. Да ведь бедолаге Роже не предоставили времени на элементарный туалет! Ги стало немного стыдно. В номере была ванна, а он не предложил парню даже умыться.

— Тебя не собираются сменить?

— Пока Галлар не отменит приказ, я тут, — ответствовал Роже убитым голосом.

— Не пора ли ему задуматься об этом? Может, отправить аудиограмму?

Роже посмотрел на Ги, как на прокаженного.

— Что вы! Он страсть как не любит, когда кто-то оспаривает его приказы! Я еще хочу послужить в полиции.

Они сели за свободный столик, и Луиза подбежала к ним с подносом, на котором дымились тарелки с луковым супом. Ели вынужденные соседи молча. Роже обжигался и неаппетитно чавкал, Ги ковырял сырную корочку и тянул время. За супом последовало мясо на кости, которое оперативник проглотил за минуту. Ги попросил вина, с сожалением выложив на стол очередную монету. Заточение лишало его возможности пополнить запас денег.

Ближе к вечеру, когда Ги дочитал "В Пустоту" в шестой раз, вернулся мальчишка-посыльный с запиской от Челесты. Она была краткой: "Держись. Дядя уведомлен и даже заинтересован. Ч". Свен, по словам курьера, не передал назад ничего, но наградил за труды двумя монетками.

— А я думал, шваи все грубияны и драчуны, — поделился парнишка.

— Добрые грубияны и драчуны.

Мальчуган кивнул с видом прожженного знатока чужих душ. Ги выделил ему обещанную плату, бережно сложил письмо Челесты и поместил его рядом с компроматом на принца Франка. Вытащив еще одну книгу — бульварный роман, пользовавшийся успехом в первый год пребывания Ги в Лутеции — он завершил этот бездарный и бессмысленный день.

На следующий лучше не стало, разве что Галлар все же сжалился над Роже и прислал ему сменщика, долговязого носача, не снимавшего в помещении форменную фуражку и оттого выглядевшего как чрезвычайно важная, но чрезвычайно глупая цапля.

На третьи сутки вынужденного бездействия Ги стало одновременно и скучно, и тревожно. Оперативник цапля проявил себя неразговорчивым и замкнутым типом. Вытащить из него подробности о ходе полицейского расследования оказалось нереально сложной задачей. "Все под контролем", — сказал цапля, и под козырьком хитро блеснули крошечные глазенки. Галлар постарался подобрать идеальную кандидатуру для сведения пленника "Проказницы" с ума.

Все изменилось тогда, когда он уже почти смирился с судьбой затворника, вечером четвертого дня ареста. Постучавшись в дверь, цапля сообщил, что покидает пост, на который заступает сменщица.

— Бывай, дружище! — Ги вяло помахал на прощание.

Цапля скрылся в коридоре, а в номер зашла — Ги не поверил глазам — Эйме Карпентье собственной персоной. Оперативница заметно поменялась: густая копна волос превратилась в солдатский ёжик, лоб и нос обгорели до красноты, на щеке алели свежие царапины.

— Сюрприз, Ги!

Она захлопнула дверь, подошла к столику, ногой выдвинула из-под него табурет, села, закинув ногу на ногу, и многозначительно уставилась на бывшего сообщника.

— У Галлара своеобразное чувство юмора, — сказал Ги.

— Он даже не знает, что я здесь, никогда не узнает и никогда меня не отыщет. — Карпентье усмехнулась. — И вряд ли будет гневаться. Формально он не назначал порядок дежурства у "Объекта 21".

Интересный поворот событий!

— Это я «Объект 21»?

— В бумажках значишься так, но на деле только полный идиот не поймет, о ком речь. Галлар велел поднять все папки по делу об убийствах порноактрис. Видел бы ты, что творится в отделении!

Карпентье постучала ногтем по полированной поверхности столика.

— А ты мне не доверяешь, Ги, — констатировала она. — Думаешь, я подстроила нападение?

— Если это утешит тебя, я не доверяю никому.

— Тем не менее, к Галлару ты явился, а ко мне не стал.

— А что бы ты сделала? Вновь втянула меня в поход непонятно куда, который закончился бы стычкой с демоном и безвременной гибелью?

— Потише, Ги, — предупредила Карпентье. — Не советую портить со мной отношения!

— Они оказались испорчены, когда так вовремя появившийся после убийства Раву демон попрактиковался в искусстве разделывать живую плоть на мне, — взвился Ги. — Какой вывод я должен был сделать? Рассказать или сама додумаешься? Некая оперативница помогает мне с расследованием, знакомит с интересными людьми, проявляет живейший интерес к тому, что накопал я, затем убивает предполагаемого маньяка и скромно отдает все лавры. Спустя день меня кромсают, и я исчезаю с арены. Нет ни меня, ни убийцы: какой удобный момент, чтобы свернуть кровавую порнолавочку и превратиться в законопослушных членов социума! И это ведь сработало бы не только с порнографией. Мануфактура "Анниверсер" закрылась в то же время. И отель "Трансконтиненталь" так кстати сменил владельца. На что только не пойдешь, чтобы ко Гран-Агора предстать белым и непорочным!

— Так ты считаешь, что я заодно с убийцей?

— Я в этом почти уверен. А твой визит только укрепляет веру. Попробуешь пристрелить меня за это?

Карпентье сжала кулаки. Лицо ее покраснело еще сильнее — от гнева.

— Я не враг тебе, — медленно и отчетливо произнесла она.

— В таком случае, — указал на дверь Ги, — выполняйте указания Галлара, младший оперативник Карпентье. В них не входили разговоры с «Объектом 21».

Полицейская выдохнула, крепко зажмурилась и сжала виски ладонями, затем выпрямилась и посмотрела на Ги вновь. Голос ее зазвучал уверенней и спокойней.

— Ги, я понимаю, что тебе пришлось пережить.

— Нет не понимаешь! — Он приподнял рубаху, обнажив раненый бок. — Видишь? До сих пор побаливает.

— Хорошо, не понимаю. Но прошу выслушать меня. Это дело нужно довести до конца, а я не уверена, что Галлар станет это делать.

— О чем ты?

— ПСР должна победить, так он считает. У него личная заинтересованность в том, чтобы де Валансьен получил власть. Он поймает и накажет кого угодно, даже невиновного, но не верхушку Партии Справедливости.

— И ему дадут это сделать?

— Он убедителен, Ги, — ответила Карпентье. — И все привыкли верить его чутью и прислушиваться к его выводам. Галлар сможет доказать, что де Валансьен не при чем, даже если его за руку в этой твоей мануфактуре поймают.

— И поэтому ты здесь. Позволь напомнить: от руки демона я едва-едва не погиб, а Галлар разорвал этого самого демона на куски почти голыми руками.

Карпентье поморщилась.

— Ты боишься.

— А ты нет? Подумай еще раз, хочется ли тебе противостоять криоманту. Кроме того, ты можешь и ошибаться на его счет. Стал бы он тем, кем является, если б искажал результатырасследований?

Оперативница открыла рот, чтобы возразить, но Ги поднял руку.

— Прошу, не надо. Я не верю тебе и вряд ли когда-нибудь смогу поверить вновь. Аудиографируй в отделение и попроси смену. Или просто не мозоль мне глаза.

— Ни в какое отделения я больше не могу аудиографировать! Я сбежала. Галлар чует исходящую от меня опасность. Но хорошо. — Она встала. — Не смею тревожить твой покой своими страхами.

Она хлопнула дверью с удвоенной силой. Ги упал на кровать и закрыл глаза.

— Как будто я в чем-то виноват, — сказал он вслух.

Карпентье не стала терять времени, просиживая штаны в "Шаловливой проказнице". Когда Ги покинул номер, чтобы спуститься к ужину, на ее месте уже сидел настоящий сменщик офицера цапли. Куда ушла оперативница, Ги мог только догадываться, но надеялся, что его отповедь не подвигла ее на безрассудные поступки. Приготовившись к очередному бессмысленному вечеру, он заказал у Рейнольда бутылку белого. Налил бокал полицейскому, подсевшему за стол, но тот только покачал головой. Ги начинал скучать по безотказному Роже.

Первый глоток холодного вина вернул ему бодрость. Он начал приставать к оперативнику с вопросами о Галларе и расследовании. Тот отвечал нехотя, но хотя бы не молчал, подобно цапле, и не делал вид, что ему нет дело до объекта охраны. Из беседы Ги выяснил, что "Анниверсер" наводнили следователи, эксперты по демонологии и алхимики. Нового владельца отыскать не удалось, а Галлар подозревал, что и он убит и помещен в цистерну с ядовитым раствором. Что же до Партии Справедливости, то младших оперативников не посвящали в столь щекотливые детали, так что Ги не узнал, состоялся ли визит полиции к де Валансьену и чем он обернулся. Газеты, впрочем, хранили молчание. Де Валансьен оставался чист в глазах общества.

Запивая десерт третьим бокалом, Ги выдоил из оперативника его скудные знания о деле "Анниверсера" до последней капли и ввиду его серости и неразговорчивости потерял к нему интерес. Личное расследование зашло в тупик. Свобода передвижения, которой Ги лишил криомант, снова стала необходимым условием для помощи в разоблачении темных замыслов де Валансьена и его присных. Один визит к Свену, который отчего-то предпочел не отвечать на письмо, мог бы решить исход дела. Но нет.

— Хочешь узнать, что было дальше? — спросил Ги, пересаживаясь к стойке.

— Ты о чем вообще?

Рейнольд почесал затылок.

— О Кемете. Мне нечего делать, давай хотя бы тебя развлеку.

***

На северо-востоке Лангмаланжа раскинулась самая смертоносная пустыня континента, эй-Шаррар. Ни на одной карте мира не проведена пунктирная линия границы, отделяющей плантации от песков, поскольку ни юридического, ни практического смысла в этом нет. На эй-Шаррар не претендует ни одно государство. В пустыне испокон веков селятся только немногочисленные племена кочевников да беглые преступники, причем первые с завидной частотой находят и вырезают лагеря вторых.

Но даже от такого унылого и опасного места, как эй-Шаррар, есть своя польза для жителей Лангмаланжа. Летучие пески, заносящие пограничные плантации, представляют куда меньшую опасность, чем Великий Разлом. И раз уж я приблизился к тому моменту, когда обстоятельства вынудили меня покинуть родной край, эти самые обстоятельства необходимо всесторонне описать.

Итак, Великий Разлом. Точнее, Анкем — такое название жители Разлома дали своей стране сами. Означает оно "Первый на Кемете" и, в принципе, вполне справедливо. Такой силой, как арканократоры, на континенте не обладает больше никто и не обладал уже больше тысячелетия. Прозвище, принятое в остальном мире, происходит от особенностей расположения Анкема. Когда-то давно по территории государства текла самая полноводная река Кемета. Она обмелела во время одной из разрушительных войн, которые вел древний Анкем. Говорили, что чародеи выпустили ее из берегов, чтобы затопить неприятельскую армию, а обратно собрать воду не сумели. Еще я слышал, будто маги открыли врата в преисподнюю, через которые вода и ушла вниз. В общем, болтали многое, а что случилось в действительности, не знает никто, кроме самих властителей Разлома, ибо даже попасть в их страну необычайно сложно, не говоря уже о том, чтобы выведать какие-то секреты. Неоспоримым фактом остается одно: река потеряла воды и даже название, оставшись гигантским глубоким шрамом на теле Кемета, тем самым Великим Разломом. Города Анкема остались стоять вдоль пустого иссушаемого солнцем русла.

Лишившись единственного крупного источника пресной воды, Анкем на некоторое время ушел в тень на политической карте мира, но лишь затем, чтобы вернуться еще более сильным игроком. Маги, на которых всегда держалась власть в Великом Разломе, окончательно подмяли страну под себя. Анкем стал именоваться арканократией, во главе встал Солнечный Совет из десяти сильнейших чародеев, а корону Верхнего и Нижнего Анкема надел самый влиятельный их них, маг из рода Стригтов. С тех пор — а прошло уже семьсот лет — положение вещей в Разломе не меняется, даже династия Стригтов по-прежнему является правящим домом.

Технологический прогресс последнего столетия обошел Великий Разлом стороной, зато в изучении магии арканократоры достигли таких высот, что среди человеческих стран у них не осталось в этом серьезного соперника. Только тхейрасха, которые людьми не являются, могли бы составить конкуренцию колдунам Анкема. В Великом Разломе нет запретов на магию. Там можно заниматься некромантией, выращивать гомункулов из мандрагоры, создавать големов и скрещивать людей с животными. Неудивительно, что Анкем ненавидят и презирают в цивилизованном мире. Арканократоры отвечают тем же. Войны с Великим Разломом случаются с завидной регулярностью. Раз, а то и два в столетие очередной Стригт предпринимает попытку закрепиться на берегах Ио, но сталкивается с объединенным войском стран, на время вторжения забывающих о внутренних распрях ради общей безопасности.

Но если для метрополий Великий Разлом — угроза временная и не слишком серьезная, то кеметским колониям он доставляет множество проблем. Даже эксперименты магов зачастую представляют опасность для Лангмаланжа и других колониальных земель, как это случилось в тот год, когда из пустыни на плантации вышли живые мертвецы. Инцидент замяли, а арканократоры выплатили компенсацию семьям погибших плантаторов. Но это было скорее недоразумение, чем реальная попытка нанести по колониям удар.

В истории, завершившейся моим бегством, о недоразумениях речи не шло.

Эпидемии на Кемете — явление привычное. В джунглях обитает множество заразных насекомых, а пески порой приносят пустынную лихорадку — бич кочевников. Матросы с кораблей, швартовавшихся в Порт-Анджане, добавляют к прочим напастям Лангмаланжа сифилис и другие дурные болезни, которые бьют по не разбирающимся в сексуальной гигиене неграм. Все эти напасти привычны и легко одолимы. Справиться с искусственной лихорадкой Великого Разлома так и не удалось. Она прошла сама, исчерпав, видимо, свой магический потенциал, и прихватила вместе с собой четверть населения Лангмаланжа.

Мне было восемнадцать, и я начинал перенимать у отца управление нашей делянкой. Такая жизнь меня устраивала. Во-первых, это было приятно. Принимать решения и видеть, как они отражаются на конечном результате — ни с чем не сравнимое удовольствие. Во-вторых, как натура увлекающаяся, я с жаром взялся за дело и посвящал плантации все время. В полях я проводил весь день, а в доме появлялся лишь чтобы прикорнуть; у меня даже появилась тайная чернокожая подружка. Старинных друзей-негров я организовал в группы младших управленцев, убедил отца приобрести еще слуг и дать свободу старикам. Все шло хорошо, пока не пришла эпидемия.

Синтетическая лихорадка распространялась только по воздуху и обязательно поражала человека, стоило ему подойти к зараженному ближе чем на пять шагов. Страшный жар валил людей наземь, отнимая силы и высасывая жизненную энергию. Смерть наступала из-за удушья, когда иссушенные легкие переставали справляться со своей работой. Работавшие в полях кеметцы умирали сотнями и тысячами, надсмотрщики гибли вслед за слугами, а хозяева — вслед за надзирателями. Территории, граничащие с пустыней, опустели наполовину, и тогда из эй-Шаррара в Лангмаланж вошли войска арканократии.

До нас доходили слухи о беспощадных боевых магах, выжигавших плантации и обращавших людей в зомби, с востока к западному побережью потянулись беженцы, а по пятам за ними следовала синтетическая лихорадка. Насколько преувеличены были россказни, мы не узнали: анкемцы не достигли Порт-Анджана. То ли вовремя сработала дипломатия, то ли угрозы начать войну — на сей раз на территории самого Разлома — заставили арканократоров развернуться и увести отряды в эй-Шаррар. А лихорадка продолжала свирепствовать.

***

— Помню, — Ги отставил пустую бутылку в сторону, — как негры не пускали меня в дом, где умирали родители.

Рейнольд молча убрал бутыль со стойки.

— И потому ты уехал?

— Сбежал. — Ги попытался улыбнуться. — Не смог оставаться в Лангмаланже. Это был страшный удар, гораздо хуже, чем даже перспектива быть съеденным каннибалом. Делянку я продал соседу, тому самому, у которого отец некогда выкупил крошечный участок под новый сорт растений. Уступив ему всю плантацию по грабительской цене, я отправился в метрополию. Жизнь на Кемете наносила предательские удары в спину всякий раз когда я входил во вкус и начинал получать от нее удовольствие. И хотя у последних бедствий был вполне определенный виновник, воевать в одиночку с арканократией я не мог и не желал. В конце концов, мне было всего восемнадцать, и передо мной расстилалось непаханое и незасеянное поле возможностей пристроиться в жизни. Необдуманные поступки — бич молодости.

— Молодости? — переспросил Рейнольд. — Тебе сейчас-то сколько? Двадцать пять?

— Двадцать три. Но это ничего не значит!

— Да прям!

Рейнольд показал ему растопыренную пятерню.

— Ты еще действительно молод — это раз. — Он загнул указательный палец. — И волен выбирать. Каждый совершает собственные ошибки — это два, и, раз уж ты покинул Кемет, назад оглядываться не стоит: это удел глупцов и нытиков. Я вижу в тебе таланты — это три, и дураком будешь, если не найдешь им должное применение.

— Таланты?

— Они самые. Один день у тебя ушел на то, чего я добивался две седмицы. А история с этим маньяком! Он целый год потрошил девиц, а встретившись с тобой, меньше чем за месяц отправился назад в ад. Тебе что еще нужно, чтобы поверить в себя?

Не то чтобы Ги в себя не верил. Сам себя он считал человеком умным и толковым, но грубоватая похвала Рейнольда почему-то показалась необычайно приятной.

— Спасибо.

— Да уж не за что.

— Может, заодно подскажешь, что делать дальше? — улыбнулся Ги, и, к его великому удивлению, Рейнольд кивнул.

— Подойди вон к той рыженькой. Ее ночь стоит двадцать крон. За счет заведения, — передо постояльцем на столе появилась банкнота. — И прекрати уже, наконец, хандрить. Завтра все может измениться, так что лови момент и живи полной жизнью. И помни, о чем я тебе только что сказал. Повторять не буду.

Отказаться от денег было бы красивым жестом, но Ги решил плюнуть на красоту и, подцепив купюру, пошел прямиком к шлюхе. В конце концов, молодость не заканчивается в восемнадцать.

***

С малой родины Денн Ларе Галлар вернулся, не вызнав ничего интересного. Подруга Денн, которую он навестил во второй и последний день своей краткой командировки, только подтвердила догадки криоманта. Красивая и амбициозная девушка не смогла существовать в вакууме унылой повседневности и сбежала в поисках лучшей доли.

Младшие оперативники нарыли о Денн много другого. Она отличалась от прочих жертв демона, уничтоженного на мануфактуре. По большому счету, Ларе не обязательно было сниматься, чтобы заработать на жизнь. Она завела нескольких любовников среди богатых и влиятельных людей. Они рекомендовали ее друг другу (Галлар всегда презирал подобные развратные слабости), подыскали ей место в фирме Шедерне и в целом осуществили ее мечту. Неужели всего этого казалось вчерашней безымянной провинциалке недостаточным?

— Ты забываешь о других, — сказала как-то раз начальница Галлара, шеф отделения Лавуарр. — Почему ты забросил расследование восьми предыдущих убийств?

Криомант пожал плечами. Интуиция подсказывала, что разгадка кроется в деле Денн. Более того, несмотря на то, что его связь с "Анниверсером" была очевидной, Галлар предпочел отдать работу в мануфактуре на откуп другому старшему оперативнику, а сам еще глубже погрузился в темные тайны Денн Ларе. Вернее, в то, что считал таковыми. Уверенности в своей правоте у него не прибавилось.

Поисками сестры криомант занялся лично. Поручив Эйме Карпентье разослать запросы о ее тезке-новобранце во все отделения Лутеции, Галлар обошел всех знакомых криомантов и осведомился, поступал ли в их распоряжение некто Эйме из Вирденн-сюр-Ронн. Результатов он не получил. Парень то ли не доехал до столицы, то ли не стал пытать удачу на вербовочном пункте полиции.

О том, какую чудовищную ошибку совершил, Галлар понял, только когда Карпентье исчезла.

Она не вышла на службу в день доклада. На следующие сутки ее также не обнаружилось в отделении. Встревоженный криомант явился в отдел подбора и аудиографии, чтобы распечь не уследивших за коллегой работников, и остался там до вечера.

Главной обязанностью Карпентье была рассылка аудиограмм и пневмописем. Согласно общим правилам, копия каждого из отправленных сообщений складировалась в архивы, где хранилась пять предписанных законом лет. Нарушить это правило Карпентье не рискнула, и в ящике с надписью "Личная переписка сотрудников" Галлар нашел тот самый недостающий фрагмент, ради которого он ездил в Вирденн-сюр-Ронн.

Десятки писем, подписанных Aymé, мужским вариантом написания имени, которое давали и мальчикам, и девочкам. Фальшивая Эйме, точнее, ее имя записывалось бы как Aymée, сочиняла удивительно трогательные письма, которые отправляла чужим родителям. Вивьенн Ларе, кем она была на самом деле, жила чужой жизнью. О том, что случилось с настоящим Эйме Карпентье, Галлар мог только гадать.

Теперь криомант мог объяснить и рвение юной сотрудницы, с которым она докапывалась до убийцы, оборвавшего жизнь ее сестры, и расстрел того, кого она сочла виновным, и недавнее дезертирство из рядов полиции. Он догадывался, что Вивьенн Ларе знала значительно больше, чем показывала, и жалел, что неосторожным приказом вспугнул ее.

Так дело Ларе зашло в тупик, потеряв особенность, уникальность. Отличало его только обстоятельство родственной заинтересованности, не более того. Донеся это до Лавуарр, Галлар столкнулся со стеной холодного гнева.

— Мне нужен результат, — сказала первая оперативница. — Не рассуждения и уж тем более не подрыв боевого духа команды. Никому не говори о Карпентье! А ко мне приходи, когда найдешь хотя бы подозреваемых.

— Они есть.

— Не тех, которых зовут Филипп де Валансьен, — отрубила Лавуарр.

Галлару осталось только повиноваться. В запасе оставались считанные дни. Гран-Агора близилась, и каждый час приближал к премьерскому креслу Эльвеции человека, карабкавшегося к нему по трупам. Сколько трупов оставалось скрытыми, криомант не ведал. И отчего-то боялся узнать.

15. Красная смола

Одержав верх над политическими противниками в Ай-Лаке, де Валансьен перестал нуждаться в Каали Сенге как устранителе. Назначение наместником в северную провинцию на границе с Че-Тао не стало полной неожиданностью, но нанесло болезненный удар по амбициям и планам одержимого. Амарикус, который, несомненно, приложил руку к удалению Каали Сенга, лично навестил соперника в его доме. Наблюдая, как мрачнеет лицо читавшего приказ де Валансьена одержимого, колдун легонько потирал друг о друга кончики пальцев — едва заметный злорадный жест торжествующего победителя не укрылся ни от Каали Сенга, ни от Йоналишармы. В ту же ночь она сказала, что Амарикус перешел все допустимые границы и перед отъездом не мешало бы отправить Далиравару перерезать ему горло.

Ничего подобного Каали Сенг, естественно, не приказал. Политических разногласий с Амарикусом у него практически не было, а рисковать положением, достигнутым с таким трудом, он не хотел. Раз уж чародей определил его как соперника, наиболее разумным шагом был как раз уход в тень. Да, новых вершин в захолустной провинции не покорить, но разве не сытая жизнь в удовольствие была конечной целью мальчика, сбежавшего от гнева служителей Каали в Кахой Дхат? Одержимый умел сохранять спокойствие в тех ситуациях, когда легко было наделать глупостей и потом горько пожалеть о содеянном. Он успокоил себя мыслями о том, что на севере наверняка найдется масса поводов проявить таланты и не пропадать из вида де Валансьена.

Неприятное чувство возникло даже не из-за того, что де Валансьен столь легко отделался от него, едва грубая сила перестала играть роль. На то у лидера Партии нашлось бы резонное объяснение. Больше всего Каали Сенга мучило осознание того, что им воспользовались враги. Легкость, с которой магнаты опрокинули влияние правящей партии, вызывала уважение и испуг. Варден и де Сен-Фавр наглядно продемонстрировали, кто на самом деле является хозяином Ай-Лака, а ему, человеку, сыгравшему одну из первых ролей в возвышении де Валансьена, отвели роль мальчика на побегушках. Понял ли де Валансьен, что Каали Сенг слаб как политик, отсылая его туда, где не наломать дров? Избавлялся ли от раздражителя Благословенного Союза? Изображал ли красивый жест перед новыми партнерами?

Незначительность — вот что терзало одержимого. Он мнил себя стратегом, по дням рассчитавшим свой путь из низов к вершинами власти в Ай-Лаке, но при этом допустил кучу детских ошибок. Не принял в расчет другие партии, не озаботился разузнать о тех, кто держал в руках крупнейшие капиталы провинции, да что уж там, даже самого де Валансьена он так и не изучил, не говоря уже об Амарикусе. Заигравшись в убийства и йоналишармины интриги, Каали Сенг упустил самое главное. Расплата последовала незамедлительно.

Расплата или урок?

Йоналишарма высказалась на этот счет в несвойственной ей мрачной манере. "Что бы ни происходило, твоя цель — покорять вершины, а не пасти овец на склонах гор", — заявила она и даже не назвала Каали Сенга господином, что выглядело как одновременно брошенное сгоряча оскорбление обманувшейся в надеждах любовницы и упрек верного соратника, чьи чаяния оказались преданы недостаточным рвением. Далиравара, напротив, приободрился и с нетерпением ждал возможности выйти на охоту в отдаленных землях, где наверняка были дожидающиеся своего часа жертвы.

Последняя встреча с Филиппом де Валансьеном произошла за день до отъезда. Новоявленный генерал-губернатор пригласил Каали Сенга в тот самый чайный дом, где отдал приказ устранить предшественника.

— Не думай, что я избавляюсь от тебя, — сказал де Валансьен. — Провинция велика, и мне нужны верные люди повсюду.

— Куда направится мэтр Амарикус: в Кахой Дхат или Онг Чанг Лам?

Эльветиец отреагировал с видимым раздражением.

— Ревность — дурное чувство, — рявкнул он на родном языке. — И ты должен уяснить, что между тобой и Амарикусом — пропасть. Пропасть магических навыков, ума, опыта и преданности. Работай над тем, чтобы стать таким же незаменимым спутником, как и он. Работай там, куда тебя посылаю я, ясно? Иначе твой пост займет кто-то более понятливый.

Одержимому показалось, будто ему ударили между ребер, выбив воздух из груди и лишив возможности дышать. Де Валансьен впервые дал понять, где в его новой схеме он видит Каали Сенга: на отшибе, вдали от настоящих решений, по ту сторону пропасти между белыми и рабами, по нелепой случайности пришедшимися ко двору в определенный момент.

— Я все понял, — сказал он.

— Славно-славно, — смягчился эльветиец. — Я ценю тебя, Каали Сенг, но не приведи тебя Отец злоупотреблять моим доверием в Бан-Че. Буду следить за твоими успехами и регулярно снабжать поручениями. А дальше — поглядим.

С таким напутствием Каали Сенг и отправился в Бан-Че. Пограничная провинция встретила его проливными дождями. В джунглях, где располагался единственный город отринутого всеми богами захолустья, как раз начинался сезон ливней. Бан Кусао, та самая столица провинции, находилась как раз в самой гуще леса и состояла из каменной крепости, построенной древними че-тао, большого, но практически заброшенного монахами монастыря и жилого квартала, не вымиравшего только из-за фруктов, в изобилии росших вокруг города, да обезьян, жилистая плоть которых заменяла все остальное мясо. Самые отчаявшиеся ели насекомых, но Каали Сенг узнал об этом не сразу.

Приехав, он первым делом выгнал из крепости предыдущего наместника. Тот уверял, что пригодится, но Каали Сенг велел ему отправляться в Хаймин, а затем послал по следу чиновника Далиравару. Де Валансьен не осведомился о судьбе несчастного в своем первом послании, и одержимый счел это добрым знаком. В отличие от всего остального.

К торжеству идей Партии Справедливости Каали Сенгу пришлось вести двести тысяч айлакцев, густо перемешанных кровями с южными че-тао. Почти все они влачили настолько жалкое нищенское существование, что даже растолковать им что-то было до крайности сложно. Задумываться о чем-то, кроме бурливших животов, они отказывались наотрез. Каали Сенг пытался обращаться к горожанам Бан Кусао с речами, но встречал лишь тупые, покорные кивки и полное безразличие к приказам. Наказывать их смысла не было, поскольку отнимать у них попросту было нечего, а жизнями они не дорожили. Кахой Дхат в сравнении с Бан Кусао в воспоминаниях одержимого представал чудесным градом с золотыми вратами и открытыми погребами.

От упокоившегося среди ливневых лесов предшественника Каали Сенгу перешла канцелярия, состоявшая из трех лопотавших на ломаном эльветийском секретарей и хитрого злопамятного че-тао по имени Цзянлянь Фу. Формально Фу исполнял обязанности первого помощника наместника, но на самом деле занимался одним только собственным обогащением. Че-тао владел единственными в Бан Кусао кожевенной мастерской и кузницей, имел с них доход и хлопотал над законами, ставившими его в выгодное положение в сравнении с остальными торговцами и мастерами. В новом наместнике он быстро распознал угрозу и начал предлагать взятки и сыпать намеками на связи в столице. Подавив желание своими руками сломать шею пронырливому бумагомараке, Каали Сенг попытался взять от него ту единственную ценность, какой он владел, а именно — сведения о порядке вещей в провинции.

Фу рассказал, что никто и никогда не занимался Бан-Че. Эльветийцы не слали денег, не строили дорог и вообще не интересовались провинцией. Местные власти при немом попустительстве столицы проводили годы в состоянии, близком к полной апатии. Даже Че-Тао, некогда владевшее территорией провинции, не предпринимало попыток вернуть ее под свой контроль. Бан-Че никому не приносил выгоды и, следовательно, игнорировался.

— Но должно же у вас что-то ценное быть, кроме мартышек и ядовитых змей? — спросил как-то раз Каали Сенг.

Цзянлянь Фу помялся, теребя в руках веер.

— Вообще-то есть кое-что, господин.

— И что же?

— Красная смола, — произнес Фу и опасливо замолчал, словно ляпнув что-то постыдное.

О красной смоле Каали Сенг никогда не слышал.

— Есть в джунглях такие деревья, — пояснил заместитель, — которые плачут красной смолой, если их надрезать. Растут они в самой глуши, но даже одно дерево может обогатить вас, господин. Красная смола ценится магами. Она вызывает видения и усиливает их, если мой ничтожный разум верно понимает.

— И почему ты робеешь, когда говоришь о ней?

— Красная смола запрещена, господин. В старину один чародей поднял восстание против Сына Неба. Он давал своим бойцам смолу, и они становились могущественней, чем придворные маги. Тогда генерал Лю собрал своих людей и выступил против дерзновенного чародея.

— Короче, — приказал Каали Сенг: история о генерале Лю его не интересовала.

— Чародей потерпел поражение и был подвергнут линьчи. А красную смолу Сын Неба запретил.

— Но это ведь было тысячу лет назад наверняка, — как всегда вовремя, ввернула Йоналишарма.

— Тысячу и еще двести, госпожа, — сказал Фу.

— И с тех пор запрет не снят?

— Нет. Но о смоле мало кто знает. Здешние легенды никого не волнуют, господин, кроме скромных любителей преданий вроде вашего ничтожного слуги. Деревья считались вырубленными до последнего, как повелел Сын Неба. Но, — че-тао сощурил и без того узкие глаза, — кто ищет, тому благоволят девять добрых духов.

Каали Сенг протянул че-тао золотую крону.

— Здешние легенды, мой славный помощник, сделают меня величайшим правителем Бан Кусао. А ты мне поможешь. Тебе придется по вкусу награда, уж поверь.

***

В первую экспедицию Каали Сенг вложил собственные деньги. Опустошив карманы и оставив про запас только активы, лежавшие на счетах в Хаймине, одержимый набрал в отряд самых отчаянных жителей Бан Кусао, а также с помощью Цзянлянь Фу дополнил его наемниками из Че-Тао. Последние знали секреты выживания в джунглях лучше, чем кто угодно другой, потому запросили сумму, оставившую Каали Сенга практически нищим. Одержимый мог лишь догадываться, был ли причастен к этому грабежу Фу, решивший обобрать хозяина.

В наказание за недоказанную вину Каали Сенг поставил Фу во главе экспедиции, велел Далираваре следить за ним, а сам остался в крепости с Йоналишармой. Демонесса как могла развлекала его все то время, пока от экспедиции не поступили первые письма. В их ожидании одержимый извелся и озлобился. Он начал подозревать Фу в том, что тот решил забрать деньги и смыться подальше от Бан Кусао. Далиравара должен был убить че-тао в этом случае, и это слегка успокаивало. Вместе с тем, даже месть за глупое предательство не приблизила бы Каали Сенга к красной смоле. Да и существовала ли она вообще?

Потом посыльный-айлакец принес записку. Иероглифы Фу Каали Сенг понял прекрасно: деревья, плачущие красной смолой, найдены. Вместе с бумагой курьер доставил склянку с густой жидкостью бордового цвета. Экспериментировать на себе одержимый не стал. Он послал Йоналишарму на поиски мага в город. Приведенного целителя, изможденного костлявого бородача, он заставил проглотить несколько капель смолы. Видений не последовало, и Каали Сенг скормил ему все. Наблюдая за целителем, одержимый с легкостью вычислил момент, когда смола начала действовать. По тощему телу пробежала дрожь, глаза закатились, рот открылся, а дыхание сбилось на частые вздохи, словно у страдающего заложенным носом. Добиться от подопытного каких-либо доказательств усиления магических способностей не удалось, но Каали Сенгу хватило и того, что, выйдя из транса, целитель пал на колени и принялся благодарить господина за дарованную милость пребывания в царстве богов.

— Не выйдет оружия — продадим как опьяняющее зелье, — сказал Каали Сенг Йоналишарме, выставив целителя из крепости и строго-настрого запретив кому-либо рассказывать о произошедшем.

Демонесса согласилась. Она не разделяла энтузиазма хозяина, но его приподнятое настроение не могло не передаться ей магически.

Каали Сенг отправил гонца с приказом доставить всю собранную смолу в город. Первая партия, пришедшая спустя два дня, состояла всего из двух небольших кувшинов. Вместе с ними в Бан Кусао вернулся один из наемников Фу.

— Деревья прорицателей редки, господин, — оправдывался он. — За день натекает не больше чайной чашки.

— Передай Фу, — ответил одержимый, — что даже за каплю сокрытой от меня смолы последует наказание.

— Мастер Фу никогда не решился бы на столь низоственный проступок. — Наемник поклонился и счел за благо исчезнуть с глаз долой.

Низоственный. Каали Сенг усмехнулся. Даже самые грубые и невежественные че-тао стремились приукрашивать свою речь. Выходило плохо.

Продавать смолу в Бан-Че было некому. Покупатели могли бы найтись, но ни один из них не располагал деньгами, которые Каали Сенг планировал просить за магический наркотик. Требовалось налаживать новые связи. Первым делом он известил о находке де Валансьена. Скрывать что-либо от генерал-губернатора он не предполагал: раскрытие тайны грозило потерей всего, что было достигнуто. Амарикус, разумеется, узнал о красной смоле одновременно с де Валансьеном. В ответной аудиограмме он просил прислать образцы смолы. Де Валансьен не потрудился даже поблагодарить за ценную находку.

Каали Сенг послал Амарикусу фунт красной смолы, а сам принялся искать покупателей за пределами Ай-Лака. Труды посыльных, информаторов и переговорщиков требовали все больше и больше золота. Одержимый велел доставить в Бан Кусао часть средств из столицы. Красная смола продолжала прибывать в крепость и скапливаться в погребах, а желающих ее приобрести все не находилось.

Спас положение Фу. Связей в Че-Тао у него, как оказалось, было налажено предостаточно. Вернувшись из первой экспедиции, он с легкостью сбыл партию самой старой смолы на родине. Это предопределило его роль в авантюре. Ни в какие леса Каали Сенг его больше не посылал. Фу стал связующим звеном между ним и магами Че-Тао. А в карман наместника — и в казну провинции — потекли первые барыши.

Второй удачей стал интерес Амарикуса. Колдун убедился в ценности смолы и потребовал у Каали Сенга добавки. Одержимый согласился, испросив взамен денег. Амарикус, относившийся к своему немалому состоянию как к средству достижения целей, даже не стал возмущаться из-за корыстного отношения товарища по Партии. Он выкупил за огромные деньги оставшиеся запасы смолы и сделал заказ на две следующие партии.

Продажа смолы сделала Каали Сенга богатым человеком, вдвое богаче, чем до экспедиции. Часть выручки он пустил, разумеется, на вторую экспедицию и постройку в сердце джунглей временного поселения, в которое впоследствии сослал на работы десятую часть мужчин Бан Кусао. Между столицей провинции и поселением пролегла дорога, выстланная располовиненными стволами срубленных деревьев. На то, чтобы довести ее до идеального состояния, ушел не один месяц, зато потом Каали Сенг купил несколько паромобилей и стал использовать для транспортировки смолы их.

Впервые Каали Сенг увидел деревья, дарившие красную смолу, на исходе первого года пребывания в Бан-Че. Поселок добытчиков к тому времени разросся до крошечного, но все же городка, в котором постоянно проживало несколько семей, открылись лавка и знахарская приемная.

— Добро пожаловать в Каали Сенг, господин, — приветствовал одержимого первый надзиратель городка.

Поселение, названное в его честь… Каали Сенгу это льстило. Он вышел из паромобиля, подал руку Йоналишарме и ступил на землю, ставшую по его воле самой важной в провинции. Каали Сенг появился в центре джунглей, и отвоевать место у тропических лесов, пресекавших любое вторжение со свойственной только им жестокостью, удалось лишь отчасти. Стена деревьев окружала поселок со всех сторон. Толстые стволы, перевитые лианами, заслоняли солнечный свет и создавали неприятное ощущение запертой комнаты, живой, дышащей, неисследованной и опасной.

Большинство построек Каали Сенга выглядело ветхими и неопрятными. Десяток хижин-бараков, сколоченных на скорую руку, свидетельствовали о том, что практически все рабочие воспринимали городок всего лишь как временное пристанище и не планировали задерживаться в нем надолго. Основательно потрудились только над домами надзирателей, магазином и жилищем целителя. На самой окраине были еще и землянки, но Каали Сенг почел за благо в них не заглядывать.

Надзиратель провел одержимого к деревьям, которые будоражили его разум гораздо сильнее, чем проблемы всех рабочих вместе взятых.

— Как они называются?

— Не знаю, как бы их звали ученые мужи, — ответил надзиратель, хлопая по темно-бурой коре лесного великана, — для нас они — плачущая вишня.

— Вишня?

— Плоды, господин. Очень похожи на вишню.

Каали Сенг обошел плачущую вишню, чей ствол был иссечен сотнями рубленых ран, оставленных тесаками рабочих. Некоторые из них лениво сочились густой бордовой кровью.

— Сколько их тут? — спросил Каали Сенг, хотя прекрасно знал ответ.

— Семь, господин. Мы постоянно отправляем людей на разведку, но остальные плачущие вишни стоят в такой глуши, куда так просто не пробраться. А еще змеи, насекомые и хищники… Мы потеряли полсотни следопытов за полгода.

Одержимый не испытывал ни малейшего сожаления по поводу погибших следопытов. В его воображении в Каали Сенг уже мчались машины, способные валить вековые деревья, уничтожать лианы и прорубаться сквозь лес, снося все на своем пути и открывая дорогу к новым сокровищницам, полным красной смолы. В это стоило вложиться, но пока что строить радужные планы было рановато, Каали Сенг понимал это и сам. Красная смола сделала обеспеченным его, но выручки, получаемой от ее продажи, не хватало на что-то серьезнее удовлетворения личных амбиций и поддержания городка в жизнеспособном состоянии.

Стоя в вечной тени деревьев, переживших империи и не обращавших внимания на катаклизмы, сокрушавшие мир за пределами ливневых джунглей, одержимый погрузился в мысли, полные опасений и надежд.

Де Валансьен, казалось, совершенно забыл об одержимом. Шли месяцы, которые Каали Сенг вскоре прекратил считать, а распоряжений в Бан Кусао почти не приходило. Если кто и связывался с ним, так это Амарикус, да и то исключительно по поводу поставки очередной партии красной смолы. Каали Сенг не задумывался над тем, что делает с магическим наркотиком колдун. Впервые за долгое время он радовался существованию Амарикуса.

Цзянлянь Фу вместе с его заказчиками из Че-Тао приносили гораздо меньше, чем Амарикус. Колдун Партии Справедливости предлагал вдвое больше, чем маги с севера, чтобы заполучить смолу, он перебивал ставки че-тао и делал заказы на еще не доставленные из Каали Сенга партии.

— Он опасен, — напомнила как-то раз Йоналишарма. — Ты не знаешь, куда идет смола, выкупаемая Амарикусом, и я не знаю.

— Куда бы ни шла, без денег у нас нет шансов даже справиться с этой провинцией, — отвечал Каали Сенг. — Пусть Амарикус делится своими богатствами, ведь и он не знает, как их трачу я.

— Никак, мой повелитель, ты их не тратишь. Ты не представляешь, что делать дальше.

Одержимый прогнал демонессу прочь и запретил показываться ему на глаза, пока он не призовет ее назад. Признавая правоту Йоналишармы, он, тем не менее, гневался на нее за то, что она вскрыла его потайные страхи-язвы. Он действительно не знал, ни как грамотно распорядиться деньгами, ни как расширить свое новое дело. Каали Сенг уже не был рад тому, что вообще ввязался в добычу красной смолы. Он мог собственными руками дарить Амарикусу власть и силу, а у него даже не хватало смелости отказать в продаже смолы.

Мучительные месяцы сливались в годы. Каали Сенг жил по инерции, ломая голову над тем, как разорвать круг, в который он сам себя загнал. В столице де Валансьен творил невиданные дела: даровал айлакцам полноценное гражданство, провел выборы, на которые допустил и белых, и туземцев, и на которых одержал сокрушительную победу. Под его руководством колония расцвела. Местные дельцы, получив право свободного производства и торговли, обогатили казну и открыли перед де Валансьеном путь в эльветийскую политику. Партия Справедливости заговорила о себе в метрополии.

В Бан-Че не поменялось больше ничего. Предложить миру жители лесной провинции могли разве что красную смолу да хищных паразитов, но в последних не было нужды, а первой торговал только наместник, а деньги откладывал в банки и не пускал в ход. Городок Каали Сенг не рос, Бан Кусао оставался столицей бедняков и отчаявшихся людей.

Тридцатилетний юбилей — время вступления в пору расцвета — Каали Сенг встретил без оптимизма. Прошло без малого десять лет с момента побега от культа Каали, а продуктивными из них были только первые три. Одержимого это сводило с ума.

Он многого достиг, но в дни триумфа человека, на которого он сделал ставку, в Хаймин его даже не пригласили.

А потом явился Амарикус.

Колдун приехал в Бан Кусао самолично. Сопровождали его пятеро партийцев и крючконосый делопроизводитель, которого Каали Сенг иногда видел на общих собраниях. О визите одержимого не уведомили. Ему оставалось только расселить гостей. Правда, наплевав на правила приличия, встречать их он отправил Йоналишарму, а сам просидел в своих покоях, пытаясь собрать волю в кулак и встретить Амарикуса во всеоружии.

Колдун не спешил с личной беседой. Поприветствовав Каали Сенга на вечере по случаю приезда высоких посетителей, Амарикус исчез из поля зрения на два дня. Затем все же заявился, передав удобное время встречи через айлакца-секретаря. Из чувства противоречия одержимый настоял на переносе встречи, хоть это ничего и не решало. Амарикус не стал возражать и в назначенный час явился в приемную.

Одержимый не видел соперника больше пяти лет, но, встретив его в дверях своего кабинета, с изумлением отметил, что маг ничуть не постарел, по крайней мере, внешне. По прикидкам Каали Сенга Амарикусу стукнуло восемьдесят или что-то около того, но годы никак не отразились на нем. Все та же горделиво прямая спина, мелкие морщинки и благородная седина. Никаких признаков увядания и распада, сопровождавших старость.

Пригласив Амарикуса в кабинет, Каали Сенг плотно закрыл дверь и послал мысленную команду Далираваре, таившемуся за скрытой дверью. Он не знал, сохранил ли маг способность читать мысли, но скрывать недоверия не желал. Пусть Амарикус знает, что ему не рады.

— Прекрасно устроился, — сказал колдун, без приглашения располагаясь в кресле и вытягивая длинные ноги. — Прошу простить, старые кости уже не те, стоять мне в тягость.

Каали Сенг не сомневался, что редкий молодой силач сравнится с Амарикусом в живучести и выносливости, но из вежливости понимающе кивнул.

— Чем обязан?

— Полагаю, сначала стоит извиниться за столь спонтанный визит. Я понимаю и одобряю твою осторожность. — Маг с безошибочной точностью ткнул пальцем в ту сторону, где прятался ракшас. — Филипп совершил глупость, оставив тебя без поддержки, я неоднократно говорил об этом.

— И что же?

— Ему не до тебя, уж не обижайся. Управлять Ай-Лаком — не то же самое, что свергнуть генерал-губернатора, боящегося собственной тени.

— Тогда почему он обратился ко мне сейчас? — Каали Сенг приказал Далираваре выйти из потайной ниши.

Демон встал за спиной Амарикуса.

— Твоя служба здесь окончена.

— Так просто? — Каали Сенг позволил себе усмешку.

— Да, так просто. Ты нужен Филиппу в Хаймине.

— А добыча красной смолы?

— Отныне это моя забота, — спокойно ответил Амарикус.

— Забота? — моментально вскипел Каали Сенг. — Да знаешь, сколько сил я вложил в это дело? И ради чего? Чтобы его отобрали у меня, едва я кому-то где-то понадобился?! Я тяну здесь лямку уже шесть лет. Шесть проклятых Матерью лет. И что я вижу…

— Тише, — прервал гневную речь колдун. — Красная смола — собственность провинции, а распоряжается ей генерал-губернатор. Филипп дал тебе время на обогащение, разве нет? Пришла пора послужить ему в другой роли.

— Филипп ли?

Это был даже не намек. Каали Сенг впервые открыто обвинил Амарикуса в интригах, и, похоже, мага такой поворот ошарашил. Он застыл с выпученными глазами и приоткрытым ртом, осознавая, что именно только что сказал одержимый. Оцепенение, впрочем, прошло очень быстро, и ответ колдуна был поистине страшен. Амарикус одним рывком оказался на ногах. Костлявая рука вытянулась в направлении Каали Сенга, и у того перехватило дыхание. Голова вдруг стала очень тяжелой, руки и ноги налились свинцом, и он едва удержался от позорного падения со стула. Далиравара сделал шаг вперед, повинуясь мысленному повелению, но Амарикус взмахнул второй рукой, и ракшаса отбросило прочь.

— Как ты смеешь открывать свою смердящую пасть?! — зашипел колдун. Его фигура, облаченная в бесформенный балахон, заслонила от Каали Сенга свет. Лицо Амарикуса превратилось в ужасающую маску, глаза засверкали красным.

Далиравара сделал попытку подняться, но второй магический удар со стуком вдавил его в пол.

— Ты здесь только потому, что Филипп находит тебя забавной игрушкой, а я недостаточно настойчив.

Амарикус сделал шаг. Стул с парализованным Каали Сенгом начал медленно двигаться спинкой вперед. Колдун шагал и шагал, а одержимого влекло магической силой, пока стул не уперся в подоконник. Тогда Амарикус ослабил хватку чар, и одержимый все же повалился на пол, точно куль с рисом. Неловко барахтаясь на полу, он слушал, что вещал маг.

— Ты завтра же уедешь отсюда и явишься к Филиппу, как послушная собачонка, коей и являешься, иначе я заставлю тебя откусить собственный язык и захлебнуться кровью. Поверь, это легче, чем щелкнуть пальцами. — Маг силой мысли смел в сторону стол, бумаги разлетелись по комнате, а Каали Сенг обнаружил, что извивается от боли у ног мучителя. — А о красной смоле ты забудешь. Ее для тебя больше не существует, усвоил?

Одержимый что-то промычал.

— На эльветийском ответь мне, грязный раб! — повелел Амарикус.

— Усвоил, — проскулил Каали Сенг.

— Так-то лучше!

Колдун окончательно отпустил одержимого, и тот перекатился на спину, пытаясь отдышаться. Он даже не услышал, когда за Амарикусом захлопнулась дверь.

16. Наброски

Ги проснулся от того, что кто-то настойчиво тормошил его за плечо.

— Уйди, красавица, спать хочу!

Ответом стал болезненный щелчок по носу. Вскочив, чтобы прогнать надоедливую девицу, Ги обнаружил, что оная ни к щелчку, ни к пробуждению отношения иметь не могла. Шлюха явно лежала на полу; на кровати оставалась только ее нога. Поднял спящего светловолосый молодой человек в темном костюме. Незнакомец приложил палец к губам.

— А кто ты, черт тебя дери, такой? — все же выпалил Ги.

Незнакомец скорчил кислую мину.

— Да у тебя изо рта несет, старик, — сказал он. — Дал бы время почистить зубы, но не могу. Эти очнутся.

Он показал пальцем себе под ноги. Приподнявшись, Ги увидел, что компанию девице составил оперативник, призванный охранять его покой. На лбу полицейского вскочила крупная фиолетовая шишка с кровоподтеком.

— Бесчеловечно бить их еще раз. — Неприятный гость вскочил с кровати и протянул руку. — Давай, одевайся, пошли!

Ги потянулся под подушку, но незнакомец вытянул из собственного кармана его револьвер.

— Как в воду глядел, — прокомментировал он.

— Я никуда не иду!

— Идешь. Свен заплатил, чтобы я тебя привел, и я тебя приведу. Если нужно — под дулом.

— Свен?

— Ну да, Свен. Касперссен или как его там? Такая масса жира и самомнения из внешних. К нему пойдем.

— И с чего бы Свену на такое идти?

— Да откуда я знаю! — В нетерпении незнакомец заходил туда-сюда по номеру, потом подобрал с кресла штаны и кинул их Ги. Тот машинально поймал одежду.

— Я тебе не верю.

— О Тьма великая! — всплеснул руками гость. — Какие нужны доказательства? Я залез к Мартену Одервье — так достаточно? Ты мне оставил жалкую сумму в десять крон. Похоже на правду?

Он подскочил к кровати и сунул в руки Ги рубаху. Их лица оказались совсем близко, и Ги заметил, что у незнакомца глаза редкого изумрудно-зеленого цвета.

— Слушай, старик, я Свена знаю, он за просто так за преступление платить не будет. Раз велел тебя доставить, значит, что-то важное случилось.

Ги посмотрел на гостя, потом на одежду.

— Я отвернусь, — церемонно сказал незнакомец.

— Можешь глядеть, — фыркнул Ги.

Одеваясь, Ги испытывал жгучее желание приложить по голове и незнакомца, после чего добраться до Свена и удостовериться в правоте только что услышанного без лишних ушей, но что-то подсказывало, что гость наверняка готов и к такому развитию событий.

— Значит, так. — Незнакомец оценивающе осмотрел одетого Ги, добыл из второго кармана мятную конфету и протянул ему. — Во-первых, съешь. Ненавижу запах изо рта. Во-вторых, пойдешь рядом со мной, ни с кем не заговоришь и, что бы ни произошло, не сбавишь шаг и не кинешься бежать.

— А как же…

— Я сказал, будешь молчать, — топнул ногой посланник Свена. — Ну, за мной.

На первом этаже начались чудеса. Рейнольд, не выспавшийся и злой после ночной смены, проводил беглецов взглядом до самой двери, но ничего не сказал. Незнакомец шутливо отдал честь, но Рейнольд махнул на него рукой и буркнул на прощание что-то нечленораздельное. На улице дежурил второй оперативник (Галлар, оказывается, расстарался), но и он всего лишь бросил на вышедших из блиц-отеля быстрый взгляд и брезгливо отвернулся.

Они пошли вдоль по проспекту. В утренний час прохожих было не так много, и затеряться в случае опасности в толпе у них не получилось бы. Спутника Ги это, впрочем, не волновало. Он бодро шагал чуть позади сопровождаемого и фальшиво мурлыкал популярную в низких кругах песенку о моряке и его неверной жене. Закончив последний припев, он словно убедился, что они достаточно отдалились от "Шаловливой проказницы", и заговорил.

— Вообще-то меня зовут Самрай. Это фамилия. А так Паризиус Самрай, только имени своего не люблю. Зови лучше Самрай. Паризиус — это в честь героя из древней легенды, был такой лучник, который похитил чужую жену. Ты же знаешь все эти заморочки с регистрацией магов. Талмуды на пыльных полках, бессмысленное множество якобы красивых имен. У меня и свое недурное было, а пришлось менять. Законы, мать их.

Самрай оказался очень разговорчивым, если не сказать — болтливым. Всю дорогу до Свена он рассказывал о своем славном родовом имени и о том, почему, в отличие от подавляющего большинства магов, не отрекся от него.

— Так-то Самрай — это только на эльветийском звучит. А вообще мой прадед из Энгли. С Этернидада, если точно, есть такой остров далеко на юге, только он оттуда уплыл в Ллинден. Выходцы с Этернидада, те, что попроще происхождением, в Энгли получают фамилию Саммерайль, ну, "Летний остров" в переводе. Он был Юджин Джеймс Саммерайль, вот как. А дед мой перевез семью сюда, в Лутецию. Не прижились на севере, да. А тут уж никто выговаривать "Саммерайль" и не стал. Стали звать то Саммераль, то Саммрайль, а потом так и сократили до Самрая. Но это ничего, я горжусь семьей. И матушка одобряет, что я не стал от фамилии отказываться. Это, говорит, эльветийцы ежели не хотят родства помнить, пусть не помнят, а мы не такие. У нас корни ого-го, мало у кого такие!

Поскольку идти пришлось довольно далеко, к концу пути Ги успел изучить все особенности патриархального уклада энглийских семейств, запомнить имена трех поколений родственников Паризиуса Самрая и изрядно ото всего этого устать. Чтобы перевести разговор на другую тему, он спросил Самрая, какой магией тот владеет.

— Так иллюзии же, разве не ясно? Знаешь, как ты выглядел для легавого и для громилы за стойкой блица? Как красавчик с напомаженными губками.

— Так ты… — Ги захлебнулся от негодования. — Ты превратил меня в дешевого мальчика?

— Не превратил, — хохотнул Самрай. — Просто придал вид. Ненадолго. Магия — это ж только полдела.

Он постучал себя указательным пальцем по лбу.

— Думать тоже надо чуток. Кого бы ожидал увидеть выходящими из покоев этот чурбан за стойкой? Только парочку. Женщиной, уж извини, тебя было представить сложно, так что сошел и содомит-любитель. — Он широко улыбнулся, вызвав желание выбить ему хотя бы часть зубов, один из которых, правда, и так был золотым.

Содомитом-любителем Ги бывать еще не приходилось, даже понарошку. Он замолчал и сделал вид, что ему неинтересно, о чем еще распространялся Самрай. Это не умерило пыл мага. Он болтал и болтал, но под конец странной прогулки Ги и в самом деле прекратил воспринимать его словоизлияния.

У самого входа в здание, в котором жил Свен, Самрай посерьезнел, а в приемную информатора вводил Ги с видом настолько деловым и утомленным, словно похищение едва не стоило ему жизни, здоровья и всех идеалов, в которые он верил.

Сам Свен сидел на диване. Девушки не было видно, зато никуда не делась вечная спутница швая — бутылка. На сей раз Свен предпочел водку.

— Ги Деламорре собственной персоной, — отрекомендовал Самрай.

Свен поднял голову и вперился в вошедших помутневшими от алкоголя глазами.

— А вещи где?

— Вещи? О них ты не говорил.

— Вот говно! — выругался северянин. — Забыл. В общем, бегом за ними, Зуммерайл.

Еще одно произношение энглийской фамилии позабавило бы Ги в другой ситуации, но не теперь.

— Стоп! — Он вклинился между магом и информатором. — Никто никуда не пойдет до тех пор, пока я не получу объяснение, какого черта я здесь делаю!

— А я никуда и не собирался, — добавил Самрай. — В блице уже наверняка стоит шум и дым. Нападение на легавого, все такое.

Свен почесал бровь, поднес бутыль к губам и опрокинул в себя добрый глоток.

— Поживешь пока здесь, Ги, — сказал он.

— Но почему?

— Обстоятельства так складываются, — с трудом выговорил Свен.

О каких обстоятельствах он нес околесицу, Ги не понимал и не желал понимать. День, неадекватно начавшийся, продолжался вполне в том же духе. Да и сам Ги явно повел себя, как глупец. С собой он взял только то, что оставалось в карманах одежды, поданной Самраем. В номере "Шаловливой проказницы" остался компромат на де Валансьена, все личные вещи и почти все деньги. Любой порывшийся в саквояже обнаружил бы бумаги, с помощью которых его легче легкого было бы скормить боссам Партии Справедливости. Не говоря уже о том, что фальшивая видимость его смерти развеялась бы в единое мгновение. Допустить этого Ги не имел права.

— Иллюзии не помогут? — спросил он Самрая.

— А ты знаешь, почему мой маленькой обман вообще сработал? — парировал маг. — Потому что никто не думал, что ты улизнешь. Развеять мои чары под силу любому, у кого дар есть. А попасть в клешни криоманта я не спешу.

Понять его было можно, но в тот момент решался успех всего расследования, и без того уже изрядно заторможенного внешним вмешательством. И Ги пошел ва-банк.

— А что если наградой тебе станет документ, который позволит шантажировать члена королевской фамилии?

— У тебя такой есть? — спросили одновременно Самрай и Свен.

Ги вынул из потайного кармана жилетки-безрукавки покаяние принца Франка. Какое счастье, что именно эту одежду ему подал утром иллюзионист!

Изучив бумагу, Свен утвердительно кивнул.

— Подлинник.

Глаза Самрая загорелись алчным огоньком.

— Придумаю что-нибудь, — бросил он и в тот же момент растворился в воздухе.

Была ли это магия или скорости придало желание завладеть дорогостоящей бумагой, Ги не понял.

Ги сел рядом со Свеном. Информатор был зверски, неприлично, бесконечно пьян. Срывы, подобные этому, наблюдались нечасто. Глаза швая подернула полупрозрачная белесая пленка, нос покраснел, губы и щеки опухли. Он покачивался даже в сидячем положении и, судя по всему, контролировал себя лишь благодаря тому, что в принципе много пил и привык к похожему состоянию. Кроме того, он не надел рубаху, выставив напоказ поросшую рыжим волосом грудь, вывалившееся поверх ремня брюхо и удивительно тонкие руки, не подходившие к массивной фигуре.

— Ну и надрался же ты!

— Ты не будешь презирать меня, — с неожиданной уверенностью в голосе сообщил Свен, после чего икнул и отер рот тыльной стороной ладони.

— Только если скажешь, что затеял все это по серьезной причине, а не из-за пьяного бреда.

Информатор предложил Ги водку. Тот выхватил бутылку из его рук и поставил на пол рядом с собой, не сделав ни глотка.

— Куда уж серьезнее.

— И что же это?

— Связи. — Свен обвел комнату руками, словно хотел показать масштаб происходящего.

— А если без загадок?

— Ну-ка!

Северянин с заметным трудом поднялся на ноги и, шатаясь, как пассажир парома при буйной качке, поковылял к своему столу. Ги помог ему взгромоздиться в кресло, и он начал копаться в ящиках, вышвыривая на стол одну папку за другой.

— Все, что здесь, — подытожил он свой нелегкий труд, — связано с убийством Денн, хочешь верь, хочешь нет.

Ги взглянул на подписи, которыми была снабжена каждая папка. "Рыбий Череп", "Трансконтиненталь", "Магические наркотики", "Алхимия", "Порнография с убийствами", "Наемники"… Целая куча подборок как на знакомые ему темы, так и на те, о которых он узнал впервые.

— И все это де Валансьен?

— Вряд ли один он, — ответил Свен. — Но так или иначе причастен.

— И я…

— И ты труп.

Свен провел пальцем по горлу.

— Тебя наверняка ищут. Побудешь тут день-другой, потом уйдешь. Скроешься где-нибудь, а еще лучше — уедешь из страны.

— Уехать? После того, что я узнал?

— Я узнал, — поправил Свен, — и позволил узнать тебе, потому что это честно. Но я не желаю твоей смерти.

— Пока что меня никто не убил.

— Только из-за того, что за тебя всерьез не брались.

Швай рассуждал удивительно складно для пьяного. Ги вынужден был признать его правоту. Судя по тому, что сделали с песчаными гиенами, демон с серпами считался у ПСР расходным материалом, а настоящие дела вершили другие.

Разложив папки в рядок, молодой человек открыл первую из них — с самой животрепещущей подписью "Порнография с убийствами". И сразу же понял, что Свен собирал материалы на протяжении довольно долгого времени, а свести их воедино смог только сейчас. В папке были визиографии девяти девушек — все до единой обладали при жизни яркой, запоминавшейся внешностью. Денн, на которую пускала слюни добрая половина "Шедерне и партнеров", в компании ослепительно рыжей красотки с пухлыми губами и дерзко вздернутым носом или темнокожей экзотической барышни откуда-то с Кемета выглядела бледно. Убийцы выбирали жертв со вкусом и садистской избирательностью. Полосовать эти лица серпами, рубить их плоть… Ги не мог бы вообразить более кощунственного акта. С обратных сторон карточек стояли порядковые цифры и имена.

Помимо Денн Ларе, ни одно имя не было знакомым. Тем не менее, две визиографии содержали лишь номера.

— А этих как зовут?

Швай пожал плечами. Ги положил визионки перед собой. Одной из безымянных жертв оказалась та самая кеметка. Черты второй смутно напомнили ему кого-то знакомого, но кого именно, он так и не сумел определить. Возможно, виной тому были слишком короткие волосы девушки, не скрадывавшие внимания зрителя и выставлявшие напоказ милые несовершенства ее лица: длинный подбородок и резко очерченные скулы. Ги развернул карточку. Номер семь.

Отодвинув визионки, он перешел к другим документам папки, коих оказалось немало. Свен откуда-то добыл газетные заметки (касавшиеся только двух первых девушек), квитанцию на выкуп частоты визионного канала, транслировавшего четвертое убийство, и переписанный от руки полицейский рапорт по Денн. Но если все эти бумаги и были напрямую связаны с убийствами, то другая — и более обширная часть подборки — повергла Ги в изумление.

— Даже не стану спрашивать, как ты это раздобыл, — сказал он Свену, перелистывая сшитые вместе листы.

— И не надо, — ответил информатор.

Пожелтевшая от времени бумага содержала расписанные в стихах способы пыток, извращений и жесточайших способов убийств. Несколько стихотворений были подписаны одной буквой или инициалами. А рядом с девятью из них Свен вывел собственной рукой номер и имя жертвы.

— Это заказы.

— Они. Я сразу дошел, только найти вот не мог. А знаешь, что еще интереснее?

— Ну?

— Два из девяти стихов есть в "Романтиконе".

— Да брось!

Ги подбежал к шкафу. Свен не протестовал, когда его друг, раскидав по полу ненужные книги, вытащил том "Романтикона". Вернувшись за стол, Ги начал сверять произведения. Первое обнаружилось сразу.

Четыре конечности, Лоно и шея. Любя и лелея, Вожу в оконечностиСерп, Оставляя полоски алеть. Хотел бы я в вечностиПрахом белея, Тебя не жалеяВ жестокой беспечностиЧертИскажение смерти смотреть.

Разделана, вскрыта, оставлена алчным глазам, Как рыба на рынке в умелых руках продавца. Не знаю, смогу ли проделать все это я сам, Но все лицезреть я желаю, коль будет в том воля Отца.

— По крайней мере, это написано качественней, чем то, что мы читали в первый раз.

— Ага. А номер пять, как ее там, исполосовали с ног до головы, живого места не оставили, — с трудом проговорил швай.

Ги поежился и принялся за следующее стихотворение. С ним пришлось помучиться, поскольку для чистового напечатанного в сборнике варианта поэт изменил три четверти строф. Получилось довольно жутко. Если черновик содержал всего лишь бездарно составленное описание смерти от выпитой кислоты, то в "Романтикон" попала совершенно безумная версия. Герой стихотворения давал влюбленной в него девушке выпить отравленное вино, после чего вел с ней беседу о жизни и смерти, заставляя описывать боль, которую причинял яд. В конце он целовал ее, символически забирая последний вдох.

— Вот ведь больная мразь! А кого так убили?

— Не знаю. Видишь, сколько тут стихов? Втрое больше, чем убитых актрисок.

— Или нет, — прошептал Ги.

Он вгляделся в визиографию, сопровождавшую стихотворение. На ней был запечатлен тот самый лирический герой, державший на руках бездыханную девушку. Голова несчастной запрокинулась назад, но, даже несмотря на это, Ги узнал ее. Жертвой отравителя стала не кто иная как Рози, нежить-служанка Челесты. Она выглядела совсем юной. До смерти на момент съемки ей определенно оставалось еще несколько лет.

— «Трансконтиненталь»!

Ги вскрыл одноименную папку. Разбирая бумаги из нее, он размышлял над тем, как сочеталось стихотворение, вышедшее в давнишней книге, с судьбой, постигшей настоящую Рози. Дело становилось все запутанней с каждой новой подробностью.

С отелем, как оказалось, все было непросто, причем с самого момента открытия. Старые газеты публиковали статьи, явно написанные по заказу Благословенного Союза и других роялистских партий, однако с определенной долей вероятности правдивые. Земля в Верхнем Городе досталась ПСР путем каких-то махинаций, само здание стоило денег, которые Рене де Валансьену взять было неоткуда.

— Если тебе интересно, добрая часть владений ПСР возникла в одно и то же время.

— Почти совпавшее с возвращением Филиппа из Ай-Лака. — Ги вытянул бумаги из папки "Наемники".

— Да, там то же самое.

Группа, воевавшая за социалистов во всех партизанских конфликтах и гражданских войнах последних пятнадцати лет под командованием одного из одиознейших грандкомандоров Вольных земель… и здесь виднелась рука Партии Справедливости.

— Сколько они поимели со всех этих войн?

— Миллиарды, — ответил Свен. — Но еще ценнее наработанное влияние. У них есть союзники во всех уголках мира.

— И как ты раньше не догадался?

— Не было вот этого. — Швай подцепил сложенную вчетверо бумагу, развернул ее и протянул другу.

Это было свидетельство о расторжении контракта с грандкомандором наемничьей армии за подписью некоего Ланфан-Виктора.

— Клерк в ПСР. Подставное лицо, как и все они.

— То есть наемники еще действуют?

— Стоят под ружьем. Может, готовятся к вторжению в случае поражения Партии.

Ги читал компромат на ПСР, пока у него не заболели глаза. В голове уже почти сложилась полная картина деяний де Валансьена и его партии-шайки. Действовали они нахально и с полной уверенностью в собственных силах. Де Валансьен выстроил настоящую преступную империю, снабжавшую его деньгами, которые, в свою очередь, шли на подкуп прессы, скрытые махинации против политических соперников и экономическую борьбу.

Справедливости ради, от собственных лозунгов о свободе и равенстве для всех он не отходил. Большинство законов, выбитых им в Генеральных штатах, шли государству на пользу. Де Валансьен зарабатывал сам и давал зарабатывать другим. Часть своих предприятий, как следовало из бумаг пяти-семилетней давности, он практически бесплатно раздал в чужую собственность, сформировав тем самым новый зажиточный класс, готовый отдать голоса за него.

"Трансконтиненталь" и "Анниверсер" были даже не верхушкой айсберга — подтаявшим льдом на его вершине. Военные действия приносили куда больше, равно как и торговля наркотиками, и проституция, и порнография, в том числе замешанная на крови. Предприятия де Валансьена-старшего, по всей видимости, переоборудовались для новых целей, поскольку об их существовании упоминалось только вскользь. Замороженное производство, якобы доставшееся в наследство от отца, ни на секунду не прекращало работу под бдительным оком Филиппа, но о том, что на самом деле творилось за стенами фабрик и мануфактур, оставалось только гадать. Какая судьба постигла тамошних рабочих? Этим вопросом Ги решил не задаваться, дабы не довести себя до нервного истощения.

— Можно ли что-то сделать?

Свен покачал головой.

— Этому не дадут ход. А еще я жить хочу.

— Понимаю. Но не оставлять же все на самотек!

— Кому от этого будет хуже? — возразил информатор. — Дело сделано, власть у де Валансьена в кармане. Теперь он успокоится.

— И примется за тех, кем пользовался на пути к победе. Оставит ли он в живых тех, кто занимался той же порнографией?

Швай не полез за словом в карман.

— Знаешь что? И пусть он их перебьет! Они все повязаны! Знаешь, что выяснил Зуммерайл, забравшись к Одервье?

— Не представляю даже.

— Найди его отчет в папке.

Перебрав кипу бумаг, Ги нашел искомый отчет. Размашистый почерк Самрая соответствовал его пылкой натуре. Из краткого, но не оставляющего простора для альтернативных суждений следовало, что девочки Одервье стали жертвами маньяка как минимум в трех из девяти случаях убийств.

— Понимаешь, что это значит?

— Де Валансьен манипулировал ими. Никто не застрахован от удара по главной звезде, все работают в постоянном страхе.

— Что-то вроде того, — согласился Свен.

— И знакомство с демоном не делало их жизнь проще. Если вообще причастен только один демон.

— Теперь чуешь, почему я не хочу связываться? Подборку видел ты один. Не даю гарантий, что не сожгу ее завтра в переулке.

— Но зачем? Отдай ее мне.

Информатор посмотрел на Ги. Хмель больше не застилал его взор, и молодой человек понял все без слов.

— Что ж, нет — значит, нет.

— Прости, — сказал Свен.

— Не за что извиняться, дружище. Всем нам есть что терять. Но отступаться я не хочу. Нет, не должен. Пусть это будет стоить мне жизни, но срубить голову этой гидре я попытаюсь.

Он поднялся.

— Зайдет Самрай — присовокупи бумаги из моего саквояжа к похоронному костру правды, — сказал Ги. — Все равно остаюсь сам по себе. И передай ему письмо принца Франка в награду за труды…

На улицах полным ходом шла подготовка к решающей схватке Гран-Агора. Агитаторы заполонили тротуары, стены зданий разоделись в цвета партий, равно как и радикально настроенные сторонники тех или иных кандидатов. До дня голосования оставалось совсем немного, и ровно таким же объемом времени располагал и Ги. Вновь предоставленный сам себе, он направился к единственному человеку, который еще мог посодействовать в разоблачении ПСР, — Челесте.

Поединок, о котором де Валансьен даже не подозревал, начался.

***

Криомант Галлар привык к чужому страху. Он чуял его везде. Если человеку было что скрывать, он боялся панически, если нет — то просто так, по привычке, потому что не мог иначе. Издав пятьдесят лет назад свой знаменитый Закон об изъятии младенцев-стихийников, премьер-министр Валуа совершил одновременно и преступление, и благодеяние. Галлар не мог найти в себе силы проклинать Валуа: он прекрасно понимал, что маги-полицейские — лучшее, что случалось с системой охраны правопорядка за всю историю Эльвеции. Но смириться с тем, что его лишили самого дорогого, права выбора жизненного пути? Ответа не было да и не могло быть. Каждый криомант, вырастая, все равно делал свой выбор. Галлар знал таких, кто отключал фильтры и уходил быстро и безболезненно. Были и те, кто рвался на самоубийственный штурм и падал, сраженный пулями или изрубленный мачете "драконов" или "петухов".

Галлар жизнь любил. Он ценил свою работу, то единственное, что приносило удовлетворение и питало гордость. А еще ему нравилось великое движение, составлявшее вечный круговорот бытия. Быть даже каплей в потоке событий мироздания, считал он, — уже повод не расставаться с жизнью, насколько бы предопределенной она ни была. Впрочем, даже это не было делом непоправимым. Расследование дела ПСР сулило славу и почет, сумей он достойно завершить его.

А нехватка времени вынудила его взять в свои руки операцию, без которой он вообще-то планировал обойтись.

Стоя перед приемной стойкой отеля "Трансконтиненталь", криомант впитывал страх управляющего. Сутулый мужчина в красной жилетке боялся Галлара по привычке. Он мялся и не знал, с какой стороны зайти, чтобы удержать оперативников от осмотра отеля, но делал это не по своей воле. Криомант прекрасно чувствовал, с какой неохотой управляющий тянет время. Он был бы рад избавиться от Галлара и его бригады. Впрочем, его страдания не могли длиться слишком долго. Намекнув на то, что криомантам не поручают незначительные дела, и предъявив ордер, который выписал на свое имя сам (маленькое преимущество полицейских-магов), Галлар получил доступ ко всем этажам отеля.

— Вы только не шумите там, ладно? — попросил управляющий, семеня за Галларом к лифтам.

Шуметь криомант и не собирался. Его интересовал только второй этаж, о котором он слышал от Ги Деламорре. Максимум третий, поскольку подтекам на потолке, которые упомянул Деламорре, также должно было отыскаться объяснение.

— Вызовите все лифты, — приказал Галлар. — Ты, Маруан, пойдешь к грузовому. Проводите.

— Грузовой не работает, — заюлил управляющий.

— Проводите, — повторил криомант.

Предосторожность с грузовым лифтом оказалась излишней. Тот, кого Галлар рассчитывал застать, оказался настолько самонадеян, что решил спуститься на одном из пассажирских. Криомант проследил, с какой скоростью сменяют друг друга номера этажей на табло над лифтом, убедился, что одна из кабинок задержалась на втором, встал напротив и, дождавшись, пока откроются створки, впихнул вышедшего оттуда человека назад, зашел сам и нажал на кнопку с номером 25.

— Я не лишаю тебя шанса спасти шкуру, Балаво, — сказал Галлар, поднимаясь на верхний этаж, — лишь потому, что мне нужны свидетели, готовые говорить на суде. Вздумаешь лгать или что-то отрицать — и я не выпущу тебя живым из этого отеля.

— Это произвол!

— Заткнись, мразь, тебе не позволяли говорить.

Галлар ударил Луи Балаво тыльной стороной ладони по щеке. Голова порнографа стукнулась о стенку лифта.

— Сейчас мы спустимся на второй этаж, — продолжал спокойным голосом Галлар, — где ты мне все покажешь и расскажешь.

— Что «все»?

— Все.

Криомант развел руки в стороны. Под шлемом-маской он улыбнулся, но Балаво все равно не мог этого видеть. Представив, что случилось бы с нервным порнографом, доведись ему узреть его лицо без маски, Галлар растянул губы еще шире. Через фильтры вырвалось сдавленное фырканье — смешок.

— Все, что сочтешь должным. А потом я оценю твою честность и поступлю сообразно сделанным выводам.

Двери кабинки отворились. В коридоре двадцать пятого этажа стояла семейная пара: он в костюме, она в вечернем платье.

— Извините, — сказал Галлар, — вам придется дождаться следующего лифта.

Спускались в полном молчании. Балаво потирал лицо, Галлар ему слегка завидовал: у него зачесалась спина, но дотянуться до нее он не мог; кроме того, как следует поскрести ее мешала форменная защитная броня. На втором этаже криомант вытолкнул Балаво в объятия поднявшихся оперативников, вышел сам и пошел по коридору налево, заглядывая в каждую дверь.

Как он и ожидал, организаторы порностудии пытались замести следы, но за короткое время успели не полностью. Все номера (а не один, несмотря на то, с каким усердием преступники пытались запутать Деламорре) находились в ужасающем состоянии. Балаво подошел к теме жесткого публичного секса с выдумкой. Кое в каких комнатах до сих пор с потолков свисали цепи, в одном стояло прикрученное к полу кресло с фиксирующими ремнями, а в другом — массажный стол, отличавшийся от обычного мелкими шипами, покрывавшими всю столешницу. Ванную королевского номера превратили в подобие холодильника мясника с крюками в стенах ивымазанным чем-то красным кафелем.

Выбрав наиболее пристойный номер, Галлар сел на диван (его-то почему не выкинули?), велел ввести Балаво и управляющего. Со вторым разговор был коротким: узнав, что управляющего наняли после покупки отеля новые хозяева, криомант выгнал его и напоследок посоветовал найти другое место.

Балаво выглядел жалко. Он не решался сесть, хотя в комнате пылилось еще три стула, и переминался с ноги на ногу, теребя рукав пиджака. Насладившись его отчаянием, Галлар вежливо предложил вернуться к беседе, начатой в лифте. В следующие полчаса он узнал много нового.

Продав "Трансконтиненталь", ПСР выхлопотала право на владение вторым и третьим этажами на полгода. Луи Балаво, бывший до сделки полновластным хозяином порностудий, превратился в работника, курирующего уборку, мусорщика, как он сам себя назвал. Империя, которую он создавал — пусть даже с помощью и под непосредственным контролем со стороны верхушки ПСР, — в одночасье рухнула из-за амбиций де Валансьена. Его оставили на произвол судьбы.

— И даю руку на отсечение — устранили бы, не успей ты завершить "уборку", — язвительно заметил криомант.

Слушая жалобы, Галлар молчал, хотя больше всего ему хотелось понять, как функционировала студия до продажи отеля. Когда Балаво дошел до этого, криомант подозвал его к себе, усадил на диван и отдал команду одному из оперативников вести протокол.

На Балаво люди де Валансьена вышли сразу после первой успешной трансляции. Молодому амбициозному режиссеру посулили покровительство, деньги и студию, оставив ему полное право распоряжаться подбором актеров, декораций и сюжетов. Судя по всему, подобные предложения получали многие дельцы сферы эротических развлечений, но в отсутствие выходов на них Галлар предпочел временно оставить размышления о сети студий. "Трансконтиненталь" был вполне показательным примером незаконной организации ПСР. У Балаво был связной, через которого шли расчеты, выплачивались заработанные деньги и распространялись трансляционные билеты и приглашения. Режиссеру не приходилось лезть в финансовые дела, от него требовалось только регулярно снимать новые фильмы и повторять наиболее удачные.

Дойдя до первого убийства, Балаво еще сильнее стушевался. Он замямлил и начал уходить от темы, за что был награжден тычком под ребра.

— Помнишь, что я сказал про честность? — напомнил криомант.

Порнограф попросил воды. Осушив стакан, он продолжил признание.

Визиография и трансляции приносили неплохой доход. Балаво перепадало столько, что он сумел выкупить комнату на границе внешних кварталов с Верхним Городом. Выручка росла до тех пор, пока даже самых преданных поклонников жесткого грязного действа прекратили возбуждать обычные сюжеты Балаво. Тогда-то его и навестил посыльный. Представившись помощником некоего мэтра, он предложить снять нечто настолько шокирующее, что переплюнуть это не удастся никому из конкурентов. За вопросом, что именно, последовало лишь одно слово: "убийство". Балаво даже не пытался отговорить агента от кошмарной идеи. Мысль о чем-то подобном занимала и его.

— Молодец, ценю твою откровенность, — сказал Галлар.

Помощник мэтра связался с какими-то шишками из тех, кого заинтересовала бы сцена с настоящей кровью. Балаво начал писать сюжет, но ему не дали довести его до конца: "Наши клиенты хотели бы видеть на экране визора свои фантазии, а не чужие". Так история с удушением неверной жены превратилась в настоящий цирк жестокости с потрошением и расчленением. Присутствовать при этом Балаво отказался; более того, он убедил агента перенести съемку из "Трансконтиненталя", дабы не вызывать подозрений. Отдав на растерзание актрису, собравшуюся уходить к другому режиссеру, Балаво отстранился и узнал уже о свершившемся преступлении.

Доход превзошел все ожидания. Но самым ценным стал даже не он, а знакомство с одним из авторов кровавого сценария. Помощник таинственного мэтра привел Балаво на встречу, где мужчина лет сорока задавал вопросы о специфике съемок, шутил и угощал гостей лучшим вином из всех, какие порнографу доводилось пробовать. Через месяц он попросил Балаво назначить приватную встречу с одной актриской, которая ему приглянулась. Еще не зная, чем это обернется, режиссер согласился.

— Он ее убил?

— Отравил какой-то гадостью. Она была похожа на какой-то образ, который он вообразил. Дрочил на то, как заставляет ее выпить яд. — Балаво вздохнул. — А я помог ему.

— Как его звали?

— Эрик.

— Родовое имя?

— Да не знаю я! Разве ж мне скажут?

Жестокие развлечения Эрика продолжались в "Трансконтинентале", пока не надоели ему. Одна из жертв умудрилась убежать, но умерла на улице. Яд действовал эффективно и не оставлял шансов на спасение. Следом сняли еще одно убийство, которое попало на множество визионных экранов и привлекло внимание полиции. Кураторы Балаво стали осторожнее и отдали несколько следующих трансляций другим режиссерам.

— О чем ты? — вмешался Галлар.

— Убийства снимали все: Одервье, Шаншан, Току Танде, — сдал коллег-конкурентов порнограф. — И все они финансировались одними и теми же лицами.

— Откуда ты это знаешь?

— Актер один и тот же, такое не спутаешь, да и сюжеты повторялись, хоть и с различиями.

— Подделка?

Балаво покачал головой.

— Сценарии для убийств пишет кто-то один. Человек очень образованный и сведущий в устройстве человеческого тела, истории пыток и художествах. Он воспроизводит стихотворения, картины, пьесы. Расчленения — это постановки мифа о сотворении мира. Убийца всегда уносит голову. У черных племен Кемета брат-Солнце разрубал сестру на куски и создавал из них землю и воду. А голову прятал.

— Зачем?

— Варвары, кто их знает… — ответил Балаво.

В галларовы представления о варварстве деяния самого Балаво укладывались еще легче, чем сказания кеметцев. Оставив свое мнение при себе, он позволил порнографу продолжать, но ничего вразумительного больше не усвоил. Он покинул комнату, приказав двум оперативникам охранять арестованного режиссера, а сам прошелся по дальним комнатам. Подчиненные то и дело приносили новые находки, которым, казалось, не было числа. Балаво собрал в одном месте такую коллекцию кляпов, плеток, кожаных ремней с шипами и искусственных членов, что криомант всерьез усомнился в его адекватности. Да, развлечения, заканчивавшиеся смертями актрис, были куда более тяжким преступлением, но насколько же больной фантазией должен обладать человек, использующий в сексуальных играх пояс, на который один под другим нашиты сразу три резиновых фаллоса? Галлар никогда не был с женщиной, но оценить глубину падения Балаво он безошибочно смог по брезгливым выражениям на лицах оперативников.

Осмотрев все владения порнографа, криомант оставил группу улаживать формальности с протоколом оцепления этажа и другими бумагами. Он спустился в лобби, вышел на улицу и встал на ее солнечной стороне. Нестерпимо хотелось пить; чтобы утолить жажду, Галлар готов был снять шлем и вскрыть одну из трубок, гонявших воду внутри защитного костюма. Естественно, это грозило осложнениями с поддержкой его жизнедеятельности и лишило бы его универсального оружия, так что мечты о глотке прохладной жидкости пришлось загнать поглубже.

Организаторы съемок были у него в руках, Балаво заговорил бы, его слова подтвердил бы Деламорре, после чего как минимум несколько членов ПСР отправились бы прямиком на виселицу. Досталось бы и самому де Валансьену: связать трупы на мануфактуре и показания режиссера было пустячным делом. Даже в случае железного личного алиби лидер Партии Справедливости лишался голосов на Гран-Агора и превращался в политического мертвеца. Позорный конец блестящей карьеры…

Галлар прочистил фильтры, набрав в легкие побольше воздуха и выпустив его. Голубой воздух заклубился вокруг шлема, почти моментально осев капельками на внешней стороне смотровых линз. Отерев конденсат со стекол, поднес влажную перчатку к прорезям обонятельного фильтра. Вода пахла обманом.

Держа в руках власть над выборами, о которой никто, кроме него и, пожалуй, Деламорре, не ведал (ни одному из оперативников он не раскрыл и десятой доли правды, каждый знал только фрагмент мозаики), Галлар колебался. Положить конец истории было легко; сложнее, как выяснилось, оказалось обосновать необходимость завершения расследования самому себе. ПСР — единственная партия, работавшая над изменением сложившегося порочного порядка в стране, — являлась той альтернативой магнатам-роялистам, в которой Эльвеция нуждалась больше всего. Галлар понимал, что следующей Гран-Агора ждать еще шесть лет, а за такое время замена ПСР, новое социалистическое движение, не замаранное кровавыми деньгами, может и не взрасти. Методы де Валансьена — а он точно принимал участие в разработке схем черного заработка — лишали криоманта веры в его надежность. С другой стороны, чем лучше фабриканты, морившие рабочих на предприятиях и оставлявшие детей и жен без гроша в случае безвременной смерти кормильца? Галлар делал выбор меж двух зол — одно страшнее другого — и не находил.

До дня выборов оставалось порядка двух недель. Криомант не помнил точной даты, но знал, что определить, на чьей он стороне, должно в ближайшее время. Тяжко. Галлар задержал дыхание. Поступавший сквозь фильтры системы жизнеобеспечения воздух был единственным, что связывало его с миром вне панциря, по крайней мере, материально. Чем дышат люди, которые отправятся на Гран-Агора? Готовы ли они принять чудовище в кресле председателя Генеральных Штатов ради обещанных им свобод? И простит ли себя сам Галлар, простой криомант-оперативник, знающий о политике только то, что это чертовски скверное занятие, в случае ошибочного решения?

Галлар размышлял, но не находил ответа.

День шел за днем, а Галлара не покидало ощущение того, что то самое время, когда он еще мог повлиять на ситуацию, давно упущено. Деламорре сидел под арестом в блиц-отеле, к криоманту одна за другой стекались сводки от полевых оперативников, и перед его глазами уже, как наяву, маячила часть схемы, поддерживавшая жизнь в преступной машине ПСР.

Самые занятные сведения пришли из "Анниверсера". Человек, выкупивший мануфактуру у де Валансьена, найден так и не был, зато результаты обследования жертв стали настоящей неожиданностью. Ни одного белого среди мертвецов не было; даже в чанах с алхимическими смесями разлагались выходцы с востока, айлакцы, как определил полицейский мастер-чародей. Правоту выводов оперативной группы подтвердил и парень, которого Галлар отослал разыскивать человека с визионной карточки, найденной Деламорре. Эйме Бард оказался живее всех живых, он благодарил за возвращенный снимок и сетовал на то, что так глупо позабыл его в форменном комбинезоне. На вопрос, как давно он оставил работу в "Анниверсере", он почесал затылок (оперативник счел нужным осветить этот факт) и припомнил, что большинству рабочих дали расчет больше десяти месяцев назад. Айлакцев Бард не видел, впрочем, ему, как и другим служащим текстильного отделения мануфактуры, запрещалось покидать рабочее место без старшего смены. Их провожали от и до двери, туалет располагался снаружи, а обед разрешалось принимать только в специально отведенном для этого углу.

Алхимики, собравшие в "Анниверсере" пробы химикатов, не нашли ничего нелегального. Что бы ни производили на мануфактуре, подчистить следы в лаборатории удосужились с куда большим прилежанием, чем даже скрыть убийство айлакцев.

Криомант совершил визит в штаб ПСР, где попробовал добиться аудиенции у де Валансьена, но ему отказали. Собственноручно состряпанный ордер с птицей высокого полета не действовал, а раскрывать карты перед начальством Галлар не спешил. Он по-прежнему значился ответственным за расследование убийства Денн Ларе. Лавуарр знала, что времени даром он терять не привык, так что в его работу не вмешивались. Пока что это было очень кстати. Ему требовалось докопаться до самой сути, понять, заканчивались ли на отеле и фабрике злодеяния присных де Валансьена и как выстраивалась преступная цепь, на ком замыкались ниточки, столь аккуратно проведенные к Партии Справедливости.

Весть о побеге Ги Деламорре ошарашила Галлара сильнее, чем его недавнее воскрешение. Плут умудрился оглушить полицейского и скрыться, не привлекая внимания. Криомант внутренне обругал себя за то, что оставил его без надзора на длительное время, но предпочел и этот факт не афишировать перед шефом отделения. По правде говоря, никто об аресте Деламорре и не ведал. Оперативники, подчинявшиеся криоманту, знали, что следует держать язык за зубами.

До Гран-Агора оставалась неделя.

17. Страна свободных

Эльвеция в речах де Валансьена представала страной возможностей и выбора, по несчастному стечению обстоятельств погрязшей в коррупции и угнетении правящего класса. Она казалась недостижимой и чудесной, прекрасной и гостеприимной. Такой образ сложился у Каали Сенга задолго до отбытия в Бан Кусао, в те времена, когда ему еще дозволялось присутствовать на партийных съездах. Возможно, именно поэтому его постигло столь горькое разочарование от настоящего облика метрополии.

Де Валансьен взял одержимого с собой в качестве телохранителя. "Не могу доверять никому в Эльвеции", — пояснил он, приняв вернувшегося из Бан-Че Каали Сенга. Тот подумал, что и ему после жестокого предательства, на какое пошли де Валансьен и Амарикус, доверять неразумно, но покорно склонился и выразил глубочайшую признательность за возможность сопровождать господина в важном путешествии.

Они летели на личном дирижабле де Валансьена. Из окна каюты Каали Сенг с любопытством наблюдал, как яркая зелень под брюхом мерно тарахтящей машины меняется сперва непривлекательной желтизной степей и пустынь, затем глубокой морской синевой и, наконец, переходит в темную зелень лесов сердца Старого Света. Дирижабль разрезал воздух над береговой линией венетских земель, принадлежащих захватчикам из Острайха, пролетел мимо мрачных замков старых королевств и империй, обогнул охваченную восстанием область южных городов-государств и, наконец, одним ясным утром пересек границу Эльвеции. Де Валансьен поднял за это бокал.

— Всегда приятно вернуться домой. Не скучаешь по Махаристану?

Каали Сенг покачал головой. На родину его и в самом деле не тянуло. Да и была ли у него, изгнанника, убийцы и одержимого ракшасами несчастного, та земля, которую он мог бы назвать этим словом? Где бы Каали Сенг ни задерживался, его ждало только крушение иллюзий.

Порт воздушных судов Лутеции поражал размахом, но ужасал серостью и унынием. Пассажирские дирижабли, магические аэростаты и паровые боевые гондолы теснились в пропитанном гарью небе, а в их непроницаемой тени гудел человеческий муравейник, который не вместился бы и в Большой рынок Хаймина.

Паромобиль Партии еле тащился по забитым трамваями, самоходками и экипажами улицам, а в окнах по обе стороны Каали Сенг мог разглядеть сплошные стены, изрезанные светом неоновых вывесок, и желтые провалы окон. Куда делись живые, яркие краски Ай-Лака и Махаристана? Как народ, наплевательски относящийся к собственной столице, смог выстроить империю, поглотившую куда более славные культуры?

Его поселили в общежитие при партийном штабе, которое считалось бы пристойным по меркам Кахой Дхата или роскошным для Бан Кусао, но в сравнение с тем, что Каали Сенг имел в столице Ай-Лака, не шло. Одержимый пообещал Йоналишарме найти другое жилье, как только позволит де Валансьен. Удалось это почти сразу: в Лутеции охранять де Валансьена взялись телохранители ПСР, работавшие на его отца. Каали Сенга назначили выразителем интересов Ай-Лака, что сводилось на деле к присутствию на партийных заседаниях два раза в неделю и полному бездействию все остальное время.

— Не может такого быть, чтобы де Валансьен взял меня сюда без определенной цели, — говорил одержимый Йоналишарме.

Демонесса соглашалась, но разгадать, насколько далеко глядит лидер ПСР и какую роль в эльветийском политическом противостоянии он отвел Каали Сенгу, не могла и она. Общее мнение заключалось в том, что, возможно, придется пустить в ход таланты Далиравары, чтобы убирать с дороги особо настырных конкурентов, но одержимый не был уверен, что то, что легко получалось в Хаймине, удастся повторить в Лутеции, где каждого политика охраняли вооруженные подавителями магии и револьверами с серебряными пулями мордовороты.

Каали Сенгу полагалось неплохое жалование, и какое-то время он не делал ничего полезного, а пытался жить в свое удовольствие. Обнаружив, что за невзрачным фасадом эльветийской столицы таятся скрытые наслаждения, только и ждущие того, кто готов отвалить за них денег, одержимый погрузился в пучину самых низменных страстей. Алкоголь и опиум стали его вернейшими друзьями и неотвязными спутниками на месяцы. На собрания ПСР он часто приходил пьяным, а Йоналишарме, стоявшей за спинкой его кресла, приходилось щипать его всякий раз, как он открывал рот, чтобы никто не понял, насколько сильно нарезался полномочный выразитель интересов угнетенной колонии.

В опиумные притоны демонессу Каали Сенг не брал, предпочитая общество Далиравары. Ракшас гнева, от которого одержимый отдалился в Ай-Лаке, воспрянул духом и даже перестал жаловаться на нехватку жертв. Уединяясь в приватной комнате притона, демон и его хозяин курили самые крепкие смеси опиума с синтетическими наркотиками. Далиравара рассказывал истории о прошлых воплощениях. В старые времена у ракшасов не было нехватки в жертвах; постоянные войны приносили настоящие поля для кровавой жатвы.

— Я был силен, господин, — хрипел демон.

В курильне он всегда снимал шляпу, и Каали Сенг видел его нечеловечески узкое лицо с крошечными красными глазами без зрачков, гребень костяных наростов на голове и треугольные клыки, мелькавшие в безгубой пасти. Далиравара вспоминал, как сражался под началом кхайских колдунов против захватчиков-чжиань, как ходил под парусами вместе с энглийскими корсарами, а потом бил этих же самых корсаров, перейдя на сторону гиберрийских грандов.

— Тогда все было проще. — Ракшас скалился. — Тебе не нравился этот ублюдок — ты убивал его. И иногда за это еще и платили. Хозяин доволен, ты доволен, всем хорошо.

— Чего тебе не хватает сейчас?

— Материальное чуждо ракшасам, хозяин. Я живу, чтобы другие умирали от моей руки. Но как давно ты приказывал мне пролить кровь?

Каали Сенг попытался подсчитать, но затуманенный зельем мозг отказывался производить сложные вычисления. Давно, это одержимый знал точно. Далиравара засиделся в бездействии.

— А знаешь. — Каали Сенг затянулся из свой трубки; наркотический дым наполнил легкие, растворился в крови и вышел из ноздрей, унеся прочь остатки разума. — Это дело поправимое.

Он позвонил в колокольчик, вызвав слугу. Далиравара торопливо напялил шляпу.

— Нам девчонку послушную, — велел одержимый и бросил слуге монетку.

Шлюха появилась, не успел он сосчитать до десяти. Каали Сенга знали в курильне как щедрого клиента и стремились угодить ему и его странному спутнику. Закрыв дверь, девушка робко приблизилась к одержимому.

— Нет-нет, ты мне не нужна, — после Йоналишармы смертных женщин он не воспринимал. — А вот мой друг соскучился по молодой плоти. Раздевайся, покажи, какая ты.

Девушка торопливо скинула платье, под которым не было никакого белья. Каали Сенг наблюдал за реакцией демона. Тот сидел, склонив голову набок, и теребил опиумную трубку. Ракшас напоминал взведенный курок револьвера, готовый сорваться по команде, чтобы высвободить пламенную ярость и поразить цель.

— Ты стесняешься? — Одержимый уже не отдавал себе отчета в действиях. — Не стоит. Сними шляпу.

— Хозяин, это…

— Я приказываю, Далиравара!

Каали Сенг возбудился, к его горлу уже подступал комок ярости и кровавой похоти. Его чувства моментально передались демону. Далиравара медленно снял шляпу. Шлюха взвизгнула и бросилась было к двери, но ракшас в мгновение ока перегородил ей путь, обхватил поперек туловища и отбросил к дальней стене. Девушка закричала, еще больше распаляя Далиравару. Каали Сенг не знал, действует ли на этериалов опиум, но то, что он наблюдал в тот момент, свидетельствовало, что свои наркотики у них все же есть. Ракшас не мог убить жертву без команды хозяина, и его буквально ломало от предвкушения крови и ужаса девушки.

— Она твоя, — сказал Каали Сенг.

От владельца притона Каали Сенгу удалось откупиться. Забрызганную кровью и ошметками плоти курительную комнату, как он узнал позднее, не стали даже очищать, а просто выжгли изнутри алхимической смесью и заколотили дверь. В любом случае, в тот притон одержимый больше не ходил. Несколько недель он вообще не разговаривал с Далираварой, переваривая то, что сотворил.

Одержимого обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, подобной жестокости он не позволял себе с тех времен, когда еще был жрецом Черной Матери и вырезал сердца жертв на алтаре из тростника и костей. Каали Сенг понимал, что темная сторона его натуры никак не способствует успеху, к которому он так стремился, но… во имя Каали, как же приятно было наблюдать за ракшасом, вырывающим жизнь из тела шлюхи! Насколько острее стали ощущения, когда он представлял себе эту сцену, лежа с Йоналишармой!

От демонессы не укрылось содеянное хозяином. Она сделала намек на то, что и без того заботило Каали Сенга: если кто-либо в ПСР узнает об убийстве в притоне, де Валансьен, не моргнув глазом, избавится от приносящего проблемы соратника, но, будучи ракшасом желаний, с готовностью отдалась вместе с одержимым во власть новых фантазий.

Каали Сенг крепился, сдерживая себя одними лишь воспоминаниями и отказавшись от опиума и алкоголя, разжигавших в нем жестокость, пока стало совсем невмоготу. Жизнь словно потеряла краски. Одержимый осознал, что чудовище, выпущенное им лишь единожды за долгое время, и составляло суть истинного Каали Сенга, Жертвы Войне. Ракшасы выбрали его не случайно, они неосознанно тянулись к тьме, и это не они творили зло, это сам он через них давал выход скопившейся внутри жажде разрушения и смерти.

Чем были потуги сделать карьеру при де Валансьене? Почему он так редко бывал счастлив, хотя имел гораздо больше, чем мог бы, останься он в культе Каали? Используя демонов, он пытался подняться по лестнице общества, хотя стремился вовсе не к этому.

— Я прав? — спросил одержимый Йоналишарму, поделившись выводами.

— Не могу знать, господин. Но в одном я уверена. Положение в обществе — нелишнее преимущество в осуществлении желаний.

Никогда еще Йоналишарма не давала таких полезных советов. Вспомнив, как легко он отделался от преследования, подкупив и напугав держателя опиумного притона, Каали Сенг приободрился. Деньги открывали столько возможностей! Убийство шлюхи обошлось ему в полтора жалования, а значит, он мог бы позволить себе новую охоту с Далираварой через два-три месяца… если, конечно, не найти альтернативный источник дохода.

Высший свет Лутеции — по крайней мере, та часть, с которой познакомился на приемах Каали Сенг, — представлял собой пеструю компанию из праздношатающихся богатеев, подавляющее большинство которых получили состояние в наследство, действительно толковых людей (они даже не смотрели в сторону неизвестного махаристанца, приехавшего в столицу по прихоти де Валансьена), а также разнообразных деятелей искусства, аристократов, державшихся элиты общества из-за статуса и фамилии, вышедших в отставку высокоранговых военных и политиков, магов, которых сторонился уже сам одержимый, и боги весть кого еще. Были среди них и пресыщенные жизнью искатели, к которым Каали Сенг с недавних пор начал относить себя. Различий между ним и каким-нибудь отпрыском древней фамилии, которому нечем было занять время и некуда деть деньги, было всего два: цвет кожи и состояние. И если к первому многие скучающие аристократы относились без враждебности, то второе отравляло жизнь Каали Сенга и не давало навести мосты и, возможно, соединиться с людьми таких же наклонностей, как у него самого.

— С ними не надо общаться, — подсказала Йоналишарма, — но их можно использовать.

— Что ты имеешь в виду?

Демонесса кивнула в сторону визионного ящика. Каали Сенг никогда не включал его: опиум обеспечивал куда более яркие и захватывающие видения, чем визиоспектакли.

— И что с ним?

— Почему бы не тянуть деньги из тех, у кого они есть, показывая меня? Или меня с тобой? Или кого мы захотим? Похоть толкнет их посмотреть на то, как мы соединяемся.

Предложение Йоналишармы не показалось одержимому достойным внимания. Он отпустил демонессу на поиск визора, который бы транслировал ее голой, и забыл об их разговоре. Он снова сорвался на опиум и едва не навлек на себя гнев де Валансьена, заявившись в штаб ПСР в непотребном состоянии, да еще и с Далираварой. Там Каали Сенг нес чушь о притесняемых в Ай-Лаке махаристанцах, чьей единственной виной являются, видите ли, человеческие жертвоприношения, и требовал внести на рассмотрение Генеральных Штатов закон о разрешении культа Каали в Эльвеции. Клерки и секретари отбивались от настырного визитера, пока у них хватало терпения и такта, затем вызвали магов-охранников, которые выгнали Каали Сенга силой. Далиравара при их виде счел за благо уйти самостоятельно, и, хотя одержимый сделал ему за это выволочку, он понимал, что ракшас спас его карьеру. До ушей де Валансьена история дошла в искаженном виде, так что Каали Сенг отделался аудиографией, явно надиктованной кем-то из канцеляристов-помощников, а не самим шефом Партии Справедливости.

Каали Сенг и не заметил, как прошел целый год пребывания в Эльвеции. Год, потраченный впустую и лишенный, за исключением одного эпизода, каких-либо прелестей. Опиумные притоны, которые он теперь менял каждую неделю, фактически стали его вторым домом. Только страх перед де Валансьеном и перспективой потерять жалование удерживали его от полного разложения. И именно в этот момент Йоналишарма все же нашла визора и актеров.

В Ай-Лаке собственных визоров никогда не было, а эльветийцы и другие белые телепаты, работавшие в посольском квартале, рассматривались местным населением как чужеземные дьяволы, крадущие души и переселяющие их в холодные мертвые ящики. Случались и совсем неприятные инциденты, как, например, когда толпа разорвала визора, отправившегося транслировать какое-то происшествие за пределы безопасного квартала, на части. Вся сопровождающая его группа также пострадала, а аппаратура была искорежена до такой степени, что восстановить ее уже не представлялось возможным. Только самые просвещенные айлакцы с охотой позировали перед визорами, и то после такого на них обычно неприязненно косились на улицах.

Взгляды Каали Сенга отличались от суеверий аборигенов, но чудеса визионной трансляции отрицал и он. Из квартир, на которые он съехал из общежития ПСР, он первым же делом демонстративно вынес ящик и спрятал его под лестницей, там, где уже пылились какие-то книги и пустые винные бутылки. Как смогла проникнуться трансляциями Йоналишарма, он не ведал, тем не менее, за дело она взялась с несвойственным ей рвением. Выпадали дни, когда она вообще не появлялась у Каали Сенга, а затем расплачивалась за долгий разрыв магической связи жуткими болями.

Когда она пришла докладывать хозяину об успехе, тот лежал в полузабытьи, окруженный завесой опиумного дыма. Демонесса присела на диван в ногах одержимого, положила прохладную ладонь на голень.

— Завтра едем смотреть визора, господин.

Каали Сенг кивнул. В блаженном состоянии, подобном тому, в котором он пребывал, он дал бы добро даже на отсечение собственной руки, лишь бы сладкие грезы наяву не прекращались еще немного.

Визором оказался крошечного роста человечек с измученным выражением, прилепившимся к крысиному личику. Бритую голову покрывали вживленные под кожу разъемы под кабели машины фантазий. На плечах драный халат, составлявший, похоже, все облачение телепата.

— Жаки очень талантлив, — говорила Йоналишарма. — Он снимает только эротику и работает вместе с единомышленниками над книгой стихов и снимков.

Одержимый зевнул.

— Чем он поможет нам?

— Я вообще-то работаю с Одервье и Рондой, — оскорбился Жаки.

— А кто это?

Визор отработанным жестом непринятого гения воздел руки к потолку и закатил глаза. Каали Сенгу очень захотелось встать с табурета (другой мебели Жаки не держал) и проверить, насколько крепко сидят в башке телепата разъемы. Представив, как кровь сочится по черепу, заливая мутные глаза и капая с кончика носа, одержимый улыбнулся.

— Мне нужна прибыль, — сказал он. — Искусство, или чем ты там занимаешься, меня не интересует.

— Порнография приносит барыши, — почесав щеку, выдал Жаки.

— Я уже нашла актеров, — добавила Йоналишарма. — Мы заставим их соединяться перед Жаки так, как это обычно делаем мы с тобой, господин.

— А я помогу распространить приглашения. Схема стара, как мир, — заключил визор. — Жанру не хватает экспериментов, а мадемуазель Шарма показала мне, на что способна.

Каали Сенг поднял бровь. Уж не трахалась ли его ракша с этим задохликом?

— В конце концов, это просто эксперимент, мой господин. Если он не понравится тебе, мы не станем продолжать. Ты же знаешь, что твои желания — мои желания. Нет большей отрады, чем стремиться угодить тебе.

Поразмыслив, одержимый дал добро и покинул визора, чтобы вновь возлечь с опиумной трубкой и внимать кровавым рассказам Далиравары. Но на сей раз долго бездействовать не пришлось. Следующей же ночью Каали Сенга разбудила Йоналишарма. Она успела втащить в комнату визор, на экране которого самозабвенно совокуплялась пара — темнокожий мужчина с Кемета и удивительно похожая на демонессу девушка. Кеметец брал свою партнершу в тех же позах, какие предпочитал одержимый. Каали Сенг приподнялся на локте. Его начало охватывать возбуждение.

— И в задницу тоже будет?

— Я велела Жаки настоять на этом, — кивнула Йоналишарма.

Она откинула одеяло и начала ласкать член Каали Сенга ртом. Когда в визоре девушка наконец раздвинула ягодицы и позволила мужчине овладеть ею неестественным способом, одержимый не выдержал и излился в горло демонессе.

— Мы продолжаем? — спросила Йоналишарма, облизнувшись.

В новое предприятие Каали Сенг нырнул без того рвения, с которым начинал добычу красной смолы, но оно все же отвлекло его от опиумно-алкогольного самоуничтожения. Узнав, что в Лутеции уже функционировало значительное количество студий, он озаботился попытками переманить из них лучших актеров. Затем выяснилось, что при всех ее талантах из Йоналишармы не получился толковый режиссер, и Каали Сенг, просмотрев огромное количество трансляций, остановил выбор на мрачном и циничном Луи Балаво. Договорившись с высоким функционером ПСР, одержимый выкупил под съемки несколько номеров в отеле "Трансконтиненталь", принадлежавшем де Валансьену, на десять лет вперед, и отдал в полное распоряжение новому режиссеру.

Сам Каали Сенг оставался в тени, передавая распоряжения через Йоналишарму или Жаки, единственного визора, который знал его в лицо. Остальные знали его как "человека из ПСР". Упоминая Партию, одержимый преследовал двойную цель: намек на авторитет постепенно набиравшего силу де Валансьена и месть.

Каали Сенг не забыл унижений, нанесенных де Валансьеном и Амарикусом. Будучи на краю наркотического забвения и деградации, он и не помышлял о мести, но теперь, вернувшись к активной жизни, вновь вспомнил о гордости. Существо второго сорта, каким его считали, готовило ответный удар. Ни один из партийцев не знал, чем занимался одержимый. Очередная небрежность, за которую они должны были поплатиться.

***

Премьер-министр выбрал для любимого чада, Благословенного Союза, одно из стоявших на склонах Элизия и поэтому уцелевших во время жозефовой перестройки столицы поместий. Глядя на него, Каали Сенг понимал, как вышло так, что даже бескомпромиссный диктатор решил не отдавать приказ на снос. Главный корпус трехэтажного здания расположился под стеной королевского замка, а по бокам от него сбегали вниз два ступенчатых флигеля. Они изгибались в подобие подковы, в центре которой били мраморные фонтаны. В прозрачных струях купались наяды из белоснежного камня. Они замерли в причудливых позах вокруг огромного валуна, на котором восседал Морской Царь с трезубцем и раковиной.

— Мраморную Пучину основал триста лет назад грандадмирал Далльдай, — сказал Блез Донн, обводя одержимого по дуге мимо водяных дев.

Каали Сенг заметил, что вблизи они выглядят не столь внушительно: вода безжалостно точила камень уже три века, и на спинах наяд, куда падали струи, образовывались впадины. Краска местами слезла, обнажая истинный — серый — цвет камня.

— Внушительно. Будь вся Лутеция такой, ей и на самом деле не было бы равных среди городов.

Донн вытащил монокль и прищурил глаз.

— Ваш эльветийский перестал звучать оскорбительно.

— А вы проявили редкое понимание, приняв меня здесь.

— Послушать врага-недочеловека, ручную обезьянку, — засмеялся эльветиец. — Как я заклеймил вас тогда, в Хаймине? Забудьте. Извинений вы не дождетесь, но и пренебрегать вами я не считаю разумным. Говорите.

Ярус за ярусом поднимаясь к большому корпусу Мраморной Пучины, одержимый рассказывал Блезу Донну о красной смоле и порностудии в отеле де Валансьена.

— В чем ваша выгода? Справедливые и равные вот-вот нагонят Союз по популярности среди сброда. Благородство больше не работает, можете расслабиться и снимать сливки.

— Благородство? — переспросил Каали Сенг. — Именно этого не хватает де Валансьену. Что, если я помогу вам опрокинуть его?

— А-а-а, — протянул Донн с ленцой сытого кота, поймавшего ради развлечения очередную мышь, — узнаю породу де Валансьенов. Перессориться с теми, кто делает твою карьеру, — это их семейная болезнь.

Он сунул привратнику в красной жилетке шляпу, отстегнул кобуру с пистолетом и также передал ее.

— Сюда с оружием не ходят.

Одержимый с оружием не ходил никуда. Ему хватало Далиравары, который обычно следил за ним, прячась по темным закоулкам. В Мраморной Пучине ракшаса бы быстро обнаружили и разоблачили, так что в логово главного неприятеля ПСР он зашел беспомощным.

Донн завел Каали Сенга в комнату с круглым столом, рассчитанную, судя по числу стульев, на собрания человек в двадцать. Сев напротив входной двери, эльветиец придвинул к себе бумагу и зубами стянул колпачок с ручки. Все, о чем повествовал одержимый, он записывал. Лист покрылся линиями тонкого убористого почерка, кое-где Донн даже изобразил описываемое. В завершение встречи на бумаге появился весьма похожий портрет самого Каали Сенга. Подумав, Донн пририсовал ему тюрбан и длинную трубку, какие курили махаристанские раджи на гравюрах. Одержимый отчего-то не обиделся.

— Когда-нибудь задумывались о том, что произошло в ту роковую ночь в Хаймине, когда меня унизили магнаты? — спросил Донн, штрихуя трубку.

— Много раз.

— И к какому выводу пришли?

— Они сменили генерал-губернатора сами, чтобы не позволить сместить его силой, — ответил Каали Сенг.

— Не совсем. — Эльветиец перешел к закрашиванию бровей и волос. Рисунок становился пугающе похож на молодого Каали Сенга. Насколько же острой должна быть память у человека, чтобы изобразить того, кого не видел больше десяти лет, настолько точно?

— Они сами так сказали.

— А вы и развесили уши. Все же Сен-Фавр не дурак, ой, не дурак, раз выбрал на роль курьера именно вас. Дело не в генерал-губернаторе. Дело в партиях. Благословенный Союз находился в зените славы и силы. Подавленное восстание, введение Гран-Агора и блистательная победа на ней, укрепление бюрократии и ослабление аристократии — все это, конечно, не нравилось Сен-Фавру и ему подобным.

— И они нашли партию, способную составить Союзу конкуренцию?

— Партии всегда были, не будьте близоруким! Крикст, например, с его архаикой, — несколько агрессивно ответил Донн. — Не было площадки для эксперимента. И тут — нате вам — целый Ай-Лак в руках социалиста. Человека, которым хотя бы первое время можно манипулировать. А вручить ему власть совсем просто. Губернатор стар и пуглив, почему бы и не заменить его?

Каали Сенг промолчал, хотя Донн всем видом показывал, что ждет следующего вопроса.

— Ваш неподкупный лидер, — развил мысль эльветиец, — целиком и полностью зависит от тех, кто возвел его на вершину. Хотите имена? Их целая куча, начиная принцами и заканчивая бывшими партнерами его отца. Де Валансьен — это способ сохранить тот статус, которого они достигли при Союзе, законсервировать финансовую верхушку при попустительстве низов, не дать прорваться во власть новым фамилиям. Улавливаете? Кормим низы, не трогаем элиту, угнетаем тех, кто лезет наверх. Удобно, не так ли?

— Удобно, — одержимый кивнул. — И это сработало в Ай-Лаке?

— Не сработало бы — вы бы до сих пор сидели на своих наркотиках из джунглей и не знали бы горя. Держу пари, что сейчас ваше дельце прибрал к рукам либо сам де Валансьен, либо кто-то из джентльменов, общавшихся с вами по поводу смены губернатора. Вы самая заурядная политическая пешка, Каали Сенг из ПСР, и даже не приблизились к старшим фигурам.

— Хорошо. В чем тогда разница между властью одних богачей и властью других богачей, на которых рассчитывает Союз?

— Де Валансьен выстроит диктатуру, которой будут рукоплескать, — изрек Донн. — Д'Аубервилль — ненавидимую многими, но относительно свободную систему. Мы растем и позволяем расти другим. При Равных и Справедливых так не будет. Понимаю, что вам все равно, но задайтесь вопросом о том, как предпочли бы жить, будучи вне партий.

Так глубоко, естественно, в большую политику Каали Сенг никогда не нырял. Но в его цели полное понимание того, что творилось вокруг Партии, и не входило. Он просто жаждал мести за то, что его, верного и полезного сподвижника, де Валансьен оставил той самой пешкой, о которой говорил Донн. Об этом Каали Сенг и сказал.

— Все ваши экзерсисы с порнографией и наркотиками очень занятны, — сказал Донн, — но в этом нет ничего опасного для де Валансьена. От студии в отеле он отбрехается, а красной смолы в Лутеции никто никогда не видел. Нам нужно что-то острое, если многозначность этого слова до вас доходит.

— Что может быть острее визиотрансляций с развратом?

Услышав это, Донн с четверть минуты смотрел на Каали Сенга выпученными глазами, а потом разразился таким хохотом, что из коридора, приоткрыв дверь, заглянул уже знакомый слуга с шляпой и пистолетом.

— Я считал вас неотесанным дикарем, — проговорил Донн, утирая выступившие слезы. — Но вы, оказывается, всего лишь чистая неиспорченная душа. Не ляпните такое в приличном обществе!

Он убрал платок в нагрудный карман и моментально посерьезнел.

— У вас достало упорства построить бизнесс, как модно говорить в Энгли, поразмыслите и над перчинкой, которой ему так не хватает.

— У меня есть секс в зад…

— Тише. — Донн вскинул руку. — Знаете что? Убейте кого-нибудь в эфире!

— Как убить?

— В самом буквальном смысле! Задушите, например, или зарежьте, да так, чтобы было понятно, что все взаправду! — Донн ударил кулаком в ладонь. — От такого отвертеться будет гораздо сложнее, если не невозможно в принципе.

Каали Сенг растерялся, и это не укрылось от эльветийца. Он двумя линиями расчертил свежий лист на четыре части и в каждой нарисовал по косому четырехугольнику.

— Это кровати.

На каждой кровати появилось по фигуристой девушке. Ручка так и мелькала в ловких пальцах Донна.

— Если визора посадить вот сюда, — крестик возле первой кровати, — то он сможет наклониться и продемонстрировать, что она не дышит. Даже ухо может приложить к груди или ущипнуть. Если же так, — крестик во втором окошке, — то можно показать всю кровать.

— Вы же понимаете, что это рискованный шаг. Если меня поймают, то…

Донн махнул рукой.

— Снимайте в любой клоаке Железного Города! Потом перетащите реквизит в отель и обстряпаете дельце. Решайтесь!

Он свернул исписанную бумагу в трубочку, сплющил, расправил и засунул за пояс.

— Пришлите мне приглашение на трансляцию, Каали Сенг. Докажите, что я не ошибся, и восторжествуйте над теми, кто унизил вас. А чтобы вам было проще, посоветую одну забавную книжку. "Романтикон", запомните. Есть в ней один стишок, по юному глупому делу писан племянником Филиппа де Валансьена. Там вам и сценарий, и мотив, и явственный такой намек на ПСР…

— Ну как? — спросила Йоналишарма, ожидавшая у ворот поместья.

Каали Сенг приложил ладонь к лицу, чтобы проверить, не горит ли оно возбуждением.

— Кого из актрис тебе не жаль терять?

Балаво пришел в ужас от одной задумки Донна, но его мнение Каали Сенг в расчет не принял. В его распоряжении имелся Далиравара, который с радостью взял на себя роль героя-любовника и палача. В основу безумного сюжета одержимый положил стихотворение из "Романтикона", в котором вернувшийся с войны солдат уличил жену в неверности и, разрубив ее тело на куски, разослал их любовникам. Красивого жеста мужа-рогоносца Каали Сенг повторять не стал, ограничившись убийством и расчленением. Снимал действо самый проверенный из визоров, но и ему одержимый не раскрыл главного секрета трансляции. Ошеломленный визор чуть не уволился сразу же после того, как Каали Сенг сообщил ему, что не знает, откуда взялся маньяк. Поверил ли визор в правдивость его слов, так и осталось загадкой.

Блез Донн назначил новую встречу прямо в ночь трансляции. Он выразил восхищение целеустремленностью Каали Сенга, благословил на скорейшее продолжение и посоветовал запустить руку в делишки других магнатов порнографического рынка.

— Что вы имеете в виду?

— Купите их, предложите деньги под той же легендой, которую проглотил, не подавившись, Балаво, — пояснил Донн. — Чем больше студий свяжут потом со свободными и равными, тем лучше для нас. А я поспособствую, чтобы полиция узнала… не только о похождениях вашего демона.

В его словах был резон, и Каали Сенг, поручив Йоналишарме разведать обстановку, начал собирать досье на всех значимых воротил подпольной эротики. Службу в ПСР в то время он практически забросил, появляясь лишь на тех заседаниях, где присутствовал лично де Валансьен. Никто из партийцев не возражал против такого поворота событий, тем более, что со времен дебоша в приемной от одержимого не поступало ни одного, даже самого абсурдного предложения на собраниях. Да что уж там, он не вставил ни единой реплики. Голосовал он исключительно за то, что было по душе де Валансьену, и тем самым не раздражал шефа и не привлекал к себе лишнего внимания.

А Йоналишарма приносила одно удивительное известие за другим. Во-первых, на нее каким-то образом вышли попавшие на трансляцию с убийством незнакомцы, которые не прочь были бы повторить опыт просмотра. Во-вторых, охочие до денег дельцы с удовольствием контактировали с названной представительницей влиятельной партии. И в качестве десерта Каали Сенг получил предложение от еще одного режиссера, вдохновившегося работами Балаво.

Каали Сенг смаковал триумф, сопоставимый с торговлей красной смолой, а то и превосходящий ее. Впервые он ощущал власть не только над собой и ракшасами, но и над десятками людей, занятых в его "бизнессе". Теперь месяцы не тянулись в томительном ожидании удара свыше, а летели один за другим, занятые встречами с коллегами-конкурентами, просмотром актеров, планированием и трансляцией новых убийств, каждое из которых становилось изощренней предыдущего, и подготовкой к Гран-Агора.

План Каали Сенга и Донна состоял в раскрытии студий в преддверии выборов. Дискредитированный де Валансьен вынужден был бы оправдываться и искать виновных вместо того, чтобы направить все силы на борьбу с Благословенным Союзом. Наблюдая, как Партия Справедливости год от года набирает мощь, Донн посмеивался: "За неделю до Гран-Агора, когда мы сдадим наших юношей и девушек, они поймут, насколько преувеличивали свои силы". Одержимый не сомневался, что, помимо него, в рукаве Донна скрывался еще не один козырь, но предвкушать месть было сладко, и он воображал, будто именно его потуги свалят де Валансьена с трона.

Все шло замечательно до тех пор, пока в Эльвецию не вернулся Амарикус. Каали Сенг помнил, что мысли его не составляли для колдуна тайны, поэтому всеми силами избегал встреч. На заседания он вновь начал приходить, покурив опиум или выпив стакан-другой горячительного, и какое-то время стимуляторы помогали отвлечься от мыслей о Далираваре, терзающем очередную актриску на глазах у жадных до чужой боли зрителей. За полгода до Гран-Агора перестало получаться и это. Амарикус при каждой мимолетной встрече косился на одержимого, словно назло подтверждая его тревоги своим немым всезнанием.

— От него надо избавиться, — сказал Каали Сенг Блезу Донну, — пока он не влез в мое сознание.

— Это сложно. Пока избегайте встреч. Я подумаю, что можно сделать.

До поры избегать встреч хоть и с трудом, но все же удавалось. Но чем больше Каали Сенг приближался к реализации финальной части плана, тем с большим подозрением смотрел на него чародей. Одержимый словно наяву чувствовал, как в его голове скребут длинные тонкие пальцы, собирают в клубки запретные замыслы и вытягивают из них нити доказательств. Доказательств вины. Йоналишарма не замечала вторжения в разум хозяина; она была убеждена, что на расстоянии это вообще невозможно, но Каали Сенг не мог отделаться от навязчивых страхов. Он изводил бы себя с утроенной силой, не обрети он совсем недавно настоящий козырь, ту самую карту, которая могла полностью смешать ход игры. О ней он не рассказал даже Донну. Тайной знакомства с загадочным, но до крайности полезным человеком владела только Йоналишарма, а уж она-то привыкла держать язык за зубами.

Неприятности приходили не только со стороны Амарикуса. Их-то Каали Сенг наполовину вообразил самолично. Гораздо большей проблемой стало разоблачение Далиравары каким-то неизвестным типом по имени Деламорре. От доверенного лица одержимый узнал и его имя, и то, что он сотворил.

Марсель Раву был одним из самых проблемных актеров. Каали Сенг держал его только из-за того, что с ним любила сниматься Ласточка Денн. Раву пил, употреблял опиум (и подобные слабости одержимый готов был ему простить), но, помимо этого, он отличался неумеренным любопытством и, так же как и сам Каали Сенг, заводился от сцен с убийствами. Однажды он явился на визиотрансляцию в широкополой шляпе, как у Далиравары, да еще и с серпом. Сказав, что хотел насладиться испугом и восторгом, он рассчитывал получить снисхождение, но Каали Сенг проявил твердость. Отчитав простофилю-актера за дурацкую шутку, он выгнал его прочь и приказал охране закрыть для него двери студии "Трансконтиненталя" раз и навсегда.

Спустя месяц Раву убили, обнаружив при этом шляпу и серп. От этого Каали Сенг пришел в ярость. С "Трансконтиненталем" и ПСР Раву не связывало ровным счетом ничто, и над заговором, пестовавшимся несколько лет, нависла угроза раскрытия. Получив аудиограмму, одержимый впал в неистовство. Он практически утратил контроль над своим телом, валялся на полу и даже не кричал, а выл, подобно рыжим волкам Махаристана.

— Я хочу, чтобы вы нашли и убили его, ясно?! — орал он на ракшасов.

Далиравара промолчал. Он знал, что делать, кто и почему должен умереть. Его связь с хозяином в тот момент была как никогда сильной. Именно таким и был настоящий, неподдельный гнев Каали Сенга. Он гнал демона по улицам Лутеции, безошибочно указывая путь к цели. Одержимый фактически мог видеть все, на что смотрели глаза Далиравары, сам. Он чуял азарт охоты, ликовал, когда наблюдал за изломанным телом на дне водоотводного канала, и наслаждался сладкой болью, когда ракшас ковырял в ранах, извлекая одну пулю за другой.

На некоторое время Каали Сенг вернул спокойствие и потерял его вновь только тогда, когда Далиравара погиб.

Одержимый уже перевалил за тот возраст, когда потери ощущаются особенно остро. С ракшасами он жил на этом свете дольше, чем без них, и отсутствие Далиравары ощутил моментально. Демона буквально стерло из реальности, уничтожив вместе с ним частичку самого Каали Сенга. Нутро заполнила холодная давящая пустота, а темный огонь, который Каали Сенг старался поддерживать в себе, подпитывая вечно рвавшегося в бой ракшаса, превратился в горький дым и застрял где-то в горле.

— Я поняла, — сказала Йоналишарма.

— Что ты вообще способна понять? — огрызнулся Каали Сенг.

Говорить было трудно. Далиравару он не жалел. Он жалел себя. Остаться ментальным калекой в преддверии главного дела жизни… такого он от судьбы не ожидал. Опустошенный и разочарованный, он вернулся к единственным друзьям, которые поддерживали его по-настоящему: зельям и алкоголю. Йоналишарму он не отпускал от себя ни на шаг и начал готовиться к любой, даже самой неприятной неожиданности. Живой и здоровый Ги Деламорре — человек, убивший Раву, — его даже не особо удивил.

— А ведь мы можем его использовать, — предложила позднее Йоналишарма. — Что он знает о Раву? Вряд ли многое. Натравить его на Амарикуса было бы легко, мой господин, просто дай дозволение.

Напомнив о недавних словах Донна (якобы он выкрал и спустил в доступный полиции источник бумаги по красной смоле), Йоналишарма добилась своего. Это был последний раз, когда Каали Сенг расставался с ней. Она не смогла похвастаться особенным успехом с Деламорре, и одержимый решил впредь не рисковать ей. Ракша держалась хозяина денно и нощно. У Каали Сенга даже появилась привычка время от времени касаться руки демонессы в убеждение ее реальности. Потеряв ее, он потерял бы смысл бытия.

Амарикус пришел сам. Что бы ни рекомендовал Донн, избежать встречи с магом, который без шума миновал две запертые двери, не представлялось возможным. По случаю Амарикус принарядился в строгий костюм и захватил трость с набалдашником в виде головы восточного дракона.

— Здравствуй, — маг присел на диван.

Каали Сенг поднял голову. Йоналишарма стояла за спиной Амарикуса.

— Ты тоже знаешь?

— Знаю что? — улыбнулся колдун.

— Ракшас. Далиравара.

— Это утрата не для меня. Не буду отрицать, что предвидел твое падение. Недооценил я тебя лишь в одном. Что за мерзость плетешь ты в отеле Верхнего Города? Почему в приемную Филиппа являются за объяснениями криоманты?

— А-а-а-а, — Каали Сенг попытался понимающе рассмеяться, чтобы показать, что Амарикус не страшит его, но вышел скорее жалкий скулеж.

— Подлость, — продолжил чародей, — в крови у низших народов. Подставить человека, подарившего тебе больше, чем жизнь, — это так в духе подобных тебе.

— Что мне подарил де Валансьен?

— Статус. Положение. Шансы. Что из этого ты бы добыл для себя сам? Сомневаюсь, что карьера неопытного этериоодержимого зашла бы дальше бандитского князька в Кахой Дхате. Посмотри вокруг. Эта комната наполнена мебелью, которую в Ай-Лаке не стыдно поставить в Бумажный Дворец. Ты богаче, чем большинство эльветийцев, которых видишь на улицах даже Верхнего Города. Все это есть у тебя, и ты мог бы довольствоваться этим и испытывать благодарность.

— А унижения? За них я тоже должен ее испытывать? — взорвался Каали Сенг.

— Ты так и не понял. — Улыбка мага стала печальной. — Филипп и я, мы не отчитываемся в том, что делаем, ни перед кем. Ты возомнил, что очень важен, Каали Сенг, и это не твоя вина. Это твоя беда. Но наказан ты будешь за проступок, который позволил себе. Ты имел право думать о нас, что угодно, проклинать за красную смолу или грубость, но никогда, слышишь, никогда не злоумышлять против Филиппа и Партии.

Каали Сенг скатился с дивана, вскочил на ноги и бросился на Амарикуса. Одновременно Йоналишарма занесла над его головой нож. Оба удара достигли цели. Лезвие вонзилось прямиком в шею мага, а спустя секунду одержимый всем весом вдавил его в диван и схватил за горло. Демонесса вырвала нож, едва не задев пальцы хозяина, и резанула еще раз — по лицу. Амарикус не делал попыток сопротивляться, а кровь не спешила вытекать из явно смертельных ран. Она вздулась на бледной коже колдуна густой упругой массой.

Чародей положил руки на запястья Каали Сенга и легко развел их в стороны. Пальцы Амарикуса сжались с силой парового пресса, переламывая кости одержимого. Каали Сенг завопил и рванулся назад. Амарикус выпустил его, и одержимый свалился на спину, крича и уставившись на неестественно повисшие, как у попавшей в воду тряпичной куклы, кисти. Боль, которую он испытывал, застилала разум кровавой пеленой. Перед глазами плыли черно-красные круги. Одержимый даже не понял, что чародей сотворил с Йоналишармой. Способность соображать хоть что-то вернулась, только когда демонесса упала рядом с ним. Ее глаза закатились, из ноздри потекла алая струйка. Жива ли она? Каали Сенг не мог этого понять. Он захрипел и потянулся изувеченной рукой к любовнице. Кожу обожгло горячее дыхание. Жива!

Амарикус присел перед поверженным махаристанцем на одно колено.

— За красную смолу я благодарен, так что не думай, что жизнь прошла зря. Но предатели должны страдать, Каали Сенг. Предатели должны страдать.

Эти слова принесли тьму. И, как ни странно, облегчение. Одержимый по имени Жертва Войне провалился в бесцветное забытье.

18. Катакомбы

Ночью в "Рыбьем Черепе" жизнь била ключом. Чтобы просто попасть внутрь, пришлось отстоять немалую очередь. Стражи у дверей ругались с лишенными магического дара хитрецами, решившими проскользнуть в заведение. Колдуны всех мастей шутили и переругивались, причем смысла некоторых фраз Ги не понимал совершенно, в отличие от Челесты, которая то посмеивалась, то возмущалась, то вворачивала свою реплику. Некромантка попала в свою стихию, ей нравилась атмосфера, и Ги из-за этого перестал ощущать себя комфортно. К счастью, все изменилось, стоило Челесте переступить через порог, втащив за собой спутника за руку, чтобы не дать охраннику повода задержать его. Девушка выдохнула и сделалась очень серьезной.

— Ты уверен, что здесь?

— Все сходится. Магические наркотики ввозятся в Лутецию и распространяются в игорном доме. Свен редко собирает хлам-информацию, а других пристанищ азартных волшебников я не знаю.

Они вышли в главный зал, где выбрали один из свободных столиков для карт. Раскидав первую партию "на интерес", они сдали карты для второй и умышленно затянули ее, высматривая, где и как могла бы распространяться загадочная красная смола из записей Свена.

— Сильно удивлюсь, если братьям ван Рёкам нужен сам игорный дом, а не наркотик, — сказал Ги, скидывая пару дам. Волшебница пожала плечами.

— Две цели одним выстрелом.

— Или так. Но представь себе, насколько шире возможности ван Рёков.

Челеста ответила на ход, выбросив с руки младшие карты, и еле заметным движением пальца указала за спину Ги.

— Там.

Он обернулся. По залу шагал Рыбий Череп, который даже на фоне разношерстной толпы магов выделялся причудливой внешностью. Рядом с ним шел, зацепившись большими пальцами за карманы брюк, Эдмонд ван Рёк собственной персоной, а чуть поодаль двигались два телохранителя-тхейрасха. Нелюди возвышались над любым в зале как минимум на целую голову. Каждый носил по сабле и кинжалу, но Ги понимал, что оружие им полагается лишь по статусу. На деле чародей из тхейрасха мог убить почти любого злоумышленника одним заклинанием, на которое не потратил бы и пары секунд.

Ван Рёк что-то говорил хозяину игорного дома. В ответ тот лишь кивал или, напротив, качал головой. Манера его общения, видно, не менялась в зависимости от того, был перед ним клерк фирмы или один из богатейших людей континента.

— Куда они направляются? — шепнула Челеста.

— Черт их знает, надеюсь, не в нашу сторону. Не берусь предсказывать, что будет, если они заметят меня.

— Как будто у них встреча еще с кем-то, — Челеста огляделась. — Давай ждать.

Ги отвернулся от ван Рёка и Рыбьего Черепа, сгреб карты и принялся их мешать. Девушка осталась в роли единственного наблюдателя. Вполголоса она комментировала, что хозяин точно ищет какой-то столик.

— Они решают нечто очень важное, — сказал Ги. — И почему я не отважился наладить связь хоть с кем-то в агентстве?!

— Возможно, потому что кто-то оттуда мог натравить на тебя демона?

— И как я сам не догадался!

Рыбий Череп тем временем все-таки отыскал нужный столик. Он помахал рукой, подзывая сидевших за ним мужчин. Ги выглянул из-за плеча и от изумления едва не выронил карты из рук. Руку Эдмонда ван Рёка пожимал Мирти из "Шедерне и партнеров". Его сопровождающим был полковник Паннер, глава службы безопасности фирмы.

— Ты совершенно права. Демона натравили эти двое, — прошипел Ги. — Чтобы их самих пожрали демоны!

Четверка заговорщиков — по-другому Ги назвать их не мог — пошла назад тем же путем, мимо рядов с игорными столами. Видно было лишь затылки, но, судя по жестикуляции, на сей раз роль оратора взял на себя Мирти. Когда четверо скрылись из вида, отправившись, по всей видимости, в кабинет Рыбьего Черепа, молодой человек положил колоду на стол, не став раздавать новую партию, и проверил, в кобуре ли револьвер.

— Я должен проследить за ними.

— Сумасшествие, — постановила Челеста. — Видел тхейрасха?

— А выбор у меня есть? Сам случай велит мне завершить работу здесь.

— Я пойду с тобой.

— Нет, не пойдешь. — Ги взял волшебницу за руку. — Ты отправишь аудиограмму криоманту Галлару, а потом дождешься его и только тогда проследуешь за мной. И найдешь дядю. На всякий случай.

— Чтобы потом оплакать тебя и обыскать уже пустой кабинет Черепа?

Ги усмехнулся.

— Оптимизм того и гляди перельется через край. Иди. Пожалуйста. Без Галлара все равно мы не обойдемся.

Оставшись один, Ги отделился от столика, пробрался между рядами и спустился к сцене, где полуодетые девицы отплясывали нескромные танцы, а печальный ансамбль из двух виолончелистов, скрипача и барабанщика изо всех сил старался попасть в такт движениям их ног. Выходила жуткая какофония. Подмигнув танцовщице, обратившей на него внимание, Ги прошел вдоль всей сцены и свернул в закуток, куда его некогда отвел для разговора Рыбий Череп.

Его никто не пытался остановить. Охрана в переполненном зале не заметила, как он проскользнул в запрещенную часть игорного дома, а в уже знакомом коридоре он был совершенно один. Мимо бывших гримерных и технических комнат Ги крался на цыпочках (кто знает, кто сидит в них теперь?). Кабинет директора, облюбованный Рыбьим Черепом, находился выше — вровень с серединой партера, и вела к нему металлическая винтовая лестница.

Ги поднялся наверх и уткнулся в открытую дверь. В кабинете Черепа никого не было. Куда же подевались шестеро человек? Ги обшарил все уголки комнаты, заглянул даже в клетку к питомцу Рыбьего Черепа, поплатившись за это царапиной на руке, но не нашел ровным счетом ничего.

Спустившись, он попробовал открыть ближайшую гримерку и нашел в ней склад какого-то барахла, служившего то ли реквизитом для выступлений, то ли старыми декорациями зала. Пыль, покрывавшая все это великолепие, красноречиво свидетельствовало о том, что заглядывают в каморку в случае самой крайней нужды. Ги пошел дальше, осматривая подсобки одну за другой. Большая их часть пустовала или полнилась таким же набором отслуживших свое вещей. Волшебник бы наверняка нашел потайной ход, которым воспользовались Череп и его новые партнеры, подумал Ги.

Он как раз готовился открыть очередную дверь, как где-то рядом послышались голоса. Ги скользнул внутрь каморки и прислушался. Звуки шли снизу. Ги встал на колени, согнулся и приложил ухо к полу. Легонько постучал пальцами. Пол в этой кладовой был бутафорским. Слишком тонкий и, в отличие от паркета, которым выстлали весь театр, состоявший из наспех обработанных деревянных досок.

Дождавшись, пока голоса стихнут — это свидетельствовало о том, что заговорщики отдалились, — Ги приступил к поиску входа в таинственное подземелье. Судя по всему, тот также открывался магическим способом, так что Ги принял решение воспользоваться самым очевидным и грубым из способов. С помощью ножа он один за другим выдрал гвозди из одной из досок, с трудом отогнул ее и убедился, что сразу же под каморкой чернел провал тоннеля. Теряя драгоценные минуты (кто знает, что вообще собрались делать в подземелье заговорщики?), Ги вытащил гвозди с другой стороны доски, затем посередине. Образовавшаяся дыра оказалась слишком узкой для него, так что пришлось избавиться и от соседней доски. Ги сел на край отверстия и свесил ноги. До пола они не доставали. Кинув вниз монетку, он убедился, что прыжок безопасен. Высота не превышал, по его прикидке, пары метров.

Он соскочил вниз, оказавшись в непроглядной темноте. Пошарив руками, Ги убедился, что находится именно в тоннеле. Гладкие каменные стены покрывало что-то влажное и противное. Вытянув руку вверх, можно было коснуться потолка. В тоннеле стояла леденившая открытую кожу прохлада и пахло сыростью. Определив, в какой стороне затихали звуки голосов, Ги медленно двинулся вперед. Левая рука скользила по стене, правая сжимала револьвер. Он понятия не имел, способны ли тхейрасха видеть в темноте, не оберегают ли тоннель сторожевые чары и нет ли на пути ловушек, известных только Черепу и его охране. Каждый шаг мог обернуться чем-то непоправимым.

Тоннель и не думал кончаться. Более того, чем дальше продвигался Ги, тем больше неприятных сюрпризов он преподносил. Два раза на пути встречались лестницы, с первой из которых Ги едва не упал. Спасло его только то, что создатель тоннеля озаботился вделать в стену железный поручень. Лестница научила Ги осторожности, так что по второй он спустился без приключений, зато чуть не упал, наступив в лужу чего-то скользкого. Чертыхнувшись, он моментально закрыл рот ладонью. Не хватало только взбудоражить тхейрасха подозрительным шумом!

Третью лестницу Ги разглядел. Первый в тоннеле источник света — два факела на каменных подставках — разгоняли мрак над каменными ступенями, уходившими еще глубже. Рыбий Череп вел ван Рёка и людей из Шедерне в катакомбы старого города.

В те времена, когда Железный Город еще наслаждался солнечным светом, жители Лутеции прорыли под землей целую сеть катакомб. Они верой и правдой служили потайными ходами при осадах, в них устраивали тюрьмы, селились бандитские шайки и отправляли службы запретным богам. Но главным предназначением катакомб было погребение. Подземная Лутеция превратилась в гигантский некрополь еще до Жозефа Вешателя, а потеряв возможность хоронить покойников на кладбищах внешних районов, обитатели Железного Города продолжили заполнять костями все новые и новые тоннели древних подземных лабиринтов.

Именно в некрополь Ги и вывел потайной проход Рыбьего Черепа. Молясь, чтобы освещаемую часть пути никто не охранял, он сбежал вниз по ступеням. На каменных плитах образовались вмятины от миллионов ног. Эта часть катакомб была совсем старой, вероятно, пробитой в податливой южной земле еще до падения античной империи.

У подножия лестницы горели точно такие же светильники, как и наверху. Да и весь лабиринт, раскинувшийся перед Ги, был хорошо освещен. Древние верили, что мертвецам необходим свет, поскольку Всевечный Отец направляет дланью своей к спасению лишь тех, кого видит, тьма же — вотчина Великой Змеи. Упокоище выстраивалось как раз под этот догмат. Крошечная площадка, на которую ступил Ги, разделялась на три тоннеля. В каждом из них горели магические камни, вмурованные в стены. Каждые два камня разделялись четырьмя нишами, в которых размещали мертвецов. Некоторые скелеты рассыпались на части, и их кости покрывали полы тоннелей, иных скрепляли проволокой, и они так и остались стоять или сидеть, уставившись пустыми глазницами на соседей в нишах напротив.

И вновь Ги попал в тупик. Какой из тоннелей избрал Череп, он не мог даже представить. Но, сказал он сам себе, пришла пора сделать решительный выбор, то есть положиться на случай. Ги пошел прямо.

И не ошибся.

Тоннель вывел его в подземную церковь, где некогда провожали в последний путь умерших. В тесное помещение с вырезанными прямо в полу грубыми лавками без спинок вела очередная лестница. За алтарной половиной кто-то негромко переговаривался. Незнакомая речь выдала в невидимых собеседниках тхейрасха. Ги отыскал тех, за кем шел. Теперь ему предстояло проскользнуть мимо стражей.

Он взвел курок револьвера. Палец лег на спусковой крючок. Что бы ни произошло дальше, оружие Ги планировал пустить в ход в случае малейшей опасности. Он прокрался вдоль одной из стен и заглянул за каменную плиту, служившую алтарем. За ней не было видно ровным счетом ничего, разве что голоса тхейрасха становились громче по мере приближения к алтарю.

Ги вошел в алтарную половину. Когда-то туда допускались только жрецы, а простые смертные впервые попадали в святая святых только после смерти. Священники омывали тела благословленной водой — купель все еще стояла возле вырезанного в камне изображения Всевечного Отца, — после чего рядили в белые саваны и вместе с ближайшими родственниками покойников выносили в тоннели, где устанавливали в вертикальных могилах. С этой половины из церкви можно было выйти только в очередной тоннель, сквозь совсем низкую и узкую щель. Как в нее пролезли тхейрасха, Ги и представить не мог.

Прижавшись спиной к стене у самого прохода, Ги выглянул наружу. Оба тхейрасха стояли в коротком тоннеле, охраняя решетчатую дверь. То, что именно за ней скрывался со своими сообщниками Рыбий Череп, представлялось очевидным фактом. Цель была совсем близка, но еще ближе стояли колдуны, справиться с которыми с помощью револьвера не смог бы никто. Любая атака была самоубийственной.

Ги сполз по стене и уселся прямо на пол. Мозг отказывался генерировать идеи. Закатив глаза, молодой человек уставился на потолок… и нашел решение. Над самим алтарем зияло большое прямоугольное отверстие, из которого свисала цепь. Судя по всему, через него когда-то спускали вниз алтарный барельеф. Стараясь не сильно шуметь, Ги убрал револьвер, вскарабкался на купель, оттолкнулся от ее края и, прыгнув, зацепился за шероховатый камень. Ставя ноги на выступающие части барельефов, покрывавших алтарь, он с необычной резвостью забрался наверх. Из тоннеля донесся оклик на языке тхейрасха, но Ги уже успел подпрыгнуть еще раз, схватиться за цепь и исчезнуть в верхнем провале.

Карабкался он небыстро. Цепь уходила вверх на многие метры, но Ги не стал лезть высоко. Едва его нога нащупала горизонтальную поверхность, он спустился на нее, нащупал лаз, лег на живот и оказался в очередном тайном проходе. Там оказалось очень грязно и вновь темно. Сориентироваться Ги сумел лишь благодаря тому, что запомнил, в какой стороне располагалась охраняемая тхейрасха дверь. Выпрямиться во весь рост и даже встать на четвереньки мешали низкие потолки. Ги пополз вперед, сбивая локти и колени.

Он полз с упрямством, достойным израненного знаменосца, из последних сил удерживающего знамя перед наступающим врагом. Руки и ноги онемели, ногти ломались о камни, затылок то и дело ударялся о потолок. Это была настоящая пытка. В какой-то момент Ги стало мерещиться, что даже в этом лазу его окружают кости упокоившихся тысячелетие назад лутецианцев.

— Не остаться бы здесь самому, — прорычал Ги.

Собственный голос придал ему сил. Второй отрезок пути он преодолел гораздо быстрее первого. Впрочем, окончание ему не понравилось. Лаз пошел резко вниз, и как ни старался Ги замедлить спуск, в этом он не преуспел и покатился по коварному скату, натыкаясь на каждый выступавший камень и окончательно разбив в кровь колени. В самом низу он свалился в какую-то яму и врезался лицом во что-то металлическое. Из носа закапала кровь. Ги перевалился на спину, закрыл глаза и лежал, переводя дух и пережидая кровотечение. Успокоившись, он осмотрел помещение, в которое попал, и убедился в правоте своих страхов касательно захоронений.

Потайная погребальная комната освещалась все теми же камнями, что и нишевые гробницы. Их было гораздо больше. Разные по цвету, они сияли на потолке, отчего создавалось впечатление призрачного красочного дождя, заливавшего камеру. А вдоль стен, облокотившись на спинки резных тронов, сидел круг мертвых чародеев. Это определенно были маги. Под ногами каждого лежало по посоху, символу колдовского статуса, отмененного лет двести назад. Синие и красные саваны покрывали замысловатые узоры с птицами, растениями, волнами. В центре упокоища стоял столп из ржавого металла, в который и врезался упавший с потолка Ги.

Поднявшись на ноги и с хрустом распрямив затекшую спину, Ги осмотрел камеру тщательнее и пришел к выводу, что располагалась она приблизительно над помещением, где по его догадке сидел Рыбий Череп. Очередной храм, сакральный столп которого охраняли покойные чародеи?

Вмурованную в пол решетку, единственный выход из упокоища, он отыскал довольно быстро. Ги поднял ее и спустился в открывшийся люк. Путь вниз был и вполовину не таким долгим, как подъем по цепи. И, что порадовало Ги больше всего, встав ногами на решетку, закрывавшую нижний выход из трубы, он услышал разговор на эльветийском. Фальцет Мирти он не спутал бы ни с кем.

Цель была найдена.

Собеседники спорили. Мирти, то и дело срывавшийся на крик, ожесточенно доказывал что-то Эдмонду ван Рёку, и, хотя начала перепалки Ги не слышал, смысл ее от него не ускользнул.

— Не могу я повлиять на него! — говорил Мирти. — Не сейчас! До Гран-Агора он просто откажет мне!

— Тогда зачем я платил вам? — гудел ван Рёк. — Как вышло так, что мейнерр Череп готов рискнуть, а вы нет? Ему есть что терять.

— Верно, — в своей лаконичной манере высказался Рыбий Череп.

Мирти замолчал, и Ги воспользовался паузой, чтобы попытаться разглядеть заговорщиков сквозь толстые прутья крышки люка. Внизу было сумрачно, особенно в сравнении с гробницей магов, оставшейся наверху. Прямо под ногами Ги чадил уже знакомый факел на напольной подставке. Людей разглядеть не удалось; судя по всему, они сидели поодаль.

— Каали Сенг не обладает нужными полномочиями, — нашел слова Мирти.

— Обратитесь напрямую к Амарикусу. К Филиппу. Он-то не откажет.

— Амарикус влиятелен, — голос Мирти задрожал. — Какую бы ответственность за меня ни ощущал дядя, Амарикус ему важнее. Просто важнее. Или вы, ван Рёк, думаете, что я вчера на свет появился? Где Амарикус и где я?

— Ну что ж. — Ван Рёк прокашлялся. — В таком случае мне остается только откланяться. Было приятно иметь с вами дело, мейнерр Череп, но без смолы ваше предприятие теряет всякую прелесть.

— Отсрочка?

— Отсрочка позволит Амарикусу вывезти все то, что составляет ценный актив для нас с Петером.

Рыбий Череп помедлил с ответом.

— Убийство?

— Кого вы собрались убивать? — взвизгнул Мирти. — Амарикуса?

— Хотя бы и его, — заметил хозяин игорного дома. — Выгода стоит свеч.

— Но как?

— Это как раз то, что мы обсуждали наедине, — сказал ван Рёк.

Спектакль, подготовленный им с Черепом, работал превосходно. Сбитый с толку Мирти начал слушать план покушения на мага ПСР.

— Прежде всего, вы отправите ему приглашение на рандеву. Сюда, в театр или еще куда. Там его встретят достойные джентльмены. Тхейрасха и мои ребята. А если мейнерр Череп тайком снабдит нас хотя бы малым запасом смолы, исход этой так называемой встречи будет предрешен.

— А дядя?

— А он узнает? — спросил Рыбий Череп.

— Учтите, мейнерр де Валансьен, — поддержал сообщника ван Рёк, — и фирма Шедерне, и Каали Сенг, да и сам Амарикус наломали столько дров, что рано или поздно муть поднимется со дна, а пострадает в первую очередь ваш дражайший дядя. Мы предлагаем сделку, выгодную всем. Расчистите путь для ПСР и продолжайте развлекаться с Каали Сенгом и его девками на заклание. Хотите — отдайте нам и его, и тогда семья де Валансьенов останется чистой и непорочной в глазах общества. Ни одного из злодеев вблизи дяди не останется. Никто не сможет дискредитировать его, ни у кого не будет рычагов для шантажа. А вы при этом вообще останетесь в стороне. Мы умеем хранить секреты, клянусь честью.

— Я должен подумать.

— Нет, — возразил ван Рёк. — Не должны. Это вопрос, решающийся здесь и сейчас или никогда. Покажите мейнерру де Валансьену, на что способна смола!

Ги ужасно захотелось увидеть, что за смола хранилась в забытых катакомбах и почему ради нее ван Рёк готов был не только перебить ставку Амарикуса, но и решиться на убийство первого чародея Партии Справедливости. Еще его терзал вопрос, каким образом Мирти преобразился в племянника Филиппа де Валансьена, но с этим можно было пока повременить. Переступив с ноги на ногу, он попытался присесть на четвереньки, но лаз был слишком узким для этого: колени уперлись в стену. А затем случилось непоправимое.

Крышка люка с лязгом сорвалась из пазов и обрушилась вниз. Ги зацепился за скобу-ступеньку, но тяжесть его тела выдернула из стены и ее. Он свалился вниз, приземлившись прямиком на факельную стойку. Времени на то, чтобы сориентироваться, у Ги не было, так что он рванулся наугад и перекатился под защиту алтарного камня (он не ошибся, и склад располагался во второй церкви).

— Охрана! — рявкнул Рыбий Череп.

Ги сжал револьвер двумя руками. Он слышал, как скрипнула дверь, и по полу зашуршали мягкие шаги тхейрасха.

— Я готов переговорить! — крикнул Ги. Его голос узнали.

— А ты что здесь делаешь? — выпалил Мирти.

— Я настырнее, чем ты думал.

— И глупее! Убейте его!

Ги выглянул из-за алтаря — и едва не лишился половины головы. Сабля тхейрасха вспорола воздух рядом с его ухом. Причем колдун даже не держал ее в руке. Оружие летало в воздухе само, а тхейрасха плавными движениями заставлял его двигаться. Второй телохранитель заходил с другого края алтаря. Его сабля и кинжал оставались в ножнах, зато на пальцах сверкали огоньки этериальной магии. Ги отстранился от алтаря, перебежал за купель и постарался унять дрожь в руках.

Как только тхейрасха оказался в поле зрения, Ги открыл огонь. Первую пулю чародей отвел в сторону, вторая зависла в воздухе в опасной близости от его лица и тут же звякнула об пол. Тхейрасха прекрасно знал, что за оружие у Ги и как ему противостоять. Но кое-чего не предвидел даже он. Прицелившись, Ги выстрелил в барельеф на алтаре, и пуля, срикошетив, впилась противнику в бедро. Тхейрасха пошатнулся и зарычал от боли. Впрочем, этот успех развить не удалось.

Колдун вытянул костлявые пальцы, и с них сорвался чудовищной силы этериокинетический заряд. Верхнюю часть купели разнесло в крошево, а Ги отшвырнуло к дальней стене. Лицо и шея покрылись десятками мелких порезов от впившихся осколков, револьвер выпал из пальцев, а сам Ги, в очередной раз ударившись спиной, завалился на пол и замер, пытаясь сделать хотя бы один вдох. Это оказалось почти невыполнимой задачей. Удар тхейрасха словно парализовал его. Открыв рот, Ги ловил воздух, который все равно не проходил в горло.

— Не хотите допросить его? — осведомился тхейрасха.

— Нет, — ответил Рыбий Череп.

Продолжая цепь заклятий, тхейрасха поднял руки в воздух ладонями вниз. Губы беззвучно зашептали магическую формулу. Ги с ужасом смотрел, как пьедестал купели медленно поднимается в воздух, выворачивая плиты и корежа пол. Чародей заставил глыбину подняться на высоту человеческого роста, затем направил ее в сторону Ги. Перспектива быть раздавленным даже не особо испугала того. В отличие от ракшаса, тхейрасха садистом не был и готовился подарить поверженному врагу моментальную и милосердную смерть. Вот только умирать Ги еще не желал.

Пальцы сомкнулись на рукояти револьвера, когда расстояние между Ги и купелью сократилось ровно наполовину. Права на ошибку не было. Лежа на полу, практически ничего не видя и с трудом соображая от боли, Ги вытянул руку в сторону размытого силуэта тхейрасха и выпустил три оставшиеся в барабане пули. Отразить их чародей не смог: перенос купели занимал все его внимание, да и того, что у Ги хватит сил огрызнуться, он никак не ожидал. Это его и погубило. Пули вонзились в живот и грудь тхейрасха, на черном одеянии расцвели алые лепестки. Он охнул и сложился пополам, после чего упал и уже не двигался. Пьедестал с чудовищным грохотом обрушился в метре от Ги, окончательно разломав пол и подняв столб пыли.

— Какого черта там творится? — выкрикнул ван Рёк.

И тут же послышался еще один — незнакомый — голос.

— Да-да, это и мне интересно.

Ги лег на живот, встал на колени, затем на ноги. Его шатало. Схожее чувство, подумал он, мог бы испытывать человек, по которому проскакал табун кеметских зебр. Похлопав по карманам брюк, он вытащил последние семь патронов для верного револьвера и с большим трудом вставил шесть из них в барабан. Последнюю он сунул в жилетку и совершенно случайно нащупал во внутреннем кармане что-то продолговатое. Сыворотка правды!

С другой стороны алтаря новоприбывший о чем-то переговаривался с четырьмя заговорщиками. Доковыляв до каменной плиты, Ги прислонился к ней плечом и отважился выглянуть.

Мэтра Амарикуса он узнал сразу. Даже никогда не видев колдуна ПСР, Ги определил его в суровом старике с отросшей чуть длиннее приличествующего бородой и глубокими морщинами на загрубевшем мужественном лице. Амарикус носил застегнутый на все пуговицы синий плащ с широким воротником. Но если в появлении волшебника не было ничего странного, то, увидев его спутницу, Ги почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. По правую руку Амарикуса стояла Эйме Карпентье. Так вот к кому она отправилась, сбежав от Галлара и не найдя поддержки у Ги!

— Ага, а вот и он! — сказала Карпентье. — Выходи, Ги, дело движется к развязке!

Ги вышел из укрытия и без сил упал на одну из лавок, которые, как и в первом подземном храме, представляли собой грубо отесанные каменные плиты. Сбоку от лавок стояли бочки. Почти все они были закрыты и запломбированы, но ближайшая к Ги оказалась открыта, и он, повинуясь порыву, заглянул в нее и увидел маслянистую бурую жидкость.

— Красная смола?

Никто не ответил. Тхейрасха шевельнул пальцем, и его кинжал подлетел к Ги, зависнув прямо за спиной. Острие сабли целилось в грудь Амарикусу. Карпентье не убирала руки от кобуры. Ван Рёк теребил трость, полковник Паннер стучал ногтем по рукоятке автоматического пистолета, и даже Рыбий Череп достал оружие — разделочный нож, которым, очевидно, вскрывались пломбы на бочках со смолой. Мирти оставался единственным беззащитным существом в компании готовых убивать вооруженных людей. Его глаза боязливо бегали, то ли определяя самого опасного из потенциальных противников, то ли отыскивая путь к отступлению.

— Я должен был догадаться, — сказал Амарикус. — Кому еще в голову взбрело бы такое безрассудство, Эрик?

Он погрозил Мирти пальцем.

— Дядя не…

— Заткнись, — не повышая голоса, приказал волшебник, и на Мирти (или теперь уже официально де Валансьена-младшего) это подействовало эффективнее, чем крик или угроза. Он вздрогнул, а его лицо скривилось в особо страшной судороге.

Тхейрасха шевельнул рукой, и сабля легонько качнулась, подобно кобре, загипнотизированной фокусом факира-заклинателя. На Амарикуса это не произвело впечатления.

— Вынужден сказать, что ошибался насчет каждого из вас.

— Ничего личного, — парировал ван Рёк. — Не думали ли вы, мейнерр…

— Мэтр, — мягко поправил Амарикус. — Не оскорбляйте меня, опуская звание до их уровня.

— Виноват. Не думали ли вы, мэтр, что мы так легко отступимся от того, что наметили? Наше имя не потому гремит на все Ио, что мы проигрывали.

— Вы выигрывали у слабых. И потом, горечь поражения порой бывает необходима для дальнейших подвигов. Воспитывает характер, знаете ли. У меня нет обиды на вас, ван Рёк, вы нанесли ожидаемый и относительно честный удар. Поэтому, — легкий жест в сторону двери, — просто уходите.

— Отпускаете меня? — усмехнулся ван Рёк. — А разве в меня вонзится сабля по первой же команде мейнерра Черепа?

Амарикус артистично закатил глаза и всплеснул руками, словно объясняя неусвоенный урок глупому школяру. Летающая сабля грохнулась на пол. Обескураженный тхейрасха попятился от колдуна.

— Уходите, — повторил Амарикус. — Я настаиваю. Филипп просил не сжигать мосты и не настраивать вашего брата против Партии.

Эдмонд ван Рёк поступил мудро. Он послушался. Когда дверь церкви закрылась за его спиной, Амарикус обратился к Рыбьему Черепу.

— Но вот от тебя я такого не ожидал. Насколько больше предложил ван Рёк?

— Существенно.

— Понятно, — с печалью произнес чародей. — Значит, верность и совесть продаются не только в Верхнем Городе, но и в Железном. Хотя, казалось бы, здесь они весьма редкий товар, должны цениться.

— Послушай, — вновь попытался вмешаться Мирти, но Амарикус и на сей раз не дал ему закончить мысль.

— С тобой потом. У нас состоится особенный разговор, не переживай. А что касается Черепа…

— Убей! — крикнул Рыбий Череп.

Дальнейшее произошло настолько быстро, что Паннер, Ги, Мирти и Рыбий Череп успели разве что спрятаться за спинками своих лавок. Тхейрасха поступил хитро. Не пытаясь поднять саблю, он запустил в Амарикуса кинжалом, висевшим в воздухе за спиной Ги. Маг Партии Справедливости поймал оружие и отбросил его в сторону. Тхейрасха одну за другой швырнул в противника четыре бочки, тот отбил их голыми руками. Ударов деревянные бочки не выдержали, на пол брызнула тягучая вязкая жидкость.

Амарикус ответил волной обжигающей этериальной энергии, которую телохранитель Черепа остановил незримым щитом, и моментально нанес второй выпад, пробивший брешь в обороне тхейрасха. Нелюдь покачнулся, но устоял. Маги закружили по залу, обмениваясь смертоносными заклинаниями, которые Ги не в состоянии был осмыслить. Он видел замысловатые пассы, которыми противники словно вытаскивали чары из Пустоты и направляли их друг в друга, слышал словесные формулы и понимал, когда тот или иной выпад достигал цели, но все же дуэль магов осталась вне его разумения.

Воспользовавшись суматохой, Рыбий Череп побежал к двери, но Карпентье взяла его на прицел. Ги моментально навел свой револьвер на оперативницу. Он понимал, что вне зависимости от того, кто выйдет победителем из схватки магов, для него самого развязка останется печальной.

— Ты не сделаешь этого, Ги, — произнесла Карпентье.

— Проверим?

Карпентье медленно повернулась. Рыбий Череп в один момент исчез за дверью. За ним последовал было Мирти, но его бывшая полицейская выпускать не собиралась. Выстрел — и племянник де Валансьена грохнулся наземь, вереща и зажимая рану в ноге. Полковник Паннер, забыв про то, что вооружен, бросился к подопечному.

— Стоять! — приказала Карпентье.

Паннер застыл на месте.

— Значит, это все-таки раскол в Партии? — спросил Ги.

— Толковый вывод, — фыркнула Карпентье. — Хотя мэтр Амарикус не считает это расколом. Так, возня слишком много возомнившего одержимого.

— А Мирти?

— Мирти? Не знаю такого. Эрик де Валансьен, сын единоутробного брата Филиппа, есть, а вот никакого Мирти отродясь не существовало. Блестящая комбинация! Пристроить жестокого и неуправляемого племянника на теплое местечком под чужим именем, да еще и под присмотром мсье Паннера, давнего сторонник ПСР.

— Что-то он немного недоглядел, — продолжил Ги, — потому что выход жестокости Эрик все же давал. В стихотворениях и сценариях.

— Да-да. И так вовремя подвернулся Каали Сенг, открывший миру Луи Балаво и ему подобных. Убивай — не хочу, причем не своими руками, — закончила Карпентье.

— И своими тоже.

— Даже так? Здесь ты меня немного опередил. Но какое значение это имеет теперь? Раву я отдала, поскольку растерялась и испугалась, но крупную рыбу упустить не позволю. А главное — отомщу.

— За кого?

— За Денн Ларе, мою единоутробную сестру.

Ги сделал шаг вперед.

— Ты с ума сошла, Эйме, о чем ты говоришь?

— Уже забыл разговор в блице! — Оперативница закатила глаза. — От моего содействия ты отказался, пришлось распутывать все одной. Конечно, в блице был еще и маг иллюзий, столь любезно поделившийся вещами из твоего саквояжа, и аудиограммы от клерков Шедерне на твое имя, и Галлар со своей возней. Но в основном сама.

Пистолет дернулся в руке Карпентье, она перевела прицел с Паннера на Ги.

— Застрелишь меня? А как же вторая часть гениального расследования? — спросил молодой человек.

— Ты заговариваешь мне зубы.

— Или ты пребываешь в уверенности, что и в "Анниверсер-де-Жозеф" расстарались Каали Сенг и Мирти?

Ги позволил себе еще пару шагов по направлению к полицейской. Та не двигалась. Убедить ее не переходить границу между помощью преступнику и собственным преступлением помешали маги. Церковь содрогнулась от особо мощного выброса чуждой этому миру энергии, а тхейрасха упал на колени. Амарикус победил. Он подошел к поверженному врагу и двумя пальцами поднял за подбородок его голову. Насколько мог наблюдать из своего укрытия Ги, тхейрасха попытался что-то сказать. Амарикус покачал головой, положил ладонь на лоб противника и одним движением свернул ему шею.

— Это де Валансьен и Амарикус убили кеметцев, чьи письма ты отобрала у Самрая, — крикнул Ги. — Это они уничтожили рабочих мануфактуры, где варили зелья из айлакского магического наркотика. В конце концов, это они привезли в Лутецию такое чудовище, как Каали Сенг. То, что ты творишь, Эйме Карпентье, не имеет никакого отношения к правосудию!

— Совершенно верно, — подтвердил Амарикус. — Но это уже не имеет значения.

Он запустил руку в открытую бочку с красной смолой и слизнул немного бурой жидкости. Уродливый порез, пересекший его щеку после схватки с тхейрасха, начал бледнеть и затягиваться на глазах. Снадобье со смолой заживляло рану эффективнее, чем любое из виденных Ги заклинаний.

— Так вот с чем вы экспериментировали в "Анниверсере"!

— Мое изобретение, — самодовольно сказал чародей.

— И труд покойных ныне айлакцев.

— Ах, вы все о них, Деламорре, — досадливо протянул Амарикус. — Об этом расходном материале! Сдались они вам! Вы же не можете отрицать, что новому премьеру очень скоро потребуется надежная защита от завистников и врагов. Я позаботился о том, чтобы при Филиппе всегда состояла только лучшая стража. Сильная. Неуязвимая. Непобедимая. И секрет ее уж точно не должен оставаться в руках этих восточных дикарей.

— Только ли в их руках?

— Нет, — сказав это, Амарикус осекся, но остановиться уже не мог. Сыворотка правды, которую Ги незаметно вылил в открытый бочонок во время беседы колдуна с ван Рёком, уже начала действовать.

— Ты убьешь всех, кто был сегодня здесь? — спросил Ги.

— Да. — Амарикус скрипнул зубами. — Всех до единого!

— И ее? — Ги указал на Карпентье.

Колдун через силу кивнул. В тот же момент Ги, Эйме и даже Паннер, вышедший из оцепенения, открыли по нему огонь. Амарикус выставил руку, заставив пули распасться на мельчайшую пыль прямо в воздухе. Зелье с красной смолой многократно усиливало его магический потенциал.

Карпентье перескочила через лавку, чтобы атаковать Амарикуса со спины. Тот с ловкостью развернулся вслед за ней. Волна этериальной силы сбила девушку с ног и вырвала пистолет из ее руки. Паннер выстрелил магу в спину, но этого оказалось недостаточно. Чародей не успевал уследить за тремя противниками, но его защитные чары работали превосходно. Свинцовое жало отскочило от невидимого барьера, не причинив Амарикусу вреда.

Подобрав саблю тхейрасха, Ги налетел на мага врукопашную. Тот отбил рубящий удар кулаком. На коже появилась алая полоса, которая тут же заросла. Левой рукой Амарикус схватил Ги за горло. Тот ударил мага револьвером. Еще одна пуля Паннера чуть было не попала в голову самому Ги.

Колдун отбросил Ги в сторону. На сей раз и без того избитый и израненный Ги встретил на своем пути лавку. Он перекувырнулся через нее и грянулся на спину и плечи. Рядом звякнула сабля. Боль была почти нестерпимой, но пережидать ее Ги не имел права. Он перекатился, уходя от добивающего удара Амарикуса, и вскочил на ноги.

Паннер щелкал спусковым крючком в тщетных попытках выпустить из опустевшего магазина хотя бы один снаряд. Амарикус усмехнулся. Ни у одного из врагов не получилось даже ранить его. Указав на полковника пальцем, чародей что-то прошептал, и Паннер умер. Просто умер, как умерли песчаные гиены. Ги не стал дожидаться своей очереди и вновь кинулся на врага в последнюю, самоубийственную, атаку. Его руки сомкнулись на шее Амарикуса. Кожи коснулось что-то холодное и тонкое. Цепочка! Колдун носил ловец страхов!

Ги дернул цепочку на себя, вытащив амулет в виде черепа из-под одежды мага. Амарикус оттолкнул Ги, и тот вновь упал. На этот раз встать у него не получилось. Чары приковали его к полу.

— Талисман, Эйме! — заорал Ги.

Карпентье прыгнула на врага сзади, повиснув у него на плечах. Амарикус схватил ее за руку и сдернул. Это было ошибкой. Девушка отлетела в сторону, но выполнила то, что должна была. В кулаке она сжимала амулет, сдерживавший весь негатив кошмарной магии, которую творил чародей.

— Да, я сделал это, — проговорил Амарикус, обращаясь к чему-то незримому. — Я убил их всех, я начал это еще семьдесят лет назад… Они это заслуживали. Я делал все с готовностью.

Он пошатнулся, зашарил руками в поисках опоры и, не найдя ее, опустился на колени, продолжая бормотать оправдания и просить прощения у жертв, представших в его воображении, искаженном красной смолой. Прощения он не получил. Бормотание сошло сначала на шепот, потом на крики и, наконец, сорвалось в нечеловеческие вопли.

— Оставьте меня! — вопил Амарикус, отмахиваясь от невидимых духов мщения. — Я ничем вам не обязан! Не троньте! Не троньте!

Колдун бесновался недолго. Без ловца страхов наркотическая сущность, таившаяся в коварной красной смоле, обрушила на него все страшные видения, которые пробуждала в мозгу сыворотка правды. Такого шока старое, пусть даже укрепленное магией, сердце не выдержало. Истерический визг оборвался внезапно, и Амарикус опрокинулся на спину, царапая грудь и отчаянно пытаясь сделать вдох. Такой милости судьба предпочла его лишить. Чародей застыл в неестественной, изломанной позе.

— Эйме! — позвал Ги.

Карпентье не отвечала. Освобожденный от парализующих чар, Ги поспешил к девушке. Она лежала на спине, запрокинув голову и прижимая ловец страхов к груди. Груди, которая не вздымалась. Последнее заклинание Амарикуса оборвало жизнь той, что положила конец его злодеяниям.

19. Человек с двумя сердцами

Прибывший слишком поздно Галлар не застал в кабинете Рыбьего Черепа ни единой живой души. Спуститься в катакомбы он смог только благодаря разобранному полу в гримерке. С обессилевшим Ги, тащившим хромавшего и скулящего от боли Мирти криомант столкнулся в темном тоннеле. В лучах фонарей странная парочка выглядела, как поднявшиеся из серых садов тени умерших.

— Что ж, хотя б они живы, — пробурчал криомант, передавая Ги в заботливые руки волшебницы Челесты, а Мирти — оперативнику, моментально нацепившему на трясущиеся запястья племянника де Валансьена наручники.

— Уничтожьте смолу, — прохрипел Ги.

— Какую еще смолу?

— Красную.

Криомант покачал головой.

— Вы должны мне все рассказать.

— Смола… Де Валансьен. Они важнее!

— Тогда соизвольте объясниться. И расскажите заодно, как вас вообще занесло в этот гадюшник, — велел Галлар, помогая вытянуть из дыры в полу вопившего Мирти, задевшего доску раненым бедром.

— С чего начать?

Галлар поочередно подал руку Челесте и Ги и махнул рукой, веля сопроводить его до мобиля. Игорный зал пустовал, только оркестр на сцене продолжал играть какую-то незатейливую мелодию. Музыкантов выгонять не стали.

— Сделайте так, чтобы я все понял. В противном случае не гарантирую, что вы не сгниете в тюрьме. Некоторые законы не запрещают отправлять туда раненых в обход лазарета, вы же в курсе, работник юридической фирмы?

— Тогда для начала я вас удивлю. Убийства актрис и "Анниверсер" — преступления, совершенные членами одной партии, но отдельно и втайне друг от друга. Я понял это, узнав, чем конкретно приглянулся "Рыбий Череп" братьям ван Рёкам, — сообщил Ги.

— И чем же?

— Красной смолой. Эту гадость добывают в Ай-Лаке и Че-Тао. Какое-то вещество, содержащееся в тамошних деревьях, действует на магов, то ли усиливая их таланты, то ли позволяя войти в особый транс. Гораздо интереснее, впрочем, то, что я узнал совсем недавно. Красная смола поддается алхимической обработке и пригодна для смешивания с другими сильными магическими стимуляторами. Именно такие смеси и делали на мануфактуре "Анниверсер". И кто этим занимался?

— Те, кто привык к смоле еще в колониях, — закончил мысль Галлар. — Вот откуда там они.

— Совершенно верно. — Ги положил руку на рану. — А я — живое свидетельство того, что такие зелья делают с магом. И еще тхейрасха. Вы слышали когда-нибудь, чтобы чародей-человек справился с тхейрасха в прямом поединке?

— Теоретически это возможно.

— И убивал одним словом, — добавил Ги. — Даже я понимаю, что это не просто высшая магия. Это что-то из ряда драконов и пустотников. Было, но вымерло.

— На самом деле нет, — встряла Челеста. — Для этого нужно быть действительно мощным магом, а также…

— Рисковать рассудком?

— Как ты угадал? — Некромантка посмотрела на Ги с изумлением и испугом. — Я бы сказала, что практикующий подобное, скорее всего, останется зависим от амулетов страха до конца дней.

— Так уж вышло, что угадал, — невесело усмехнулся Ги. — Амарикус не дал бы соврать, но его как раз отсутствие амулета и доконало.

Галлар вздрогнул.

— Амарикус? О нем мне вот она, — он указал на Челесту, — ничего не говорила.

— Спуститесь — увидите.

Криомант открыл перед Челестой дверь "Рыбьего Черепа". На улице перед зданием толпились зеваки. Оперативники отгоняли репортеров стальными дубинками. Галлар остановился на ступеньках, так, чтобы наблюдатели не могли подслушать разговор.

— Вы нарушили все, что только могли, Деламорре, — сказал он. — Я бы арестовал вас во второй раз, но, думаю, сделанное вами благо перевешивает все ваши прегрешения. Ответьте на мои вопросы — и катитесь прочь. Прочь из Лутеции как минимум. Что за зелья продавал Череп?

— Вряд ли продавал. Скорее всего, он ограничивался наркотическими смесями для себя и ближнего круга. Мэтр Амарикус не дурак, чтобы плодить сверхмагов. Убив своих алхимиков, он наверняка преследовал цель не скрыть преступление, а похоронить рецепт зелий, которые использует сам. После чего остаток наркотиков сбыл Черепу, а сам остался с запасами, которые помогут поддерживать мощь долгие десятилетия, если не века, — Ги перевел дыхание. — А девиц перед камерой резали и вовсе без ведома Амарикуса, а то и де Валансьена.

Рассказав о встрече с Каали Сенгом и беседе с Йоналишармой, Ги вызвал вспышку ярости.

— Вы обязаны были мне аудиографировать! — Галлар рассек кулачищем воздух.

— А вы не должны были запирать меня в четырех стенах наедине с алкоголем и тупыми оперативниками, — парировал Ги. — Уже во второй раз я обошел вас в расследовании. И это не говоря о Карпентье, которая дошла до сути даже с меньшим набором сведений, чем я.

Криомант смолчал. Укол пришелся прямо в цель.

— Признаюсь, до сегодняшнего дня я связывал нападение на меня с Карпентье. Уж больно ловко она подставила меня, убив лжеманьяка и почти сразу же избавившись от меня. Я предполагал, что таким образом она заметала следы для де Валансьена. Я ошибся. Демона натравила совсем не она. В "Шедерне и партнерах" я доложил об убийстве двоим — и надо же, один из этих двух, начальник охранной службы Паннер, оказался сторонником ПСР, вовлеченным во все это дело. Его приставили следить за племянником де Валансьена, которого устроили в фирму под фальшивым именем. — От болтовни у Ги пересохло во рту, но он продолжал. — Этот племянник быстренько снюхался с Каали Сенгом, который и промышлял трансляцией убийств. Паннеру не оставалось ничего другого, кроме молчания. Ему могли угрожать, или он просто-напросто выполнял приказ, даже не задумываясь о том, что неплохо бы доложить де Валансьену о жестоких развлечениях родственника. Умом он никогда не отличался, этот Паннер. Солдафон солдафоном.

— Хорошо, — прервал криомант. — Но у меня не укладывается в голове один момент. Кто написал статью о вашей смерти? Кто вообще знал о том, что с вами случилось, кроме демона, да и у кого бы хватило ума связать вашу предположительную смерть с убийствами актрис?

— Трансляции видели многие.

— А я не думаю, что те, кто их смотрят, будут так подставляться, особенно учитывая то, что вы бесследно и зловеще исчезли, — возразил Галлар. — Эта статья — и есть то самое сокрытие следов Каали Сенгом.

— Значит, Корбо — это…

— Он или кто-то из его круга, — кивнул маг-оперативник. — Денн Ларе стала бы последней жертвой.

— Умный ход.

— Куда уж умнее, — проворчал Галлар. — Вокруг сплошные гении, один смышленей другого. И у каждого свой комплекс превосходства. Каждый уверился, что продумал все настолько хорошо, что поймать и наказать его не выйдет.

— Чувствую шпильку и в свой адрес, — сказал Ги.

— Шпильку? Это не шпилька, это кинжал вам под ребро, — мрачно пошутил криомант. — Главный возмутитель спокойствия. Знаете, почему расследование не выходит дальше меня? Почему не привлекаются другие криоманты, а в штаб-квартире ПСР не идут обыски? Потому что я изо всех сил сдерживаю информацию о том, что вы накопали.

— Зачем?

— Чтобы никого не спугнуть. Чем дольше все они думают, что под защитой собственного интеллекта и проработанного плана, тем лучше для нас. Времени до Гран-Агора осталось мало, но мы почти у цели.

Теперь настала очередь удивляться Ги.

— У цели? Амарикус мертв, все значимые свидетели разбежались или погибли, а Каали Сенг вообще непонятно где.

Криомант продул фильтры, от чего вокруг резко сделалось прохладнее.

— Куда я поеду в ближайший час, как вы полагаете? — спросил Галлар.

— В отделение полиции в Верхнем Городе. Через грузовые вертикальные.

— А вот и нет. Не один вы умеете слушать и делать выводы.

Ги открыл рот, чтобы задать вопрос, но Галлар приложил указательный палец к речевому фильтру.

— Прочь с глаз моих, Ги Деламорре. Ваша роль в этой пьесе сыграна. И теперь уже окончательно. Занавес, грядет последний акт.

Проводив Ги и Челесту до мобиля и приказав шоферу-оперативнику отвезти их, куда бы они ни попросили, Галлар отрядил группу подчиненных и еще одного криоманта спуститься в катакомбы, вытащить на поверхность трупы и позаботиться о том, чтобы красную смолу не увидели посторонние, забрался в кабину еще одной паровой колесницы и назвал адрес. Он ехал один. Между совестью и долгом стоял теперь только один человек. Когда паромобиль затормозил, Галлар отправил шофера в участок, сделал глубокий вдох, заставив фильтры тоскливо завыть, и пошел к особняку, совсем старому и ветхому.

Это было старое поместье де Валансьенов. То самое, где Филипп провел детство. В знаменитой речи на площади де Валансьен сказал, что продал все имущество, кроме семейного гнезда. Можно было подумать, что он собирается там жить, но на самом деле у него оставались квартиры в штабе ПСР. Что же до этой груды гнилых досок и замшелого камня… разве существовало лучшее место для ожидания отправившегося вершить расправу Амарикуса?

Галлар пересек небольшую лужайку и постучался в дверь особняка. Ему открыл человек в черной мантии, вероятно, подручный мэтра Амарикуса.

— Сожалею, но мастера нет дома.

— Вот мы и проверим. — Галлар отстранил мага в сторону и переступил порог.

Привратник открыл рот, чтобы разразиться гневной речью, но криомант схватил его за горло.

— В твоих интересах сказать, где де Валансьен, Каали Сенг и остальные.

Привратник указал на второй этаж.

— Умница, — сказал Галлар, опуская руку.

Шея привратника посинела. Он прислонился к стене, раззявив рот и жадно ловя воздух.

В здании было тихо и темно. Галлар шел, крутя головой и пытаясь отыскать хоть какие-то следы былого величия родового гнезда де Валансьенов. На втором этаже, куда он поднялся по широкой лестнице со сгнившими перилами и продавленными ступенями, различались росписи на потолке и стенах, изображавшие славную историю фамилии. Криомант миновал сцены с рыцарями в причудливых шлемах, мореплавателями, государственными мужами, судьями и промышленниками. В роду де Валансьенов действительно наличествовали достойные представители. Часть фресок, которые Галлар наблюдал перед тем, как постучать в последнюю дверь на пути к разгадке всех тайн, была побелена, причем недавно. Сомнений в том, кому выпадет честь красоваться на новых фресках, не было.

Криомант толкнул дверь. Внутри ярко горели лампы.

— Добро пожаловать, — сказал Филипп де Валансьен. — Разве учтиво с вашей стороны заставлять нас ожидать вашего прибытия так долго?

Де Валансьен восседал на кресле у камина. В руке главы Партии Справедливости покачивался пузатый коньячный бокал. Темно-бурая жидкость ласкала стеклянные стенки, оседая на них прозрачной пленкой. Де Валансьен походил на доброго дедушку, главу семейства, оставшегося отдохнуть непогожим вечером в кругу родных. "Семьей" его выступали Каали Сенг со своей любовницей-демонессой. Лицо одержимого украшали кровоподтеки.

И, само собой разумеется, де Валансьен позаботился об охране. Вдоль стен выстроились солдаты в одинаковой черно-красной форме. На рукаве у каждого красовалась эмблема ПСР — шестеренка, вписанная в семиконечную звезду. Численный перевес был на стороне де Валансьена.

— Именем закона… — начал Галлар.

— Ах, оставьте! — Де Валансьен махнул рукой и снисходительно улыбнулся. — Законом здесь выступаю я. Мой дом — мои правила.

— Главенство закона Эльвеции неоспоримо!

Лидер ПСР поднес бокал к носу.

— Да, это так. Но скажите, какие у вас претензии ко мне лично?

— Вы несете ответственность за убийства, организацию торговли магосинтетическими наркотиками и финансовые аферы.

Галлар с самоубийственной решительностью подошел к самому креслу де Валансьена. Один из стражей дернулся, чтобы встать у него на пути, но его шеф вскинул руку, и боец замер на месте.

— Безусловно, — согласился де Валансьен. — Несу. А также за создание наемничьей армии, подстрекательство к мятежу и многочисленные преступления в Ай-Лаке. Но я разделяю вину со всеми политиками нашей несчастной страны. Найдите среди моих оппонентов из Благословенного Союза того, на чьих руках меньше крови и страданий, чем на мне, и я с готовностью отдамся на правый суд народа.

— Не прикрывайтесь народом, — возразил Галлар.

— Прикрываться? И не думаю. Все, что я сотворил, приближало мою победу — и победу народа. Не думаю, что кто-либо из тех, кому через два дня предстоит отдать голос за Партию Справедливости и Равенства на Гран-Агора, выступил бы против любого из моих так называемых прегрешений перед законом.

Де Валансьен смочил губы коньяком.

— Я бил врага его же оружием, — продолжил он. — Благословенный Союз сам вручил его мне. Это не я создал систему коррупции. Я просто подкупал нужных людей. Не я положил начало заказным убийствам. Моего брата застрелили на улице, чтобы запугать отца, а с племянником сотворили такое, что я вынужден был вернуться из Ай-Лака, не доведя реформ до конца. Это не я начал шантажировать собственников недвижимости. Этим же занимались в Ай-Лаке при полном попустительстве генерал-губернатора. У меня были хорошие учителя: подлые, бесцеремонные и очень опасные. Превзойти их я смог, став еще подлее и опаснее, чем сами они.

— По-вашему, это оправдание? Вы приумножили зло вместо того, чтобы бороться с ним.

Де Валансьен развел руки в стороны.

— Ценю вашу заботу о гражданах Эльвеции и полностью разделяю ваши взгляды, друг мой. Узнав о вас, я сожалел, что в моей партии так мало подобных самоотверженных и талантливых людей. Спешу успокоить: ни одного невиновного от моей руки, по моему приказу или при моем попустительстве не погибло. Я уничтожал только тех, кто вел страну к краху.

— Значит, вы будете все отрицать? — Криомант незаметно проверил надежность клапанов, выпускавших воду для ледяных клинков.

— Разумеется. У вас нет против меня ничего. — Де Валансьен махнул рукой в сторону Каали Сенга, — Вот этот ублюдок жестоко обманул мое доверие, равно как и Амарикус. Это подтвердит любой. Какое счастье, что вы избавите меня от негодяев, порочащих честь Партии! Амарикус же арестован?

— Мертв.

— Жаль, — с широкой улыбкой на лице произнес де Валансьен. — Он был верным соратником и преданным другом. Таких немного, особенно среди нынешней власти.

— Вы знаете мои политические взгляды, — догадался Галлар.

— Знай противника своего. И если он достойный противник, не убивай, а сделай союзником. Отец свято придерживался такого правила. Чем я хуже? Вам действительно нужно объяснять, почему на третий день большинство голосов должен получить я? Как насчет истории юноши, начавшего самым перспективным молодым юристом Лутеции, а закончившего психопатическим поэтом, разыгрывавшим убийства по своим стихам?

На этих словах де Валансьен прервался, чтобы долить в опустевший бокал коньяку. Галлар понимал, почему. Лидер ПСР дарил ему последний кирпичик для здания расследования.

— Эрика пытали, офицер, — продолжил де Валансьен, закупоривая бутыль.

— Кто?

— Благословенный Союз. Есть у них такой Блез Донн. Настоящее чудовище. Угрожал мне, когда я служил в колонии, а стоило проигнорировать его, как он нанес удар. И, откроюсь вам, попал в самое сердце.

— Вы красиво излагаете, гражданин, — прервал монолог де Валансьена криомант. — Но неужели вы думаете, что на меня подействуют ваши речи?

— Нравится про сердце? А ведь у меня их два. Одним я люблю родину, вторым — ненавижу. Я отдаю всего себя своему народу. Подойдите.

Галлар не двинулся с места, и тогда встал де Валансьен. Он приблизился к магу, взял его руку и поднес к груди.

— Слышите, — прошептал политик, — как они бьются? Ощутите их пульс, посмотрите мне в глаза и если сочтете, что я вру, убейте на месте. Клянусь, никто не причинит вам вреда в этом случае.

Криомант наклонил голову, притворяясь, что исполняет просьбу де Валансьена, зная, что уже проиграл этот поединок.

— Я не причиню вам зла, — прогудел он, удивившись, насколько беспомощно звучит его голос.

Де Валансьен кивнул.

— А я не забуду эти слова, офицер.

***

То, что было дальше, Ги помнил плохо. Помнил, как потерял сознание на пороге госпиталя Челесты и как вновь взявшаяся за его починку Рози несла его на руках. На этом и кончился длинный и кровавый день, после чего время слилось в монотонную протяженность страдания и редких часов облегчения. Последние случались, когда приходила Челеста. Она помогала забыть и о сломанных костях, и об отбитых внутренностях, и о сотрясении. Открытых ран на теле Ги на сей раз не нашлось, но порой ему казалось, что лучше бы они были, чтобы хотя бы мысленно выпустить вместе с кровью всю скопившуюся в измятом теле боль.

В день Гран-Агора (Ги попросил сообщить о нем) некромантка положила на одеяло письмо. Развернув его, молодой человек моментально узнал торопливый почерк Свена.

"Дружище!

Ровно в полночь у Западных Таможенных ворот будет ожидать знакомый тебе Паризиус Самрай. Уезжай обязательно, завтра будет поздно.

Остаюсь, Свен".

Означать такая бескомпромиссность могла многое, но одно Ги понял сразу: Свен откуда-то узнал, что де Валансьена не постигло наказание, и ПСР в эти самые минуты набирала не потенциальную, а вполне реальную, осязаемую мощь и входила во власть.

Челеста от поездки отказалась, да и вряд ли ей что-то грозило. Ги сомневался даже, что де Валансьену о ней доложили. Он подумал о том, что Галлар, должно быть, погиб, пытаясь установить истину, и мысль эта опечалила его. Честолюбивый криомант заслуживал большего. За Челесту Ги отчего-то не беспокоился. Прощаясь, она поцеловала его в лоб, дав тем самым понять, что их отношения то ли умерли, не успев родиться, то ли автоматически, повинуясь руке лично приставленного судьбой бога из машины, перескочили через стадии сексуального напряжения, взаимного узнавания и пылкой любви к чему-то более возвышенному. Позднее, хорошенько поразмыслив над этим, Ги предпочел второй вариант: он гораздо больше щадил его чувства.

До места встречи его эскортировала Рози. Зомби тащила тележку, в которой Ги лежал, накрытый с ног до головы и довольно-таки удачно изображавший то ли деревянную колоду, то ли охапку неизвестно зачем понадобившегося в городе хвороста. Самрай пересадил Ги в паромобиль, который трясся по разбитым мостовым внешних кварталов так интенсивно, что он быстро задремал.

Проснувшись, он увидел за окном лишь череду мелькавших на придорожных столбах фонарей на магических камнях. Свет от них сливался в единую белую полосу, делившую погруженный в ночную тьму мир пополам. Ги прижался виском к стеклу в попытке высмотреть, что творилось в небесах. Там ярко светили звезды. Младшая луна входила в фазу новолуния, ее серп, напоминавший оружие поверженного Галларом демона, нависал прямо над мобилем.

— Что, не спится? — спросил с водительского сидения Самрай.

— Куда уж там.

— Свен сказал, что ты станешь задавать мно-ого вопросов!

— Не сегодня. — Ги повернул голову так, чтобы упереться в прохладное стекло лбом.

— Мог бы хотя бы осведомиться о моем здравии, — обиделся маг иллюзий.

— Извини. Как дела?

Самрай хлопнул Ги по плечу. Тот вздрогнул.

— Никогда так больше не делай.

— Все шоколадней некуда, мой угрюмый друг! — жизнерадостно поведал Самрай. — Эта твоя бумажка шантажиста сработала, как надо. Принц Франк выложил денежки, как миленький! Так что мы с тобою временно богаты.

— С каких пор ты и я превратились в "мы с тобою"?

— Свен попросил тебя поддержать. Не даст он тебе пропасть. Хороший человек он, этот Свен. Да и я умею быть благодарным. Как-никак, без нашего знакомства я б не разбогател. Саммерайль, ну то бишь пращур мой, он все помнил: и злодеев, и добродетелей, так уж на Этернидаде заведено. Сядешь не с тем гостем чаю выпить — и по соседям пересуды пойдут, а не приютишь родственника какого — так вообще общаться перестанут. Так и я все помню. Семейное это.

Ги пробурчал что-то одобрительно-невразумительное, чтобы унять Самрая. Когда тот закончил возносить хвалы своей славной фамилии, беглец задал последний из насущных вопросов.

— А куда мы, собственно, едем?

— Свен не написал?

— Не удосужился.

Самрай хмыкнул.

— Прочь из Эльвеции — это точно. На восток. Угадаешь?

— Давай не будем играть в угадайки.

— Скучный ты, — заявил волшебник. — Даже на три попытки не будешь?

— Самрай, — сказал Ги, — я тебе выплачу половину того, что просил передать Свен, если эта попытка вовлечь меня в детские развлечения станет последней.

Маг рассмеялся.

— Прощаю.

— Тогда я жду ответа.

— Говорят, в Острайхе неспокойное время. — Самрай крутанул руль, и паромобиль съехал с тракта на тряскую проселочную дорогу. — Там легко затеряться и легко найти применение талантам. Как у тебя с гётским языком?

— Schlejcht.

— Как и у меня, — сказал Самрай. — Как и у меня.

Эпилог

Криомант Галлар стоял у запертой двери. Обычную для камер смотровую решетку в узком окошечке заменяло затемненное с одной стороны стекло. Галлар мог видеть то, что происходило в камере, но не наоборот.

Каали Сенг свернулся на полу, по-кошачьи подобрав под себя искалеченные руки. Махаристанец умирал. Оперативники едва сумели дотащить его до каменного мешка, в котором ему и предстояло окончить дни. Читая отчет врача обо всех повреждениях, которые нанес строптивому одержимому мэтр Амарикус, Галлар не раз содрогнулся. Кости рук искрошены практически в муку, внутренние органы разворочены, язык вырван… Каали Сенг держался исключительно на упрямстве и подпитке со стороны демонессы Йоналишармы, которая нынче сидела подле него и гладила слипшиеся от грязи, пота и крови волосы.

Одержимый посмотрел на свою возлюбленную, свое проклятие. Он лежал затылком к обзорному отверстию, и Галлар пожалел, что не станет свидетелем выражения его лица.

— Еще немного, господин, — произнесла Йоналишарма. Динамики на стене с шипением выплюнули ее слова в тюремный коридор. Галлар с пониманием качнул головой.

— Жаль, что он не доживет до суда, — сказал за спиной высший смотритель тюрьмы.

Криомант отмахнулся от поборника справедливости. После того, что случилось в катакомбах и особняке де Валансьенов, даже думать о честных судах и социальной гармонии в случае с замешанными в дела ПСР людьми казалось нелепицей.

— Старший оперативник, вы забываетесь!

— Да что вы? — сказал Галлар, вновь пристраиваясь к окошку.

Плечо Каали Сенга, поднимавшееся и опускавшееся в такт дыханию, задергалось. Йоналишарма нагнулась и поцеловала господина — в щеку, насколько мог разглядеть криомант. Рука демонессы скользнула по лицу одержимого. Она подняла голову и посмотрела прямо сквозь изолирующее стекло и защитные очки галларова шлема в глаза криоманта. Он понял все сразу. Закрыв глаза, он уже знал, что увидит, когда откроет их вновь: пустую камеру. Ни души. Только труп на ледяном полу.

— Все кончено, — сказал Галлар, щелкая дверцей смотрового отверстия.

— И как его хоронить?

— Да откуда мне знать, честное слово, — устало проговорил криомант. — По мне, так лучше всего сжечь.

Смотритель осенил себя знаком охраняющего перста Отца.

— Да разве ж можно сжигать покойников?

— Боитесь, что будет ночами являться? Пустое. Если боги — какими бы они ни были — сотворят с его душой подобное после всех пыток, которым уже ее подвергли, чем они лучше демонов, которыми Каали Сенг повелевал при жизни?

И, не слушая обвинений в богохульстве, криомант взбежал по ступенькам навстречу солнцу и городскому шуму. Тьма осталась позади. И внутри.

Она оставалась внутри еще очень долго. Гран-Агора, принесшую безоговорочную победу Партии Справедливости и Равенства, Галлар перенес мучительно. День выборов никак не желал заканчиваться, а в полицейском участке каждый считал своим долгом зайти и поздравить убежденного социалиста Галлара с триумфом любимой партии.

Криомант не винил себя за то, что бездействовал два дня, последовавшие за бойней в поместье. Обосновать эту апатию он и не пытался, а со временем осознал, что надежда на предстоящие реформы де Валансьена никуда не делась. И что слова политика о двух сердцах пришлись по сердцу самому криоманту.

ПСР оправдывала оказанное народом доверие. Галлар отчасти разделял радость от принятия закона о праве на отдых, почти ликовал, когда де Валансьен объявил о передаче государству убыточных предприятий, впитывал восторг толпы, охраняя порядок во время речей нового премьер-министра, но стоило ему остаться наедине с собой, как в ушах звучал холодный и жесткий голос совершенно иного де Валансьена, человека, оставляющего на растерзание чудовищу ни в чем не повинных сограждан. Но что такое личные переживания единственного человека, если на другой чаше весов благополучие целого народа?

Единственной несправедливостью, допущенной де Валансьеном, стало освобождение племянника. Эрик де Валансьен вышел из темницы и на некоторое время исчез из поля зрения Галлара, прежде чем на страницах "Пти-Лутесьена" не появилась заметка о том, что некий молодой человек был найден мертвым в не так давно заброшенном госпитале внешнего квартала. Судя по всему, убитый вломился в лечебницу с дурными намерениями, но был остановлен неким существом, сумевшим задушить его. На шее молодого человека нашли следы зубов, напоминающих человеческие, при этом сила укуса значительно превышала оную любого смертного. Оперативники, расследовавшие дело, сошлись на нападении нежити, и Галлар был с ними полностью солидарен. О Челесте и о том, как Эрик узнал о ее существовании и как выследил ее, Галлар предпочел не узнавать. Ему достаточно было факта свершившегося правосудия.

Вивьенн Ларе похоронили под чужим именем. Галлар не стал акцентировать внимание Лавуарр на письмах чужим родителям, которые Ларе рассылала, чтобы не спровоцировать розыск пропавшего новобранца и продолжать служить в полиции. Эйме Карпентье, тот самый молодой человек, выехавший из Вирденн-сюр-Ронн вместе с Вивьенн, так и не был найден. Презумпция невиновности не позволяла криоманту заключить, что именно Ларе стала причиной его пропажи, но он догадывался, что столь амбициозная девушка могла и не поступиться убийством, чтобы выдать себя за приглашенного на службу человека по имени Эйме. В конце концов, недостающая буква в его имени могла оказаться простой опечаткой, а вербовщики полиции порой демонстрировали недопустимую небрежность при оформлении кандидатов.

Эдмонд и Петер ван Рёки выкупили "Рыбий Череп" и устроили в нем первый свободный игорный дом под своим именем. По иронии судьбы, маги перестали посещать потерявшее элитарный закрытый статус заведение, зато беднота Железного Города охотно потащила братьям последние гроши. Что же до самого Рыбьего Черепа, тот скрылся в неизвестном направлении и проявил, пожалуй, наибольшую прозорливость. Ги Деламорре последовал его примеру в ночь Гран-Агора. Галлар лично проводил его паромобиль из города, держась в тени, но будучи настороже.

Мало-помалу Галлар почти полностью составил картину преступлений, совершенных верхушкой ПСР. И если с де Валансьеном, который использовал незаурядный ум и неиссякаемую энергию на достижение поставленных целей путем подкупа, убийств и интриг, ситуация была ясна, то с Амарикусом и Каали Сенгом все выходило куда запутанней. Оба использовали недвижимость патрона для реализации своих замыслов, причем вполне вероятно, что сам он об этом и не подозревал. Колдун и одержимый соперничали друг с другом, при этом Амарикус оставался верен де Валансьену, а вот Каали Сенг готовился подставить Партию и скрыться.

Криомант понял это, сопоставив все факты, оставленные Деламорре. Кто, кроме Каали Сенга, мог бы передать известным шантажистам — песчаным гиенам — документы, направившие Деламорре по верному пути? По чьей указке Йоналишарма натравила его на Амарикуса? Кто, в конце концов, помог информатору Деламорре, чьего имени Галлар так и не узнал, составить полную подборку компромата на ПСР? Насколько дальновиден был Каали Сенг, чтобы все это провернуть? Или в партии действовала еще одна крыса, которую так и не раскрыли?

Одним прекрасным летним вечером — прошел уже год со дня победы ПСР — Галлар стоял на балконе последнего этажа отделения и любовался закатом. Алое южное солнце подсвечивало верхушки зданий верхнего города и слепило криоманта, не давая разглядеть силуэт королевского дворца и шпили кафедрального собора, даже несмотря на защитные стекла шлема. Нижняя рубаха липла к телу — верный признак того, что вскорости станет жизненно необходимо стащить броню, размотать термоизоляционные ремни и погрузиться в спасительную прохладу криокамеры. Галлар думал о том, что чувствуют в такие моменты курильщики. Его легким табачный дым нес заражение и быструю смерть, но остальные могли наслаждаться ритуалом смоления сигар или папирос. Чем это так увлекало их?..

Подошел младший оперативник — кажется, тот, что блевал на операции в "Анниверсере".

— Ты куришь? — спросил Галлар.

— Так точно, случается.

— На что это похоже?

— Мерзкий вкус. Дым щекочет ноздри и горло.

— И чего в этом хорошего?

Оперативник вытащил пачку, сунул в зубы сигарету и щелкнул зажигалкой на огненном камне.

— Да сам не знаю. Вряд ли кто-то вам объяснит. Это просто входит в твою жизнь. На то она и привычка. — Он затянулся, выдохнул дым через нос и протянул Галлару газету. — Тут кое-что интересное пишут.

Криомант развернул издание. Визионная карточка на передовице изображала собор святого Штефана в Донау, столице Острайхской империи.

— Неспокойные времена там. Венеты требуют независимости. Какая-то чехарда на южных рубежах. И посреди этого хаоса…

Галлар прочитал заголовок статьи на передовице: "Первое бюро мистиков-детективов в Донау открыто подданными Эльвеции".

— Лень читать, — сказал Галлар. — О чем там?

— Не о чем, — поправил оперативник. — О ком. Наш старый знакомец Ги Деламорре весьма поднялся, покинув страну.

Криомант улыбнулся, внезапно испытав абсурдную, необъяснимую гордость за Ги. Впрочем, он был уверен, что новоиспеченный мистик-детектив не затеряется в Острайхе. Такие люди вообще неосознанно двигали историю вперед. Это они, повинуясь одним им понятным суждениям, брались мстить за женщин, у которых не оставалось других защитников, умели сочувствовать и скорбеть по незнакомым людям, шли в пасть опасности и не останавливались перед законом, если речь шла о справедливости. В конце концов, подумал Галлар, именно на них будет держаться этот мир, пока на смену ему не придет иной, более совершенный, а стальные хребты угнетения, несправедливости и порока подточат и пожрут неотвратимые и бесстрастные боги ржавчины.

Content

Комплекс превосходства

Пролог

1. Железный Город

2. Дельцы и информаторы

3. Рыбий Череп

4. Творец разврата

5. Равенство и справедливость

6. Жертва Войне

7. С того света

8. Блиц

9. Мухи

10. Чужие памятники

11. Чужие письма

12. Лед

13. Переворот

14. В заточении

15. Красная смола

16. Наброски

17. Страна свободных

18. Катакомбы

19. Человек с двумя сердцами

Эпилог