На волоске

Глава 1

Если честно, я ожидала подвоха, но не такого! Никогда в моей жизни не было бесплатных билетиков, выигранных лотерей и даже подарочных сертификатов на маникюр. Кроме того, что всегда испытывала сильное стеснение, так еще и панически боялась остаться кому-то должной. Даже предложения о помощи всегда отталкивала.

Но победу в лотерее, которую проводила сеть магазинов, я считала подарком свыше. Ну когда-то уже мне должно было повезти! Тем более, в эти сложные времена моей жизни не то, что не было радостей, можно было смело сказать: были одни печали.

Размышляя о том, что в лучшем случае там окажется захолустная база отдыха, где гости вынуждены будут отогреваться в банях после лыжных забегов, я нашла глазами автобус. Номер его сходился с нацарапанными на пачке Эналаприла цифрами.

Возле автобуса был только водитель: низенький, сухонький добродушный мужчина. Показалось, что мой ровесник. А мне и самой давно не семнадцать, в прошлом году справила шестьдесят один. Со «справила» я, конечно, погорячилась. Пришла соседка баба Катя и две старые подруги.

Уже на подходе к автобусу поняла, что я здесь самое серое пятно: из окон смотрели две симпатичные барышни. Одна в очках, рыжая и как будто смотрит сквозь людей. Вторая — круглолицая, но уставилась в телефон. Обе они сейчас в наушниках, и обе постоянно что-то набирают в телефоне.

— Одну меня, поди, дожидаетесь? — поторопилась я с улыбкой к двери, параллельно спрашивая водителя. Стыдно было безбожно.

— Не-ет, — протянул он в ответ, — ишшо главную ждем, так шта, усаживайтесь, знакомьтесь. Дорога нескорая.

Я мотнула головой и внутренне выдохнула. Больше всего боялась, что сейчас войду, а там на меня все недовольными глазами зыркнут, мол, тоже мне, королева, тебя одну ждем. Давно бы уже катили в сторону радостей жизни.

Быстро осмотревшись, нашла свободное место. Зацепилась глазом за молодого парнишку. Хороший паренек, только вот, зачем ему с собой спортивная сумка? У меня вот сумочка и пакет. Самое основное. Не на месяц, поди.

Хотела протиснуться в конец, но, посмотрев по головам, поняла, что сидеть придется вот здесь, в самом начале, напротив женщины, которая сейчас смотрела на меня, как заводчики мэйн-кунов смотрят на плешивых кошек. Надо полагать, у нее и кожа почище моей, хотя, она моложе, так что, жаловаться тут не на что. Стройная, а я со своими ста шестьюдесятью сантиметрами роста вешу все восемьдесят килограмм.

А у нее волосок к волоску. Хороший у нее мастер. Дорогой. Это я определю сразу, даже дату покраски скажу. А этот ее каштановый явно собран из нескольких колеров очень умелым мастером. Таких у нас в городе человек пять.

Следом за мной вошла девушка — блондинка с хвостом, белёсая, тощая, как лещ, да и радости на лице перед предстоящей поездкой я у нее не заметила, но захотелось улыбнуться ей, и я улыбнулась. Она ответила и проскочила мимо. Я подумала о том, что у молодежи сейчас слишком уж несчастливый взгляд. Уставший какой-то, будто впереди одна безысходность.

Улыбнулась я в этот день второй раз, когда увидела лист из блокнота, что передала рыжая пассажирка светлому парнишке в очках. Я и без очков хорошо увидела рисунок. Она нарисовала паренька. Причем, там запечатлен был момент, который она уловила, видимо, за одну секунду, ведь тот не позировал ей. Тепло от этой, казалось бы, незначительной секундной эмоции разлилось по телу. Есть еще вот такие, простые, милые сердцу радости, и доставить такую радость незнакомому человеку все еще есть желающие.

Очень уверенный голос вошедшей дамы еще до того, как она представилась, и я ее увидела, дал понять, что здесь она царь, Бог, предводитель и судья, и слово нам дадут только тогда, когда она выскажется полностью.

Я повернулась к организаторше только тогда, когда она назвала мое имя и просто подняла руку. Как в школе. Надо же, какая боевая женщина. Такие раньше были заведующими или главврачами. Видно, что денег в достатке, и не муж ее содержит, а сама. Пальто такое стоит моих десять зарплат, не меньше.

Она смотрела на список и называла имена, которые значились в ее документе. Это и были те самые счастливчики, получившие выигрышные билеты.

Ну вот и парнишку назвали. Илья. А имя ему очень шло. Он не похож на современную молодежь, как будто из моей молодости. Скромный.

Хозяйка нашего праздника натянуто улыбалась, описывая наши ближайшие дни, но мне так и осталось непонятно одно — как мы будем проводить время? Меньше всего я хотела, чтобы меня будили в семь на зарядку, полезный завтрак, потом на лыжную пробежку, а дальше завтрак или клизма с отваром из сосновых шишек. Хотя я единственная, кто приехал в теплом спортивном костюме. Вовсе не спортсменка, а вот с работы бегать по холодному утру — самое то. Нарядные все, ухоженные. Мне было стыдно за свой внешний вид. Когда идешь по городу, ты, вроде, и не принадлежишь к какому-то сословию, слою. И плевать, что о тебе думают. А в автобусе мы все — группа, и нас объединяет общее дело — отдых.

Вот здесь не очень комфортно находиться. Как будто хозяева квартиры, в которой

ты убираешь два раза в неделю, решили подвести тебя на своем авто до остановки. Все в дорогой одежде, чистой обуви, хозяйка с маникюром, а ты сидишь и пытаешься кроссовки под сиденье засунуть да руки в рукава, чтобы ногти расслоившиеся спрятать.

Люди задавали вопросы, но толковых ответов я не услышала, мол, все по прибытию и узнаем. Мне казалось, или мы ей были в тягость. То ли заплатили мало, то ли планы ее этой поездкой нарушили. Мне даже было немного стыдно за это, хоть и знала, что не виновник я в этом автобусе, а один из победителей. Только вот, натура дурная — вечно винить себя во всем, бояться быть навязчивой, помешать кому-то, задеть, обидеть.

Рыжую барышню с блокнотом, в котором она ковырялась безотрывно, звали Бочкарева Мария, улыбчивую грустную блондинку Малининой Викой, а «заводчицу мэйн-кунов», как я окрестила возрастную красотку в дорогих очках и с еще более дорогим набором белоснежных зубов — Светлана Косицкая.

Надеясь на то, что я неверно сужу по рассказам подруг, которые были в санаториях давным-давно, опустила голову на подголовник и уже сквозь сон почувствовала толчок — автобус тронулся. Всю дорогу из Екатеринбурга на поезде, я боялась проспать место высадки, но меня успокоила проводница, объяснила, что это конечный пункт. Работая по ночам, заснуть в маршрутке рано утром по пути домой — не редкость для меня. А за сутки до подъезда к месту я просто не смыкала глаз — любовалась видом из окна, читала, радуясь, что сердце по чуть оживает.

Даже не поняла, что за гром разбудил, но на долю секунды взгляд выцепил страшную картину: не было низа и верха, земли и неба. Автобус так кувыркался, что все мы, как в огромной стиральной машине, бились сейчас друг о друга, о сиденья, о стекла окон.

Тишина настала совершенно неожиданно.

Глаза тяжело закрылись. Я боялась боли, но, слава Богу, сознание обволокло теплым, липким сном. На секунду, не больше, пронеслась мысль о том, что мы все еще едем дальше в темноте. Скоро уже должна появиться база и там можно будет вытянуть ноги на нормальной кровати. Там я и отдохну от последнего месяца моей жизни, который вывернул меня наизнанку и хорошенько встряхнул.

С самого детства я знала, что работать придется много и тяжело, иначе, не видать «плюшек». Родилась я в небольшом городке Свердловской области, в семье была единственным ребенком. Все считали, что родители меня балуют, потому что новое пальто к осени или редкие для того времени резиновые сапоги яркого, как солнышко, желтого цвета сразу бросались в глаза.

Все эти радости жизни поставлялись бабушкиной подругой из Ленинграда. Они обе были блокадницами, только вот, моя вышла замуж и уехала на сытый тогда, в послевоенное время, Урал. А Нина Филипповна после смерти мужа на войне осталась доживать свой век в гордом городе-герое. Она работала учителем, была уже старенькой, хотя больше, наверное, из-за пережитого в войну она выглядела сухонькой старушкой. В свои — шестьдесят…

К ней мы ездили с бабулей пару раз, и меня, ребенка из города, который можно смело считать деревней, поразила и смяла мощь великолепного и строгого Ленинграда. Тогда, в свои десять лет я решила, что этот город нужно заслужить. Как моя бабушка, как Нина Филипповна.

Родители мои постоянно были на работе. Мама — каменщик, отец — водитель грузовой машины. Рано утром, до первого фабричного гудка они уходили на работу и возвращались после него.

Нам завидовали, потому что папа никогда не пил, и новенькая «копейка» появилась у нас самых первых в городке. Зависть и злость людей, которые тяжело зарабатывают на жизнь, редко ездят в Свердловск, чтобы купить хоть что-то для разнообразия, мне были непонятны, да и не заметны.

Учиться я поехала, естественно, в Ленинград. Я мечтала стать швеей. Благодаря Нине Филипповне меня без проблем взяли в ПТУ. Считалось, что нужно сначала постигнуть азы, а вот потом, когда я буду уметь минимум, можно и в настоящие модистки. Свои восемнадцать лет я отмечала в городе на Неве, и кто знает, как бы сложилась моя жизнь дальше, если бы не знакомство с Людмилой — женщиной, старше меня лет на двадцать.

Я просто обратила внимание на ее волосы. Каштановые, густые и блестящие. Чуть ниже плеч, но такие красивые, что глаз оторвать было невозможно. И я следовала за ней уже час. Когда я прыгнула в трамвай сразу после нее, она обернулась и свела брови:

— Тебе чего? Ты за мной от Невского тащишься. Потерялась? — уверенно хмыкнула она, но какая-то настороженность или испуг, все же были в ее глазах.

— Нет, вы извините, я не хотела напугать или обидеть. Оторваться от ваших волос не могу. Очень красивые, — я со всей своей душевной простотой выпалила свои мысли.

— А-а, ну тогда ладно, — страх в ее карих глазах растворился, и они стали теплыми, обычными, как у всех. — Я — Людмила. Отчество не нужно, — она протянула мне ладонь, на которой я моментально заметила тысячи странных точек. Это было немного похоже на руки детей, которые играют с царапучим котенком. Ноготки впиваются, ранят кожу, но не настолько, чтобы хотелось отдернуть руку, а к вечеру ранки становятся заметными.

Она выцепила мой взгляд, и коротко сказала:

— Это от работы. Я делаю парики. И да, это парик, — указала она на шапку волос, от которых в трамвае не отводили глаз многие женщины. Зависть к такой шевелюре была понятна и мне.

Людмила оказалась постижёром. Это слово засело в голове намертво. Хоть остальные называли этих людей привычным словом парикмахер, что было логично, потому что «парикмахер» означало именно «делать парик».

Мне ее работа казалась чем-то удивительным и волшебным, каким-то видом искусства, волшебством. Я долгими часами могла просто наблюдать за движением ее пальцев, за тем, как из волосков, которые она очень бережно крепила к основе получается не вещь даже, а целый образ. Сначала я считала, что большинству парик нужен чтобы сменить образ, побыть в другом амплуа. Но когда я увидела женщин, что приходили к ней, поняла — многим они были необходимы, чтобы оставаться женщинами.

Не знаю почему, но эта одинокая женщина стала еще одним близким мне человеком. Я долгое время скрывала от Нины Филипповны свою подругу, но она сама в один из вечеров задала мне прямой вопрос:

— Я знаю, что ты пропадаешь не на учебе, Леночка. И почему-то тебе тягостно оттого, что мне сказать правду не можешь. Если бы это была влюбленность, я поняла бы, увидела в тебе эту перемену, но сейчас что-то другое. Неужели, ты считаешь, что я тебе враг?

Я рассказала тогда все — и о нашем знакомстве с Людмилой, и о том, как она показала свои работы, и то, что сразу после учебы несусь к Людмиле, чтобы, повторяя за ней, быстрее научиться этому ремеслу. Нина Филипповна рассмеялась тогда и выдохнув ответила мне:

— Я в тебе не ошиблась, дорогая. Это же хорошо, что ты ищешь новое, что учишься. Это еще одна хорошая профессия. Женская. Познакомь меня с ней, — все же что-то было во взгляде моей опекунши такое… подозревающее. Это сейчас я понимаю — боялась она за то, чтобы не связалась я с валютчиками и прочим подозрительным контингентом.

А красота на то время была не просто дорогой, а даже недоступной. Не зная еще того, что принесут мне эти парики, я полностью посвящала им все свое время. Людмила была рада, что нашла толковую помощницу, а я была счастлива научиться. Моя голова цвета жухлой осенней травы теперь часто представала перед людьми в блонде, ярком каштане, в карэ и модной “лестнице”. Я попробовала труды Людмилы и свои на себе — так было проще понять, что именно не удобно в парике, а что надо повторить на всех.

В Восемьдесят третьем я и думать забыла о моде, тканях и видах шва. Все мои альбомы и зарисовки, привезенные с Урала, одним махом были выброшены в громкий, как экскаватор, ленинградский мусоропровод. Я делала парики уже на заказ. Людмила отличалась от остальных тем, что делала это дома, а не в парикмахерской.

— Леночка, чтобы не было вопросов, я устрою тебя в парикмахерскую к себе, — заявила Людмила. А то не учишься давно, и деньги есть. Ладно Нина Филипповна, да и молчит она, видимо, из чувства такта. Но она мне твердо наказала тебя ни во что не втягивать. Завтра приходи учиться.

Меня никто не спрашивал, а потом я и сама поняла, что это было очень кстати. Зарплата в парикмахерской мне нравилась, хоть она и не могла сравниться с деньгами, которые приносили парики. Людмилу знали и находили через друзей, доступ к ней имели единицы, и ее паранойя была в то время совершенно уместна.

Домой я летала на самолете, привозила редкие и дорогие подарки. Зависть людская и злость в конце восьмидесятых отвернули от меня мою маму. Бабушки и отца к тому времени уже не было, а вот мать, которая, по сути, и не растила меня, переложив все на бабушку, а потом на Нину Филипповну, прямо заявила:

— Мне перед людями стыдно. Уже говорят, что ты там в Ленинграде проституткой в дорогих ресторанах жопой крутишь. Иначе, откуда такие деньжищи?

— А то, что вы машину в семидесятых купили через знакомства в горисполкоме? Это как? Ничего? А я, мама, своими руками зарабатываю и не беру хрусталь тоннами и ковры километрами, чтобы соседи от зависти дохли. Может, дело-то не во мне вовсе?

— Ты мне ишшо поговори. Вырастили ее, кобылу, горб себе кирпичами загробила, а она… — в этом месте мать начинала выть, и заканчивалось все ее коронной фразой «быстрее бы сдохнуть».

Мне не оставалось ничего, кроме как обнимать ее и извиняться непонятно за что. Но один случай в очередной мой приезд поставил точку в наших с матерью отношениях.

Нина Филипповна умерла прямо перед путчем, словно чувствовала, что все, за что она боролась в самые страшные годы, участвуя в тушении пожаров, выискивая в голодном городе еду для матери, себя и соседей в блокадном городе, все было зря. "Страну сдают свои. Без войны" — так она и сказала в один из вечеров, посмотрев новости. Утром я обнаружила, что она не дышит.

— Страну сдают свои. Без войны, — так она и сказала в один из вечеров, посмотрев новости. Утром я обнаружила, что она не дышит. Письмо в конверте лежало в «смертной коробке». Так называла Нина Филипповна бумажный короб с платьем, чулками и покрывалом.

В письме она написала, что за все эти годы, так и не смогла оформить мне ни прописку, ни, тем более, отписать квартиру. Сначала лимиты, а потом, ближе к девяностому уже появились люди, которые внимательно следили за ее двухкомнатной квартирой в центре города. Нина Филипповна просила простить ее и, если будет совсем тяжело, продать брошь, что лежала вместе с письмом.

В тот момент я не понимала еще, как тяжело мне будет без квартиры, без тихого уголка, без подбадриваний Нины Филипповны. Я горевала по ней, как по своей родной бабушке. Эти две женщины сделали меня тем, кем я осталась на всю жизнь. Может быть и нужно было заиметь хитрости, но они прививали мне только мудрость.

Похоронив свою вторую бабулю, оплакав ее на “нашей” с ней кухне, я понимала, что скоро придут и заберут все: пропахшие варениками стены кухни, записанные на обоях рукой Нины Филипповны телефонные номера и даже тонкую паутинку, колышущуюся под высоченным потолком в туалете.

Я взяла отпуск и полетела к маме. Дома было тихо. Пахло валерьянкой и переменами. на двери моей и бабушкиной комнаты висели навесные замки. Мать пришла домой, когда я на кухне вскипятила чай, разложила на широкой тарелке конфеты и вафли, которые она любила.

— Комнаты я сдала, так что, можешь в свой Ленинград ворочаться. У нас на

фабрику какие-то новые специалисты приехали. Из Москвы.

— Я на неделю. С огородом помогу, — коротко, как и мать, ответила я.

— Дом продала.

— Так он же дедушкин, мам. Я думала, полегче с землей-то будет, времена, видишь, какие начались, — ее же словами я пыталась быть к ней ближе.

— Сил у меня нет уже на огород, — зыркнув по тарелкам на столе, она села напротив и смела с клеенки какие-то невидимые крошки.

— Понятно. Нина Филипповна умерла. Я звонила, но так и не дозвонилась до

тебя.

— Я как на пенсию вышла, считай только жизнь увидела. Николай Германович

из Первомайского ко мне посватался. У него дом там. К нему перееду. Земли нам с ним хватит.

— А я, мам?

— А что ты? Поди, квартиру в Ленинграде отхватила, сейчас можешь и вовсе в ус не дуть, — после слов о новом мужчине, при которых она хоть на чуточку поменяла лицо, будто чувствовала вину, она снова села на “коня”. Разговор “обо мне” всегда был коротким.

— Да, так и сделаем, — я осмотрелась и, понимая. что места мне здесь просто нет, схватила сумку, обула сандалии и вышла на улицу. Я так и не узнала, что сделала мама с париком из натуральных темно-каштановых волос чуть выше плеч. Именно о таких волосах она и мечтала всегда.

Глава 2

Комнату мне нашла Людмила, но начавшиеся перемены уже катились на нас огромным комом, и грохот его, начавшийся далеким эхом, перерос в гром выстрелов реальных. Страна, в которой я родилась и выросла, которую продолжали называть Империей, разваливалась на глазах.

Еще год я жила неплохо, удавалось продать свои изделия даже за границу, а потом резко все закончилось. Как будто перекрыли кислород. Все наши заказчицы вмиг забыли о нас, а новые не появлялись, потому что приходили от единиц, которые были постоянными.

Мне с трудом хватило денег на покупку дома в родной Свердловской области. Даже переехав на родину, у меня не было желания увидеть мать.

Всегда казалось, что все еще впереди, надо только заработать денег, а потом уже жить. И в эту новую жизнь я вступила тридцатилетней, имея профессии, которые никому не нужны были теперь. Рынки наводнили китайские парики, шиньоны и прочие прелести из искусственных материалов. Они были в сто раз дешевле того, что делала я.

В девяносто четвертом году я с трудом нашла работу. Швеи в подпольном цехе по двенадцать часов шили «паленый» Адидас. За смену в полсуток я получала сумму, которой хватало на дорогу до работы, буханку хлеба и продукты для супа на три дня. Спасал огород вокруг купленного дома. Если бы не овощи, жить пришлось бы впроголодь.

В эту пору я и познакомилась со своим мужем. Он был военным. Сергей не отличался красотой и обаянием, но был в нем какой-то стержень, ответственность за себя и близких. Этим и взял, переложив на свои плечи часть тяжелого груза работы. Он переехал ко мне вместе с сыном. Максимке тогда было лет двенадцать.

Не сказать, что была влюблена в мужа, но уважала и рядом с собой видеть хотела. Зачитанные до дыр бессонными ночами любовные романы обещали влюбленной женщине массу эмоций. Я читала, и к горлу поднимался ком — у меня такого не было никогда. Мальчишка стал родным, потому что мать ушла рано, и он, выросший в муштре, быстро оттаял со мной.

Всю эту книжную любовь я поняла в конце века, в начале зимы девяносто девятого Сергей погиб в Чечне. Геройски. И когда к нам домой приехали незнакомые тучные мужчины в зимних бушлатах, говорили что-то о выполненном долге, о славе и памяти, в груди росла и ширилась пустота и боль. Максим через год должен был пойти в армию.

Мы жили с ним как мать и сын, словно не пять лет, а все восемнадцать. Он был моей опорой и трогательным маминым сынком. Но это только дома. Мастер спорта, хороший стрелок, выносливый покоритель гор. Он прошел весь Урал и Алтай, а вернувшись со службы прошел горы Кавказа. Казалось, парень ищет трудностей, боится, что останутся не пройденные им препятствия.

К две тысячи десятому у него был бизнес и семья, я занималась любимой внучкой в своем отремонтированном до неузнаваемости доме. Он выделил мне рабочую машину, заставил получить права. Я увидела почти весь мир за десять лет. Казалось, что больше нечего бояться и все будет отлично.

Но Бог отнимал у меня все, что давал. Всегда. И в двадцатом году сын с женой погибли в дороге. Много говорили о том, что в деле замешан сводный брат его жены, которому принадлежала часть бизнеса, но разбираться в этом просто не было сил.

У меня осталась только Настя, но и внучку мои сваты быстро поместили под свое крыло, а через год она совсем перестала приезжать. Редкие звонки, натянутые поздравления с днем рождения, подарки через посыльных и пустота.

Видимо, от нервов открылся диабет, а с ним пришла полнота, «благодаря» которой я из Дюймовочки, как меня все называли, превратилась в «трёхдюймовочку».

Я снова осталась ни с чем. Только дом. Даже машину забрали приставы, потому что принадлежала компании сына. Я знаю, он хотел, как лучше, хотел, чтобы я не знала проблем с ремонтами, со сменой авто. А вышло вот так.

Оставшиеся месяцы до момента, когда я встретилась в маршрутке с совершенно неизвестными мне людьми, я работала уборщицей на молочном комбинате в моем городке. Было еще несколько квартир с генеральной уборкой. Хозяевами были руководители с того же молокозавода.

В начале осени я решила сделать себе подарок. Долго копила на оверлок. С ним можно было что-то заработать, но мне он нужен был лично для себя. Немного улеглось в душе после смерти Максима, и я лелеяла тот хоть и маломальский покой в душе, который на деле был смирением.

За оверлоком я и заехала сразу после воскресной уборки в квартире. Хозяева приезжали в город на выходные, и квартиру нужно было убрать после их отъезда поздно вечером. А утром мне на завод. Вот и приходилось мыть их ночью.

Я позвонила руководителю клининга, соврала, что задерживаюсь на квартире главного, а сама, закончив, пошла в торговый центр. Долго выбирала, мялась и жалела разницу в две тысячи рублей. А потом плюнула и решила, что заслужила хорошую технику.

На кассе меня ждал сюрприз. Эти две тысячи, которые я чуть не зажала, и стали решающим фактором, потому что сумма была нижним порогом для участия в акции. Я могла отсканировать чек, заполнить данные и участвовать в розыгрыше.

Долго улыбалась, зная, что ни за что не выиграю, но потом что-то стукнуло — денег ведь не просят. Чем черт не шутит. А через месяц мне позвонили и обрадовали. Алтай. Туда всегда так стремился Максимка. Столько рассказывал и всегда захлебывался от эмоций. Видимо, Бог решил пожалеть меня или же, наоборот, напомнить о больном.

Отпуск мне дали легко и даже оплатили сразу. Хозяева завода, чьи квартиры я убирала относились ко мне очень хорошо. До поезда даже машину дали. Может думали, что я, как все, с багажом, сумкой провизии и на каблуках отправлюсь в поездку. А я взяла сумочку большую, сшитую когда-то Максимке для поездок из старых джинсов, которая легко превращалась в рюкзак и легкую куртку.

Выйдя из поезда, я бросилась искать маршрутку или автобус с нужными номерами и долго бегала по площади. Вспотела, перенервничала, сняла свою курточку и убрала в сумку. И как только успокоилась увидела нужный мне транспорт.

Сердце кольнуло, будто от какого-то предчувствия, но я моментально отмела эти мысли и поспешила вперед, не дай Бог, ждут одну меня! А сердце? Это потому что не спала сутки, да и боялась не найти. Теперь все будет хорошо.

Проснувшись, мне показалось, что все пространство вокруг меня занято вонью. Настоянной не один день, душной и реальной. В ней смешались: сырость, плесень, мышиные гнезда, гнилое дерево и человеческий пот.

Глаза я разлепила с трудом и некоторым страхом, потому что сквозь сизую пелену памяти начали всплывать картины вчерашнего дня: встреча в автобусе, поездка, авария. Точно это было вчера?

В полной темноте я слышала дыхание спящих людей. Где-то ухали совы. Изредка всхрапывали лошади, и глухой звон, скорее всего, быль звоном упряжи. Эти звуки были знакомы мне еще из деревни. Дед работал на скотном дворе, и иногда брал с собой, чтобы покатать на лошадях. Как же я любила кормить их морковкой, которой приносила целую сумку. Тайком от бабушки, дожидалась, когда она выйдет из дома, прыгала в подпол и нагребала из ямки холодную, в тоненьких волосках корней, но крепкую.

Страх навалился тяжелым мешком и сковал мышцы. Попыталась прислушаться к себе, найти точки боли, но кроме урчащего желудка я не почувствовала ничего. Как будто не ела целый месяц. Во рту было сухо. Пить!

Опершись на локоть, я приподнялась и тут же почувствовала рядом с собой другого человека. Моменты из автобуса снова предстали в памяти. Словно кадры из давно увиденного фильма, яркие, страшные и настолько настоящие, что сложно было понять — что я чувствую сейчас.

Пощупав рядом с собой, я обнаружила чьи-то волосы. Рядом недовольно забурчали, но через секунду уже снова засопели. Кто эти люди? Это точно не автобус, потому что даже ночью в окна видна была бы улица. Намного теплее, чем там, при посадке.

Я встала на колени и, ощупывая пространство ладонью, стараясь никого не задевать, поползла вперед. Глаза привыкли к темноте и теперь видны были очертания комнаты. Да, комната, но потолок очень низкий, нет окон и пол завален спящими людьми.

Я силилась зашептать, попросить помощи, но даже простое «эй» у меня выходило как сип. Через метр ползти было некуда — там тоже лежали.

“Встать на ноги и перешагнуть”, - подумала я и начала аккуратно подниматься. Голова кружилась, будто упало давление. — “Инсулин”, — вспыхнуло в голове. Где моя сумка? Это было похоже на то, чего я боялась больше всего и соблюдала все назначения врачей.

Когда на первом шаге ноги запутались в ткани, я и поняла, что здесь происходит что-то намного страшнее, чем уже вижу. Ощупав себя, я не обнаружила ни костюма, ни футболки, ни даже трусов, которые сменила в поезде, завесив свое место в плацкарте простыней.

А страшнее всего было то, что под одеждой я нашла совсем не себя. Нет, я чувствовала прикосновение своих рук, и рукой чувствовала тело, а ведь это возможно только, если ты прикасаешься к себе.

— Господи, — прошипела я, — что это, где я… И кто я?

Ответом мне было бурчание из-за спины. Я решила, что трогать их не стоит хотя бы до тех пор, пока не разберусь с собой. Чтобы не паниковать и быстрее проснуться, сжала руки в кулаки. На лице что-то шевелилось и щекотало. Страшно боясь пауков, руки моментально среагировали, но и на голове меня ждали сюрпризы: спутанные волнистые волосы были сильно ниже плеч, да и грива точно не соответствовала моей. Парик? Я дернула и боль дала понять, что это либо хороший суперклей, либо по каким-то неведомым законам природы у меня теперь длинные и кудрявые волосы.

— Ага, и тощие ноги, руки, впалый до костей живот, — прошептала я, пытаясь доказать себе, что все это сон, но все действия мои имели очередность, и я могла сама контролировать то, что будет дальше. А это значило только одно — это нифига не сон!

Снова осмотрелась и увидела тонкую полоску света. Тусклого, но эта полоска была светлее, чем все пространство. Свет был неровный, как будто там горели свечи. Свет двигался. Может и костер. Или пожар, — подкинул мозг еще одну идею, от которой стало еще страшнее. Щель. Я двинулась к ней. Переступая спящие тела, я с трудом боролась со своим телом. В ногах было так мало сил, что упасть могла от любого неловкого движения.

Полоской света оказалась действительно щель над дверью. Притвор слева и справа прикрывал мощный косяк из бревен, а вот сверху, как будто специально, было оставлено пространство чуть тоньше пальца. Даже на цыпочки вставать не понадобилось. Щель была прямо на уровне глаз.

Затухающий костер дрожал парой «языков» пламени. Возле него тремя кучками, завернутыми в жесткие дерюги, спали люди. Я долго и не дыша, смотрела на эти кучки, и пока не уверилась, что это не наваленные тряпки, не оторвала от них взгляда. Лошади стояли левее. Три. Вокруг в бликах костра можно было разобрать кусты, а за ними лес. Черный. Кусты двигались от ветерка, но здесь, в этой кошмарной комнате, не было даже движения воздуха.

Рукой ощупала стену возле деревянной двери. Камень. Между камнем какая-то смесь, крошащаяся, если зацепить ногтем. Камни размером в человеческий торс. Тюрьма?

Какой-то внутренний, не мой вовсе, страх запрещал мне крикнуть им, позвать на помощь. А потом и здравый рассудок разложил все по полкам: дверь закрыта снаружи, они спят. Явно знают, что здесь люди. Больше того, именно они нас здесь и закрыли. И сторожат!

— Мали, — голос за моей спиной, хоть и шепотом, раздался так неожиданно, что я вздрогнула и пальцы моментально сорвались с деревянной перекладины на двери, за которую я держалась.

Сзади меня поймали чужие руки и зажали рот. После этого я почувствовала, как меня развернули спиной к двери, и сердце чуть не выскочило из груди.

— Не кричи. Это я. Ты встала? Как? Считали ты умрешь. Не дышала совсем, — короткими фразами девушка, стоящая передо мной, давала мне понять, что будить остальных нельзя.

— Кто ты? — шепотом спросила я, и у той заметно поползли вверх брови. Вернее, практически одна бровь, потому что на переносице они чуть заметно соединялись. Тонкий нос, узкие глаза, веко чуть натянуто к внутреннему уголку глаза, странно белая кожа и губы бантиком. Казашка? Таджичка? Но такая белая кожа…

Я чуть наклонила голову к плечу, чтобы свет из щели сильнее осветил ее лицо, и удостоверилась, что мне не показалось. Лицо ее было как будто покрыто слоем белой пудры. Черные длинные, наверное, ниже талии, волосы были заплетены не в косички, а в канатики, перевязанные в нескольких местах ремешками.

— Я Палия, ты что? Не узнала меня? Испугалась? Чего смотришь, как будто никогда не видела?

— Я не помню тебя, — прошипела я и тут же добавила: — Пить!

— Вот, — она как козочка, которые скачут по чуть выступающим камням в горах, минуя высунутые из-под тряпок руки, ноги, проскакала к противоположной стене, и я отметила, что волосы у нее действительно ниже талии.

Вернулась она с деревянным ковшом, полным воды. Я с благодарностью приняла его из ее рук и жадно припала к краю. Она поддерживала его, видимо заметила, что руки мои справляются с этой тяжестью с огромным трудом.

— Вот, быстро ешь, — она вытащила из кармана какой-то ком. Я оторвалась от воды и непонимающе уставилась на протянутую ладонь. С огромным трудом я рассмотрела крупинки склеенные между собой. Весь этот комок был в прилипших травинках, каком-то мусоре. Меня передернуло, но желудок решил напомнить о себе не только звуковыми эффектами, но и резью, от которой я чуть заметно наклонилась вперед.

Девушка испугалась, что я могу упасть, и подошла ближе. Прямо в ухо она быстро и так же отрывисто прошептала:

— Ты не ела. Слишком давно. Надо. А то убьют.

— Кто? — я чуть отстранилась, чтобы видеть ее лицо.

— Они, — она быстро указала на людей, спящих на полу.

Так значит, враг не за стеной, а здесь, внутри, рядом со мной? Тогда кто там? Ведь по логике, если враг там, то здесь все должны быть друзьями, даже если раньше были врагами…

Я приняла этот, бывший когда-то белым, ком из неведомой каши и под прицельным взглядом Палии принялась отщипывать и жевать, запивая водой. На вкус это было чем-то средним между рисом и овсянкой. Причем, плохой овсянкой, горькой. Но после того, как половина была съедена, желудок, почувствовавший пищу, заурчал уже сильнее, требуя добавки. Я, не вдаваясь в детали, не рассматривая еду, доела его и запила огромным количеством воды.

Понимая, что обманула желудок ненадолго, почувствовала один плюс — голова кружиться перестала.

— Не говори с ними. Не ругай, не кричи. Они думают, что ты умираешь. Выкинут, тогда ты спасена. Завтра еще оставлю еды, — с этими словами она указала на мое место и побежала к своему.

— Пс, — обратила я на себя ее внимание еще раз, и она замерла на месте, присев. Обернулась.

— Где? — я показала, что приподнимаю юбку и приседаю.

Палия одними глаза махнула в угол. Я присмотрелась и увидела там ведро. Понятно, откуда идет этот аромат.

Глава 3

Я аккуратно пробралась к своему месту, стараясь не думать о грязи и вони, легла на тряпку, похожую на драное легкое пальто, и еще раз осмотрелась. Скорее всего, здесь были одни женщины. Вместе со мной и Палией человек двенадцать.

Как она меня назвала? Мали? Как такое могло случиться? Я начала перебирать в памяти последний день, когда все было логично и правильно. Поезд, маршрутка, поездка, эти люди, которых я никогда не видела, а потом я вместе с остальными пассажирами кувыркалась в этом автобусе. Проснулась здесь. Если бы я проснулась хоть на Луне, но со своей головой и своим телом, это поддавалось бы какому-то объяснению, но это не я.

Не поняла, как заснула, и проснулась от того, что вокруг громко закричали женщины. Я открыла глаза и попыталась быстро сесть, но меня кто-то очень сильно прижал к месту. Повернула голову на бок. Там лежала Палия. Одной рукой прижимала меня к полу, а другую с поднятым указательным пальцем держала возле губ. Значит нужно молчать.

— За нее дадут больше, чем за них всех, — на улице хриплый мужской голос громко кричал, а другие два что-то бубнили.

Вдруг дверь резко открылась, и я повернулась к свету. На фоне слепящего солнца в дверном проеме я увидела мужскую фигуру, но его одежда… Он наклонился, чтобы войти. В проеме умещались только его плечи и шея. Женщины завопили еще громче. Тут мое любопытство больше не могло пропустить ничего, и я приподнялась.

Все женщины обернулись ко мне, и Палия тихо прошептала: — Асфита, будь добра ко мне и чужеродной сестре моей в общей беде, не дай Даркану наши….

Она не смогла договорить, потому что отвернулась и прижалась ко мне, а я крутила головой как механическая кукла. Эти женщины, что спали ночью, были похожи на Палию, только вот они имели совершенно обычный, привычный глазу цвет кожи. Походили то ли на буряток, то ли на казашек. Палия же своим белоснежным оттенком кожи выглядела как фарфоровая кукла.

Женщины в белых когда-то рубахах до пола, поверх которых были накинуты безрукавки ниже колена. Тонкие, но не прозрачные рубахи, под самую шею, завязаны на веревочки. Длинные широкие рукава, собранные на запястьях, спадали на ладони фонариками. Безрукавки, вернее рисунок на них был разным. На грубого плетения серой ткани цветными нитями вышиты полоски и завитки, похожие на завитки на небе, на картине Мунка «Крик». Вся безрукавка прошита этими цветными нитями как гладью, и только на девушке, у которой эта часть одежды была распахнута я увидела изнанку. Серая дерюга. Видимо цветные нити очень экономили, и с изнанки были только зацепы.

Я опустила голову на себя, и поняла, что отличаюсь от них. Кирпичного цвета юбка переходила в лиф, туго затянутый корсетом. И этот корсет на мне сейчас болтался. Даже если бы я собралась затянуть его, толку бы не было.

— Ты, и ты, иди на свет, — прохрипел мужчина, указывая на нас с моей новой подругой. Из-под плотной шапочки волосы от висков переходили в густую, но не длинную бороду с заметной сединой, черные глаза его не были похожи на глаза девушек, я бы скорее сказала, что он был похож на цыгана. Серая рубаха целая, но блестящая, от затиров. Широкие шаровары, сапоги под колено и самое страшное — длинный нож в руке.

У меня закружилась голова. И к горлу вместе со слабостью начала подкатывать тошнота. Холодный липкий пот разлился по спине. Сахар… Мне нужен сахар.

— Она не ела слишком долго. Не может встать, — вместе с холодной водой на моем лице я услышала голос Палии. Видимо теряла сознание.

— Жива. Неси, — сказал тот же мужской голос, и я почувствовала, как меня с обеих сторон под руки подняли и потащили в сторону света. Глаз я открыть не могла.

— Дайте сахар. И воду. Сахар! — сухими губами пыталась сказать я, но в какой-то момент меня просто бросили на землю. Травка. Под руками мягкая травка. Холодный край деревянного ковша у рта.

Я пила, наверно, минуту. Огромными глотками, наслаждаясь тем, как вода льется по шее и груди. Открыла глаза. Палия поила меня.

Подняв голову я увидела каменную избушку длиной в две лошади. Только так можно было понять ее размеры. Одна из лошадей была привязана за крюк, замурованный у двери. По обе стороны дверного проема еще по одной скобе, в которые просунут деревянный брусок. Все эти мелочи были так непривычны глазу, что хотелось рассмотреть всё.

— Говори не можешь, — прошептала Палия.

— Что? — я посмотрела на нее при дневном свете и снова удивилась тому, как бела ее кожа.

— Идти, стоять. Не можешь.

— Хорошо, — только и смогла ответить я. Голова перестала кружиться, тошнота прошла. Нет. Этого просто не могло быть. Без укола я умерла бы. Это было уже второй раз. Неужели у меня больше нет диабета? Мысли проносились в голове пулями. А глаза жадно впитывали все, что нас окружало: большие мешки, притороченные к седлу. Из одного из них что-то капает. Густое, липкое. Прозрачное. Как смола, или мед.

К лошади подошел мужчина, которого я еще не видела. Он был полнее, ниже ростом и моложе того, что входил в эту избушку. Заметил мокрый мешок, выругался непонятными словами, но по выражению его лица не сложно было понять, что он зол. Принялся отвязывать мешок.

Я повернула голову вправо, туда, где возле кустов у коновязи из срубленного метра на два высотой дерева, стояли еще трое. Одним из них был тот громила. Он постоянно тер переносицу и подбородок. Явно нервничал.

— Зачем мы им? — тихо спросила я, решив, что «кто мы» — вопрос не такой уж и важности пока.

— Продать. Ты и я очень дорогие, а те остальные не сильно, — указала она на домик. Я помнила о щели над дверью, и была уверена, что сейчас за нами наблюдают. Вот костровище, которое я видела ночью, значит я лежу прямо по центру их видимости.

— Кому?

— Любому, кто больше заплатит.

— Мы рабы?

— Кто? — не поняла меня Палия.

— Хорошо, кто мы?

— Ты хиретка, а я балийка.

— Очень познавательно, но мне это ничем не помогло, — ответила я скорее самой себе, нежели подруге по несчастью.

— Ты говоришь не так. Что ты?

— Почему мы называемся по-разному?

— Ты из Хире́ты, а я из Бали́и, — ответила удивленным голосом Палия.

— Мы разные? — аккуратно ощупывая свое лицо, спросила я.

— Конечно, ты хиретка, я балийка, — снова завела «шарманку» девушка.

Я на ощупь не могла определить свою форму глаз, но руки теперь рассмотреть могла легко, и сделала еще одно открытие! Моя кожа была намного смуглее привычного мне оттенка. Даже сильно загорев, я не была такой смуглой. Аккуратно подняв юбку до колена, я посмотрела на ноги, и чуть снова не потеряла сознание — я метиска. Или мексиканка… Оттенок кожи был нежно-шоколадным.

Потянула за волос на голове. Кудрявый, коричневый. На солнце как шоколадный, но не иссиня — черный, как у Палии.

«Лена, главное сейчас — не паниковать. Помнишь, как говорил Сергей? Проблемы нужно решать по мере их наступления. Сейчас у меня проблемы? Солнце светит, я не погибаю, кажется, у меня больше нет диабета, и, судя по рукам и ногам, мне лет семнадцать» — думала я, продолжая внимательно ра ссматривать людей, а самое главное — их эмоции.

Сейчас этот «главный», как я обозвала высокого, явно был недоволен. Чем? Эти трое его боятся, да и не было его ночью. Приехал утром? Лошадь бы я заметила, когда смотрела на улицу через щель. Значит приехал и дал всем «люлей». За что? Что он там кричал, прежде, чем открыть дверь? «За нее дадут больше, чем за них всех» …

За меня или за подругу? А ведь мы действительно сильно отличаемся от остальных! — Палия, мы с тобой дороже, чем они? — тихо спросила я у девушки, которая сейчас, присев рядом, опустила голову мне на плечо и смотрела в пол.

— Конечно, Мали, — коротко ответила та и глубоко вздохнула.

— Меня зовут Мали?

— Малисат. Ты сама сказала, что Малисат, — она подняла голову и посмотрела на меня как на обманщицу.

— Я ничего не помню. До того момента, как ночью проснулась.

— Плохо. Ты — дочь уташа всей Хиреты.

— Кто такой «уташ», Палия? — я поняла, что с паникой, похоже, не справлюсь уже.

Мужчинам было совершенно не до нас и нашей беседы. Двое из них варили что-то в большом котле, подвешенном над костром, и как только еда, похожая на суп, приготовилась, мне подали большую деревянную плошку. Ложки не было, да и перемешивали они все это варево в котле деревянной плоской палкой.

Я дождалась, когда подруге дадут такую же миску и наблюдала за ней. Ее отсутствие ложки нисколько не огорчило. Она дула, потом начала пить бульон через край осторожными глотками. В супе была какая-то птица. Ее мясо было красным. Кроме него там лежали три крупных куска непонятного овоща, похожего на неровно нарезанный картофель. После того, как Палия выпила бульон, она пальцами брала куски и ела. Я повторила за ней. Овощи были больше похожи на вареный сельдерей — очень мягкие, распадались в руках, превращаясь в пюре.

Мужчины наблюдали за нами, ели сами. Остальным женщинам еду пока не давали. Думаю, поняли, что те нас держали в «черном теле». Мой желудок просто пел от радости. Было очень вкусно, несмотря на то, что бульон немного сластил. Во втором котле варилась, скорее всего, та самая каша, которой ночью меня угощала добрая девушка. Я не могла понять, почему она опекала меня. То ли по доброте, то ли потому что сама была изгоем в этой странной группе.

Котелок с кашей на толстой деревянной ветке отнесли к строению, открыли дверь, после чего девушки внутри бросились в рассыпную. Я смотрела во все глаза, боясь пропустить что-то важное. Один из мужчин вошел внутрь, пропал там на несколько минут и, после неразборчивой словесной перепалки с ними, вышел. Он нес какие-то тряпки, и только когда бросил нам, я поняла, что это те самые плащи, на которых мы спали. Второй поставил котел внутрь, прямо за порог, и сразу закрыл дверь. Солнце начинало печь нещадно, и я даже боялась представить, какая там, наверное, духота.

Главный, бородатый высокий мужчина, которого я увидела утром, подошел и остановился прямо над нами. Долго рассматривал меня и Палию. Меня начало клонить в сон после еды. Организм старательно восстанавливался после длительного стресса и голодовки. Но страх пересилил сон.

— Ведите их к реке, пусть помоются, а потом остальных, — коротко выпалил он в сторону троих, которые сейчас торопливо ели в тени, и сам подошел к котлу.

Мужчины поставили свои миски и, ни секунды не мешкая, поторопились к нам.

Река оказалась совсем рядом, и мыться нам пришлось прямо в одежде. В роли мыла выступал непонятного зеленого цвета брусок. Казалось, он слеплен из мелкой травы и какой-то слизи. Палия сняла безрукавку, которая была короче, чем у остальных девушек, да и рисунок был другим. Если у тех все линии были плавными, округлыми, то этот состоял сплошь из ромбов и треугольников. Смело вошла в воду в своем белом платье-рубашке, нырнула с головой, не расплетая косичек и вынырнув, принялась натирать голову этим куском.

— Много не трать. Надо мыться перед продажей, — пробурчал мужчина и сунул мне в руки такой же. Я расшнуровала плотный корсет. Он выглядел как платье мини, надетое прямо на рубаху. Видимо, когда я была полнее, он собирался на талии сборкой. Сейчас висел как труба с маломальским бюстье в верхней части.

Рубашка, заправленная под юбку, была по колено, и я решила, что постирать следует в первую очередь именно ее, но потом вспомнила о плаще, на котором спала. Намылила немного, потерла между кулаками, выполоскала и повесила на ветки, растянув. Жара стоит такая, что высохнет за полчаса. А я скоро выходить из воды не собиралась.

Вошла в воду в рубашке и юбке, присела по горло и сразу испытала наслаждение. Чуточку прохладная вода сразу приводила в оцепенение. Длилось оно несколько секунд, и тело, словно с огромной жаждой, впитывало воду, радовалось чистому потоку. Я намочила голову, намылила совсем не мыльным куском, а потом вышла на мелководье и прямо на себе намылила одежду, повторяя за Палией, которая уже заканчивала.

Снова в воду, смыть голову и прополоскать тело и одежду. А потом я задрала юбку, заткнула за пояс и плавала как очумелая минут десять. Мужчинам, казалось, нравилось смотреть на нас. Вышла из воды я только тогда, когда они грубо, раз, наверное, пятый не намекнули, что сейчас вытащат меня за волосы.

Чистой быть было приятно. Так называемое мыло оставило на одежде и коже очень свежий запах, да и кожа скрипела как после хорошей бани. Интересно, из чего они это делают? Судя по простой одежде, на которой я рассмотрела очень грубые ручные швы, люди эти совершенно далеки от того времени, к которому я привыкла.

Несмотря на мокрую одежду, я была легкой, подвижной, гибкой и здоровой. Может, это мой мозг решил меня так подбодрить, чтобы не свихнулась, а может, и правда, я действительно нашла плюсы в этом молодом и сильном теле, ведь терять там, во времени до автобуса, мне было совершенно нечего.

На месте я зашла за кусты, сняла с себя все вещи и накинула подсохший уже легкий плащ, что всю обратную дорогу несла над головой, как стяг. Веревочкой от корсета перевязала, чтобы не распахивался, а рубашку и юбку повесила сушить. Палия повторила за мной.

Нас теперь усадили под дерево, туда, где были привязаны лошади. Хорошо, хоть не оставили на солнцепеке. После этого из домика вывели остальных, и все трое на лошадях, повели их к реке. Я насчитала десять девушек. Все явно одной национальности, и все до одной смотрели на нас как на врагов. Словно это мы держали их в том доме. Мужчина, что приехал утром, остался с нами.

Он пил какой-то горячий напиток, который заварил сразу после ухода мужчин с девушками, и, рассматривая нас, напевал. Может, и не напевал, и это была своего рода молитва, но слов в его звуках не было. Только очень монотонное и долгое повторение гласных букв в разном их сочетании.

Вот тогда-то я и узнала о себе хоть чуточку. Палия прилегла рядом и, делая вид что спит, рассказывала мне прямо в ухо о моем прошлом. О том, что ей рассказала Малисат. А говорила она ей правду или нет, узнать, наверное, не получится никогда.

Палия говорила, а я не могла поверить в то, что это происходит сейчас со мной. Настолько неправдоподобная история могла быть в кино, книге, но не со мной — обычной женщиной, которая просыпаясь утром, думает только о работе и лекарствах.

Глава 4

Я, а точнее, Малисат — девушка с красивыми каштановыми волосами и кожей цвета топленого молока, была дочерью уташа. Это, видимо, звание военного командира. Вообще, она назвала его канафаром, и это значило, что он был главнокомандующим, а «уташ» — это простонародное название среди самих хиретов.

Отец был стар, а я была его поздним ребенком. Сыновья, мои старшие братья, давно стали кем-то вроде офицеров, Палия назвала их ренгафарами, а дочку он держал при себе.

Матери Малисат лишилась рано и не помнила, как она выглядела. А еще, Малисат сказала Палии, что искать ее никто не станет.

Если кратко, то Хирета — земли, где живет малочисленный народ. И отколовшись от огромной Империи, хоть и могли присоединиться к большим кускам, решили быть самостоятельным народом. Но они так и не стали угрозой для врагов и защитой для своих. А вот Алавия — стала. Это земли, которые не проехать и за несколько рундин.

— Палия, что такое рундина?

— Сейчас третий день второй рундины, — не понимая, чего я от нее хочу, ответила Палия.

После долгих разъяснений, рисунков палочкой на песке, я поняла. Рундина это неделя. И в ней не как мы привыкли, семь дней, а девять. В месяце пять таких недель. Сорок пять дней в месяце. А месяцев всего десять.

Алавия — огромное государство, где есть все, что только можно желать. Именно так мне описала Палия место, куда нас, по всей видимости, везли. Когда меня выкрали у отца, то заявили, что отдадут только за всех рангафаров армии Хиреты. То есть, он должен был отдать всех офицеров, чтобы вернуть меня. Естественно, он не согласился, и теперь я стану очень дорогим лотом на рынке Алавии.

Девушки с моей внешностью там большая редкость, а тех, кого удавалось захватить из моих многострадальных землячек, мигом попадали в рабство.

Значит, так. Я хиретка, девушка даже не из государства, а из небольшого, но гордого кочевого племени. Только потому, что у нас нет точки постоянной дислокации, Алавия нас не поработила. Очень, черт возьми, мило.

Я наблюдала за девушками, которые возвращались с купания, и задала вопрос Палии:

— А твой народ? Ты же не похожа на них, ну, цветом кожи. Ты такая белая!

— Они тоже из Балии, только они дочери ласов, а я дочь патриолуса, — не без гордости заявила Палия.

В процессе я выяснила, что ласы — это крестьяне, а патриолус — дворянин, имеющий высокий статус. Она не выходила на улицу днем, и ее тело до этих дней не знало света солнца. Деревенские девушки имели всего одну одежду, и вышивали ее вместе с матерью аж с шести лет, и к шестнадцати годам они могли носить эти безрукавки и считаться невестами. Ночевали эти девушки все в одном месте — в доме старухи, которая и выдаст их замуж. Днем были под опекой матери и отца, а вечером собиралась на ночлег. Это и погубило их. Алавийци, промышляющие продажей людей, прекрасно знали где взять самое дорогое.

— Только ночной свет двух огней освещал мое лицо, — добавила она. Теперь я поняла почему девушка постоянно куталась в плащ и утыкалась лицом в мое плечо. Значит, местные дворянки гордились своей белоснежной кожей. Палии пришлось тяжелее, потому что ее в руки работорговцев отдал собственный отец, чтобы не отняли его дом и не убили сыновей. Девушка словно смирилась с этой участью и даже была счастлива, что ее жизнь стоила жизни всего дома.

Рассказанное за день никак не укладывалось в моей голове, но я приняла решение быть сильной и очень внимательной. Как учил меня муж, как делал это наш сын. Они всегда говорили, что в мелочах тысяча возможностей, и паника — твой личный и самый страшный враг.

Что там за два огня мне выяснять не хотелось, и только ночью я поняла, что она имела в виду.

Спать нас оставили на улице. Старший, которого мужчины называли Зират, нарубил веток и сделал что-то вроде небольшого шалаша. Накрыл его большой попоной, которая весь день была свернута и приторочена к седлу его лошади. Видимо, мы с подругой слишком дорогой товар, чтобы снова отправить нас в домик, где нас чуть не заморили голодом.

Когда начало темнеть, нас накормили той самой кашей, вручив прямо в руки по два шарика. Так они хранили остатки еды — обваливали эти комы травами и специями, солили и складывали в кожаные мешки. Мой желудок с радостью принимал сейчас все, и я съела, не сомневаясь, оба. Запила горячим настоем каких-то непривычных по вкусу, но приятных трав. Кружек было всего три, и те, скорее всего, были в ходу среди мужчин. Девушки в доме горячего питья не получили. Им поменяли воду в ведре, бросив туда тот же ковш.

Мы надели сухие и чистые теперь рубахи. Я натянула юбку, а корсет оставила под головой, завернув его в свой плащ. Было тепло, сухо, начинали стрекотать кузнечики или цикады. Пока мы не знали, что с нами будет, но биться в страхе за свою жизнь у меня не было ни сил, ни желания.

Вот тогда-то, когда Палия заснула, как воробышек, свернувшись в кучку, прижавшись ко мне спиной, я и увидела то, что ввергло меня в шок и лишило всех надежд на возвращение: в треугольнике шалаша, который служил выходом, на фиолетовом небе, среди тысячи ярких звезд, к привычной взгляду луне слева подбиралась еще одна.

Сначала я думала, что у меня заслезились глаза и мне это кажется, двоится, но потом, проморгавшись, я встала на колени и высунула голову на улицу. На огромном, бархатном небе было две луны, и та, что сейчас заходила за обычную — полную, круглую как блин, была очень странной — ее левый бок словно откушен. Она не была серпиком, а луной, которая вот — вот наберет свою форму до полной.

Засыпала я долго, и мысли роились в голове, гудели, как пчелы в улье. Нет такого места на Земле, а значит, это не Земля. Иногда дыхание сбивалось, и хотелось выкрикнуть в теплую и обволакивающую темноту свои желания, главным из которых было — вернуться назад.

Бряцанье упряжи и перекликивание между мужчинами разбудило меня рано. Хотелось поспать еще. Ночью я вытащила из-под головы плащ и накрылась им, даже не помнила, как это случилось.

Я прислушивалась к их голосам, и только сейчас поняла, что слова, которые они произносят — незнакомы, но понимаю я их моментально. Прошептала пару слов, и поняла, что и сама говорю на этом тарабарском языке, и как только начала задумываться и анализировать, тут же начала путаться, потому что привычные «дочь», «ночь», «печь» просто не складывались, никак не произносились. Звуки из моего рта вылетали совсем другие.

— Что ты говоришь? — пробормотала проснувшаяся Палия.

— Просто, считалочка, — ответила я шепотом.

— Что такое считалочка?

— Потом расскажу. Идем вместе в кусты, — аккуратно пробравшись к выходу, я дала знать, что мы собрались за домик, где уже и без того природа была насыщена ароматами. Такой был за вокзалом в моем городе раньше, потому что внутри автовокзала туалет никогда не работал.

Мужчины варили очередную похлебку, и когда мы вернулись, нам указали на наше «место» под деревом. Там полагалось сидеть пока не выйдет солнце из-за горы. Тогда мы пересаживались к кустам. Белизну Палии, они, похоже, берегли лучше, чем это делала она сама.

Какого характера рабство нас ожидает было понятно и без разъяснений. Девушки, все незамужние, да еще и редкой внешности в этой самой Алавии. Я поняла, что бежать бессмысленно, когда подруга по несчастью рассказала, что мы давно уже на их земле. Любая женщина, завидев нас, сама привяжет к дереву и приведет мужчин — деньги они любили, а таких, как мы не считали за людей.

Нас ненавидели за ту свободу, которой мы обладали что при жизни в период целостности Империи, что после ее распада. У нас не было городов, и не было обязательств перед столицей.

Судя по тому, что девушек из домика выводили по две, заставляли причесываться и обматывать босые ноги полосками ткани, что-то должно было произойти. Костяная расческа с крупными зубьями кочевала от одной к другой. Девушкам туго приходилось, ведь закрученные в жгуты волосы вчера помыли, не расплетая и не расчесав перед сном. И непонятно — сколько времени они были в дороге. У некоторых приходилось ножом вырезать колтуны. Сначала даже у меня, сидящей вдали от всего происходящего, сжалось сердце. Нож, поднесенный к шее одной из них сзади ничего хорошего не предвещал.

— Наверно, мы дождались того, кто будет покупать, Мали, — грустно сказала Палия и у меня перехватило дыхание.

— Ты же говорила, что нас поведут на рынок!

— Не знаю, но они точно к чему-то готовятся. Мы вчера помылись, постирали одежду и расчесали волосы. Нас хорошо кормили, и ты теперь хорошо можешь стоять на ногах.

— Зачем заматывают ноги?

— Обувь они надеть не успели, Их забрали босиком. Балийские крестьянки спят, укрывшись своей арако, — ответила Палия, но поняла, видимо, что я не знаю, что такое «арако» и добавила: — безрукавкой. А обувь оставляют за порогом. Вот и пригнали их босыми. Твои сапоги остались в хижине, а свои я спрятала здесь, — она отвернула край плаща, и показала свернутые в рулончик мягкие, похожие на замшевые домашние тапочки, сапожки.

— Значит, им бинтуют ноги, потому что придется идти, Палия, — сказала я. — Если бы они продавали их здесь, то в чем они пойдут с новыми хозяевами не волновало бы старых.

— Ты говоришь очень умно, Мали, ты такое раньше не говорила, — посмотрела на меня удивленно подруга.

— Это еще чего, дорогая моя. Я могу доказать теорему Пифагора, только вот, нафиг она тебе не нужна, — пробормотала я.

— Там мои сапоги, — я сказала неожиданно громко, да так, что все вокруг замерли. — Я хочу их забрать, — добавила я и, встав, твердо направилась к хижине. Шарашиться по лесу босиком не входило в мои планы. Кто знает, какие здесь растут колючки и какая зараза вызовет гангрену, «благодаря» которой мне придется отпиливать себе ногу ржавым ножом. Я передернулась от своих мыслей, но пошла еще увереннее.

Мужчины, следившие за парой, вычесывающей колтуны, как-то синхронно мотнули мне головой, мол, давай, только по-быстрому.

Внутри пахло ужасно, и когда я здесь проснулась, даже не понимала насколько. Сейчас, после улицы, хотелось задержать дыхание.

На том месте, где я ночевала, было пусто. «Барышни» сидели на своих пятках расслабленно и уверенно. Ехидство в их глазах давало понять, что разум в области, которая находится в черепной коробке сразу за глазами, даже не ночевал.

— Кто забрал сапоги? — командный голос я выработала на молокозаводе, потому что СанПин требовал выполнения норм, а у завхоза были совсем другие планы на количество средств для мытья. В общем, когда я на нее орала, внимание обращало руководство, и тогда я получала, сколько нужно и что нужно. А в остальном я была добрейшей души уборщицей.

— Если вы не отдадите прямо сейчас, я сделаю так, что вас накажут! — заявила я, перебирая в голове варианты шантажа. Один из них мне нравился больше остальных!

Девушки молчали и гадственно улыбались. Когда я заметила черный носок сапога под задницей, которая горела как шапка в известной поговорке, и оттого, видимо ёрзала, жертва была определена.

— А-а-а, — заорала я и бросилась на воровку, на что та, само собой, ответила, вцепившись мне в голову. Остальные, как я и думала, сидели на своих пятых точках плотно и недвижимо.

Вбежавшие мужчины с трудом стащили орущую бабу с меня, и пока держали, я стягивала с нее сапоги. За то, что она на меня напала ей было велено тащить ведро с отходами нашей грустной жизнедеятельности к реке и мыть.

Я молча хохотала, глядя ей в глаза и натягивала свои сапоги. Думать о том, что я приобрела себе нового врага не хотелось, потому что вокруг были только они, если не считать Палии. Она, и правда подумала, что там убивают меня. Эх, плохо, что нельзя рассказать, какими могущественными людьми были уборщицы в семидесятых.

После обеда нам объявили о скором сборе. Вещей у меня не было, как говорится, только подпоясаться, так что, я продолжала лежать и наслаждаться теплым деньком в тени. Не ясно, какой будет жизнь завтра, так хоть сейчас пожить в радость, не думая о боли в спине, своем сахаре и беспросветном круговороте ставших бессмысленными днях.

А, нет, за последнее утро моего имущества прибавилось, и теперь я владела ножом. Его оставил недостаточно прозорливый охранник, когда, раздав нам очередные кругляши холодной вчерашней каши, забыл его возле костра, куда я могла вполне себе дотянуться пальцами ног. И как только первая блаженная с колтунами заорала от расчески, и все посмотрели туда, я сделала быстрый выпад вперед и совершила первую в своей жизни кражу чужого имущества.

Я понимала, что нести его можно только в сапоге, как это делают в кино, но у людей в кино там кроме голых лодыжек были брюки, или внутри голенища, в самом хорошем случае были ножны. Решив проблему с сапогами, я начала осматриваться, и взгляд мой упал на плащ. Ну, больше-то у меня ничего не было! Думаю, что и плащ изначально не был моим. Широченный, плотный, с огромным капюшоном. Прятаться под ним мне не от кого, мои кредиты остались в прошлом. Так что, нужно было дождаться, когда очередная орава орущих баб отвлечет на себя внимание, и прикрывшись подругой тем же ножом отрезать толстый, подвернутый вдвое край капюшона.

Сказать, что от всех моих действий за последние пару часов Палия была в шоке — ничего не сказать. Девушка просто издавала звуки, похожие на шипение и хрипы, видимо, это на ее языке означало неодобрение. Ну да ладно, всех наречий я знать не могла, а нож в этой жизни, как пулемет.

Отрезать кусок ткани получилось лишь когда хозяева всей нашей женской команды начали сворачиваться, и им стало вообще не до нас. Они знали, что бежать нам некуда, да и такие дуры не бросятся в побег, потому что ума не хватит — это раз, дома таких обратно уже не возьмут — это два.

Накрутив из ткани довольно серьезный кокон, аккуратно поместила его в сапог вместе с ножом, покрутила ногу, повертела, вроде идти можно, но точность моего предположения даст только дорога. Решила, что, если будет совсем плохо, выкину, когда пойду за кусты, но у меня еще был и корсет. Для корсета нож великоват, и если я упаду или просто наклонюсь, точно поранюсь им сама.

Несколько минут инструктажа, который полагался трем остолопам, Зират проводил не без раздражения, потому что те хотели быстрее, а главный — безопаснее и с большей сохранностью ценного груза. В конце он просто сказал, что мы идем с ним, а остальных ведут они, и бросил это гиблое дело.

Он вел нас привязанными к лошади. Веревка тянулась от седла, опоясывая меня за талию. Потом примерно метр провисала и обвивала талию Палии. За мной шла лошадь следующего наездника, а уже за ним караван было намного интереснее, потому что они шли все в связке. Эти девушки с белыми юбками были похожи на бусины, украшенные белыми перьями и собранные на одну нить. Благо, шли мы по тропинке достаточно широкой, лес был похож на бамбуковый, виденный мною только в фильмах. Высоко над нами раскидывались раскинулись широкие кроны, и именно поэтому главный принял решение идти в обед. Думаю, нас ждала еще одна ночёвка, или же к месту мы должны были добраться уже сегодня.

Я поблагодарила Бога ума и логического мышления за то, что отговорил меня прятать нож в корсет, иначе если даже его не нашли бы, то веревкой я бы себя порезала уже точно.

Глава 5

Ближе к ночи мы почувствовали запах еды, готовящейся на костре или в печи. Дым смешивался с ароматом печеного мяса. Мой желудок снова жалобно заурчал. Мы останавливались в пути только у небольших ручьев и один раз перешли неглубокую реку. Пили на ходу и на одном привале, где девушки развязали, помыли и снова перевязали ноги.

Лес закончился, и теперь мы шли среди невысоких холмов. В темноте было плохо видно дорогу, скорее даже ее отсутствие — под ногами была мягкая трава, такая, какая бывает на пастбищах.

После очередного поворота у меня перехватило дыхание — перед нами внизу в долине лежал огромный город. Его очертания были плохо видны, но мерцающие огни четко очерчивали границы. В центре хорошо освещенная со всех сторон, стояла крепость. Именно крепость. Высокие башни образовывали пятиугольную звезду. Они соединялись высокой стеной. Внутри огромное строение из камня. Огонь горел и на стене по всему периметру, и внутри, где, скорее всего, был двор.

— Это Алавия, — прошептала Палия, когда лошади встали, и она смогла подойти ко мне. — Не думаю, что останемся ночевать под открытым небом. Им нужно скорее избавиться от нас.

— А рынок? Ты же говорила, что поведут на рынок? Он и ночью будет? — тихо спросила я и страх начал наступать с новой силой. В первую очередь я боялась расстаться с девушкой, которая стала единственным близким человеком в этом мире.

— Не знаю, Мали, — она тоже была напугана.

Вопреки нашим опасениям, мы не стали спускаться в долину и остались ночевать прямо под открытым небом. Нас не развязали, а только отвязали от лошадей. Один из мужчин ушел и вернулся минут через тридцать с двумя котелками воды. Второй в это время разжег два костра. Для этого ему пришлось спуститься с пригорка, на котором мы остановились вниз, к городу. Там были мелкие кусты.

На ужин у нас был только чай, но и он, хоть немного заполнив желудок и согрев внутренности, дал сил. Спать не хотелось, несмотря на усталость. Девушки укладывались на полянке, ничего, чтобы укрыться у них и не было вовсе. Мой плащ я делила с Палией. Если на прежнем месте рядом с той хибарой среди кустарников и леса было безветренно, то здесь чувствовался ветерок, похожий на сквозняк. Котелки с заваренным отваром стояли возле костра. Девушки часто просыпались, подтягивались к тлеющим углям, пили чай и грелись.

Я заснула под самое утро, и горько пожалела об этом, потому что на землю лег промозглый туман. Разбудила вздрагивающую во сне Палию и перевела ближе к огню. Сама подкинула в него лежащие рядом коряги и уставилась на город внизу. Сквозь туман виднелись только шпили башен и строения внутри стен. Выглядело это сказочно, словно замок, построенный на облаках. Что нас ждало там? Кем я буду в этом мире и в этом городе?

— Говори только, когда важно. За любое слово могут избить, — видимо, поняв, что нас разделят, Палия начала давать мне советы по выживанию.

— Кому нас могут продать, Палия? — мне был интересен дальнейший возможный ход событий, и нужно было просто говорить о чем-то.

— В дом патриолуса или богатого серта, — спокойно ответила Палия.

Про патриолуса я уже знала, это дворянство высокого ранга, а вот про серта мне снова пришлось выспрашивать подругу. Этим странным именем называли купцов и тех, кто имеет лавки, продает крупными партиями.

— Зачем мы им?

— Кто-то делает слугами, а кто-то приводит в свою постель, — вздохнув, сказала Палия.

— Ну, мне кажется, от них можно сбежать. Я надеюсь, нас продадут в одно место, — не надеясь даже на такой исход событий, ответила я.

— Нет, мы с тобой очень дорогие, и к нам приставят охрану.

— Охрана у служанки? Что-то я плохо себе это представляю, — хмыкнула я.

— В большом доме много охраны. Ласы служат патриолусам.

Ласами оказались солдаты. В общем, система этого мира нисколько не отличалась от известных нам. Армия, по сути, защищала не людей, а власть имущих.

Спуск к городу был достаточно крут, и мокрая трава могла сыграть с нами злую шутку. Проверив спуск, один из мужчин вернулся обратно и сообщил Зирату, что идти нельзя, и я отчетливо слышала причину — лошади сломают ноги. Лошади важнее нас? Так ли мы дорого стоим?

Зират посмотрел в нашу сторону и отвязал от седла большую рогожу. Потом выбрал из принесенного помощниками валежника три метровых коряги и поставил шалашом. Накрыл своей рогожей и дал нам понять, что надо залезть внутрь. Они понимали, что на солнце, которое начало уже вставать лицо Палии станет красным к вечеру.

Когда солнце войдет в зенит, склон высохнет, и нам придется идти под его палящими лучами. Что тогда он сделает с Палией?

Зират был умен, сдержан и молчалив. В нем не было ненависти к нам, скорее, он просто бережно относился к своему имуществу. Так берегут щенков, что разводят на продажу. Их не бьют, ласкают, берегут, но в нужное время за деньги передают в чужие руки.

Я оказалась права — Палию усадили на лошадь, укрыли с головой рогожей так, что не видны были даже сапоги. Я шла рядом с одной стороны, с другой шел Зират. Я смотрела во все глаза на город, который был теперь виден как на ладони. Когда туман рассеялся, я поняла, что он больше, чем я представляла. Долина была широкой, и узкие перешейки соединяли это огромное пространство с другими долинами, где также, стояли дома, видны были засеянные поля. Вернее всего, там были более скромные поселки и деревни.

Девушки шли аккуратно, не торопясь. Им пришлось развязать ткани на своих ногах, чтобы ступать увереннее. Так мы за пару часов спустились к городу и, пройдя по его окраине, подошли к странному большому дому на дороге. Каменное двухэтажное строение. Этажи поделены огромными бревнами, торцы которых торчат из стены. Видимо, они служили перегородкой между этажами. Высокий забор по обе стороны здания.

Белый камень здания чуть блестел на солнце. Ровные блоки были обточены не ветром, не водой, а руками умелых камнерезов. Окна закрыты тяжелыми ставнями, кроме одного на первом этаже, где не было стекла. Ставни на нем раскрыты, и слабый ветерок чуть колышет то ли занавеску, то ли простыню, которую здесь использовали в роли шторы.

Широкая, хорошо утоптанная дорога указывала на то, что движение здесь, на самом краю города живое, только вот, куда можно было по ней приехать, если с другой стороны дороги крутые горы, по которым мы очень долго спускались? Дорога вокруг города? Но зачем? Это ведь не мегаполис. Хотя, может, для них и он.

Зират привязал лошадь, на которой сидела Палия и постучал в ворота. Я не увидела, кто их открыл, но он очень быстро скользнул внутрь. Остальные мужчины привели девушек ближе к забору и рассредоточились, чтобы видеть всех нас.

Через несколько минут те же ворота открылись шире, и нас по одной, не развязывая, начали толкать внутрь. Двор не имел крыши, по был навес из растения, похожего на виноград. Он густо оплетал шпалеры вдоль дома, поднимался по перекрестиям реек выше второго этажа, нависал над всем двором. Это было очень красиво, и странно, что я не заметила этого снаружи.

Двор, мощеный плитняком, уставлен вазонами с цветами. Я рассмотрела в них землю. Цветы так буйно росли, что даже не верилось, что они живые. Несмотря на то, что солнце было в зените, на листьях блестела влага. Стена двора тоже была каменной и тянулась вдоль всего дома. Двор был не у же десяти — двенадцати метров. Глаз отметил, что в ширину могут уместиться пять автомобилей. Но здесь стояли скамьи, к которым сверху спускалась лоза растения, что я назвала для себя виноградом. Оно образовывало что-то вроде легких стенок, позволяющих чувствовать себя в уединении, даже если на всех скамьях будут сидеть люди.

Таким в фильмах и на фото я видела Кавказ. Казалось, сейчас из дома выпорхнет стайка детей с полотенцами, за ними бабушка. И они потянутся узкими тропками вниз, к морю. Дом был похож на те, что летом полностью занимают отдыхающие на юге. Широкая двустворчатая дверь, которая вела в дом, была распахнута. Тонкая ткань занавешивала вход и была сильно сборена. За ней не удалось рассмотреть ничего.

Нас выстроили во дворе. Ворота закрыли на засов и только после этого девушек отвязали друг от друга. Мы с Палией стояли чуть в стороне, в одной из «беседок», где стенами были только висящая сверху лоза.

— Зират, надеюсь, ты сначала пришел ко мне? — густой, томный голос женщины раздался раньше, чем она появилась. И мне в тот же момент стало неспокойно.

— Фалея, у нас договор, и как я мог нарушить его? — Зират с каким-то трепетом, уважением и даже некоторой долей страха выдвинулся в сторону двери, чуть выставив вперед обе руки. Не так, чтобы обнять человека, а словно нес очень уважаемой персоне плащ. Мне казалось, что сейчас он в этой же позе припадет на одно колено.

Когда из двери появилась эта самая Фалея, мне стало дурно. Перед ней шли две девушки. Они раздвинули шторы и прошли вперед, удерживая их. Узкие полоски ткани играли роль бюстгальтера, поджарые животы украшали нити, на которых свободно скользили несколько бусин. Несмотря на то, что верхняя часть тела была максимально открыта, юбки были плотными, и сейчас девушки мели ими пол.

Волосы обеих девушек были распущены, но лежали в каком-то подобии мешка из сетки. На голове он был натянут до самых бровей. Глаза ярко накрашены черным. Самый плохой вариант «смоки айс» был сейчас передо мной. Их лица не выражали ничего.

А вот женщина, что шла за ними казалась нимфой, богиней. Более закрытая повязка на груди, изумительно очерченная талия, крутые бедра, задрапированные в складки юбки алого цвета.

Тюрбан на ее голове тоже был алым. Женщина с таким лицом могла быть знаменитой актрисой, моделью, мисс Мира, ангелом, да кем угодно. «Она королева этого мира?» — пронеслось у меня в голове.

Если мы все сейчас рассматривали ее во все глаза, то она даже глазом не повела, и Зирату, с которым говорила, казалось, делает одолжение.

— Я очень долго ждала. Ты привез то, что обещал? Надеюсь, никто не видел еще этот товар? — слова вырывались из ее горла с придыханием, все ее движения были величественными и томными, но горделивыми и надменными в то же время.

— Никто. И сегодня я хочу уйти дальше, иначе рынок наводнят другие, — Зират то опускал, то поднимал глаза на нее. Я только что заметила ее рост. Она была выше своих девушек и даже Зирата.

— Покажи, — только сейчас она бросила взгляд на шеренгу похожих друг на друга барышень. Вид у них, скажем прямо, был не очень. Спутанные волосы, покрасневшие лица, мятая и снова грязная одежда. Ее лицо скривилось в гримасу брезгливости.

— Эти, — Зират очень быстро подошел к нам с Палией и подтолкнул в сторону Фалеи. Теперь ее лицо стало более заинтересованным.

Зират подтолкнул нас ближе, потом взял за плечи и развернул спинами. Начал крутить в разные стороны, но женщину, похоже, мы интересовали сзади, потому что она просила задержаться в этом положении. Покрывало, что висело на плечах Палии Зират снял, но она тут же велела ему снова накрыть ее с головой.

— Кали, выбери троих из этих. Нам нужны служанки, — обратилась Фалея к одной из своих девушек, указывая на шеренгу остальных, и пропала в дверном проеме следом за второй помощницей.

— Нас оставляют здесь? — шепнула я Палии, и та быстро мотнула головой соглашаясь.

Зират отвел нас обратно к скамье и подошел к Кали, которая с пристрастием выбирала троих. Она смотрела зубы, бесцеремонно засовывая свои пальцы им в рот, поднимала косички, рассматривая шею, смотрела руки, задирая рукава до локтя. С ногами было то же самое. Я молила Бога, чтобы с нами это не повторили. Палия, казалось, и вовсе перестала дышать.

Когда трое девушек, которым было теперь уже ясно, что станут они служанками стояли отдельно, остальных вывели на улицу. Мужчины вышли за ними. Зират остался с нами. Думаю, он чего-то ждал. Мне хотелось, чтобы все это быстрее закончилось и стала ясна наша дальнейшая судьба.

— Я буду смотреть этих сама, — голос Фалеи прозвучал неожиданно, и я поняла, что ее слова касаются именно нас. Она вышла с помощницей, но прежде чем направиться к нам, бросила в сторону Зирата весомый мешочек. Как только он поймал его, быстро поклонился женщине и направился к выходу. Без слов. На пару секунд я поймала его взгляд, брошенный на нас и чуть заметный кивок в момент, когда он прикрыл глаза. Казалось, он просил прощения.

— Разденьте их, — в голосе и взгляде Фалеи было и детское любопытство, которое свойственно всем перед открытием коробки с подарками, и власть. Она всем своим видом давала понять окружающим, что здесь нет никакой иерархии. Только хозяйка и ее имущество.

Глава 6

Что такое настоящее унижение я узнала только сегодня. Нас проверяли даже не как лошадей, а словно эксклюзивную вещицу: все ли у нас не так как у других, достаточно ли мы идеальны в этой своей неповторимости. Я выдохнула, когда не приказали снять сапоги. Что бы мне было за нож, я даже представить боялась. Теперь нужно было обдумать, куда его спрятать.

Нас впустили внутрь, где девушек, похожих на Кали, было восемь. Все они молчали, но двигались вдоль стен, стараясь не мешать, и в то же время внимательно рассматривали нас. Плотно занавешенные тонкие шторы создавали полумрак. Драпировка стен делала помещение похожим на шкатулку с побрякушками. Этими побрякушками теперь были и мы.

Несколько деревянных широких диванов с тьмой пухлых подушек, пара столиков и большое кресло, где уселась хозяйка заведения. Четыре столба, распределенные по комнате, видимо, поддерживали второй этаж. И это помещение занимало весь первый. Такой дом не мог быть чем угодно, а в голове стучало только одно название для всего, что меня окружало.

Я отгоняла дурные мысли, говорила себе, что я не знаю этого мира, и здесь может быть все что угодно, но кто-то внутри меня громко хохотал над каждым приличным вариантом.

Наш цвет кожи был основным показателем нашей ценности, и в этом плане мне повезло больше. Палии, судя по разговору, который Фалея вела исключительно со своей помощницей Кали, придется жить в специальной комнате без окон. Для меня это было бы подобно смерти, но моя подруга именно так и жила всю свою жизнь.

Мои волосы были чуть ниже плеч, и, как оказалось, совсем не интересовали Фалею, а вот волосы моей подруги, которые сейчас расплели, были просто волшебны. Они доставали до середины бедра, волнами мягко окутывали плечи и голые ягодицы. Девушка старалась прикрыться ими спереди, и у нее это неплохо получалось — густота позволяла ей укутаться в этом каскаде, как в плаще.

Палия навсегда останется в моей памяти такой вот: черные, как смоль волосы, белая, словно мел кожа, тонкие руки и ноги, поджарое без четкой талии тело и полная, как у кормящей матери грудь.

Моя смуглая кожа рядом с ней казалась шоколадной. Стараясь прикрыться руками, я ловила на себе взгляды тихих девушек, которые почти сливались со стенами.

— Я хочу поговорить с вами, — неожиданно громко сказала я в сторону хозяйки дома.

Тишина наступила такая, что можно было услышать колебание складок штор. Фалея резко повернулась ко мне. На ее лице было такое изумление, какое мог вызвать только заговоривший шкаф. Испуганные глаза смотрели на меня со всех сторон.

«Если побьют, заживет, если наорет, переживу, если убьют, значит такова судьба», — единственное, что я успела подумать до того, как Фалея встала, и с высоко поднятыми от удивления бровями подошла ко мне. Она была почти на голову выше меня, и сейчас, держа голову прямо, я смотрела прямо на ее губы.

— О чем же? — я заметила, как губы ее сложились в презрительную дугу.

— О нашем будущем, — я подняла глаза на нее. В этот момент мне стали безразличны и моя нагота, и то, что последует за этим разговором, потому что пребывать в неведении было много страшнее.

— Что? Будущее? Теперь ваше будущее решаю только я. И самое главное, вы должны вернуть и преумножить те деньги, которые я отдала за вас. На это у вас уйдет… — она подняла глаза, словно считала в уме, но потом резко посмотрела на меня, улыбка сошла с ее лица, и она прокричала прямо мне в глаза: — Вся! Ваша! Жизнь!

— Понятно, только вот, хочется знать, что мы здесь будем делать, — не меняя тона ответила я, и поняла, что это было лишним. Ярость Фалеи нарастала, и теперь она смотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Да, она хотела быть здесь единственным голосом и законом. Чем и была до того, как я позволила себе говорить. Судя по всему, девушки в этом мире не знают, что жизнь может быть добра к ним. Сначала угнетают родители, готовя замуж или на продажу — это тоже может быть здесь нормой. Потом угнетают мужья или вот такие хозяева. Для некоторых из девочек такие заведения могли быть вполне себе даже лучшим сценарием жизни.

Фалея решила, что отвечать мне больше не станет. Я видела, как она хотела высказаться, но уронить лицо перед своими «вещами» она точно не планировала. Махнув ладонью от себя она дала знак увести нас. Мы подобрали одежду и пошли туда, куда нас вели девушки. Слава Богу, хоть они не смотрели на нас свысока. Но это еще ничего не значило. Женская дедовщина похуже мужской, а мое поведение может сделать их жизнь еще тяжелее. Кто не захочет отомстить за это?

Лестница, которую прикрывала драпировка, была узкой, и идти пришлось друг за другом. Я шла за Палией и в последнюю минуту, прежде чем моя голова поднялась выше первого этажа, я посмотрела на Фалею. Та смотрела на меня не отрывая взгляда. Так смотрят хищники, которые знают, что жертва уже никуда не денется.

Ее полная власть над всеми нами давала ей силы и, казалось, может заменить даже воду. Таких людей я считала страшными. Успокаивало лишь то, что убивать нас не собирались, а значит, шансы на побег, выкуп или обман были.

Второй этаж был поделен на шесть небольших комнат. Это я увидела сразу. Узкий коридор и маленькие клетушки по левую и правую руки. Дверей не было. Лишь те же тонкие занавески, похожие на сетку от комаров, только сильно сборенные. По левую сторону комнаты без окон, справа с окнами. Все полы завалены матрасами, подушками. Это походило на ночлежку и никак не вязалось с помещением на первом этаже. Никакой роскоши здесь не было.

— Мне нужно в туалет, а еще помыться, — обернулась я к одной из девушек, которая шла за мной.

— Потом. Иди туда, — мне указали на последнюю комнату слева, в которую уже входила Палия.

На полу сидели двое. Одеты точно так же, как те, внизу: узкая полоска тонкой ткани вместо лифа, юбка в складках, которая сейчас лежала вокруг бедер сидящих на коленях девушек. Свет лишь из дверного проема. Тюрьма с мягкими подушками.

— Мне нужно сейчас, — уверенно сказала я и встала в дверном проеме. Палия принялась натягивать свою рубаху, и я тоже было хотела это сделать, но меня втолкнула в комнату женщина лет сорока. У нее на голове был платок, повязанный назад узлом. И одета она была иначе: бесформенная серая рубаха, подпоясанная плетеной веревкой, короткая стёганая безрукавка коричневого цвета.

Она забрала наши вещи, опустила глаза на сапоги, но потом отвернулась и махнула ладонью, чтобы мы следовали за ней.

— Я не пойду голой. И она тоже не пойдет. Ей нельзя на солнце, — продолжала я стоять на своем. Сейчас мне нужно было понять — насколько можно гнуть свою линию.

Женщина молча бросила нам наши рубахи и молча встала, рассматривая нас. Она ждала, пока мы оделись, потом так же молча пошла к выходу. Мы пошли за ней.

Теперь мы не пошли назад, к лестнице. В конце короткого коридора, прямо возле нашей двери за очередной занавеской, открылась другая дверь и я ахнула от неожиданности: это выход на другую сторону дома. Там был совсем другой вид. Крыша его также была занавешена виноградником, который со второго этажа можно было потрогать, подняв руку вверх. Широкая лестница во двор достаточно пологая. Пол застелен тем же плитняком, но здесь было так много места, словно это небольшая деревня.

Маленькие домики без окон тут и там тянулись, наверное, метров на триста в сторону.

Женщина подтолкнула нас вперед, и мы начали спускаться с лестницы. Она вела нас за дом. Еще одни ворота, которые мы миновали, вели не к дороге, а наоборот, вглубь территории. Они были открыты сейчас, но запор с висящим на нем замком говорил о том, что ходить туда постоянно вряд ли позволят.

Здесь была хозяйственная часть. Открытая кухня под навесом, два каменных домика, к которым нас вели, оказались туалетом и чем-то вроде душевой.

Порадовала чистота. Дырка в полу обложена камнем, запахов практически нет. Я посмотрела вниз и порадовалась, что там очень глубоко, а главное — увидела я там только траву. Рядом с дыркой стоял ящик, полный скошенной зеленой травки. Видимо ею и закидывали после посещения все свои дела.

За мной пошла Палия. Она благодарно посмотрела на меня, но говорить ничего не стала. Я пошла в душ и там обнаружила большой чан и ковшик. Двери не было, везде эти чертовы занавески. Сняла рубашку, поискала, куда ее можно пристроить, но в это время из-за занавески показалась рука нашей проводницы. Она забрала ее и ждала, когда я отдам сапоги.

Вынула завернутый в кусок плаща нож, подсунула под кадку с водой и отдала сапоги. Кусочек мыла был таким же, какой нам давали мужчины во время купания. И я с удовольствием намылила все тело и волосы. Вода была прохладной, но смыть с себя пыль хотелось сильнее.

— Не говори с борганой сама, — вдруг сказала женщина за шторкой, когда подавала мне ткань, что служила здесь полотенцем.

— Борганой? — переспросила я.

— С борганой Фалеей, — тихо ответила женщина и протянула мне сапоги и новую, вместо моей привычной рубашки.

* * *

Усталость и боль в ногах после долгого и напряженного спуска с горы после душа отступили. Я наслаждалась тенью во дворе, пока мы ждали из душа Палию. Женщина больше не заговорила со мной, а я не стала задавать вопросов. Нужно спросить у Палии что такое «боргана».

Во дворе начинало пахнуть едой и выпечкой. Я надеялась, что нас покормят. Слишком длительные переходы и комочки каши — все, что я получала последние пару дней. Хотелось наваристого супа с хлебом и чесноком. Или луком. Хотя, я сейчас готова была съесть все подряд. Стараясь не думать о том, что нас ждет здесь, я вдыхала запах нагретой на солнце лозы и жареного мяса.

Решила твердо, что, если аппетит есть, жить можно. Главное — набраться сил, а потом уже начать осматриваться и придумывать лазейки. Женщины здесь послушны и смиренны, и от меня не ждут другого, скорее всего. Значит, не нужно показывать характер. Просто повторять за ними. Зря я заговорила с хозяйкой. Хотя, какая она хозяйка? Паразитка. В голову мне пришло еще одно название для этой особы, но я решила, что это на десерт.

Нас привели обратно в комнату, где еще четыре девушки замолчали в тот же миг, как мы вошли.

Присев на указанные нам места, которые оказались жесткими, хоть и выглядели как матрасы, мы начали осматриваться.

— Давно вы здесь? — спросила я сразу у всех. Глаза у девушек округлились. Одна из них прижала указательный палец к губам и зашипела. — Давно вы здесь? — повторила я шепотом.

— Уже много рундин, но мы не помним точно, — ответила та, что предостерегла меня громко говорить.

— Что это за место? Чем вы занимаетесь? — спросила я, делая вид, что не понимаю ничего.

— Это дом двух Лун. Самые богатые люди Алавии приезжают сюда, когда встречаются Луны, — посматривая на дверь, продолжала самая говорливая.

— Ты можешь ответить прямо? Что вы здесь делаете? — начала злиться я.

— Все, что нам скажет Фалея, — тихо ответила одна из тех, что молчали, и опустила голову.

— А в другие дни, когда Луны не сходятся? Что вы делаете в это время?

— Это время еще хуже, — в новом голосе, который я услышала от самой дальней девушки было то, что мне понравилось. В нем был вызов. Я посмотрела на нее, и она тоже подняла на меня глаза. — В простые дни Фалея продает нас всем подряд. Хоть и говорит, что у нее женщины только для патриолусов. Я Крита.

— Я Малисат, она Палия, — я указала на свою подругу, которая сидела сейчас недвижимо, слушала Криту и, скорее всего, примеряла будущую жизнь на себя.

— Вас вряд ли отдадут погонщикам диких лошадей, — с долей зависти продолжила Крита. Не говорите громко, не ругайтесь со слугами, они могут натереть ваши рубашки больной травой, и будете чесаться, как свиньи.

— Ты очень добра, Крита. Спасибо за подсказки, — промямлила я и прилегла, подставив под голову подушку. Спина благодарно расслабилась, и начало клонить в сон. От голода чуть поднывал желудок, но сон сейчас был мне нужнее.

Проснулась я от тихого перешёптывания. Вокруг было очень тихо, и разговор был понятен. Диалог прекращался, когда кто-то во сне кашлял или переставал сопеть. Говорила Крита. И говорила она не с девушками из комнаты. Я боялась повернуть голову, но глаза чуть открыла. Лунный свет, что лился из комнаты напротив хорошо освещал фигуру, стоящую лицом ко мне. Но только фигуру. Лица я не видела. Она была одета как служанка.

— Их не поставят две рундины, а потом начнутся ночи двух лун. Фалея продаст их так дорого, как сможет.

— Сколько девушек отвезут в пустыню? — голос Криты дрожал, и иногда выбивался из шепота.

— Пятерых. И через три рундины их сменят следующие пять, — ответила служанка.

— И меня отправят? — страх ее передавался мне, но я держалась, заставляя себя мыслить трезво.

— И тебя. Я не знаю только, сначала ты поедешь или потом, — мне вдруг показалось, что между ними есть какая-то связь. Крита похожа на европейку, только темные волосы дают понять, что она, как и все здесь, метиска.

— Карида, узнай, прошу тебя. Я не поеду в пустыню. Я скорее спрыгну с крыши, — эта уверенная в себе девочка вдруг сломалась. Что ей могло грозить такого, чтобы она захотела умереть?

— Нам не все говорят. Если слуга говорит с девушкой, ее бьют, а если повторит, тоже отправляют в пустыню, — прошептала Карида и двинулась к выходу.

Я какое-то время лежала неподвижно, но мой желудок очень громко дал понять, что терпеть больше не намерен.

— Где можно поесть, Крита, — прошептала я и услышала, как она перестала дышать.

— Ты не спала?

— Да, но тебе нечего бояться. Я не выдам тебя. Любой мечтает отсюда сбежать, — ответила я и, сев на своем месте, повернулась к ней. Она лежала, свернувшись калачиком прямо за моей спиной.

— Сбежать? Это нельзя, Мали, — голос ее теперь расслабился. Видимо, поверила мне сразу.

— А продавать людей можно?

— Да, это не самый дорогой товар. Ты должна это хорошо знать. Хиретки — лакомый кусочек для тех, кто торгует людьми. Сказали, что за вас Фалея отдала золотом, — с какой-то даже завистью рассказывала мне об этом Крита.

— Что за пустыня, и почему ты ее так боишься?

— Это грязный дом в песках. Там почти нет воды. Приходится выбирать — пить или мыться, но на грязную кожу ночами сползаются все твари пустыни и жалят, кусают, пьют твою кровь, — она рассказывала, а у меня волосы на затылке шевелились.

— Зачем там девушки?

— Там проходит большой путь между Алавией и Белией. Место, где есть пустыня не нужно оплачивать. Фалея не отдает ничего, что заработано там в казну королевства.

— Так ли это выгодно?

— Очень. Алавийцы не ходят в дома пустыни. Но ходят белийцы, потому что в Алавии для них очень дорого, и их привычки здесь не приветствуют. Там, в пустыне никто не защитит тебя. Если белиец замучает девушку, он должен оплатить ее стоимость, или сам переходит к ее хозяину, чтобы трудом рассчитаться за нее.

— Фалее зачем мужчины? Здесь только женщины. Какой смысл ей отдавать свой же товар на смерть?

— Белийцы работают здесь, Мали. И если ты встретишь в этом доме мужчину, это белиец. Кто-то уже отработал и ушел, но после каждого сезона приходят двое или даже четверо. Ты понимаешь, что это значит? Им запрещено трогать нас, но у меня мороз по спине от их взглядов. Они злее, чем дикие кошки.

— А как они живут в Белии?

— Как праведники, Мали. Там они чтут своего нового Бога. Не впускают на свои земли почти никого. Но Алавия рада их деньгам, поэтому они здесь, — Крита выдохнула и присела рядом со мной. — Идем, я найду для тебя еду. Хорошо, что ты такая.

— Какая?

— Такая, как я, а не как они, — она указала на мирно спящих соседок, среди которых сопела и Палия. Да, девушка смирилась со своей судьбой.

— Я тоже рада, что ты такая, как я, — улыбнулась я и схватилась за протянутую ладонь.

Глава 7

Мы очень тихо вышли во двор, куда вчера меня провожала служанка. Я автоматом посмотрела на ворота, которые вели на улицу, и увидела изнутри огромный навесной замок. Высота каменных стен на глаз — почти три метра. А с улицы под забором глубокая канава, это я рассмотрела, когда мы только пришли к дому. Даже если я найду что подставить с этой стороны, то спрыгнуть на ту сторону не получится. Ногу или руку сломаю точно, а больниц здесь, судя по всему, нет. Да и мой крик разбудит всю округу.

— За стеной в яме колья. Их не видно, потому что они в воде. Даже не думай об этом, Мали, — будто прочитав мои мысли, шепотом сказала Крита.

— Мда, они серьезно подготовились. А кто-то пытался бежать?

— До меня. Служанки рассказывали. Одна умерла сразу, а вторая лежала там пока не умерла. Весь дом слушал ее стоны. Девушки теперь даже не думают о побеге. Мне повезло, что одна из служанок, которую привезли перед вами — из моего стана. Если узнают, ее продадут, — оглядываясь ответила Крита.

Этот двор выглядел как современный двор при коттедже. Как будто хозяин стремился обустроить все под средневековье, и у него это очень хорошо получалось.

Огромная зона летней кухни вся была из камня: два очага, над которыми можно было подвесить котлы или большой вертел, печь для хлеба и запекания мяса, две большие деревянные столешницы. Над всеми этими постройками на шести столбах нависала крыша. Покрыта она была тугими связками соломы, аккуратно сложенными друг на друга. Даже край нависающей сухой травы был идеально ровен, будто его аккуратно подрезали огромным ножом.

Сейчас здесь было тихо и чисто. Столы накрыты тканями. В одном из очагов тлели угли. Судя по ощущениям, до утра было далеко.

— А если нас поймают здесь? — осторожно спросила я.

— Есть можно, только лучше дергать за веревку, которая в комнате. Придет служанка и все принесет. Но сейчас точно все спят. Скажем, что хотели сюда, — она указала на туалет.

Под тканью на столе оказались пара деревянных мисок. В одной были куски хлеба со странными вкраплениями, в другой крупные куски вареного мяса, и они немного заветрились. Есть хотелось так сильно, что мне было наплевать на условности.

— Это можно? — аккуратно спросила я, а руки уже тянулись.

— Да, но тут еще должен быть котел, — Крита в это время стараясь не стучать крышками, проверяла котлы. И, видимо, обнаружив то, что хотела, оставила один открытым. Под столом оказалась ниша, и в ней она отыскала большой деревянный черпак. Потом вынула небольшой и, судя по всему, очень тяжелый чугунок, плеснула в него из большого котла жидкости. Чуть поколдовала над углями, расшевелив их и подвинув к центру, отчего они занялись еле заметным пламенем. Два больших куска мяса она кинула в жидкость, которая оказалась наваристым бульоном, и поставила чугунок на огонь.

По мере нагревания запах становился все аппетитнее и аппетитнее. Я начала есть хлеб, вкрапления в котором оказались неизвестной мне травкой. Крупные куски жевались не очень хорошо, но вкус от них был специфический, похожий на траву, что летом с покоса привозила бабушка. Она называла это большое трубчатое растение «пу́чками». Его долго варили в соленой воде и потом ели с хлебом.

Мясо было, скорее всего, бараниной, но никакого запаха я не чувствовала. В бульоне была соль и какая-то приправа, похожая на чеснок или черемшу. Когда я поняла, что могу не осилить все, я отложила хлеб, хотя, полагалось именно хлебом вымакивать бульон. Я выпила его через край и доела мясо.

Посуду Крита мне убрать не дала, просто прикрыла полотном, как было до нас, и показала, что пора в комнату. Мне хотелось получше здесь все осмотреть, но она настаивала.

Вернувшись в комнату, я поняла, что спать не хочу. Крита тоже не спала. Мы лежали рядом на двух наших тощих матрасах и смотрели в проем двери, за которым было видно окно. Светло было, как ранним утром, но этот синий лунный свет давал понять, что за окном все же ночь.

— Скоро две луны, и ты увидишь, чем живет Фалея. Все каменные дома во дворе занимают гости этого дома. Они живут здесь иногда целую рундину. Вот тогда вам точно нельзя будет ходить во двор одним. Фалея бережет новых. Она устроит торги, чтобы получить за вас как можно больше.

— Посмотрим еще, Крита. Как говорится в одном известном анекдоте: «Даже если вас съели, у вас все равно два выхода», — прошептала я. — Расскажи еще что-нибудь. Спать не хочется вовсе. Я не помню свою жизнь. Я чуть не умерла в дороге, а когда пришла в себя, то так и не вспомнила ничего. Хорошо, что Палия сказала, как меня зовут и кем я была. Кто ты, Крита? Я знаю, что есть Алавия, это место, где мы сейчас. Знаю, что есть Балия, откуда привезли Палию, знаю, что есть Белия, откуда к вам приходят эти страшные мужчины. Знаю, что есть Хирета, и там я была дочерью уташа.

— Больше ты не знаешь ничего?

— Нет. Я даже не знаю, — из чего приготовить еды и где взять ткани на платье. Я не знаю, какую воду можно пить, не знаю, какие растения нужно обходить стороной, а какие наоборот. От этого мне очень страшно, Крита.

— Хорошо. Я расскажу тебе о моих землях. Они называются Орландия, — я посмотрела на Криту чуть повернув голову и увидела, что она лежит с закрытыми глазами, а на ее губах блуждает улыбка. Казалось, она рассказывает о своей семье, о чем-то теплом и родном. Для нее много значила ее родина.

— Это место, где рано утром у леса стоят туманы и пахнут мхами, — тяжело сглотнув, видимо, борясь с комом в горле, продолжила Крита. — Утром пастух играет на дудочке, а стада коров идут на поле. Когда мы были маленькими, все, чего мы хотели, это найти в цветах фею. Уж она-то, попав в наши руки, точно исполнила бы желание каждого. Ведь они живут только на воле и умрут, если держать их дома. Бабушка рассказывала, что раньше они сами прилетали к окнам. Для этого на ночь не закрывали ставни. На окне оставляли листья с медом.

— А как жила ты до того, как попала сюда? — я видела, что ей тяжело даются воспоминания, и она, словно специально, озвучивала самые теплые и светлые моменты.

— У меня было шесть братьев, и все один другого меньше. Как-то раз, один из них не пришел домой, а остальные молчали. Оказалось, они играли за озером и потеряли его, а когда не смогли найти, вернулись, и ничего не сказали. Только поздно ночью, когда я вернулась от травницы, поняла, что Мариса нет. Я пошла туда ночью с одним из братьев. Мать была вышивальщицей в замке, и она день и ночь работала там, потому что готовила приданое для одной из девушек.

Мы до утра искали его. Оказалось, что он провалился в болотине, и боялся пошевелиться. Только тихо плакал. Мы достали его, и я отправила братьев домой. Вся в грязи возвращаться не хотела, и пошла к озеру, чтобы помыться. А за озером расцвела озёрница. Рано утром цветы открываются, и запах стоит такой, что будь я сама феей, обязательно прилетала-бы утром… — она как-то горько хмыкнула, видимо, понимая, что в ее возрасте нужно уже забыть о сказках.

— И ты пошла за озеро? — спросила я, стараясь отвлечь ее от эмоций.

— Да, я пошла за озеро, и там меня поймали эти двое. Три рундины меня везли до Алавии. Я спасла брата, но потерялась сама. Даже не знаю, как там теперь мама управляется без меня.

— Не грусти, Крита. Пока у нас есть силы, мы будем стремиться к другой жизни. А сейчас мы должны беречь себя.

Когда я повернулась к ней, она уже спала. На губах ее снова была улыбка, а первые лучи солнца освещали сейчас красивое лицо молодой девушки.

* * *

Я проснулась от того, что меня толкнули в плечо. Открыв глаза, я увидела стоящую надо мной Криту.

— Если хочешь поесть, пора выходить, — негромко сказала она и я осмотрелась. Девушки спешно одевались. Теперь они были в таких же как у меня рубашках. Вчерашние костюмы, состоящие из юбок и лифа, валялись по всей комнате. Мою юбку, рубашку с корсетом и плащ мне так и не вернули. Видимо, здесь было полное обеспечение спецовкой. Я улыбнулась и поднялась с пола. Привычной уже дорогой мы спустились с лестницы, отстояли небольшую очередь в туалет и душ, где я только помыла руки и умылась.

Возле кухни стояли человек пять. Остальные сидели за двумя длинными столами. Они молча ели те самые шарики из каши, что в дороге готовили нам мужчины. Большое блюдо было заполнено ими с горкой. На столах теснились глиняные кружки от которых шел пар. Я вдруг вспомнила о хорошем вареном кофе, к которому меня когда-то давно приучила в Ленинграде Нина Филипповна. После сорока я уже не пила его, обходясь вариантами без кофеина потому что давление кидалось от низкого до высоченного и рисковать своей жизнью было страшно.

В кружки разливали горячий отвар из трав. Запах был приятный, какой-то покосный. Такие чаи мы пили на поле, когда сгребали подсохшую траву в огромные валуны в деревне. У бабушки была одна корова, и соседи всегда помогали в тяжелой работе. Она собирала душицу и зверобой, ставшие уже грубыми на то время листья Иван-чая, кидала все в закопчённый чайник, который «видел царя», как она выражалась. Потом накрывала его тряпками, и пока мы в обеденный перерыв ели горячий суп из тушенки и лапши, он заваривался и становился ароматным и каким-то очень соответствующим покосу. Гудели шмели и оводы над головой, а люди за едой обсуждали стоит ли косить «вон ту ела́нь, что заросла молодняком».

— Мали, — вырвала меня из воспоминаний Крита.

— А? — я обернулась к ней, когда она указала на стол. Моя подруга уже поставила на стол наши кружки и перешагнула длинную скамью. Я последовала за ней, но потом вспомнила, что с самого утра не видела Палию. — Крита, а где та девушка, что пришла со мной? Ну, та, белокожая, с очень длинными волосами?

— Еще до того, как ты проснулась, ее увели к Фалее. Новая служанка ее похоже ненавидит, — ответила Крита.

— Это какая? — переспросила я.

— Вот эта, — она указала на девушку, которая стояла на «раздаче». Я даже и не увидела ту самую барышню, которая хотела украсть мои сапоги в том домике в дороге. Значит, у нас с Палией и здесь теперь есть враги.

— Значит, здесь оставили именно эту, — скорее для себя, сказала я. — А зачем ее увели? — я ела, не ощущая вкуса, запивала горячим отваром и косилась на свою врагиню. Мне было интересно, сколько у нее власти и может ли она нам навредить. По сути, мы были товаром, покупателями были местные мужчины, а коли нас купили втридорога, значит товар мы редкий. Из всего этого я сделала только один вывод — если кто-то испортит товар, тому несдобровать.

Я быстро съела четвертый шарик, запила остатками чая, и решила прогуляться в сторону двора, куда выход нам был пока запрещен. Навредить мне они не могли, потому что я… дорогой товар. Значит, бояться мне особо было нечего.

— Ты куда? Не торопись, потом нельзя будет выйти. Здесь так хорошо, — попыталась остановить меня Крита.

— Я сейчас вернусь, — ответила я, указав на туалет.

Быстро поднявшись по лестнице, я прошла коридор и начала аккуратно спускаться по лестнице, что вела в тот презентабельный зал на первом этаже. Судя по властному голосу Фалеи, она была там. А мне была нужна именно она.

Вспомнив, что толстые шторы эту лестницу полностью закрывают, я спустилась до середины и присела на ступеньке. Глазами нашла место, где складки двух шторок сходятся и аккуратно потянула за левую. В щель хорошо было видно кресло, часть зала перед ним и саму хозяйку асоциального заведения. Палию я не заметила, а вот девушку, которую Фалея назвала именем Кали я увидела сразу. Она забрала поднос с колен хозяйки и передала его служанке. Потом поднесла деревянную миску, в которой та помыла руки, поставила ее на пол и подала ей полотенце.

— Только делай быстро, Кали, — сказала Фалея и принялась разматывать на голове свою красную чалму.

То, что я увидела, поразило меня. Она была почти лысой. Если бы не редкие пушки на голове, я могла бы даже подумать, что она сбрила все специально. Как только она осталась без головного убора, вся ее жестокость, вся ее уверенность в себе будто испарилась. Передо мной была совершенно несчастная женщина. И я ее понимала.

Если бы не Людмила, которая обучала меня мастерству парикмахера, я никогда не узнала бы, что существует такое заболевание, как алопеция. Причин этой проблемы очень много. Это и гормональный сбой, и сильнейший стресс, но кроме этого, даже наследственность может сыграть с тобой злую шутку.

Я хорошо разглядела ее лицо. И усики, которые появляются при смещении женского гормона, увидела бы сразу. Даже если бы женщина очень тщательно следила за этой совсем не женской проблемой, я все равно увидела бы. Значит, с гормонами у нее все в порядке. Остается стресс и наследственность. И это в том случае, если раньше у нее волосы были.

Внешность у меня всегда была средней, волосы редкими, да еще и рост, который «помогал» окружающим идентифицировать во мне подростка. Но я нашла тогда своего Сергея, и даже видела в его глазах ответную любовь. И сейчас я вспоминала женщин с алопецией, которые надевали мои парики. Я вспоминала не их образ, а их глаза, в которых моментально загоралась искра. Искра надежды. Ведь все мы знаем, что счастлива не та женщина, которую любят, а та, которая видит в зеркале то, что хочет.

Я аккуратно поднялась в коридор и прошла в комнату на свой матрас. Сейчас нельзя было спускаться и задавать вопросы о местонахождении Палии, потому что Фалея этого мне не простит. Она не простит женщине, имеющей гриву волос, то, что она видела. А моя ненависть к ней в считанные секунды превратилась в жалость. Я сидела в полной тишине и думала. Думала о том, что ее ненависть к нам может иметь объяснимые корни. Хорошо бы, если так, потому что в этом я точно смогла бы ей помочь.

Глава 8

Я решила выжидать. Торопиться мне было некуда, а поспешность нужна только в одном деле, и слава Богу, здесь насекомых не было.

Палия вернулась сразу после того, как я пришла в комнату. Оказалось, что ее уводили в закрытую кухню, ведь солнце для этого товара было таким же «полезным», как и для масла. Она выглядела довольной. Ее радовало, что здесь есть туалет и вода, чтобы помыться, показала свои белоснежные пяточки. Эта дурочка либо уже смирилась с будущим, либо ее прошлая жизнь не планировалась в лучшем русле.

— Скоро ночи двух лун, и мы будем востребованы. Мне это сказала сама Фалея. Она принимала еду вместе со мной за одним столом! — продолжала восхищаться этим местом моя первая в этом мире подруга, ну, и она же, надеюсь, будет самой глупой, — подумала я.

— Она ела с тобой? О чем вы говорили? — мне нужно было как можно больше узнать о Фалее. Остальное меня не волновало вовсе.

— Да, хоть она и ридганда, но сидела рядом со мной. Только Кали была с нами, — наверное, для нее это было большой честью, но у меня появились новые вопросы.

— Рид-ганда? — переспросила я. — Что это?

— Она же не сертана, как называл ее тот мужчина, что привел нас. Я увидела это сразу, да и Кали обращалась к ней как ридганде.

— Да что такое «ридга́нда», черт подери всю эту землю! — разозлилась я.

— Самый главный в кангана́те — канга́н. Он получает право по рождению. В некоторых канганатах правит женщина, она зовется канга́нда. К ним обращаются "Ваше Сияющее Величие".

— Так, это типа нашего короля и королевства, — тихо проговорила я, стараясь запомнить всю местную иерархию.

— Сын или дочь кангана — эканганы, — продолжала Палия, загибая пальцы, видимо, она знала всю эту свиту на перечёт.

— Те правители, что имеют канганскую кровь — ридганы и ридганды…

— Значит, наша Фалея — родственница короля? — перебила я Палию. Значит это герцоги и графы, если перевести на наш привычный язык.

— Кангана, — поправила меня Палия.

— И какого черта она делает здесь?

— Обычно ридганду отдают замуж в соседние канганаты, чтобы наладить отношения с соседями, но с Фалеей что-то пошло не так, — голос вошедшей Криты заставил меня вздрогнуть. — Я поспешила быстрее сюда. Испугалась, что ты долго не возвращаешься, — она и правда, выглядела растерянной.

— Хорошо, пока никого нет, вы расскажете мне кое-что. Алавия — конганат?

— Да, — обе девушки мотнули головами.

— А все земли. Как они называются? — мне было непонятно — как называется эта земля. Как называется весь этот мир, и есть ли ему вообще название.

— Есть Балия, Есть Хирета, есть Орландия, — девушки перечисляли названия королевств, или как на местном — канганатов, но мне нужно было не это.

— А все вместе? Как это называется вместе?

— Синцерия! — ответили они вместе.

Больше я решила не выспрашивать, чтобы эта информация хоть немного улеглась в голове по полочкам. Жаль, что не было бумаги и карандаша, где я могла бы записывать все, что узнаю. Придется надеяться на свою память.

Весь день мы шатались между комнатами и двором. Мне хотелось снять сапоги, но нож мог пригодиться, а спрятать здесь что-то практически невозможно. Я решила, что ночью попробую выйти одна. Осмотрюсь во дворе, и может быть, найдется какой-то потайной уголок. Ворота были на замках. Фалея ждала открытия «сезона». Думаю, она сделала большие ставки на нас.

Я попросила Палию быть любезной с Фалеей, отвечать на ее вопросы и попробовать что-то спросить. Если разозлится — больше не повторять этого. Палия согласилась, и когда служанка отвела ее на ужин, а нас выгоняли на уличную кухню, я с нетерпением ждала нашей встречи с ней. Мне нужно было больше информации. Страшнее всего было это неведение. Судьба, которую приготовила нам хозяйка заведения, меня совсем не устраивала.

За едой я рассмотрела девушек, служанок и даже пару раз увидела смуглых высоких мужчин, которые носили воду в душевую. Если бы не история, рассказанная о них Критой, то посчитала бы их рабами, как и нас. Да и не выглядели они так свирепо, как я представила себе после рассказа Криты.

Кормили мясом в бульоне, но, к моей большой радости, там был и батат. Может, это совсем другой овощ, но он походил на сладкую картошку. Я ела все, что давали, вымакивала бульон лепешкой до самого дна и просила добавки. Служанки, посмотрев на меня с жалостью, доливали, не спрашивая. Тощие барышни здесь были не в почете. Именно это я и читала во взглядах окружающих меня девушек.

Сейчас меня рассматривали уже не так внимательно. Если вчера и сегодня утром я была редкой диковинкой, то к вечеру я ловила лишь редкие взгляды.

После ужина я снова поторопилась в комнату. Палии не было больше часа. Я запереживала. Крита пыталась отвлечь меня, объясняя, что наша белоснежка — дорогой кусочек и где-где, но рядом с хозяйкой она в полной безопасности.

Остальные девушки не торопились вернуться в комнаты. Жара к вечеру спала и на улице было приятно. Они смеялись негромко, о чем-то перешептывались. Некоторые болтали прямо возле лестницы и из их беседы можно было понять одно — страх перед пустыней они моментально отметают, меняя тему разговора:

— Я никогда не была там, и думала, что меня точно не отправят туда, — тонкий голос говорил чуть «в нос».

— Сколько ты здесь? — спросила ее собеседница с более низким, бархатным тембром.

— Я спуталась, но не меньше восьми лун, — ответила первая.

— Ты видела ту балийку, что привезли вместе с хиреткой? — голос собеседницы сменился на более щебечущий, видимо, она хотела закрыть тему пустыни и перекинулась на самое интересное — на нас с Палией.

— Да, она белая как трава под землей. Фалея водит ее к себе, когда принимает еду. Говорят, что за них заплатили золотом.

— Их-то не отправят в пустыню. Это точно. Такие — большая редкость. Во всей Синцерии их можно пересчитать по пальцам, но я слышала, как Фалея говорила с Кали, и они хотят получить от них детей. Тогда больше не придется покупать новых.

— Но как? — удивленно переспросила девушка, голос которой был как у простуженной.

— Фалея не велит дать им горькой травы, и они понесут. Вот бы увидеть какие у них дети. Они сразу рождаются белыми и темными, или цвет кожи меняется потом?

От подслушанного разговора мне стало страшно и противно одновременно. Так нас планируют оставить на развод, как редких породистых собак?

Палия прервала мои грустные мысли, а Крита, которая слушала разговор на улице вместе со мной, сидела теперь не шелохнувшись.

— Рассказывай. Пока никого нет, Палия. Что она говорила тебе? Почему ты так долго? — нетерпеливо затараторила я шепотом.

— Она, прежде чем начать еду, попросила Кали расплести мои волосы. Потом та причесала меня, и Фалея стояла сзади меня. Она гладила их, переплетала, запускала пальцы мне прямо там, — она протянула руку к затылку и подняла ее вверх по голове.

«Значит, именно эта голова является для нее идеалом» — подумала я. Хорошо. Как нам сказали. У нас есть пара рундин. Судя по всему, это что-то вроде наших недель.

— Ты спрашивала ее о чем-то? Или она? Она спрашивала тебя?

— Да. Она спрашивала есть ли у меня братья. Я сказала, что да. А еще она спросила сколько в Балии девушек, как я.

— И что ты ответила? — с замирающим сердцем спросила я подругу.

— Таких больше нет. Только я продолжаю род снежных балийцев. Очень сложно оставаться без солнца, ведь наши дома постоянно кочуют. Только меня возили в повозке укрытой. Отец должен был отдать меня за сына близкого друга.

— А твои волосы? У всех девушек такие же густые и блестящие волосы?

— Нет. Только у меня, потому что у них они выгорают на солнце и начинают отливать красным. Путаются, а от плохой еды начинают выпадать.

— Ясно. Тогда нам надо узнать еще кое-что, и вся картинка сложится, — тихо сказала я и выдохнула.

Рундиной действительно оказалась неделя, только вот дней в ней было девять. Непривычно, но придется смириться. Всего рундин пять, и эти пять циклов — что-то похожее на наш месяц, но девушки не смогли мне объяснить, как называются эти пять рундин. Значит понятия месяца здесь просто не было. Они что-то объясняли про луны, но то ли у них было мало знаний, то ли у меня мозг отказывался принять двоелуние.

Четыре основные божества брали на себя по два цикла в году. То есть, два месяца, если говорить просто. Это, как если бы у нас весной заведовала богиня любви, летом бог войны, осенью бог плодородия, а зимой бог смерти. Логично, только и Боги здесь были совершенно незнакомыми.

Две рундины я, как клещами, вытягивала из подруг информацию об этом мире. Во-первых, потому что, когда еще я все узнаю, во-вторых, делать все равно было нечего.

Палия продолжала ходить на завтрак и ужин к хозяйке, и иногда приносила новые сведения, но все они были малоинтересны.

За несколько ночей я смогла найти место для ножа. Правда, пришлось им воспользоваться, чтобы подковырнуть камень у стыка пола и дома во дворе. И каждую ночь я занималась тем, что рыла под ним ямку. Выкидывала землю в каменные круги, которыми были обложены цветники и лоза, поднимающаяся к крыше. Землю сложно было назвать землей. То ли у них это какой-то специальный раствор, на который и клеились камни, то ли в их земле было слишком много мелких камней, похожих на отборный щебень очень маленькой фракции.

Меня часто пугали шумы и звуки. Тогда я быстро закладывала ямку камнем и спешила в сторону туалета. Нервы были ни к черту после десятого дня земляных работ.

В одну из таких ночей я и познакомилась с охраной этого «прелестного» места. Я почти закончила рыть свою ямку под камнем, когда услышала шаги от столовой. Поставила камень на место, кое-как завернула нож в тряпку и сунула в сапог. Шагнула к лестнице и с привычным видом, якобы только спустилась, побрела к туалету. Возле калитки, что вела на задний двор я и встретила Лафата. Тогда я еще не знала его имени, но испугалась знатно.

Он встал как вкопанный, когда увидел меня. Потом быстро выглянул за калитку, чтобы удостовериться, что во дворе все хорошо. Я думала только об одном — за что они здесь работают. Значит, и он тоже был виновен в смерти девушки.

Я постояла в туалете, наблюдая за ним в щелку шторки. Луны светили так хорошо, что двор был освещен как будто светом из больших окон. Мужчина прошелся по двору, будто искал что-то. Видимо он услышал скрежет, с которым я вытаскивала из ямки камешки. Вот черт, а ведь оставалось совсем немного. Теперь я буду бояться выходить одна. Но говорить девушкам о моей хоронке я не планировала. Да и переживать буду не только о себе, если выходить будем вдвоем. Палия знала о ноже, но после того дня, когда я в дороге спрятала нож в сапог, она так о нем и не спросила.

Я вернулась к лестнице и уже было собралась сделать шаг на первую ступеньку, как мужчина сделал шаг ко мне. Он был на две головы выше меня. Рубаха туго обтягивала грудь и плечи, широкие брюки серого цвета заправлены в сапоги. Он был лысым. Цвет его кожи был почти как мой, если не оказался бы загаром. Он молча рассматривал меня, а я не могла сделать шага. Казалось, только я пошевелюсь, он схватит меня за плечо и потащит к моему камню.

— Я Лафат, — вдруг тихо сказал он, старательно снижая тон своего громового голоса.

— Я Малисат, но нам, думаю, не стоит разговаривать, — мое оцепенение словно отключили, и я торопливо побежала наверх.

Утром все повторялось по кругу: водные процедуры, завтрак, прогулки во дворе. Но что-то изменилось. Куча служанок вдруг появились во внутреннем дворе. Каменные, будто игрушечные домики, на которые я до этого и не обращала внимания открылись. Там полным ходом шла уборка.

Девушки из комнат напротив, в которых были окна облепили оконные проемы. Я подошла туда и, с трудом растолкав их, посмотрела на улицу. Повозки и телеги, груженые продуктами и какими-то вещами, въезжали во двор по очереди. Спускаться на хозяйскую сторону двора, а тем более, на первый этаж в покои Фалеи было запрещено.

— К чему они готовятся? — спросила я Криту.

— Завтра начнется ночь двух лун, — она становилась все грустнее и грустнее. Последние пару дней Крита не ела и почти не вставала со своего матраса. Меня это пугало, потому что она была единственной, на кого я могла положиться.

— Почему двух Лун? — я пыталась разговорить ее, но она не менялась, а только все больше уходила в себя.

— Луны сойдутся и какое-то время на небе будет только одна луна. Начинается Эрингол.

После очередного допроса я выяснила, что названия месяцам все же есть. И в сезоне их два. Эринан и Эрингол — месяцы весны, и сейчас только-только начинается вторая часть этой самой весны. Я даже присвистнула. Такая жара, а всего-то середина апреля по-нашему?

— Если придет богатый караван, все величественные мужи: борги, канафары и серты будут здесь. Иногда это длится две рундины. После этого девушки, которые принесли меньше всего денег, отправятся в пустыню. Я могу не вернуться оттуда, Мали, — она почти плакала, но понимала, что от нее ничего не зависит.

— Ты не должна сдаваться, Крита. Если мы обе будем собраны и сильны, то нас не победят. Мы придумаем что-то, — уверенно спорила я, а потом рассказала притчу о лягушке, которая взбила молоко в масло и выжила.

— В твоей сказке есть только удача, Мали.

— Отчего же? Своими стараниями лягушка осталась жива.

— Ей повезло, что она попала в молоко, а не в воду, — она выдохнула и снова сникла.

— У меня есть нож, Крита, — шепнула я. Сегодня ночью мы доделаем начатое, и спрячем его, — я рассказала о своей хоронке и заметила, как просветлел ее взгляд. — Если тебя, и правда, отправят туда, ты сможешь забрать его с собой. Ты же сама сказала, что там всего пара охранников с девушками. По дороге туда ты сможешь убить их, — я говорила и сама не узнавала себя. Как я могла говорить эти страшные слова? Наверное, я просто поставила себя на ее место.

— Ты, правда, дашь мне его? — она часто задышала и, приподнявшись с матраса, схватила меня кулачками за рубашку на груди.

— Правда. И ты сможешь сбежать, если захочешь. Но сейчас ты не должна отчаиваться, Крита. Расскажи, как здесь все проходит. Я понимаю, уже скоро?

— Уже сегодня ночью, Мали, если придет караван, то сегодня ночью.

— Фалея сказала, что нас оставят самым важным гостям! — гордо заявила наша блаженная Белоснежка. Похоже, ей неплохо промыли мозги, и она уже считает, что попала в Рай. Я подумала о том, что пора прекратить обсуждать все при ней. Мы переглянулись с Критой и вышли во двор.

— Мне нужно узнать кое-что, Крита. Почему такая важная птица, которая могла бы стать канганой небольшого канганата, выйдя замуж как кровная родственница здешнего правителя, решила стать хозяйкой борделя?

— Чего? — переспросила меня Крита.

— Ну, как это у вас называется? Весь этот дом?

— Дом Двух Лун, — ответила Крита. Мы направлялись в сторону столовой, чтобы поговорить один на один. Там в кои-то веки не было девушек, но служанки бегали как ошпаренные.

Глава 9

Если у Бога на меня свои планы, то я решила их немного подкорректировать, потому что судьба рабыни, что живет только для утех, меня не устраивала.

Поздно вечером я перекрестилась и возблагодарила Бога, что никакой караван так и не пришел. А вот тройка всадников, явившихся на закате, сразу заняла все внимание слуг и Фалеи. Пока во дворе с домиками никого не было, мне нужно было закончить с ножом.

На первом этаже смеялись, голоса что-то бубнили еле различимо. Девушки в полном составе были в комнатах. Значит, Фалея принимала гостей одна.

Мы с Критой договорились, что она выйдет ровно через минуту после меня и, когда я спустилась с лестницы, она появилась наверху и начала спускаться. Да, луна сейчас действительно была одна. Вернее, одна спряталась за другую, и благодаря этому было привычно темно, как в моем прежнем мире. Достаточно темно, чтобы спрятаться возле стены дома за лозой.

Крита спустилась и остановилась ровно за углом дома. В любой момент, как только кто-то соберется спуститься или наоборот, будет приближаться от столовой к дому, она должна будет кашлянуть и двинуться к туалету.

Я быстро убрала камень, достала нож и принялась выковыривать камешки, которые мешали закрыться плитняку после того, как туда ляжет нож. Все усложняла темнота, но со стоящей на стреме соучастницей я чувствовала себя увереннее.

Крита кашлянула ровно в тот момент, когда я положила камень на нож и проверила ногой — не качается ли он. Подскочила и прижалась к стене дома, старательно пролезая за лозу. Потом я пожалела об этом, потому что могла бы просто пойти за Критой в сторону туалета, но было уже поздно.

— Все спят. Мы посидим здесь, — голос Фалеи я узнала моментально. В темноте был виден лишь ее абрис, кое-как освещенный луной. Рядом с ней шел мужчина. Они пришли со стороны столовой и двигались к домикам, где затянутые зеленью были расставлены скамьи со спинками.

— Фалея, никто не заставляет тебя бросать этот дом. Ты одна из самых почитаемых хозяек не только в Алавии, но и во всей Синцерии, — мужчина больно мягко стелил, и видно было его расположение к ней: он повторял ее движения, поддерживал за локоть и всячески старался угодить ей.

— Я не хочу, — ответила она, но в голосе не было уверенности, не было правды. Они сели и теперь я видела профиль мужчины. Фалея была за ним.

Я услышала, как по лестнице поднялась Крита. Она все еще немного кашляла, словно прочищала горло. Двое на скамье замолчали на минуту. Я уговаривала себя, что мне можно не беспокоиться. Под навесом темно сейчас, как в подземелье, и никто меня не заметит. Главное — дождаться их ухода.

Прошли служанки, на которых я отвлеклась, а когда посмотрела в сторону парочки увидела, хоть лоза и листья закрывали их, они целовались. Точно!

— Наверно, я никогда не пойму тебя. Ты можешь стать одной из великих канган. Наши дети будут править после нас, твой отец благословил наш брак, как и Боги. Нам написано быть вместе с самого детства, Фалея, — мужчина продолжал говорить с ней как с капризным ребенком, а она молчала.

— Уходи. Вам пора, — она резко встала, но он поймал ее за руку, которую она резко выдернула и пошагала вперед. Он оставался там сидеть еще минут десять один. То потирал лоб, то опускал лицо в ладони и потирал глаза. Потом встал и неожиданно к нему подошел еще один мужчина:

— Ридган Форус, лошади готовы. Ваши спутники ждут вас, — он подал ему то ли саблю, то ли короткий меч. Это точно было оружие, которое Форус прикрепил к поясу, как только встал. Потом принял из рук слуги плащ, накинул его на плечо, закрепил застежку на шее и поплелся за слугой. Именно поплелся. На секунду его лицо попало под освещенный луной участок. Лет тридцать, или чуть больше. Светлая борода, кудрявые волосы. Он был похож на сказочного Добрыню Никитича.

Когда я пробралась в комнату, Крита прижала меня к себе и чуть не расплакалась:

— Я думала тебя поймали там. Думала, что больше не увижу тебя, — шептала она мне прямо в ухо.

— Нет, меня сложно поймать, Крита. Тем более, пока я дорого стою, вряд ли мне кто-то захочет навредить, — успокаивала я ее. — Завтра я укажу тебе камень, под которым лежит нож. И если тебя и правда отправят в пустыню, я дам тебе сапоги. Будет куда спрятать. Не беспокойся.

— Если бы ты пришла раньше, может быть, мы давно были свободны.

— Давай поспим. Думаю, этот самый караван придет завтра. И нам будет не до отдыха, вздохнула я и обняла свою подругу.

Проснулись мы, как всегда, от призыва служанок к столу. Но сейчас все было по-другому: на столах больше не было блюд с шариками из каши. Были миски с чем-то, похожим на кисель. Девушки по очереди проходили к столу, выпивали эту жижу через край, ставили миску на стол и после этого проходили и усаживались. Когда за столом собралось человек десять, служанки принесли подносы с тонким, похожим на лаваш, хлебом, кусками холодного вареного мяса и два котелка с носиками, заменяющие чайники. Девушки сами наливали в глиняные кружки отвар.

— Что это в мисках? — спросила я у Криты.

— Ты была права… Видимо, караван на подходе. Это отвар горькой травы. Выпить должны все. Иначе у нас будут рождаться дети. Ночью нам всем принесут его снова прямо в комнаты. И так будет постоянно, — выдохнула она.

У меня ком поднялся к горлу. Похоже, никто и не думал отводить меня в какую-то отдельную группу. Очередь с «лекарством» дошла и до нас, и буквально за пару минут до того, как я подняла миску ко рту, служанки всполошились, и указывая на меня, велели не пить. Теперь я стала бояться за другое — та болтовня девушек о том, что от нас с Палией хотят получить детей, похоже, была не выдумкой.

— Отойди, и проходи за стол, — подтолкнула меня Крита, а я жалела, что не поторопилась быстрее в эту очередь и не выпила эту мерзкую жижу. Теперь я и не знала, что для меня лучше.

Девушки спокойно ели, и казалось, им было плевать на то, что здесь начнется сегодня. У меня не то, чтобы кусок не лез в горло. Меня подташнивало от страха, голова кружилась. Крита налила мне чай и велела выпить. На ее лице все еще было отвращение от выпитого напитка, но она в первую очередь напоила меня.

— Ты белая, не хуже Палии. Сама говорила мне не бояться, — буркнула она и поторопила меня выпить чай. Сегодня он был чуть сладким и после третьего глотка голова начала проясняться.

— Все нормально, Крита. Сейчас я посижу и все наладится, — я смотрела по сторонам, пытаясь сфокусироваться на ком-то, чтобы, как раньше, наблюдать и не думать о том, что меня ждет.

Тут-то я и встретилась взглядом с Лафатом, который принес в столовую два ведра воды. Потом вошел в душевую, забрал там пустую бочку и поставив на плечо, направился к постройкам за столовой. Там забор был не ниже того, что перед домом. Он безотрывно пялился на меня, а я на него. Не знаю, чем мне грозила эта его заинтересованность и стоило ли бояться его, но сейчас мне было плевать, лишь бы не думать о планах, которые построила на меня Фалея.

— Сейчас всех поведут в душ. По одному. Фалея будет говорить служанкам что делать с волосами, что надеть. Не говори с Фалеей, прошу тебя. Не зли ее, иначе она побьет девочек, которые пойдут за тобой, — шепнула мне Крита и, взяв меня за руку, потащила в дом. Там я легла и молча лежала, разглядывая доски на потолке. Щели были замазаны чем-то, и я собирала трещинки в замазке в рисунок: это небольшая змейка, а вот здесь трещинки похожи на вену. Мысль о венах пришла моментально. Я подумала о том, что, если все будет так уж плохо, у меня есть нож, и уйти из этого мира я имею полное право, коли будет невыносимо.

Проснулась я от того, что меня толкнули в бок. Передо мной стояла та служанка, которая приходила ночью и говорила с Критой:

— Идем. Я помою и причешу тебя, — она подала мне руку и я поднялась. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что девушки сидели с мокрыми волосами, причесывая друг друга. Волосы укладывали в сетку и завязывали ее на голове, как у девушек, которых я видела в первый день. Они сопровождали Фалею на улице, когда Зират привел нас во двор.

— Где Крита? Шепнула я, когда мы спускались по лестнице.

— Она говорит с Фалеей. Если и на этот раз она будет грубой, ее точно отправят в пустыню, — прошептала мне служанка. — Я знаю, вы с ней теперь близки. Поговори с ней, прошу, скажи, чтобы она не пиналась и не злила мужчин. Иначе, и правда, умрет в песках, — я посмотрела на служанку и заметила, что ее глаза полны слез.

— Хорошо, — ответила я, а про себя подумала, что Крита ведь ни разу не говорила о том, что она сопротивляется. Мы вообще не трогали эту тему.

Женщина завела меня в душ и не закрывая шторы принялась меня раздевать. Она сама натирала меня зеленым мылом, потом долго терла тряпкой, и только после того, как мои пятки стали гладкими, взялась за мою голову.

Волнистые волосы можно было расчесать только влажным, и она, похоже, это знала. Когда она подала мне чистую рубашку, велела не снимать тряпку, заменяющую полотенце, с головы. Мы прошли на скамью, туда, где ночью сидела Фалея с мужчиной. Служанка меня усадила, и велела ждать. Вернулась она с редким гребнем и баночкой, в которой плескалось ароматное зеленое масло. Оно пахло незнакомо, но приятно: тонкая мускусная нотка моментально перекрывалась древесным и дымным флером, и только потом открывался аромат пиона. Даже отдаленно похожего запаха в своей прошлой жизни я не знала. Жаль, что он будет у меня ассоциироваться с этим падшим местом.

Служанка аккуратно прочесала мою голову, уложила волосы в сетку, которая оказалась жесткой, хотя на вид и выглядела невесомой. Кайму, которой был обшит край сетчатого мешка, мне повязали на голове, как и остальным. Да, похоже, Фалея решила оставить на десерт только Палию. Я решила молиться только за одно — чтобы мне не попались извращенцы. Надеяться больше было не на что.

Оставаться во дворе сегодня было нельзя. После того, как с моей головой закончили, служанка причесала мне брови кверху, полюбовалась своей работой и велела идти в комнату и не высовывать из нее носу.

— Сегодня я буду сидеть за столом рядом с Фалеей, — заявила мне прямо с порога Палия, которая пришла следом за мной.

— Это где же? — я посмотрела на Криту. Она сидела молча. На голове у нее была такая-же сетка, как и у меня. Волосы Палии были свернуты на голове в подобие каравая и его тоже закрывала сетка.

— Скоро приедут великие гости, и только тот, кто сможет заплатить больше, сможет меня забрать! — она говорила так гордо, что мне было не по себе.

— Ну-ну, и ты этому рада? — прошипела из угла Крита, но та даже не услышала ее.

— Служанка рассказала мне, почему тебя хотят отправить в пустыни, Крита, — сказала я негромко, присев рядом.

— А еще она говорит, что ради того, чтобы жить, можно смириться со многим, — ответила местная революционерка.

— Так почему ты не бросишься с крыши дома на колья, Крита? Потому что они вот — только руку протяни, а до пустыни два дня пути? Ты думаешь, что если что-то далеко, то оно не угрожает? Мужчины, что являются в этот дом жестоки? — может быть, я была не права, но жизнь была и правда дороже.

— Говорят, что нет, — буркнула она в ответ. Я посмотрела на Палию, которая слушала нас с огромным удивлением:

— Вам что, не нравится этот дом? Лучше него у нас не будет ни за что! — заявила она и повернулась к нам. — Фалея сказала, что ко многим девушкам приезжает один и тот же хозяин.

— Хозяин? — переспросила я.

— Да. Он платит, и девушка ждет только его, — с улыбкой и даже каким-то воодушевлением ответила Палия. — Мали тоже приведут за стол, но только после того, как Фалея передаст меня.

— Меня? Сегодня? — я смотрела то на одну, то на другую девушку.

— Ну как? Тебя больше не успокаивают разговоры, что мужчины не жестоки? — голос Криты не был ядовит, но она хорошо донесла ее состояние до меня.

Через час пришла служанка и принесла одежду для меня и Палии. Вот тут-то вся моя бравада и бесстрашие испарились вовсе. Трясущимися руками я натянула лиф, юбку. Мои сапоги мне надеть сегодня не позволили.

Следом за Палией, настроение которой было бодрее, я вышла из комнаты. Успела улыбнуться Крите и шепнуть, что остаться здесь все равно лучше, чем ехать в пустыню к погонщикам. Она моргнула и опустила глаза.

Спустившись на первый этаж, я сразу заметила, как огромная комната изменилась. Сейчас здесь стояли невысокие столы, вокруг которых были разложены подушки. Спиной к окнам сидела Фалея. Рядом с ней ее помощница, лицо которой я теперь легко отличала от остальных.

Стол, длинной, наверно, метров пять, занимали мужчины. Их было двадцать три. И в момент, когда нас подвели к Фалее, со двора вошли еще двое, одним из которых был тот, кто ночью сидел с Фалеей во дворе.

На лице нашей хозяйки читалось удивление. Служанка дала понять, что мы можем сесть за спиной Фалеи, и мы опустились на подушки рядом с Палией. Из-за плотно сборенных штор солнечные лучи не заливали светом комнату, как на втором этаже. Здесь царил легкий полумрак, в котором были хорошо различимы цвета, лица, глазам не приходится напрягаться или щурить их. Но раздражение от прихода этих двоих чувствовалось даже от ее спины.

— Я приветствую в Доме Двух Лун наших гостей, и прошу разделить со мной еду. Четыре рундины вы были вдали от дома, и теперь, надеюсь, задержитесь здесь несколько дней. У меня есть для вас два драгоценных подарка, — она развела поднятые ладони в стороны, давая понять, что эти самые «подарки» сейчас за ее спиной. Ладони ее подрагивали.

— Ридгана Фалея, я не стану отнимать ни вашего, ни моего времени, и хочу сразу заключить с вами договор, — человек, которого слуга назвал ридганом Форусом, а я Добрыней Никитичем, даже не соизволил присесть, а в ту же секунду подошел к Палии и указал на нее. — Я покупаю.

— Ридган, продажа состоится не сегодня. Эти девушки — цветы в моем доме, — голос Фалеи дрожал. Здесь явно происходило что-то, чего не должны были видеть и слышать остальные, но наша хозяйка, славившаяся выдержкой и надменностью, вдруг превратилась в ревнивую девчонку. Да, именно в ревнивую! Вот почему она была не рада прибытию мужчины, с которым буквально сегодня ночью миловалась.

— Тогда к чему это? Покажите девушек, которых мы можем купить, — спокойно продолжил он.

Видимо, поняв, что спутник перегибает палку, к Форусу подошел мужчина, вошедший в комнату вместе с ним. Нам было велено не поднимать глаз выше талии, но я, услышав голос, просто не могла хоть одним глазком не посмотреть. Не поднимая головы я подняла взгляд, но это не помогло. Теперь я видела его плечи, но не лицо. Чуть подняв подбородок, я столкнулась взглядом со взглядом говорившего:

— Форус, думаю, хозяйке лучше знать правила ее дома. Мы будем у вас завтра, ридгана, — перед нами стоял мужчина лет тридцати. Одного роста с Форусом, но во всем остальном он был полным его антиподом: темные волосы, собранные в пучок на затылке, черная борода, заращённые виски, темные глаза и очень подвижные брови. В отличии от тяжелого взгляда Форуса, у этого глаза и брови работали лучше, чем у любого мима. Он был огромным, как медведь, и, казалось, двигать он может только бровями.

— Да, ридган Шоаран прав. Сегодня я не готова говорить о девушках, — она посмотрела в сторону двери и, хлопнув в ладоши, почти крикнула: — пусть несут еду!

Кали вдруг резко встала и схватив нас за плечи поволокла к лестнице. Я успела лишь на секунду еще раз посмотреть на этого медведя, и снова встретилась с ним глазами.

На лестнице Кали передала нас служанке и велела никуда из комнаты не выпускать. После этого помощница Фалеи прошлась по другим комнатам и, прихватив с собой несколько девушек, направилась к лестнице.

— Что случилось? — довольная тем, что ее не тронули, Крита подползла к нам.

— Я не знаю. Он выбрал меня, он хотел купить меня, но Фалея не дала, — удивленно ответила она Крите, будто та понимает о ком идет речь. Двое девушек, с которыми мы не общались, но жили вместе, навострили уши. Я ткнула в бок Палию и шикнула на нее. Мало ли, еще растрепят, и нам за длинные языки перепадет.

Я сидела молча и складывала в своей голове картинку. Теперь пазл сложился полностью. Фалея отказывала в браке равноправному, потому что боялась предстать перед ним лысой! А он после вчерашнего, видимо, решил дать ей понять, что больше не намерен ждать. Вот она и психанула. Конечно, поди не первый год платонической любви, а тут такое. Фалея — собака на сене. Ничего не может поделать с ситуацией, но и ему не позволяет отдаляться, не позволяет найти себе любовь. Да и нафиг ему не нужна Палия. Он даже не заметил, что она белая, как молоко. Он ткнул в ту, которая сидела ближе к нему.

Мне нужно было дождаться момента, когда все гости разойдутся, а девушки лягут спать. Но разойдутся ли, если Фалея пригласила их остаться на несколько дней?

Глава 10

Крита до поздней ночи просидела рядом со мной, словно чувствовала, что у меня есть хоть и мало мальское, но решение. Я вышла из комнаты, когда все заснули. В доме было тихо. Судя по тому, что ушедшие с Кали девушки не вернулись, можно было надеяться, что и мужчин теперь в комнате Фалеи нет.

Я аккуратно пробралась к лестнице и прислушалась. Тишина. Спустившись до половины я снова затихла и услышала тихий разговор, который прекратился в тот же момент, когда под моей ногой скрипнула лестница.

— Кто здесь? — недовольный голос Кали я теперь знала очень хорошо. Я поспешила спуститься и увидела, что в комнате не только Кали и Фалея. Там была служанка, которая прибыла со мной. Та самая девушка, что воровала мои сапоги.

— Это я, ридгана Фалея. Я Малисат, — я опустила голову. Служанка купала хозяйку. На голове был ее привычный тюрбан, но в ванне она сидела голой. Видимо и ванну ей заносят в комнату по желанию. Красиво жить не запретишь. Большая деревянная бочка, только необычной формы — в виде овальной купели. Вода доходила Фалее до подбородка.

Служанка зыркнула на меня так, будто была в сговоре против меня и знала, что на моей стороне сил совсем нет. Я вдруг подумала, что она что-то знает обо мне. Ну ничего, змея, скоро у меня и до тебя руки дойдут. Дай только отдышаться!

— Уведи ее на место и объясни, что сюда можно спускаться только по моему приглашению, — выдохнула Фалея в лицо служанке, схватив ее за локоть.

— Стойте, прошу. У меня к вам очень важный разговор. Я уверена, что для вас он и правда, важен! — я как представила, что эта лохудра сейчас поволочёт меня наверх и ее самодовольная мышиная мордочка расползется от улыбки, мне стало не по себе.

— Говори быстро, и, если это окажется ерундой, я не пожалею твоей кожи, и пока заживают следы от кнута, ты станешь только дороже, — она говорила, и правда, так, словно о своей вещи. Если к этому невозможно привыкнуть, то придется просто принять, иначе, свихнуться можно от всего происходящего.

— Я могу сказать это только вам, ридгана, — я склонила голову и ждала ее ответа, понимая, что при чужих я говорить с ней не могу, а она даже и не думает, что разговор может быть и правда ей нужен.

— Уведи ее, и поколоти хорошенько, чтобы знала свое место, — отмахнулась она, и когда я подняла голову, служанка уже была почти рядом.

За секунду до того, как она схватила меня за плечо и поволокла к лестнице я успела увернуться и сказать негромко:

— Это касается ридгана Форуса, — как только я это сказала, служанка схватила меня за волосы и потащила к лестнице. Я как могла подстраивалась, чтобы не упасть, потому что голова горела от боли.

— Стой, — вдруг резко сказала Фалея. — Отпусти ее, — от того, что эта зараза отпустила меня моментально я упала.

— Я могу говорить об этом только с вами. Чтобы никто не слышал больше, ридгана, — я не вставая с колен подняла голову и заметила, что Фалея больше не возлежит больше как королева. Она села. Ее острые плечи торчали как у девчонки. Сложенные на груди руки обхватили плечи, а веки чуть подрагивали. Она смотрела на меня так, словно увидела впервые.

— Выйдите, быстро, — она махнула Кали, а та поторопила служанку. Они выбежали на улицу в темноту. Я услышала, как закрылась дверь, ведущая во двор. — Говори.

— Я случайно узнала, что вы не соглашаетесь быть с ридганом Форусом, и я знаю почему. Я знаю вашу тайну, но я хочу сказать, что могу помочь. Я могу сделать вам волосы. Обещаю, ридгана, никто даже не узнает, что они не ваши. Вы будете снимать и надевать их. Они будут как настоящими. У меня только одна просьба, — я старалась подобрать слова такие, которые не напугали бы ее, но в то же время, у меня было слишком мало времени.

Судя по тому, как расширялись ее глаза, я поняла, что я попала в точку. Этого не знал никто кроме Кали, и теперь Фалея понимала, что ее тайна вышла за пределы допустимого. Она больше не королева, больше не идеал. Она бракованная. Да еще и рабыня знает об этом! Я видела, как меняется ее взгляд от мыслей, что проносились в голове. Она сейчас думала о том, сколько человек знает ее тайну!

— Кали, — ее крик разорвал тишину, и он был таким громким, что не только этот дом, думаю, половина города проснулись от ее истошного визга.

— Да, — Кали забежала в комнату еще до того, как прозвучали последние буквы ее имени.

— Как ты посмела рассказать? Откуда она знает обо мне больше, чем знаю я? — Фалея вставала в ванне неотрывно смотря на меня глазами полными ненависти. Сейчас она была похожа на богиню гнева, ненависти и мести. Мне казалось, что еще пара секунд, и когда она полностью заполнится неведомой разрушительной силой, из ее глаз в меня полетят молнии.

— Она не говорила. Я просто знаю. Я догадалась, — я не знала, что делать сейчас, как, похоже, и Кали. Девушка стояла между нами открыв рот.

— Веди ее в тюрьму. Закрой там и не впускай никого, — Фалея шипела как змея. Ее не беспокоила ее нагота. Она перешагнула через бортики ванны и подошла ко мне. Кали достаточно крепко схватила меня за локоть. — Если ты откроешь рот или просто сделаешь шаг не в ту сторону, куда велит Кали, я лично буду лить на тебя кипящее масло.

— Фалея, прошу, выслушай меня, — продолжала я просить уже почти шепотом.

— Замолчи и не смей называть моего имени, — кричала она. В комнату вбежали три служанки, среди которых была и та, пришедшая со мной.

Эти трое скрутили меня так, что я даже и головы не смогла поднять. Все было как в плохом фильме ужасов, где героиня сама из-за своей глупости попалась в руки врагам. Я видела камень под босыми ногами, потом открылись ворота, еще один запор за ними, и меня бросили в темное и сырое помещение. На полу была влажная трава или солома, я даже не поняла. Закрылась дверь, и меня поглотила темнота.

Мне вдруг стало страшно, что не хватит воздуха, но присмотревшись я заметила несколько щелей прямо под крышей. Я встала на ноги и раскинула руки в стороны. Вокруг меня были каменные стены, и выложены они были кругом. И стоя, раскинув руки, я легко касалась обеих сторон. Что там говорят о размахе рук? Это рост человека? Тюрьма в виде колодца? До отверстий под крышей было еще метра полтора, а стены, как и везде здесь, оштукатурены чем-то очень гладко. Я нащупала небольшую дверь. Толстые доски, скрепленные толстым железом. Нажала на дверь, но она даже не шелохнулась. Во дворе кто-то ходил, шептался, но, в общем, было относительно тихо, словно ничего особенного не случилось.

Больше меня не успокаивало то, что я очень дорогой товар. Я задела Фалею за живое. Я «кинула» ей в лицо ту правду, которую она скрывала годы, и из-за которой она не могла стать той, кем видела себя. Сейчас со мной не было Криты, не было ножа и не было возможности доказать, что я могу изменить жизнь этой женщины, спасти ее, чтобы спасти себя.

— Лена, это еще не поражение, это огромный шаг вперед. Ведь не могла она сразу расцеловать тебя в обе щеки, аки Брежнев, и посадить рядом с собой, как лучшую подругу, — шептала я сама себе, лежа на полу. — Баба — дура, хоть и с личным домом терпимости. Ну, и развитие здесь как наше средневековье, одно, что тряпки хорошие и сапоги кожаные, а на деле — самое настоящее средневековье. Ди-ка-ри, хоть и целуются под кустами, и боятся показываться без волос мужику. Коли любит, любую примет, а коли не понравится, значит мужик не годный!

Когда я говорила вслух мне становилось легче. Так делали и бабушка, и Нина Филипповна. Когда я спросила у бабули отчего она болтает сама с собой, она рассказала мне о тяжелых годах блокады, о том, что люди озвучивали свои действия чтобы не сойти с ума. Тогда я ее не поняла, и перестала обращать внимание на утреннее: «Сейчас мы пирожков напечем, чаю свежего заварим и будем Леночку кормить, а то мать-то не шибко разбежится с пирогами, а пироги они и в Африке пироги».

Сейчас я понимала ее как никто другой. Когда думаешь молча, мысли перебивают совсем не нужные, полные отчаяния рассуждения и сбивают с правильного настроя. Мне нельзя было отчаиваться, тем более диабета у меня больше нет, давления тоже нет. Да и шустрая вон какая!

Я не поняла, как заснула, а проснулась от того, что открыли дверь в моей темнице. Хотя темницей это место не назовешь: сухо, чисто, да и свет из открывшейся двери льется.

— Еды и воды принесла. Да туда сводить пора. Ни с кем не говори, а то придется это, — передо мной стояла служанка. Та, что знакома с Критой. В руке у нее была палка, и она указывала ею куда-то в сторону.

— Да, «туда» мне очень уже надо, — соврала я и встала. Отряхнула с подола соломинки и вышла. — Скажи Крите, что все хорошо, скажи, что я скоро вернусь, а она пусть не особо кочевряжится, — шептала я, не оборачиваясь к женщине.

В этой части двора я не была никогда. Загоны с баранами, несколько коров, лошади, куры. Самообеспечение значит, — хмыкнула я про себя. Ну, хорошо еще, хоть пахать не заставляют, а могли бы. День убирай за скотом, а ночью… другой скот.

Земли за хозяйственными постройками были видны до горизонта. Трое мужчин на лошадях выгоняли овец, двое носили воду в деревянных ведрах и сливали в огромную поилку, выдолбленную из цельного ствола дерева. Так вот, где у них работают мужчины.

Фалея решила «не хранить яйца в одной корзине». Многосторонняя бизнес — вумен, значит. Правильно, вдруг с нами дело не пойдет, так здесь, пожалуйте, овец можно продать. Ни черта не понятно.

Потом мы вошли в ворота и оказались на заднем дворе, который я знала: кухня, столы, где все обедали, а дальше знакомые мне кабинки, девушек еще не было. служанки готовили еду, но одно изменение я заметила сразу!

В открытые ворота, что делили двор у дома с задним двором, где находилась я сейчас, я заметила мужчин. Хорошо одеты, у многих на поясе сабля как на Форусе и его дружке, ну, том, который на медведя похож. Как же его звали? Они бродили по двору, где был спрятан мой нож. Их было очень много!

— Поговори с Критой, прошу тебя, а то она наделает глупостей, — бормотала я из туалета, прижавшись щекой к щели в притворе. Я видела, что служанка стоит, прижавшись спиной к туалету. Она должна была слышать. — Что говорят обо мне?

Когда я вышла, женщина делала вид, что не слышит и не видит меня. Я успела глянуть во двор еще раз, и после того, как меня подтолкнули обратно в сторону коровников, послушно побрела к своей тюрьме.

— Я скажу Крите. Про тебя сказали, что поедешь в пустыню. Через рундину, как только караван будет проходить, Фалея отдаст тебя погонщикам, — шепнула быстро служанка, когда пропускала меня внутрь моей тюрьмы и пока закрывала дверь.

— Принеси мне иголку. С большим ушком. Прошу тебя, принеси, мне очень надо! — шептала я в щель, пока она громыхала замком.

Я чуть не встала ногой на деревянный поднос, оставленный на полу и выругалась.

— Значит, у тебя одна дорога для всех — в пустыню. Явно ты плохая бизнесменша, Фалея, не только дура, но еще и обидчивая дура. Ишь, расстроилась. Королева, мать твою, — я бухтела вполголоса и, не чувствуя вкуса, ела эти дурацкие шарики из каши, запивая водой. — Ну, ничего, не мытьем, так катаньем, но я выберусь из этого места, я тебе еще покажу, как над людьми измываться! В пусты-ыню. Да ты не знаешь, какие я годы пережила, их можно за три пустыни считать.

— Если ты не прекратишь говорить, я позову мужчин, и они побьют тебя, — голос за дверью был таким неожиданным, что я чуть не подавилось водой — как раз сделала большой глоток. Это была моя товарка, та самая дрянь, что морила меня голодом в дороге, и потом своровала мои сапоги.

— А ты чего раскудахталась? Сегодня курам дали голос? Шла бы ты к черту, воровка безмозглая. Попадись мне еще, тушканчик песчаный, я тебе твои косички к ногам привяжу и танцевать заставлю, — я отложила еду. Она пришла совершенно не вовремя, и смолчать я точно не могла.

— Хозяйка отдаст тебя погонщикам, грязная девка, — шипела она в щель, понимая, что сделать ей я ничего не смогу.

— Закрой рот и иди отсюда ко всем чертям, имей в виду, если меня отправят куда-то, ты пойдешь за мной, потому что ты воровка и тварь, которая хотела заморить меня голодом, — теперь я уже орала не стесняясь.

— Так вот как развлекаются слуги? — мужской голос прозвучал неожиданно. Я отошла от двери и присела на пол. Этого еще не хватало. Сейчас она и правда отдаст меня этим мужикам, и в самом лучшем случае меня побьют.

— Ридган, простите, простите, прошу вас, только не говорите ридганде Фалее, — в голосе служанки моментально появился ужас, и он переходил в слезы.

— Скажите, скажите ридганде Фалее, что вместо того, чтобы заняться делом, украшать это прекрасное место, эта курица стоит под моей дверью и квохчет. Может, тогда она поймет разницу между работой в этом доме и пустыней, — ну как же я могла упустить свой шанс и не оторваться на этой твари…

— Кто там? Говори, — мужчина говорил со служанкой, а та боялась что-либо ответить, только всхлипывала. — Кто там, я тебя спрашиваю! — еще громче и суровее спросил мужской голос.

— Я Малисат. Недавно здесь, а эта курица пришла сюда вместе со мной. По дороге она морила меня голодом и своровала сапоги, а теперь стоит тут у двери и кудахчет, потому что знает — достать ее и вырвать все ее волосы я не смогу, но хочу, чтобы вы ей объяснили один закон. Он гласит, что «настанет время, и мы поменяемся местами», — я говорила прямо в щель. Думаю, им хорошо было слышно.

— Понятно, Малисат. А за что ты там сидишь? Судя по тому, что ты сейчас наговорила, за свой длинный язык? — я услышала в голосе мужчины ухмылку.

— И за него тоже, но в общем, я хотела, как лучше, а получилось, как всегда.

— Мы поменяемся местами? Закон? — голос Фалеи я узнала бы из тысячи.

— Черт, — прошептала я и присела обратно на подстилку из соломы.

— Неужели после того, что ты сказала мне, ты считаешь, что у тебя есть шансы? — она кричала, не обращая внимания на то, что мужской голос пытался успокоить ее. — И ты говоришь о каких-то глупых законах, зная, что и так висишь на волоске? — Фалея орала как сумасшедшая.

— На волоске висите вы, ридганда Фалея, а я еще вишу не на одном! — сказала я себе под нос, но та, скорее всего поняла частично, что я имела в виду.

— Что? Что ты сказала? — судя по шуму за дверью, она рвалась к двери, но ее держали.

— Если вы успокоитесь и выслушаете меня, то даже не представляете, как изменится ваша жизнь! — я решила, что теперь уже можно говорить все, что угодно. Конец у меня один, и он близок. Теперь меня могло спасти только чудо, ну, или пустыня.

Глава 11

Как говорится, поздно пить боржоми. То, что язык мой — враг мой, я поняла впервые в своей жизни. Раньше я никогда не выделялась из толпы и мало кого интересовала в принципе. Сейчас вести себя также не получится точно. Может быть, мне повезло бы больше, коли досталась внешность служанки. Тогда я влилась бы в жизнь, полную труда, но провела бы ее так же бесцветно, как свою прежнюю. Поэтому жаловаться было не на что. А язык? Язык до Киева доведет.

Твердо решив не молчать и вести себя так, как вели люди, которым я всегда завидовала, я дождалась, пока настала тишина и продолжила завтрак.

Голос мужчины… Это явно не Форус. Это тот медведь, который пришел с ним! Его невозможно было не заметить, и он это знал. Вот ведь, дал Бог и внешность, и голос…

— Ты чего тут устроила? Ридганду Фалею отпаивали мягкими чаями трое служанок. Кали без сил уже от ее криков, — под дверью я услышала голос служанки, которая была на нашей стороне. Вернее, на стороне Криты, но это мелочи. Как же ее звали? О! Карида.

— Карида, ты передала Крите то, что я просила? А иголку? Иголку мне достала?

— Достала, только зачем она тебе? Дверь приоткрылась и внутрь упал небольшой клубок шерстяных нитей и игла с крупным ушком.

— Карида, мне бы еще ножницы, — успела я пробубнить в закрывающийся притвор.

— Может, тебе лошадь и повозку еще сюда принести? Или сразу на руках отнести к Эрине Милостивой в ее чертоги? — грубо ответила женщина и отошла от двери. Я слышала ее шаги.

— Эх, голова дубовая. Могла ведь сразу про ножницы сказать, — прошептала я и начала рассматривать край длинной юбки, которой при ходьбе мела пол. Не такой красный цвет, как у Фалеи, больше похож на коралловый. Юбка, по сути, из той же ткани, что и лиф — похожа на дешевый ситец. Нити не прилегают плотно. Юбка сильно сборена, иначе, светила бы насквозь. Лиф двухслойный, и только поэтому грудь не видна. Да уж, так себе костюм для соблазнения.

Раздумывая над тем, есть ли здесь еще какие-то города или страны, я аккуратно надорвала подол юбки и оторвала по всей ширине подола полосу сантиметров пять. На длину не сильно повлияло, а для рукоделия у меня теперь была очень длинная лента. Рвалась ткань прекрасно — зацепить зубами и рвануть. Как бинт. Вот! Она была похожа на бинты, только не те, которые можно купить в аптеке сейчас, а те, советские. Именно на них похожи нынешние ситцевые наборы постельного белья.

Сложив полосу вдвое, сделала что-то вроде шарика, который набила остатками ленты. Отмотала нить, которая оказалась чисто шерстяной. Спрядена была тонко и скручена вдвое. Хорошая шерсть, — отметила я. Прошила колобок. Получился тугой. То, что нужно. Теперь мне нужны были ножницы.

Карида принесла их уже после обеда. Запах от кухни шел просто волшебный. Видимо, гости прибывали и прибывали, потому что голоса были новые. Ржание лошадей за двумя заборами, гам, прикрикивания Кали на служанок.

— Если чего натворишь ножницами, я сама тебя задушу, поняла? — она поставила на пол поднос с блюдом. Там были шарики из каши, вареные овощи и кружка с бульоном. Мяса на этот раз я не получила. Ножницы она бросила в угол, потом подала ведро, давая понять, что в туалет меня пока не поведут.

— Хорошо, задушишь, только встань в очередь, а то в последние дни слишком много вас тут набралось, желающих меня придушить, — пробормотала я и, пока было относительно светло, принялась вырезать из подола еще один небольшой кусочек ткани. Подняла голову и посмотрела на щели под потолком. Когда солнце будет садиться, свет еще будет проходить в щели. Придется ловить его стоя, — отметила я и отодвинула поднос. Поесть можно и в темноте.

Я разделила волосы на голове пальцами на пробор, перевязала левую часть шерстяной ниткой, а правую, на которой волосы остались распущенными, поделила еще пополам. Так я наощупь определилась — откуда можно резать волосы небольшими пучками так, чтобы это было незаметно. Благо, волосы волнистые, но мне нужна была вся длина волоса, и поэтому резала я под корень.

Когда последние лучи солнца прошли над моей тюрьмой, в башенке стало достаточно темно. Жаль было переносить дело на завтра, но вариантов не было. Скоро будет можно выколоть глаз в этой темноте, а мне еще нужно убрать свои заготовки.

Юбка лишилась еще десяти сантиметров от длины. Теперь она была до середины икры, но меня это мало беспокоило. Нашли в чем помещать в темницу. Хорошо хоть тепло, а то закуне́ла бы как мышь в сугробе.

Локоны получились, что надо. Я сложила их пучками, перевязала нитью за верх, потом завернула в ткань и свернула пополам. Подложила к набору ножницы и клубок с иглой и затянула плотнее тряпкой.

Весь этот набор я спрятала под соломой и в полной темноте на ощупь поужинала. Больше ко мне никто так и не пришел. Ну, ничего, меньше народа, больше кислорода. Надеюсь, Фалея не вспомнит обо мне ближайшие пару дней. Страшно было только за Криту, которая никак не могла смириться со своей участью.

Разбудили меня голоса. Кто-то бегал туда-сюда и по голосам это точно были слуги. Судя по прохладе, это раннее утро. Солнце только-только поднимается. Новые гости? Гомон у ворот, Кали встречает людей. Голосов много, и люди не собираются спать. Видимо, в эти самые приходы караванов жизнь в доме с низкой социальной ответственностью кипит.

Для дела слишком темно, а вот подслушать разговоры слуг, снующих мимо меня вполне себе возможно. Я прильнула к двери, но ничего важного, кроме обсуждения гостей я не услышала. О Фалее ни слова, как и о ридгане Форусе с его другом. Неужели они уехали?

Проскучав до светла я с радостью развернула свою заначку и принялась за работу. Из круглого лоскута я сшила что-то вроде шапочки. Примерила к шарику. Шила не шерстяными нитями, а вытянутыми из ткани, они были тонкими и в шве почти незаметными.

Когда «шапочка» была готова, настало время моих локонов. Да, я знала, что лучше не знать к кому попали твои волосы, но в моем случае выбирать не приходилось. Надеюсь, этот народ еще ничего не знает о куклах вуду.

Нужно было быстро и из подручных материалов. Поэтому, я решила не особо-то деликатничать. Брала по пучку волос, смачивала место отреза слюной, вдевала их в иглу и прошив один раз, делала один шов назад. Потом завязывала узел из волос на шапочке — будущем парике. После того, как я прошью таким образом всю шапочку, нужно прошить ее рядами — закрепить волосы, так как узлы из них не держатся, даже если завязать двойные. До поздней ночи, уже на ощупь я прошивала ряды. Утром останется только аккуратно подстричь концы и челку парика. Это была самая плохая моя работа, но, если подумать, ее я сделала из чего-то там и палок. Так что, у меня есть еще один шанс. Может, хоть так Фалея поймет, что я не желала ей зла. Хотя… если быть честной, я желала ей всего самого страшного, о чем только можно было подумать.

— Выходи, — голос я услышала в тот момент, когда меня схватили за ногу и потащили к выходу. Я успела пнуть кого-то в плечо. Пальцы, что сжимали мою лодыжку разжались. Я прижалась к стене, шаря под сеном. Ножницы хоть и были маленькие и тупые, но, если воткнуть их со всей силы в глаз, мало не покажется.

— Кто ты? Зачем тянете меня? — я спросила сама не зная зачем.

— Фалея продала тебя, иди, не то все равно силой вытащат, — Карида говорила будто не своим голосом, но потом я увидела с ней Кали, и поняла, что ей больше ничего не остается.

Я встала, отряхнула юбку, поправила лиф и вышла. Сколько смогла, стряхнула с себя солому одной рукой. Во второй держала сшитый маленький шарик с кукольным париком на нем. Придерживая мизинцем ножницы, я ослабила поделку в кулаке и двумя пальцами второй руки взяла миниатюру. Протянула ее Кали.

— Что это? — она сначала отстранилась, потом, увидев, что в руке нет ничего опасного подошла ближе. Карида поднесла свечу.

— Отдай это Фалее. Скажи, что я не хотела ей навредить. Хотела помочь. Но теперь я помогу только если она спасет меня, — быстро тараторила я, чтобы снова успеть хоть что-то.

— Идем, хватит болтать, — я не увидела куда она дела кукольную голову. Кали подтолкнула меня вперед, и мы пошли через задний двор. Здесь было тихо, только лошади фыркали, когда мы проходили мимо загонов.

— Куда вы ведете меня? — мне все это казалось страшным сном, и казалось, что со мной не могло произойти всего этого. Да, с кем-то могло, но не со мной!

Карида молчала, и я боялась даже имя ее произнести, иначе Кали узнает о сговоре и ей несдобровать. Я успокаивала себя лишь одним — убить меня не должны, да, изнасиловать, побить, но не убить.

— Лен, Фалея слишком дорого заплатила за тебя, чтобы замучить в первую же ночь, ты же это понимаешь? Как бы она ни злилась, — я бубнила про себя слова, которые должны были меня успокоить, но они не помогали. Зубы стучали от страха так часто, будто меня окунули в ледяную полынью.

Вот и двор, где я закопала нож. Нет, они вели меня не к лестнице, не к комнатам, они вели меня к тем каменным домикам. Тоже круглые стены, как у моей тюрьмы, только раза в три больше. Ну вот, Леночка, дораспускала свой язык, допомогала этой лысой жабе, — в голове были и ненависть, и страх, и жалость к себе.

— Ридган, она ваша, — с этими словами меня втолкнули в открытую дверь и за мной она захлопнулась.

— Как ты говорила? «Хотела, как лучше, а получается как всегда»? — передо мной на застеленном подушками и покрывалами полу лежал тот самый «медведь». Тот самый мужик, что пришел к Фалее с ее женихом. Сейчас на нем не было кожаной куртки с длинными фалдами сзади, не было грубых пыльных сапог. Он лежал в белой рубахе и легких серых штанах.

Я осмотрела домик. Да, получше, чем тюрьма, но, если бы здесь не было этого мужика, было бы совсем хорошо. Сверху на цепи свешиваются три подсвечника. В двух горят свечи. Под потолком, как и в моей тюрьме, прорези толщиной с ладонь. Снаружи их не видно, потому что крыша по кругу нависает достаточно низко.

— Да, говорила, — я опустила глаза и сказала два слова, на которые у меня и хватило сил.

— Сейчас тоже «как всегда»? — мне показалось, или он смеялся надо мной.

— Так еще никогда не было.

— Так хорошо, или так плохо? — он явно смеялся.

— Вам лучше знать, ридган, ведь я не знаю ваших планов на меня, — я посмотрела на него и подняла бровь. Он засмеялся уже открыто.

— Что значит это… как ты сказала? «Настанет время, и мы поменяемся местами»? — он уже не смеялся, и теперь между нами не было стены тюрьмы. Хорохориться было не просто опасно, а смертельно опасно. Говорить средневековым дикарям с саблями, которые связаны с правителями, что когда-то он будет на моем месте — верх глупости.

— Так говорят в Хирете. Люди между собой. Это значит, что нельзя делать плохого, потому что ты можешь оказаться на месте этого человека, — ответила я. Посмотрев на него, я хотела увидеть его лицо, понять, как ему такое объяснение, но он смотрел куда-то в район моих ног. Я опустила голову и вспомнила — подол моей юбки был сильно короче, чем здесь носили.

— Так тоже ходят в Хирете?

— Дома я одевалась скромнее, эта одежда… ее мне дали здесь, — я зажалась, вспомнив, что живот мой гол и полоска ткани, что выступала в роли лифа, вот-вот должна была свалиться. А рука, в которой сейчас были ножницы и клубок толщиной с палец с иглой уже занемела за спиной. Я отошла от двери вправо, и прижалась к стене, возле которой лежали подушки. Ридган лежал головой влево, и если я присяду, якобы для того, чтобы спрятать голые ноги, я смогу спрятать свой набор из кружка «умелые руки» за подушку.

— Ладно, я велел, чтобы тебя привели сразу. Я хочу, чтобы ты рассказала о себе. По-моему, ты отличаешься ото всех женщин тем, что много говоришь. Даже ридганда не может позволить себе столько говорить, если перед ней ридган. Кто ты? — он немного привстал и оперся на локоть. В этот момент я и присела, словно испугавшись его выпада, подсунула свою запрещенку под подушку и выдохнула.

— Нечего мне рассказывать, ридган…

— Ридган Шоаран. Тебя зовут Мали?

— Малисат. Я дочь ута́ша, — вспомнила я информацию, которую рассказала обо мне Палия.

— Хм-м, — он многозначительно выгнул губы и продолжал рассматривать меня.

— Больше я не знаю ничего, — я глупо хихикнула и села на подушку.

— Чем же ты занималась в Хире́те, Малисат — дочь уташа? — он вдруг скинул ноги с подушек и сел, наклонившись ко мне.

Я вжалась в стену и задышала как после забега. Его глаза были так близко ко мне, что я могла рассмотреть радужку цвета коньяка.

— Яа-аа, я не помню. Я не выходила из дома… и-ии вообще не знаю ни-ччего, — страх, казалось парализовал меня, и думала я только об одном — если он решит допрашивать меня об этой чертовой Хире́те, я даже наврать ничего не смогу, потому что плохо представляю себе жизнь там.

— Ладно. Ложись сюда и закрывай свои глаза. Ты смотришь на меня как змея, — он взял меня за плечо, и как пушинку перекинул через себя. Теперь я лежала там, где еще пару минут лежал он.

— Нет, так нельзя, ридган, так нельзя. Я знаю кое-что, что вам понравится больше, прошу вас, не трогайте меня.

Он посмотрел на меня так, словно я сказала страшные слова, ну, или как будто собака заговорила. Поднял меня за плечи и приблизился лицом к лицу так близко, что от его дыхания шевелились волосы у меня на шее.

— Ты сказала «нет»?

— Да, я сказала, что могу сделать кое-что очень приятное. Вот увидишь, — от страха я молола языком без умолку, и куда делась моя скромность и неуверенность? Видимо, не было в моей жизни действительно страшных ситуаций.

— Ну, — он отстранился, и я выдохнула, — и чем же ты хотела меня удивить? — теперь он откровенно смеялся надо мной, как дети потешаются над маленькими обезьянками в зоопарке. Когда он вдыхал, мне чудилось, что весь воздух из этого домика заполняет его легкие, а когда выдыхал, стены с трудом выдерживали и не рушились. Я вспомнила мультфильм про трех поросят и чуть не рассмеялась. Пришлось прикусить губу, чтобы не натворить дел.

— Ложись на живот, да, поворачивайся лицом к подушке и подними рубаху, — я встала и попыталась повернуть огромного, как лось, мужчину, ну, или давала понять, как надо. Он сидел недвижимо и смотрел на меня как на привидение. Он то ли боялся меня, то ли я делала вещи, которые он даже представить не мог.

— Спиной? Даркан Вершитель, ты видишь то же, что вижу, и я? Ты слышишь, что говорит эта женщина, кожа которой похожа на печеное молоко? Она хочет, чтобы великий воин Шоаран, сын кангана Эстира, повернулся спиной к женщине! — его голос звучал как гром. Мне было не по себе, но от этого я будто хлебнула огромный глоток спирта, как случайно случилось со мной единожды.

— Ты думаешь, я собираюсь тебя убить или ударить? Да у меня кулак — четверть твоего. «Великий Воин Шоаран, сын какого-то там знаменитого канкана» — попыталась я повторить его голос, и у него слетела с лица улыбка. — Вот этот вот великий воин боится повернуться спиной к женщине? В нашем мире воины не боятся женщин, а жены им на спине выдавливают прыщи. Тоже мне воин, — я поняла, что снова наговорила лишнего. Но это была не я. Со мной такое было впервые. Никогда еще я не вела себя так фамильярно.

— «В мире»? Это где? — он уцепился именно за то, что говорить вообще не следовало.

— В моей прошлой жизни. Я помню ее. И в ней у меня был муж. Он был воином. И я делала ему приятные вещи, когда он поворачивался ко мне спиной! — я решила, что лучше говорить правду, представленную в удобоваримом для него контексте, чем выдумывать. Я вечерами много книг читала. Особенно любила фэнтези от Александры Шерл. Вот в ее-то книгах все попаданки решали проблемы на раз-два, не то что я. Кстааати, а ведь я тоже могла оказаться такой вот попаданкой!

— Воином? И сколькими воинами он владел? — казалось, мужика я больше в принципе не интересовала как женщина, но это было весьма кстати. Да, “владел” — плохое слово, и хорошо, что Сергей его сейчас не слышит. Научил бы его военному этикету. Так… а может здесь есть рабы? Ведь не исключено, если уж и с нами так.

— До тысячи, — брякнула я, не зная даже действительного положения дел.

— Ты-ся-чи? — повторил он и я чуть не ударила себя ладонью по лицу.

— Вот, это десять, — показала я ему обе раскрытые ладони. — сто раз по столько и будет тысяча, — пыталась донести я, но потом поняла, что сотня — тоже незнакомое для него слово. — Много, очень много, — закончила я и выдохнула.

Пока он рассматривал свои руки, я обошла его прямо по подушкам и положила руки на плечи. Железные мышцы под моими ладонями напряглись, и, казалось, он перестал дышать.

— Не делай так. Воин не должен пускать никого за свою спину, — он говорил, как будто с закрытым ртом, но я знала несколько «кнопок», которые лишают мужчин возможности сопротивляться.

Как только мои большие пальцы заскользили по обе стороны от шейных позвонков он притих. Как дворняга, не знавшая ласки, но позволившая почесать за ушком, и неожиданно открывшая для себя нечто волшебное.

Я понимала, что промять вот это вот все нереально, но, если мне удастся расслабить его шею и плечи, он ни за что на свете не станет использовать меня иначе. «Господи, Господи, прошу тебя, лишь бы мне не пришлось с ним спать. Ну, или хотя бы не сейчас, потому что не знаю, как потом жить» — бормотала я про себя, но что-то вырывалось наружу. Через полчаса его шея и верх спины были красными. Мои руки болели так, будто я три часа доила корову, а я знала, что это такое, когда с началом лета меня отряжали на социально-полезный труд на благо семьи.

— Ты мертана? — голос в тишине прозвучал как гром, и я чуть не рухнула прямо за его спиной. За мыслями я даже забылась.

— Я Малисат, — ответила я, а потом поняла, что он спросил о чем-то совсем другом.

— Нет. Малисат тебя назвали, а мертана служит Богам, — он сказал это с нескрываемой честью, что я даже пожалела, что я не эта самая «мертана». Но врать было категорически нельзя, иначе, потом не распутала бы этот клубок лжи. Кто знает, что следует за наказание вот таким вот хитрым врунишкам.

— Нет, я не служу никому, значит не мертана, — ответила я, опуская ладони по плечам, потом возвращаясь к шее и ниже по позвоночнику. — Теперь нужно полежать, чтобы наладилось кровообращение, — я убрала руки только потому что болело уже все: плечи, пальцы и спина — такую махину надо мять массажисту качку, а не щуплой бабёнке, которую кормят мультяшными шариками из дурацкой каши.

Как вспомнила про кашу, желудок предательски заурчал, да еще так громко, что мой «подопытный» услышал.

— Тебя не кормили?

— Нет, потому что я много говорила, — я чуть отстранилась, и поторопилась слезть с этого ложа из подушек. Кто его знает, как подействует этот чертов массаж.

— Что ты хочешь? — он двигал плечами назад и вперед. Потом встал и занял собой почти все пространство этого странного круглого домика.

— Чего угодно, только теплого, — ответила я и села на подушку, под которой лежали ножницы.

Он открыл дверь и издал какой-то рык, похожий на тот, с которым мужчины поднимают тяжести, будто выдохнул и резко напряг живот.

— Чего желаете, ридган? — голос слуги был мужским. Это его слуга, а не местные, значит, мне даже думать о том, чтобы сбежать от него не стоит. Да и зачем? Что там потом? Фалея? Так себе вариации!

Глава 12

Гостей кормили более питательно, нежели тружениц: нам принесли запеченного кролика или зайца, много разных овощей и фруктов, похожих на киви и виноград. Эстетствовать при нем я не планировала, да и плевать, что там обо мне подумает этот дикарь. Поэтому, мясо я закусывала не овощами, а местным виноградом. Вкус у него был чем-то средним между клюквой и черной смородиной. Если жевать с мясом, можно подумать, что мясо с волшебным соусом в дорогом ресторане.

— Вкусно? — он не притронулся к еде, только молча наблюдал, как я мечу с тарелок все подряд.

— Очень! А ты не хочешь присоединиться? Вдвоем-то всяко вкуснее, — ответила я с полным ртом и посмотрела на него.

— Я сыт. Откуда ты знаешь эти точки? Ну, на спине? Я сейчас чувствую, как будто носил на плечах камень, — он смотрел на меня, как на диковинную зверушку, и я решила ею и оставаться. Хочешь не хочешь, а «жить захочешь, не так раскорячишься».

— Если делать каждый день, да еще и на всю спину, вообще не узнаешь себя. Силы прибавится вдвойне, — заливала я, как могла, хотя, в чем-то была права: мужик вечно на лошади, одежина тяжеленная, да и этот, как его… эффект плацебо никто не отменял.

— Спи здесь, я еще три луны здесь пробуду. Завтра на тебя посмотрю, — он завалился к стене и теперь смотрел на меня лежа. Спать я должна была лечь рядом.

Утром я не поняла, что с моими руками — ощущение было, что вместо ладоней у меня кувалды и распухшие пальцы просто не сжимались. Открыла глаза и поднесла руки к лицу. Все нормально.

Только потом вспомнила, что лежу в домике для утех. Мелькнувшую было мысль, что теперь обо мне подумают остальные я моментально отмела. Сами такие. Я оглянулась, но оказалось, что в доме я одна. На низком табурете стоял поднос с фруктами и шариками, но эти шарики точно были другими.

Темного коричневого цвета со светлыми вкраплениями. Взяла один, осмотрелась еще раз и закинула его в рот. Вот это было божественно: минимум крупы, вкус которой был новым для меня, травы и кислые вкрапления, видимо что-то вроде сухофруктов. В кувшине я нашла то ли сок, то ли компот, но это было вкуснее чая, который уже опостылел.

— Пора мыться и переодеться, — с этими словами дверь открыла незнакомая мне служанка.

— Не убирайте это. Я доем, когда вернусь, — я решила наглеть до конца. Если уж этот мужик меня купил, то и музыку он заказывает.

— Потом я провожу к ридганде Фалее. Она велела привести к ней, — служанка не смотрела мне в глаза. Это был не очень хороший знак.

— А где этот… ну, мой хозяин. Он же велел никуда не уходить.

— Он будет к ночи, а пока мыться и к Фалее, — она почти за руку вытащила меня из дома и повела к душу.

— Стыд в такой юбке, стыд. Ноги показывать нельзя, — шептала мне в спину дурная баба.

— Стыд? Да ты вообще понимаешь, что в этих избушках не шахматные турниры проводят? Это не стыд? Устроили тут дом терпимости, а ноги голые их смущают! А то, что у меня грудь через раз из этой тряпки вываливается? — она меня сильно задела, и теперь я завелась серьезно.

— Тихо, ридганда услышит, и будет тебе снова дом покоя, — успокаивала меня служанка.

— Ваш этот «дом покоя» — лучшее место во всей вашей богадельне. Нашла, чем пугать. Домом покоя в доме беспокойства, — она впихнула меня в душ и велела раздеваться.

Я долго мылась, радуясь тому, что вода достаточно теплая. Сначала она немного обжигала прохладой, но после третьего ковша бодрило, как после прохладного душа в жару. Мне просунули тряпицу, чтобы я могла обтереться, а потом и рубашку. Я радовалась ей как никогда, потому что набор ночных бабочек был уж больно неудобен.

— Можно я поднимусь на минуточку? — я указала на лестницу. Надежда увидеть Криту была, да и говорила я громко, проходя по двору в надежде, что девушки меня услышат и выйдут.

— Если ридганда Фалея позволит, — подтолкнула меня женщина в сторону скотного двора, где можно было обойти дом сзади и, минуя мою тюрьму, выйти во двор, куда выходит комната хозяйки.

В полумраке комнаты что-то равномерно тикало. Похоже на часы в тишине. Особенно их было слышно в деревенских домах. Фалея лежала на подушках. Рядом сидела Кали и держала влажную тряпку на ее глазах.

— Ридганда, я, — начала служанка, но Фалея скинула с лица тряпку и перебила ее:

— Уходи!

Та моментально подтолкнула меня и вышла. Ну не станет же она меня бить, правильно? Может, поняла все? Может, даст мне шанс выторговать свою жизнь?

— Если начнешь говорить пока не спросят, я выкину тебя на задний двор. До вечера ты будешь убирать за овцами, а потом отмоешься и в дом ридгана, поняла? — Кали говорила так резко, что надеяться на что-то доброе было точно нельзя.

— Поняла, — ответила я, опустив глаза.

— Как ты узнала? — тихо, почти шепотом спросила Фалея и вернула тряпку на глаза.

— Я хотела поговорить с вами, но на лестнице услышала вас и остановилась. Потом увидела.

— Ты была одна?

— Да.

— Кому рассказала?

— Никому, ридганда, — я боялась поднять глаза, но видела, что она на меня не смотрит. Просто лежит с этой тряпкой.

— Ты это сделала сама? — она подняла руку, и я увидела в ладони мой шарик с париком.

— Да. Раньше я этим занималась, и хотела предложить вам помощь.

— Помощь? Кто ты такая, чтобы предлагать помощь? — она поднялась, бросила тряпку и закричала, но тут же схватилась за виски и легла обратно.

— У вас высокое давление, ридганда, и может помочь, если вы затянете голову туго. А еще, нужно нажимать на точки в основании черепа, в ямке под волосами, — я пыталась помочь, потому что все эти проблемы я хорошо знала, но, снова ляпнув лишнее, решила не останавливаться. Авось и пронесет.

— Что? — Фалея замерла, смотря на меня как кобра перед броском.

— А еще поможет, если теплую воду лить на голову. Почти горячую, но не на всю, а на макушку, чтобы она текла назад, — не унималась я. — Я могу вам помочь и с болями, и с волосами, ридганда, — я уже было поверила в то, что у меня получилось, и решила озвучить все: — только этому есть цена.

— Уведите ее к овцам. Пусть она, не разгибая спины чистит загоны, и если остановится, пусть ее бьют плетьми, — Фалея заорала так, что даже жужжащие за окном мухи притихли.

То, что Фалея дура, я поняла давно, но что дура полная — только сейчас. Меня волокли в сторону загонов, и сопротивляться было бесполезно. Я в детстве столько этого навоза видала-перевидала, что им и не снилось. У бабули парники из того навоза были метр высотой и длиной во весь огород. Сложи его весной, притопчи, земли накидай. Думаете это само делалось? Нет, это мы с ней перелопачивали, пока все на работе.

Овцы были сытые и чистые. Явно в загоне порядок, иначе, все бока были бы замазаны. Нерадивые хозяева этим и отличаются — выйдет скотинка весной на луга, по улице ведут, и стыд за хозяев аж саму берет. А эти как облачко. Не думаю, что мне придется отсюда и до заката чистить.

— Эту оставим вам, всю тяжелую работу на нее можете валить, надо чтобы к вечеру на ногах не стояла, так ридганда велела, — подтолкнув меня вперед, заявила служанка. Тоже ведь, стерва, могла бы поскромнее расписать мою участь, так нет, расстаралась, чтоб я не прохлаждалась.

— Да у нее руки как ветки, Бартола, — хохотнул старик, которого здесь я увидела впервые. — Ими только платком махать, да вышивать.

— Велено, делай, — буркнула она в ответ и пошла обратно.

Я радовалась тому, что Малисат прибыла сюда в сапогах. Такой удобной обуви я и в развитом мире не нашивала. Будто под ногу шиты, да и кожа мягкая, как тряпочка, хоть и крепкая.

— Вот так вот, Леночка, все тридцать три удовольствия: днем сношают дураки, а ночами мужики, — буркнула я себе под нос и засмеялась от получившейся рифмы. А ведь стихи писала в школе, да и после баловалась, но так и забросила. А видишь, пришло время и вылезла рифма.

— Чего бубнишь? Никогда сюда девок не приводили. Чего же ты такое учудила? — дед был смешной. Загорелый до коричнева, сухой, как сушка, закатившаяся за диван и на пару лет оставшаяся там горевать, пока хозяева не вздумают двигать мебель.

— Говорила много, — ответила я ему, осматривая фронт будущих работ. — Мне сказали тут загоны чистить, а у вас в загонах почище, чем в хозяйских комнатах.

В загоне, куда на ночь приводили с поля овец, было чисто и сухо. Солома укладывалась мелкая. Она хорошо сырость впитывала. А после этого ее выметали и стелили другую. Первая сушилась на солнышке. Вот так и добивались сухости. Здесь же носились ягнята, внимательно рассматривали меня из-за ограды суягонные овечки.

— Говорить тоже уметь надо. Коли пришла, давай будем дело делать. Тяжелого не поднимешь, а бегаешь, поди, быстро? — он смотрел на меня с прищуром, пытаясь прочитать, чего от меня ожидать можно. Только вот деревенская я и вся эта суета мне знакома и привычна. А коли спину не ломит, да за сахаром следить не надо, можно и поработать. — Ягнят выловить надо. Загон большой, не слушают меня. Тут встану с палкой, а ты загоняй — он указал на вход в загон, куда требовалось загнать малышню.

— Это мы мигом, уважаемый. А зовут-то тебя как, дедушка?

— Парамай я.

— Парамайя? — переспросила я, но вспомнила, что они сначала имя говорят, потом добавляют это «я». Нет у них слова «зовут».

— Парамай.

— Ладно, поняла. Меня — Малисат.

Я осмотрелась, увидела веревочку, привязанную к кованой скобе на стене, отвязала и подпоясалась, чуть подтянув над пояском рубаху. Хоть чистой останется, да и бегать поудобнее, потом нашла еще одну и завязала высоко на голове волосы в хвост.

Старик стоял у забора и палкой указывал ягнятам направление, а я обежала эти полгектара раз, наверное, десять, потому что ребятишки никак не хотели под крышу. Спустя полтора часа я забыла, что у меня болели руки после ночного массажа, потому что заболели ноги. С непривычки, точно! Сижу ведь ровно на заднице с тех пор, как привели сюда. А тело таких промахов не прощает. А еще бежать думала. Да с такой подготовкой только за овцами бегать.

— Покормить тебя надо, а то и так Эрина Милостивая смотрит на тебя и не знает, чем ты еще жива. Одна душа и бегает, — дед закрыл загон и повел меня под навес. Он однозначно начинал мне нравиться.

— Поесть я не против, а вот побегала я с большой радостью. Вот бы меня сюда перевели, а то там, — махнула я в сторону дома, — работа не очень приятная, хоть и не пыльная.

— Другая ты, девка, другая. Видел я много. Живыми знал еще мать матери ридганды Фалеи, — он болтал, будто бы старчески, ан, нет. Знаем мы эти старческие разговоры — все они зачем-то и о чем-то.

— Другая, потому что из других земель, а так, обычная, — я подумала, что если с остальными можно было болтать что угодно, то с этим сухофруктом надо быть осторожнее. Сколько он собак на этой жизни съел, ни в одной деревне не видали.

Выставил на низкий стол что-то навроде мягкого сыра, хлеб подсушил над огнем и чай из травок налил. Я вспомнила поднос с фруктами, оставшийся в домике, откуда меня забрали утром на помывку.

— Ешь, да рассказывай. Хиретка ты, вижу, только кожей хиретка, а головой — таких не видел никогда. Девки хиретки сильные да выносливые, как и лошади ихние. Таких лошадей больше нигде нет. Хиреты ловят их и объезжают. Вон, и сапоги у тебя из лошадиной кожи. Для этого надо, чтоб лошадь от старости умерла. Как вторая кожа. Хорошо управляешься с ними?

— С сапогами? — не поняла я, что он имеет в виду и переспросила. Он засмеялся, да так, что из его беззубого рта полетели куски сыра.

— С лошадьми, девка, с лошадьми. Матери вас рожают у лошади, а потом привязывают к спине или груди, и так ездят до тех пор, пока сами не садитесь верхом.

— Я не помню ничего, Парамай. В дороге сюда чуть не умерла. Еле выходила меня подруга. Проснулась и не знаю, кто я и откуда. Что она рассказала, то и знаю.

— Не похоже. Не так говорят и делают, кто не помнит, — он посмотрел на меня так, что до костей пробрало. Выцветшие водянисто-серые глаза на загорелом лице казались мутными шарами, засунутыми в череп.

— Я другое помню, Парамай. Из другого мира помню. Там раньше жила, только лет мне было больше. Болела я сильно, а тут очнулась — и тело другое, и сил как у новой.

— А чего помнишь? — он по чуть размачивал подсушенный на огне хлеб прямо в деревянной кружке, быстро обсасывал кусок и подкладывал к нему в рот сыр. Потом долго мусолил это во рту. У него не было зубов, но хлеб все равно подсушивал. Моя бабушка и Нина Филлиповна тоже ели сухари. Говорили, что хлеб свежий не на пользу организму.

— Другое там все, даже не описать, Парамай. И города другие, и люди. Там, чтобы огонь разжечь, не надо дров нести. Из земли идет воздух такой, ну… газ называется. Только искру дашь, и вот тебе пламя, — я не хотела вдаваться в подробности, но уважить старика хотелось.

— Ладно, хватит сидеть. Надо корма пересыпать, да и на дальние поля идти — сменить людей до вечера, — он собрал крошки, что остались от его хлеба и сыра на столе, мокрым пальцем слепил и бросил в рот. Это тоже знак, и хороший — бережливость к каждой крошке, которую я видела в бабушках. Не плохой он человек, хоть и время и место другое, видел голод. Потом он резко встал и засуетился. Я думала, он полежит после еды, но нет.

До позднего вечера мы пробыли на поле, где он осматривал овец — убирал клещей, проверял копыта. Сказал, что как заканчивает в загонах работу, идет проверять овец. Те приходят на ночь, но на тот момент и без этого дел полно: воду наносить на питье, разогнать и «сладким» накормить. Так у меня дома называли отходы с кухни, а здесь к этим отходам добавлялись коренья, которые он тоже готовил сам.

Когда солнце начало клониться к закату, мы закончили дела в загонах. Старик напоил меня своим чаем.

— Надеюсь, завтра ты снова чего учудишь, и ко мне отправят, Малисат. Ты такого рассказала, что не засну сейчас, да и не устал сегодня почти. Значит, говоришь, в той твоей старой жизни, все получше, чем здесь?

— Да, я бы тоже вернулась к вам. Хорошо здесь, — я осмотрелась, прижалась спиной к деревянной стене его небольшого домика, где он жил один. Остальные работники жили под навесом, и спали там, а еду им приносили с кухни. Парамай же готовил себе исключительно сам.

— Ты только не отчаивайся. Знай, что всегда и везде можно жить. Главное — увидеть доброе. Я мальчишкой в дом ридгана попал. Привезли издалека, а те дети, что плакали постоянно, потом и есть не стали. Болели много, а потом и умирали. А я вот живу, счет времени потерял, да и зачем счет, — он говорил со мной так, словно хотел успокоить и помочь, но мысли его сейчас, как и весь день, были совсем не об этом. Интересовали его только рассказы о моей прошлой жизни.

Когда пришла служанка, солнце уже зашло за горизонт. Другая девушка не стала даже ничего говорить, только мотнула мне головой, мол, пора.

— Спасибо, Парамай, хороший был день. Даст Бог, увидимся еще, — сказала я и отвернулась, чтобы пойти за служанкой, но услышала, как он повторил «даст Бог». Было над чем подумать. Хоть бы снова сюда отправили. Вот кто может рассказать об этом месте более-менее подробно. Что за планета и что за время.

После помывки служанка проводила меня в дом ридгана Шоарана. Я радовалась тому, что внутри никого не было. Стоял свежий поднос с фруктами и кувшин с соком. За еду я схватилась сразу. Сочные фрукты просто таяли во рту. Скорее всего, это предназначалось вовсе не мне, но мне стало плевать на их правила и законы. Хорошей здесь никогда не станешь, потому что рыба гниет с головы, а голова местная не только лысая, но и пустая.

Вспомнив о ножницах, я кинулась к подушкам, подняла их и увидела сверток. Порылась, и спрятала ножницы глубже, под половик, которыми был устелен весь дом. Когда в окнах-бойницах под крышей стало темно я решила выйти на разведку. Раз мой хозяин опаздывал, может повезет встретиться с Критой.

Во дворе было тихо. Я прислушалась, но ни разговоров, ни даже шепота не было. Раз Шоарана нет здесь, то я услышу лошадей на дороге, да и ворота открываются не бесшумно. Двор был выметен идеально, а кроме этого днем его поливали водой. Ни единого камешка под ногами не найдешь на стланике. Может и пронесет, — подумала я и шагнула от домика. Прошла к лестнице и быстро поднялась по ней. Нужная комната была первой справа. Я шагнула внутрь и, лавируя между спящими телами, подошла к месту, где спала Крита.

— Крита, проснись, — шепнула я, присев на колени перед девушкой.

— Малисат, — голос слева я узнала сразу. Палия.

— Да, это я, только я на минуту, Палия. Где Крита? — я поняла, что девушка, которую я разбудила — не она.

— Ее вчера увели в дом. Ее купили, — Палия на коленях подползла ко мне.

— Идем на лестницу, — дернула я ее за руку. — Она приходит днем?

— Да, и молча лежит. Ни с кем не говорит, — мы спустились во двор и стали за лозой, там, где я пряталась от Фалеи.

— Сегодня тоже увели?

— Да. Туда, — она показала на домики, что были дальше от того, в котором ночевала я.

— Скажи ей, что я здесь. В том доме! — я указала на домик. — Скажи, что мы скоро увидимся. Поняла меня?

— Даже тебя уже купили, а меня ридганда держит взаперти. Даже еду мне приносят в комнату и туда водят в покрывале, — указала она на туалет.

— Радуйся, что не купили. Поняла? — шикнула я на нее.

— Ты же не лучше меня! Если меня не купят, мне придется стать служанкой, — негодовала дурында так, что ее шепот начинал срываться на голос.

— Тихо. Если ты хочешь тут жить, то можешь, конечно страдать о том, что тебя не продали, но мне кажется, лучше с этим не торопиться, Палия, — я поняла, что доказывать что-то ей сейчас бесполезно, а, кроме прочего, еще и опасно.

— Я пойду, иначе ридганда и меня отправит чистить загоны, — она немного оттолкнула меня, и тут я поняла, что я ни слова о загонах не говорила.

— Кто тебе сказал, что я чищу загоны? Крита знает? — схватив ее за плечо я зашипела прямо в ее лицо.

— Не знает. Фалея сказала, что ты оказалась не такой уж и редкостью. Теперь я — самая дорогая здесь девушка! — я не верила, что Палия, моя Палия, которая выхаживала меня в дороге, тайком кормила и поила ночами, сейчас настроена против меня.

— Иди. Только не говори, что я приходила, иначе они обеих отправят к овцам, Палия, а там грязь, и твое белоснежное лицо станет темным, — я отпустила ее и мне захотелось заплакать. Дуры! Какие же они все глупые!

Я, уже не боясь, что меня заметят, прошла в домик и легла на подушки. Было мягко и удобно. Свежая рубашка, чистое покрывало на подушках, тяжелая работа и чистое тело — все это сделало свое дело. Меня сморило моментально, как только я улеглась с комфортом.

Проснулась я от того, что холодная ладонь гладит мое бедро. Вскочив на подушках и прижавшись к дальней стене, я увидела Шоарана.

— Это я, Малисат. Ты вскочила, как лесная кошка. Точно! Ты — лесная кошка, а не змея, — он хохоча скидывал с плеч куртку. Его лицо было пыльным. По бедру, где он только что провел рукой пробежали мурашки. Черт подери, я ведь даже не услышала, как он вошел.

— Вы напугали меня, ридган, — я опустила глаза, стараясь придумать, чем его отвлечь и одновременно проснуться. Разум все еще частично пребывал в тумане. — Уже утро?

— Скоро утро, но у нас сегодня очень много времени, Малисат, — он выглянул, крикнул слугу и приказал, чтобы тот нес еду и ждал его с водой.

«Ладно, как там в сказке про Бабу Ягу? Накормить, напоить, в баньке помыть, а потом и спрашивать», — подумала я. Он явно не с отдыха вернулся, значит, если сытого и помытого уложить на живот и сделать расслабляющий массаж, клиент заснет. И так мы снова оттянем неминуемое.

Глава 13

Пока человек, купивший меня на несколько ночей, отмывался от дорожной пыли, я лежала, смотря в потолок и думая о Палии. Если я раньше и думала, что людям требуется помощь, то теперь уверилась, что не всем. Как написал один автор популярных в моем прошлом стишке — пирожке:

«здесь территория свободы

и если вздумаешь сбежать

мы всё равно тебя поймаем

и заново освободим»[1]

Так что, освобождать лягушек из болотной жижи я решила прекратить, а вот Крита, которая за такое с собой обращение могла и с жизнью разобраться, была мне дорога. Да и активность ее больше мне подходила. Была в ней и борьба, и жажда такой жизни, которую она заслуживала.

— Моему слуге сказали, что тебя сегодня в загон работать отправляли? — голос Шоарана вывел меня из раздумий, и я быстро села, расправив рубаху.

— Да, было дело.

— Ты же могла из дома вовсе не выходить! Как ты умудрилась снова поругаться с Фалеей? — он большим отрезом ткани вытирал голову. Рубаха, скорее всего, надетая на мокрое еще после помывки тело, была влажной. Вместе с этим мужчиной в дом вошла долгожданная прохлада. Он заметил как я вдохнула и не полностью закрыл дверь.

— Она сама вызывает меня к себе, но потом что-то с ней происходит.

— Ты могла стать ее любимицей.

— Обойдусь, ридган. Не надо мне такой любви. Она меня как скотину использует, но при этом любит? Так? Только вот, любой скот к старости прикалывают, потому что перестает приносить прибыль, — я снова прикусила себе язык и обещала не трындеть, но что-то было сильнее меня. Я уже начала понимать, что в моменты большого страха, и неуверенности меня словно подменяют. Может, это характер Малисат?

— Не каждый воин имеет такую смелость, Мали, — он присел рядом и улыбнулся. А я решила брать быка за рога, пока тот не очухался. Забралась за его спину и начала привычно уже для него — с шеи, а когда он расслабил плечи, потянула рубаху вверх и нажала на плечо:

— Ложитесь, ридган. Завтра утром вы не узнаете своего тела, — увещевала я его елейным голосом.

— Ты — франгана, просто не говоришь об этом, — сонным голосом Шоаран что-то говорил, но, как я поняла, он уже практически не боролся со сном. Двадцать минут расслабляющего массажа сделали свое дело.

— Нет, я Малисат, ридган.

— Ты франгана Малисат. Ты лечишь тело и душу, я пока не знаю, как ты это делаешь, но когда ты руками давишь на мою спину и что-то говоришь, я забываю обо всем.

— Нет, ридган. Я не франгана, — ласково, но с нажимом отвечала я. Еще не хватало, чтобы они заставили меня лечить кого-то.

— Я ридган по рождению, но канафар по призванию. Ридган — мой титул, а воин — призвание. Ты мало что знаешь о себе, Малисат, или слишком много скрываешь, — теперь речь его была как у человека, который засыпал от хорошей дозы снотворного.

— Я уже не уверена, что хорошо знаю себя, — ответила я уже для себя, осторожно поглаживая спину чужого мне человека, который неожиданно стал моим спасением хотя-бы на эти три дня.

Усталость навалилась страшная: физическая работа и нервы давали о себе знать. Я бесстрашно легла рядом с этим великаном и мгновенно заснула.

Утром я проснулась снова одна. Но в ту же секунду дверь отворилась, и я увидела служанку:

— Вставай, Парамай уже работает, — коротко заявила новая девушка, не поднимая на меня глаз.

— А мой хозяин велел не уходить, — заявила я, но, скорее, для того, чтобы позлить барышню.

— Твоя хозяйка — ридганда Фалея, — ответила та и указала мне на выход. Я встала и пошла за ней, и даже была рада тому, что снова встречусь с этим милым стариком. Мне еще предстояло побольше узнать об этом мире, а за работой разговор получался легкий и непринужденный.

— Как хорошо, что твое наказание продолжается, — завидев меня, сказал Парамай.

— И я этому тоже рада, — улыбнувшись, ответила я ему.

— Твой вчерашний рассказ сначала казался мне выдумкой, но я половину ночи не спал, обдумывая его.

— Я хотела попросить тебя рассказать мне об этом мире. Как он называется? Синцерия?

— Да, идем, сначала нас ждет чай, думаю, тебя так и не кормили, — указал он на свою избушку, как только служанка исчезла за воротами.

— Да, даже воды не успела попить. Я хочу хоть немного узнать о Синцерии, Парамай.

— Ладно, слушай, только не перебивай, иначе я собьюсь. Голова уже путает события, девка, — кипяток полился в пузатый глиняный чайник, заполненный травяным сбором, и комнату, окутал аромат лета и меда. Я подвязала вчерашними шнурками рубаху и волосы, как вчера, и села поудобнее, помня, что дед не станет рассиживать с чаем слишком долго.

— Хорошо, молчу, — ответила я.

— Так давно, что отцы наших отцов и отцы их отцов, и даже еще дальше, не видели того времени. Великий Воин Гросс был младшим, но самым умным из сыновей. А к тридцати зимам уже славился столькими победами, что и сам не мог вспомнить сколько их было. Кочевники не хотели поддаваться, и все его братья погибли в войнах, но Гросс осилил не только их, он остановил кровавые распри, став единственным правителем, который начал собирать под свое крыло небольшие станы. Он начал собирать Империю, — старик выдохнул, поставил свою огромную кружку на стол и показал мне, что следует идти работать.

Мы раскладывали из мешков овечью шерсть на солнце. Мешков было много, и он продолжал свое повествование к моей радости:

— Его назвали Гроссом Завоевателем, и тогда о нем узнал Владетель Варкона. И через время он устроил брак Гросса со своей дочерью. Тем самым укрепив государство, которое перешло в руки его сына. Но недолгим было правление юного кангана — через весну его отравили в его же покоях. Сыновья Гросса, коих было тогда больше шести, росли, а жена рожала ему новых.

Подробности войн Парамай не упускал и настолько конкретно называл имена всех сыновей Гросса, что мне становилось не по себе. Хотя ведь мы тоже знаем историю и, если перечислить всех царей, а потом славных правителей после заката правящей династии, то наберется не меньше… но деду, судя по внешности и воспоминаниям о детстве, не меньше ста лет.

— Почти четыреста зим потомки Гросса сменяли друг друга на троне, собирали силой, хитростью и уговорами новые земли под свое крыло. Только вот, однажды столкнулись с силой не меньше своей. Говорят, что можно было договориться, но Гроссы привыкли считать себя первыми, а Мархарат, что возглавлял Шахир-тар-Корреш не уступал. Это не меньшая по величию и размерам империя, — старик вздыхал так, словно сам лично был участником тех событий, но рассказывал так захватывающе, что я не могла оторваться.

— Семнадцать зим шла война, и воинов стало так мало, что разозлившиеся соперники начали отправлять на войну даже дев и мальчишек. Тогда-то и случился перелом. Старшие сыновья тар-Корреша сохранили вокруг себя сильных людей и знать, не отправляли на войну франгов и ксинт, и так смогли сохранить сердце Мархарата — великие умы империи. А Гроссы не жалели людей, думая, что победа уже вот-вот будет за ними, но боги распорядились иначе: Империя распалась, и сыновья последнего Гросса — императора, собирая остатки своих войск и людей, строили новые маленькие канганаты. Новая вражда между братьями оставила единицы от великой семьи, — закончил Парамай и вздохнул глубоко.

Солнце поднялось и жарило нещадно. Я ждала приглашения к чаепитию, но потом вспомнила о том, что скоро снова на ночном небе появится вторая луна.

— Парамай, сегодня мы идем на луг? — спросила я его, в надежде, что разговор о луне тоже был бы неплох.

— Да, только сначала мы перекусим. Много работы сделали за разговором, — он подтолкнул меня к кухне, с чем я была абсолютно согласна.

— Парамай, а про луны? Ты что-то знаешь про луны? Почему их две?

— Всегда было две, — коротко ответил он. — В твоем месте, которое тебе приснилось разве не две?

— Оно мне не приснилось, и там только одна луна, на нее летали люди на кораблях. Это такая огромная повозка, которая летит быстрее падающей звезды. Там, в небе много таких планет, как эта. И всего одна луна, — и тут я поняла вот что: ведь с других планет, возможно, можно видеть не только Луну. А если это просто другая планета?

Парамай вдруг изменился в лице и даже не обращал внимания на кипящий чайник, который он всегда ждал с нетерпением. Показалось, он немного покачнулся, попытался нащупать ручку посудины, но снес чайник с печки. Глиняный черепок развалился на куски, заливая весь пол парящим кипятком.

— Малисат, идем со мной, — вдруг у ворот раздался голос Шоарана. Никогда я не сожалела так сильно о том, что мне придется сейчас расстаться с человеком и прервать беседу.

— Парамай, тебе плохо? — я подошла к нему и взяла за руку, но он моментально ее отдернул. На лице его появилась улыбка, больше похожая на оскал, и он шепнул:

— Иди, нельзя заставлять рингана ждать. Мы их собственность. Иди, — он подтолкнул меня к выходу и закрыл за мной ворота.

Он не отправил слугу, а пришел за мной сам? Зачем? Мысли скакали, пока мы шли к дому. Настроение Шоарана было отменным. Он медленно прогуливался, осматривая двор. На нас косились слуги, а потом перешептывались за спиной. Пробегающие девушки кидали на нас косые взгляды, а я осматривалась, надеясь увидеть Криту.

— Рано утром я выдвигаюсь в сторону Бареты. Расскажешь мне все о том, как сражался твой муж-воин, — в доме он сел напротив меня и заговорил с серьезной интонацией. Глаза его ощупывали каждый миллиметр моего лица, и мне казалось, что так работает его внутренний полиграф.

— Что ты хочешь знать? — я почти выдохнула, понимая, что самый мой основной страх, похоже, миновал.

— Все. Расскажи, как воины в твоем прошлом мире вели войну?

— Я не знаю точно, ридган, и поэтому, могу рассказывать лишь отрывками, — ответила я, понимая, что не смогу даже объяснить, что такое танк или самолет.

— Говори что знаешь, — грубо сказал он и встал. Выглянув за дверь, приказал принести еды.

Я рассказывала то, что знала о войне, на которой погиб мой муж, говорила не таясь, называла все своими именами. Решила, что, если спросит, скажу, что не знаю, как это работает. Я говорила до вечера, а Шоаран подливал мне местного сока. Только потом я поняла, что в сон меня клонит не усталость, а именно этот сок.

Когда Шоаран положил руку на мое плечо и легонько надавил на него, я даже не поняла, что произошло. У меня не было сил ни говорить, ни бороться. Туман, наполнивший мою голову, разливался по всему дому. Я видела трещины на стенах так близко, что края трещины казались горной грядой, а потом моментально взгляд отдалялся и уже стена становилась овальной, потом круглой и закручивалась в немыслимом водовороте.

Шоаран целовал мою шею, гладил лицо, он долго смотрел на меня, потом снова целовал, но уже в губы. И самое страшное, что кроме моего состояния никак не укладывалось в моей голове — мне это нравилось, я не хотела, чтобы это заканчивалось. Внутри бушевал карнавал эмоций и границы между эйфорией и страхом практически стерлись, словно теперь за меня испытывали тысячу чувств миллионы разных людей.

— Что это? — открыв глаза спросила я, но рядом не оказалось никого. Я одна лежала на подушках. Оставленных вчера на полу вещей Шоарана не было, как и его самого.

Потом я приоткрыла дверь и обомлела — было утро. Девушки привычно шагали в сторону туалета и душа, возле кухни болтали и хихикали те, кто присел уже за деревянные столы, накрытые легкими скатертями.

Захлопнув дверь, я вспомнила, что изнутри есть деревянная задвижка. Подвинула ее и села на подушки. Что мне приснилось? Я ощупывала себя и понимала, что все это было, точно было. Сердце билось как птичка в руке, поймавшей ее. Пока не началось, надо узнать то, что интересовало меня все эти дни. Крита!

Я натянула сапоги, засунула руку под подушки и циновку, вынула свою заначку и выскользнула из домика. Размышления на тему того, чем меня опоил Шаоран были не столь актуальными сейчас. Меня пугало то, что все это мне очень нравилось. Когда он целовал меня, я хотела, чтобы это не заканчивалось. По уму, человеку, которому ежедневно в лучшем случае угрожает избиение, а в худшем — смерть, не должно быть и дела до проявления бабочек в животе.

«— Все это — действие наркотика», — шепотом сказала я себе и приказала больше не думать на эту тему.

Под лестницей, в зелени лозы я спрятала свой клубок и ножницы, которые тоже могли пригодиться в любой момент. Прошмыгнув на второй этаж, я забежала в свою комнату и порадовалась, что ни Палии, ни остальных девушек нет. Но и Криты здесь не было тоже.

Ждать Палию и узнавать у нее? Нет. Она больше ничего от меня не узнает. Это же как та игрушка из детства — глухие телефончики. То, что я скажу ей в одно ухо, она моментально передаст Фалее. Так она пытается закрепиться ближе к хозяйке. Глупая лиса.

— Если она не придет сегодня, можно считать, что ее оставили работать с животными навсегда, — голос Палии стал совсем иным. Он приближался со стороны той лестницы, которая вела к покоям Фалеи. Я накинула покрывало одной из девушек и вжалась в подушки. Может на время и подумает, что я — одна из ее соседок.

— Мужчины ушли из дома Двух Лун, а ее так и нет, — ответил другой голос. Девушки уже вошли в комнату и уселись за моей спиной.

— Нельзя было перечить Фалее. Уж не знаю, чем она так разозлила ее, но все равно я должна была стать первой, — Палия уже даже и нотки голоса, которых нахваталась от Фалеи, не скрывала. Скоро начнет истерить, как хозяйка, — думала я. Мне уже не было обидно, потому что таких вот лучше отсеивать в начале пути.

— Ты бы лучше попридержала свой язык, а то, не ровен час, и тебя отправят в пустыню. Пару зим — и ты станешь негодной, потому что силы в тебе нет. Красота уйдет после зимы, — голос Криты обрадовал меня так, что я чуть не вскочила.

— Это чего ты решила забрать мое покрывало, — продолжила Крита и стянула с меня его с такой скоростью, что чуть не поцарапала лицо нашитыми по краю висюльками вроде монисто. — Мали, Мали, — с этими словами она бросилась ко мне и прижала к подушкам так, что у меня скрипнула спина.

— Все, все, я тоже рада, что вижу тебя, — я присела и посмотрела на Палию.

— Мне все передали, да и Карида ежедневно следила, куда тебя уводят. Вчера вечером она все мне рассказала. Я постоянно выходила на лестницу и смотрела на тот дом — думала, что ты появишься хоть на минуту, и я буду спокойна, — прошептала Крита прямо в мое ухо, все еще крепко прижимая к себе.

— Я не знаю, что будет дальше, Крита, но очень рада, что тебя не забрали в пустыню, — прошептала я в ответ.

— Рано утром караваны ушли. Они плакали и обещали делать любую работу, но их никто не слушал, Мали, — ее глаза были полными от слез.

— Ты сделала все правильно, Крита, — я не могла смотреть ей в глаза.

— Да, меня спасло то, что эти мужчины стары, и они засыпали почти сразу, — Крита тоже не могла посмотреть на меня, пока это говорила.

— Ридгана Фалея лучше знает. Крита послушалась и осталась жить в большом доме Двух лун.

— Палия, заткни свой маленький красивый рот, если не хочешь, чтобы я засунула в него эту подушку, — я с размаху кинула в нее увесистую, набитую шерстью подушку, та сделала правильный выбор, прикрыв лицо руками, потому что углы ее тоже были обшиты каким-то цыганским бисером.

— Что ты делаешь? Ты портишь мое лицо! — заверещала Палия и это совсем вывело меня из себя.

Я оттолкнула удерживающую все еще меня Криту и в пару секунд оказалась сидящей на нашей раскосой Снегурочке.

— Ты не знаешь, что тебя ждет здесь. Через пару зим, и правда, ты станешь страшной. Тебя отдадут в пустыню. Насекомые, отсутствие чистой воды и погонщики верблюдов сделают тебя уродиной, Палия. Включи свою голову и подумай! — я постучала пальцем по ее виску, но та не слушала меня, переживая только за свое лицо. — Ладно, делай что хочешь, но еще хоть одно слово я услышу в нашу сторону или узнаю, что ты все рассказываешь Фалее, тебе несдобровать, — прокричала я в ее глаза, так широко раскрытые, что теперь были видны даже белки вокруг зрачка.

Именно в этот момент меня и схватили за плечи с двух сторон служанки. Благо, одной из них была Карида, и я не стала драться.

Повели меня, естественно, к Фалее. Ну и отлично, я еще не все выяснила у Парамая, — подумала я и, обернувшись в коридоре, увидела Криту, которая провожала меня с улыбкой на лице. Я подмигнула ей и подумала: «Как хорошо, что Крита здесь, спасибо тебе, Господи, что ты не оставил меня одну».

Глава 14

В комнате Фалеи что-то незримо изменилось, и я долго рассматривала детали, когда вошла. Фалея сидела на горке из подушек. В руке у нее была моя кукольная голова с париком. Я не смотрела на нее прямо, мне хоть и нужно было вернуться к Парамаю, но не сейчас, потому что пока мужчины покинули этот чертов дом, я могла бы подумать о своем будущем. Хотелось разузнать как можно больше об этом месте.

— Я хочу, чтобы ты знала, что деньги за тебя я уже вернула, — лицо Фалеи не выражало ни ненависти, ни желания сделать мне больно. — Это значит, что теперь ты наравне с остальными, и я могу больше не беречь тебя.

— А до этого, ридганда, вы меня берегли? — я не удержалась от колкости, о чем потом пожалела, ведь теперь у меня совсем иные планы.

— Да, и ты это почувствуешь еще, Малисат, — она сейчас никак не отреагировала на мои слова и даже бровью не повела. — Ты начнешь делать это, — она бросила мне шарик с париком из моих волос, и я его поймала в самый последний момент.

Кали, что сидела у ног своей хозяйки привстала и прошла к низкому столику, на котором дымилась какая-то фигня, запах которой заставлял все глубже и глубже вдыхать его. Я поняла, что дело именно в этой дымящейся траве. Голова вдруг стала совершенно пустой и легкой, но чувства опьянения не было.

— За это я хочу плату, ридганда Фалея. Знаю, вы скажете, что я — ваша собственность, но я и так останусь ею, буду ли я делать это или же откажусь, — нельзя было тянуть с этим, потому что, если я просто соглашусь, меня оставят в покое на время, пока я готовлю парик.

— И что же ты хочешь за это? — она указала на игрушку, которую я вертела в руках.

— Свободу, ридганда. Вы же сказали, что деньги за меня уже вернули, значит, расстаться со мной вам будет не сложно.

— Нет, Малисат. Свободу я тебе не дам, и мало того, если ты откажешься делать это, я прикажу слугам привязать Криту во дворе. Ее будут бить плетьми каждый день перед закатом, и никто не принесет ей даже воды, — спокойный голос этой твари не вязался с тем ее прошлым образом истерички, который хорошо впечатался в мое сознание.

Я понимала, что делать безэмоциональное лицо смысла нет. Она нашла слабые места во мне с первого дня, а своим поведением я доказала ее мысли. Палия стала хорошим проводником к моей душе. Я молча смотрела на дым, который тонким канатиком поднимался к потолку и понимала, что выхода у меня нет.

— Вам подойдут прямые волосы, ридганда, потому что ваши родные волосы — прямые, да и легче будет ухаживать за париком. Я предлагаю взять волосы Палии. У нее они отрастут, не переживайте. Пока она походит в тюрбане как у вас, — заявила я прямо. Во-первых, это правда — толстый прямой волос меньше запутывается и не будет вылезать из шва при расчесывании, во-вторых, я не то, чтобы хотела нагадить Палии, но все же надеялась, что жизнь ее примет иной оборот. Не тот, к которому она была уже готова.

— Хорошо. Завтра утром вас обеих приведут сюда. Что тебе нужно для работы? — ее ухмылка говорила и о том, что она довольна, и о том, что поняла мой ход с Палией. Не думаю, что мне удастся настроить девушку против Фалеи, но попробовать все же стоит.

— Как скажете, ридганда, только, работать я хочу одна. В одном из домов, и мне нужна помощница. Дайте мне Криту. Нужно разделять волосы и очень много перевязывать. Еще две руки в этом деле сильно ускорят процесс, — теперь я хотела получить хоть что-то, а точнее — возможность оставаться с Критой без лишних ушей.

— Бери кого хочешь, Малисат. Выбирай дом и принимайся работать сразу. Что нужно тебе для работы?

— Новые, очень острые ножницы, шелковые нити черного цвета и иглы. Тонкая ткань, похожая на цвет вашей кожи, воск и смола, — перечислила я все, о чем долго думала, мучаясь с кукольным паричком. Клея и эластичных тканей здесь не было, значит, придется долго соображать что-то с завязками.

— Скоро все это у тебя будет, Малисат. Когда твоя работа будет готова, и она меня устроит, я позволю приблизить тебя ко мне. Ты станешь моей помощницей, и больше тебе не придется работать, она говорила этот так, словно делала мне честь.

— Хорошо, ридганда, — ответила я и склонила голову. Раз так, я потяну время с париком, но все равно найду выход для себя и Криты.

Вернувшись в комнату к девушкам, я ничего не стала рассказывать Крите, только улыбнулась и сказала, что все будет хорошо. Вместе с подругой мы пошли на ужин, и я рассказала ей то, что поведал мне старик Парамай о Синцерии, о Гроссе и истории этого мира, больше напоминающей мифы и легенды. Мне казалось, что люди, живущие в таком средневековье, просто не могли жить тысячи лет, ведь что-то же могло измениться в лучшую сторону!

— Да, это правда, Малисат. Война разрушила Империю, в которой был лишь один канган. На окраинах империи, куда не доставала рука кангана и его посыльных, начинали появляться деревни, где люди даже и не знали об Империи. После раскола они создали свои небольшие канганаты и стали сильными. Только вот, когда стало очень много людей в этих станах, им пришлось договариваться с соседями и укреплять свои позиции еще сильнее. Для этого понадобилось золото, а получить его легко и сразу обменять на оружие можно лишь одним путем — работорговлей, — начала рассказ о другой стороне этого мира Крита.

— Почему ты начала это рассказывать? — я спросила, потому что мне и правда, было очень странно слышать это, ведь я не спрашивала ее о торговцах рабами.

— Потому что ты что-то не договариваешь, Мали. Я вижу, как изменился твой взгляд после того, как ты пришла от Фалеи. Ты решила бежать? Так вот, дослушай меня. Их называют унгарами. И их люди есть везде. Алавия огромная, и тянется от Алавийских гор до реки Бареты…

— Река Барета? — это название я слышала уже от Шоарана, но так он, как мне показалось, называл город.

— Да. Она берет свое начало из озера за Алавией и там, где в нее вливаются множество рек, заканчиваются границы Алавии. Там начинается Виелия, главный город Виелии тоже зовут Баретой, — рассказывала Крита.

— Оказывается, ты много знаешь об этом месте! — я не ожидала, что рядом со мной такой знаток географии. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне больше об Алавии и соседних канганатах.

— Горы, с которых вас привели — тоже земли Алавии, но дальше за ними, неплодородные территории. Там так много камня и такие сильные ветры, что даже деревце не может зацепиться корнями. Эти земли можно проходить несколько рундин, но ты не встретишь ни одного человека, только унгары, ведущие новых рабов, да огромные кошки, что живут в скалах.

— А я? Я же из Хиреты. Где эти земли? Я не помню, чтобы мы шли по каменистым землям, — я пыталась представить места, которые описывала Крита, но помнила лишь тот лес, в котором я очнулась в каменном домике.

— Она дальше. Вас вели очень долго, Малисат, и за вас отдали большие деньги. Фалея ждала вас как дорогой товар, о вас много говорили. Тот гидган, что забрал тебя… Он уже приезжал еще до вашего прихода и он спрашивал Фалею, скоро ли приведут девушек с темной кожей.

— Что? То есть, по сути, это он заказал меня?

— Да. Ты можешь не бояться, Фалея не отдаст тебя другому мужчине, — Крита хотела улыбнуться, но у нее это плохо получилось.

— Значит, я как лошадь для хозяина, у которого нет своих конюшен? — я поняла теперь что из себя представляет это место. Шоарану захотелось экзотики, и он заказал себе обезьянку, а вот держать ее дома — плохой тон. Значит, можно просто ездить сюда и любоваться своей обезьянкой, пока не надоест.

— Может и так, только дорогих лошадей хозяева всегда держат при себе.

— Ну, значит, мы дешевле лошадей, Крита, да это и не плохо. Значит там горы и открытая горная равнина, — указала я пальцем в ту сторону, откуда мы пришли, — а там озеро и соседний канганат, — указала я в другую сторону. — А что же в двух других сторонах?

Чертова Алавия тянулась и влево, и вправо достаточно, чтобы попасться. И если пойти по пути караванов, то впереди будет та самая пустыня, через которую пройти можно только с проводниками. А в обратную сторону от пустыни пара недель пешего пути приведет к морю. Именно так все описала Крита, которая живо общалась с девушками в первые дни, когда ее привезли сюда. Ее земли, которые назывались Орландия, были за землями Шоарана.

Я не почувствовала каких-то изменений в своем теле, но точно не была уверена, что этот дикарь не воспользовался мной. Этот сок… а еще та трава, которая дымила в покоях Фалеи… Здесь явно умеют пользоваться наркотиками, а может, даже и не понимают еще их вред. Мне хорошо запомнилось то мое состояние полного счастья и незыблемости, и как легко принималось все, что меня окружает.

Я потрясла головой и посмотрела на Криту. Та что-то еще рассказывала, но заметив, что я не с ней сейчас, замолчала.

— Где ты витаешь, Мали?

— Этот мужчина опоил меня каким-то соком. В последнюю ночь. И я не знаю, что он сделал со мной, — опустив глаза честно ответила я. На город опускалась тьма, и надо было уже уходить в комнату.

— Они поят этим соком всех, Малисат. С ним девушки более податливые, только вот, некоторые, возвращаясь через три — четыре ночи, с нетерпением ждали, когда же в дом вновь вернутся мужчины, — шепотом ответила Крита. — Я не пила, хоть мне и было страшно, Мали, я не пила. Я делала вид, а потом просто закрывала глаза и сжимала зубы, как могла.

— Крита, не вини себя, главное ты жива, главное — тебя не отправили в эту пустыню. Я не знала об этом напитке и выпила всю кружку. И сейчас я не знаю, что со мной было, — я подняла на нее глаза.

— Ты же сама говоришь, что главное — остаться здоровой и не попасть в пустыню. Расскажи мне, что сказала тебе Фалея, — она подтолкнула меня в сторону каменного домика с душем. — Я постою снаружи, будто жду тебя.

Я вошла в душ и с радостью скинув рубашку, облилась из деревянного ковша. Прохлада еще только-только начинала опускаться на землю, прогоняя дневной зной, и вода казалась блаженством.

— Мы с тобой будем жить в одном из домиков, Крита. Мы будем делать кое-что для Фалеи…

— Я ничего не буду делать для нее, Мали… — перебила меня Крита достаточно громко.

— Если не будем делать, она меня убьет, Крита, а если будем, у нас будет время, чтобы все обдумать, — шептала я. Частое дыхание подруги за шторкой я слышала хорошо, но сказать ей, что от этого зависит не моя, а ее жизнь я не смогла.

— Ты хочешь бежать? — еще тише прошептала она.

— С тобой, Крита. Вместе мы обязательно что-то придумаем. Живя в домике, у нас будет больше возможности говорить без лишних ушей, а еще мы сможем смотреть что здесь происходит ночами, — я откинула шторку и вышла.

На лице моей новой подруги светилась улыбка. Она указала мне на то, что моя рубашка прилипла к телу, но я только улыбнулась — прохлада была столь желанной, что отсутствие полотенец были мелочью.

Рано утром, еще до завтрака, за мной пришла служанка. Я уже привыкла к утренней раздаче подзатыльников, но тут вспомнила, что меня ждет начало новой работы.

Фалея расхаживала по комнате в легком платье, которое можно было принять за рубаху. На голове был все тот же тюрбан.

— Что ты говорила о воде? — резко спросила она меня, как только я вошла.

— О какой воде? — удивленно переспросила я.

— Ну, если лить ее каким-то образом на голову, то болеть она перестанет, — голос ее был таким, словно ей было неприятно говорить со мной в принципе, но приходилось.

— Нужно лить очень теплую воду, почти горячую, но только на заднюю часть головы, а еще, массировать точку. Видимо, у вас высокое давление, но если голова болит с самого утра, это плохой знак. Нужно рассмотреть весь ваш день.

— Слова Хирга из твоего рта! — закричала она, и я узнала ту Фалею, которую знала с первого дня. — Я ничего не поняла из того, что ты сказала! — она с размаху села на высокие подушки и откинулась назад.

— Пусть принесут горячую и холодную воду. Большой кувшин горячей, половину кувшина холодного, и небольшой таз. Я покажу, — коротко и по делу сказала я и подняла глаза.

Фалея махнула рукой Кали, и та зашептала что-то служанке, которая вышла из-за портьеры.

Пока не принесли воду, Фалея молча полулежала, сжав виски. Высокое давление я знала именно по этой вот позе. Голова разрывалась так, словно в области висков и лба должна была лопнуть, как лампочка накаливания.

Я показала Кали куда поставить таз, отлила лишнюю холодную воду прямо в него и дала понять, что нужно снять тюрбан.

Фалея вновь махнула рукой и Кали вывела служанку. Потом вернулась и закрыла за собой двери. Девушка сама сняла со своей хозяйки ткани, накрученные на голову. Я добавила кипяток в холодную воду, развела так, чтобы рука терпела, но хотелось выдернуть ее побыстрее.

— Наклоните голову чуть назад. Я буду поливать на затылок, — я показала на себе, куда нужно лить воду. Хоть я и старалась не смотреть на ее голову, чтобы не злить, но взгляд постоянно возвращался к голове. От этого моего взгляда грудь Фалеи вздымалась — это для нее было позором.

— Если ты вздумаешь мне навредить, Кали убьет тебя в тот же миг, Малисат, — она уселась, как я просила, и посмотрела на меня так, как смотрят на врага, убившего всю твою семью.

— Если это не поможет, я ничего не смогу сделать, но мне помогало раньше, — ответила я и встала за ее спиной с кувшином. Рядом стояла Кали и наблюдала за каждым моим движением. Чем она меня собиралась убить я так и не увидела, но проверять не хотелось.

Тонкой струйкой я начала лить из кувшина воду. В первую секунду Фалея вздрогнула, но потом расслабилась. Я помнила, как это работает: сначала горячо, а потом вода отвлекает от боли в виске. Вторую руку я завела под голову и нащупала ямку у основания черепа сзади. Большим пальцем достаточно жестко я начала делать круговые движения. И с каждым новым кругом сильнее и сильнее нажимала. Я чувствовала, как она терпит, но в какой-то момент я заметила, как ее плечи расслабились.

Я поставила опустевший кувшин и протянула руку к Кали, которая держала в руке ткань. Аккуратно накрыла голову и показала, что таз нужно убрать. Кали попыталась начать наматывать тюрбан, но я помотала головой.

Служанка, вошедшая по приказанию Кали вынесла таз, Кали снова закрыла двери за ней.

— Не двигайтесь сейчас. Просто лежите так, закрыв глаза. Днем пейте только воду, но немного — когда сильная жажда. Не поджигайте никаких трав. Ешьте еду без соли и приправ. Один день. Если голова больше не заболит, значит, именно так и нужно жить, — сказала я, пытаясь понять, смотрит ли на меня Фалея сквозь щелку глаз.

— Иди, я позову тебя и Палию потом, — голосом, полным дремы, но без злобы, сказала Фалия. Она явно засыпала. Значит, боль отходила.

Кали вытолкнула меня наружу, где служанка сразу подтолкнула к двору.

— Я на секунду зайду к Парамаю? — я указала на ворота, которые были сейчас закрыты.

— Иди, нельзя ходить туда, куда не велела ридганда, — ответила женщина и зашагала быстрее, подталкивая меня в сторону кухни, где уже во всю шла готовка завтрака.

— Я испугалась, когда тебя увели, Мали, — Крита увидев меня присела и потянула к себе.

— Перестань, все хорошо. Я, вроде, вылечила нашей змее головную боль, — шепнула я прямо в ухо Крите, косясь на спящую Палию. — Сегодня у нас появится еще один враг, дорогая подруга, но игра стоит свеч, — я засмеялась и увидела, что Палия проснулась и недовольно уставилась на меня.

— О чем ты? — переспросила меня Крита.

— Ты все скоро узнаешь, Крита, а сейчас идем, нужно подкрепиться, — потянула я ее за руку, наблюдая, как Палия сильнее укуталась в покрывало и снова задремала.

Глава 15

Палию увели к Фалее раньше нас, и, когда мы с Критой появились в покоях Фалеи, та сидела рядом с хозяйкой. А по ее победному взгляду я поняла, что своей судьбы она даже не знает.

— Здесь все, что ты просила, — Кали подошла ко мне с корзиной, в которой я в первую очередь увидела большие, но с аккуратными кольцами, ножницы. Если они были золотыми, а по цвету металла в моей прошлой жизни я бы точно сказала, что это либо золото, либо уж больно хорошая подделка под него, то вариант так себе, потому что тяжелыми они должны быть просто невероятно.

— Хорошо, — я приняла корзину и рассмотрела в ней несколько тюрючков ниток с отливом, явно шелковых, и несколько матовых нитей, пара деревянных баночек с хорошо подогнанными и плотно заткнутыми через ткань крышками, иглы и какие-то незнакомые мне крючки.

— Я подумала, что пригодится все, чем пользуются швеи, — заметив то, как я рассматриваю содержимое корзины, сказала Фалея.

— Да, но, если мне что-то потребуется еще, я должна вам сказать, иначе, будет долго или же вовсе невозможно, — без эмоций ответила я и посмотрела на Палию, к которой уже подошла Кали.

Та вертела глазами то на нас, то на Кали и иногда, словно случайно, посматривала на хозяйку — она явно не понимала, что здесь происходит.

— Лучше, если ты сделаешь все правильно сама, — заявила Фалея и встав с подушек повернулась к Палии: — Сегодня ты отдашь свои волосы, Палия, но, если хоть кто-то узнает об этом, я отрежу тебе язык и отправлю убирать за скотом, — проходя мимо девушки, она просто довела до ее сведения факт, с которым Палии просто нужно было согласиться.

— Как? Зачем? Волосы — моя красота и моя высокая цена, ридганда, — Палия была так растеряна, что, вопреки правилам, которые она неукоснительно соблюдала, теперь просто таращилась на хозяйку непривычно широкими глазами.

— Это не твое дело, и если ты будешь противиться, будет хуже, — тем же спокойным тоном ответила Фалея.

Кали расплетала ее волосы, а та сидела как истукан, но не от страха, а оттого, что просто не верила в происходящее. Я вынула из корзины ножницы, и они оказались достаточно увесистыми, но не настолько, как я подумала вначале, увидев их. Хорошо лежали в ладони, имели одну рабочую сторону, и даже по звуку, который издавали две соприкасающиеся остро заточенные пластины, я понимала, что заточены они просто идеально.

— Вчера вечером мы помыли их особо тщательно, и теперь они будто шелк, — развязывая веревочки, которыми были перевязаны локоны через каждые сантиметров десять. Кали не заплела их после мытья, как я и просила, чтобы не оставалось волн.

— Прошу вас, не надо, — я увидела, как ничего не выражающее лицо Палии вдруг исказила гримаса ужаса, и слезы брызнули из ее глаз, но она продолжала сидеть недвижимо.

— Палия, только не двигайся, иначе ты все испортишь, — сказала я и подошла к ней. Крита смотрела на это с таким ужасом, будто мы собирались не остричь девушку, а пустить ей кровь этими ножницами. Я повернулась к ней и твердо сказала: — Ты будешь перевязывать очень туго локоны, которые будет держать Кали, — та лишь мотнула головой и подошла за мной.

Я вдруг поняла, что в моих руках сейчас инструмент для убийства, а Фалея сидит так близко, что даже Кали не успеет отреагировать. Но вдруг Фалея хлопнула в ладоши, и в комнате появились три женщины. Они не были похожи на Палию или на Криту. Они больше походили на типаж Фалеи, но одеты были как слуги. Люди ее национальности? Раньше я их не видела или попросту не обращала особого внимания.

Они вошли с улицы и сразу приблизились к нам. Двое встали за моей спиной, там, где сейчас прогуливалась Фалея, а третья встала за спиной Кали, которая уже закончила с веревочками, и, собрав их, отошла от девушки, освобождая мне свое место за ней.

Я поставила корзину там, где стояла и с ножницами в руках обошла мою бывшую подругу, лицо которой я увидела самым первым, попав сюда. И тихо прошептав: «Так будет лучше, Палия», встала за ней, взяв за плечи.

— Нужно, чтобы длина осталась полностью, — заявила Фалея, и меня покоробило это.

— Невозможно полностью, ведь волосы у корней очень слабые, и они будут ломаться, — врала я, жалея девушку. Лысой она и вовсе убьется от горя. — Можно вот так, — указала я на длину чуть ниже ее ушей, отчего Фалея скривила губы.

— Я тебе не верю, делай как сказала, — ответила Фалея и села в свое высоченное кресло, которое напоминало трон.

Да, надо быть внимательнее со своей мимикой. Эта кобра читает мысли людей моментально. Я указала ножницами на место прямо над ушами, Фалея улыбнулась и махнула рукой.

Волос Палии был толстым, плотным и каждая волосинка была видна. Если собрать их все на макушке, они не помещались в кулаке. Стричь их нужно было именно частями и сразу перевязывать в двух местах рядом с местом среза. Я попросила Криту подать мне деревянный гребень с толстыми зубцами и прочесала всю голову Палии, потом на глаз поделила круг вокруг головы на шесть частей и перевязала каждый «хвостик».

Звук обрезаемых волос заставил Палию вздрогнуть, и я вздрогнула тоже. Ножницы были просто идеальны. Через пол часа передо мной сидел «мальчишка» с белоснежной кожей и заплаканными глазами. Она теперь вообще не походила на девушку.

— Все, теперь мне нужен дом, — коротко сказала я, проверяя «хвосты», что держала Крита. Завязаны туго, волос лоснится, словно лошадиная грива, и они все еще несут запах их несчастной хозяйки. Палия не поднимала глаз, видимо, чтобы не увидеть их. Я видела, как ее слезы капали на ткань подушки под ее коленями, и ткань из красной становилась бордовой, будто кровяной. Я захотела выйти на улицу.

— Я провожу, — Кали взяла из моих рук хвосты и аккуратно завернула их в ткань. — Идите за мной, — она взглядом указала мне на корзину, которую я моментально схватила, и мы вышли из покоев, оставив Фалею с Палией и теми тремя женщинами, в глазах которых я не увидела страха. Того страха, который есть в глазах остальных слуг.

— Почему ты мне не рассказала. Зачем ты отрезала ей волосы? — Крита впервые заговорила, но Кали услышала ее и обернувшись прошипела:

— Хоть слово об этом, и вы обе останетесь без языков, — она сказала это так, что я поняла: это нас ждет в любом случае! Троих! Как только парик будет готов. Фалея не оставит нас, знающих о своем позоре, а здесь отсутствие волос у девушки — огромный позор, судя по тому, что Палия не боялась распрощаться с девственностью, а вот с волосами — не могла!

— Нет, можете не переживать, — ответила я и толкнула подругу в бок, и Крита опустила глаза.

— Если что-то надо, зовите меня. Любую служанку отправите за мной! Больше никто не должен об этом знать, — она привела нас в тот самый дом, где мы три ночи спали с Шоараном. Крита при входе обняла себя руками, будто пыталась спрятаться от того, что напоминал ей подобный домишка. Я поставила корзину на пол и тронула ее рукой, но она отдернула локоть и, подняв на меня глаза, скривила губы в гримасе, похожей на презрение.

— Ты так мстишь Палии? Неужели ты не понимаешь, что для нее потерять волосы, как нам потерять всю жизнь, — она цедила слова так, как будто даже открыть рот ей было противно.

— Нет, Крита. Фалея все равно выбрала бы ее, а если бы я отказалась, нам обеим жизни бы не дали, — я села на край наваленных подушек не поднимая глаз. — И еще… думаю, сразу после того, как я закончу парик, нам троим отрежут язык. Это самое малое, что нам все равно грозит.

— Она так сказала? — ее голос стал теплее, но теперь она была напугана. — Что такое па-рик?

— Она не сказала про язык, но Фалея не захочет, чтобы об этом узнали. Она лысая, Крита. От этого и ходит с тряпкой на голове. У нее почти нет волос, — я подняла на нее глаза. Девушка смотрела на меня с удивлением, но хорошо хоть без ненависти. — Присядь, — я провела ладонью по подушке рядом с собой, и она села, не отрывая от меня глаз.

— Что нам делать? И что делать с Палией?

— Парик это такая штука, которую надевают на голову, и всем кажется, что это настоящие волосы. Я потяну время, делая его, но нам нужно искать выход, Крита. Нам нельзя здесь остаться. А Палия… Видимо, нам придется забрать ее с собой, — я положила руку на ее плечо, и она обмякла, привалившись на мою грудь.

— Мы не сможем. Ты же сама сказала, что не сможем.

— Быстро не сможем, но у нас есть время, пока мы занимаемся вот этим, — я подняла тряпку, в которую были завернуты волосы Палии. — Она сейчас ненавидит меня, но я попробую что-то сделать, Крита. А сейчас, давай поищем что-то съестное. Велено закрывать двери, но нам нужно больше света. Кали велела говорить только с ней, так что, в следующий раз я скажу, что работа будет долгой. Света здесь мало даже днем, — я улыбнулась и прижала к себе подругу.

Теперь жизнь обеих девочек зависела от меня, или как минимум, наличие у них языка. Если бы я знала, что Фалея так зациклена на себе, ни за что бы не разболтала о своих умениях. Но, как говорится, язык мой — враг мой.

Я никогда не была болтлива, я никогда не «заводилась» с полоборота и не начинала скандал первой. Да и второй не начинала, а наоборот — была миротворцем в любом споре. Первое, что я делала — просила успокоиться и разобраться. А теперь я чувствую, что иногда во мне закипает невыносимое варево из эмоций, и пока я не выскажусь, не обрету спокойствия. Язык теперь бежит впереди меня.

Видимо, это чужая черта характера. Или же тело слишком молодое, и кипящую кровь некому было усмирить. Мне почему-то кажется, Малисат ничего не запрещали, и мало того, думаю, ее вспыльчивость поощрялась. Я видела здесь уже достаточно девушек и точно могу сказать, что за языком они очень аккуратно следят. Даже Фалея, выйди она за стены этого своего «предприятия», тоже будет вести себя иначе. Но Малисат другая.

С открытой дверью в доме было достаточно света, чтобы работать, и я перебирала отрезки тканей, которые лежали в корзине. Мне нужно было что-то очень тонкое, но крепкое.

Из-за отсутствия тканей вроде капрона придется идти самым сложным путем. Но этот путь был известен еще тогда, когда искусственных материалов не было. волосы придется нашивать на очень тонкие полоски ткани, а потом уже эти полоски нашивать на шапочку. Такой вот первобытный монтюр я видела только в своей голове.

Парики знали еще в Древнем Египте. Есть доказательства того, что эта часть гардероба украшала головы правителей и вельмож Вавилона, Ассирии, Шумер. Их делали из волос яков, овец, из волос рабов. Да, я попала туда, где шевелюра имеет большое значение для женщины, тем более, если женщина имеет высокое социальное положение.

Только вот именно эта женщина имела достаточно высокий статус, чтобы стать обычной мадам в борделе. Неужели именно из-за отсутствия волос она так и не вышла замуж? Как ей досталось это место? Папенька пожалел «кровиночку», которая потеряла красоту, и решил дать денег на этот бизнес? А других направлений деятельности здесь нет? Не похоже, что она бедствует, да и скота полны загоны.

Ближе к вечеру мы вышли к ужину, и все, кто сидел за столами моментально замолчали. Знать о ситуации они точно не могли, тогда что на этот раз произошло в этом «чудесном» месте? Мы снова в опале? За что на этот раз? Палия решила обвинить меня в том, что ее красота больше не такая уж и красота?

— Что замолчали, курицы? — наклонившись к столу прошептала я, когда нашла место. — Сожмите немного локоточки, нас двое. Так мы не поместимся.

— Идем, сядем там, — Крита стояла за моей спиной, видимо, указывая куда-то на «галерку».

— Нет, дорогая. Они подвинутся, правда? — последнее слово я произнесла уже со свирепым выражением лица. Это было сильнее меня, и если бы я не знала себя раньше, то агрессию можно было считать моей самой сильной чертой характера.

Девушки сдвинулись, а некоторые даже начали подниматься с лавочек, чтобы уйти.

— Села обратно, — полушепотом, но со злостью сказала я, смотря на ту, что была напротив. — И ты тоже, садись, — приказала девушке рядом. — Крита, или, видишь, сколько здесь свободного места?

Давали, как и всегда, шарики из крупы, немного мяса и бульон в кружке. Бульон был самым любимым моим блюдом из местной «столовки». Мясо хорошо разваривалось, и он напоминал ту жижу из холодца, как только ее доставала из печи бабушка. Она огромной, какой-то самодельной алюминиевой шумовкой вынимала из котла разварившиеся куски мяса, и оно сходило с костей в момент, когда падало в большую, больше похожую на небольшой таз, миску.

Мы обсасывали косточки, а потом она садилась на низкий табурет, ставила на колени деревянное корыто и мелко рубила мясо тяжелой стальной сечкой, добавляя чеснок. И если оставался потом бульон, я обязательно ела его горячим, макая в тарелку черный хлеб, прикусывая жгучим луком.

Этот вечерний бульон всегда переносил меня домой. Это было единственным, наверное, из того, что было общим с моей прошлой жизнью.

— Что вы про нас говорили? — спросила я, улыбаясь, и продолжила обмакивать шарики из каши в кружке.

— Ничего, — девушка, что сидела напротив, решилась ответить, но тут же осеклась, поймав на себе мой взгляд. Я знала, что нам какое-то время позволено больше, чем остальным, но второй моей части ума было стыдно за свое поведение.

— Почему замолчали?

— Говорили о том, что вас перевели в дом, но мужчины уехали, — опустив глаза, девушка продолжала говорить. Что и требовалось доказать — они ничего не знали, и не понимали, как теперь расценивать наше «особое положение». Думаю, все они теперь считают нас подданными Фалеи, при которых лучше держать язык за зубами.

— Ну и отлично. Теперь лучше с нами не спорить, понятно? — я залпом выпила остатки бульона и поставив кружку на стол, встала и, перешагнув лавочку, отправилась к общему котлу за добавкой. Такого не делал никто, но попробовать стоило. Я вспомнила, как Крита кормила меня ночью мясом. Нам нужно начинать делать припасы в дорогу.

После того, как я заявила, мол, работать могу лишь при свете дня, Кали отвязалась, но через неделю принесла нечто похожее на клубок водорослей или морской губки. И каково было мое изумление, когда эта дрянь, примотанная к доске вечером начала светиться совершенно неестественным, люминесцентным зеленоватым светом.

— Только самые богатые дома могут позволить себе это, — Крита поймала мой взгляд на дощечке и тут же привстала и подошла вплотную. — Говорят, что днем нужно выносить на свет, только вот, утащат моментально.

— Кали сказала, будет служанку утром присылать, — недовольно пробурчала я. Шить было не так уж и удобно, но если установить дощечку как ночник — прямо перед работой, вполне сносно.

От непривычных и неудобных инструментов пальцы уставали, да и пальцам эта работа была не знакома. Вот уж чего не ожидала, так это корявых рук в таком прекрасном теле. Первые ночи после кропотливого труда просыпалась оттого, что судорога стягивала ладони, но через две недели более-менее обвыклась, да и пальцы оказались не совсем уж пропащими. Дело все в мышечной памяти. А новыми руками все это получалось так, словно на уроках мастерства был, глазами видел, а руки как деревяшки.

Говорили мы мало. Крита занималась тем, что складывала волосы нужной толщиной на тонкую полоску, слегка смазанную медом. Это хоть как-то позволяло удержать гладкие волосинки на поверхности. Я же после этого прошивала их нитями, потом подворачивала край и прошивала еще раз.

Вместо полноценной шапочки я сделала тряпичный каркас: полоса вокруг головы и к ней пришила полоску от лба к затылку и от уха до уха. На это вот перекрестие я и планировала набирать полосы с волосами. Хоть как-то облегчить конструкцию, иначе все это будет похоже на тяжелую зимнюю шапку.

Крита много рассказывала об этом мире и каждый раз удивлялась тому, что я не помню вообще ничего. Но из этих разговоров я вынесла достаточно много полезной информации. Теперь все надежды на то, что это могло быть каким-то неизученным куском земли моего прошлого мира, отпали полностью.

Хлеб мы начали прихватывать с собой и сушить ночами, развесив на шелковых нитках. Утром приходилось его прятать, но высыхал он в этой жаре за пару дней. Много не соберешь, но минимум на дорогу был нужен.

Две подушки мы распороли ночью. Пух из них переложили в другие подушки, сделав их более объемными. Это заняло всю ночь, потому что вынимать его нужно было очень аккуратно, чтобы не засыпать всю комнату. К этим двум наволочкам я пришила бретели, а с открытой стороны привязала по полоске ткани и закрепила нитками. Крита аж зашлась от радости, что не придется нести все в руках. Она впервые видела рюкзак.

По местным меркам прошло две рундины, а парик был готов только на одну треть. В одно утро Кали явилась очень рано, и благо, что все наши поделки, не относящиеся к оговоренной работе, были надежно спрятаны.

— Ридганда ждет вас у себя. Ты говорила, что нужно мерить, — коротко вякнула она и мотнула головой, что значило следовать за ней.

Нижние три ряда волос уже были пришиты к основанию. Пока общего понимания что это будет не было, но я не боялась. Фалея там где нужно — не дура. Она поймет суть такой поделки и поймет, как это будет выглядеть в готовом виде.

Когда мы проходили мимо ворот, что вели на скотный двор, я заглянула в щель, но старика, которого хотела увидеть, так и не заметила. Меня угнетало то, что он не договорил, или же то, чего он испугался, когда слушал мой рассказ о моем мире.

В покоях Фалеи было, как всегда, сумрачно, но на этот раз не пахло горящими травами и сладкими благовониями, от которых кружилась голова. Фалея встретила нас почти у дверей. Сегодня на ее лице была улыбка. Или эта хитрая тварь что-то задумала, или же просто с утра успела сделать кому-то плохо и от этого аж светится изнутри.

— Ридганда Фалея, еще не все готово, но уже можно представить, как парик будет выглядеть на голове, — чуть склонив голову сказала я и протянула ей свое изделие, развернув тряпку.

— Кали, закрой все двери и уведи эту в сад, — указала хозяйка на Криту. Я сначала удивилась, а потом вспомнила, что моя подруга не видела ее залысин.

Кали послушно вывела Криту, вошла обратно в комнату и закрыла за собой двери. Она заглянула и на лестницу, которая вела в комнаты к девушкам. Видимо после моего рассказа они не особо доверяют девочкам. Странно, что еще двери не поставили, но это было бы зря, потому что послушание местных барышень было на высоте.

Кали помогла снять с головы Фалеи тюрбан и подозвала меня, чтобы я сама надела на ее голову парик. Руки у меня, честно говоря, тряслись, но примерка была необходима. Прядки, что еще не были нашиты на парик были у меня с собой. И после того, как я пристроила на ее голове эту конструкцию, сложила длинную ленту с волосами зигзагом и приложила с одного бока. Кали вынула из-за шторки какую-то картонку и понесла ее к Фалее, и тут я обомлела — это было зеркало!

Пока Фалея рассматривала себя в него, я, как могла, поворачивала голову назад, чтобы хорошенько рассмотреть себя. До этого я видела свое отражение в воде и в медной посуде, которая плохо передавала черты лица. Стоящая за моей спиной Кали шикала на меня, чтобы я не вертелась и не мешала хозяйке.

— Это еще не понятно, но я вижу, что ты стараешься, Малисат, — голос Фалеи вдруг стал очень теплым. Видимо, отражение в зеркале ей нравилось. — Я хотела сказать, что эти нажатия на голову и горячая вода мне очень помогают. Ты франгана? — она подняла бровь и посмотрела на меня внимательно.

Я вспомнила, что этот же вопрос задавал мне Шоаран. Это значило у них «врач».

— Нет, но я знаю немного. Я хотела сказать вам еще кое-что. Разрешите мне, — на этот раз я решила не командовать и не нарываться на очередные наказания, потому что слишком много у нас с Критой есть тайн, о которых знать они не должны.

— Говори, — Фалея явно была в хорошем настроении, и сейчас очень даже активно поддерживала мою болтовню.

— Вам нужен будет еще один парик, ридганда. Этот может потеряться или испортиться. Нужно, чтобы у вас был запас. Ну, или вдруг вы захотите волосы другого оттенка? — я улыбнулась, давая понять, что теперь я на ее стороне, да и раньше была, просто никак не могла донести до нее важного.

— Ты права, — ее лицо мгновенно поменялось: она сдвинула брови, что означало хоть какой-то мысленный процесс, улыбка на одну сторону точно говорила о том, что ей мое предложение по душе.

— Выберете девушку, чьи волосы вам нравятся. Только, пострижем мы ее уже после того, как будет готов этот парик, — закончила я, надеясь, что, если что-то не получится в задуманное время, у нас будет еще шанс на отсрочку.

Глава 16

Мы оставили Фалею довольной. Этого я и добивалась. Нужно было дать ей хоть какую-то уверенность в моем расположении к ней, а советы — одно из доказательств этого самого расположения.

Мы долго сидели за столом в обед и ужин. Медленно ели и наблюдали за воротами, которые вели на скотный двор. В своем детстве я только пару раз была в пионерском лагере, и мы всегда находили лазейки, чтобы покинуть территорию. Особенно в сезон, когда созревала земляника. Этот «пионерлагерь» был устроен несколько серьезнее, но полная уверенность в том, что девушки даже не попробуют бежать, расхолаживала местную охрану. Да и охрана здесь — женщины. Значит, мы примерно одинаковой силы. Да, они более грузные, а некоторые, возможно, сильны, почти как мужчины, но все равно, это обычные тётки.

— Ты уже давно смотришь на эти ворота, Мали. Но я тебе не советую думать о них, ведь вечерами там, за этими воротами, ночуют мужчины. Те, темнокожие. Ты видела хоть одного? Они же убийцы! — шепнула мне Крита и вернула меня к реальности.

— А ты знаешь, что здесь не те самые мужчины, по вине которых умерли девушки? Это рабы тех, кто их убил. Они просто отдали своих рабов, Крита, — шепнула я в ответ.

— И ты считаешь, что они нас не поймают? — Крита шептала и оглядывалась. Возле кухни сновала пара служанок, которые беспрестанно смотрели на нас, давая понять, что пора бы и честь знать, но сказать что-то боялись — кто знает, за какие заслуги хозяйка выделила нам отдельный дом и не тревожит больше…

— Думаю, нет, если мы и им предложим бежать. Скажи, а в их канганате женщины как одеваются? Ты знаешь что-то о тех землях?

— Про Балаю здесь не говорят, да и смотреть на них страшно, — Крита точно ничего не знала об этих мужчинах и об их землях, значит, мне предстояло это узнать. Вечерами, как в прошлый раз, когда меня заметил Лафат, кто-то из них постоянно прогуливается по двору, проверяя ворота, или еще зачем-то. Служанки, скорее всего, уверены в том, что девушки не станут шнырять через забор в ров, вот эта часть и не интересует наших церберов, от слова совсем.

— Хорошо, я сама узнаю, а ты прислушивайся ко всему, — мы встали и пошли в сторону нашего домика. Ворота на задний двор, где сейчас, скорее всего, возился с ягнятами Парамай, были приоткрыты. И я снова не увидела в щель старика, о котором думала постоянно. Выход через эти ворота был самым безопасным. Те поля, куда мы с дедом ходили, тянулись далеко, никаких собак у них нет, да и стадо на ночь чаще всего приходило в загон.

Если стадо оставалось на полях, за ним смотрели эти самые балайцы. Но можно было пробраться в любом случае. Я видела место, где они ночуют возле стада. Правда вдали, но все же. Их шалаш стоит слева от поля, а еще левее течет река. Достаточно полноводная, и, скорее всего, впадает она в море или в озеро. Если проходить поля по правой границе, ближе к лесу, они даже и не чухнут. Овцы могут и заблеять. Они те еще паникеры, но, как только мы их минуем, они замолчат.

Фалея держит только служанок, часть из которых ей преданы, а еще вернее, приехали с ней из ее дома. Папаша же не мог отправить свою кровиночку жить без поддержки. Мужчин-рабов здесь за мужчин не считают, а бежать они не могут, потому что первый же встречный узнает в нем раба. Да и кто знает, что тут у них на улице?

Вечером я должна была посидеть в засаде. В надежде на то, что встречу Лафата. Что-то подсказывало мне, что он часто наведывался сюда во двор, только зачем? Я не знала, используют его в роли пастуха или он закреплен за кухней и двором. Так я могла и вовсе не увидеть его больше здесь. Только от него я могла что-то узнать о жизни за этим забором.

Два вечера я просидела «в засаде» впустую. Пару раз проходили служанки, причем, одна из них на цыпочках подходила к нашему с Критой домику и прикладывалась ухом к двери. Их кожаные тапочки позволяли ходить совершенно бесшумно, как, впрочем, и мои сапоги. Лафата не было.

Спала я часа по четыре, так как утром раньше всех спешила к душу, где только утром всегда была полная бочка воды. Кто-то же ее наполнял или заменял! Суетящиеся возле печи служанки не обращали на меня внимания. Они выпекали хлеб.

На третью ночь я уже отчаялась встретить хоть кого-то кроме служанок, но тихий кашель возле калитки, что делила наш двор с туалетом и душем, явно был мужским. Легкие шаги направлялись в мою сторону, и я вышла из кустов раньше, чем этот человек мог бы увидеть, откуда я взялась. Я могла идти в туалет, к кухне за водой или в душ, чего, конечно, здесь никто не делал.

— Хэ, — выдох мужчины был похож на испуг, и когда он повернулся ко мне, я поняла, что это не тот, кого я ожидала.

— Напугала? Я не хотела, — улыбнувшись, шепнула я и медленно направилась в сторону туалета.

— Да, ночью здесь никто не ходит, — он прошептал в ответ и как будто пошел следом за мной, но остановился.

— Где Лафат? — решившись на вопрос прошептала я и обернулась.

— Зачем Лафат? — удивление на лице такого же лысого мужчины было неподдельным.

— Давно не вижу. Может, случилось что?

— Все хорошо Лафат. Утром вернется с поля, — мужчина то щурился, словно пытался понять, что я знаю о Лафате и насколько мы близки, то как-то криво улыбался. Что он там думал меня мало интересовало, но дать понять Лафату, что я его ищу он может. Не думаю, что раб пойдет жаловаться хозяйке.

— Скажи ему, что я его искала, — ответила я и поторопилась к туалету. Дождалась, когда калитка, а потом и ворота перед скотным двором закроются и поторопилась к дому. Оставалось только надеяться на то, что он передаст.

Еще пару ночей я сидела в своих кустах и поняла, что надо менять дислокацию — утром заметила, что примятая листва может заинтересовать служанок. Мне приходилось протискиваться между лозами, отчего листья обрывались или сильно мялись. Невооруженным глазом уже было понятно, что там внутри гнездо, где можно присесть и быть совершенно незамеченной.

На третью ночь я просто стояла за домиком. Когда слышала, что кто-то проходит, просто двигалась вокруг него и как мышка, юркала в двери.

— Малисат, — шепот этот был таким слабым, что сначала я посчитала, что мне показалось.

Выглянув в сторону ворот, я заметила серую рубаху, которая при свете двух лун была просто ярчайшим пятном. Лафат? Пришел? Сердце забилось от страха и радости одновременно. Значит, я была права, и эти парни никакие не злые ангелы мести и убийцы девушек.

— Лафат, — шепнула я и помахала ладонью, приглашая его пройти за мной к дому.

— Мне тут нельзя, — подошел он с особой осторожностью, словно ожидал какого-то подвоха. Я бы на его месте тоже не поверила себе сразу.

— Я быстро. Ты можешь сюда приходить ночью?

— Зачем Лафат ночью? — белки его глаз то появлялись, то исчезали, когда он часто моргал.

— Я хочу знать, что там, за забором, далеко ли твои земли…

— Ты хочешь туда ходить? — его испуг был таким сильным, что я запереживала — не зря ли я все это затеяла.

— Нет, но мне надо знать, Лафат. Я не расскажу никому. Пока нет, а потом да. Я не хочу, чтобы хозяйка отрезала мне язык. И еще одной девушке. Лафат, ты можешь рассказывать?

— Приходи душ ночью, за ним есть такая трава, — он указал на заросли лианы. Я там встану. Будешь говорить, — он поторопился к воротам, а я осталась за домиком рассуждать, насколько это безопасно, да и вообще, насколько правильно я поступаю.

Крита долго отговаривала меня, пугая тем, что эти «звери» не щадят никого, но я почему-то была уверена, что мне ничего не грозит. Может, потому что, если бы эти ребята были действительно кровожадными, давно бы уже сбежали отсюда. Не уходят, значит, сами боятся. А мы даже не представляем, что там, за стенами этого дома.

Как только стемнело и возле хозяйственных построек не осталось девушек, а служанки, как всегда, ушли, укрыв посуду и остатки еды тканями, я отправилась в душ.

Усевшись внутри кабинки на деревянный табурет, я сняла сапоги и поливала ноги тонкими струйками воды, наслаждаясь подступающей прохладой. Тишину вокруг на секунду прервал негромкий лязг воротины. Хоть бы это был Лафат, — про себя сказала я и прислушалась. Шагов не было слышно.

— Мали? — не шепотом, но очень тихо, низким голосом сказал кто-то сзади, за каменной стеной.

— Да. Я здесь. Почему здесь говорить безопаснее? — прошептала я, но он, видимо, имел отличный слух.

— Позади меня высокая трава, а за ней есть слабое бревно, а еще, я вижу отсюда весь двор, и никто не придет сюда незамеченным, — спокойно ответил он.

— Там можно пройти, не касаясь ворот? — удивилась я. Травой он называл плети этого растения, похожего на виноград.

— Да, Парамай попросил починить недавно, а я поставил там хитрый запор. Он незаметен глазу, но если это бревно немного приподнять, оно отрывается от пола и висит. Толкнешь рукой — и вот он, лаз, — он говорил так спокойно, что мне стало страшновато.

— Зачем ты мне это рассказал? — собрав все мужество, переспросила я.

— Ты хочешь уйти отсюда, я знаю где ты прячешь нож. Я не хотел подсматривать, но ты очень шумела, да так, что я не мог спать. Мои уши и глаза не такие как ваши. Пустыня — хитрая большая кошка, она слышит все. Значит, и тот, кто идет по пустыне, должен быть хитрым.

— И ты никому не сказал? — я думала только о том, что я скоблила песок так тихо, что не хрустнул ни один камешек. Что у него за уши такие?

— Нет. Я тоже должен уйти, но один я не пройду по Алавии, — грусть в его голосе была неподдельной.

— Раньше ты не был рабом? Ты хочешь вернуться в пустыню?

— Нет, я хочу вернуться в Балай, там мой дом и моя семья.

— Как ты оказался здесь?

— Я водил караваны, и когда человек, что заплатил мне, решил забрать одну из девушек в пустыне, где есть оазис с маленьким домом, вместо нее он оставил меня. Он сказал, что я его раб, а унгары, что с радостью получают новых рабов, даже не стали меня слушать.

— Так тебя просто украли?

— Да, если бы их было трое, они не удержали бы меня, но с пятерыми я не справился.

В той части двора, где жила Фалея стукнула щеколда. Если кто-то вышел и направится сюда, у него есть три минуты. Я специально считала секунды. Когда шла от Фалеи. Услышав, как за спиной звякнул запор, я схватила сапоги и побежала к своему дому. Шаги у калитки, которая делила наш двор с хозяйственным, я услышала уже когда прикрыла за собой дверь, но оставила тонкую щель.

По двору кто-то ходил, явно не переживая, что его услышат. Служанки — церберы? Странно, ведь до этого я столько ночей сидела в своей засаде, и никто не приходил. Может, они что-то заподозрили, и теперь такие проверки будут постоянными?

— Я боялась, что ты не придешь, — прошептала Крита, когда я села рядом с ней.

— Да куда я отсюда денусь, дорогая? — я улыбнулась, и она выдохнула. — Ты внешне больше всех похожа на Фалею, Крита. В Алавии женщины похожи на нее и на тебя?

— Наверно, но я бы не сказала, что мы похожи, — ей не нравилось это сравнение, и она даже слышать не хотела, что у них есть что-то общее.

— Нет, Крита, я о том, что я и Палия, допустим, не похожи на Фалею, по нам сразу можно сказать, что мы чужестранки, а ты похожа на нее. Вот я и спрашиваю… Остальные женщины этого города…

— Да, здесь нет смуглых как ты и белых, как Палия.

— Кстати, ты не видела Палию?

— Нам запрещено ходить в комнаты, а на балкон она не выходит, — с досадой выдохнула моя подруга. — Я постоянно вспоминаю ее лицо, когда она осталась совсем без волос.

— Они отрастут Крита, и это отсрочит ее проблемы, — сказала я, как отрезала, дав понять, что эта тема закрыта.

— Ну, он пришел? Этот… Лафат…

— Да, и он сказал мне, что хочет уйти с нами, а еще, здесь есть лаз. Он сам его сделал недавно, уже после того, как узнал о моем ноже. Думаю, он делал его для нас, Крита.

Девушка посмотрела на меня так, будто я говорила что-то сверх удивительное, ведь в ее голове эти чернокожие мужчины были самим злом. Фалея была спокойна за своих работников, потому что за стенами города такие мужчины приходят лишь с караванами, и одеты так дорого, что бросаются в глаза. В этом мире люди с одним цветом кожи могли быть и хозяевами, и рабами.

Крита еще раз вышла на улицу и осмотрелась, а я собрала разложенные по полу детали будущего парика, сменила рубашку и забралась на подушки. Мои мысли были теперь только об одном — Лафат ведь не зря дал мне понять, что один он уйти не мог, но с нами у него этот побег вполне мог получиться.

Крита! Крита сыграет роль его хозяйки, а я могу быть ее служанкой, сопровождающей в длительной дороге. Но как они там вообще путешествуют? Как одеваются? Где взять одежду? Я думала обо всех мелочах, которые могли пригодиться, словно уже на утро мы должны были выйти в путь. Имея хоть какие-то шансы, а еще и Лафата в роли сопровождающего сильного мужчины, у нас не просто увеличивались шансы на выживание, они у нас появились.

Через несколько дней полагалась еще одна примерка парика, и я должна быть заинькой и душечкой, чтобы получить то, что сейчас очень важно, даже необходимо для всего нашего дела. А пока я трудолюбиво сидела и делала свою работу, вспоминая, что когда-то это приносило мне столько радости. Крита о чем-то постоянно думала, но как только сталкивалась со мной взглядом, улыбалась, будто ее поймали за чем-то неприличным. Я знала — так себя ведут люди, которые пока ничего не совершили, но им уже стыдно.

На следующий день я с трудом дождалась вечера. Солнце, будто и не собиралось прятаться за горизонт. Любимая работа впервые меня раздражала: из рук все валилось, послушный и очень качественный волос казался невыносимо сложным.

— Малисат, иди за мной, — в домик влетела Кали, и я чуть не проколола себе палец от неожиданности. Разложив работу аккуратно на подушках, я подмигнула Крите, глаза которой были по пятаку, и вышла за «правой рукой» хозяйки.

— Вы все же передали ей, что мне нужно срочно поговорить с ней? — я, как могла, сдерживалась, чтобы не нагрубить, хоть злые слова и рвались на волю. Встретив днем эту басурманку возле кухни, я решила закинуть удочку, сообщив, что мне надо поговорить с Фалеей о моей работе. Та сделала такое лицо, словно я просила аудиенции у самого Папы Римского.

— Сказала, — удосужилась ответить Кали.

— Уже темнеет, но я хочу узнать, о чем ты хотела говорить, — настроение у нашей царицы сегодня было хорошим. Я отметила, что травы в комнате больше не жгут, да и выглядит она не такой тормозной, как раньше. Значит, все же поняла, что прием подобных препаратов и есть причина ее мигреней. Плюс высокое давление.

— Ридганда, чтобы понять, как парик должен выглядеть на лбу, — я указала на лоб и овал лица на себе, — мне нужно увидеть женщин вашего статуса. Никогда не видела женщин Алавии. Никого, кроме вас. Мне очень нужно! — последние слова я произнесла уже с нажимом.

— В этот дом не приходят ридганды Алавии, — хохотнула она, но как лиса сузила глаза.

— Я могу посмотреть на них в городе. Мне нужно несколько женщин. Так я пойму, как здесь женщины носят волосы, — я опустила глаза, но потом резко вскинула на нее взгляд и продолжила: — Я хочу, чтобы вы были красивее их. Это дело я очень люблю, ридганда, и мне самой важно, чтобы парик был идеальным.

— Ты не похожа на кочевников, Малисат. Их девушки двух слов связать не могут, а вот на лошадях ездят лучше многих мужчин. Да и в Алавии лишь некоторые могут так складно «петь», — теперь она конкретно смеялась над моей хитростью. Неужели поняла?

— Если вы против, я пойду. Мне нужно доделать сегодняшнее, ридганда. Простите, — я опустила глаза, — тогда я буду делать так, как носят балийки, — я очень надеялась, что она не захочет быть похожей на кочевницу. Ведь для нее все они — грязные неухоженные девки. Частично ее мнение о кочевницах было правдивым — ведь не могли ногти на моих ногах отрасти лишь за время дороги так, что начали врастать в мясо до крови. По приезду мне их выстригала служанка.

— Стой, я согласна. На Алавийской ярмарке ближе к вечеру на представление приходят смотреть ридганды. Ты пойдешь со мной как служанка, — она посмотрела на Кали и продолжила: — Найди ей одежду и завяжи лицо, — после этого она махнула ладонью и Кали подтолкнула меня к выходу.

Душа моя пела в первую очередь потому, что я добилась своего. Во-вторых, этот поход был просто необходим. Мне нужно было знать, что носят здесь женщины, которым позволено ходить по улицам. Вопросов к этому миру было так много, что закружилась голова. Я даже перехотела встречаться с Лафатом, но договорить было необходимо.

— Крита, все получилось! — я бросилась ее обнимать, как только проверила в щель — ушла ли Кали.

— Что получилось? — она будто забеспокоилась, но старалась не подавать вида.

— Завтра Фалея берет меня с собой в город…

— Она приблизила тебя? — теперь в словах Криты сквозило презрение. Эта девушка не видела серого, ей были знакомы лишь черный и белый.

— Дурочка, нет конечно, нам этого и не надо. Чем дальше мы от нее, тем спокойнее. Я должна увидеть, как одеваются женщины. Крита, ты одна выглядишь как Фалея. Мы говорили с тобой об этом. Тебе придется играть роль ридганды, которая отправляется в дорогу со служанкой и рабом. Так все сойдется, — я потянула ее за руку и усадила рядом с собой.

— Я не смогу, Мали, — она опустила голову, но теперь хоть голос ее не метал в меня кинжалы. Какая же она вспыльчивая революционерка, но, как говорила моя бабуля: «Ни хитрости, ни мудрости». Гордость, замешенная на независимости.

— Можешь. Это наш единственный шанс, милая. Я должна идти к душу. Уже стемнело. Потом все расскажу, хорошо? — я направилась к двери, а Крита мне улыбнулась. Ну хоть так. Ну, ничего. Я смогу внушить ей эту самую уверенность в себе!

Чуть слышный скрип, которого я ждала с нетерпением, раздался уже тогда, когда я собиралась уйти. Думала, что у него не получится сегодня выбраться. Даже помыться успела. Прохлада мурашками проходила по спине, но удовольствие от нее было таким сильным, что передергивалась я именно из-за него.

— Мали, — привычным низким баритоном раздалось за моей спиной.

— Да, я здесь.

— Все долго не ложились спать. Но я дождался и ушел.

— Скажи, Лафат, во что одеты женщины в Балайе?

— Как? — явно вопрос застал его врасплох.

— Какая одежда на них, когда они на улице? Переходят ли они с караванами между канганатами?

— Только, когда женщина приносит трех сыновей муж может отвезти ее в Гордеро. Там она приносит дары Эрине и Асфите, потому что женщины Балайя могут разговаривать только с женщинами…

— Хорошо, — перебила я его, — ладно, Асфите, так Асфите. Значит, в этот самый Гордеро можно попасть и женщинам… Во что одета женщина, ну… когда с мужем едут, идут, плывут, как там нужно добираться до него?

— У нее есть дорожные одежды и белоснежные одежды для храма…

— Опиши их, Лафат. Дорожные одежды… из чего они состоят, — меня начал раздражать его спокойный голос, будто мы сидели в кафе за чашкой чая после работы, а дома нас даже кот не ждал. Как будто он не понимает, что в любую секунду нас могут снова спугнуть, и тогда нужно будет снова здесь встречаться и тянуть из него информацию будто клещами.

— На них шаровары, рубаха почти до пола, но бока до бедер разрезаны. Потом верхняя рубаха с рукавами, широкий пояс без украшений и несколько полотен, чтобы закрыть лицо.

— Женщины не показывают свое лицо? — я так и думала. В каком ты мире ни окажись, обязательно будет место, где тебя соберут, как лук, а сверху завяжут марлей.

— Показывают, но пустыня и солнце могут испортить лицо, — удивленно ответил он.

— Значит, у тебя дома женщины ходят с открытыми лицами и открытой головой?

— Солнце очень жаркое, и голова будет болеть. У меня дома все ходят в тканях. Голова накрыта постоянно. Только перед сном мы их снимаем, Мали, — он, похоже, тоже начал раздражаться и считать меня невеждой.

— Хорошо. Женщины у вас такие же темные как ты? Сильно темнее меня?

— Некоторые как я, кто-то как ты, но у них другие глаза и другой нос.

— Понятно. А может быть такое, чтобы женщина закрывала лицо? Ну, бывает такое, что нельзя женщине появляться с открытым лицом?

— Конечно, — его тон теперь точно означал, что я тупица. — Когда женщина носит ребенка, иначе ее может увидеть Хирг.

— А это что за тварь? — мне становилось страшнее и страшнее. Лафат не был похож на истерическую служанку, которая нет-нет да и упомянет это имя, но всегда в русле не очень приятном. Беременным-то он чем мог навредить?

— Хирг — сын Даркана и Эрины. Пока он жил в теле своей матери, он съел свою сестру, которая должна была родиться вместе с ним, — голос Лафата смел все мои надежды на то, что он адекватнее истеричных баб. Придется мириться с тем, что все здесь верят в эту хрень.

— И? — пауза в его рассказе, видимо, нужна была для того, чтобы я прочувствовалась и, может быть, даже немного пустила в штаны, но Лафат не жил в маленьком городке в период девяностых.

— Он может съесть ребенка, который находится в чреве матери, — теперь голос его стал бесцветным, как будто он заподозрил, что я и есть этот самый Хирг.

— Ладно, поняла. Спасибо за мифы древней….э-э-э Синцерии.

— Ты этого не знала? — я сморщилась, поняв, что снова сдала с потрохами всю «малину».

Глава 17

Всю ночь я представляла, какой будет завтрашняя вылазка в город, что я увижу, на чем мы поедем и как я внимательно и детально рассмотрю людей. Заснула под утро, а когда Кали пришла, Крита с трудом разбудила меня. Оказалось, что время уже сильно за обед, и я пропустила завтрак, так как подруга просто не смогла меня поднять. Голова раскалывалась от того, что переспала, от жары и духоты в домике с закрытой дверью и от мыслей.

— Надевай это, — помощница хозяйки бросила прямо на меня ворох одежды и наблюдала как я встаю.

— Мне надо туда, — я указала в сторону туалета, но она не дала мне пройти. На лице ее читалось не то чтоб омерзение, но брезгливость точно.

— Одевайся, потом пойдешь «туда», — эта дрянь умело повторила мою интонацию. Значит, внимательная, не нужно ее недооценивать. И стоит на своем отлично.

Вся эта одежна надевалась поверх рубахи, в которой ходили дома. Жара плавила мозг. И это только начало лета, как я понимала. Здесь было серое с синими вставками по подолу платье с широкими, но зауженным у кисти рукавами, безрукавка, доходящая до середины бедра, застиранного синего цвета и серый платок, который завязать нужно было назад узлом.

Да, жарковато, и эта дурацкая безрукавка только добавляла тепла. Платье можно было надеть на голое тело, но Кали не позволила мне снять рубаху. То ли ее задачей было организовать мне полное неудобство, то ли они все не понимали, что это просто негигиенично. Сама она была в светлом платье с голубыми полосками по подолу, безрукавка тонкая и короткой, как жакет.

Она ослабила мой пояс, завязав его так, чтобы он просто не сваливался с бедер. У нее пояс был повязан также слабо. «Значит, талию сильно выделять не принято. Только вот служанкам или всем?» — подумала я и решила, что нужно запомнить эту деталь.

— Иди, — Кали указала на выход, а я улыбнулась Крите и поторопилась в туалет, а потом к лоханям с водой, где мы умывались. Сегодня я не успела причесаться, и это значило, что мои волнистые волосы к вечеру будет достаточно сложно расчесать.

В комнату Фалеи мы не вошли. Кали оставила меня во дворе с двумя служанками из тех, что явно не были рабынями. Пока я рассматривала двор, услышала за забором бряцанье и как открылись ворота на улицу. Но не те, через которые нас сюда привели. Значит, за стеной есть еще какие-то помещения. Ну, не может же оказаться, что там живут обычные соседи!

Когда открылись ворота, мое сердце забилось в предвкушении свободы. Да, какой бы она ни была временной, но эти каменные стены постоянно напоминали, кто я здесь. Не думаю, что кто-то из девушек мог покинуть этот дом по своему хотению даже на час. Эта маленькая победа была для меня сейчас просто огромной!

На улице стояла лошадь. Со двора я видела только ее голову, а когда эти две жандармши вывели меня на улицу, то лошадь оказалась впряженной в… нет, это было не то, что мы привыкли видеть в фильмах. Не карета, не телега, не коляска. Это площадка, как у маленького грузовика без бортов. Колеса были маленькими, и их было три с одной стороны. Про себя я улыбнулась слову «трехоска». Но самое странное было то, что стояло на этой площадке. К деревянному полу были прибиты четыре столбика, на которых, как гамак, висело кожаное кресло, застеленное подушками и тканями.

Ничего более уродливого я никогда не видела. Телега, как я все же решила ее называть, была похожа на низенький грузовик, на котором в деревне располагаются местные музыкальные группы для исполнения местных же песен в какой-нибудь день поселка.

Фалея вышла из комнаты быстро и даже не подняла на меня глаз, когда подошла к нашему смешному транспорту. Телега подкатила прямо к ее ногам. Высота платформы была сантиметров пятьдесят — семьдесят. Мужчина, тоже, скорее всего, не раб, подставил скамеечку, на которую сначала ступила Кали, потом одна из служанок. Они-то и помогли хозяйке, одетой сегодня в густо драпированное платье бордового цвета с широким светлым поясом, усыпанным камнями. Тюрбан светлее платья, больше подходил к цвету пояса, а на губах явно блестела помада или какая-то мазь, добавляющая цвета.

За Фалеей поднялась я и последняя служанка. Мужчина в серой рубахе под самое горло и черных широких штанах, заправленных в высокие сапоги, убрал табурет в переднюю часть площадки, присел на край, свесив ноги в ожидании, когда все усядутся.

Здесь началось самое интересное. Столбики, на который крепилось кожаное кресло, были мощные, но короткие, и присев на него, Фалее пришлось подогнуть ноги в бок. Явно неудобно, но что поделать. Дурацкое исполнение требовало дурацкой позы. Меня просто придавила к полу одна из баб — охранниц. Остальные уселись на голом деревянном помосте, прижавшись кто боком, кто спиной к этим торчащим брускам.

Когда конструкция двинулась, я чуть не хохотнула. Так нас возили «на картошку», но у машин были борта, а я сейчас ехала на какой-то передвижной виселице, о которую все и упирались спинами. Идиотизм. И он чуть не отвлек меня от тщательного и внимательного осмотра улицы перед домом. Все окна второго этажа занимали лица девушек. Вот разговоров-то будет! Я внимательно всматривалась, пытаясь увидеть лицо Палии. У меня было то же чувство, какое испытывают родители, когда устраивают детям разнос за серьезное нарушение. Знаешь, что ребенок обижен, ему горько и досадно, но понимаешь, что отказаться от этого нельзя для его же пользы. И даже пожалеть нельзя. Палии в окне не было.

Ров перед домом был, и правда, немаленький. Метра полтора ширины, глиняные берега. Он начинался под окнами и тянулся вдоль стены, где располагался наш двор. Мимо него мы и поехали. Я посмотрела туда, откуда нас привели по моим подсчетам уже пару месяцев назад. Гора сначала пологая, поросшая мелкой травой среди некрупных камней, а потом, выше, метров через пятьсот, по ней можно было подняться только по диагонали. Дорожки видись как змейка, чуть виляя между крупными валунами.

Забор, за которым был домик, в котором мы с Критой живем сейчас, и остальные домики, длился и длился. Да уж, квартал красных фонарей может выглядеть и так. Никогда бы не подумала.

Ров тянулся вдоль всей каменной стены. Когда стена закончилась и повернула, ров повторил изгиб, и я заметила, что вода в нем движется. Значит, в ров направлен какой-то ручей. Зачем? Колья внизу могли бы быть и без воды. Или же там, выше, как раз, где находится все хозяйство Парамая и поле для овец, есть река, от которой сделан отвод? И так к дому доставляется вода? Или может, благодаря этой воде вокруг дома хоть какая-то влага питает сад, что внутри?

Мы проехали поворот, и сплошной массой по обе стороны дороги потянулись кусты. Они были не выше трех метров, очень густо насажены или росли здесь сами. Ветви не колыхались, но и отсюда было видно, что они жесткие. Когда наша «карета» объезжала одну из выбоин в дороге мы достаточно близко подъехали к этим кустам, и я рассмотрела шипы. На ветках, кроме тонких, как у розмарина, иголок — листьев, были длинные и толстые колючки. Сантиметра три, не меньше. Этот бесовской лес был непроходим! Дорога пылила. Была похожа больше на сухую глину, чем пыль, но не желтая, а белая, как пепел.

Хорошо, что солнце сейчас светило в глаза вознице, а не мне. Я прадовалась, что удачно села спиной к лошади и радовалась, что на меня никто не обращает внимания. Через полчаса пути начались дома. Каменные, белые с небольшими окнами и открытыми ставнями. За всеми окнами двигались густо собранные в складку тонкие шторы. Материя похожа на дешевый ситец, явно ручной работы. Даже отсюда было видно, что переплетение нитей грубое и разное.

Видимо, так люди оберегали дом от палящего солнца. Стекол нет. Ставни открыты, и в холодное время они закрываются, вероятно, на недели, а может, и месяцы. Очага или хоть чего-то похожего на печь в доме Фалеи не было. Значит, особых холодов здесь не видели. Мысли о том, что эта жара будет мучать меня круглогодично не успокаивали. Успокаивала уверенность в побеге, только бы успеть, и не наделать глупостей, не попасться на ерунде.

Отдаленность нашего дома, думаю, была не случайной. Явно, не лучшее место в городе. А может, и сама хозяйка не хотела соседства. Это мне предстояло узнать, но, думаю, не в ближайшее время. Вряд ли мне кто-то позволит провести опрос среди населения на тему «как вы относитесь к тому, что в полукилометре от вас есть располагается бордель».

Передняя часть домов была открытой, а слева и справа высокие заборы из камня не давали увидеть даже часть двора. Сплошная белая стена. После каменного ограждения сразу начинался очередной дом. Как будто левая сторона улицы воюет с правой, и дорога между ними временами становится полем брани.

Ноги затекли, но я боялась пошевелиться, чтобы не привлекать внимания. Чем дальше мы въезжали в город, тем чаще начали попадаться люди. Это в основном были женщины. Открытые головы, распущенные волосы ниже плеч или собранные в жгут и подвязанные шнурком. Серые или белые платья под шею, как у меня. горловина даже сейчас давила, а завязки Кали не позволила схоть немного ослабить. Пояс — веревочка без намека на талию, но юбки были короче моей и Кали. Видны были щиколотки, на которых шнуровались кожаные тапочки, на кожаной, скорее всего, подошве.

Теперь дома не были слеплены, и между ними начали появляться проулки. Там бегали ребятишки, ходили куры и индюки. Мимо проехало несколько телег с бортами, но колеса были такими же, как у нас. Дети в рубахах серого цвета чуть ниже колен. Девочки лет тринадцати уже в длинных понявах. Тот же слабый пояс.

Везли сено, мешки, короба и деревянные ведра. Мужчины одеты, как наш возница. Смотря на это у меня было ощущение, что мы — самое красочное пятно, потому что кроме белого, черного и серого здесь просто не было цветов. Но люди, мимо которых проезжала наша делегация, не смотрели, будто не видели нас вовсе, и такие вот яркие ридганды здесь проезжают чаще, чем телеги с дровами. Они продолжали подбирать с земли ветки, подгоняли ими барашков, торопились с корзинами, полными овощей или фруктов, похожих на груши, загонять детей в дом.

Не было кучек, праздно болтающих о чем-то. Не слышно было смеха, который так свойственен деревне. Ощущения были нерадостными. Но как только мы минули небольшой мост через ручей, собранный из кругляка, на котором хорошо потрясло, все изменилось настолько, будто за мостом вылили всю краску, какая была рассчитана на весь город. И я пожалела, что сижу спиной и не увидела этого перехода из серости в калейдоскопное разноцветье.

Чего я никак не ожидала в этом мире, так это наличия такого количества красок! Дома каменные, и много плоского плитняка, которым уложены дорожки, но уже ближе к месту, где мы остановились. Это была большая площадь, и вся она была заставлена телегами и шатрами. Такие же транспортные средства, как у нас, стояли в ряд. Лошадей привязывали к длинным оглоблям, связанным между собой. Они походили на «станок» в балетной школе, только с веревками, что держали лошадей. На некоторых платформах было по два кресла — гамака. Возницы расхаживали между ними, кучковались и даже смеялись.

Дома здесь заслуживали отдельного описания, а когда я увидела стекло в окнах, то даже не поверила в начале. Оно странно переливалось, но присмотревшись, я поняла, что оно очень толстое и неровное. Словно от страшного жара местами подтекло и так и осталось.

Камень стен домов окрашен в нежно-персиковый или в нежно-вишневый, черепичные крыши темного коричневого цвета идеально подходили к цвету домов. Более серьезные трехэтажные здания были белыми, но камни вокруг окон были ровно окрашены коричневым, видимо, в цвет черепицы.

Красный преобладал, как и все его оттенки, но синий и зеленый тоже можно было увидеть, только в очень разбавленном градиенте. Здесь на площади стояли три больших белых как снег дома, похожие на дворцы. И только внимательно присмотревшись, я поняла, что они обнесены общим каменным забором. Не замок, но очень похоже. Эти три основных здания располагались полукругом, и площадь, на которую мы сейчас шли, была внутри этого полукруга. Большие ворота закрыты. Люди на площади праздно прогуливаются между большими шатрами и совсем маленькими палатками. Вся территория застлана хорошо подогнанным плитняком, и между плитками пробивалась мелкая трава. Сказочность этого места просто зашкаливала.

Это был не просто рынок. Это было огромное столпотворение разнообразных рынков. Широкие проходы между рядами, выкрикивающие что-то люди. Я забыла, зачем приехала сюда и начала рассматривать то, что предлагали продавцы.

Ткани и разнообразные иглы, крючки и нитки. Цветовая гамма поражала воображение. Ковры и разнообразные покрывала, идеально выделанные шкуры.

А самое главное — люди. Когда я немного отошла от увиденного, наконец-то смогла рассмотреть людей. Фалея шла первой. Рядом с ней, но чуть позади, Кали. Я со служанками, что встали по обе стороны от меня, шла за ними. Фалея не оборачивалась, да и вообще, даже словом не обмолвилась со мной.

Это был рынок не для простых людей. Это было местом, где ридганы и ридганды могли купить для себя и своего дома самое лучшее. За мужчинами, одетыми будто на военный парад, шли пара слуг-мужчин, за женщинами пара служанок. Фалея продолжала двигаться по широкому ряду в сторону центра — ближе к воротам, которые высотой были, наверное, метров пять.

Невысокая худенькая девушка в розовом платье и широком, как у моей хозяйки поясе привлекла все мое внимание. Ее каштановые волосы были гладко зачесаны назад, заправлены за уши. Она прошла мимо нас и я обернулась и остановилась. Ниже плеч по спине волосы перевязаны лентой, и скручены в жгут вместе с лентой, похожей на атласную. Я повернулась к Фалее. Она стояла молча и тоже смотрела на меня.

Я молча подняла брови, как бы задавая ей вопрос: «Так нормально?». Она лишь опустила веки, повернулась к воротам и пошла дальше. Теперь я старалась рассмотреть и их волосы, и их одежду. Платья, судя по всему, шились по одному принципу с одеждой служанок. Важна была ширина кроя, чтобы под поясом ткань богато сборилась, и дорогая ткань. Цветная! Плотная, гладкая, похожая на сатин.

В этом городе в почете были прямые и гладкие волосы. Неспроста эта жаба выбрала Палию. Те, чьи волосы были волнистыми, прибегали к известной всем самой простой процедуре — мочили до мокра, перевязывали тугим хвостом сзади у шеи. Пару раз мне показалось, что барышни гуляют с мокрыми волосами.

Если показать им, что можно выпрямить волосы через ткани горячим железом, половина из них просто лишится волос, а вторая будет ходить с ожогами. Больше мне не было интересно рассматривать прически. Стиль «офисная богиня» по сути, был одним из самых простых, но я шла и шла, стараясь рассмотреть пары, их поведение и даже мимику.

За одними парами шли только мужчины, за другими мужчина и женщина, или даже четверо. Пытаясь понять, как это работает я чуть не спалилась. Рассматривая женщину с «кандибобером» на голове, что был похлеще платка моей хозяйки, я привлекла внимание незнакомой ридганды с мужчиной. За ними шли четверо мужчин.

Когда мы пересеклись, она что-то тявкнула в мою сторону, и я опустила глаза. Фалея не обернулась, но как только мы достигли ворот она остановилась и не смотря в мою сторону спросила:

— Достаточно? Ридганды, которые переданы второму мужу носят на голове платки. Они могут быть завязаны по-разному, — я заметила, как она всматривается в другой ряд и явно не прочь прогуляться туда.

— Если вы не против, я бы посмотрела еще, ридганда, — также не смотря на нее, ответила я. Крыши башен на этих строениях были сложены просто идеально. Черепица, похоже, лепится в каких-то формах, и совершенно одинаковая. Я с трудом оторвала глаза от здания и уставилась на каменную стену возле ворот. Камни тоже были подточены как по линейке.

Она пошла туда, куда смотрела. Мы обошли большой шатер, начинка которого так и осталась загадкой для меня, и по соседнему ряду двинулись в обратном направлении.

«Переданы другому мужчине», сказанное Фалеей колотилось в моей голове. Что это значило? Спрашивать мне было не у кого, да и мой вопрос может принести мне немало проблем.

Когда уже ряды повозок стали видны, я заметила, что Фалея начала активно вертеть головой, будто здесь ее что-то могло заинтересовать, я присмотрелась к навесам слева и сначала просто не поняла — что она там увидела. Ведь никаких лавок с нагромождением вещей здесь не было, и только потом поняла, что люди, сидящие в тени — рабы. Фалея решила совместить необходимое с приятным. Как мы, выйдя за хлебом, вдруг замечаем магазин с баннером о скидках или вспоминаем, что сломалась мясорубка, и пора бы купить новую.

Когда она указала полному и потному мужчине в синей безрукавке на рыжую девушку с хорошими прямыми волосами я поняла, что наш паук вошел во вкус! Она наконец-то поняла, что в отличие от всех этих женщин, которых мы видели, со мной у нее есть шанс щеголять с разными волосами.

— Ридганда, это плохая служанка, и ее не продать мужчинам. У нее уже были дети, — нахмурился толстяк, вытирая серой тряпкой потный лоб. — Возьми эту, ее привели вчера, — он откинул плотную ткань, за которой сидели четыре девчушки лет тринадцати, и выцепил испуганную черноглазую девчонку.

— Нет, покажи эту. Пусть покажет волосы, — безапелляционно заявила Фалея, не сделав ни шага с широкой тропы.

— Иди, — мужчина поднял за плечо рыжую с веснушками по всему лицу, и от этого кажущуюся совсем молоденькой, девушку, а я беспрестанно смотрела на девочку лет тринадцати — четырнадцати с кудрявыми черными волосами и черными глазами. Она явно была из одного места с Лафатом. Белая когда-то рубаха ниже бедра, широкие шаровары. Все, как он описывал. Широкий, но в то же время чуть вздернутый нос отметал все сомнения. Это его землячка, и их там, за шторкой еще трое.

Девочка, видимо, поймала мой взгляд и смотрела мне в глаза теперь почти безотрывно. Мое сердце просто разрывалось от жалости и беспомощности.

— Смотри, — голос Фалеи вывел меня из шока, и малышка, видимо, тоже почувствовав, что ей ничего пока не грозит, попятилась назад, к своим.

Я посмотрела на Фалею, спиной к которой стояла рыжая. Стоящие волосы, густые, но они просто не могут быть прямыми. Волосы у женщин этого типа волнистые.

— Они кудрявые, как мои, — сказала я, не смотря на хозяйку. — просто грязные, и от этого тяжелые.

— Да? Ты уверена? — Я подняла глаза на Фалею, и увидела, как она хочет этот оттенок. Она не касалась девушки руками. Я подошла ближе, взяла прядь с самого низа и, как пружинку, сложила на ладони. Смяла в кулаке и отпустила. Локон сложился в привычный завиток.

— Если их помыть, они от самого корня будут виться, — уверенно сказала я.

— Есть такая с чистыми волосами? — брезгливо спросила Фалея продавца.

— Есть, я приведу, — он явно суетился и мечтал продать хоть кого-то. Покачав головой, он что-то профурчал непонятное. Из-за шторы вышел молодой парень и поклонился Фалее. Толстяк побежал куда-то вперед.

— Девушки с такими волосами все кудрявые, — уверенно сказала я Фалее.

— Все? — она явно не верила мне.

— Все. Есть травы, которыми можно покрасить прямые волосы, и они будут похожими хоть немного на эти, а потом остричь, — добавила я, имея в виду хну. Если поэкспериментировать, то можно найти что-то похожее. В этом я уверилась, увидев их красочные дома. Явно это не искусственные красители.

— Ты найдешь такие? — с надеждой спросила Фалея.

— Я не видела их, но говорят, что они есть. Я должна узнать, чем красят ткани в ваших землях. Из чего эта краска. И мне нужны черные волосы, на которых я могу пробовать эти краски, — добавила я.

— Девушкам нельзя портить волосы, — перебила меня Фалея.

— Возьмите эту, — указала я на девочку, выглядывающую из-за занавески. Она не красива, как ваши девушки, а волосы ее очень хорошие. На них я смогу найти цвет.

Мысль о том, что же я творю, пришла позже, но обратной дороги уже не было — эта маленькая испуганная малышка шла рядом со мной к нашему транспорту. Я немного оттянула момент, когда нам могли бы поотрезать языки, но я уже готова была сама его себе отрезать, чтобы не усложнять и так трудную ситуацию. Я не смогу оставить ее Фалее.

Глава 18

С какой же радостью я сняла с себя эти тридцать три одежки и побежала в душ, мог понять меня только человек, который в страшное пекло одет так, что можно не замерзнуть на Урале в сентябре. Нашла служанку и попросила дать мне чистую рубаху. Та хотела было послать меня к этому их богу Хиргу, но я напомнила, что я на особом счету, и Кали велела мне помогать во всем.

Чистую рубаху недовольно перекинула чья-то рука через дверной проем, и она повисла на перекладине. Вот так-то лучше, а то каждая служанка здесь имеет самомнение, будто не черт-те кто, а начальник верхнего звена.

— Я сегодня видела Лафата, — Крита выслушала мой рассказ, правда, я не стала уточнять, что девочка была моей задумкой. Ведь не станет же она противиться, если с нами пойдет ребенок. Только вот при варианте, когда Крита будет играть ридганду чернокожая малышка совсем не впишется в нашу странную компанию.

— Да? Я говорила о тебе, но он не знает кто из девушек ты, — ответила я, но судя по ее лицу, она имела сказать совсем другое.

— Значит, он сам догадался, Мали. Он что-то прошептал, но я не поняла. Он точно шептал именно мне. Потом к столам пришли служанки, и он отвернулся, переставил бадью с водой и ушел.

— Видимо, хочет что-то сказать мне, — задумчиво ответила я. — Придется опять сидеть в душе ночью и ждать его.

— Завтра Фалея хочет снова примерить парик. Ты помнишь? — она посмотрела на меня, а потом на кучку волос, которая убывала очень медленно. Свое любимое дело я делала как из-под палки, хотя именно так все и было.

Плюсом было то, что Кали не пришла за моей одеждой, в которой мне пришлось гулять по городу, и я очень надеялась, что о ней забудут. Мешочек с сухарями перекочевал из дома в кусты. Я туго привязала его между ветками с густой зеленью. Если они не стригут ветки, то никто и не подумает туда залезть.

Крита смогла утащить небольшой железный котелок, в котором достаточно было бы заварить чай на четверых. Заварки, да и вообще какой-то сухой травы у нас не было. Но это второе дело. Главное — придумать бы, в чем брать с собой воду. Я видела у мужчин-возниц кожаные штуки, навроде мешка с тонким горлышком. Они пили из них. Воду или нет — это без разницы, а вот где такой взять — огромный вопрос.

Лафат пришел быстро. Похоже, у него было что-то важное, раз ему не терпелось увидеться со мной. Лишь бы только не что-нибудь плохое!

— Мали, — его голос, такой спокойный и уверенный, не шепот, а именно тихий низкий голос действовал на меня успокаивающе. Мне казалось, что он уверен в хорошем исходе, да и знает много. Так что, все должно получиться.

— Да, Лафат, это я.

— Ты была в городе? Парамай сказал, что Фалея возила тебя в город, и ты привезла девочку с моих земель. Говорят, ты будешь с ней что-то делать, — я ошиблась. Он был встревожен и даже зол.

— Нет, она нужна из-за ее волос… Я хочу забрать ее с собой, Лафат. Их было четверо, но я могла забрать только одну, — с искренней горечью сказала я. — Я не наврежу ей.

— На рынке продают наших девочек? — он был несколько не уверен.

— Да. Там есть другие, но я увидела ее. Она похожа на тебя. Точно с твоих земель.

— Не может быть. Я не поверил Парамаю, но он сказал, что сам видел ее. Дети не переходят пустыню. Как она оказалась здесь?

— Я не знаю. Мне нельзя было ничего говорить, Лафат.

Я слышала, как часто он дышал, как смирялся с чем-то, чего я еще не знала или не понимала. Я видела там девочек и мальчиков. Ее ровесников. Они были в основной массе светлокожими, или почти белокожими, как Палия. Но эти были только у того мужчины.

— Значит, край моих земель захвачен, и их привезли прямо оттуда, — я понимала его печаль, но боялась, что из-за этого он все отменит, или вовсе, убежит один без каких-либо шансов.

— Лафат. Как только мы выберемся отсюда, мы все узнаем, и я обещаю, что помогу всем, чем я смогу. После того, как мы будем в безопасности, Лафат. Не делай глупости.

— Парамай дал мне карти для воды. Он все знает, Мали. Он сказал мне, чтобы я берег тебя. Он собирает еду для нас, а еще плащи. Он сам сшил плащи для дороги. Тканей для укрытия ягнят зимой еще долго не хватятся, а нам они пригодятся в пустыне. Ночами там не так жарко, как здесь, да и в песчаные бури нужно укрыться.

— Сколько плащей? — мое сердце, казалось, не билось от радости, но в то же время от страха. Почему он ничего не сказал мне? Почему Парамай не стал говорить со мной?

— Три.

— Нам нужен еще один для девочки, Лафат. Мы должны выйти, как только стемнеет, и будем идти всю ночь, чтобы миновать город в темноте. У нас есть небольшой котел для приготовления еды, есть один нож и сухари.

— Парамай высушил много сыра и другого. Есть травы и нож. Он даст нам острые палки для защиты от пустынных кошек.

— Это хорошо, я старалась не выказывать ужаса, который испытывала при упоминании о каких-то кошках. Это явно были не милые пушистики, раз требовались специальные палки…

— Когда вы будете готовы? — он явно торопился, и если я скажу, что мне нужна неделя, он уйдет без нас. Сейчас он думал только о своей семье, которая могла оказаться в беде.

— Три дня. Максимум — четыре. Мне нужно своровать одежду. Я не знаю, где она хранится, — честно сказала я.

— Ночами служанки вывешивают очень много одежды за забором.

— Ты сможешь выбрать яркую? Такую, что носит Фалея? Не одежду девушек и служанок, а яркое платье, в котором она ездит в город и принимает гостей?

— Если оно там будет, то смогу.

— Тогда, дай мне знать вечером, что платье уже висит, и мы убежим в эту же ночь. Если мы его спрячем, и подождем еще, это заметят, и примутся его искать, а из комнаты Фалеи никогда не выходят все. Там всегда есть служанки. Эти ее личные змеи, — я ненавидела и ее, и ее свиту так сильно, что дай мне волю, задушила бы каждую.

— Я найду тебя.

— Просто выйди сюда, к кухне, и что-то громко скажи, или урони бадью, чтобы кто-то из девушек испугался и вскрикнул. Я должна узнать где будет жить эта девочка. Я не оставлю ее Фалее.

— Хорошо. Это главное, Мали. Она не выживет здесь. Если ее тронет мужчина, она сама перекусит себе руку и умрет, когда из нее выйдет вся кровь, — он говорил это с таким страхом, но я вспомнила рынок, где ее дергал туда-сюда этот продавец, а потом… ее же как-то везли сюда. Да и испугана она была так, словно ее забрали у родителей только что.

— Лафат, ее одежда чистая, она испугана так, будто она потерялась, и ее привели на рынок. Может быть, ее родители рядом? И они ищут ее?

— Дети не переходят пустыню, тем более девочки, Мали, — он говорил уверенно, и мне ничего не оставалось, кроме как верить. Но все равно, что-то внутри убеждало меня в ином.

Всю ночь я думала о том, что, вернее всего, наш побег будет совершенно незапланированным. Иначе Лафат, испуганный и уверенный в том, что его семья в опасности, мог уйти один на свой страх и риск, а одни мы не пройдем и километра, не зная местности и направления.

Крита рано утром выяснила, что девочка, привезенная с рынка, живет в той же комнате, где жили мы. С Палией. На вопросы о Палии Крита просто помотала головой, мол, ничего не знаю. Она ни с кем не разговаривала.

Завтракала я на автомате и все время смотрела в сторону ворот, из которых мог появиться Лафат и просто кивнуть головой. Это значило бы, что сегодняшней ночью нужно выходить. Ужас и в то же время нетерпение, желание изменить эту жизнь и уйти из этого дома чередовались, и мысли перескакивали со страха перед будущим на ожидание момента, когда я окажусь за этой каменной стеной.

Руки не слушались, и пришлось несколько раз переделывать прошитое. Я ненавидела этот парик, но сейчас, в свете новых событий, я решила, что заберу его с собой. Никто не должен видеть техники этого процесса, да и Фалея останется довольной, а это в мои планы вообще не входило. Весь инструмент лежал в одном месте, чтобы, упаси Бог, не оставить какую-то мелочь. Где еще я смогу найти острые ножницы, крючки и нити, чтобы закончить парик?

День тянулся и тянулся. Видеть привычные уже лица становилось нестерпимо тяжело. Ужин мы тянули с Критой, как могли. Прошла служанка с кипой одежды, среди которой было яркое платье Фалеи. Как только Лафат увидит его сушащимся, он не станет тянуть. Значит, позже вечером он обязательно даст знак. Я взглядом указала Крите на служанку с бельем и заметила испуг на ее лице.

— Не бойся, Крита. У нас точно получится. Лафат и Парамай за нас. Старик, раз уже приготовил для нас вещи и запас еды, обязательно сделает так, чтобы слуги со скотного двора нас не увидели, и мы сможем очень далеко уйти за ночь, — прошептала я на ухо подруге.

— Фалея не простит тебе ее волосы, которые ты не сделаешь. Ты видела, как она изменилась, когда ты начала работу? Думаю, она уже представляет себя без этой тряпки на голове, — ответила Крита.

— Это ее проблема. Не захотела по-доброму, значит, будет по-плохому. Это наша жизнь, Крита, я под столом сжала ее ладонь. — Как только появится Лафат, мы должны очень быстро достать из кустов сухари, вынуть из-под камня нож и собрать все вещи в сшитые мешки.

— А как же девочка? — Крита вдруг вскинула на меня глаза.

— Я сейчас заберу ее к нам, скажу, что нужно посмотреть ее волосы… что-то навру.

— Хорошо, — подруга встала и перешагнув лавочку, направилась к дому. Я не придала этому значения и принялась дальше буравить глазами ворота, что вели к хозяйству Парамая.

В комнату, где содержали малышку я поднялась уверенно. Боялась лишь одного — встретиться глазами с Палией. Никогда она не поймет, что все сделанное мной спасло ее или оттянуло бесславный конец ее жизни.

Палия лежала лицом к стене. Она не двигалась вовсе, будто умерла, и только чуть приподымающееся при дыхании плечо меня успокоило.

Девочка, которую я настояла забрать с рынка, сидела молча и как только увидела меня, вскинула глаза, будто с радостью. Это внушало надежду, что увести ее отсюда не составит труда. Будем надеяться, что хоть она считает меня спасительницей, ведь там ее держал взаперти страшный мужчина. Если верить Лафату, она уже считала себя грязной и недостойной для возвращения домой.

— Идем, я покажу тебе, что у меня есть, — присев на колени перед ней, сказала я очень тихо. Краем глаза заметила, как дернулось и замерло плечо Палии. Она не спала. Она услышала мой голос и теперь совершенно точно впитывала каждое мое слово.

— Куда? — шепотом спросила малышка.

— Ты и ей отрежешь волосы? — не оборачиваясь, спросила Палия.

— Не говори об этом, Палия. Ты же знаешь, что Фалея запретила. Иначе, — я посмотрела на девочку и решила, что упоминать об отрезанном языке сейчас нельзя, — говорить нам будет просто нечем.

— Это все ты, Малисат. Это ты придумала, — продолжала шептать Палия. — Я не проклинаю тебя, но хочу, чтобы ты знала, что виновата только ты.

— Идем, малышка. Расскажешь, как тебя зовут, а я сделаю для тебя украшение, а Палия скоро поймет, что все не так плохо, как ей кажется.

— Ты забрала меня у того серты чтобы продать? Дома не примут меня, — прошептала девочка уже на лестнице. Встретившаяся служанка опустила брови, и хотела было уточнить куда я веду девочку, но я указала на ее волосы, и она отвернулась. Отлично, значит, у них есть приказ не трогать меня и не противиться нашему с ней общению. Хоть так.

— Как твое имя?

— Дашала, — тихо и кротко ответила девочка.

— Ты балайка? — спросила я и дождавшись, когда она кивнет, продолжила: — Знаешь, очень интересно получается — ты балайка, а Палия балийка, — я тихо засмеялась, чтобы девочка хоть немного расслабилась. Ее ладошка в моей была так напряжена, что ноготки впивались ладонь.

— У балийцев нет земель. После большого раскола их лишили всего. И теперь они постоянно в дороге, — очень уж по-взрослому ответила Дашала.

— Да, ну, это не так уж и страшно, они привыкли, ты лучше расскажи, как ты оказалась у серты? — я вспомнила, что сертами здесь называют купцов. И видимо, именно того мужчину, что держал ее у себя, она так и назвала.

— Мой отец привез меня на границу Балаи и большой пустыни, где наш караван должен был встретиться с другим караваном. Мы две ночи ждали моего жениха, а на третью ночь на караван напали. Меня и еще троих балаек увезли в рабство. Отца убили, потому что, как сказал один из них, «он будет плохим рабом и будет мстить». Мужчин, что приехали с нами, забрали. Брата купили сразу, а мы с девушками остались.

— Так тебя привезли к пустыне, чтобы передать мужу? — эта девочка выглядела лет на двенадцать, не больше. И поэтому этот мир начал меня пугать еще сильнее.

— Да, и их тоже. Это договор балайцев с пустынными жителями. Они охраняют Балаю, и за это девушки с наших земель становятся их женами. В пустыне нет канганата, это свободные земли. Но есть канафары, которые управляют этими людьми. Одному из них нас и должны были передать, — о не случившемся браке она говорила спокойно и будто бы даже с горечью. Как и Палия, она не боялась замужества в столь раннем возрасте. Судя по разъяснениям Лафата, канафары, это что-то вроде воеводы.

— Всех девушек одному канафару? — мы стояли возле нашего дома, и я не могла остановиться с вопросами. Дашала хорошо знала о жизни на ее землях, о пустыне, и даже о землях, где жила Малисат — бывшая хозяйка моего нынешнего тела.

— Да, у него уже есть вот столько жен, — девушка показала мне на пальцах восемь, — он очень силен и богат. Один из наших будущих сыновей должен был бы вернуться к моему отцу и матери, и они воспитали бы его как своего сына. Так балайцы и пустынные странники объединяют свой союз. Канафары пустыни никогда не нападут на Балию, ведь там живут их сыновья, — гордо добавила Дашала, и хотела сказать что-то еще, но в эту секунду со стороны кухни раздался грохот и женский визг. Я бросилась к кухне и увидела именно то, чего и ждала, и боялась: Лафат уронил пустой деревянный чан прямо рядом с очагом, где стояли железные котлы.

Увидев меня, не обращая внимания на крики служанок, он чуть заметно мотнул головой. Это значило, что ночью мы уйдем.

Дашала оказалась неглупой девочкой, а еще, она сообщила, что ей уже исполнилось четырнадцать. В этом мире ее возраст был совсем не юным. Замуж выходили и раньше. То, что она спокойно приняла решение отца сделать ее черт-те какой по счету женой песчаного канафара, давало надежду, что и с нами она уйдет легко. Хотелось верить, что Лафат в нашей команде только добавит доверия.

— Эти волосы… Они от той девушки, что лежит в комнате? Она такая… белая, как корни травы без солнца, — увидев мою работу, спросила Дашала.

— Да, но говорить о волосах здесь нельзя. Даже упоминать.

— Ты забрала ее волосы? И мои тоже заберешь? — девочка несколько напряглась.

— Нет. Не заберу. Ты будешь помогать мне, — мы с Критой договорились, что ни слова не расскажем ей о побеге, и только когда будем за пределами этого дома, когда уйдем далеко, раскроем карты. Потому что, если что-то пойдет не так, она не должна знать о наших планах.

Мне не терпелось рассказать Лафату, что украли ее из пустыни, а не из Балаи, хотелось быстрее успокоить его, ведь он думал сейчас лишь о своих детях.

— Помогай мне, пока Мали сходит в душ, а потом и мы с тобой помоемся перед сном. Твоя одежда… в которой ты пришла сюда. Где она? Спросила осторожно у девочки Крита.

— Ее постирали. И обещали отдать, потому что мне нельзя ходить с голыми ногами, как вы, — она указала на наши голые лодыжки.

— Хорошо, но ты не переживай, эта рубашка достаточно длинная, — успокаивала ее Крита, пока я отправилась к кухне. Оставшиеся там кругляши из каши нужно было тоже забрать. Неясно, сколько времени мы не сможем найти хоть какую-то еду. А теперь у нас был еще один рот. Крита сказала, что ее знакомая служанка оставила нам что-то в котелке, прямо между чистыми котлами. Я решила, что и второй котелок нам будет нужен. Первого, маленького, точно будет мало.

Жара отходила, и долгожданная прохлада будто питала тело новыми силами. Спать сегодня не придется, да и кто знает, когда еще будет возможность прилечь. За забором, там же, где висела чистая одежда, на каменной стене, густо смазанные маслом, стояли сапоги. Две пары хороших, видимо, принадлежавших хозяйке. Босые ноги Криты и Дашалы сильно затормозили бы нас в дороге, но теперь я даже улыбнулась.

Помывшись, я тщательно вытерла тело, долго расчесывала общим гребнем, лежавшим здесь же, волосы. Заплела их в косу, перевязала кусочком ткани, оторванным от куска, что играл роль полотенца.

Долго стояла, вслушиваясь в тишину, которую прерывало лишь редкое блеяние ягнят. Потом свернула сырую ткань, прихватила гребень, и пошла к кухне. Припасенная служанкой еда оказалась не просто ценной, а королевским подарком для дороги. Сушеное или вяленое мясо, пластики которого лежали в холщовом мешке были туго набиты в котелок литра на три. Здесь же лежал камень и палочка, размером с палец, похожая на уголёшку. Этим они поджигают дрова. Значит, служанка Криты была в курсе событий и старается чем только может увеличить наши шансы на выживание в этом походе.

Не думая долго, я отправилась к другим нашим схронам. Из кустов достала сухари в тряпичных мешках, аккуратно достала нож и немного постояла еще в своем тайном месте.

Вдруг я услышала шепот на лестнице. Обычно девушки редко выходили ночами, только в туалет, и чаще под самое утро. А тем более, парами. Дружба между ними здесь не была в почете. Каждый был за себя. Скоро начинался новый цикл, когда все эти домики будут заняты гостями, и та, что останется невостребованной, скорее всего, должна будет отправиться в пустыню. Дежурство там не было желанным.

Я не то, чтобы двигаться, я боялась дышать. Обнаруженные при мне запасы, а тем более нож, точно бы решили мою судьбу, и ускорили мой выход из этого дома вперед ногами. По шепоту я не могла понять кто это, да и слов было не разобрать, но срывающийся с шепота на плачь голос был мне очень знаком. Пару минут они стояли на лестнице, но потом поднялись в комнаты.

Выбежав из своего укромного местечка я стрелой понеслась к домику, и обнаружила там только Дашалу. Она сидела на подушках, скручивала в рулончик пришитые к ткани волосы, как я учила Криту. Видимо, она успела рассказать ей, что надо делать.

— А где Крита? — я по привычке уже спросила шепотом, но девочка все равно испугалась и резко подняла на меня глаза.

— Она пошла мыться. Я не пойду, вчера меня уже помыли, а если я буду мыть тело каждый день, оно станет белым, как у Палии, — совершенно серьезно заявила та.

Как я могла пропустить Криту? Может быть она прошмыгнула как раз тогда, когда я пряталась в кустах, и именно поэтому шепчущаяся с кем-то Палия ушла в комнату?

Убрав все припасы в один из сшитых рюкзаков, я быстро засунула его под подушки. Дашала не придала этому значения, и я, выдохнув отправилась к душу, чтобы найти Криту. Мы не планировали сновать по двору всю ночь, но какая-то суета явно начиналась, и меня это пугало.

В душе никого не было, и мое сердце упало. Еще страшнее стало, когда кто-то схватил меня сзади и, прижав одной рукой к себе, второй лапищей закрыл рот.

— Я Лафат, Мали, не кричи, — спокойно, как всегда, сказал великан и ослабил хватку. Я выдохнула и обернулась к нему.

— Криту не видел?

— Нет. Она не с тобой? — он заметно запереживал.

— Кто-то шептался на лестнице, но Крите не с кем там разговаривать, — задумчиво предположила я.

— Значит, есть с кем, — еще тише ответил Лафат и глубоко вздохнул. Мы стояли за душем, возле того самого бревна, которое поворачивалось и открывало выход, если знать где нажать.

— Я иду к дому. Жди нас прямо за стеной, — прошептала я Лафату и шагнула в направлении домиков, молясь про себя, чтобы Крита была там, и ее исчезновение оказалось банальной невнимательностью с моей стороны, хоть и понимала, что разминуться с ней было просто негде.

— Я собрал все вещи, еду и другое, необходимое нам.

— Хорошо. Мы скоро, — уже чуть слышно ответила я.

Ладошки вспотели, в горле стоял ледяной ком, будто только что проглотила огромный холодный кусок мороженного. «Господи, прошу тебя, лишь бы все прошло как хотели, лишь бы просто выйти отсюда, а о том, что будет дальше, буду переживать после», — говорила я про себя, пытаясь заглушить биение пульса в голове.

— Ну что? — голос Криты от дома моментально растопил холод в горле и руки перестали дрожать.

— Лафат ждет нас. Нужно идти, — тихо сказала я и подтолкнула ее в дом. Дашала смотрела на нас широко раскрытыми глазами и молчала.

— Дашала, сейчас мы вместе тихо уйдем отсюда, далеко — далеко, и там, где мы найдем дом, мы будем жить, — собирая свои инструменты, спокойно говорила я в сторону девочки. На самое дно сумки, завернутые в одежду служанки, легли светящиеся водоросли. Кто знает, может, продав их, мы сможем оплатить дорогу или просто пригодятся на новом месте. Крита складывала сухари, сушеное мясо и какие-то тряпки. У меня не было времени узнать где она их взяла.

— А если нас поймают? — шепотом спросила Дашала.

— Не поймают, — ответила я и, уложив подушки тремя колбасками, накрыла их покрывалом. Мы всегда спали с приоткрытой дверью, и я не знала — присматривают ли за нами? Дверь оставим приоткрытой, и если кто-то заглянет, то легко подумает, что мы спим, накрывшись с головой — такое здесь практиковалось, ведь жили все в соседстве с тремя, а то и пятью девушками. И хоть какое-то личное пространство можно было получить, только накрывшись с головой.

— Я пойду без сумки, а вы стойте вот там, у стены. Молча. Вам будет видно меня возле душа. Если я махну рукой вы быстро бежите ко мне и сразу прячетесь за его стеной, — тихо и спокойно говорила я, надевая свой раздувшийся от набитого барахла рюкзак на плечи Дашалы.

— Хорошо, Мали, мы поняли, да ведь, Дашала? Мы будем жить вместе и никогда не позволим нас обижать. Все будет хорошо, Дашала, — Крита тихо шептала и я видела, что девочка кивает, соглашаясь. Боялась я только одного — что она испугается и поднимет крик, мол, я передумала, куда вы меня тащите. Или испугается Лафата, коли у них так обстоят дела с противоположным полом.

Я подождала, когда они вместе встанут к кустам, где обычно пряталась я, проверила нож в сапоге и подумала, что я легко его использую, если кто-то встанет на моем пути.

Возле душа я постояла, прислушиваясь к тишине, тихохонько, ногтями поскребла по дереву и бревно знакомо скрипнуло. Деревяшка поднялась, и я увидела просвет в стене. Там была моя свобода.

Я вернулась к душу, из-за угла еще раз осмотрела территорию двора, подняла руку и помахала. От стены отделились две фигуры. Маленькая очень быстро и тихо, как кошка, побежала в мою сторону, а большая, с огромным рюкзаком за спиной, вдруг остановилась возле лестницы.

Я чуть не умерла, когда на форе лун, которые вот-вот должны были сойтись в единый полный светящийся «блин» заметила, что на лестницу вышла еще одна фигура. Крита махнула ей рукой, и она начала спускаться.

Глава 19

Я уже думала толкнуть Дашалу к открывшейся дыре в заборе и бежать не оборачиваясь, но потом поняла, что фигура на лестнице слишком осторожно спускается, чтобы бежать за нами, а еще она молчала.

— Палия идет с нами, если ты хочешь что-то мне сказать, то потом, Мали, — Крита шепнула мне это в секунду, когда следом за Дашалой нырнула за забор. Палия последовала за ней. Я пролезла последней и увидела, как Лафат опустил бревно одной рукой. Второй он прижимал к себе Дашалу. Она дрыгала ногами в воздухе, пытаясь увернуться от ладони, что зажимала ей рот.

— Там, за конюшней стоят мешки, бери их. Я понесу ее, иначе ее крик поднимет весь город, — как всегда, спокойно сказал Лафат и мотнул головой в сторону конюшни. Крита с мешком и огромным рюкзаком схватила за руку Палию, которую по делу тоже можно было тащить, зажав рот.

Я пробежала вдоль каменного забора, на ходу смела сапоги и тапочки, стоявшие на нем. За конюшней я нашла мешки, не глядя сунула в тот, что был развязан, обувь и перекинула через плечо. Нас обогнал Лафат, показывая направление. Я только на секунду повернулась в сторону навеса, где жил Парамай, и почему-то мне показалось, что он сейчас нас видит. Остановилась, поклонилась темноте и побежала вдогонку за Критой и Палией.

Когда мы добежали вдоль густой посадки колючек до конца поля, горло сжималось в спазме и горело, словно я проглотила стекло. Каменный забор высотой больше трех метров, вставший на нашем пути не то чтобы напугал меня, а заставил сосредоточиться на решении новой задачи.

Лафат подошел вплотную к камню, но не отпускал ни на секунду Дашалу, которая уже и не думала кричать, а хотела одного — чтобы ее просто отпустили. Мотнул головой смотря на меня и показал, что нужно встать на его колено, потом на согнутую руку.

Я испугалась, что удерживать одновременно двоих он не сможет, но страх погони был сильнее. Я быстро взобралась на его руку и он привстал. Теперь забор доходил мне до груди.

— Там есть две толстые жерди. Они хорошо закреплены между камнями. Ищи их, берись и залазь на стену, — сказал он тяжело дыша. Я поторопилась ощупать верх стены, ширина которой была больше сорока сантиметров, и нащупав две «рога, торчащих с противоположной стороны, схватилась за них и, подтянувшись, смогла занести колено на стену. Потом второе.

— Дай мне Дашалу. Она не будет кричать. Она умная девушка, и тоже хочет спастись. Она не хочет быть рабыней, — говорила я тихо больше для девочки, чем Лафату.

— Я убираю руку, и если из твоего рта прозвучит хоть звук, я снова закрою твой рот, поняла? — спросил у девочки Лафат. Она быстро-быстро закивала. И когда он убрал ладонь, глубоко вдохнула. В ту же секунду он поднял ее выше своей головы, и я подтянув ее к себе, помогла залезть на забор с ногами.

— Теперь ты, — он указал на Криту, но та отошла и подтолкнула к нему Палию:

— Теперь она, а после нее я, — твердо заявила моя подруга. Сейчас было не время разбираться в том, кто прав, а кто нет. Лафат поднял Палию, я подала ей руки, и она за пару секунд оказалась на стене.

Лафат закинул мешки, которые мы аккуратно скидывали на другую сторону стены, а потом поднял Криту.

— А как ты? — я поздно подумала о том, как же будет выходить Лафат.

— Идите туда. Я выйду к вам, — он указал направо, в сторону города. — Тропа ведет между чегеретой. Не сходите с дороги, иначе ее колючки порвут вас до костей. Берись за палки, повисни на них и отпускай руки. Ловите друг друга, — он закинул последний мешок и, не дождавшись ответа, шагнул в сторону колючей стены, которая тянулась метров на триста.

Крита и Палия за руки опустили меня на другую сторону стены, потом подали Дашалу. Затем спустились сами, держась за торчащие палки. Когда все были на другой стороне, мы с Критой подняли Дашалу, чтобы она вынула палки. Так велел Лафат.

Собрав и поделив мешки и рюкзаки, мы гуськом двинулись по узкой тропе в сторону города, подальше от этого дома. Отойдя от стены метров на пять, мы вышли на освещенное луной пятно. Колючие деревья, листья которых были практически не видны и тоже походили на острые шипы, в свете лун напоминали черно-белый рисунок из какой-то детской книжки «страшилки».

Тропу кто-то прочищал, вырубал молодую поросль этого адского леса. Так вот почему Фалея так спокойна…Никому не выйти отсюда, даже при большом желании. Но как же Лафат? Как он пролезет сквозь этот лес? В тонкой рубашке и плаще, завязанном на шее.

Когда лес закончился, мне показалось, что изменился весь мир — слева бурно текла река, а мы перешагнули уже пару ручейков, что бежали от нее. Наверное, именно они снабжают дом и ров вокруг него водой. Справа небольшое поле, которое тоже можно принять за картинку, потому что полное отсутствие ветерка делает окружающие кустики и травинки недвижимыми, будто нарисованными.

Девушки начали оглядываться, но я шепотом поторопила их. Лафат сказал идти до озера, и ждать его там. Вернее, он сказал не идти, а бежать. Очень быстро! Я подогнала девушек и, обогнав их, схватила за руку Дашалу и понеслась что есть мочи. Кто-то из них ойкал, видимо, наступая на камешки или палки, но пока нельзя было стоять ни секунды. Я боялась за Лафата и за нас, ведь без него мы просто не знали, что делать дальше. Зря я не расспросила его о планах, хотя теперь, когда я знала, что его страх за семью может отступить — ведь Дашалу украли на границе песков, наш план должен был поменяться кардинально.

Когда начало светать, мы пришли к озеру. Ноги не держали, горло горело огнем, но сейчас мы понимали, что не будь перед нами ровной глади воды, которая тянулась, казалось, до горизонта, как море, мы бежали бы дальше и дальше, не оборачиваясь и мечтая уйти от этого дома так далеко, что и за месяц дороги нас не смогли бы нагнать.

— Где Лафат? — Крита с трудом выдавила слова только после того, как жадно напилась. Все мы стоя на коленях пили теплую воду. Опустив руки глубже, я почувствовала, что по дну движутся ледяные струи течения. Подводные ручьи, питающие озеро. Скинув сапоги, я вошла в воду и глубоко выдохнула. Вода, словно лекарство, успокаивала уставшие ноги, давала силы, чтобы двигаться вперед.

Лафат пришел минут через сорок. Сначала я не заметила ничего на его темном теле. Рубаху он нес в руках. Но когда он упал на колени перед озером, я увидела, что это не пот блестит на его коже. Это кровь из сотен царапин.

— Ты шел через этот чертов лес? — я не знала, чем ему помочь, но очень хотела поддержать нашего спасителя.

— Я полз по земле. Там меньше веток, но все равно какие-то лежат на полу. Голову я обернул рубахой, — он кинул рядом со мной белую тряпку, которая раньше была одеждой, а сейчас больше походила на ленты, связанные между собой.

Оказалось, Лафат прополз по земле всю дорогу, которую мы прошли по тропе. В полуметре от земли ветки у этой колючки не растут, но на земле очень много упавших веток. На стену он забраться не смог бы.

— Мы должны бежать дальше. Половина ночи прошла, и скоро нас хватятся. До утра мы обойдем Алавию, — Лафат отдышался, потом снял сапоги и вошел в воду в брюках. Свежие раны перестали кровоточить, но были заметны отчетливо. — Я завернул голову рубахой, чтобы защитить лицо и шею от порезов.

— Эту дрянь насаживают специально? — спросила я, стараясь не смотреть в сторону Палии, что сидела, прижавшись к плечу Криты. Я нашла сапоги и тапочки и раздала девушкам. Теперь дорога для них станет не такой неприятной. Когда мы минули стену было не до обуви, наверно, нам всем казалось, что сейчас за спиной закричат и за нами побегут.

— Да, это хорошая стена вокруг земель тех, кто держит рабов, а рабов в Алавии держат все ридганы, — хмыкнул он.

— А в Балайе нет рабов? — решила сразу уточнить я.

— Только верные слуги. Балайцы не позволят войти в свой дом чужому, тем более, тому, кто держит на хозяев злость. Слугами становятся дети слуг, и семьи живут вместе несколько поколений.

— Получается, это те же рабы, только вы зовете их слугами, — хмыкнув, ответила я и принялась натягивать сапоги. Нужно было торопиться.

— Нет, они вольны уйти, но никто не будет доверять им так, как доверяли хозяева, а значит, им придется искать другую работу.

— Сколько слуг в твоем доме? — я пошла сразу за Лафатом, чтобы в дороге хоть немного вытянуть из него информации. Мое незнание этого мира было огромной проблемой.

— Два слуги, Мали. Я не ридган, а лишь свободный караванщик, который по несколько рундин не бывает дома, но я приносил домой хорошие деньги. Я всегда знаю, когда будет буря, но хозяин каравана оказался плохим человеком, — Лафат прибавил шаг и замолчал. Я тоже заторопилась следом за ним.

Озеро казалось необъятным. Мы дошли до леса и немного углубились в него, чтобы не шагать по берегу. Пару раз мы видели лодки. С них заспанные мужчины ловили рыбу почти возле самого берега. Но озеро вдоль леса не имело пологого входа в воду. Каменный берег и сразу непроглядная глубина, хоть вода и прозрачная, если всматриваться, она становится все чернее и чернее.

Луны стали прозрачными, и должны были вот-вот раствориться в утренней дымке, а на их место выкатить огромный рыжий блин солнца. Горизонт за нами уже окрасился в розовый.

Грудь горела, а ноги, ступая по мягкой подстилке из опадавших сотнями лет листьев, норовили подвернуться. Этого еще не хватало. Я смотрела на сапоги Лафата и говорила себе, что все будет хорошо. Пора было рассказать ему о Дашале, потому что это, скорее всего, меняло дело, а может и направление.

— Лафат, стой, мне нужно пару минут отдышаться и рассказать тебе что-то важное. Лафат, стой, — я побежала за ним и схватила его за плащ. Он остановился как машина, так резко, что я уткнулась в его спину.

— Мы не можем стоять, Мали. Мы должны идти еще день, а только потом можем поспать. В лесу солнце не так нагревает, и можно идти постоянно.

— Я хочу, чтобы ты знал… Дашала рассказала, где ее украли. Не в Балайе, а на границе с пустыней. Отец привез ее, чтобы передать мужу. Твоя семья вне опасности, Лафат, — я торопилась рассказать, и выпалила все за пару секунд.

Минуту он стоял недвижимо, грудь его вздымалась, как меха, глаза не моргали. Он смотрел в одну точку впереди. Когда я обошла его, он моргнул, глубоко вздохнул и обернулся к Дашале. Девочка уже валилась с ног.

— Она говорит правду? Говори, сейчас ты можешь говорить с мужчиной, и я никогда не расскажу, что нес тебя на руках, Дашала. Если кто-то встретится нам, мы скажем, что ты моя дочь, — он присел перед ней, и смотрел сейчас не только с теплотой, но и с надеждой. С надеждой на то, что я говорю правду.

— Да, она говорит правду. Я не знаю точно, но мне кажется, что это мой будущий муж напал на наш караван, борга Лафат, — тихо, будто боясь Лафата, ответила Дашала.

— Он пустынный канафар? — спросил Лафат.

— Да, и мне кажется, я слыша разговор именно о нем, когда меня везли на рынок.

— Ты слишком любопытная, Дашала, — явно не похвалил ее Лафат, и она опустила голову.

— Не затыкать же ей уши, когда при ней говорят, — заступилась я за девочку и этим закончила разговор на эту тему.

— Мы можем немного посидеть? Палия совсем не может идти. Она не ела несколько дней, — кротко попросила Крита.

— Надеялась умереть с голоду, раз лысая? Эка потеря, Лафат лысый, и ничего. Жив, здоров, еще и с нами тетёшкается. Как ты уговорила ее? — я обернулась к Крите.

— Она сказала, что мои волосы у вас, и ты сделаешь так, что будет незаметно, что я лысая, — ответила Палия сама. Сейчас я увидела, что она, и правда, слаба. Пухловатые прежде щеки провалились, глаза стали больше. Чалма на голове держалась плохо, и она постоянно поправляла ее.

— По чуть будешь выходить на солнце. Сначала по несколько минут, потом больше и больше погуляешь без плаща. Сойдешь за служанку, а с такой белой кожей к нам точно будут вопросы, — я уже было приготовилась ругаться с ней после того, как она откажется, но Палия качнула головой в знак согласия. Надо же, может, и дождь сегодня пойдет?

Останавливаясь на пять — десять минут каждый час, мы шли и шли. Деревья защищали от пекла, но воздух нагревался и идти было сложнее с каждым часом.

— Можно отдыхать, только надо отойти туда, — он указал в глубину леса, но никто не был против.

Лафат осмотрелся, нашел дерево с огромным, наполовину торчащим из земли корнем, указал нам на него. Сидеть здесь и не двигаться. Я принесу воду, — он вынул из мешка три кожаных фляги и пошел к озеру. Солнце шло на убыль, но до темноты было еще далеко. Скорее всего, это еще одна остановка перед последним броском, — подумала я, но была не права. Он и правда, решил устроить привал на сон, чтобы проснуться ночью и идти дальше.

— Спи, потом сменишь меня, — протянув мне кожаный «кабачок» сказал Лафат, не выясняя, согласна ли я. Он как-то быстро посмотрел на остальных девушек, что лежали кто как, и я поняла, что им он не доверяет.

— Хорошо, — ответила я, взяла флягу. Я жадно пила чуть тепловатую воду и смотрела на деревья. Не осина и не дуб. Никаких тебе берез.

Сон меня просто обволок, словно теплое, пушистое одеяло. Пружинящие корни дерева, на которые я уложила мешок с тряпками, не разбирая, кому еще нужна подушка, идеально поддерживали голову. Мне снилось лето и бабушка. Свежая, ещё теплая сметана, льющаяся по желобку сепаратора. В деревне сливки все называли сметаной, и я, разменяв седьмой десяток, так и называла сливки. Сметана.

— Мали, — голос Лафата звучал всегда размеренно и спокойно, но сейчас я чуть не подпрыгнула, когда сквозь сон услышала его. — Вставай, мне нужно немного поспать.

— Да, ложись здесь, я уступила ему свое место, и он не стал противиться.

— Сядь у того дерева, где лежат сумки, он указал место, где сидел сам. Было тихо и темно, а самое главное — было прохладно. От земли будто шел свежий воздух. Тело, несмотря на долгий бег и неудобную постель, было послушным, отдохнувшим. Видимо свежий воздух и прохлада, которую давала земля сделали свое дело. Камень, которым устлан весь двор в доме Фалеи нагревался так сильно, что даже ночью продолжаел отдавать жар.

— Когда мне разбудить тебя? — осторожно спросила я.

— Подними голову. Видишь, луны сейчас возле высокого дерева?

— Да, — ответила я, рассматривая абрис веток на фоне лун. Шикарная картина.

— Когда они дойдут до куста с птицей на ветке, разбуди меня.

— Какая птица? Где она? — я вертела головой во все стороны, но не находила птицу.

— Посмотри на свое правое плечо и подними глаза, не поднимая головы, — уже сонным голосом ответил он.

Я сделала, как он велел, и увидела ее. Птицу!

Жаль, невозможно было разобрать ее окрас, так как рассвет сейчас боролся с лунами, старательно размывая их, делая все более прозрачными, но очертания их еще долго оставались на небе.

А вдруг птица улетит? Я улыбнулась своим мыслям, которые, как ни странно, не касались побега, моего страха за себя и девочек. Ну и пусть. Я запомнила эту ветку, и теперь знаю, когда будить Лафата. Сон прошел, и это тихое утро радовало меня все сильнее и сильнее. Я на воле, и это самое главное.

В жизни моей было столько потерь и обид, столько незаслуженной боли и предательства, что все эти приключения можно было считать продолжением того, прошлого бытия.

Птица, скорее всего, спала, потому что ее абрис совершенно не менял положения, и я уже запереживала — жива ли она, да и вообще, птица ли это. Рукой я нащупала ветку рядом с собой и осторожно подкинула ее, надеясь, что местная живность испугается и хотя бы повернет голову, но та продолжала вести себя как замороженная.

Когда я наконец дождалась момента, в который нужно было будить Лафата, услышала возню там, где он спал. Обернувшись, я увидела, что Лафат сел и сейчас разминает затекшие плечи. Как он проснулся в нужный момент? Да и спал он всего пару часов. По моим ощущениям, времени прошло очень мало.

— Выйдем, как только взлетит птица, — прошептал на этот раз он, и я удивилась, что там, в доме Фалеи он никогда не шептал.

— Мне кажется, она мертвая или это ветка, очень похожая на птицу. Она не двинулась ни разу за все это время, — прошептала я в ответ.

— Это «Глаз Хирга». Мало кто может разглядеть ее на дереве. Пока она спит, ее тело замирает, будто мертвеет. Так ни один хищник даже не заметит ее. Говорят, ее сердце перестает биться, а тело не издает запаха по ночам, — сказал он, совершенно уверенный, что эта легенда — чистая правда.

— Хирг — это бог? — спросила я, решив уточнить информацию о здешнем пантеоне.

— Да, он сын Даркана Вершителя и Эрины Милостивой… — начал было историю, о которой я уже слышала, Лафат.

— Да, это я уже знаю, и про то, что он, находясь во чреве матери, съел свою сестру и оттого стал двуликим, — перебила его я.

— А то, что великие ливни приходят по его воле, ты тоже слышала? Эта птица живет в больших водах Саргассиума. И перед большими ливнями прилетает в леса, чтобы переждать, а потом возвращается и поедает тела, которые выбросила большая вода, — задумчиво продолжил Лафат. — Значит, нам нельзя сейчас к большой воде Саргассиума, Мали. Этих птиц очень мало, и поэтому люди не знают о том, что их ждет. Встретить ее — большое счастье, — его взор не отрывался от ставшего теперь различимым силуэта.

Крылья этой птицы были туго прижаты к телу, голова ее, скорее всего, пряталась под крылом, на черном фоне которого серебристо-серые полосы было теперь легко рассмотреть.

— Не знала. А мы собирались идти к большой воде? — я поняла, что он говорит о море или даже океане. Что для него «большая вода» мне стоило только узнать. — А это озеро, что мы проходили, оно тоже «большая вода? — решила я уточнить хотя бы в общих чертах местные понятия.

— Нет, Мали, это совсем не называют водой. Это озеро. Большая вода Саргассиума несет на себе большие лодки иногда две зимы, — судя по уважению к этим водам, что так явно отразилось на его лице, это все же было как минимум море.

— Мы не должны выходить. Может, я разбужу всех, мы успеем что-то съесть, переодеться и идти дальше, — предложила я, но Лафат опустил брови и повел головой. Это означало, скорее всего, что теперь можно не торопиться.

— Они пойдут туда, откуда вы пришли с Палией. Когда я вышел из Хиргова леса, я пошел туда. Оставил там немного тканей от твоей рубахи и камни Дашалы, — он увидел, что я удивлена, но тут же указал на мой подол. Я опустила голову и увидела, что подшитый низ рубахи порван. — Я оторвал, когда подсаживал тебя на стену, а камни Дашалы сорвал, когда нес ее.

Я вспомнила, что на руке девочки была нить с наздёванными на нее тремя небольшими гладкими камешками, похожими на гальку.

— Оставил кусок ткани на Хирговом дереве, а дальше бросил и камни. Фалея приведет людей, которые ищут рабов. Они сейчас идут по ложному следу, Мали, но через рундину они это поймут. Несколько дней нам ничего не угрожает.

Да, точно. Мы же проходили этот лес, эти колючки. Он метров триста, и Лафат не мог так долго ползти, — подумала я. Вот почему он задержался. Он немного поднялся в гору, чтобы запутать наши следы!

Какой-то шум привлек наше внимание, и мы вместе подняли голову. Птица раскрыла крылья и сильно хлопнула ими. Я, стараясь не двигаться, рассматривала ее теперь в полный рост. Черная голова с большим загнутым клювом, широкая, такая же черная шея, плавно переходящая в грузное тело. Если бы не размах ее крыльев, то я бы точно засомневалась, что она сама поднялась на ветку так высоко. Она выглядела, как смесь пеликана с орлом.

Она тряхнула крыльями, почистила массивное туловище под ними и наклонившись вперед начала что есть силы размахивать крыльями. Я действительно считала, что сейчас она рухнет. Потому что такая туша взлететь могла только если бы у нее был пропеллер как у вертолета. Но я ошибалась. По мере того, как крылья делали все более сильные удары по воздуху, птица выпрямляла ноги, и вот они уже оторвались от толстой ветви. Как тяжелый бомбардировщик, она полетела в сторону, противоположную городу.

— Ее мясо, говорят, позволяет видеть глазами птицы, — добавил Лафат, а я подскочила, заметив, что ее перо сейчас крутится, как семечко клена, медленно направляясь к земле.

Я поймала его на лету. Оно было черным и переливалось в стальной, если покрутить. Длиной сантиметров пятнадцать, твердое и толстое его основание было черным.

— Хиргов глаз, — раздался голос за моей спиной, — я обернулась и увидела улыбающуюся Криту.

— Да, Лафат показал мне ее, и мы видели, как она улетает, — хотела похвастать я.

— Хирг не любит, когда его птицу видят люди, но, если она сбросила свое перо тебе, ты счастливица, Мали. Теперь ты не будешь знать бед. А еще, его можно дорого продать, но я бы не стала, — Крита протянула руку и я дала ей перо.

— Ну, попробуем проверить эту легенду. Пусть оно будет со всеми нами и пусть на нашем пути не будет бед, — улыбнувшись в ответ, сказала я. Крита провела им сначала по ладони, а потом по щеке.

— Оно дарит силу, если прижимать его к себе, — продолжила нести дичь Крита, и я решила ее не останавливать. Как говорится, не надо лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Девушки просыпались, по одной шли к озеру, как велел Лафат. Я же думала, как начать разговор с Палией. Обида на Криту прошла в момент, когда вся ее странность в последние дни оказалась лишь попыткой спасти Палию. Я боялась, что она задумала что-то более неприятное, и сейчас мне было стыдно за свои мысли и недоверие.

Когда я пришла от озера, где мне удалось даже ополоснуться, что-то незримо поменялось в людях, что бежали со мной, не оглядываясь, всю ночь и весь день. Но эти перемены были хорошими! В нашем лагере смеялись.

Глава 20

Я подошла к нашему лагерю тихо, стараясь не спугнуть смех, которого не слышала уже очень давно. Страх, хоть еще и не отступил, стал теперь другим. Я прислушалась к себе и поняла, что теперь нет того чувства безысходности, что я испытывала в доме Фалеи.

— Даже пустынники не знают Великие пески так хорошо, как знаю я, Дашала. Дорога в Гордеро почти в три раза короче через Великие пески, — произнес Лафат. Я посмотрела на Дашалу, которая хоть и сидела от него в паре метров, испытывала неудобство за то, что голова ее не покрыта, да и нес он ее через поля Фалеи крепко прижав к себе.

— Канафары пустыни имеют лошадей, которые проходят через пески, — грустно ответила девушка, на ее глаза вновь упала та пелена горя, которую я увидела, когда встретила ее на рынке.

— Они не везде могут пройти. Мой отец и дед водили караваны, и я с пяти лет был с ними. Так хорошо кроме меня знают пустыню еще три человека, и если идти моими тропами, мы можем вовсе не встретить караванов и пустынных канафаров.

— Мы идем в Гордеро? — я вышла к нашему небольшому лагерю, пропустив смешные истории, которыми разбавлял завтрак Лафат. На тряпке лежали: сыр, которым меня угощал Парамай, нескольку шариков каши и лепестки сухого мяса, что дала нам в дорогу служанка Криты.

— Да, Мали. Это главный город Синцерии, его сердце. Раньше он был столицей Империи, и сейчас там есть все самое лучшее, что только можно увидеть на всех землях. Только там мы сможем затеряться. Я отведу вас и вернусь домой. Найти караван из Гордеро — проще простого, и от Гордеро серты платят золотом, — Лафат был расслаблен, и, казалось, представлял себе, что мы уже там, и он собирается в обратную дорогу, смакует большой куш, с которым он может вернуться к своей семье.

— Сколько идти до Гордеро? — я надеялась, что этот «короткий путь», который знает Лафат займет минимум времени, и мы, наконец, уйдем с этих земель, где лично меня очень долго не забудут. Фалея сделает все возможное, чтобы сделать мне больно, уж в этом-то я была уверена!

— Через рундину мы войдем в Виелию, а потом я найду серту или два, которых нужно сопроводить до Гордеро. Так у нас будет охрана и еда в дорогу. Я заплачу за лошадей, несущих воду, и мы сможем часть дороги ехать на них.

— Так сколько до Гордеро? — переспросила я более настойчиво.

— Закончатся геранар и гертатор, — уже менее радостно ответил Лафат.

Крита рассказывала мне о временах года. Каждое из них имеет два месяца, но каждый такой месяц как наши полтора. Летние месяцы здесь и назывались геранаром и гертатором. Сейчас закончилась уже весна, значит, дорога займет целых полгода, если мерить временем, к которому я привыкла на Земле. В своей прошлой жизни. Полгода!

— Хорошо, Лафат, а нет какого-то города ближе? Большого и богатого? — на всякий случай переспросила я.

— Такого, как Гордеро, нет, Мали, и вы только там сможете быть в безопасности. Так сказал Парамай, — судя по его мимике, Парамай много чего сказал, но Лафат не намерен мне все это передать прямо сейчас. Хорошо, у нас впереди полгода, а значит, у нас еще будет время поговорить.

— Ну, Гордеро, так Гордеро. Говоришь, там есть все на свете? — я не задавала прямых вопросов, мне нравилось, когда люди сами, пускаясь в, казалось бы, короткое описание, начинают описывать вещи, о которых я вовсе и не знала.

— Да. Там вы сможете выйти замуж за ксинту или даже за серта, — пробасил он, и это означало, что великая честь быть женой ксинт и серт. Первое слово означало мастеровых, а второе — элиту для Лафата — купцов.

— А если не торопиться замуж? Я сама могу, например, открыть лавку, или еще что-то? — я и не думала, что этот вопрос вызовет такое недоумение не только у Лафата, но и у девушек. Позади меня хихикнула Палия.

— А ты не торопись смеяться, дорогая, лучше смажь лицо и шею маслом. Мы обойдемся, только оставь немного, пригодится, чтобы сделать прическу Крите, — с Палией разговора о наших отношениях так и не получилось, но как-то само в пути все наладилось, и я надеялась, что это мне не кажется и не обернется против меня потом.

— Лицо уже не горит. Солнце больше не страшно, Мали, — цвет лица Палии теперь был похож на естественный, но, когда она раздевалась, чтобы помыться возле воды я закатывалась от смеха: ее голова, ладони и шея были похожи на плохой фотошоп. Словно эти части тела просто прилепили к белому, как бумага туловищу чтобы посмеяться. Палия теперь тоже смеялась. Потому что я объяснила, что можно быть счастливой и не выходя замуж так рано. Я обещала доделать парик, и она теперь перед сном вынимала конец пряди и гладила его. В эти моменты мне становилось жаль ее.

Позавтракав, мы разложили вещи по мешкам, поделили их между собой и, набрав воды, двинулись вперед. Лес никак не заканчивался, но меня это даже радовало. Хоть я и хотела, чтобы дорога быстрее закончилась, но идти по городам было страшно. Перед глазами стоял рынок, где продавались люди. Попав на такой, нам больше ни за что не повезет оказаться у одного хозяина, а значит, побег будет просто невозможен, да и Фалея. Думаю, она знает, где искать таких, как я.

Я запуталась в днях и перестала их считать. Судя по тому, как Лафат смотрел на солнце, ориентировался он по нему. Я много чего не знаю, и потеряй мы Лафата, останемся как слепые котята на проезжей части. Мы выходили ночью, а к обеду вставали лагерем, потому что теперь даже сень леса не спасала от дикой жары. Казалось, воздух плавится. Птица этого треклятого Хирга либо тупая, как сибирский валенок, либо до местных муссонов надо было ждать и ждать, а она унесла свою жирную тушку подальше от стихии заранее.

Вечером, когда мы выдвинулись в непонятно какой по счету день, что-то изменилось. Сначала совсем неощутимо, но все мы начали переглядываться. Еще не понимая, что же так беспокоит, но пошли мы значительно быстрее.

Когда я совершенно точно почувствовала легкий «потягун», как называла сквознячок моя бабушка, поняла, что именно из-за него дорога стала сносной. Подол рубашки чуть двигался. Ветер будто скользил по самой земле, не поднимаясь выше колена.

— Скоро будет дождь. К утру мы войдем в Виелию. Начинаются ночи двух лун, и будет темнее, чем обычно, но спать ночью нельзя, иначе мы не дойдем до дождя, — объяснил нам Лафат и прибавил шагу.

Всю дорогу на нашем пути были ручьи, небольшие, но чистые родники. Несмотря на жару, вода была всегда, и теперь, когда мы вышли к огромной, как Кама, реке, я поняла куда эти ручейки стремились. Мы шли по их течению, и сейчас эти тоненькие венки тут и там, прямо у кромки леса, вливались в огромную артерию. Река ночью была черной, рябь от набиравшего силу ветра равномерно распределялась по всей ее глади. Луны соединились. Значит, Шоаран должен был приехать в дом «Двух лун».

Мне не было противно вспоминать его, даже наоборот, вспомнив его удивленные глаза от сказанного мной, я улыбалась. Вот бы знать, что между нами было. Уверена я была только в том, что не беременна, и это не только радовало, но и позволяло вспоминать об этом мужчине без отвращения и злости.

Виелия — земли, где живет Шоаран, но мы скоро их покинем, как только пересечем по самой границе с Алавией, по лесам и деревням, ночуя, где придется, придумывая что поесть. Достигнув границы Великих песков, мы будем в безопасности, если считать безопасностью почти три месяца дороги только по пескам, среди неких песчаных канафаров, унгаров, ворующих людей, и чертовых кошек, которых они описывают чем-то схожими с гепардами или рысями. А так, да, в полной безопасности.

Виелия открылась перед нами как на ладони. Границу мы прошли, о чем говорили пара столбов, на которые в лесу указал нам Лафат. В отличие от Алавии, которую я успела обозреть лишь от гор, откуда нас привели, и до местного рынка, эти земли начинались деревней. Но, судя по тому, что самой короткой дорогой мы прошли больше десяти дней, земли Алавии могли быть еще больше в ширину.

Домишки, казалось, пытались согреться друг о друга, жались по три — четыре крыши какой-то кучкой. Большие огороды, козы и коровы, пасущиеся на опушке леса, откуда мы вышли. Деревня была ниже, там, где река вбирала в себя еще множество ручейков. Отсюда ее хорошо было видно. Реки, близость к лесу и кое-какая защита от гор всегда были основными условиями для того, чтобы люди осели в этих местах, начали строить дома.

Судя по голым высоким берегам, были сезоны, когда река Барета поднималась и несла свои воды во всю мощь. Но даже сейчас она была внушительной.

Накрапывающий дождь становился все гуще и гуще, и небо, затянутое с рассвета в густые и плотные, как сытые бараны, тучи, говорило, что солнце сегодня мы не увидим.

— Мали и Палия будут говорить, что сопровождают Криту в Орландию. Это далеко, но мало кто из деревенских знает, что происходит дальше их деревни, — Лафат щурился, рассматривая убогие домишки. — Крита, не говори с ними совсем, потому что ридганды редко удостаивают таких вот людей своим вниманием. Пусть Мали говорит за тебя.

— А что я буду говорить, Лафат? — это было неожиданно, но я решила не показывать своего удивления.

— Говори, что охрану убили по дороге, а все сундуки с вещами разворовали, — ответил он и шагнул из леса к деревне.

— Сколько мы здесь пробудем? Может быть, нам нужно скорее пройти больше, Лафат? Ты сам сказал, что искать нас будут и здесь, — я боялась остановок, боялась, что наша расслабленность сыграет с нами плохую шутку.

— Ты не знаешь, что будет ближайшие дни? — он как-то странно посмотрел на меня и мне стало не по себе.

— Нет, — быстро ответила я и, обогнав его, схватила за руку. Он остановился и посмотрел на остальных.

— Мали, это не просто дождь, это стена воды с неба. В метре ничего не будет видно, если мы не найдем крышу, нам придется спать в лужах, — тихо сказала Крита и прошла вперед.

Суета в деревне только подтверждала, что они не преувеличивают. Мне пришлось быстро переодеть Криту в бордовое платье Фалеи, наскоро причесать волосы. Ладно, хоть моросящий дождь сделает ее волосы такими, как надо.

— Нам нечем заплатить, Лафат, — я хотела знать как можно больше еще до того, как мы увидим людей. Моя одежда служанки становилась все мокрее и мокрее, но Лафат, казалось, перестал торопиться. — Ты хочешь, чтобы мы промокли насквозь?

— Да. Потому что мало кто поверит, что мы долго шли в этом, — он указал на Криту, а потом велел ей сойти с тропинки. Видимо, по ней деревенские ходили в лес.

Подол красивого платья моментально намок и когда она сошла с жиденькой, пожухлой травы на тропу, к нему прилипла грязь и ветки.

Земля, высохшая за дни круглосуточной жары, отказывалась впитывать воду. Она как ртуть, скатывалась в лужицы, затянутые мельчайшими пылинками. Под горку идти становилось все сложнее.

Три крайних дома имели, видимо, общий огород или хозяева решили не делать лишнюю работу — отказались рубить в лесу жерди и корчевать бревна, чтобы поделить серое пятно земли. Посадки нуждались в поливе. Пока сложно было рассмотреть, что за овощи занимают почти весь огород, но крупные, как у кабачков, листья явно готовы были прекратить борьбу за свою жизнь.

То, что высажено все было рядами, отметало вариант самосева. Кто-то много и тяжело здесь работал. Горизонтальные жерди, привязанные веревками к столбам, защищали огород лишь от крупного скота. Козы норовили просунуть голову между палками и отщипнуть хоть сколько-то сочных листьев. Трава, по которой мы шли, уже сдалась. Казалось, ничто больше не в силах сделать ее зеленой.

Женщина в серой рубахе, подпоясанная так же, как на женщинах в Алавии, загоняла коз, ругала мальчишек, для которых процесс превратился в игру. Она торопилась и заметно переживала, что не соберет их в загон ко времени. Люди шли к лесу, обходили скотину, что норовила уйти под сень деревьев в поисках чего-то более сочного, чем сухарник под ногами. Они не выбирали своих коров и коз, гнали в деревню всех.

Лафат тихонько толкнул меня в плечо и указал на женщину:

— Попроси укрыться, но обязательно милостью Эрины, — шепнул он ровно до того момента, когда она заметила нас и уставилась на Криту, как на что-то, чего здесь быть точно не должно.

— Милостью Эрины, уважаемая, наша ридганда держит путь в Орландию, нашу охрану убили, и все имущество разворовали. Будьте так добры, дайте нам хоть какую-то крышу, — я заметила, что удивление женщины, слушающей меня с любопытством, сменяется настороженностью и, скорее всего, сейчас она начнет придумывать причину для отказа. — Отец ридганды щедро отблагодарит вас, как только мы доберемся до места, — закончила я.

— Я единственный из охраны, кто выжил и спас нашу хозяйку, поэтому некому отправить вперед гонца и просить помощи, я не могу оставить ее одну, — совершенно другим, каким-то грубым, незнакомым голосом добавил Лафат.

Рыжие кудри женщины намокли уже так, что вода с них капала ей на лицо, но она будто не замечала этого. Крупная капля скатилась по ее острому и тонкому носу и остановилась на самом кончике, ожидая еще немного дождевой воды, чтобы отяжелеть и упасть. Лет сорок, может чуть больше. Глаза цвета жидкой заварки, полные губы и глубокие носогубные морщинки.

— Я-а-а, — начала она высоким, но тихим голосом, глаза бегали по нам, будто искали что-то важное, — я могу оставить вас в сарае, а ридганда может спать в нашем доме. Только вот… там совсем бедно, и у нас нет подушек, — теперь уже извиняющимся тоном добавила она.

Я боялась, что она скажет, мол, нужно посоветоваться с мужем или отправить за отцом нашей псевдобарыни, но Лафат правильно все рассчитал: никто и носа не высунет в эту погоду, а деньги отца, готового отблагодарить, были последней каплей, которая перевесила ее метания в нашу сторону.

Крита свела брови, и это, скорее, выражало ее страх или нежелание ночевать отдельно от нас, но хозяйка моментально заметила и засуетилась, указывая нам дорогу. Дети остались загонять коз, но сейчас же бросили все и, открыв рты, рассматривали нас.

— Можете звать меня Сиалой, живем на три крыши. Наша семья и семьи братьев мужа. Детей много, но я приструню их, ридганда будет спать в тишине. Печь натопим так, что сырости не будет. Лес рядом, дрова есть, — задорно рассказывала она, а я осторожно подталкивала Криту, выискивая момент, когда можно будет шепнуть, что слуги могут спать с хозяйкой. Хоть по одной, но быть рядом обязаны, мало ли, барыня соизволит воды испить, или еще какая прихоть ей в голову взбредет.

— Я Мали. Спасибо вам, добрая хозяйка. Эрина видит вашу доброту, и ридган, когда узнает, что вы спасли его дочь, ничего не пожалеет, — пела я соловьем, скромно опуская глаза.

— Вот здесь вы спите, — помещение было чем-то вроде сеней. Постройка со щелями, но с добротной дощатой крышей. — Как ридганду устрою, покажу, где взять сено и покрывала. Если много принести, никакой сырости не почуете, — Сиала говорила тихо, видимо, чтобы не отвлекать ридганду от ее ридгандовских мыслей плебейскими делами.

— Эрина Милостивая да хранит ваш дом, да не оставит она ваших детей, — бормотала я, чтобы хоть как-то заполнить паузы.

Лафат аккуратно ткнул меня рукой в бедро, и это, скорее всего, означало, что пора остановиться. Ну, переиграть я могла, бесспорно, потому что актер из меня был не очень. Хозяйка тем временем открыла дверь в избушку, которая построена была то ли из торфа, склеенного глиной, то ли из глины с добавлением мусора. В общем, такое мы называли обычно «из всего на свете и палок».

В двери щелей не было только потому, что на щели были набиты доски изнутри. Из-за этого дверь была тяжелой. Два небольших окна и так почти не давали света, а при нынешней погоде казалось, что тьма там «хоть глаз выколи».

Печь из камней, склеенных глиной была справа, она делила кухню с углом, где находилась хозяйская спальня. Это стало понятно только потому, что здесь на высоте сантиметров двадцать стоял топчан шириной с кровать «полуторку». Небогатый матрац, набитый, вероятнее всего, соломой, свернутые покрывала, которым плохо удавалась роль подушки, лежали ровно, как в гостинице. Покрывало висело у печи. Скорее всего, сырость, что принесло сегодняшнее утро, дала о себе знать, и хозяева проснулись в волглой постели.

Сиала указала на кровать, но прежде бросилась в угол, из которого достала новый отрез ткани и застелила им постель. Подушки завернула в такие же новые отрезы, осмотрела со стороны и, видимо, довольная проделанной работой, обратила взгляд на нашу «ридганду».

— Снимайте это. Грязное все. Я сейчас прополощу и у печи развешу. К утру будет чистым, — суетилась она и, со все еще протянутой под платье рукой, бросилась к печи, где, вероятнее всего, еще тлели угли. Она отставила тяжелую чугунную заслонку и подкинула три толстых ветки, что лежали на полу. — Сейчас отогреетесь, отдохнете, а я к тому времени и поесть соберу, — ее глаза шарили по нам, нашим сумкам.

— У нас есть кое-что. Можете добавить в похлебку, — я отдала ей сушеное мясо. Осталось его не очень много, но хоть что-то.

— Хорошо, значит, сделаю похлебку, — она осмотрелась, поняла, что Крита не торопится раздеваться при ней, аккуратно указала мне, что платье надо вынести на улицу и вышла.

Лафат, Палия и Дашала остались в сенях, и гостеприимная хозяйка продолжала свою суету там. Сейчас она советовала Лафату из какого угла сарая лучше принести сено. Тот молча поддакивал.

— Раздевайся, иначе, она не оставит нас в покое, — я осматривала грубый деревянный стол рядом с печью. На нем стояли глиняные крынки, такие же миски и кружки. Пара деревянных ложек позабавила меня, и я с трудом сдержалась, чтобы не сыграть на них, как мы делали это в школе.

Три лавки, скорее всего, по количеству детей, не застелены вовсе, но возле печи на сундуке лежала горка шерстяных одеял. Бедность, как говорится, не порок, но это даже не бедность, это жизнь на грани выживания. Я вспомнила моих обеих бабуль, которые ели что придется больше года и решила не ныть. Поди не сахарная, что-нибудь, да придумаю. У них есть козы, может, Сиала будет давать хоть сколько-то молока…

— Я не могу спать здесь одна, Мали, — Крита наконец сняла платье и осталась в рубахе, в которых ходили девушки в доме Фалеи ежедневно. Сейчас я понимала, что у Фалеи было очень чисто.

— А ты и не будешь одна. Мы если в эту сырость будем спать там на сене, ноги отбросим через пару дней. Будем спать здесь, а ты делай вид, что без нас боишься, хозяйка, — улыбнулась я и, сняв грязное платье, присела рядом с Критой.

Мыло мы использовали в дороге. Мылись, стирали одежду, и сейчас я боялась спросить у хозяйки хоть маленький кусочек. Грязными у нас были только ноги, так что мыться пока было не обязательно, а вот через пару дней, пожалуй, мы, привыкшие к доступному постоянно душу, захотим помыться.

— Идите сюда. Грязное снимайте, кому нечего надеть — под одеяла, а я скажу, что входить нельзя, — я содрала свою одежду, платье Фалеи и плащи, кивнула Палии в сторону двери, и мы вышли. Дашала с удовольствием взяла шерстяное покрывало и завернувшись в него, прижалась к теплой печке. Мы не спали всю ночь, и сейчас мечтали только о том, чтобы лечь.

— Ридганда довольна? — заискивающе спросила хозяйка, принимая у меня одежду.

— Да, если бы не вы, кто знает, что бы с нами случилось. Только, не говорите особо кто мы, мало ли, позавидуют вам, да и навредят. Люди разные, — добавила я и побежала за Сиалой под другой навес, где были оборудованы поилки для скота.

Там мы замочили вещи, а платье Фалеи, которое здесь было так же неожиданно, как попугай среди галок, Сиала замочила отдельно. Деревянные широкие бадьи заменяли тазы. Я заметила, что хозяйка берет воду из длинных колод и присмотревшись, поняла, что они вырублены из целых стволов дерева. Вода стекала в них с соломенных крыш, что опускались достаточно низко. Умно, только вот раз дожди здесь бывают нечасто, зачем эта водосборная система, — подумала я.

— Через пару дней вода в реке станет мутной, и еду готовить можно только отсюда, — заметив мое выражение лица, сказала женщина. — Не напиться ею, но хоть так, — она улыбнулась и продолжила шоркать ткань между кулаками. Никакого мыла здесь не было. Что там говорила бабушка? Зола и жир? Ну, если все будет так плохо, то и это найдем.

Лафат, выбрав себе одеяло, остался спать в сенях. Принесенной соломы хватило, чтобы законопатить щели в ближнем к дому углу и сделать просторную и мягкую лежанку. Я сдвинула две лавки к печи так, чтобы лечь к ней спиной, а Крита, Дашала и Палия легли на кровать.

Лафат заглянул к нам, поманил меня в сени и указал на затвор, который он починил:

— Сразу не откроют, но как услышишь, вставай, — кратко сказал он и, улегшись в достаточно пышную нору, с головой укрылся одеялом.

— Я сказала хозяйке не ходить к нам до самого вечера. Если замерзнешь, приходи, — ответила я и ушла в дом, где мы плотно закрыли ставни, приготовив на всякий случай плошку с жиром и тонкой веревочкой. Вероятно, она служила здесь осветительным прибором. Ну, хоть жир искать не придется, — подумала я, свернула одеяло под голову и, прижавшись спиной к теплой печи, мгновенно заснула.

Глава 21

Проснувшись, я не могла понять того чувства беспокойства, что навалилось, как только я открыла глаза. Зеленоватый свет заливал комнату, как тогда, там, в домике у Фалеи. Оглядевшись, я вспомнила, что мы в доме, который уступила нам женщина. Сиала.

Видимо, Крита достала из мешка тот самый мох, прихваченный с собой. Девушки спали. Все трое обнявшись. На улице лил дождь. Такой шум можно было услышать разве что возле плотины. Я аккуратно открыла дверь в сени и услышала, как в углу перестал храпеть Лафат.

— Ты куда? — солома зашуршала, и я увидела его голову, наклонившуюся в свет дверного проема.

— Сейчас вечер или утро? — спросила я, не торопясь ответить на его вопрос.

— Ночь. Сиала приходила. Принесла еду и дрова. На печи стоит похлебка. Все поели кроме тебя. Ты спала как мертвая, — спокойно рассказал он обо всем, что я пропустила.

— Хорошо. Этот дождь… Он и правда будет идти три дня?

— Да. И дороги размоет так, что сохнуть будет еще рундину, но мы выйдем тем утром, когда появится солнце.

— Хорошо бы побыстрее, Лафат. Я боюсь, что за нами придут, — наверно, мне просто хотелось, чтобы он успокоил меня, уверил, что все переживания напрасны.

— Теперь точно не придут. Дорога в Виелию через столицу короче, и нас могут ждать там, но мы не будем заходить в столицу, Лафат встал и, подтолкнув меня внутрь, вошел в дом и закрыл дверь.

Он сам помешал в котелке варево, больше похожее на то, что моя бабушка варила свиньям. Склизкую кашу почему-то назвали похлебкой. Мы ели вдвоем, молча, стараясь не шуметь. Видимо, в бульон был добавлен какой-то овощ вроде картошки, и он, разварившись, сделал суп кашей.

После ужина я снова легла и заснула в ту же секунду. Утро было чуть светлее ночи. К дождю добавилась гроза, а молнии освещали улицу так, что казалось, в щели ставен светят сильными прожекторами.

Три дня мы спали и ели. Я хотела было заняться париком, но руки будто отказывались выполнять кропотливую работу. Хотелось, чтобы все вещи были собраны в сумку. Я готова была бежать в любую секунду и этого же требовала от всей нашей группы. Спала я в сапогах.

Дождь закончился ночью, и я проснулась оттого, что привычный уже шум будто отключили. На улице послышались голоса. Люди выходили на улицу, чтобы уже в темноте проверить скот, натаскать воды и дать корм. Они говорили громко, как днем.

Сиала принесла суп, часть нашей одежды, что сушилась в другом доме, и сказала, что утром можно будет помыться. Как только мужчины уйдут из поилки. А теперь нужно было спать и молиться, чтобы Хирг больше не лил воду за землю, призывать Индару — богиню, которая расцвечивает небо радугой, предвещающей солнце и нарождение урожая, а значит, и приход Эрины.

Встали мы с первыми лучами солнца. Распахнув ставни, я увидела ту самую радугу, о которой говорила Сиала. Ну и слава этим вашим богам. В общем, все было логично: после жары проливные ливни, после ливней радуга и солнце, но раз хотят верить, что все это Хирг, Индара и прочие, пусть молятся, а нам пора помыться и выходить. Дорога давала ощущение, что мы удаляемся, убегаем, уходим от Фалеи.

Сиала дала маленький кусочек мыла для нашей «ридганды». Когда я сопровождала «барыню» к месту омовения, успела прошептать, что если измылит все мыло, будет нести два дня все наши мешки.

Помывшись и перекусив на этот раз отваренными плодами, и правда, похожими на картофель и тыкву одновременно, мы поблагодарили хозяев и вышли из деревни. За лесом Крита сняла бордовое платье, туго свернув, засунула в мешок, подпоясала рубашку, и мы пошли быстрее.

Мне было стыдно перед Сиалой за то, что вряд ли какой-то ридган отправит к ней человека с платой за спасение его единственной дочери. Успокаивало лишь то, что мы не сильно их объели — овоща этого в огороде было столько, что можно прокормить три таких деревни. А то, что спать пришлось в чужом доме, так теперь оценят, как хорошо у себя. Все познается в сравнении.

По грязи мы шли босиком. Иногда ноги увязали почти по колено, но Лафат вытягивал зазевавшуюся беглянку, какое-то время тянул за руку за собой, чтобы задать темп, при котором грязь работает как Ньютоновская жидкость. Он точно хорошо знал все, что связано с длительными переходами, и еще через неделю дороги, когда все подсохло, как и наши желудки, велел оставаться в лесу и ждать его.

Через день, когда мы начали уже думать, что он нас бросил, он вернулся с тремя неизвестными мне птицами и мешком, из которого капала кровь. Крита и Дашала моментально вскипятили воду, ощипали что-то среднее между голубем и уткой, вычистили внутренности и поставили варить в двух котелках. Я безотрывно смотрела на лежащий у дерева мешок с подсыхающей по кругу кровью.

— Что там, Лафат? — я не хотела думать, что он принес нам чью-то голову, но мысли были именно такие.

— Это печень мертвой кошки, — спокойно сказал он и продолжил дальше подкладывать в костер ветки.

— Зачем она? Где ты ее взял?

— Не я убил ее. Кто-то ранил, она далеко ушла и умерла. Стрела была в ноге. Есть ее нельзя.

— А зачем нам ее печень?

— Утром она запахнет, и я продам ее рыбакам. За нее дадут хорошо. Дадут деньги и сушеную рыбу.

— Зачем им эта печень? — удивленно спросила я, все еще косясь на кровавый мешок. Судя по очертаниям и размеру содержимого мешка, либо кошка была алкоголиком, либо это очень большая кошка!

— На нее придет столько рыбы, что они несколько дней будут просто погружать сети в воду и вытаскивать. Печень кошки пахнет сильнее всего. Рыба придет даже от Большой воды, — голос Лафата звучал уверенно, и мне от этого было спокойно.

Птицу мы разорвали и бросили обратно в бульон. Так есть его было приятнее. Очень жирное варево быстро вернуло к жизни и желудок, и разленившийся, думающий только о пище мозг. К вечеру голова стала светлой, появилось настроение и даже уверенность, что все получится.

У нас было перо Хирговой птицы и печень какой-то суперкошки. И если следующим звеном наших находок станет говорящий кузнечик, я решу, что попала не на другую планету, а в дурацкую сказку, и так уже должна селянке за ночёвку. Лишь бы не пришлось просить муки у мельника, чтобы отдать ее кузнецу за подкову, как это было в играх, которые нравились сыну.

Я вдруг поняла, что начала смиряться, начала принимать эту жизнь. Вот уже и прошлая жизнь кажется чем-то нереальным, будто сном. Длинным, красочным сном, от которого просыпаются либо в слезах, либо от хохота. Мирило с этим миром то, что если бы моя прежняя жизнь и правда была сном, то просыпалась бы я в холодном поту. Так что, все не так уж и плохо.

Солнце после трехдневных ливней еще не успело прогреть землю, но утренняя сырость и туманы не давали спать долго. И всё же просыпались мы отдохнувшими, потому что температура ночами была ниже привычной.

Лафат ушел рано утром, а вернулся после обеда. Птицу, что осталась с прошлого дня мы доели утром, как он велел, иначе все испортилось бы еще до вечера. Весь день мы собирали травы для чая в дорогу, купались и слушали рассказы друг друга о прошлой жизни.

— Я был в Барете. На рынке взял все, что понадобится в дорогу по Большой пустоши, — объявил Лафат, кинув два полных мешка перед нами и принялся жадно пить из котелка отвар, который уже остыл.

Я вынула из его котомок несколько легких покрывал, тряпичные мешочки с сухой рыбой и мясом, какими-то ягодами и крупой.

— Все это можно есть сухим. Когда я найду ридганов, которым нужен проводник в Гордеро, мы купим лошадей, несущих воду, теплые одеяла и другой еды, — Лафат взял из мешочка несколько лепестков сухой провизии, закинул в рот и прилег, закрыв глаза.

Вечером мы вышли в сторону границы Виелии и Большой пустоши. Иногда они называли ее пустыней, но я понимала одно — место, которое «коротким путем» можно пройти за пять наших месяцев, даже в моем времени не назвали бы лучше.

Через пару дней Лафат остановился как всегда неожиданно и велел оставаться здесь. Собирать травы. Мы собирали их каждую остановку, потому что, иначе, в дороге, нам пришлось бы пить просто кипяченую воду. Он ушел рано утром, а нам оставалось ждать. По тому, как он оделся, используя аж два покрывала, одним из которых замотался сам, а вторым накрыл голову, я поняла, что отправная точка уже рядом, и это его переодевание рассчитано на ридганов. Выбирая проводника, они должны видеть не обычного мужика в штанах и рубахе, а аутентичного пустынного жителя.

Вернулся он ночью. Я не спала, боясь, что наша близость к городу может сыграть плохую шутку: три женщины и девчонка — лакомый кусок для желающих подзаработать. В рабство больше не хотелось от слова «совсем».

— Три ридгана согласились выйти караваном. Через день мы выходим. Завтра я заберу часть платы и куплю четыре лошади. Делайте все, как я сказал, — он знал, что я не сплю и присел сразу возле меня. — Все должны надеть накидки. Палию я представлю, как ридгана, который сопровождает сестер в Гордеро. На голове она будет носить ташкан, как и все мужчины в караване. Ваши лица видеть не должны. Крита похожа на местных ридганд, а ты, Мали и Дашала — не похожи.

— Дашалу можно представить твоей дочерью, Лафат, — не подумав, «брякнула» я.

— Нет, балайки не выезжают из дома.

— Я постригу ее, и ты скажешь, что она — твой сын. Девочке будет тяжело все это время сидеть под покрывалом, — мне хотелось, чтобы хоть она не испытывала тяжести дороги в полной мере, как придется нам.

— Я согласна, Мали, остриги меня. Я буду вести себя как сын Лафата, который учится у него ремеслу, — тонкий голосок девочки за моей спиной вызвал улыбку.

— Тогда, ты должна будешь молчать и слушать меня. Иногда я буду грубо ругать тебя. Это нехорошо для девушки, — пытаясь уйти от этого разговора, ответил Лафат.

— Я готова молчать, Лафат. Так нам всем будет легче, правда. Иначе, три женщины в покрывалах — три вопроса о них. Пусть их будет двое, — малышка, несмотря на свой рост, имела достаточно умную голову.

— Хорошо, тогда разбирайтесь с волосами сейчас. Утром ты идешь со мной, — Лафат завернулся в покрывало и моментально заснул.

Я тоже заснула, потому что знала, как чутко спит этот великан. Завтрашний день нес много нового, и кроме молитв мы ничем не могли помочь Лафату.

Гордеро все описывали как Мекку, которая принимает не всех, но если ты там понадобишься хоть десятку людей, жизнь может оказаться сказкой. Из Гордеро не увозят людей в рабство, если у тебя есть занятие. Город дает множество шансов. Я вспомнила Ленинград, который после деревни казался мне чем-то необыкновенным, волшебным. Я запомнила одно — возможность дается единожды, и если ты не используешь ее, можешь и вовсе забыть о ней. Я готова была рвать и метать, чтобы получить место под местным солнцем, но если проблемы не закончатся и в этом прекрасном месте, я обещала себе не сдаваться.

Вечером следующего дня Лафат с Дашалой вернулись, и он велел собираться. Планы были непростыми: час дороги до места сбора, знакомство с транспортом, перекус наскоро и встреча с людьми, чьи караваны должен был вести Лафат. Сердце мое билось от страха. Боялась я больше того, что нас поймают прямо на границе, а не этих мифических кошек размером с льва.

Вещи, что принес Лафат, были чем-то совершенно удивительным: широкие, но легкие штаны, рубахи с длинными рукавами, покрывала, к которым были приспособлены завязки, из очень легкой ткани, которую нужно будет наматывать на голову, если мы попадем в песчаную бурю. Вот это «если», я уверена, за пол года повторится не раз. Уж если это пустыня, то буря там — единственное развлечение, и съедим мы этого песка немало.

Когда совсем стемнело, мы подошли к дому, где, скорее всего, останавливались путники, что-то вроде местной гостиницы. И здесь я поняла, почему Лафат называл лошадей “несущими воду”. Никакие это были не лошади. У обычной коновязи длиной метров в сто стоял ряд верблюдов. Да уж, эти точно несут воду. Отчего мне даже не пришло это на ум? Часть верблюдов лежала чуть поодаль, но рядом с ними, прямо на земле сидели мужчины. Скорее всего, погонщики.

— Мы не пойдем вместе в дом. Я приведу лошадей, и вот здесь, возле этих деревьев мы отдохнем. Здесь никто не обратит внимания. Даже редкие ридганды предпочитают спать на земле, а не в этом доме. Иначе, утром вся одежда будет в маленьких тварях, что пьют кровь, и вывести их может только огонь, — объявил нам Лафат и ушел за дом. Мы стояли как вкопанные, боясь пошевелиться и тем более выйти из-под прикрытия леса.

Три верблюда плыли за ним как огромные воздушные шары на веревочках. Чинно и плавно, без суеты, не стараясь обогнать друг друга, они были послушны ему, и это радовало, но страх от мысли, что мне придется на него сесть никуда не девался.

— Отдыхайте. Скоро мы будем выходить. Я разбужу и покажу, как укладывать вещи и как сесть, — привязав этих огромных, вечно что-то жующих монстров к коряге, что оказалась здесь не случайно, а тоже была местом для привязи, он указал на место для сна.

Мы свалились, не в силах спорить или что-то выяснять. Долгая дорога сюда вымотала настолько, что силы просто закончились, как заканчивается объем батареи.

Каждой полагалось одеяло, два покрывала, несколько тряпок для лица, наполненная водой кожаная емкость и мешок с провизией. Воду полагалось беречь. Вся еда будет несоленой и только там, где позволит Лафат, да и соль, впрочем, была вся у него.

Лафат сам закрепил весь скарб на спине верблюда так, что ненужные пока вещи стали отличным креслом между двумя горбами. Я и не представляла, что, если правильно привязать себя, в дороге можно было даже дремать.

Мы выехали первыми. Лафат сказал, что пока нас будет вести другой человек, которого он нанял погонщиком. Он указал на похожего на себя, темнокожего, но явно старше и суше, чем он, мужчину. Лафат же в это время соберет и выведет караван ридганов, и как только мы услышим его клич, головы нам придется покрыть и не разговаривать. Он все будет передавать через Дашалу, с которой они будут ехать на одном верблюде по очереди.

Я считала, что пустыня начинается сразу: заканчивается плодородная земля, караван ступает на песок, и он длится до горизонта и за ним. На деле все оказалось совсем не так. Мы шли по равнине, покрытой высокими травами, кустарниками, проходили мимо озер и в первые пару часов даже вдоль небольшой реки. Но ближе к вечеру все стало незримо меняться: травы становились все тоньше и ниже, кустарники встречались крайне редко, а потом и вовсе пропали.

Я переживала, когда Лафат передал нас некоему Джору — немолодому темнокожему мужчине с грустными глазами и огромным тюрбаном на голове. По нашей легенде мы сопровождали Криту в Гордеро, где ее ждал жених. Рассказ о том, что изначально все было, как надо: и сопровождение, и приданое, Джору слушал, цокая языком и качая головой. Сейчас он молча ехал первым, и я боялась, что мы отстанем, или наши верблюды повернут не туда.

Когда позади вдалеке раздался не то вскрик, не то всхлип, Джору остановился и наши верблюды тоже встали.

— Идем тихо. Лафат скоро нагонит нас, — сказал он, обернувшись, и его верблюд пошел дальше, но я бы не сказала, что скорость снизилась. Не представляю, как она переключается на верблюде. Мой был очень любопытным, поскольку вертел головой по сторонам, как девушка на танцах в поисках любимого, который пригласил ее, а сам не пришел.

— Надо накинуть эти покрывала, Мали. Думаешь, уже пора? — спросила Крита. Она ехала передо мной, сразу за Джору.

— Ну, видимо, да, но я еще не вижу никого позади, — ответила я и обернулась еще раз. За мной следовала Палия. Казалось, она вовсе забыла думать о своих волосах. Голова ее теперь была укутана в такой же объемный кандибобер, как у Джору. Загар наконец прилип к ее лицу, и теперь ее смело можно было принять за казашку. Не знаю, как им всем, а мне она теперь нравилась больше. Да и не во внешности даже дело. Девушка стала живой, любопытной, активной.

— Там далеко есть голоса, — подтвердила Палия, но я ничего не смогла рассмотреть. Солнце садилось теперь совсем иначе, не как в Алавии. Темнота словно впитывала в себя все окружающее.

Мы накинули покрывала, договорившись, что будем подзывать к себе Дашалу, которую теперь звали мужским именем Даш. Лафат бережно относился к девчонке, но предупредил и нас, и ее, что некоторые упреки в ее сторону он просто обязан будет выкрикивать — иначе погонщикам будет странно видеть сильно теплое отношение к ученику.

Песок уже начал перемежаться с почвой чаще, и редкие кустики, к которым верблюды опускали головы, казались действительно богатой растительностью.

— Здесь будет первая остановка. Выходим рано. Можно сойти и приготовить место для сна, — Джору подошел к каждому верблюду и набором непонятных мне слов заставил их преклониться. Мы сошли и стащили привязанные одеяла. Джору понял, что мы не знаем, как поступить дальше, да и голоса приближающегося большого каравана были слышны все сильнее.

Он достал из тюков короткие, сантиметров по сорок, палочки, расставил их по какому-то понятному только ему принципу и попросил подать ткани, что мы везли свернутыми в рулон. Закинул ткань на палки. Получилось что-то вроде грядки, на которой высадили капусту, но, боясь заморозков, хозяева решили накрыть рассаду специальной агротканью.

Вот под это вот строение мы должны были залезть и, завернувшись в одеяла, спать. Ладно, это ерунда, тем более, усталость после первого дня была страшной, да и встречаться глазами с людьми, которых вел Лафат, мне не хотелось.

— Устроились? Здесь еда, можете перекусить. Воду пейте, утром я принесу свежую, — бросив что-то под наше покрывало, быстро сказал Лафат и пропал.

— Крита, давай достанем наш свет, — предложила я, вспомнив о мхе. — Палия, ты голодна?

— Я бы пожевала что-нибудь, иначе, внутри урчит так, что и вам спать не дам, — хохотнула она и перевернулась, как и я, на живот.

— Вот, так веселее. Надо сказать Лафату, чтобы Дашала на ночь приходила к нам. Ведь Палия теперь тоже мужчина — мой брат, который сопровождает меня к будущему мужу, — ответила Крита и вынула из мешка наш зеленоватый свет.

Мы лежали, упершись на локти, головами к середине, жевали сухое мясо и подсохший хлеб, который Лафат, видимо, купил, когда мы ушли. Где-то далеко выла собака или волки, но мне не было страшно. Усталость и радость, что мы миновали земли, на которых подстерегала опасность, были так велики, что остальным чувствам просто не хватило бы во мне места.

— Вот бы посмотреть, что они везут, и сколько там людей, — услышала я сквозь сон голос Криты.

— Лучше нам вовсе не знать ничего о них, Крита. Вот доберемся до вашего Гордеро, там и будем рассматривать всех, сколько вздумается, а пока сидим ниже травы и тише воды, — ответила я и заснула. Было тепло, мягко и тихо. Верблюды издавали звуки, немного похожие на те, что издают лошади. Первое время я вздрагивала, но сон все оказался сильнее.

Проснулась я оттого, что стало прохладно. Оказалось, что я разделась во сне, а ногу просунула по другую сторону палочки-опоры. Легкий ветерок то надувал, то опускал полог. Вот нога-то и стала виновницей моего пробуждения.

Выйти в туалет, а в нашем случае «до ветра», как говорил дед, я долго не решалась. Джору предупредил, что лагерь ридганов стоит дальше, и мы можем выходить к восточной стороне нашей палатки. По-пластунски я выбралась из-под навеса и засмотрелась на небо, которое здесь было открыто от края до края. Ни гор, ни деревьев, будто это неведомая и нежилая планета, хотя то, что она неведомая, и так было правдой.

Почти прозрачные очертания лун, которых снова было две, должны были вот-вот растаять, уступив место солнцу. Горизонт уже тронуло красным. Я восхищенно смотрела не него ровно до того момента, пока не вспомнила, что эти виды будут каждое утро. Почти полгода!

Лагерь, который стоял в трехстах метрах от нас, оказался очень большим. Это больше походило не на лагерь, а на ярмарку, которую развернули в саванне. Палатки у них были более высокими. Думаю, там легко можно было сидеть, не вжимая голову в плечи, в страхе собрать весь потолок в одну кучу.

Люди за палатками были заняты разведением костров, кто-то шел издали с палками на плечах, напоминавших коромысла. Значит, где-то здесь была вода, но почему тогда мы не встали возле нее?

Сделав свои дела, я попила, бережно сливая воду умылась, протерла шею и поняла, что есть хочется просто зверски. Ночи теперь были нежаркими, и после отдыха хотелось чего-то питательного.

— Укройся. Лучше, чтобы они не видели вас вообще, — голос Лафата обрадовал меня, ведь мы так и не виделись после нашего ухода с Джору.

— Лафат, можно что-то поесть? Я обещаю в дороге не просить есть постоянно, но сейчас есть хочется просто зверски, — укрывшись покрывалом и отвернувшись от лагеря, ответила я.

— Это со всеми так. Три дня есть хочется постоянно. Особенно ранним утром. Здесь не так, как в Алавии, Виелии да и везде, — добродушно ответил Лафат. — Сейчас я заберу воду и приготовлю еду, которую едят все люди Великой пустоши.

Глава 22

Лафат накормил нас очень жидкой кашей. Вкусной и настолько насыщенной, что, накинувшись сначала на хлеб, которым хотелось закусить каждую ложку, мы после пары минут отложили и хлеб. Что-то похожее готовила бабушка и называла «заварихой». На молоке она варила муку, и в ней совсем не было комочков. Как очень густой кисель, но молочный, со сливочным вкусом, солоноватый.

— Лафат, на чем ты ее сварил? — я не верила, что в дороге можно было сохранить молоко.

— Это дает лошадь, несущая воду. Та лошадь, на которой иду я. Большинство времени я не сажусь, чтобы ей было легко, но так у нас постоянно будет ее молоко, — гордо ответил мужчина, и я готова была его расцеловать. — Там, где совсем нет дров, мы будем просто оставлять в нем сухой хлеб, а к утру он разбухнет, станет чуть кислым.

— «Сухой хлеб»? — переспросила я.

— Да, это то, из чего делают хлеб, — он быстро потер и указательный пальцы между собой, и я поняла, что он имеет в виду именно муку! Значит, если замочить ее в теплом свежем молоке, она напитается молоком, которое позже скиснет. Получается очень даже йогурт со злаками!

— Хорошо, что мы идем с тобой, Лафат, иначе, мы точно бы не выжили здесь, — я не знала, как отблагодарить нашего спасителя, но улыбка и хорошее отношение не нужно покупать и нести с собой в огромной и тяжелой сумке. Пока так, а потом, если все сложится так, как я хочу, «никто не уйдет обиженным»[1] — вспомнила старую и известную, наверное, всем моим ровесникам из прошлой жизни фразу из книги.

Большой лагерь быстро сворачивался. Нам теперь было положено выйти позже.

Теперь мы могли смотреть на них, и мне этот вариант нравился больше. Лафат усадил Дашалу на верблюдицу, которая кормила нашу команду, а сам шел пешком. До обеда это было возможно, а вот потом, когда солнце начинало припекать, он отправлял ее к нам, и мы по очереди легко поднимали ее к себе. Девочка теперь, и правда, походила на мальчишку: шустрая, с горящими глазами.

На пятый день, когда я готова была уже все послать к черту и вернуться назад, случилась заминка.

— Лошадь старшего ридгана не пойдет до вечера, — заявила Дашала, дождавшаяся нас. Она запрыгнула ко мне как заправская погонщица, просто поймав мою руку. Верблюды теперь были для нее организмом — напарником.

— Мы тоже остановимся? — переспросила я.

— Нет. Лафат сказал надеть покрывала. мы пройдем мимо ридгана. С ним останется Джору. Как только лошадь сможет идти дальше, они нагонят нас. к ночи будут на нашей стоянке.

— А разве ночью они не могут потеряться? — мне бы не хотелось, чтобы меня при случае тоже оставили с верблюдом и погонщиком посреди песка и редких клочков почвы. Ни тебе сотовой связи на случай, если что-то пойдет не так, ни оружия против бандитов, в общем, б-ррр.

— Нет, Лафат будет делать для них знаки по дороге, — как-то совсем уж уверенно ответила Дашала, словно понимала о чем говорит.

— Ну, ладно. Ты спроси у него — не придется ли нам тоже вот так «загорать» с нашими верб… лошадьми.

Мы накинули покрывала поверх дурацкой сетчатой ткани. Так лицо оставалось закрытым глухо, но ткань была тоньше, что позволяло дышать, да и просматривалась изнутри хорошо.

Впереди стояли два верблюда, я узнала Джору, разводящего «быстрый», как они говорили, костер. Собиралась сухая трава, веточки, что приносит сюда ветром, колючие ветки от кустарника, который с удовольствием ели верблюды. Небольшой котелок ставится прямо на эту кучку. Поджигается такой костер моментально. Горит он сильно и очень быстро. Вода не успевает закипеть, но хорошо прогревается.

В дороге нельзя пить холодную воду, иначе жажда будет с тобой постоянно. Это важное правило, которому следуют все караванщики.

Джору присел, чтобы разжечь костер. Второй мужчина раскладывал скрутку из ткани на прилегшем верблюде, а ее конец натягивал на колышки, сооружая палатку.

Когда мы поравнялись с ними, он закончил с навесом, присел, поднял голову на нас. Если бы я не пропустила веревку от шеи верблюда, отрегулировав размер под спиной и не уложив под поясницу одеяла, то свалилась бы прямо под ноги к Шоарану. Да, это был он. Это точно был тот мужчина, опоивший меня ночью. Тот мужчина, объятий которого я так хотела в ту ночь. Он не стал рассматривать нас, видимо, это считалось неприличным, а я вращала лишь глазами, боясь повернуть голову. Покрывало не должно даже помяться!

Холодный и липкий пот катился по моей спине. Какого черта ему понадобилось в Гордеро? А если и Фалея здесь? Нет, она не поехала бы в такую даль. Полгода дороги! Кто останется в ее «чудесном» доме хозяйкой? Нет, она относится к тем, кто не доверяет даже своей матери.

Эта мысль, хоть и была мною опровергнута и откинута, чуть не сыграла со мной злую шутку, но, когда тени от оставшихся позади мужчин перестали тянуться по земле слева от меня, я скинула с лица дурацкую марлю и глубоко вдохнула. Передо мной ехала Крита. Судя по ее прямой, как струна, спине, думаю, она тоже узнала его.

Лафат обязан был предупредить нас. Или он не видел Шоарана у Фалеи? А для ридганов все рабы на одно лицо, так что тот и вовсе не рассматривал его лицо. Оставалось надеяться на то, что хоть они друг друга не узнали.

Так, уговаривая себя, стараясь наладить сердцебиение, я ехала еще минут сорок, пока не увидела Дашалу, бегущую к нам, не дожидаясь, когда наши верблюды достигнут места, где она сошла.

— Дашала, беги обратно и скажи Лафату, что нам нужно поговорить. Это очень срочно и это о нашем с вами деле. Тот ридган, что остался позади… он… я его знаю. Он был у Фалеи, — когда Дашала услышала это имя, она снова стала маленькой испуганной рабыней. Куда-то подевался тот свободный, словно ветер, сорванец, сроднившийся с величественными «кораблями пустыни».

— Она нас снова заберет? — тихо произнесла девочка. Она даже не стала ловить мою руку, как всегда делала прямо на ходу, чтобы подняться ко мне. Она шла рядом, изредка поднимая на меня глаза, чтобы посмотреть — не вру ли я, чтобы успокоить ее.

— Никогда, да и женщин в караване нет. Не бойся. У Фалеи он видел только меня, Дашала, — ответила я и подогнала ее вперед, к Лафату.

— И меня, — голос Палии за спиной, словно камень стекло, разбил все мои доводы о нашей безопасности.

Лафат как будто не был удивлен тем, что я сообщила ему. Он внимательно выслушал мой рассказ о Шоаране и Фалее, о том, что меня он узнает без проблем, а может, и его тоже, ведь он был частым гостем в этом отвратительном доме.

— Что ты молчишь, Лафат? Ты не испуган и не удивлен, — стараясь не срываться на истерику, спросила я.

— Договаривался его слуга, а когда караван начал собираться, я его увидел. Он не знает меня, а я его помню хорошо. Еще до того, как ты появилась в доме Фалеи, он приезжал туда с ридганом Форусом. Вот тот-то меня знает хорошо, и если бы с ним пришел Форус, нас в тот же момент могли бы забрать его люди.

— Что нам делать, Лафат, — каждая мышца моего тела словно вздрагивала, представляя, что нас узнают и вернут обратно.

— Ничего. Просто не показываться ему, — коротко ответил Лафат. Мы встали лагерем далеко за полночь. Шли еще очень долго в полной темноте. Лафат был бы хорошим капитаном, ведь скорее всего, ориентировался он по небесным светилам, потому что больше было не по чему. Последние пару дней казалось, что мы ходим по кругу — один и тот же пейзаж давил на сознание, заставляя нервничать.

Есть теперь хотелось меньше, но пить хотелось постоянно. Кроме этого, от безделья и постоянного ровного покачивания начинало подташнивать. Дороги назад не было, а впереди были дни, недели и месяцы перехода.

Алавия и Виелия были самыми дальними осколками бывшей империи. Канганами сразу после распада были назначены самые уважаемые ридганы. Война почти не коснулась этих земель, но дала возможность нападать на прежде свободные кочевые народы, такие как балийцы и хиреты. Палия и Мали были самыми дорогими представителями этих гордых племен.

Голоса вдали дали нам понять, что Шоаран с погонщиком догоняют наш лагерь. Нам нужно было спрятаться в своей норке, которую на этот раз нам устраивал Лафат, и теперь, в нашей палатке можно было сидеть, не наклоняя голову. Хоть сидеть и не хотелось вовсе. При любой возможности, когда можно было сойти с верблюда мы ходили, бегали или просто лежали, выпрямив и расслабив спину.

Теперь мы были более внимательны к мелочам, не позволяли себе нагонять идущий впереди караван трех ридганов, состоящий из тридцати или чуть больше верблюдов. Четверо погонщиков, которых нанял Лафат сначала не верили, что он может выйти из пустыни так быстро. Для них дорога от Виелии до конца Великой пустоши занимала не меньше шести месяцев по нашему времени.

Через шестьдесят дней дороги я свыклась с этой жизнью и даже начала находить в ней плюсы: я могла думать о том, чем заняться в Гордеро. Крита много рассказывала о месте, куда мы держали путь. О том, что в этих землях есть даже машины, работающие на пару, есть все ткани, какие можно себе представить и есть даже орудия, которых нет в других канганатах. Видимо, именно поэтому Гордеро оставался нетронутым. Или же на это и было рассчитано — сделать земли Гордеро центром всего.

Я могла бы открыть мастерскую, где мы будем делать парики, только вот, где брать волосы? Могла бы открыть харчевню и удивить местных какими-то новыми блюдами, не похожими на их кухню. Главное, подобрать продукты, схожие с привычными мне. Девушки описывали мне овощи и фрукты, рисовали их на песке, объясняли, каковы они на вкус и что из них готовят в их землях.

Для начала нам нужны были деньги, и думать об этом пока совсем не хотелось. Продать нам было нечего, кроме своих рук, но что-то мне подсказывало, что этого будет мало, ведь везде и всегда система настраивала все так, чтобы работники не могли заработать на что-то крупное, создать свою мастерскую или купить первый товар для продажи и стать купцом.

За месяц до выхода из Великой пустоши по моим расчетам снова начали попадаться куски земли — небольшие оазисы, где можно было найти родник и даже разжечь костер. Горячая еда была чем-то неимоверным, и свежая похлебка из сушеного мяса показалась мне ресторанным блюдом. Желудок привык уже к кислому молоку с мукой, но я понимала, что без свежих овощей организм скоро начнет давать знаки, мол, «ты не против, чтобы мы избавились от волос или перестали снабжать необходимым питанием ногти»? Но страшнее всего были незаметные изменения. Крита уже отметила изменения в цикле, а Палия стала вялой и неразговорчивой.

Да, Лафат прав, караваны — не женское дело. Он старался принести сухие травы из запасов большого каравана, которые велел жевать, но они вызывали еще большую жажду.

Очередной ночью я не спала и вслушивалась в звуки ночи. Птицы были самыми главными вестниками, что земля близко. Как на море. Лафат старался, как мог, поддержать нас, обещая, что скоро все закончится. Он рассказал о хороших деньгах, которые они получат после выхода из пустыни.

— Ты не спишь? — его голос вывел меня из мыслей о будущем.

— Нет, — я вылезла из домика и отметила, что ночи стали заметно холоднее.

— Через две или три рундины мы выйдем отсюда, Мали, — радостно объявил он.

— Ты сразу вернешься домой? — грустно спросила я.

— Нет. Я должен устроить вас.

— Как? Я хотела бы открыть свои мастерские, но для этого мне нужны деньги. Я не знаю, сколько здесь стоит жизнь, Лафат, и боюсь, Палия и Крита быстро разочаруются во мне.

— Часть денег я вам дам, ведь без вас я тоже не смог бы сбежать — меня поймали бы в первые дни. Балаец один в канганате — это всегда раб.

— Хорошо, Лафат. Я все тебе отдам, — уверенно сказала я, и он улыбнулся.

— Я возьму несколько караванов в направлении Балаи. Так я вернусь домой с деньгами, но я хотел попросить тебя, Мали.

— Конечно. Я помогу всем, чем смогу, что будет в моих силах, Лафат, — заверила его я.

— Я хочу забрать Дашалу. Мы с женой назовем ее своей дочерью, и никто не узнает, что она была рабыней, — опустив глаза, сказал Лафат.

— Если она не будет против, разве я могу возражать? — сказала я и, вспомнив, как теперь Дашала привязана к мужчине, только обрадовалась бы, что девочка вернется в свой мир, где ей все понятно и знакомо.

— Я боюсь просить ее об этом, но есть еще время. Я хотел бы, чтобы ты спросила у нее — не против ли она. Если я спрошу, а она испугается и снова станет испуганной маленькой рабыней, перестанет верить мне… Мне будет очень плохо, — он опустил глаза.

Тлеющие ветки у наших палаток совсем не грели, но горячий чай в этом холодном песчаном море был великой радостью. Мы почти до утра пили чай с Лафатом и разговаривали. Под утро пришла заспанная Дашала и села между нами. Засыпая, она наклонилась к Лафату, и он улыбнулся, боясь пошевелиться.

— Вот видишь, думаю, она и сама не останется с нами. Только вот не думаю, что ее устроит жизнь девочки тогда, когда она так счастливо жила жизнью мальчика. Она будет надеяться, что ты продолжишь брать ее с собой.

Ежедневно становилось ощутимо холоднее, и ночами мы жались друг к другу, чтобы согреться. Лафат весь день в дороге собирал сухие палки в редких оазисах, привязывал к своей верблюдице, и ночью мы могли позволить себе горячий чай.

Только ночью я расслаблялась Днем не переставала всматриваться в точки на горизонте, переживала, что от темной массы каравана отделится один из всадников и дождавшись нас, встретится со мной взглядом, узнает меня. Останавливались мы всегда дальше, чем основной караван. Настроение поднималось от понимания, что скоро все это закончится.

Голос Шоарана возле нашей палатки прозвучал рано утром, как гром. Сквозь сон вначале я не поняла к кому он обращается, и не знала, как себя вести, если вдруг заглянет внутрь.

— Думаю, когда мы выйдем из Великой пустоши, этих лошадей мне придется продать. Как поступить, Лафат? — судя по тону, наш Лафат не вызывал в нем какого-то чувства пренебрежения из-за того, что не имел титула.

Я расслабилась, когда поняла, что он подошел к Лафату. Судя по запаху дыма, он готовил горячую еду на завтрак. Всю дорогу теперь мы ехали в покрывалах. На открытом пространстве ветер иногда становился пронизывающим.

— Да, ридганда тоже продаст своих верблюдов. Я должен буду купить для нее карету, я обещал провожающим, — спокойно врал наш Лафат.

— Тогда, позвольте и мне присоединиться к вам, — мне начало казаться, что Шоаран ищет возможности поехать с нами.

— Ридганда не согласится, уважаемый ридган Шоаран. Мы выедем из пустоши раньше основного каравана. Я должен соблюдать договор и передать женщину ее жениху. Если мы выедем вместе с вами, это может не понравиться ридгану, который встречает ее, — продолжал врать Лафат, которого я готова была расцеловать.

— Хорошо, тогда больше не смею вам мешать, Лафат, да пребудет с вами Эрина, — мне показалось, что я даже представила его лицо, его чуть опущенные уголки губ и грустные глаза.

— Можете выходить, — спокойно сказал наш защитник, и я высунула нос.

— Я все слышала, Лафат, и благодарна тебе за все, — улыбнувшись, я принюхалась и посмотрела на котелок.

— Молока становится все меньше. Стало очень холодно. Лошадей мы продадим сразу, как выйдем из пустоши, но нам нужна будет карета, чтобы продолжать путь, а потом и зимняя карета.

— Зимняя карета? Там холодно? — удивилась я. Видимо, уже так привыкла к местной жаре, что не верилось встретить настоящую зиму.

— Да, без колес. На полозьях. Снега возле Гордеро может быть очень много, но мы успеем до места еще до морозов.

— Вот уж не ожидала. Тогда нам понадобится теплая одежда?

— Да, нам хватит денег, которые заплатят ридганы. И на одежду, и на то, чтобы купить для вас небольшой дом на окраине. Я подумал, что до начала тепла мне стоит остаться с вами, — он, скорее всего, пришел к этому решению совсем не легко, потому что стремился как можно быстрее вернуться к семье. И моя благодарность росла просто в геометрической прогрессии.

— Я обещаю, Лафат, я отдам все, что ты потратишь на нас.

— Да что ты. Думаю, если я найду вам мужей за это время, это будет большой удачей. Больше я не вижу никаких возможностей для вас всех, — совершенно серьезно заявил наш спаситель.

— Обещаю, мы справимся и без мужей! — заявила я, и уже более уверенно посмотрела на котелок с горячей кашей.

Когда начали попадаться кустики, а потом и деревья, я чуть не зарыдала. Пока было тепло, хоть раз в десять дней мне удавалось помыться у родников, а потом, в холодное время, с трудом уговаривала остановиться у воды днем, чтобы просто обтереться. Сейчас же можно было надеяться на то, что если есть дрова, то три котелка нагретой воды окажутся просто божественным подарком.

Лафат был неумолим, и никак не позволял нам помыться. Девушки не особо и хотели обливаться водой в таком холоде, но я их убедила, да и горящий костер теперь грел, а не просто вспыхивал и гас, как все последние дни и месяцы

Если бы кто-то сказал мне, что я осилю путь в полгода без минимальных удобств, я, наверно, рассмеялась бы. А сейчас поняла, как много могу и как многого готова лишаться ради поставленной цели.

Остановились мы после обеда. В этот день солнце грело чуть лучше или просто ветра стало меньше. Мы обещали Лафату успеть все за пару часов. Он с Дашалой принес нам кучу дров, разжег аж два костра и велел хорошенько просохнуть. Ручей был быстрым, прозрачным и холодным. Мы договорились мыться по очереди. Набирали воду в три котелка, грели до приемлемой теплоты, и как только один освобождался, девушки наполняли его и снова ставили на костер. Так мы смыли пыль и пот. Мыла не было, но зола с жиром, хоть и не так, как я ожидала, все же помогла. Даже ветерок на чистой коже чувствовался совсем иначе — было приятно ощущать ткань на коже.

Баня и чистая одежда сделали свое дело. Вещи мы должны были поменять перед въездом в Гордеро, но терпеть больше было невозможно. Тем более, придется купить что-то потеплее.

Когда я думала, что мы вот-вот должны будем остановиться для сна, нас догнала Дашала и велела прибавить шагу. Караван с ридганами и купцами тоже прибавил хода, так как мы вышли на финишную прямую, и будем двигаться всю ночь. Под утро мы выйдем из пустоши. Эта новость чуть не свела меня с ума. Я не могла поверить в то, что это заканчивается.

Значит, Лафат решил пропустить Шоарана вперед, дал нам помощника, а сам значительно прибавил ходу, чтобы успеть расстаться с нашими попутчиками. Я надеялась, что мы выйдем первыми, но потом поняла, что так он сможет проконтролировать все, а точнее — не допустить нашей встречи.

Я дремала, завернувшись в одеяло. Погонщик связал наших верблюдов одной длинной веревкой. Ехал первым. За ним я, потом Крита с Дашалой, а последней ехала Палия. Именно ее голос рассеял мой сон полностью:

— Там огни, там, дальше, смотрите. Далеко, но я их вижу. Их много. Правда, мне же не кажется? — ее голос срывался от радости, но страх, что это мираж, слышался сильнее, чем радость.

— Да, это огни, мы почти пришли. Уже скоро, — ответила очень громко, почти прокричала Крита. Я всматривалась, и видела на горизонте точки, и казалось это звезды, но в предрассветной темноте звезд там низко не было никогда. Это были огни. Это конец нашего пути. Не всего, но части. Самой длинной и самой сложной.

Свет от костров становился все ближе. Он был для меня как посадочные огни для самолета, как маяк для корабля, который долго не приставал к берегу. Глаза слезились от слез, от радости, что мы смогли, мы осилили этот путь, и теперь мне не был страшен даже Шоаран. Никакие силы не помогут ему вернуть меня обратно!

— Добро пожаловать на земли Гордеро, Мали, — Лафат помог мне сойти, потом подошел к остальным девушкам. Погонщик снимал наши мешки, а я, накинув одеяло на голову, выглядывала в щелку:

— Где он?

— Не переживай. Можешь снять покрывало. Укутайся теплее. Вместе с рассветом приходит ветер, — радостно ответил он и указал на два мешочка, привязанных к его ремню под стеганной курткой. Этих вещей я не видела на нем раньше.

— Они заплатили? — боясь радоваться раньше времени, спросила я.

— Да, еще как! — горделиво ответил Лафат.

— Это хорошо. Что мы будем делать дальше?

— Мы подождем покупателей на наших лошадей. За это время вы можете выбрать себе теплую одежду, а я куплю лошадей и карету, — Лафат был доволен. Он теперь даже говорил как-то совсем иначе.

— А где мы все это купим? Еще совсем рано, — я осматривала местность и не понимала, что вообще происходит вокруг.

Костры тут и там горели, похоже, не только благодаря дровам. Большие железные котлы были наполнены маслом. Торчащие из них веревки играли роль фитилей. Небольшие, крытые соломой сараи вмещали лошадей и верблюдов. Здесь же были огромные поилки. Для этого от реки были отведены ручьи и вырыты накопители для воды. Дальше за кустами я увидела открытые ряды. Те же чаны с маслом освещали их и делали похожими на какой-то ночной праздник.

Это порт. Порт для пустынных кораблей. Для тех, кто прибывает после длительного перехода.

— Лафат, а здесь есть дорожный дом? Есть место, где можно остаться и поспать в кровати? — я надеялась, что он скажет «да», и я смогу лечь спать в тепле, укрывшись одеялом, раздевшись до рубашки. А еще, хотелось проснуться и увидеть в окно что-то живое. Сад или просто людей, спешащих по делам. Мне сейчас даже этот рынок казался центром цивилизации.

— Нет, Мали, здесь, на краю пустоши остановился ридган Шоаран. Они уже купили лошадей и заняли комнаты. Мы поедем дальше. Через три — четыре дня мы будем у «Святой воды». Там хороший дорожный дом. Пожалуйста, потерпите немного, — его голос звучал так умоляюще, будто из-за него нам придется ехать дальше, отказывая себе в минимальных удобствах.

— Конечно, Лафат, я все понимаю, — ответила я, а девушки подтвердили. Счастью нашему не было конца. Усталость от дороги немного рассеялась. Вместе с Лафатом мы пошли к рядам, где можно было купить лошадей.

Верблюды продались быстро. Оказалось, мало погонщиков имеет своих верблюдов. Проще покупать их для каждой поездки вот в таких местах, которые я решила называть песчаными портами. По сути, мы сменили наши “корабли” на лошадей. Двойка для легкой кареты и одна для Лафата. Он решил ехать верхом, останавливаясь иногда на сон.

— Хиретки — лучшие наездницы, — как бы между прочим сказала Палия.

— Я не помню ничего, Палия, так что, не уверена, что смогу на лошадь запрыгнуть, — смеясь ответила я.

Лафат смотрел за тем, как впрягают лошадей, а мы уже вставали на цыпочки, рассматривая ряды с одеждой и едой. Запах копченостей дразнил так, что кружилась голова.

Когда с транспортом все было решено, Лафат оплатил фураж, который должны были закрепить за каретой, и оставил парнишку из дорожного дома присмотреть за лошадьми.

Первым делом он купил нам горячий белый хлеб с медом. Он продавался здесь на каждом шагу. Небольшую булку разрезали на четыре части, горячей окунали в растопленное масло, а потом в мед. Благодаря этому, кусок остывал лишь у корочки, за которую его следовало держать, а сладкая часть оставалась горячей, сочной.

Я чуть не лишилась рассудка от этого необыкновенного вкуса. Девушки сводили брови, с удовольствием облизывали пальцы и закатывали глаза. Мы смеялись, как дети, оттого, что теперь нам были доступны такие простые радости, как сладкий хлеб.

Теплые шаровары, шерстяные платья, что-то вроде коротких, стеганых пальто, как у Лафата, сапоги тем из нас, кому достались лишь тапочки Фалеи, меховые шапки в виде колпаков, как были в моем детстве, только с резинками. Все это здесь было «модным». Судя по тому, что важные ридганы не гнушаются надеть такую же стеганую куртку, верх которой, похоже, был выполнен из атласа, средняя часть «бутерброда» состояла из прошитой овечьей шерсти, а внутри ткань, очень напоминающая байку. Я не могла поверить, что здесь можно было увидеть такие ткани!

Стараясь не набирать ненужного, поскольку, как правило, в такого рода портах даже водичка стоит втридорога, я осекала “хотелки” девушек. Лафат довольно покивал, подтверждая мои опасения.

Уже рассвело, мы были готовы к дороге. Осталось лишь взять с собой немного еды и хотя бы один кусочек мыла.

Глава 23

Теплая одежда была куплена очень кстати. К обеду, когда мы выехали было ощущение, что температура стремится к нулю. Этого и следовало ожидать, ведь по подсчетам была уже глубокая осень. Как сказал Лафат, в Гордеро мы приедем с первым снегом, и хорошо бы поторопиться, чтобы не пришлось менять карету на сани.

Лафат ехал верхом, карету вели мы по очереди. Пришлось, конечно, поучиться, но сложностей не было. Сухая дорога и свет двух лун позволяли ехать и ночью. Я переживала лишь о том, что Лафат не спал. Сломаться может даже сильный человек, и хоть он говорил, что все хорошо, нельзя было столько взваливать на мужчину.

На вторые сутки дороги я предложила ему пересесть в карету. На козлах было место для двоих, и мы с Дашалой легко бы уместились там, давая возможность Лафату подремать в тепле с девушками.

— Мали, мой конь плохо пойдет на привязи, да и везти пятерых в легкой карете с грузом фуража двойке будет сложно, — с трудом отметая сон, щурясь, ответил на мое предложение Лафат.

— Хорошо. Говорят, что хиретки — лучшие наездницы. Я не помню себя дома, но мое тело, может быть, вспомнит? — страшно переживая за то, что на самом деле никогда не ездила верхом, ответила я.

— Это опасно, Мали, — сомневался Лафат, но я настояла на своем, и мы приступили к уроку «вождения».

Пока Лафат объяснял, как сесть на лошадь, я просто подтянулась за седло, поставила ногу в стремя и легко вспорхнула на жеребца. Он спокойно прислушивался к нам, даже не собираясь скинуть меня в ту же секунду.

Ноги сами прижались к крупу, и я вдруг поняла, что хочу двинуть ногами так, чтобы пришпорить его и продолжить путь. Телу было даже удобнее, чем ехать на верблюде: спина вдруг выпрямилась, бедра стали продолжением лошади, локти свободно легли к моим бокам, а кисти сделали взмах, после которого лошадь начала движение.

Страх внутри меня никак не сочетался с какой-то безумной радостью моего туловища. Это был еще один момент, когда я почувствовала в себе знания и характер другого человека. Раньше меня беспокоило лишь то, что в критических ситуациях мой язык начинал молотить без устали, не выбирая выражения, не боясь наказания. Судя по этому, девушка была с характером.

Лафат смотрел на меня сначала испуганно, но потом, когда я прибавила шагу, сделала круг, вернулась к карете и сделала жест головой, мол, ну, чего уставились, едем дальше, слез с козел, где планировал ехать, чтобы держать меня в поле зрения, и пересел в карету. Крита и Палия сели на козлы, чтобы освободить больше места в карете. Часть мешков с вещами перенесли внутрь, оборудую что-то вроде дивана, где наш единственный защитник мог прилечь.

Утренний морозец, выбеливший подсыхающую уже, жухлую траву, действовал на меня, как крепкий кофе: хотелось пришпорить коня и пуститься вскачь, быть осыпанной белым налетом льдинок с деревьев, которые вот-вот растают, лишь первые лучи солнца коснутся этой утренней сказки.

Почти сутки я не давала снять меня с лошади, но Лафат на очередном привале настоял, так как мне тоже нужен был отдых. Даже во сне снился этот полет, но зеленые поля сочной, напитанной дождями и солнцем травы я здесь никогда не видела. Неужели это память Мали? Это ее радостные воспоминания, что хранит мозг где-то очень глубоко, в скрытых от меня чуланах памяти.

Неделя для меня пролетела незаметно. И когда мы подъехали к Святому источнику, о котором мне прожужжали все уши девочки, землю на ночь покрывал тонкий слой снега. А утром он превращался в воду, что к вечеру уже просыхала на солнце.

Добротный бревенчатый дом на каменном фундаменте, черепичная крыша, слюда в окнах вместо стекол, говорили о том, что хозяева этого курорта совсем не бедствуют. Первый этаж был поднят высоко, и, скорее всего, дом имел и цоколь. А второй, наверное, вмещал комнаты постоялого двора.

Хороший навес над коновязью, большая конюшня за домом, даже убранные до морозов аккуратные грядки у сарая с сеном и соломой говорили о том, что хозяин — отличный парень, и его достаток нажит постоянным трудом.

Пара мальчишек лет двенадцати выбежали из дома, выпустив щедрую порцию горячего пара.

“Скорее всего, это двери кухни, и там что-то варится”, - подумала я и сглотнула слюну. Всю дорогу мы ели всухомятку, и сейчас, если я услышу запах любой похлебки, то, наверное, отдам за нее все, что у нас есть.

— Проходите, мы пристроим лошадей. Останетесь на ночь? Может, распрячь двойку? Видно, что им надо отдохнуть, — затараторили подростки, стараясь привлечь нас на дольше, но и показывая тем самым, что в заботе над скотинкой сильны.

— Останемся обязательно, — не дожидаясь, что скажет Лафат, ответила я. — Нам нужны две комнаты с большими кроватями, всем помыться, а прямо сейчас — горячей похлебки с хлебом.

— Проходите. Матушка уже готовит комнаты, а отец ждет вас внизу, — ответил один из парнишек, и еще больше поразил меня уровнем сервиса. Вот это маркетинг в средневековье! Оттого и не бедствуют. Как говорила моя бабушка: «Не оттого обеднели, что сладко ели, а оттого, что много спали». Эта семья, судя по всему, спит по очереди, ведь наемные работники никогда не проявят такой прыти.

Вход оказался, и правда, с другой стороны. Большой холл, который вмещал в себя харчевню. Лавки сейчас были сдвинуты к стене. Тонкая, очень активная женщина лет сорока домывала пол, а при виде нас быстро убрала ведро и пригласила проходить. Убежала на пару минут и вернулась с полным, краснощеким улыбчивым мужчиной лет пятидесяти. Я сразу поняла, что это хозяин.

— Комнаты? Обед? — он сразу перешел к делу, и мне это понравилось.

— Две комнаты для женщин и комнату для мужчины, — продолжила я распоряжаться, раз уж начала. Лафат лишь улыбался в кулак, делая вид, что потирает губы.

Нас усадили за стол, придвинули к нему стулья, а не лавки, как я ожидала. К радости моей, женщина, намывавшая полы, бросила эту работу, что мигом добавило «звезд» учреждению общепита.

Когда подали два чайника с разными отварами и теплые еще белые булки, я готова была лопнуть, потому что после первой миски жаркого с мясом, не разобравшись в сытости, велела нести еще одну.

— Вы проездом, или хотите посетить наш источник? — с лестницы, которая была устроена прямо у входа (что меня тоже порадовало, ведь если ты не собираешься обедать, то и проходить через весь этот зал нужды нет), спускалась невысокая, чуть полноватая женщина. В ней угадывалась хозяйка. Видимо, она приготовила комнаты и теперь шла сообщить нам об этом.

— Проездом, и к большому сожалению, не сможем посетить его, — стараясь не дать мне ляпнуть лишнего, быстро ответил Лафат. Женщина внимательно осмотрела нас, стараясь своими голубыми глазами вычленить среди нас ридганду. Крита чуть опустила глаза, давая понять, что это она.

— Ридганда, позволю предложить вам отдельную комнату, — голос хозяйки был таким сладким, что я залюбовалась методами продаж местного курорта.

— Нет, девушки спят со мной, — коротко ответила Крита.

— Ну, хорошо. Тогда просим вашего дозволения, чтобы выпить чаю с вами. Все новости мы знаем от проезжающих. Давно не было людей со стороны Большой пустоши. Вы прошли ее? — с каким-то уважением и признанием произнес это хозяин и, не дожидаясь разрешения, присел к нам.

— Да, мы были в пути очень долго, — ответил Лафат.

— Из Виелии? — уточнила хозяйка.

— Да, — ответила Крита. — по дороге на нас напали и благодаря тому, что Лафат — караванщик, мы смогли продолжить путь.

— Очень интересно, — потер подбородок хозяин. — И как же вы без охраны смогли пройти пустошь?

— Я взял еще один караван. С нами была охрана ридганов, да и повезло: ни кошек, ни банд пустынником нам не встретились, — уже более горделиво ответил Лафат.

— Ридганда едет к жениху? — очень трепетно и осторожно спросила хозяйка, обращаясь к Крите.

— Да, надеюсь, он еще ждет меня, — чуть улыбнувшись, ответила Крита.

— Такую девушку невозможно не ждать! — добавила хозяйка. Лафат говорил о дороге с хозяином, а мы рассказывали и слушали рассказ хозяйки.

Теплая атмосфера, вкусная еда и хорошая компания через час после прибытия превратилась в дружные посиделки. Хозяин предложил нам посетить его бани, которые он построил по примеру тех, которыми славится Гордеро, а потом обещал угостить нас домашним вином. Этот пункт, особенно после бани, заставил меня запищать от восторга.

Отдохнувшие, распаренные, переодетые в чистое, мы сидели за столом и тянули «вино», которое на деле оказалось чем-то вроде наливки. Фрукт я угадать не смогла, да и было ощущение, что в нем собрано несколько разных ягод и фруктов. Но сейчас я была самой счастливой: почти зима на улице, баня, хоть и похожа больше на избушку с огромной каменкой по центру и с небольшой дырой в потолке.

— Знаете, как у нас говорят о бане? — спросила я хозяйку, которая с удовольствием подливала нам своего чудесного напитка, явно увеличивая наш «чек».

— У вас тоже есть бани? — ее удивлению не было предела. — Хиреты — кочевой народ.

— Да, но бани у нас есть, и мы говорим: «В здоровом теле — здоровый дух»!

— Дух? Что такое это значит? — прислушалась еще внимательнее хозяйка.

— Это «душа». Знаете, когда во снах вы что-то делаете, или помните вдруг то, чего не видели раньше, это ваша душа, которая переходит из одного тела в другое. Она бессмертна, — ответила я и поняла, что моему телу алкоголь точно не очень знаком, и такие вот «дегустации» лучше не устраивать при незнакомых, иначе, язык мой — враг мой!

— О! Это интересно! — ответила хозяйка, которая тоже уже захмелела. После того, как отправили постояльцев, эти двое заметно расслабились. Теперь на постоялом дворе были только мы.

— Не позволяй душе лениться!

Чтоб в ступе воду не толочь,

Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь…

— вдруг вспомнилось мне стихотворение Заболоцкого, которое тоже пришлось разъяснить хозяйке, а она даже записала его.

Тогда я посчитала, что утром она и не вспомнит про эту запись в конце большой амбарной книги, в которой велась вся их бухгалтерия.

Впереди был «последний бросок». Небольшой по сравнению с тем, что мы прошли отрезок пути до Гордеро — города в канганате Синцерия — центра мира с тем же названием. Я все думала о том, что наша Земля не дала такого названия ни одному государству. Кроме архипелага «Новая земля», конечно.

Морозы ночами держались существенные, но теперь по дороге к Гордеро постоялых дворов было столько, что мы не переживали. Каждая ночь в кровати после плотного ужина сделала нас вальяжными, а Дашала даже нарастила себе щечки.

Палия все еще была загорелой, но я обещала ей, что за зиму загар сойдет, и к следующей весне она сможет вернуть свой сметанно-белый цвет лица, которым раньше очень дорожила. Дорога и все, что случилось с нами, изменили каждого из нас. Мы теперь знали, что доверять можно только тем, кто рядом.

Не могла забыть встречи с хозяевами Святого источника. Хозяйка — Рамина, хоть и делец, эдакая бизнесменша из девяностых, напористая и цыганистая, но человек хороший, теплый и честный. Да и муж у нее — трудяга, хоть и балагур. Как говаривала моя бабуля: «Бог-то там наверху, а на земле всех спаривает». Это значило, что пара любому найдется, главное, выбрать правильно.

Деревни, начавшиеся перед Гордеро, выглядели лучше тех, что мы видели в Виелии, да и природа здесь была мне ближе: зима явно будет «большая», снежная, люди более улыбчивые, может, от того, что в северных регионах нельзя без честности и открытости?

— Если ты надумала остановиться в Гордеро, все деньги уйдут на покупку плохонького дома, Мали, — когда до места оставалось меньше дня, заявил Лафат. — Здесь тоже можно что-то присмотреть, да вот на зиму мало работы в деревнях.

— Лучше сразу туда. Карету продадим, лошадь можно одну оставить, — вслух размышляла я. За последние полгода у меня было время подумать о том, чем я буду заниматься. Увидеть бы этот Гордеро! И тогда решать, размахнуться по-королевски на салон красоты или придется идти в служанки, чтобы с голоду не опухнуть.

— А вы что думаете, — надеясь на то, что остальные решат купить хибарку «за МКАДом» и жить на оставшиеся деньги, спросил девушек Лафат.

Я не переживала, что они оспорят мое желание, потому что местные женщины в принципе не имели своего мнения. Раз я организовала побег, то за них отвечала автоматически, типа, взяла на себя обязанности мужа. Девочки знали, что Лафат весной уйдет домой, а им придется зависеть от меня.

— Как Мали скажет, так и сделаем. Тем более, у нее есть план, — неуверенно ответила Крита, и я про себя хмыкнула. Мой план имел только два пункта, и оба были крайними: «или пан, или пропал».

— Ну ладно, в Гордеро, так в Гордеро. Жилье искать надо на постоялом дворе. Хозяева знают про всех, кто продает угол. Там и начнем интересоваться, а пока прибавим ходу. К вечеру будем на месте, — немного повеселев ответил Лафат и пришпорил коня. Мы поддали «жару» нашим лошадкам, и карета покатила веселее.

Постоялый двор, который, надеюсь, был последним на нашем пути, появился на дороге уже за полночь. Лошадей оставили конюху. Оплатили дешевый угол в комнатушке, больше похожей на сарай, потому что деньги решено было экономить. Иначе, как назло, не хватит ерундовой суммы, и отзовутся нам мягкие перины костью поперек горла.

Ели то, что осталось с дороги, купили только чайник горячего чаю. Лафат, не теряя времени, уселся с хозяином в уголке и завел беседу про «углы» и про цены на эти самые углы.

Девочки болтали, закутавшись в одеяла на тощих матрасах с соломой, а я думала о том, что могу предложить Гордеро прямо сейчас. У меня были ножницы, нитки и немного ткани, так что, на пару париков хватило бы за глаза, но где взять волосы? Парик из волос Палии я надеялась вернуть ей, даже если у нас нечего будет есть. Парикмахерская? Так ведь они здесь с длинными волосами все. Прически? Это только для элиты, да и сколько ее здесь, этой элиты? Хотя…

Проснулась я оттого, что меня тормошил Лафат. Девушки уже встали, как могли прихорашивались, переплетали волосы, вынимая из них солому.

— Уже пора? — как всегда готовая бежать, ответила я.

— Есть пара домов, Мали. Надо ехать, посмотреть, иначе, останемся здесь надолго. Цены уж больно дороги, но будем пробовать договориться, — ответил Лафат и, махнув рукой, дал понять, что надо ехать.

Девочки ныли, что не против бы хоть попить бы чего, но я поддержала Лафата — сейчас важным было жилье, не аристократы поди какие, по гостиницам жить.

Оба дома были в нескольких минутах езды от постоялого двора. Даже здешний «край географии» был доступен не всем, а, вернее, единицам. Первый я отмела сразу, но если второй окажется неподъемным по цене, придется вернуться сюда. Это был даже не дом, а что-то вроде сарая из досок. Щели замазаны глиной и на две трети стены с улицы засыпаны землей. В общем, больше землянка, чем дом. Пахну́ло безнадегой, но я успокаивала себя тем, что над нами больше не будет Фалеи.

Второй дом был из камня. Хоть он и находился дальше от центра этой «прекрасной» Синцерии и города-героя Гордеро, на дом он походил больше. Небольшой сад, где можно посадить необходимые овощи хотя бы на лето, лес за домом, где, наверное, было полно ягод, грибов и разбойников.

Внутри все было таким маленьким, что я чуть не заплакала. Одна комната что-то вроде кухни с печью и углом для сна, а вторая еще меньше, и сейчас всю ее занимали полати — дощатый настил на ножках, куда можно было залезть прямо от дверного проема без двери и настолько низкого, что приходилось согнуться почти пополам. Конура! — подумала я и спросила Лафата, сколько стоят эти апартаменты.

— Если продадим карету и лошадь, добавим к этому монеты, что у нас есть, тогда хватит, — Лафат, кстати, был доволен домом, считал, что это очень даже «ничего», да еще и две лошади останется. Видимо, на одной будем ездить, а вторую доедим в овраге за зиму, как в известном анекдоте. Я пыталась шутить про себя, но вариантов все равно не было, и я согласилась.

Девушки, к слову, тоже радостно засуетились, и предложили продавцу сразу забрать и лошадь, и карету. Но продавец не горел желанием часть денег взять бартером.

Оставив их уже на новом месте гонять не выпитые утром чаи и смотреть в окно, отправились оформлять покупку сразу. Пришлось ехать на рынок и долго продавать там одну из лошадей с каретой. Потом ехать в какое-то странное место, где нам дали бумагу, в коей значилось, что дом принадлежит теперь мне. Документов моих, к слову, не спросили, а это значило, что наши хоромы будут принадлежать тому, в чьих руках окажутся бумаги. Еще один мир, в котором без бумажки ты — асоциальный элемент, ну, по сути, и общеизвестный вариант фразы здесь тоже подходил.

В дом мы с Лафатом вернулись, когда уже начало темнеть. Хотелось страшно есть, полежать, погреться у печи и завыть от покупки, но пришлось делать совсем другое.

Дома нас ждали причесанные, переодетые в чистое девушки. Они пили чай, обсуждали дом и улицу, по которой уже совершили променад. Три пары глаз засветились радостью, как только мы вошли, но выражение моего лица, судя по всему, быстро поменяло их настроение.

— А почему холодно? Вы не топили печь? Не готовили еду? У нас есть немного крупы и муки с дороги, есть сушеное мясо, — стараясь не поднимать голос, спросила я, а внутри назревала волна обиды.

— Мы подумали, что вдруг вы не купите дом, и нам придется уйти, — ответила за всех Палия.

— А еду сварить можно было? Даже если не купили бы, мы могли бы уйти с кашей, — я села на лавку и поняла, что куртку расстегивать желания нет. Девушки плотнее закутались в одеяла, наблюдая за Лафатом, который пошел за дровами.

— Мы приготовили тебе платье, а еще, Дашала заплела Крите волосы. Можем и тебе сделать так, — совсем не теми словами попыталась успокоить меня Палия.

— Давайте договоримся, что теперь вы будете делать то, что я скажу. Иначе нам придется и из этого дома съехать, — ответила я и решила не злиться. Теперь я уверилась в одном — мне и правда придется отвечать за них. Так что, некоторым, пожалуй, можно и замуж.

Лафат занял лавку в кухне. А мы все вместе улеглись на полатях. Пахло сыростью и мышами, но теперь это был наш дом, и сердце сладко пело. Печь грела, с потолка не капало, и это было самым главным сейчас.

С раннего утра мы принялись за дело: сначала Лафат проломил нормальный дверной проем в нашу женскую спальню, а мы убрали паутину и мусор. Сварили остатки крупы, Дашала накатала привычных всем уже шариков. Я не спорила, хоть и хотелось поесть кашу в том виде, как я ела с детства. Юг этого мира отличался тем, что ложки были не распространены, а значит, вся еда была в виде кусочков. Бульон пили из кружек, вприкуску с комочками каши, хлебом и хорошо разваренным, как из русской печи, мясом.

Оставив девушек заканчивать уборку, мы с Лафатом верхом поехали в город. Нам нужен был рынок. Мне не терпелось увидеть этот хвалёный Гордеро. Лафат был хорошим спутником: мало спрашивал, не подгонял, не навязывал своего мнения.

— Что ты хочешь увидеть здесь, Мали? На еду у нас достаточно денег. Через время продадим еще одну лошадь, — начал он, как только мы проехали улицу, на которой находился наш дом.

— Думаю, стоит продать прямо сейчас, Лафат. Нам и одну-то особо нечем кормить. Остатки фуража закончатся через пару дней, а еще нужно сена прикупить, да и сарай, где лошади стоят, чинить, а для этого монеты нужны. Так что, сегодня вернемся на обеих, а завтра ты продашь еще одну лошадку, — я похлопала по шее кобылку, которая, вероятнее всего, и уйдет от нас.

— Хорошо, Мали. Ты расскажешь мне о том «плане», что говорили Крита и Палия?

— На самом деле точного плана нет. Я хочу посмотреть, как выглядят женщины в Гордеро. Сейчас холодает с каждым днем все сильнее, но должны же быть хоть какие-то… балы. Ну, место, куда они приходят нарядные, с пышными прическами, в дорогих платьях…

— Наверное. Этого я точно не знаю, — Лафат загрустил, потому что не понимал, чего я хочу на самом деле.

Ближайший рынок был минутах в десяти от нашего дома, картина не менялась — те же каменные «скворечники» на три окна, как наш. И это Гордеро — город всего самого лучшего? Я хотела было уже съязвить и ответить Лафату, мол, и городишко-то так себе, но картина начала меняться: дома стали больше, солому на крышах заменила черепица, в некоторых окнах была слюда, а это по здешним меркам — шик и богатство.

Я чуть не проехала мимо рынка. Хорошо, что Лафат догнал меня и указал на неказистые ряды.

— Здесь в любой день можно что-то купить. А главный рынок — по другую сторону города в восьмой день рундины. Через два дня поедем туда. Оттого и не хотел продавать лошадку, — он почему-то грустно смотрел на мой транспорт, но я понимала, что тех монет, что у нас остались должно хватить только на минимум еды на пару дней.

— Хорошо. Завтра подумаем, Лафат. Пока мы должны починить дом. Скоро начнутся холода. Стоит запастись дровами, проверить, какого инструмента в доме не хватает.

— Ты как будто уже когда-то занималась домом?

— Не помню, но мне кажется, стоит сейчас думать об этом.

— Ты права, — уже с улыбкой ответил Лафат указал на телегу, возле которой стоял мужичок в гамбезоне и зашмыганной шапчонке.

На телеге лежали мешки, часть из которых была раскрыта. Клубни, похожие на что-то среднее между небольшими баклажанами и патиссонами размером с кулак «выглядывали» из мешковины.

— Что это? — шепотом спросила я Лафата, но мужчина, похоже, услышал мой вопрос.

— Берите, за три монеты отдам мешок, — он указал на раскрытый мешок. Кроме него на телеге лежало еще два.

— Это варить, но не знаю, будете ли вы это есть, — было заметно, что Лафат купил бы все, но ему нужно было мое согласие тоже.

— Какое оно? — еще тише спросила я и спешившись, подошла к мешку. Да, похоже на округлый баклажан, только если нажать, оно твердое, как картошка. — Сладкое?

— Совсем немного, ридганда, — решив не обдумывать мой статус, заявил хозяин странных овощей. Или фруктов…

— За пять монет возьмем два мешка, — твердо заявил Лафат.

— Бери. Домой уже пора, темнеет рано, — мужичок торопливо связывал мешки между собой, чтобы Лафат мог перекинуть их через лошадь.

Мясо было нам недоступно. Я было хотела поругать Лафата за два мешка непонятно чего, но количество радовало. И если нам не понравится, то можно будет гарантировать, что мужик у нас будет сытым, а ему придется брать на себя всю самую сложную работу: дрова, починка дома.

Немного разных круп, глиняная кружка топленого масла, на котором я настояла, шесть деревянных ложек и кружек. Миски в доме были. Двух наших котлов и трех, что мы нашли под печью, нам точно хватит на первое время. На последние деньги мы купили два больших каравая хлеба.

Дома нас ждала теплая печь, на которой грелись пара котелков с водой, и девушки, домывающие полы. Деревянные тазы, что отыскались в сарае, пока выполняли роль ведер для мытья. Нож, который я своровала еще в первые дни моего появления в этом мире, тоже служил нам верой и правдой: Крита отскоблила им стол, лавку, а теперь старательно скоблила доски на полу.

— Мы купили еду, но этого нам хватит ненадолго, — раздевшись, начала рассказывать я, и в этот момент в дом ввалился Лафат. Два мешка с овощами он с трудом нес, перекинув их через плечо.

— Что там? — с любопытством спросила Дашала.

— Сегодня я приготовлю вам вкусную еду, — заверил нас Лафат и, довольный, начал раздеваться. Я не могла не улыбнуться в ответ ему. И девочкам, которые сегодня не присели ни на минуту, стараясь быстрее закончить уборку.

Водоросли, дающие свет, спасали нас еще от одной траты — масло и свечи были очень дорогими!

Глава 24

Каша с маслом, разложенная по деревянным мискам, которые хорошенько отмыла Крита, пришлась по душе всем. Это был совсем другой вкус, нежели у заветренных, сухих снаружи шариков. Никто не отказался от добавки, и решили, что теперь крупы будем варить только так!

Лафат уговорил меня не продавать лошадь до «большого рынка», мол, хоть в одну сторону мы приедем сами. Мне и в прошлой жизни было не по себе, когда в кошельке оставалось денег на пару дней, а сейчас я о другом и думать не могла.

За ночь лег снег и, похоже, таять больше не собирался. Морозец ощутимо «кусал» лицо, но я была не против, потому что запах дыма из домов и этот морозец очень уж ассоциировался у меня с моим детством у бабушки. Особенно в морозы запах дыма из печей, смешанный с запахом пирогов, давал ощущение счастья. Казалось, так будет всегда.

Лафат с Дашалой отправились в лес за дровами. Лошади еще и для этого необходимы были в хозяйстве. А я решила пешком пройтись как можно дальше, ближе к центру Гордеро. Носков в этом мире не было, и мне пришлось намотать на ноги полосы из разрезанного для этих целей покрывала. Благо, сапоги были разношенными, но все же, вязать носки было необходимо, иначе, обычная простуда может оказаться фатальной.

Солнце и морозец поднимали настроение, подгоняли идти быстрее. Через час я просто ошалела от того, что открылось моему взору: красивый город с каменными домами, причем в некоторых были стеклянные, хоть и небольшие окна, изгороди, за которыми угадывались сады, мощеные камнем дорожки и даже тропинки.

Проходя по аллее, которая явно вела к какому-то совершенно эпичному сооружению, я перешла пару каменных мостов, переброшенных через небольшие реки. Лед пока был только у кромки, и утки облюбовали это место в небольшом парке. На секунду мне показалось, что я в прошлом своего мира. Семнадцатый век, Франция или Англия…

Когда деревья, высоченные и похожие на свечи, закончились, сооружение, от которого я не могла отвести глаз, открылось моему взгляду полностью. Множество башен по периметру не были похожи друг на друга, но сочетание их было гармонично. Блестящий купол в центре загорался золотом, как только редкие облака разбегались и солнце падало на него.

Задумавшись, я подняла голову так высоко, как могла, и чуть не упала, отступая назад. Девушка в теплом плаще с капюшоном, отделанном тонкой полоской меха схватила меня за руку.

— Прошу вас, простите. Я залюбовалась блеском этого купола и чуть не упала на вас, — путаясь в извинениях и не зная, что сказать, тараторила я.

— Все хорошо, … — она замялась, видимо, соображая, как ко мне обратиться. Моя бордовая телогрейка явно не давала понимания, к какому сословию я отношусь.

— Я Малисат. Мы недавно в городе, и я впервые вышла на улицу, чтобы осмотреться. Что это за сооружение?

— О! Видимо вы не из Синцерии, раз не знаете о Храме! — нисколько не пытаясь меня задеть, как это бывает, когда люди свысока рассказывают о вещах, которые, на их взгляд, должны знать все, — ответила девушка с улыбкой. В ее руках была огромная корзина с тканями или одеждой.

— Да, мы приехали издалека, и путь свой начали, когда еще было тепло, — решила я поддержать беседу, тем более, девушка явно никуда не торопилась.

— Это Храм Всевышних, каждая башня в нем — вместилище одного Властителя, а центр, который привлек ваше внимание блеском — общий зал, где каждый может почтить любого из них, — с трепетом продолжила девушка. — Простите, я Нилена.

— Спасибо, что рассказали. А туда можно войти?

— Да, конечно, можно поговорить с Властителями, попросить помощи или пожаловаться на свою долю, — засмеялась Нилена звонким, как колокольчик, смехом.

— Я задержала вас, простите меня, Нилена, — я не знала, как начать разговор о том, что меня интересовало сейчас даже больше этого Храма.

— Ничего. Хозяйка салона отправила меня к серте, который привез новые ткани. Она шьет платья, и не последние ридганды заказывают их у нее, — не без гордости ответила Нилена, но, засмеявшись, продолжила: — Но и не первые.

— О, значит, вы шьете одежду? — я была рада хоть чему-то, хоть минимальной информации. Значит, здесь есть салоны и владеют ими и женщины!

— Только платья. Богатые ридганды могут позволить себе салоны дороже, но у нас не хуже, только вот, они воротят свой нос, если это не салон сестер Дьера, — с язвинкой произнесла она имя, которое я старательно запоминала сейчас, проговаривая его снова и снова в голове.

— А далеко отсюда ваш салон? — Храм стал второстепенным, потому что душа душой, а теплые носки — теплыми носками. Сейчас надо было решить насущные вопросы. Продав лошадь, мы снова купим только самое необходимое, тем более, никакие они у нас не арабские скакуны, а простые лошадки, которых здесь — на каждом шагу по три.

— Нет, совсем недалеко. Вы хотите заказать платье? — уже с радостью спросила Нилена, понимая, видимо, что, если приведет покупательницу, хозяйка ее если не отблагодарит, так хоть похвалит.

— Тогда, если можно, я прогуляюсь с вами, посмотрю на платья, что здесь носят, а потом… конечно же, закажу.

Минут через десять мы были на месте. Двухэтажное здание имело две двери. Над первой вывеска говорила, что здесь вы найдете лучшего в Гордеро защитника по спорным делам, и я поняла, что это юристы или адвокаты. А вот вторая, над которой деревянная, еле читаемая надпись словно скрывала направление деятельности, и вела в нужный салон.

— Ридганда Валия, я вернулась. А эта девушка как раз хотела увидеть салоны платья в Гордеро, — сразу с порога начала вещать Нилена на ходу, поставив корзину на широкий стол, который, по всей видимости, заменял и прилавок, и место для раскройки.

— Я не глухая, Нилена, нечего так орать и пугать людей, — голос хозяйки я услышала еще до того, как увидела ее саму.

Слева этот большой стол, на котором сейчас на самом краешке стояла корзина, лежали отрезы ткани и ножницы, за столом полки с пятью рулонами, обращенными, как принято, торцами к покупателю. Прямо перед входом — неширокая винтовая лестница на второй этаж. Чуть правее лестницы, за густо драпирующими. шторами, могла оказаться и примерочная. А вот справа, в самом светлом месте перед окнами, стояли три вешалки, которые хозяйка, как могла, превратила в объемные манекены.

На них были выставлены три совершенно разных костюма, один из которых и привлек мое внимание. Видимо, это был набор для верховой езды. Очень похожий на мундир, но все равно не лишенный женственности крой. Брюки, широкие от бедра, сужались под коленями и, скорее всего, должны были идеально сочетаться с сапогами.

Удлинённый китель с разрезами по бокам должен был прикрыть тело дамы до середины бедра, но не мешать в верховой езде. Темно-синий цвет в сочетании с белыми вставками явно украсит и блондинку, и брюнетку.

Я провела рукой по рукаву кителя, заправленного в карман брюк, и поняла, что это отличной выделки шерсть. Пальто из такой шерсти будет легким, теплым и красивым до умопомрачения.

— Нравится? — голос теперь был ближе и, обернувшись, я увидела вышедшую из примерочной женщину. Почти на полголовы выше меня, со светлыми, но без желтизны, скорее, платиновыми волосами, собранными в высокий хвост, на который они и были намотаны. Платье чуть ниже колена, навроде туники с длинным рукавом, широкий пояс, безрукавка, похожая на те, что были на Палии и ее соплеменницах, и широкие брюки, заправленные в сапоги. Ничего такая женщина. Мне она понравилась уже сейчас.

— Очень, — только и смогла ответить я, рассматривая ее глаза, цвет которых было сложно понять. Серые или голубые. Тонкий нос, широкие скулы, полные губы. В моем прошлом мире такие ведут бьюти блоги и уверяют, что и в пятьдесят можно выглядеть «богически». Этой не больше сорока, но любит она себя не меньше, чем наши.

— Эта шерсть стоит как дом, — она медленно подплыла ко мне. Именно подплыла. Грация у дамы была похлеще танцовщиц из коллектива «Березка».

— Почему его все еще не купили? — спросила я и отогнула полу, чтобы увидеть подкладку. Учитывая, что машинок и оверлоков здесь нет, работа была сделана просто идеально.

— Наверное, потому что ридганды, имеющие такие деньги, не появляются в моем салоне.

— Я бы тоже никогда не узнала о вашем салоне, если бы не Нилена. Над вашей дверью нет вывески, — не подумав, ляпнула я.

— Люди не ходят по вывескам. О хороших салонах знают все. Город большой, но некоторые особы старательно очерняют другие салоны… — женщина, не договорив, махнула рукой и подошла к корзине, которую поставила прямо на ткани ее нерадивая помощница.

— Ходят, ридганда Валия. Я могу доказать вам это.

— Зачем вы здесь? Прищурившись, спросила она, не отрывая от меня глаз, а руки уже щупали ткань, которую она вынимала и складывала на столе стопкой.

— Мне нужна работа, — честно ответила я. — На какое-то время, пока я не начну дело, которое давно планирую, — ответила я.

— Что вы умеете? — ридганда перестала выкладывать ткани и сложила руки на груди. Специалисты по невербальному общению из моего прошлого сказали бы, что она от меня «закрылась», и разговор сейчас продолжать не стоит, но я решила сразу перейти к делу. Такие люди, как Валия, не терпят лжи и суеты, они не тратят время на пустые разговоры, а ложь чувствуют за версту.

— Я могу шить, могу заниматься уборкой, стиркой или даже помогать женщинам выбрать ткани, — заявила я не запинаясь. За эту напористость мне нужно было благодарить прежнюю хозяйку моего тела.

— Я редко видела девушек с таким цветом кожи, — вдруг сказала она и протянула руку к моему лицу. Волосы я просто забирала вверх и закалывала двумя палочками, которые уже стали гладкими, будто их отшлифовали специально.

— Вы не хотите видеть здесь девушку с кожей темнее вашей? — я держалась, чтобы не начать растить в себе обиду за притеснение по цвету кожи. Помогало лишь то, что я вовремя вспомнила про Лафата — люди с совсем темной кожей в его канганате вполне могли иметь и высокий титул.

— Напротив, милая, ты очень симпатична мне. Нилена неусидчива, да и все сказанное она тут же забывает, но мне в работе помогает ее болтовня — многие из тех, кто приходит сюда, прислушиваются к ней.

— Я не хотела бы лишать ее места здесь, наоборот, я думаю помочь вам. И начала бы с вывески.

— Я не могу много платить… — начала было Валия, но я перебила ее, не дав договорить:

— Если быть честной, мне кажется, эта лавка слишком велика для вашего салона, ри Валия. Я понимаю, на втором этаже вы шьете, и места там еще больше?

— Хм… К чему ты спросила об этом?

— Я не буду брать плату. Я хочу занять угол у вас на втором этаже. Пока я буду одна, а потом со мной будут работать две девушки.

— Зачем тебе угол? — теперь Валия была в полном недоумении от того, что я говорю, но ей, судя по всему, стало интересно.

— Я хочу открыть салон красоты.

— Красоты? — повторила Валия и засмеялась так, что у меня зазвенело в ушах.

— Да, красоты. Я умею делать прически и не только.

— Служанки справляются с этим прекрасно, и ни одна ридганда не позволит касаться ее волос незнакомой служанке, — не зная того, Валия сейчас сказала очень важную вещь.

— Я сделаю так, что они сами будут стоять здесь в очереди и за одно узнают о ваших платьях. Поэтому, думаю, стоит шить больше готовых костюмов. Если вы согласитесь, отбоя не будет от женщин.

— Ты рассмешила меня. Нилена, ты слышала, что говорит твоя подруга? — крикнула куда-то в сторону Валия и вновь повернулась ко мне. Видимо, когда она заметила, что я серьезна, ее взгляд переменился — она снова смотрела заинтересованно.

— Пока мои подруги займутся тем, что расскажут о моем салоне, я буду помогать вам, я буду делать все, что вы скажете. Ридганда Валия, вы ничего не потеряете. Разрешите мне попробовать, — улыбнувшись сказала я и, отойдя от стола снова подошла к костюму: — Эти завязки на брюках ни к чему, — указала я на веревочки, нашитые по низу сужающихся штанин. Видимо, они нужны были для того, чтобы брюки не выбивались из сапог.

— Милая, видимо, ты никогда не ездила верхом, — смеялась Валия по-доброму, и от этого не вызывала у меня чувства отторжения и нравилась все больше.

— Вот такие помочи внизу упростят жизнь и наездницам, и вам, — я взяла висящую веревочку и приложила к низу брючины. Ладонью, которая сейчас играла роль стопы нажала на нее, разъясняя, как это работает. — узкая полоска ткани будет здесь уместнее. Завтра я приду еще раз. Надеюсь, вы примете мое предложение.

Я шла от салона, оборачиваясь и рассматривая вывеску, пытаясь понять, что на ней написано, но так и не смогла. Если Валия откажет, буду искать что-то другое, — решила я и, отметив, что снег не тает теперь даже на солнце, подняла воротник. Нужно было прикупить какую-то шаль. И обязательно связать носки.

Красота этого города не просто подкупала, она завораживала. То же самое я испытала, увидев впервые Ленинград. Здесь были даже трехэтажные дома, и многие из них были хорошо оштукатурены. Между окнами угадывалась лепнина. Кованые решетки добавляли эстетики. Теперь я была уверена, что хочу остаться здесь, и мой маленький домик больше не расстраивал совсем.

Домой я пришла уставшей, но довольной. За ужином все набросились с расспросами, а Лафат высказал свое «фи», потому что переживал и хотел было уже отправиться на поиски.

— Завтра я поеду верхом, Лафат. Так я успею осмотреть город быстрее. Слишком далеко мы живем от той красоты, которую мне удалось увидеть.

— Что ты видела, Мали? — Палия, которая все еще боялась выйти на люди, ждала моего ответа раскрыв рот.

— Храм…

— Всевышних? — в голос спросили меня все.

— Да. Но не смогла войти туда. Завтра я планирую это сделать, — ответила я. Кто желает, может составить мне компанию, но только верхом, потому что кроме этого у меня есть дела, — ответила я и погрузила ложку в миску с горячей кашей.

Девушки спорили и уговаривали меня пойти пешком, но я была непреклонна — слишком много нужно успеть. Я как никто знала, что время быстротечно. И не успеешь оглянуться, а тебе уже шестьдесят. Я решила использовать подаренное время с пользой.

Вечером Лафат варил овощи, которых у нас было столько, что накормить можно было человек сто в один прием. Запах шел приятный, и я надеялась, что это будет как минимум съедобно.

Через полчаса он снял котелок, в соседний слил воду и поставил его на пару минут на огонь без жидкости. Я наблюдала и вспоминала, что сама делала так, когда отваривала картошку чтобы подсушить ее, прежде чем подать на стол.

Вынув один из кругляшей, положил его на стол и постоянно вздрагивая от обжигающего пальцы овоща, все же торопился снять с него кожуру. Внутри была желтоватая мякоть, больше похожая на вареный кабачок, но как только он разломил его пополам по дому разлился запах тыквы.

Лафат посолил мякоть внутри оставшейся кожуры, порезал ее ножом, будто перемешивая, и осторожно отломил мякоть вместе с оставшейся кожицей. Пальцы жгло, но он с таким нетерпением поднес его ко рту, что у меня потекли слюни. Девушки, как и я, молча наблюдали за ним.

— Думаю, нам тоже пора пробовать, — сказала я и придвинула лавку к столу.

Овощ оказался и правда очень вкусным. Что-то среднее между картошкой, кабачком и тыквой. Благодаря яркому цвету, который проявлялся после варки, из него могли бы получиться очень красивые каши, оладьи, даже пироги, если добавить в пюре из него немного муки и яйцо.

Привычные к крупам девушки не проявили много радости, а мы с Лафатом ели с таким аппетитом, что только не мурчали, как коты над рыбой.

Дашала теперь была главной по дому. Только так можно было заставить ее не ходить за Лафатом, что его очень беспокоило. Он весь день чинил дом, мотался в лес за дровами и нетолстыми бревнами, которыми можно было укрепить забор и сарай, выполняющий пока роль конюшни.

Девочка прибирала после работы Лафата, подогревала для него чай. Палия отвечала за порядок в доме, и работы там было очень много — сначала отмыть все, чем мы пользовались, а потом приступать к стенам, которые решили побелить. Камень изнутри был оштукатурен, но серые стены уж очень походили на пещеру.

Крита отправилась со мной к Валии. Я помнила, что девушка говорила о своем прошлом занятии. Она, как и её мать, была белошвейкой. За то, что я сниму угол, в котором мы устроим салон красоты, нам придется работать у хозяйки.

Валия, увидев, что пришла я не одна, сначала напряглась. Видимо, таких «помощников» здесь проходило немало, но она промолчала и решила выслушать то, что предложу ей я.

— Ридганда Валия, вы не думайте, что я болтушка и не способна шить так, как вы, — решив начать разговор первой, сказала хозяйке Крита после того, как посмотрела на платья, что украшали зал. — Я готова хоть сейчас сесть за работу. А Мали пусть занимается тем, что у нее выходит лучше всего, — она имела в виду мой недоделанный парик, который я прихватила с собой.

— И что же у нее получается лучше, чем у остальных? — с улыбкой спросила Валия, передавая в руки Криты ворох ткани. Видимо, это был смётанный лиф платья, который можно было прошить. Хитрая женщина решила понять насколько мы профессионалы не только молоть языком, но и по делу, о котором говорим.

— Вот. Я должна это доделать, чтобы было что показать женщинам, — вынув из мешка и разложив на столе парик, ответила я.

— Что это? — глаза женщины округлились. Она отпустила край ткани, который все еще держала, хотя Крита уже взялась за предложенную работу.

— Это парик. Есть женщины, у которых с волосами проблемы. Им приходится носить платки, наматывать на голову ткани и даже бороться за то, чтобы сделать это модным. Я могу предложить им снова стать красивыми, — ответила я и расправила готовый край. Теперь было понятно, что это такое и как использовать.

Валия вывернула парик и посмотрела на швы. Трогая пальцами, подносила к самым глазам, но все равно не могла понять, как волосы так крепко пришиты к ткани. Узелки были ей незнакомы.

— Чтобы купить волосы, мне нужны деньги, а для того, чтобы женщины узнали о моей работе, нужно место, куда они приходят. Слухи расползутся сами, ридганда Валия, и к вам будут приходить не только те, кто приходит сейчас. Цена этого парика — как десять ваших платьев, а то и больше, а значит, купить его смогут только очень богатые ридганды.

— О-о, — только и ответила хозяйка и присела на табурет возле стола, рядом с Критой, которая уже принялась за работу — она тоже хотела внести свою лепту в наше дело.

— Никто ни в Гордеро, ни во всей Синцери и даже за Великой пустошью не делает таких вещей. А значит, очереди здесь будут на годы вперед. Если вы откажете нам, мы найдем другой салон. Я хочу, чтобы вы решили это прямо сейчас. У нас практически нет денег, но есть руки. Крита будет шить постоянно, а я, когда будет свободное время. И еще… на втором этаже у вас слишком много места. И я хотела бы устроить там парикмахерскую. Я буду подстригать женщин, делать прически для бала…

— Но это делают их служанки, — хотела было перебить меня Валия.

— Таких, какие делаю, я они не смогут повторить, — улыбнувшись, ответила я и посмотрела на Криту. Та торопилась, чтобы успеть за время нашей беседы показать и свою работу. Валия обернулась туда, куда смотрела я, и наклонилась над шитьем Криты.

— Очень хорошо. Даже без условий, я взяла бы эту девушку, — сказала хозяйка, глаза которой уже горели тем самым блеском, который появляется у людей, понимающих, что грядет нечто совершенно новое.

Такие, как Валия не столь хотят денег, сколько надеются получить признание, оценку. Я готова была и в этом помочь женщине. Хоть и не умела строить выкройки, шить, как Крита, но описать или как-то нарисовать новую, невиданную здесь модель. Так Валия получит и свою аудиторию.

— По рукам. Крита может продолжать, а мы пройдем наверх, — деловито распорядилась Валия и еще раз погладила парик. Ей, светловолосой, были в диковинку такие волосы. Девушки из племен Палии были здесь редкими гостями, а у женщин, которых я видела на улице, чаще всего выбивались из-под косынок и шапочек, навроде небольших тюрбанов, волнистые, а то и вовсе кудрявые волосы.

Второй этаж был просто прекрасен. Три стола, стоящие буквой «П» справа у двух окон, Валия использовала для шитья и раскроя, а вот левая часть комнаты была заставлена корзинами, деревянными ящиками, бумажными выкройками.

— Я помогу это убрать. Позовите мастера, который сделает деревянные полки, Валия. Все это мы расставим на них, а эту сторону я отделю ширмой. Из окон прекрасный вид и в конце аллеи даже виден Храм. Здесь бы не мастерскую, а ресторан устроить, — от радостного возбуждения у меня немного перехватывало дыхание и покалывало кончики пальцев.

— Хорошо. Только скажи, откуда ты знаешь то, о чем не догадывалась даже я?

— Тогда и вы ответьте мне, Валия, — не переставая улыбаться, задала я встречный вопрос: — Почему вы, ридганда, умеете шить и ведете сами свое дело? Я впервые в Синцерии, и мало знаю о здешних правилах.

— Потому что когда-то я решила, что убежать с любимым — хорошая идея. Единственным правильным решением в моей жизни было то, что я решила попробовать шить. Я росла возле служанки, которая шила и вышивала рядом с моей матерью. Они смеялись и делились опытом. Когда мать умерла, отец женился. И его жена помогала мне скрыть связь с ее кузеном. Я была глупой девчонкой, от которой мачеха легко избавилась, дав мне монет на побег и первое время жизни. Конечно же, мой возлюбленный не приехал туда, где нам положено было встретиться. Он и не собирался. Все получилось так, как хотела она: мой отец не желает меня знать, а ее дети получат все, что могло достаться мне, — закончила Валия, но грусти в ее глазах не было.

Скорее, она посмеивалась над прошлой собой. Это было еще одним хорошим «звоночком», ведь те, кто умеет посмеяться над собой, открыто рассказать об этом, многого стоят и в этом и в моем прошлом мире.

Глава 25

То, что жизнь моя закипела ключом, совсем не расстраивало, а наоборот, радовало. Теперь появилась цель, появились перспективы, да и понимание, что зависит все только от меня.

Лафат сделал для меня красивое кресло из дерева, Крита сшила подушки, которые мы набили шерстью и положили на кресло. Валия смотрела на нашу работу с иронией, но молча разрешала делать так, как мы запланировали.

Отмытые начисто стеклянные окна теперь блестели. Стекло, хоть и было разной толщины, несколько искажало картинку за ним, давало хороший свет и настроение. Пока я придумывала за изготовлением парика, как привлечь дам на прическу, Крита работала у Валии. Женщина оказалась куда мудрее, чем можно было предположить — она стала платить ей по несколько монет за готовое платье.

Все изменил один момент. Я шла, как обычно, рано утром пешком в салон. Крита задержалась с Валией вечером и осталась ночевать прямо в салоне. Планировался какой-то бал, и ее заказчицы-середнячки повалили валом. Валия сказала, что это единственный сезон, когда заказов много, и она рада помощи Криты как никогда.

Я любовалась морозным утром, даже спешащие люди вызывали улыбку — все шло хорошо. Мальчишка, пробегающий мимо, обронил небольшую бумажку, на которой крупными буквами было написано «Сбор налогов».

Я прошла мимо, подумав, что хорошо хоть нашлись обрезки — шерстяные лоскуты от плащей, которые шила Валия. Из них я раскроила по памяти что-то вроде чуней для дома. Они прекрасно заменяли носки. Морозы иногда были очень даже кусачими. В эти дни я выходила на работу к обеду.

Лошадь у нас осталась одна, и ее Лафат использовал для поездки за дровами и небольшими бревнами. Он не мог сидеть на месте и продолжал пристраивать навес, который веской отлично заменит конюшню и хранилище для соломы и сена. Палия с Дашалой решили купить козу с первых же денег, которые мы получим. Я не была так оптимистична, да еще и не знала, как донести до людей свое дело.

— Ну не флаеры же раздавать! — сказала я вслух и прикусила губу. Обернулась к убегающему мальчишке. — А почему бы и нет, дорогая Малисат? Если в нашем мире это работало, значит и здесь тоже будет. Женщины-то те же самые. У них есть волосы, ресницы, у них есть мужчины, которым они хотят нравиться, да хоть и подруги, которые «пусть обзавидуются».

Моя улыбка стала еще шире. Оттягивать я не хотела. Кресло для стрижки и других процедур было готово. Шпильки на лотке мальчишек стоят копейки, сахар для укладки — хоть залейся. Я даже видела у одного лавочника порошок — перламутр, который, по его словам, добывается из моря. Явно это перетертые ракушки, но и ладно. Посыпать прическу после сахарной воды — самый раз.

— Валия, где можно купить бумагу и чернила? — прямо от входа, как ошалелая закричала я.

— Ты в порядке? — в голос спросили трое, которые шили всю ночь, и теперь, как бабочки, кружили вокруг дородной женщины в зеленом платье. Выполненный заказ ей нравился.

— Да. Мне нужна бумага. Прямо сейчас, — продолжала я, раздеваясь, потом глянула на женщину и выпалила: — А вам к этому платью нужна прическа, ридганда. Бал сегодня?

— Да, — та мотнула головой, явно очумев от моего напора, но потом, видимо, пришла в себя и выдохнула: — Это сделает моя служанка.

— Такого вам не сделает ни одна служанка, ридганда. Все только и будут делать, что смотреть на вас, — продолжала я, а точнее, глубоко во мне сидящая Малисат.

— И что же это за прическа? — с интересом поинтересовалась та.

— Я не возьму с вас ни монеты. Если вам не понравится, будет время все переделать. Обещаю, вы будете на высоте! — я уже не слушала женщину и себя, присматриваясь к ее голове. Тонкие волосы, прилизанные по моде, а сзади собранные в тощий хвост, который ее служанка начесала и уложила в сеточку.

— Хорошо. Тогда вы должны поехать ко мне, — женщине явно было скучно, и что-то новое, что могло ее развлечь, а еще помогло бы почувствовать интерес к своей персоне, радовало возрастную даму.

— Нет. Вы подниметесь ко мне. Здесь у меня салон красоты, — я указала на лестницу.

— «Красоты»? — повторила женщина.

— Да. Красоты! И вы первая появитесь с новой прической. Уже завтра женщины попробуют повторить ее, но не смогут. А вы сможете прийти сюда снова. Балы длятся всю рундину?

— Да. И мы с ридганом появимся на всех, — она явно «выпила всю кровь» у мужа, чтобы он получил приглашения. Женщины, которые одеваются у Валии не богаты, как те, что получают приглашения, не задумываясь на этот счет. Основная функция таких балов — показать своих дочерей. И они устраиваются на всех уровнях.

Как только с платьем было покончено и ридганда Мариута, как звали мою первую подопытную, сняла платье и заставила служанку ждать ее внизу. А мы поднялись на второй этаж. Женщина явно не ожидала увидеть такого. Кресло стояло прямо перед окнами. Это было удобно, потому что зеркало, за которое я заплатила ровно треть от проданной лошади висело между ними. Свет падал как в настоящем салоне — прямо на лицо ридганды.

— Кто делал это кресло? Очень необычное. Никогда не видела таких, — она погладила набитые шерстью и обтянутые хорошей тканью ручки.

— Это салонное кресло. Специальное, для того, чтобы вам было удобно, а я хорошо видела вашу голову, — ласково пропела я и велела расслабиться и положить голову на мягкую подушку. Кресло было чем-то между обычным и кушеткой. Мучить Лафата созданием подвижного, с изменяющей положение спинкой я не хотела. Для причесок оно было идеально, а стрижек здесь не будут делать лет еще двести, а то и триста. Стоит, конечно, попробовать, но после таких выходок тут и там моментально начинается расцвет женских движений за самостоятельность.

На минуту я, как сайгак, спустилась вниз, попросила Криту принести кувшин чистой воды, мыло, полотенце и таз, а сразу после этого бежать к лавочнику за шпильками.

Крита с закрывающимися глазами посмотрела на такую же Валию, потом на Нилену, но встала и поставила на небольшой очаг чайник.

Нет, на тот момент мне совсем не было стыдно, потому что в подобных ситуациях мною овладевала Малисат, чему я была несказанно рада. Иначе, я бы расшаркивалась часами, боясь попросить, делала бы все сама, и как итог, ничего бы не успевала.

Поливая теплой водой на голову ридганды, намыливая ее волосы, я вспоминала слова Людмилы, которая учила меня всем мелочам этой работы: «Все люди одинаковы. Помни, что, если что-то нравится тебе, и ты снова готова прийти, чтобы было хорошо, то также считает большая часть людей. Делай так, чтобы люди при воспоминании о тебе получали удовольствие от одного лишь воспоминания. Тогда ты не останешься без хлеба».

Нежно, словно в моих руках ребенок, кончиками пальцев я промассировала голову своей первой клиентки. Мыло мылилось плохо, но на третий раз появилась даже пена. Мыть голову дочиста здесь не любили — факт. Тем более, «прилизанные» прически были в тренде.

Если худеньким барышням это хоть как-то шло, то матронам в телесах явно стоило обратить внимание, что маленькая, гладко причесанная голова делает тело еще больше.

Я прополоскала голову в последний раз, мягко промокнула ее полотенцем, и понимая, что фена мне не даст даже местная Эрина, хоть и называют ее Милостливой. Хотя, логика просматривалась и тут — волосы у местных женщин не были посеченными. Фен, если использовать его ежедневно, сильно сушил тонкий волос.

То растрепывала волосы, то снова проходилась по ним полотенцем, но я не теряла связи кончиков пальцев с головой. Этот момент она должна была запомнить на долго.

Храп моей первой клиентки красноречиво подтвердил мои ожидания и оправдал усилия. Теперь можно было спокойно дождаться, когда голова просохнет. Для этого я принесла в свой салон горячий камень, обернутый в ткань, и поставила на табурет под головой, там, где стоял таз. Валия пользовалась им вместо утюга. И была права, потому что чугунный утюг с углями — опасная вещь для дорогих тканей.

«Камни, листовки, жаровня на втором этаже, несколько чайников и красивый таз, а также, красивый табурет» — перечисляла я в голове все, что за какие-то пару часов пришло мне в голову. Чаи здесь из трав. Такими смело можно ополаскивать волосы. Блеска точно добавит. Масла для массажа лица стоило выбирать особо тщательно, потому что тяжелые, кроме высыпаний на лице, ничего не дадут.

Я присела у головы спящей ридганды, проверила волосы на сухость и начала формировать из прядей завитки. Вручную, обмакивая пальцы в сироп, который сделала у печи внизу. Валия и Крита одевали очередную даму. Эта была темноволосой, высокой и тонкой, как игла. Лет тридцать или чуть меньше.

По тому, как Валия мотнула головой, указывая на ее голову, я поняла, что и она согласится пойти со мной на второй этаж. Я осторожно моргнула, мол, поняла.

Ридганда Мариута благостно похрапывала, а я радовалась, что она не видит моих манипуляций. На ее голове, словно арабеска, появлялся объемный сложный рисунок. Сахарный сироп не подводил, как не подводил он меня и в моей юности, когда, собираясь на танцы, я пыталась уложить непослушную, прямую, как козырек над подъездом, челку.

Эта прическа была похожа на те, что пользовались спросом на стилизованных вечеринках, а прежде них — в Чикаго двадцатых-тридцатых годов. Четкие волны, завитки, плавные линии возле лица — такое всегда привлекает внимание. Часть волос сзади я просто подвернула и закрепила, оставив «каплю» из локонов свободно ниспадать на шею. Такой каскад сзади прикрывал полную шею, а вернее — ее отсутствие сзади.

Волосы блестели благодаря правильно приготовленному сиропу. Если перестараться с сахаром, можно получить белый налет. Поэтому я три раза пробовала разные пропорции, намазывая раствор себе на голову. Мыть было некогда, поэтому, пришлось просто повязать косынку.

Ридганда проснулась в момент, когда на лестнице, не знавшая, что кроме причесок, я могу устроить терапию сном, появилась Крита и сказала, что клиентку очень заинтересовал салон красоты.

— Эрина Милостивая, я же кругом опаздываю, — с этими словами мой первый в этом мире «сладкий пончик» подскочил с кушетки. Я чудом успела схватить ее руки, чтобы она не задела голову.

Но тут она замерла — из зеркала на нее смотрела немыслимой красоты женщина. Плечи перестали быть пышными, а шея — полной. Голова стала соразмерна телу. Думаю, в первые секунды она была расстроена, ведь в моде головы, «прилизанные телятами», а здесь, создавалось впечатление, что эти телята больно уж хорошо орудовали языками.

— Это как? — слова просто никак не могли сформироваться в речевом аппарате только что проснувшейся женщины, и она вертела головой, осматривая замысловатые узоры.

— Так. Я же сказала, что будет красиво! — уверенно подытожила я и принялась собирать лишние шпильки. — Кстати, за шпильки вам придется доплатить, иначе, я разорюсь. Предупредите служанку, что голову, прежде чем расчесать, нужно будет мыть. Пару раз, тщательно и с мылом, — предупредила я.

— Сейчас моя служанка принесет вам монеты, — ридганда встала, подошла ближе к зеркалу, чтобы внимательнее рассмотреть прическу. В глазах ее отразилось «моя служанка точно так не сможет».

«Конечно, не сможет» — подумала я и улыбнулась. Понять, чем все залито вы сможете только если голову оближете, но надеюсь, это будет не скоро.

— А если завтра я захочу такую-же прическу? — аккуратно решила просечь полянку моя «сладкая булочка».

— Вариантов всего два: либо вы спите сидя, чтобы не испортить укладку, либо приходите завтра после колоколов в Храме. У меня есть немного времени. Раньше и позже все занято, — встряхнув полотенце десятый раз я продолжала делать видимость страшно занятой дамы.

— Я попробую спать… — женщина решила, что бесплатная прическа стоит того, а я хмыкнула про себя.

— Попробуйте, только вот, проснетесь утром разбитой и уставшей. Цвет лица точно изменится. Я оставлю для вас время после дневных колоколов, — добавила я, зная и так, что она все равно придет.

Ридганда спустилась, и в тот же момент я увидела Криту, за которой поднималась новая клиентка. Она все еще вертела головой, видимо, чтобы рассмотреть то, что не могла не заметить на голове моей первой клиентки.

— Мне нужно также, — заявила она и мотнула головой назад.

— Ридганда, это плохая идея. У вас волосы много лучше, длиннее. У вас прекрасный овал лица. Значит, лицо и шею можно открыть полностью. Прическа будет украшать вас, а не прятать проблемы, — сахарным голосом пропела я, указывая на кресло. — Усаживайтесь, расслабьтесь. Я принесу все необходимое, — голосом профессионала сказала я и, схватив Криту за руку, потащила вниз.

— Малисат, я видела много, но такое… впервые, — выдохнула в первую же секунду, как увидела меня, Валия.

— Этому я очень рада, дорогая ридганда. А еще, если вы станете рассказывать о салоне своим покупательницам, я буду отдавать процент, — ответила я и поспешила к печи, где закипал чайник. Все эти вопросы с жаровней и кучей необходимого нужно было решать как можно скорее.

Я с тем же вожделением массировала голову второй клиентки. Надеяться, что она заснет я не могла — такая удача большая редкость. Эта будет пялиться во все глаза. Надо зеркало поднять выше, чтобы в этом положении полулежа они не видели свое отражение и мои манипуляции!

Волосы после мытья можно было подсушить совсем немного. Разделив их на три чести, я прилизала их так, как они привыкли на макушке, сделала три тугих «хвоста», и принялась собирать пряди в лепестки цветка. Работы было много, но эти двое — мое рекламное лицо. Самое первое, а значит, стараний нужно применить максимум.

Это была самая известная свадебная прическа в моей прошлой жизни. Гладкая голова и шикарные воздушные цветы из волос на макушке. Три цветка, размером в пару кулаков «расцвели» на голове женщины не меньше, чем через пару часов. Она уже начала елозить, а моя спина кричала и просила пощады.

— Я не спросила, сколько это стоит, — как только встала и подошла к зеркалу, спросила моя вторая клиентка.

Я начала немного ориентироваться в здешних монетах только тогда, когда впервые с Лафатом попала на рынок.

Самая мелкая монета — агер, похожа на бронзу, на ней есть изображение, но уж больно затертое, чтобы рассмотреть хорошо. Она удивила меня формой. Небольшой квадрат, примерно два на два сантиметра. Кучу шпилек Крита купила за шесть таких монет.

Валия платила Крите медными квадратами чуть большего размера и отличающимися от агера еще и тем, что имели отверстие. Сертон. Таких она получала десять. Я не знала, мало это или совсем мало, но сейчас все продукты мы покупали только на ее «зарплату».

— Пять сертонов, ридганда, — быстро сложив кое-какие соотношения в голове брякнула я, а потом добавила: — и три агера за шпильки. Если будете приходить со своими, денег за них брать не буду.

Я стояла ни жива ни мертва, потому что она в любой момент могла просто послать меня ко всем чертям… Хотя, чертей они и не знают. У них Боги «хороши».

— Служанка принесет вам, — коротко ответила та и собралась было спускаться.

— Обязательно полить теплой водой, прежде чем мыть. На голове специальный раствор, который поможет держать форму до ночи, — поторопилась предупредить я. Если они улягутся с этим спать, утром придут ко мне с прилипшей подушкой.

— Хорошо. А сколько вы возьмете за то, чтобы научить вашему ремеслу мою служанку? — вдруг остановившись уже на лестнице спросила женщина.

— Я не учу. Это делаю только я, — ответила я и вдруг поняла, что охватить всю эту Синцерию я одна не смогу точно. Да, я смогу оказывать услуги только самым богатым, ведь спрос рождает и повышение цены.

Служанка поднялась и высыпала мне в ладонь мои первые заработанные в этом мире деньги. Я в этот момент не смогла даже полностью ощутить ту щенячью радость от первого шага, потому что в моей голове забилась другая радость — это будет не только салон красоты. Я открою Академию красоты, институт или что там еще может быть?

Подбежав к раскройному столу, я схватила первый попавшийся мне лист бумаги и за пятнадцать минут расписала то, что в моем прошлом мире называлось «бизнес-планом». И для его реализации мне нужно было все в корне изменить. Теперь мне нужны были и Палия и Дашала. Замужество для этих барышень отодвигалось на неопределённый срок.

Глава 26

На подъеме я решила заняться уборкой: отмыла и натерла стекла на обоих этажах, отмела снег от порога, отмыла все поверхности от пыли. До зубовного скрежета мне нужны были эти чертовы деньги. Просить монеты у Валии было неудобно, у Криты оставались сущие «копейки». Бешено размышляя, я плелась за усталой Критой. Уже затемно мы вернулись домой и, покормив ее, уложила спать, велев всем ходить на цыпочках.

Дома стало приятнее, хоть побелить стены пока было нечем и не на что. Я не слышала почти ничего, о чем говорили за чаем Лафат, Палия и Дашала. Только когда Палия толкнула меня в плечо, я поняла, что они что-то пытаются со мной обговорить.

— Что с тобой, Мали? Крита рассказала, что ты сегодня удивила и ее, и хозяйку. Если бы она не хотела спать, я бы выведала у нее все до капельки. Почему ты такая грустная? — Палия смотрела на меня обеспокоенно. Ее лицо начало снова округляться, волосы еще чуть и станут ниже плеч. «Надо закончить парик и порадовать девочку», — пронеслось в моей голове.

— Да, сегодня у меня были первые две женщины в нашем салоне, — не особо радостно принялась рассказывать я, понимая, что девчонки сидят в четырех стенах, и им интересно все. — Завтра я пойду туда с раннего утра и вы тоже, скорее всего, пойдете со мной. Я буду учить вас мастерству. Это нужно начать сейчас.

— Зачем? Ведь мы и ножницы в руках держать не умеем! — прошептала испуганно Дашала.

— А вам и не надо, — улыбнулась я, рассматривая тонкую щель в стене. Лафат старался сделать наш дом уютнее, и все неровности на штукатурке затирал небольшим поленом. Комки глины с черт-те чем смешанные мастерами по чуть отваливались.

— Как это? — Палия смотрела мне в рот, дожидаясь разъяснений.

— Пока я делаю прически. Вы будете смотреть и помогать. Вы должны уметь то же, что и я.

— Это хорошо, но почему ты такая грустная? — не унималась Палия, подсев ко мне.

— Сейчас нужны монеты, чтобы купить необходимое для работы. Мне нужна хорошая жаровня в комнату, где я принимаю женщин. Нужны хорошие чайники для мытья головы… камни для завивки и сушки волос, — продолжала я, смотря в одну точку и вспоминая что бы такое «вытащить» из прошлой жизни и продать здесь быстро и один раз.

— Ты можешь продать мои волосы, — совершенно спокойно и без какой-либо подоплеки, сказала Палия, и у меня в ушах зазвенело.

— Нет. Это твои волосы, и они будут с тобой. Я обещала, Палия, — я встала, давая понять, что разговор закончен.

— Нет, Мали, так нельзя. Нам всем это нужно. Лафат перевел из-за нас через Большую пустошь караваны, Крита работает за самые мелкие монеты целый день, а иногда и ночь. Ты весь день придумываешь салон, — теперь в ее голосе чувствовался накал. Какой-то разгон, словно перед моментом, когда она сорвется и начнет говорить громче, громче и закричит. — Я тоже должна что-то делать для помощи всем. Я знаю, что ты не хотела брать меня с собой, но не отказала. Значит, я тоже должна чем-то помочь всем нам.

— Завтра мы должны проснуться рано, и всем пора спать, — прервала я спич Палии и улеглась рядом с Критой.

Вариант с париком очень облегчил бы всем нам жизнь, потому что эти дни балов могут решить многое. Но я решила оставить этот вариант на самый крайний случай.

Девочки по дороге к салону и в салоне просто не могли сосредоточиться на чем-то одном. Они вертели головами, как сороки, и охали от восхищения. Город и правда был красивым, а для них казался еще и сверх современным. Валия уже ничему не удивлялась, заметив, что народу в моем салоне прибывает.

Конечно, женщин, кроме тех двух, на сегодня не было, да и вернутся ли они — большой вопрос. Монеты, которые я получила вчера были истрачены на сахар, шпильки и эль. Нет, я не собиралась его пить, хотя страшно хотелось попробовать.

Если местный эль хоть чуточку похож на наше пиво, дело с волосами пойдет куда веселее, чем с сахаром, ведь сахар нужен был лишь для сложных конструкций. Пиво помогло бы закрепить объем.

Моя первая клиентка пришла, как только прозвенели колокольчики у Храма. Я озвучила цену. Ту же, что и второй клиентке. Она согласилась. Девочки быстро поняли для чего мне нужна теплая вода, почему нужно часто менять тазы, и как я использую горячие камни. Палия, побегав вверх-вниз, похоже, еще больше уверилась в своей правоте.

Когда клиентка ушла с совсем другой прической — волнами на проборе, большим цветком из волос и струящимися из него локонами, мои помощницы с огромными от удивления глазами в голос сказали, что готовы учиться и делать все, что я скажу.

Палия настояла на парике. Я сдалась. Они рассматривали ткани и помогали чем могли Валии, а я принялась писать на обрывках бумажек рекламу. Она была не для читателей, а для слушателей. Дашала все еще была похожа на мальчишку, и если отправить ее с Палией ближе к Храму, то, скорее всего, хоть пара женщин да заглянет в мой салон. Жаль, нет фото, чтобы показать, что я умею. Да и картин в этом мире я не видела.

Рассказав девушкам что от них требуется, проводила до места и показала пример:

— Первый в Синцерии салон красоты для самых красивых ридганд. Ваша прическа будет лучшей на балу. Первая прическа почти даром! — страшно фальшивя и стесняясь, выкрикивала я.

Девочки должны были провожать заинтересовавшихся, передавать их мне, греться чаем, и продолжать свое выступление.

За платьями к Валии женщины шли каждые пару часов. Но пока она не смогла больше ни одну уговорить подняться ко мне. Мое настроение начало падать, а в голове закрутились мысли, вроде «ведь может ничего не получиться», которые я отгоняла, как назойливых мух.

Ажиотаж на первом этаже достиг своего апогея, когда в салон к Валии вошла женщина в дорогой меховой шубе и шапке. Я смотрела на нее в окно. На сегодня посетительниц больше запланировано не было, значит, какая-то случайная женщина или старая заказчица. Но такая богатая!

Выглядела я, как Крита и Нилена, поэтому вполне могла затесаться среди них, играя роль белошвейки. Платок был снова на голове, потому что после испытания эля наружно на волосы и пары глотков внутрь, это гнездо нужно было чем-то прикрыть.

Я хотела аккуратно рассмотреть женщину. Такая точно оценила бы мой труд, а может, даже согласилась бы о нем рассказать своим подругам. Только вот… предложить ей что? Денег у нее явно достаточно. Значит, я должна постараться и уговорить ее. Смахнув невидимые пылинки с подола юбки, я шагнула на лестницу. Эль точно сделал меня бесстрашной. Уверенность прибывала, хоть колени и тряслись.

Когда я шагнула на последнюю ступеньку лестницы, внутри салона и снаружи началась суета. Незнакомая ридганда развернулась и заторопилась на выход. Наши движения совпали, и ее локоть, зацепившись за мой, свалил меня назад.

Я уселась на лестницу с каким-то дурацким бравым видом, и на ум пришла фраза из «Бриллиантовой руки».

— Чьорт побьери, — брякнула я, и если бы не появившаяся слабая боль, рассмеялась бы от души.

— Гипс снимают, клиент уезжает, — ответила женщина, на лице которой я отчетливо увидела чувство вины. Она как-то наспех помогла мне подняться, отряхнула мой подол и, извинившись, заторопилась на улицу.

В эту секунду меня словно окатили ледяной водой. Мурашки, размером с хорошего таракана, поползли по спине. Я часто видела в фильмах героев, у которых якобы отрубает «звук». Он слышит или звон, или шипение, как в радио. Теперь я отчетливо могла описать это. Вокруг меня суетились девочки, а я стояла и не могла даже моргнуть.

«Гипс снимают, клиент уезжает» — она сказала это хоть и тихо, но отчетливо. Новая волна мурашек прокатилась аж до колен, во рту пересохло. Это могло быть миражом, я могла придумать или изменить в сознании ее слова, подбирая нужные, но не так. Не после крылатой фразы «Черт побери»!

Сердце застучало сильнее, внутри образовался ком, из-за которого сложно было дышать. Я облизала пересохшие губы и увидела, что Нилена подает мне кружку с водой. Большими глотками я выпила почти всю.

Дверь открылась, впуская холодное облако. За ним появилась та самая женщина, но теперь в компании мужчины. Странный старик, внешне похожий на людей с тех земель, откуда родом Палия. Я назвала бы его Стариком Хаттабычем, только одет он был, как многие мужчины здесь, в Гордеро.

Женщина что-то говорила Валии, потом на тарабарском языке принялась молоть с Хоттабычем, а мне все это казалось каким-то сумасшествием. Слова, которые я хотела произнести, жгли мне горло и губы. Я просто хотела спросить, откуда она знает о «Бриллиантовой руке»?

Но я молчала, потому что боялась нарушить сказку, убить надежду, только-только родившуюся во мне. Я боялась даже мечтать о том, чтобы здесь оказался кто-то еще, знающий о Земле, о мороженом, о фильмах, о картинах великих художников.

— Малисат, если ты меня понимаешь, не подавай вида, — в тарабарской речи я вдруг четко выделила русские слова. Зацепившись сначала за произнесенное имя, я только потом поняла, что это мой родной язык.

Внутри оборвалась какая-то ниточка, которая связывала меня с реальностью, не давая полностью погрузиться в этот волшебный придуманный моим разумом островок надежды. Все закружилось, но я четко понимала, что это не обморок, а расшалившиеся нервы. Нет, мне точно не показалось.

— Семё-он Семёныч! — только и смогла ответить я.

В голове снова зашумело. Ридганда, которая так много раз дала понять, что мы из одного места, похоже, тоже несколько разнервничалась. Я присела обратно на лестницу, но тут ко мне подлетел тот самый Хоттабыч и принялся массировать мое лицо.

После этого мысли стали прозрачнее, появилось ощущение реальности происходящего. Вскрикнувшая ридганда полностью привела меня в чувство. Я так и не поняла, что случилось, но она потирала ладонь, будто стукнулась или прищемила пальцы.

Валия и девочки так и стояли, растерянно наблюдая за ними, не понимая что происходит, и мне пора было дать понять, что со мной все хорошо. Столько внимания нам явно было не нужно. Теперь надо как-то уговорить темноволосую незнакомку подняться ко мне, но я все еще боялась начать разговор.

— Вы в порядке? — ее голос вывел меня из задумчивости.

— Вполне, — ответила я и улыбнулась, посмотрев на нее уже более внимательно. Шапки на ней теперь не было. Видимо, в суете она ее обронила или сняла, потому что в небольшой мастерской стало жарко от печи и толпы.

Когда она сделала первый шаг, согласившись на прическу, я выдохнула. Значит, она тоже понимает, что мы должны поговорить. То есть, это все мне совсем не кажется.

Я встала и с помощью Палии начала подниматься на второй этаж. А незнакомка приступила к примерке костюмов. Нам обеим сейчас нужно было отдышаться, но я чувствовала себя, как ребенок, которому привезли коробку с подарками, но она должна постоять до того времени, пока все не соберутся за столом. И радостно, и нетерпеливо одновременно.

Девочки носились с очередными чайниками, я, сняв платок, сполоснула пропитанные элем локоны, причесалась, умылась и присела. В этот момент поднялась незнакомка. Девочки называли ее ридгандой. Я так и не узнала, как ее зовут.

— Ну что, давай знакомиться заново! Меня зовут Света Косицкая. Помнишь писательницу из маршрутки? — присев рядом со мной, с улыбкой сказала она. Я тогда все никак не могла вспомнить, где видела эту женщину. Конечно, на обложке сзади. Ее книги о попаданках читала моя сноха и привозила их мне на дачу. Так я и «подсела» на эти сказки. А ведь даже и не подумала бы, что попаду в подобный переплет.

— Шатенка в очках? — я все еще не чувствовала реальности, и для того, чтобы убедиться, провела по своей щеке пальцами, чуть смяла нижнюю губу и почувствовала хоть и не сильную, но точно боль. Это все было правдой!

— Да, она самая. А ты? — Светлане явно наша встреча далась легче. Либо нервы у нее были как канаты, либо она знает больше меня и ей уже удавалось встречаться с такими, как мы.

«Это что получается… Мы все, кто был в маршрутке… Все погибли и попали сюда?» — вдруг поняла я и перед глазами пронеслись все лица спутников. Причем, я видела их так четко, что стало немного не по себе. Те молодые девочки, у которых впереди вся жизнь, парень в очках, его портрет, нарисованный девчонкой, хорошенькая блондинка в наушниках, водитель, громогласная дама в дорогом пальто…

— Лена, — я назвала свое имя и выдохнула. В комнату вошла Крита, взгляд ее был озабоченным, она явно переживала за меня. В тот момент, когда Света сообщила ей, что не хочет, чтобы кто-то наблюдал за процедурой, я успела улыбнуться и мотнуть головой в знак, что все хорошо, и они могут не переживать. — Я та самая женщина с короткой стрижкой, что сидела напротив. Я рассматривала ваши волосы. Это у меня профессиональное, — засмеялась я.

— Чтобы не вызвать еще большего подозрения, тебе, все же, придется что-то сделать с моей головой, — сказала Света и опустилась на кресло.

— Конечно, только ты не особо надейся на что-то удивительно красивое, — засмеялась я. — Руки до сих пор трясутся. Я сделаю пару «колосков». Уходовые средства у нас, как понимаешь, те же самые, что употребляют в харчевне мужики. Голову потом мыть придется до морковкиного заговенья.

— Делай, что хочешь, только не пропадай. Я ищу тебя уже слишком долго, — ответила Света и принялась рассказывать о том, что здесь, вероятнее всего мы все. Все, кто был в пути. Мои подозрения подтвердились, и от этого стало то ли спокойнее, то ли теплее на душе. Потому что это был единственный момент, когда «гора сама пришла к Магомеду». Раз уж я не могла попасть назад домой, в привычную мне жизнь, эти люди пришли сюда.

— Я долго была в рабстве. Знаешь, это что-то навроде публичного дома, но не для всех, — я хохотнула и сама поразилась тому, что теперь могу спокойно говорить об отрезке жизни, который лучше скрывать. Света напряглась под моими руками, плечи немного поднялись, но я положила на них руки и уверила ее, что все обошлось хорошо. — Мы сбежали, купили небольшой домишко. Я решила, что в самом большом и развитом по местным меркам городе легче спрятаться и открыть салон красоты. Я не умею ничего, кроме причесок и париков.

— Ты должна поехать со мной. У меня есть огромный дом, у меня есть целая деревня. Так будет легче, Лен, — Света повернулась ко мне и посмотрела внимательно прямо мне в глаза. Я вспомнила то ее лицо и улыбнулась — она тоже была совсем другой, как и я. Ничего этот мир не оставил нам от нас прошлых, видимо это было очень надо какому-то провидению.

— Нет. Я счастлива, что не одна здесь, рада, что мы нашлись, и теперь мне точно будет легче и морально…

— И материально, — перебила меня Света. — Я вижу, что тебе нужны деньги, и ты хватаешься за каждого клиента. Хозяйка и девушки что только ни сделали, чтобы уговорить меня «сделать прическу», — стараясь не обидеть меня, сказала моя землячка.

— Знаешь, я буду рада помощи, но обязательно все верну. Сейчас как раз такое время, когда необходимы монеты, — ответила я. — Ты кого-то еще встречала? — с надеждой спросила я.

— Да. Помнишь Наталью? Ну, руководителя нашей поездки?

— Конечно! Она здесь? — сердце мое забилось снова так часто, что силы опять решили оставить меня на пару минут. Руки опустились.

— Зде-есь. И ты даже не представляешь, как она теперь выглядит, — засмеялась Света. — Судя по твоему облику, ты тоже была ошарашена, узнав, что больше не светлокожая?

— Да. Это был номер! — засмеялась я.

Света долго рассказывала свою историю, а я внимательно слушала о новой жизни человека, который был мне теперь ближе всех. Ведь незнакомы были в прошлом, а как радуешься встрече! Это тебе не люди из одной области, встретившиеся на Красной площади, или соотечественники, встретившиеся где-то на заграничном курорте. Это «Земляне»!

Крита постучала в двери и мы замолчали. Она принесла горячие камни, которыми я сушила волосы. Хорошо, что мне пришлось намочить лишь кончики, иначе, после такого Свете пришлось бы ходить с кудрями неделю. Как только Крита ушла, Света продолжила рассказ:

— Ой, чуть не забыла, что я не одна…

— Кто-то из «наших» тоже знает обо мне? — радостно спросила я.

— Нет, как раз не из наших, — она села, несмотря на то, что я еще не закончила. Видимо, почувствовала, что руки мои дрогнули. — Когда хозяйка дома возле Святого источника рассказала о тебе и продекламировала стих, я была на седьмом небе от счастья. Но потом, прямо перед нашим отъездом туда пришли обозы, и один из мужчин, ридган… Он спрашивал о тебе. Назвал твое имя, сказал, что ищет тебя…

— Она сказала ему, куда мы идем? Как он выглядит? — я хоть и задала вопрос, уже знала на него ответ. Шоаран. Неужели он знал, что я еду в одном караване с ним? Он не видел ни разу моего лица, не слышал голоса. Просто поехал в Гордеро и решил на всякий случай узнать? Слишком уж много совпадений!

— Ну, здоровый такой мужик. Черноволосый, черноглазый, высокий. Одет в какую-то странную стёганую тужурку, вроде наших земных пуховиков. Сверху, кажется, атласную с меховой оторочкой…

— Эти тужурки продаются на выходе из пустыни. Он ехал в одном караване с нами, — каким-то не своим голосом ответила я и, уложив Свету на кресло, продолжила сушить волосы.

— Лен, если тебе нужна защита — только скажи, — вдруг совершенно серьезно сказала Светлана — Потому что раз мы смогли тебя найти, то и он, думается, вскорости сделает то же самое. Парень твой — преследователь явно настойчивый. Чего он вообще за тобой гоняется?

Я закончила заплетать волосы Светы, взяла чайник, в котором Крита заварила травы и, налив две кружки, посетовала, что кофе здесь я так и не встретила.

— Если ты не торопишься, теперь я расскажу свою историю, — сказала я, присев напротив землячки, и подала ей кружку. — Рассказ будет длинным…

Перед нашим расставанием Света призналась, что за Шоараном уже ведется слежка. Она предложила сделать так, чтобы нашей встречи не случилось, но я решила раз и навсегда решить все сама. Найдет — узнаю, зачем были эти поиски, не найдет — нашим легче.

Дома с нами всегда Лафат, да и человек моей новой подруги не должен отступить от него ни на секунду.

Где-то глубоко я хотела встречи с ним, потому что сейчас я понимала отчетливо — зла мне он не делал, а еще я помнила то, как меня тянуло к совершенно незнакомому человеку. Все ночи вместе с ним мы провели в разговорах, и он был в них хорошим слушателем и рассказчиком. Наверно, тянуло к нему не меня, а молодую Малисат. По крайней мере, мне так думать было спокойнее.

А еще, что немаловажно, Света рассказала о снах, в которых она и Наталья видели местных богов. Они все это устроили, вернее не саму их смерть, а вторую жизнь их душ. Мне показалось это странным. Мистика никогда не касалась моей жизни, и даже теперь, совершив путешествие в новое тело со своим прошлым разумом, я все еще относилась к таким сказкам скептически.

Проводив Свету, я закрылась в своем салоне и думала только об одном — лишь бы это все не оказалось сном. Было проще и логичнее поехать с ней, придумать там себе занятие, но идея создания профессионального учебного заведения захватила меня полностью. Мне необходимо было закрепиться именно в Гордеро.

Денег, оставленных моей новой подругой, хватит с лихвой на дооборудование салона и аренду нового помещения. Теперь не было надобности развивать сначала только салон. И в момент, когда он станет приносить прибыль, задумываться о своей «профессиональной школе».

Светлана должна была зайти завтра. Для прикрытия ее посещение будет снова оформлено как «для прически», но ее поход в гости был самой первой нашей совместной обширной рекламной акцией.

— Валия, мне нужен большой дом. Я хочу арендовать его, но потом, думаю, будет смысл его выкупить, — сказала я хозяйке, как только спустилась. Девушки уже ничему не удивлялись после сегодняшнего случая, который до сих пор остался для них самым загадочным происшествием.

— Ты хочешь уйти от нас? — в голосе моей новой знакомой была нотка ревности. Уж ее-то я не спутаю ни с чем.

— Нет, салон останется здесь. Завтра я закажу мастерам большую двойную вывеску.

— Но дом стоит огромных денег, Малисат, — она улыбнулась так, словно пыталась успокоить умалишенную.

— Да, я знаю. Свет… Ридганда, что была сейчас здесь… она даст, сколько нужно. Я рассказала ей о своих планах. Она согласна вложить деньги в … Она готова платить.

— Это очень опасно, Малисат. Доверять человеку, которого ты знаешь один день. Или вы с ней знакомы? — ее прищур говорил о том, что она заподозрила меня в чем-то, да тут и дурак понял бы, что дело нечисто. Я вела себя, как школьница, падая на лестнице с частотой мешка с мукой, поставленного нерадивым грузчиком на самый край.

— Я не несу никакой ответственности. Просто, она будет платить мне за то, что я все организую, — я старалась отвести подозрение, как могла, но Валия, хоть и сделала вид, что поверила, дурой не была. С ней нужно было вести себя очень аккуратно. Если она почувствует обман, ни за что не простит, а мне ее дружба была дорога. Не потому, что нужно было место под салон, а потому, что такие люди — большая редкость.

Всю дорогу домой и дома я рассказывала своим девочкам о планах, о школе, о том, что такие дома могут появиться по всему Гордеро. Да что там, по всей Синцерии. И люди, которые получат там профессию, смогут легко найти работу или даже стать банганой, ксинтой, франга.

Я плохо помнила все эти глупые для меня должности, и мне пришлось описывать девочкам профессии, и они говорили, как они называются здесь. Банганой оказался чиновник, который знает законы, хорошо и быстро пишет. Ксинта — самая нужная для моей школы профессия. Это учителя. А франга — врач. К слову, Светлана предложила своего старика Хоттабыча на должность учителя. Она начала выпускать учебники по медицине, и эта часть моего университета будет уже снабжена самым необходимым.

Я рассказала, что учиться смогут не только дети ридганов, не только те, кто имеет монеты. Рассказала, что такое экзамены, и как мы будем отбирать людей для учебы. Через несколько лет люди начнут заранее готовиться к тому, чтобы поступить в эти университеты, будут бороться за знания, чтобы получить профессию именно у нас.

— Я могу научить водить караваны. Я знаю Великую пустошь вдоль и поперек, — вдруг вставил Лафат, до этого лишь слушавший меня молча.

— А как же твоя семья? Ты так переживал о том, что они не знают, где ты… Мне было стыдно, что тебе пришлось остаться с нами, — с доброй улыбкой ответила я и, протянув к нему руку, положила свою ладонь на его кулак.

— Если я не буду мешать вам… Я могу привести сюда свою семью.

— Но ты говорил, что девочки не переходят пустыню, — я боялась, что он сделал этот выбор только потому, что боялся за нас.

— Мы перейдем ее навсегда, Малисат. Я вижу, как счастлива здесь Дашала. И твой рассказ мне нравится. Моя жена отлично готовит, и может учить девочек своему мастерству. Дочери будут ей помогать и учиться всему, о чем ты говоришь. Мой сын будет учиться у меня, а вместе мы будем учить других. Чем больше людей будут водить караваны, тем безопаснее будет путь, — вполне логично объяснил он свое решение. И довольный, выдохнул.

— Если ты уверен, Лафат, мы будем только рады.

Мне нужно было сказать девочкам о Шоаране, но я решила не портить этот день, испугав их. Но как только они улеглись, я попросила Лафата выйти и рассказала ему все. Пришлось врать и изворачиваться, представив Свету случайной клиенткой, которая просто сопоставила мое имя с тем, что произнес незнакомец в доме у Святого источника.

Лафат сжал кулаки так, что его костяшки побелели, и сказал, что теперь будет провожать нас до Храма, а потом встречать. Я решила, что говорить о покупке небольшой кареты рано. Он поймет, что я вру, а зародить в нем недоверие я хотела меньше всего. Придет время, и он узнает, что теперь у нас есть деньги на все.

Глава 27

После того, как Светлана посетила меня снова, Валия уверовала в мой салон. Богатая ридганда, купившая ее самые дорогие наряды, вернулась за прической? Значит, кому-то это надо!

Палия и Дашала надеялись, что я впущу их, чтобы посмотреть, как мои руки «творят чудеса, как руки Эрины». Так они и сказали.

После ее ухода я усадила Палию в кресло. Ее волосы были теперь ниже плеч, но и с этой длиной можно было удивить. Четыре косички ото лба делали голову привычной взгляду синцериек, а вот на затылке с помощью камней мне удалось завить пряди, которые я укрепила элем. Дашала наблюдала за мной не дыша.

Кудрявые волосы Дашалы сложно было уложить так же гладко, но я смочила их теплой водой, накрутила на крупный камень, и мы получили не мелкие кудряшки, которые раздражали ее, а объемные локоны.

— Значит… от нагрева волосы загибаются? — Палия, посмотрев на то, как голова Дашалы становится произведением искусства, выдала идеальную идею, которую я почему-то упустила из виду: — Мы должны вот с этими прическами идти к Храму, Мали… Так женщины сразу увидят то, что ты делаешь!

Так у нас родилась еще одна акция — на следующий день девочки привели к нам двух молоденьких служанок, которые праздно слонялись у Храма, поскольку в выходной день заняться им было просто нечем. За небольшую плату и, само собой, прическу, они согласились перед прогулкой зайти в салон.

Палия решила испробовать полученные знания, и пока я трудилась над головой второй приведенной девушки, она с видом профессионала щедро смачивала локоны второй элем. Отправив четверых красавиц к Храму, я уселась за свои списки, которые нужно было закончить.

В самый первый день, когда я планировала войти в Храм, мы столкнулись с Ниленой, и я не попала внутрь, решив, что увидеть салон одежды важнее. А сейчас что-то внутри меня, словно незримая веревочка, заставляла держаться от него на расстоянии. Я помнила про рассказ Светы о сне с Богами и немного боялась, что после моего похода туда и мне придется «поговорить с духами».

Валия, на удивление, принимала активное участие в нашем «проекте» со школой. Когда я детально рассказала, что это будет, как туда можно попасть и как на этом заработать, ее интерес стал всеобъемлющим.

За деньги будут учиться те, кто не смог сдать экзамена. Родители, которые мечтают дать детям профессию, думаю, не станут жалеть денег, а мы, в свою очередь, будем учить не только ремеслу, но и умению создать свое дело, коли ученик окажется смышленым. Все будет зависеть только от них.

Дом, который нужен был мне как первый учебный корпус, Валия нашла быстро. Я не спешила идти на переговоры, потому что нужна была программа, нужны были учителя и мастера. Днем я принимала редких клиенток и обучала своих девочек, а вечером дома обсуждала с ними и с Лафатом то, как будет выглядеть школа, как пойдет учебный процесс. Света сказала, что она уже издавала книги по медицине, а ее доктор вполне подходил не только на роль учителя, но и на одного из руководителей старшего звена школы, навроде нашего ректора.

— Я могу рассказать о землях Синцерии, — вдруг сказал Лафат.

— О землях? Что именно? — переспросила я.

— Я знаю всю Синцерию, и если эти знания тоже нужны в твоем у-нивер-сете, — хоть с ошибками и огромным трудом, Лафат выговорил запомнившееся название несмотря на то, что я решила называть его школой для простоты.

— Лафат, ты гений! Это география, и для общего развития — это хорошая и нужная наука. Ты, вернее всего, знаешь, чем живут те или иные земли, кто ими правит, какую часть они занимали в бывшей Империи?

— Кое-что знаю, да. В моих землях есть старый караванщик. Он исходил всю Синцерию. Если бы удалось привезти его сюда… — мечтательно протянул Лафат.

— Вот и притащишь, вместе со своей семьей. Он много знает?

— Он знает все. От него я узнал очень много. И если складываю то, что знаю я, и то, что знает он, получается, половину я слышал, а вторую видел своими глазами, — гордо сказал мужчина.

А ведь Лафат достаточно красноречив, терпелив и любит детей! Как же я не подумала об этом сразу?

Крита, к моему удивлению, совсем не интересовалась прическами, а вот к разговорам о школе испытывала огромный интерес. Валия оценила ее работу и как белошвейки, и как вышивальщицы. Значит, будут учить этому мастерству. Наше ПТУ, чем и являлось по сути то, что мы создавали, нуждалось в любых умельцах.

Перед тем, как заснуть, я думала о том, как рассказать людям о нашем учреждении? Как донести до них, что со временем бумаги, полученные у нас, станут лучшим доказательством, что человек — отличный мастер.

Утром я решила пройтись пешком чуть другой дорогой. Морозец был слабым, и выкатившееся солнце радовало. Все дороги Гордеро вели к Храму, и я не смогла бы его обойти ни при каких обстоятельствах. Девочки отправлялись позже на небольшой легкой бричке, которую мы все же купили. Лафат и не увидел, что я пошла вперед, пока они квохтали возле лошади, обдумывая, брать с собой покрывала, чтобы укрыть ноги или поехать так.

Лафат должен был за пару дней закончить с обустройством конюшни в полной мере. Докупленный инструмент сильно упростил работу. Он, как настоящий мужчина, думал о том, чтобы всем было тепло и удобно. Лошадь он берег.

Минут за десять до того, как я увидела купол Храма, вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Такое и раньше бывало. То ли будто ветерок коснется затылка, то ли по лопаткам пробегут мурашки, но всегда это давало ощущение, что кто-то наблюдает.

Я резко обернулась, ожидая увидеть в конце улицы нашу недобричку, но быстро вспомнила, что пошла совсем другой дорогой. Какие-то пары, спешащие по делам, много мальчишек, торопящихся, видимо, на подработку, служанки в выглядывающих из-под коротких плащей без меха серых платьях. У лавок суетились пекари, кожевники, принимая мешки и короба.

Но лишь один мужчина замедлил шаг и остановился в момент, когда мы встретились взглядом. Я узнала бы его из тысячи. Это был Шоаран.

Первая минута замешательства прошла, и вернулся страх. Я быстро осмотрелась, предполагая, что с ним могут быть люди, но он был один. Непокрытая голова, плащ с густым мехом на воротнике. Он стоял в двухстах метрах от меня, не отрывая глаз и не делая даже попытки сделать шаг, а не то чтобы побежать ко мне.

Я снова осмотрелась, ища глазами человека, которого, как обещала, приставила ко мне Света, но если он и был здесь среди густеющей человеческой реки, которая пару минут была тоненьким ручейком, я не узнаю об этом до момента, пока не попрошу о помощи. Успеет ли он? Ведь Шоаран унесет и троих таких, как я, не сильно утруждаясь.

«Повернуться и бежать» — мелькнула мысль. До салона было минут пять, если бежать очень быстро. Это я умею, но он, вероятно, тоже. Стоять и ждать, что будет дальше? Во-первых, это опасно, во-вторых это глупо.

За меня все решили мои ноги, и действовала сейчас на все сто процентов не я, а Малисат. Твердой походкой я направилась к нему, шагая не по узенькому мощеному камнем тротуару, а прямо по дороге, где телеги и кареты только-только начали появляться. Так мой охранник лучше отследит меня, не потеряет среди толпы. Через пять — шесть моих шагов он тоже сошел с тротуара и шаг в шаг со мной пошел навстречу.

Сердце колотилось так, что дышать было сложно. За эти две минуты я назвала себя дурой, доверчивой дурой, а потом еще и психопаткой, зависимой от мужчины, которого поцеловала всего один раз, и то под какими-то странными травками.

— Если бы ты побежала от меня, я не стал бы догонять, Малисат, — сказал он, как только между нами остался один метр.

— Тогда зачем ты искал меня? — прямо спросила я, решив не юлить.

— Потому что я не сказал всего. Мне нужно было уехать, — ответил Шоаран. Он стоял как каменное изваяние: не двигался совсем. Только глаза что-то искали на моем лице.

— Я что-то тебе должна? — я не знала, что спросить, что ответить. И вообще не знала, зачем я сделала этот первый шаг. Та я, прежняя Лена, которая стеснялась и боялась всего на свете, ни за что не шагнула бы первой. А если вспомнить, при каких обстоятельствах прошло наше с ним знакомство, даже встретиться не решилась бы и приняла помощь Светланы.

— Нет. Это я должен, — он опустил глаза, а потом замялся и, посмотрев на меня, снова продолжил: — Я понял, что в караване была ты только потом, когда караванщик потерялся из вида. Я знал, что ты не пойдешь обратно, не вернешься в Хирету, хотя люди и настаивали искать там. Ты слишком умна, чтобы вернуться к кочевникам, Мали.

— Я даже не знаю, что ответить вам, ридган Шоаран. Если вы намерены вернуть меня к Фалее, так это будет непросто — за мной наблюдают, у меня есть права жителя Гордеро, у меня есть дом и друзья, — все еще не понимая, о чем вести с ним разговор, тараторила я.

— Ты не принадлежишь больше Фалее. Я сполна оплатил ей, чтобы она не считала тебя своей собственностью.

— Так значит… Я теперь ваша собственность? — я осмотрелась в надежде хоть на секунду поймать чей-то кивок, чтобы увериться, что в безопасности, но не смогла даже сфокусировать зрение на ком-то одном — перед глазами все плыло.

— Н-нет. Я не хотел заявить свои права, хотя, на остальных Фалея все еще имеет право.

— Ни я, ни остальные, как вы выразились, не вернутся в Алавию. Они незаконно были украдены из своих домов, от своих семей. У нас есть защита, ридган.

— Да видит Эрина, я не желаю зла ни вам, ни остальным. Я вспомнил караванщика и его мальчишку. Вернее, девчонку, которая притворялась мальчишкой. В тот день, когда я хотел забрать тебя. Я пришёл к Фалее, но за мной послали человека. Она сидела рядом с ней. Испуганная. Когда мы столкнулись взглядами в пути, я увидел тот же страх, но не связал это с тобой.

— Зачем я вам?

— Ты знаешь больше, чем я. И твои сны о прошлой жизни много дали мне, Мали. Ты не боялась меня, но и не старалась стать необходимой, как делают другие девушки Фалеи, — на последних словах он опустил глаза, но быстро поднял их на меня.

— Значит, вы решили сделать меня советником? — я, наконец, улыбнулась, хоть упоминание о «других девушках» несильно, но кольнуло самолюбие.

— Почти, — ответил он.

— Я знаю, что вы заказали Фалее такую, как я, — выпалила я, хоть и не собиралась.

— Да, потому что няня моей матери и моя были хиретками.

— И? — я не понимала связи со мной, да и верила ему процента на два, не больше.

— Я хотел, чтобы у моих детей была такая няня.

— Хиретки — одни из самых свободолюбивых женщин, ридган Шоаран. Вырванная из семьи женщина никогда не станет верной вам, — я пыталась вывести его на чистую воду, но козыри у меня были и крупнее.

— Я говорил о девочке, которая вырастет в моем доме. Но, когда увидел тебя, понял, что ничего не выйдет.

— И тогда вы решили использовать меня, раз уж заплатили…

— Сначала думал так, но потом, когда ты столько рассказала мне вечерами, я понял, что не должен этого делать. Ты — совсем другая… нет, не просто другая хиретка. Ты другая женщина, не как все, кого я встречал…

— Но решили напоить меня этим дурманом?

— Чем? — Шоаран был искренне удивлен сказанному мной, и это заставило мои извилины заскрипеть. Или он врет, или это была задумка Фалеи?

— Я никогда не была бы так добра с незнакомым мужчиной по своей воле, ридган. Я помню все, что случилось в последнюю ночь… — мне было стыдно, но я выпалила все как на духу, чтобы он не считал меня дурой.

— Добра? — либо в нем пропал хороший актер, либо он и правда не понимал, о чем я говорю.

— Ну… — я не знала, как продолжить, потому что уже даже сама считала себя дурой. — Вы помните последнюю ночь, когда остались со мной в доме Фалеи?

— Конечно. Когда я приехал, ты спала. Я заснул рядом, а рано утром меня разбудил слуга, потому что нужно было срочно отправиться в Виелию, — после его слов у меня «упала челюсть». Вот прямо открылся рот.

— Я спала? — не своим голосом, дрожа как осиновый лист, переспросила я.

— Да. Спала, как ребенок, а когда я лег рядом, ты обняла меня и прижалась так близко, что заснул я только на рассвете, — в его глазах скакали огоньки, и это были не искры лукавства, а воспоминания.

Не зная, что сказать, куда деть глаза, я осмотрелась, потом нашла глазами купол Храма и указала на него:

— Мне нужно в Храм, мы уже очень долго здесь стоим…

— Я знаю, что ты ходишь не в Храм, Мали.

— В любом случае, я не хочу быть няней, — ответила я представляя, что дома его ждет жена и дети. Наверно, пара милых черноволосых и черноглазых малышей, или даже три. На языке появилась горечь, как после каркаде. Или когда тошнота подкатывает к горлу.

— Завтра я буду здесь в это же время… До первых колокольчиков, с которыми жрецы обходят площадь, — он не двигался, даже рукой не повел, но старательно цеплялся своим взглядом за мой.

— Вас дома ждут дети, — уже повернувшись, чтобы уйти, ответила я.

— Детей еще нет, Мали. Я хотел найти няню до того, как они появятся, — я не оборачиваясь быстро шагала в сторону Храма, хотя, мне нужно было совсем в другую сторону.

Поняв, что мужчина меня не преследует, я выдохнула, постояла немного возле Храма, куда логично было войти, но так и не решившись, торопливо направилась к салону.

Девочки, которые уже были на работе, места себе не находили. Дашала, так вообще, дышала через раз.

— Ты не ходи больше одна, Мали. Тот человек, ну, что шел с нами в караване… из Алавии… он может быть в Гордеро, — зашептала девочка, как только мы поднялись на второй этаж.

— Не будем тратить время на разговоры. Валия согласилась побыть нашей моделью. Вам нужно учиться как можно быстрее, потому что ридганда Верн скоро направит к нам очень много женщин, вот увидите. Работы будет по самую крышу, — стараясь не подавать вида, ответила я с улыбкой, да так красочно расписала наш успех, что Дашала, и правда, посмотрела на потолок.

Валия хотела попробовать на себе мое мастерство. Крита и Нилена остались внизу, а я, хозяйка салона и мои девчонки поднялись в нашу парикмахерскую.

— Мали, ты видела, что она заказала? — опустившись в кресло, с придыханием сказала Валия.

— Она купила самые дорогие костюмы, видела, — ответила я, смачивая ее голову, чтобы подготовить волосы к легкой завивке.

— Нет. Я про завязки, она принесла мне пу-го-ви-цы, — старательно вспоминая, проговорила Валия. И еще… Она должна прислать мне партию для новых нарядов. От такого загорятся глаза даже у ридганд побогаче…

— Это да. Вам нужно шить платья с запасом. Скоро у нас здесь…

— Работы будет по самую крышу! — повторила мои слова Дашала, и Валия, как ни странно, тоже посмотрела на потолок.

— Это так, — подтвердила я и засмеялась.

Мы смогли купить небольшую жаровню для моих камней и чайников. Теперь девочкам не приходилась бегать на первый этаж, да и в комнате стало приятнее, теплее. Запах сырости пропадал с каждым днем, а на его место приходил сладковатый запах солода, который, нагреваясь на волосах, давал аромат бани.

Я молча укладывала локоны Валии в высокую прическу, причем было решено уйти от прилизанного верха. Легкие локоны прямо ото лба я укладывала по одному, закрепляла на макушке. Волосы сзади просто уложила легкими завитками. От эля волосы чуть поменяли цвет, но только те локоны, которые я смачивала, и от этого прическа приобрела отличный эффект объема локонов.

— Что скажут покупатели? — хозяйка салона сейчас выглядела как француженка из восемнадцатого века, но то, как она медленно поворачивала голову возле зеркала говорило, что ей плевать на мнение других. С большой колокольни.

— Они заставят признаться, где вы сделали такую прическу, ридгана Валия.

И правда, через час очередная клиентка Валии уже сидела в моем кресле. Палия и Дашала не отходили от меня ни на секунду, внимательно всматриваясь в то, что делают мои руки. Я молча подзывала их, передавала в их руки очередные локоны, чтобы они смогли сами попробовать и лучше запомнили.

Овальные продолговатые камни использовали здесь не только швеи. С их помощью пекари выпекали булки: на раскатанное тесто просто укладывался такой камень и отправляли в печь. Нагреваясь, камень позволял быстрее хлебу приготовиться и, самое главное, в булке оставалась выемка, куда добавляли сыр, масло с чесноком. Кто-то же догадался до такого!

У меня эти камни были вместо «щипцов» для завивки. Тонкие давали мелкие кудряшки, крупные — красивые локоны. И камни не так травмировали волосы как железяки, которыми накручивали волосы наши предки. Накрутив локон на камень нужно было быстро прихватить его тряпкой и подержать всего пару минут. С руками Дашалы и Палии я могла делать сразу пять таких локонов одновременно. Камень медленно отдавал тепло, просушивая эль. Потом я собирала локоны шпильками и снова чуть сбрызгивала всю прическу.

Женщина ушла довольной и уточнила — нет ли у нас возможности приезжать к ней каждое утро или научить служанку… Я прикусила губу, поняв, что школу красоты можно открывать уже сейчас. Служанки и другие молоденькие девушки будут учиться вместе с моими девочками, которых потом я сделаю учителями.

Парик Палии все еще был не доделан, но я обещала, что как только будет минута, обязательно возьмусь за него. Даже оборудовала себе маленький стол возле окна

К вечеру пришла ридганда, но не к Валии, а спросила у нее здесь ли находится салон красоты. Я слышала, как она говорит с хозяйкой. В этот момент мы с Палией «мучили» голову Дашалы. Палия быстро осваивала объемные косы, которые благодаря чуть вытянутым из каждого звена волосам смотрелись как орхидеи.

Согнав ее с кресла, я повязала на ее голову платок и велела ставить угли на жаровню.

— Я ищу некую Малисат, — заявила, поднявшись, женщина, которая выглядела как женщина с обложки местного журнала, если бы они здесь, конечно, были.

— Это я, ридганда. Я — Малисат, — сначала я напугалась, потому что никак не ожидала увидеть такую даму здесь. Светлана, да, но она пришла не за прической. Потом до меня дошло, что реклама моей землячки начала работать.

— Мне дала ваш адрес ридганда Верн. Я хотела бы испробовать на себе ваши умения, но, боюсь, мне не понравится, поскольку, я не так молода, как Тиннариэль, — дама явно так не считала и хотела от окружающих восхищения.

— Ридганда, я не знаю, сколько лет ри Верн, но уверена, вы ровесницы, — соврала я, да простит меня Света, поскольку эта тетка была лет на десять старше ее. — Да и волосы у вас совсем другие — они более мягкие. Я даже отсюда вижу, как они ухожены.

— Нет, я чуть старше, — довольно замурчала гостья и расстегнула шубу.

Шубы здесь были не такие, как у нас, но «дорого-богато» было даже чересчур. От ее шубы мой салон стал казаться беднее, хоть это было и не последнее место в городе — ничего себе, в нескольких минутах от Храма!

— Вы хотите повторить ее прическу, или же доверитесь мне и выйдете отсюда единственным экземпляром?

— Что-то новое, только… как на мне будет смотреться вот это, — она покрутила пальцем в воздухе над головой, давая понять, что говорит о спирали — об уложенных локонах.

— Вы будете просто волшебно выглядеть, — уверила ее я.

Глава 28

Новые клиентки посыпались, как из рога изобилия, и я, не стесняясь, подняла цену, потому что в красивых, вышитых цветными нитями кошельках, которые несли за ними их служанки, вовсе не было этой мелочи, которую я рассчитывала брать первое время.

Лафат заканчивал дела дома и практически “бил копытом” — торопил меня скорее осмотреть здание для школы. Его горящие глаза заставляли и меня поторопиться.

Через два дня после нашей встречи с Шоараном я отправилась на работу в нашей коляске. По сути, это была небольшая открытая карета на санях, вроде старинных, виденных мною где-то розвальней. Девочки собрались быстро, зная, что я не люблю долгих утренних сборов. Лафат готовил и запрягал лошадь, и когда я выходила, он из дома выносил теплое одеяло, чтобы накрыть нам ноги.

Зима, похоже, шла на спад или просто погода стояла такая, что сердце пело от солнечных лучиков, от слепящего блеска снега. Когда показался Храм, мои подруги замерли от его вида, как и всегда. В отличие от меня, они уже были там не раз и уговаривали меня тоже зайти, чтобы поблагодарить Эрину за благополучный исход нашего побега.

— Я вижу, сегодня ты не одна, — голос, раздавшийся сзади, заставил напрячься, а широкие глаза Дашалы, сидящей напротив меня и видевшей хозяина голос, только подтвердили мое опасение.

Я быстро обернулась, но лошадь Шоарана уже нагнала нас, и теперь он ехал рядом. Салон был уже в двухстах метрах, не больше, и наша лошадка, зная, что прямо за салоном для нее есть местечко, где ее угостят овсом, торопилась именно туда.

— Доброго дня, ридган, — ответила я, понимая, что скоро горло снова перехватит, а вода есть только в салоне.

— Ты не пришла утром к Храму, решила поехать другой дорогой…

— Я же сказала вам, что не хочу быть няней. Других предложений у вас для меня не было, — перебив его, ответила я.

Когда мы доехали до салона, и дворовый, что присматривал за лошадью, вышел из-за дома, привычно взял лошадку под узду и повел к месту ее временной дислокации, Шоаран не отступил, спрыгнул со своего жеребца, передал поводья дворовому даже не глянув, согласен ли тот, и подал мне руку.

Я положила свою ладонь в его и вышла из саней. Девочки были в каком-то то ли шоке, то ли страхе и не смогли не то, чтобы задать вопрос, а даже не смотрели на нас, словно так оно и должно быть.

— Мне некогда разговаривать с вами, ридган, да и не о чем, — я повернулась к нему в нескольких шагах от двери. Мои подруги не входили и стояли на крыльце. Скорее всего, они боялись оставлять меня одну с Шоараном.

— Я хотел бы чем-то помочь, чтобы доказать свое истинное отношение, Мали. Я знаю где вы живете, я знаю, что здесь ты делаешь что-то с женскими волосами. Не стану скрывать — я посылал к тебе женщину, чтобы узнала больше, но она рассказала лишь о том, что ты собираешься в скором времени обучать служанок.

— Вы очень поможете мне, ридган, если не станете преследовать нас. Девочки напуганы. Жизнь у Фалеи, знаете ли, была не очень сладкой, и, увидев вас, они думают сейчас, что вы вернете всех назад.

— Нет, я не трону вас, и хочу лишь подольше поговорить с тобой. Не думаю, что ты согласишься посетить мой дом здесь, но если ты не против, я поговорил бы с тобой здесь, — он очень точно указал взглядом на окна моего салона на втором этаже. Он действительно знал все. И то, что эти пару дней мы не встретились, заслуга не моя, как бы я ни путала следы, добираясь до места разными путями.

— Хорошо, идемте. Раз уж у вас есть разговор, негоже держать ридгана на улице, — я подала знак открывать двери, но все трое стояли, как завороженные до сих пор. — Ридган обещал, что не навредит нам и тем более не собирается вернуть нас назад, — добавила я и даже похлопала в ладоши, чтобы вывести мою команду из оцепенения.

На первом этаже была только Нилена. Она затопила печь, и, судя по тому, что спускалась сейчас по лестнице, на втором этаже жаровня тоже уже нагревалась. Щеки немного замерзли, но после встречи с Шоараном лицо горело так, словно его опустили в горячее масло.

— Останьтесь здесь, все хорошо, переоденьтесь, попейте чай, — окинув взглядом всех, посоветовала я Дашале, которая хотела было подняться следом за мной.

В моей комнате было еще холодно, и я не торопилась развязывать шнурки на куртке. Каждый раз, когда я завязывала эти чертовы бантики, думала, что надо придумать пуговицы. Хорошо, что Светлана этим уже занялась. Я не знала, куда деть руки. Указав Шоарану на табурет, я повернулась к жаровне и подкинула в нижнюю часть полено потолще, поставила наверх чайник, в котором оставался вчерашний чай. Следовало вылить его и заварить свежий. Но я никак не могла собраться с мыслями и про себя уговаривала себя же не суетиться, не показывать, как я растеряна.

— Вы хотите открывать дом для обучения. Такого в Синцерии еще нет, как военных походов, о которых ты мне рассказывала, Мали. Я знаю историю каждой войны и в Империи, и в Виелии, и в любом другом канганате. Ты рассказала мне о том, чего никогда не было здесь. Я навестил старейшего канафара, рассказал ему о том, как можно вести бои, спросил его — было ли такое раньше, но он удивился.

— Шоаран, — выпалила я и тут же потупилась. — Ридган, я рассказывала лишь то, что было в моем прошлом, в прошлом моей души. Я помню это как во сне, и рассказывала все это только затем, чтобы вы не тронули меня тогда.

— Да видит мои намерения Даркан Вершитель, что знает воинов и направляет их как в боях, так и в жизни, я не желаю тебе зла, но и уйти не могу, словно что-то внутри держит меня, — он стукнул кулаком по груди.

Я заметила, что из чайника пошел пар, но кипятить его сейчас было нельзя, потому что настой уже был готов. Взяла две глиняные кружки, налила по половине, подала ему, не глядя в его мечущие молнии глаза, и быстро выпила отвар из своей. Потом долила из чайника еще и выпила залпом снова.

— Чем я могу вам помочь? — я, наконец, решилась посмотреть на него и увидела совсем не то, что ожидала. Вместо привычного уже волевого лица и выражения уверенности я натолкнулась на расстроенного, словно не понимающего, что делать дальше, человека. В нем было какое-то отчаяние или даже страх.

— Позвольте мне видеться с вами, — сказал он таким тоном, словно ридгандой была я. Он впервые назвал меня на «вы».

— У меня слишком много дел, — коротко ответила я, но вдруг поняла, что внутри меня какая-то очень маленькая частица поет от счастья, от радости видеть его и слышать его голос. Я снова вспомнила то, что он назвал сном. Я помнила, как мои губы прикусывали его полную нижнюю губу, но потом одернула себя, заметив, что он видит, куда я смотрю.

— Я помогу вам. Мой дом в Гордеро полностью в вашем распоряжении. Через пару рундин я буду вынужден вернуться в Виелию, чтобы озвучить решение кангана. Тогда я займу место канафара в Гордеро.

Канафар — это высший военный чин в этом мире. Шоаран будет военным, как мой муж, который погиб на войне. Хоть я и хотела, чтобы он не ходил за мною по пятам, но теперь, зная, что он вернется в Виелию, а это снова полгода дороги, а потом полгода обратно… мне вдруг стало грустно.

Шоаран ушел, как только Дашала заглянула, и шепнула в приоткрытую дверь, что ко мне пришли. Я была несказанно рада его уходу, но с трудом понимала, чего хочет клиентка. Мысли путались, в голове звучали его слова, суть которых я могла истолковать совсем неправильно, и от этого было еще неспокойнее.

Вторая и третья клиентки были у меня уже не в первый раз, и я усадила сначала Палию, а потом и Дашалу рядом, чтобы они могли попрактиковаться. Девочкам явно это нравилось, и работа шла даже лучше, чем я ожидала.

С трудом дождавшись вечера, мы вернулись домой, где Лафату тут же рассказали о произошедшем. Не успела я предупредить их о том, что пока стоит попридержать язык, как Дашала «вывалила» на нашего защитника весь рассказ о сегодняшнем утре.

Лафат кормил нас запеченной тыкво-картошкой и смотрел на меня, ожидая, когда я сама расскажу детали той части разговора, которую девочки не слышали. Крита заняла оборонительную позицию, и в отличие от Палии и Дашалы, не собиралась уходить из-за стола.

— Все хорошо, Лафат. Он обещал не навредить нам. А узнал о нас он тогда, когда сложил «два плюс два». Дашалу он видел у Фалеи, — принялась рассказывать я о нашем разговоре, стараясь не вдаваться в подробности некоторых тем, а тем более я решила умолчать о том, что Шоаран говорил о душевной привязанности.

— Я должен ездить с вами, только что я буду делать там, — ответил задумчиво Лафат.

— Не нужно, эта наша встреча не первая, и если бы он хотел навредить, то сделал бы это уже не раз. Он знает, где мы живем, знает, где мой салон, так что… Только одно меня сейчас очень пугает, Лафат, — я не хотела говорить о том случае с Шоараном в последнюю нашу ночь, но и молчать было сложно. Лафат знал, что происходило в доме Фалеи, и строить из себя кисейных барышень было очень глупо.

— Что, Мали? — Лафат напрягся, хотя и без того наш разговор ему явно не приносил удовольствия. Свобода, как его, так и наша — далась нам очень тяжело, и прощаться с ней он не собирался.

— В последнюю ночь, когда он пришел к Парамаю… Я задержалась у старика за разговором и не уследила за временем, так вот… он сам пришел и увел меня в домик. Только помним мы разное, — краснея и стараясь рассказать, не вдаваясь в подробности, ответила я. Пальцы мяли подол юбки, глаза не поднимались выше стола.

— Что он сказал? — как-то совершенно серьезно заговорил Лафат. Я посмотрела на него. Он часто дышал и отводил взгляд.

— Он сказал, что, когда приехал поздно ночью, я спала, а я помню наш разговор с Парамаем, помню, как ридган пришел за мной. Помню наш раз-го-вор, — я решила не вдаваться в подробности, но вранье явно изменило мой голос.

— Ты заснула у Парамая, Мали. Он напоил тебя травой, которая усыпит любого, а ты выпила две кружки. Он хотел, чтобы ридган не навредил тебе, — Лафат снова опустил глаза.

— Травой? Но наш с ним разговор…

— Только Парамай знает, до какого момента этот разговор был разговором. Он позвал меня поздно ночью, попросил отнести тебя в дом. Он успокоился тогда, думал, что ридган уже не приедет. Старик хотел как можно дольше оттянуть это…

— Но я совершенно точно помню все. Это было правдой! — не унималась я.

— Нет, Мали. Ридган не соврал тебе. Когда я открывал ворота, забирал его коня, уже светало. Ты спала.

— Что это за трава? — теперь я смотрела на Лафата не стыдясь, потому что внутри стало легко — я не делала того, что мне снилось… Это просто сон!

— Ее дают тем, кто тяжело болен. Дают тем, кто хочет забыться от горя. Он хотел сделать хоть что-то… — оправдывал Лафат Парамая, а я уже не знала, радоваться этому или горевать. Как бы сложилось все, если я не выпила этой травы…

— Хорошо. Мне остается поверить тебе, Лафат, — хотелось быстрее закрыть эту тему и я перевела ее на совсем другую: — Думаю, нам пора заняться школой.

— Я готов, Мали, только скажи, — Лафат снова был впереди планеты всей, как в той сцене про Шурика, где милиционер отбирал желающих «поработать».

— Значит, завтра мы едем все вместе, и когда у меня будет время, съездим с Валией и посмотрим дом, — закончила я и посмотрела на Криту. Она молчала все время, пока мы с Лафатом обсуждали произошедшее у Фалеи и школу.

— Мали, думаю, он охотится только за тобой. Ведь глаз не отводил все время пока ехал рядом, а потом и возле порога. Мне кажется, ты не все сказала, — Крита заговорила шепотом, как только Лафат засуетился за печью, застилая себе место для сна.

— Да, Крита. Он намекнул, что приехал сюда в поисках меня. Сначала сказал, что нужна няня…

— У него есть дети? — девушка отреагировала как любая женщина, когда речь заходит о мужчинах, которые «охотятся за тобой». У меня даже создалось впечатление, что я ни в какой-то далекой Синцерии, а дома, и разговариваю не с подругой по несчастью, что судьба также, как меня, закинула в нехорошее место, а с подругой детства, которая узнала, что какой-то мужчина проявил ко мне интерес.

— Пока нет, но на будущее, — я улыбнулась и кратко и тихо пересказала суть нашей беседы. И чем дольше я рассказывала, тем ярче загорались глаза Криты, которая так и не переставала верить в «священный брак», ради которого и рождена любая женщина.

Спала я как никогда спокойно. Во-первых, потому что никакая я не развратная амазонка, за что мне было безбожно стыдно, а во-вторых, Шоаран не собирается навредить нам, а даже настойчиво предлагает помощь.

На следующий день, который обещал быть богатым на события, Лафат разбудил нас еще раньше — ему не терпелось выехать из дома и начать оборудовать школу. Его знакомство с Валией прошло просто отлично, потому что делать комплименты и восхищаться работой других он умел не хуже, чем водить караваны.

Пара клиенток, ставших постоянными, прибыла вовремя. Эти женщины теперь ходили ко мне каждое утро, потому что хотели выглядеть прибранными ежедневно. Они с нетерпением ждали, когда откроется моя школа, чтобы отправить на учебу служанок и получать прическу каждое утро, не выходя из дома.

После них, оставив на хозяйстве Палию и Дашалу, которые обещали «только помыть голову очередной посетительнице, если она заявится, и ждать Мали», я отправилась смотреть дом. Я видела, как у девочек горели глаза, но уж больно не хотелось отвечать потом за то, что они сожгут волосы чересчур горячими камнями.

Дом был хорош для первой части моих планов: три этажа, большая лужайка перед домом, много комнат, которые легко переоборудуются под классы, есть даже комнаты на третьем этаже, в которых можно устроить спальни, что-то вроде общежития для приезжих. Конечно, когда профессий у нас прибавится, придется что-то придумывать еще, но пока, дом подходил как нельзя лучше.

— Нам нужны стулья и столы? — Лафат не мог найти места и суетливо осматривал каждый угол. Но приказчик, который показывал дом, быстро осек его:

— На чердаке хранятся и стулья, и лавки. Дом принимал столько гостей, что вам и не снилось, — тот выглядел богаче нас, и не упускал возможности уколоть.

— Ну вот и отлично, — решила я, понимая, что, если мы сейчас не примем решение, Лафат меня поедом съест за нерешительность. — Сколько нужно заплатить до начала асфена? Спросила я уверенно, хоть и с большим трудом вспомнила название первого месяца осени, чуть не сказав «до осени».

Управляющий назвал цифру, и я на какое-то время «зависла» вспоминая, сколько дала мне Светлана и хватит ли этого. Мы ударили по рукам, управляющий выдал нам бумагу, утверждающую владение домом до оговоренного времени, и выдохнули.

Я хотела как можно быстрее встретиться со Светланой, рассказать ей все, что произошло за последние дни и обсудить возможность «передачи» мне на время ее доктора Хоттабыча.

Письмо с ответом пришло достаточно быстро. Ридганда Тиннариель отбыла в деревню, но связь посредством писем оказалась не такой уж и сложной. Мы писали на русском, и это полностью снимало вопрос о тайне переписки.

Она обещала привезти своего “медика”, как только они закончат свои книжные дела и сложные медицинские изыскания. Вот насколько надо быть «упёртой», чтобы сетовать за медицину. Хотя и мне теперь тоже стало спокойнее на этот счет. Боязнь за здоровье здесь была самым главным моим личным апокалипсисом. А если зуб? Или ненароком свалишься с лестницы и сломаешь ногу? Упаси Господь, даже думать было страшно.

Пока она решала свои дела в деревне, мы дружным кагалом положили все силы на подготовку дома. Чтобы хоть как-то ускорить процесс, я объявляла своим клиенткам о начале обучения для служанок, и многие были рады. Одна клиентка решила отправить сразу двоих, чтобы быть уверенной в том, что не останется без прически. Привычка к красоте — дело такое…

Крита обмолвилась о том, что после такого обучения у меня не станет клиенток, но у меня были козыри в рукаве. Козыри, которые я выдавать не собиралась. Сначала я покажу, что можно делать не только укладки, но и стрижки, а потом, как тяжелая артиллерия, в ход пойдут парики. Парики я оставлю себе, а вот стрижкам придется учиться еще раз. Это потом, когда школа будет функционировать и приносить стабильный доход, я просто увеличу стоимость и время обучения, чтобы в курс входили и прически, и стрижки.

— Это вы собираетесь обучать служанок? — женщина поднялась на этаж так неслышно, что я подпрыгнула на стуле. Рано утром мы обсудили первоочередные дела в школе, Лафат и Дашала остались там, чтобы начать обустройство, а точнее, первые две комнаты нужно было переоборудовать под классы. А я должна была быть на месте, потому что женщины шли и шли.

— Да. Вы на прическу? — я заметила, что, несмотря на добротную одежду, женщину сложно было причислить к ридгандам. Она была высокой, чуточку полноватой, но это не мешало ей быть гибкой, двигаться как кошка.

— Нет. Я управительница в доме ридганды Калидии, — она сказала это так, будто все должны были знать эту Калидию. Но я все же сделала многозначительное выражение лица, мол, понимаю, звезда есть звезда, и вы, хоть и главная служанка, но тоже немного поблескиваете.

— И чем же я могу помочь вашей хозяйке? — я аккуратно заложила тряпками парик, чтобы эта проныра не заметила того, о чем говорить пока было рано.

— Не хозяйке, а мне, точнее… я вам могу помочь…

— И чем же, уважаемая… — как ни странно, эти люди совсем не называют своих имен, кичатся принадлежностью к той или иной знатной семье, а сами становятся говорящими тенями хозяек.

— Мидели. Меня зовут Мидели, — подтверждая мои размышления на этот счет, уже без помпезности, ответила дама. Ее мягкие черты лица обрамляли легкие кудряшки, выбившиеся из-под шали. Как только я посмотрела на голову, она поспешила снять ее, но, осмотревшись, оставила на плечах. Лет тридцать пять, максимум тридцать семь, ростом практически как я, а это по местным меркам совсем немало. Под стеганной курткой оказалось коричневое платье с бордовыми вставками, но чувствовалось, что она неудобно чувствует себя… Видимо, привыкла к переднику, который сняла, чтобы прийти сюда.

— Хорошо, Мидели, меня зовут Мали. Я открываю школу для служанок, которые будут учиться делать прически своим ридгандам, и мне кажется, девушки, которые только ищут работу в Гордеро и не только, будут более востребованы после такого обучения.

— Да, Мали, — она присела на табурет, который я в процессе разговора подвинула к ней, и выдохнула так, словно хотела выложить что-то очень важное. — Я хочу вместе с вами работать в этой школе. Понимаете, нанимая очередную служанку, мне приходится обучать ее всему заново, потому что в других домах они ведут себя совсем не так, как положено среди ридганд Гордеро. Я могла бы обучать их. Две — три рундины, и эти дикарки станут лучшими служанками. Вы не зря говорите, что после вашего обучения, ну… вот этому мастерству с волосами, они быстро найдут дом и хозяйку. А если они кроме этого будут знать все тонкости работы с ридгандой, им не будет цены.

Она замолчала, а у меня в голове сложился огромный такой пазл! Да эта женщина просто какой-то бриллиант на ножках! Она же только что обрисовала мне бизнес план, о котором я даже не задумывалась, ай да Мидели, ай да… Ну ладно, эмоций надо поменьше, иначе решит, что принесла мне в руки курицу, несущую золотые яйца.

— Вы пришли вовремя, Мидели, я как раз хотела искать такую, как вы. Только, как же вы оставите свою ридганду. Я понимаю, вы единственная в этом знатном семействе знаете все дела…

— Для того, чтобы вместе с вами открыть школу, я готова оставить дом, — она часто дышала, понимая, что удачу она, если и не ухватила полностью, но надежно вцепилась в ее хвост.

— Хорошо. Давайте начнем с того, что вы мне расскажете очень кратко что должна уметь служанка. Мы обсудим все детали, и я познакомлю вас с Лафатом. Он управляющий будущей школой и сейчас уже готовит первый класс. Я познакомлю вас с ним, и вы вместе займетесь вторым, — радостно улыбнулась я ей впервые, и даже чуть наклонилась в мимолетном порыве обнять ее и поблагодарить за идею, но вовремя сдержалась. Звездных болезней нам здесь пока не надо.

Лафат чуть от радости не прыгал, узнав, что работы прибавляется, но я остудила его пыл, сказав, что придется нанять помощников. Дашала нужна была мне в салоне. Чем быстрее она научится азам, тем быстрее я смогу заняться школой, ведь кому-то нужно будет обслуживать новых клиенток, пока я буду вести уроки.

Домой мы приезжали усталые, но безумно довольные тем, как быстро все поменялось. Все же весна была не за горами. Я чувствовала, что дни стали длиннее, по утрам не было такого мороза, да и снег прибывать перестал. Летом мои клиентки должны стать еще активнее: ведь головные уборы покинут их голову.

Мидели рассказала о том, чему полагалось учить девушек, чтобы любой дом рад был такой служанке, я добавила несколько тем для обучения, включив в программу «культуру», «договор о неразглашении тайн дома», и самое важное — умение заполнить договор о своей безопасности. Мидели немного хмурилась, когда я объясняла ей, зачем это надо, но потом согласилась. Уж слишком она была «заточена» под услужение хозяевам и совсем не думала о правах девушек.

Лафат радостно принял нашу новую коллегу и показал ей класс, которым руководить будет она. Женщина долго стояла молча, но я заметила, как чуть задрожали ее плечи. Видимо, эту идею она вынашивала очень давно, только решиться на ее реализацию никак не могла. Ну, ничего. Как только она освоится, покажет себя, я обязательно расскажу, что ее идея на самом деле была только ее идеей, а пока… Только труд и желание хоть что-то изменить вокруг себя.

Глава 29

Через неделю Лафат и помощники, которых он нанял, скрепя сердце, обустроили две комнаты, которые прежде были библиотекой и гостиной. Я забрала себе под класс достаточно просторную библиотеку, которую в дальнейшем планировала сделать кабинетом. В отличие от Мидели, которой нужно было пространство, столы для письма и много места для практических занятий, мне было достаточно пространства, в центре которого я разместила новое кресло.

Решено было, что утром я принимаю клиенток, а обучение начинается с обеда. Мидели же наоборот — занималась с девушками с раннего утра. Она сама занялась набором желающих получить ее навыки, и к началу занятий в ее классе было девять человек.

Деньги мы брали небольшие. Оформляла всех я сама. К концу обучения каждая получала бумагу о пройденных курсах. Я должна была успеть к концу их обучения зарегистрировать свою школу, чтобы выдаваемый нами документ что-то значил.

Лафат и его работники спустили с чердака все стулья, которые были отмыты и просушены в гостиной у камина и в кухне возле очага. Кухня была таких размеров, что у меня екнуло сердце — это ж надо в таком помещении готовить только на семью. Балы, хоть и были частыми, но не проще ли заказать для этого весь стол? Вот в тот момент у меня щелкнуло еще раз! Если мы арендуем все это помещение, то почему не использовать кухню? Учить поваров! Заниматься организацией праздников. Для пышных и многолюдных событий, как правило, в такие дома принято нанимать помощников — слуг и поваров. Наши ученики могли бы ими быть!

Если с прическами и медициной все было понятно, то с местной кухней я была знакома лишь по готовке Лафата и шарикам из каши из дома Фалеи. Как я пойму, что повар — мастер, может обучать наших студентов?

Я записала свои идеи и решила на некоторое время отложить их в сторону.

Мидели носилась по дому со скоростью света. Вот уж кто был замотивирован, так замотивирован. Женщина понимала, что работая даже главной служанкой, большего она на этом месте не добьется, а вот здесь… очень даже реально. Я приглядывала за ней, искала минусы. Но вопреки всему, чувство уверенности в ней только росло.

Вечерами я писала черновики учебников под диктовку Мидели, чтобы обучение несло хоть какой-то систематический порядок. Три местных недели ее ученицы должны были изучать все, о чем она мне рассказала, а я поделила темы на дни, расставила время, когда будет проходить что-то навроде зачётов и экзаменов. Мы должны были научить девушек чтению и письму, а для этого логично было привлечь отдельного учителя.

Мое дело разрасталось неимоверно даже на старте, потому что, начав его, открывались все новые и новые необходимые детальки. Спать приходилось часа по четыре, и теперь я оставалась ночевать в школе прямо на диване в библиотеке. Мидели тоже нашла комнату для слуг возле кухни, где было тепло, потому что готовить приходилось для себя и работников, которых отпускать домой было бессмысленно — все жили в разных концах города. Только Лафат ездил домой. И грустил, что теперь вечерами мы не собираемся за столом, который он раньше накрывал.

Очередным вечером, когда суета улеглась, я уселась в библиотеке с париком. Делала я это в тайне от своих девочек, хотела порадовать Палию. И вдруг заглянула Мидели с известием: — Мали, тебя ищет ридган, он в гостинной.

— Проводи его ко мне, — ответила я, твердо уверенная, что это может быть учитель, который мог прийти только вечером, поскольку днем у него были свои ученики. Но за секунду до того, как Шоаран вошел в библиотеку поняла, что женщина, в отличие от меня, хорошо понимает разницу между ридганом и учителем.

— Доброго вечера, Мали, — он прошел, не дождавшись, когда я приглашу его, но это произошло как-то очень ненавязчиво. Одновременно создавалось впечатление, что он наглец, но и было чувство, что здесь ему место.

— Доброго вечера, ридган Шоаран. Хотела спросить, как вы нашли этот дом, но вспомнила, что вы следите за мной, — я улыбнулась и замерла, не понимая, что делать дальше.

— Не слежу, а наблюдаю. А еще, переживаю и хочу помочь. Завтра я привезу к вам учителей. Это уважаемые люди, которые учили ридганов в моем детстве. Они стары, но не теряют надежду, что их знания пригодятся кому-то, — он заметил, как я открыла рот, пытаясь его перебить, но улыбнулся и продолжил: — Да, я и это знаю.

— Помнится, вы говорили, что должны покинуть Гордеро, а все никак не уедете, — я пыталась делать лицо совершенно не заинтересованного в его жизни человека, а еще, хотелось, чтобы он подумал, что я жду его отъезда. Но голос дрогнул, и он заметил — уголок его левого глаза дёрнулся, легкая тень улыбки коснулась его губ.

— Да, только, вот, сначала я хочу быть уверен, что вы устроились, уважаемая боргана Малисат.

Он впервые использовал по отношению ко мне эту приставку «боргана». Она значила что-то вроде обозначения городского жителя, мещанина без внятного рода деятельности.

— Тогда, я должна обращаться к вам как к канафару, а не к ридгану? Ведь теперь вы не ридган канганата Виелии, а канафар Синцерии? — уточнила я детали его нового звания.

— Вы можете называть меня Шоараном. Слишком много времени мы провели в одной постели, чтобы путаться в званиях, — теперь он уже смеялся, не скрывая своего настроения и желания поговорить на эту тему.

— Думаю, вам не стоит говорить об этом здесь, — я осмотрелась, и, заметив, что дверь хорошо прикрыта, все же глянула на него недобро, но он не переставал улыбаться.

— Ваша служанка подслушивает? Тогда это плохая школа для служанок, Мали.

— Нет, не подслушивает, но ваш громовой голос, думаю, слышен даже в конюшне.

— Не беспокойтесь. Но я был неправ, прикрыв за собой двери. Полагаю, вы переживаете сейчас об этом? — он сделал несколько шагов в сторону выхода, приоткрыл дверь и вернувшись, сел напротив в кресло.

— Так… зачем вы пришли, кроме того, чтобы рассказать об учителях, которых я с радостью приму и назначу им оплату, если они согласятся учить моих будущих студентов?

— Завтра я должен посетить Храм перед отъездом. Хочу пригласить вас туда. Вы как-то обмолвились, что еще не были внутри. Когда вы говорите о Храме, я вижу в вас страх, Малисат. Я готов помочь вам его победить. Вы не похожи на людей, которых я знаю. Ни на одного, какое сословие я бы ни вспомнил. Мне кажется, вы все еще подвластны богам из вашей прошлой жизни, о которой так много говорили. Пока вы не примете этих, вам тяжело будет даваться любое дело.

— Нет, мне и так все нравится, Шоа… ридган, — выпалила я и опустила глаза.

— Завтра утром я пришлю за вами карету. Можете отказаться, но тогда будете жалеть, что долго не увидите меня. Знаю, — он, заметив, как я свела брови, показывая, что совсем не прав, выставил ладонь перед собой, будто стараясь оборониться от моего антагонизма, — вы хотите казаться независимой, но сила не всегда кроется в независимости, Мали. Примите мою помощь, а я, в свою очередь, пообещаю вам, что по возвращению не появлюсь здесь до тех пор, пока вы сами этого не захотите.

— То есть… Вы хотите, чтобы я сходила с вами в Храм, приняла вашу помощь, суть которой так и не понимаю, и за это вы больше не станете преследовать меня…

— Именно так, боргана.

— Что за помощь вы мне навязываете? — теперь уже улыбнулась я. Внутри теперь как в котле, горели моя неуверенность в поступке и страхи. Я не была уверена, что хочу распрощаться с ним, но, как он точно подметил, моя «независимость» требовала, чтобы я захотела его ухода из моей жизни.

— Я оставлю вам своего человека. Он будет отвечать за вашу безопасность, помогать во всех вопросах, которые могут возникнуть, включая вопросы в канганате и всей Синцерии. Я хочу, чтобы ваша школа была под моей защитой. Но, обещаю, лично мне вы не останетесь должны, и, повторюсь, я больше не стану «преследовать» вас, — он встал, давая понять, что разговор закончен. Я последовала за ним. И когда он выходил на улицу, накинув на голову капюшон плаща, быстро обернулся и добавил:

— Вот эта карета и этот возница прибудет завтра до первых колокольчиков. Я буду ждать вас возле Храма.

После ухода Шоарана я заставила себя продолжить работу над париком. Голова была занята обдумыванием разговора, но я уже понимала, что завтра утром я поеду в Храм. Где-то внутри я делилась между радостью, что он больше не будет мелькать передо мной, заставляя вспоминать мой дурацкий сон, который я считала правдой, и грустью, потому что не увижу его долго. Да и позволит ли мне моя гордость после его возвращения прийти первой? Скорее всего, нет.

Успокоившись тем, что сейчас важнее безопасность, хоть какая-то роль в этом обществе, стабильный доход и понимание этого мира, я к моему светильнику из водорослей добавила пару свечей и углубилась в работу.

Карета была подана, как и обещал Шоаран, рано утром. Я старательно причесалась, надела новое платье, которое настойчиво предложила купить Валия, а заплатить за него, как только появится возможность. Брать деньги из тех, что остались после оплаты аренды из данных мне Светланой, я не торопилась, потому что нужно было купить ножницы для каждой ученицы, собрать наборы камней для завивки, да и по мелочам для класса нужно было еще много всего.

Использовать одну из комнат для служанок как ванную я решила в первый же день, когда пришлось ночевать в школе. Мы с моей новой помощницей во всех делах, прыткой Мидели, убрали две кровати, оставив одну как место, где можно присесть, разложить чистую одежду, да и полежать, если придется. Затащили внутрь самое большое корыто, которое, скорее всего, принадлежало хозяйке дома.

Я, тщательно вымытая, свежая и с заплетенными на голове двумя объемными косами, о чем позаботилась Палия, вышла к карете. Я впервые чувствовала себя красивой. Нет. Не только здесь, а вообще. Я ехала как местная госпожа, как ридганда. На карету смотрели редкие прохожие, но я старательно пряталась и смотрела в небольшое окошко на рассвет, только-только зарождающийся в небе. Ехали мы небыстро. Полозья то и дело притормаживали по проталинам на каменной дороге. Видимо, рано еще было менять их на колеса. Скорее всего, могли вернуться снегопады, как это бывало у нас в марте.

Чем ближе был Храм, тем сильнее билось сердце. Теперь страх перед этим строением стал несущественным по сравнению с тем, что мне придется снова быть рядом с Шоараном.

Я увидела его сразу, как только громоздкие двери этого Божьего дома попали в поле зрения. Он стоял прямо возле порога. Вчерашний плащ, непокрытая голова и внимательный взгляд на подъезжающую карету. Знал ли он, что я решилась? Думаю, да, потому что, вернее всего, возница должен был подождать дольше, если я не выйду.

Он сделал шаг к карете так быстро, что возница даже не успел сойти с козел.

— Я рад, что вы решились, боргана, — он не улыбался, а его глаза медленно скользили по моему лицу, отчего мне стало не по себе.

— Храм — главная в Синцерии пристань Богов. Видимо, просто пришло время. Вы угадали, что я готова, — я улыбалась, скорее нервной, неуверенной улыбкой.

— Или же вы так сильно хотите, чтобы я пропал из вашей жизни, — теперь улыбнулся и Шоаран.

Высокий свод внутри Храма поразил меня своим великолепием, показалось на секунду, что я снова дома. И где-то в Греции мне повезло попасть в одно из древних строений, которое люди до сих пор изучают, но так и не понимают, как предки могли такое построить без машин и современных технологий.

— Каждое крыло Храма принадлежит одному из Богов. Женщины предпочитают говорить с Эриной, а мужчины просят силы и мужества у Герстера…

— Но, насколько я знаю, первый Бог здесь Даркан Вершитель. Я думала, что мужчины любят самых главных Богов Пантеона.

— Даркан, — Шоаран вдруг чуть склонил голову в одну из сторон Храма, — покровитель канафаров, но он следит за теми, кто погиб. Его вотчина — смерть. Пока мы живы, стараемся обращать на него свой взор как можно реже. Но в боях многие вспоминают его имя, чтобы он презрел за воинами, не оставил их в огне, — слова Шоарана были настолько поэтичны и ладны, что я заслушалась было, пожалев, что пресекала наши встречи. Он мог бы много рассказать мне о местных нравах, истории.

В какой-то момент я поняла, что представляю нас сидящими рядом, он говорил что-то, а я внимательно слушала его рассказ. Видимо, теперь я постоянно буду представлять нас беседующими в библиотеке, как вчера.

Зря я отказалась от бутерброда с сыром и мясом, который так старалась втолкнуть в меня Мидели. Слабость навалилась как-то совершенно неожиданно. И страх за то, что мой диабет вернулся, полностью завладел мной.

«Здесь я не смогу жить с диабетом. Даже Светин Мираз мне вряд ли поможет», — было моей последней мыслью, перед тем как тепло, покой и умиротворение окутали мою душу. Я посчитала, что умерла, но видела Шоарана, все еще что-то рассказывающего, людей, которых называли жрецами храма. Откуда я это знала?

Ноги вдруг стали ватными, но, осмотревшись, я поняла, что стою я достаточно уверенно. В голове зашумело.

«Лена, ты слышишь меня?» — голос был похож на голос моей бабушки, и от этого к горлу подкатил ком. Если бы не ощущение какого-то безграничного счастья, я, скорее всего, разревелась бы навзрыд.

Рот не открывался, но, похоже, этот голос прекрасно слышал мои мысли. Я внутренне кричала: «Да, бабуля, да, слышу. Где ты, как тебя увидеть?».

«Я не твоя бабушка, просто, ты слышишь тот голос, что тебе приятен. Это поможет тебе легче смириться с тем, что я сейчас скажу тебе».

— Кто ты? — я слышала себя, но понимала, что мои губы сомкнуты, на моем лице блуждает улыбка, а глаза устремлены на Шоарана, который что-то все еще рассказывает. Мне и хотелось, и одновременно нет, чтобы он понял, что со мной что-то не так.

— Я Эрина. Всего я сказать не могу, но пока ты узнаешь то, что должна знать сейчас. Я ждала тебя и могла бы говорить с тобой везде, но твое сердце было закрыто на тысячу замков, и мой голос не мог проникнуть к нему.

— Эрина? Это богиня?

— Можно сказать и так. Малисат была ближе к ней, нежели ты. Да-да, она глубоко верила в то, что Эрина защищает ее.

— Но ты убила ее и поместила меня в это тело.

— Не совсем так, милая, не совсем, — снова эта бабушкина привычка говорить мягко и повторять ключевые слова. — Я не могла защитить ее от ее же желания умереть, вместо того, чтобы бороться. Она была слишком свободна. Даже больше, чем ты, живущая в своем горе, в своих обязанностях.

— Но нас? Зачем ты убила нас? Всех тех людей, которые ехали со мной? Это ли не грех? Это ли не зло?

— И вас я не убила, Лена. Это стечение обстоятельств.

— Для богини ты слишком уж по земному изъясняешься, — я была рада, что мое состояние хоть чуточку нормализовалось, вернулась уверенность, силы и внутри перестало все дрожать. Я очень испугалась, что вернулся мой диабет.

— Боги — это те, кого придумывают люди, чтобы свалить на них все свои ошибки. Я обещаю, ты узнаешь обо мне, да и о Даркане намного больше, но позже. Для этого тебе нужно быть свободной.

— Я свободна, Эрина. Я больше не рабыня, и сделаю все, чтобы не стать ею, — пообещала я, скорее, не голосу, а себе.

— Я не о твоем теле, а о твоей душе. Ты изменилась, но это еще не все. Твоя свобода в том, чтобы делать не что хочешь, а что нужно. Когда ты научишься делать то, что нужно твоему сердцу, ты станешь открыта для меня.

— Я не понимаю ничего, из того, что ты говоришь. При всей твоей современности, ну, я имею в виду многословие, умение размышлять, как люди в моей прошлой жизни, ты говоришь со мной, как некий дух из старинных сказок, — я даже хмыкнула и услышала такой любимый, такой теплый и родной бабулин смех. Я, наверно, готова была рассказывать анекдоты, лишь бы она смеялась и смеялась. На секунду мне даже показалось, что запахло ее платком, ее чаем с душицей, дымком из печи в мороз, когда идешь по улице.

— Все, что ты сейчас видишь — твоя свобода, Лена. Эти радости и есть свобода. Все, что заставляет сердце биться, и есть свобода. Малисат жила только этим. Она делала то, что хочет, говорила то, что подсказывало сердце.

— Это не всегда правильно, — ответила я.

— Мы говорим о добрых побуждениях, Лена. Когда ты из-за своих страхов отпускаешь поводья своей жизни, их берет тело Малисат, привыкшее к действию, но ты подхватываешь ее, ты меняешься.

— Я становлюсь Малисат?

— Нет, ты становишься собой.

— Неужели, все это произошло только для того, чтобы я изменилась?

— Наш с тобой разговор — да. Ты не услышишь меня за пределами Храма потому что твои страхи живы. А здесь сильный сигнал.

— Что ты несешь? Сигнал? Здесь большинство людей за пределами Гордеро, да что там, если посмотреть, и в Гордеро, спят на соломе, греются огнем и лечатся молитвами тебе.

— Об этом мы поговорим позже, а сейчас, наслаждайся жизнью и доверяй своему сердцу, — голос стал теряться, растворяться в моей голове, и мое последнее желание — услышать смех моей бабушки, было исполнено. Я слышала его еще долго-долго. До того момента, пока что-то холодное не обрушилось на мое лицо.

Я открыла глаза и поняла, что меня держит Шоаран, а незнакомый сухой старик водит по лицу комком снега. Он тает и стекает по лицу и шее за шиворот.

— Достаточно, не нужно больше, — я с трудом выдавила из себя слова. Была огромная жалость, что я не могу вернуться туда, к голосу бабушки, к состоянию невесомости и какой-то всеобъемлющей любви.

— Сначала ты стояла, слушала меня, потом я понял, что ты сейчас не с нами, а слушаешь с улыбкой только тебе слышимые голоса. Когда я взял тебя за руку, ты начала падать, будто я прервал какую-то невидимую нить, что держала тебя, — Шоаран говорил быстро и сбивчиво, но старик, который наконец убрал снег от моего лица странно улыбался, шепча себе под нос что-то и покачивая головой в такт словам.

— Эрина признала ее, ридган. Эрина говорила с ней, — чуть слышно сказал старик и взял меня за руку. — Она сказала вам, как нужно жить? — его интерес был не простым любопытством. Случай со мной очень много значил для него.

— Сказала жить так, как говорит мое сердце, следовать его желаниям, — выпалила я не думая. Голова перестала кружиться, и я попробовала отстраниться от Шоарана, который все еще держал меня за талию одной рукой, а второй прижимал к себе.

— Я отвезу тебя домой, — поняв, что я стараюсь отдалиться, сказал Шоаран и повел меня к выходу, не обращая внимания на старика, который явно не собирался меня отпускать.

— Я должна ехать в школу…

— Ты там живешь теперь? — в его глазах я прочитала не столько заботу, сколько осуждение.

— Где мне жить — только мое дело, ридган, — ответила я и выставила перед собой руки, чтобы оттолкнуть его, но он не собирался сдаваться.

Да, твое, только я уверен, что ты не спишь достаточно. Говорящие Боги — выдумка хранителей, жрецов и слабых людей, — чуть слышно прошептал он мне на ухо, когда ему удалось отвести меня к дверям. — Курящиеся здесь травы кого угодно заставят слышать голоса.

— Я не уверена, ридган, что это Боги, но я отчетливо слышала голос своей бабушки.

Он отвез меня в школу, нашел Мидели, сам проводил меня в кабинет и заставил женщину, которая сейчас суетилась возле меня, развязывая пояс куртки, принести мне еды и накормить должным образом.

— Ты исхудала, Мали. А ведь ты не в дороге уже, и давно устроилась здесь.

— Я не ем много. Но я не голодаю.

— Тогда нужно больше спать, — он явно не собирался уходить. — Я оставлю тебе своего человека. Он приедет вечером, как только примет дела и проводит меня. С ним прибудут две служанки. Я велю им присмотреть за тобой. Ты будешь есть и хорошенько спать. Часть дел они возьмут на себя. Они пишут и читают, — он не унимался, рассказывая мне о своих планах, которые мне не особо нравились.

— Мне не нужны няньки, ридган.

— Если ты не согласишься, мне придется забрать тебя с собой в Виелию.

— Я вспомнила, что Виелия находится совсем рядом с Алавией, и меня передернуло. Похоже, он это заметил, потому что уголок его губ чуть поднялся, словно он сдержал улыбку.

— Вы решили запугать меня, ридган?

— Нет, я говорю о том, что я собираюсь сделать, боргана Мали.

— Хорошо, но сейчас вы должны уйти, — я встала, пытаясь дать понять, что разговор закончен, но он сидел напротив и даже глазом не моргнул.

— Я дождусь, когда ты съешь хоть что-нибудь.

— Я сама позабочусь о ней, ридган, — сказала Мидели, вошедшая в библиотеку. — Она и утром отказалась поесть, но теперь я возьмусь за нее.

— Только сделайте так, чтобы она больше не падала от бессилия, — он встал и направился к двери, чему я была рада. — Мидели, вечером прибудут мои служанки. Проследите, чтобы они приготовили хорошую комнату боргане. Негоже спать здесь, — он указал на деревянный диван, который и правда был моей кроватью уже несколько ночей.

— Как… скажете… ридган, — ответила Мидели, которая не смела перечить ридгану, но сомневалась, не понимая, кто он и почему отдает приказы. В то же время, она понимала, что я хочу, чтобы он ушел.

После его ухода вся забота этой женщины, что раньше распространялась на ее хозяйку, снежным сугробом с крыши обвалилась на меня. Она дала понять, что теперь я буду жить иначе, спорить у меня не было сил, хотелось только, чтобы она оставила меня наедине со своими мыслями об Эрине. Этот голос не был плодом моего больного воображения. Я могла поклясться, что он был таким же реальным, как все окружающее.

С боем я отправилась в салон, но Мидели настояла проводить меня. Поняв, что я в порядке, она ушла, но дала кучу наставлений Валии и Крите по поводу моего состояния.

Девочки без меня приняли пару женщин и наперебой рассказывали, как они делали им прическу, как те восхищалась их трудом. Я вспомнила о парике Палии и расстроилась. Если бы не Шоаран, сегодня я закончила бы работу с ним и вернула девушке ее волосы.

Уже ближе к вечеру я вернулась в школу, где меня ждал мужчина лет пятидесяти с совершенно седой головой, острым, каким-то птичьим взглядом, и две девушки-служанки. Мидели пожала плечами, и это все, что она могла сказать мне о наших гостях.

— Мали, они сказали, если мы выгоним их, они будут жить на пороге. Так велел им ридган, и ослушаться они не могут.

— Хорошо, Мидели, спорить у меня нет сил, а лишние руки нам нужны как никогда, ответила я, направляясь в кухню, чтобы найти там что-то съестного. Надеялась я на жареный сыр и овощи, но войдя, обнаружила, что кухня изменилась в корне. Здесь было столько посуды, что она занимала теперь все рабочие поверхности, которые были пустыми, если не считать одного котелка и чайника. Но было еще одно — над двумя парующими котелками и сковородой сейчас трудился достаточно молодой и активный мужчина. Он жарил мясо, помешивал что-то в котле, не переставая давать команды двум паренькам лет тринадцати.

— Это тоже от ридгана. Повар со своими помощниками, — голос Мидели за моей спиной вывел меня из ступора.

— Отлично, — ответила я и, не говоря ни слова, отрезала кусок от свежего, теплого еще каравая хлеба, осторожно пальцами взяла со сковороды кусок мяса, положила на хлеб и вышла. Повар остался стоять с открытым ртом.

— Завтра утром жду вас в библиотеке. Познакомимся и решим, что с вами делать, — сказала я, не оборачиваясь.

Трое в библиотеке не исчезли.

— Боргана, я борган Лиов. Я не стану вам мешать и досаждать своим присутствием. Разрешите найти и выделить служанкам комнату, — поклонился седой человек, которого откомандировал ко мне Шоаран.

— Их устроит Мидели. Она у нас занимается слугами. А вы отправляйтесь на задний двор и найдите Лафата. Он устроит вас в домике лакея. Можете заниматься тем, что скажет он. Ходить за мной по пятам не нужно, — ответила я совсем не гостеприимно, о чем пожалела в следующие десять минут после того, как они покинули библиотеку. Люди не были виноваты в том, что у Шоарана появилась какая-то навязчивая идея относительно меня.

Я с огромным энтузиазмом взялась за парик, надеясь к завтрашнему дню закончить работу.

Глава 30

Этот Лиов оказался смесью сыщика и очень дельного мастера. В общем, как мне объяснил Лафат, с этими людьми лучше дружить. Беспокоило меня только то, что он не наш человек, а отчитываться перед Шоараном станет за каждый шаг. Но, Шоаран должен будет пересечь пустыню, а потом ее же обратно. Почта здесь совсем не такая, какой мы ее привыкли видеть. Даже голуби не станут искать его в пути.

Он проверил документы, которые я подписала при аренде школы, нашел моменты, которые могли бы принести нам проблемы. Сам разобрался в них и правильно узаконил сделку. Поговорил со всеми, кто работал сейчас в школе, начиная с Мидели и заканчивая простыми рабочими, что помогали Лафату. Троих он просто выгнал, не сообщая об этом нам. Им на смену пришли другие. Он не объяснял, почему и зачем делал то или иное, но в процессе я замечала только положительные перемены.

Новые служанки вели себя тихо и послушно, и Мидели стала для них непререкаемым авторитетом. На втором этаже для меня оборудовали уютную комнату, и мне больше не приходилось спать в библиотеке. Крита, Дашала и Палия тоже переехали в школу. Логично было перенести сюда салон, но мне хотелось, чтобы эти вещи не пересекались. Да и Валия была рада наплыву клиенток.

Поездка к Светлане в ее деревню буквально на пару дней вернула меня к жизни. Мы много разговаривали, смеялись, обсуждая прошлую жизнь. Ей в этом мире повезло чуть больше не только в том, что мужчина, женой которого она стала, любил ее всей душой, как и она его, а в том, что ее писательский опыт хоть давал достаточно вариантов для развития.

Пуговицы, которые она приготовила для Валии я забрала с собой, и они должны были дать новый толчок в деле моей новой подруги. Светлана решила чуть помочь нам еще и в этом. Первое время одежда с ее пуговицами будет продаваться только у Валии.

— Боргана, вы звали меня? — в кабинет вошел Нодель — еще один «подарок» Шоарана. Повар быстро освоил хозяйство, но пока занимался лишь тем, что кормил нас и рабочих. Пора было и его занять нашим делом.

— Да, Нодель. Присядь. Я и все люди, которые здесь живут, уже оценили твой труд. Но хочу рассказать тебе больше об этом доме. Скоро здесь будет еще больше людей, и часть из них я передам тебе…

— Людей? Зачем? Мне достаточно моих помощников, — растерянно ответил мужчина, видимо, поняв, что что-то все же хозяйке не нравится.

— Нет, нет, ты меня не дослушал. Это школа. Я буду учить девушек делать прически, Мидели уже начала обучать служанок, а ты будешь обучать поваров.

— На кухне достаточно места еще для пары учеников, — ответил он.

— Да, но мы поступим иначе. Сначала ты будешь преподавать им в классе, рассказывая основы твоей профессии.

— Чего? — он очень быстро переспросил, а я поняла, что снова сглупила, сказав незнакомое для него слово.

— Для твоего дела. Кроме всего прочего, поваров будут учить чтению и письму. Потом они будут переходить к вам. И вы будете учить их не долгие годы, как делаете это со своими учениками, а быстро. Сначала вы будете рассказывать о том, что знаете, а они будут записывать. Позже мы поделим всех учеников на группы, и вы перейдете с ними в кухню. Практика будет только после того, как они будут знать всю теорию.

— Тео-ри-ю? — снова переспросил он.

— Да, это значит… ну… допустим, я хочу пирог и прошу вас его приготовить. Для этого я рассказываю какое тесно для него нужно, какая начинка, как долго печь и при какой температуре, а вы записываете и идете готовить. Понимаете?

— Да… боргана, это отлично. А то моим олухам несколько рундин только и можно доверить, что чистку лука, да мытье котлов, — хмыкнув, ответил он и задумался.

— Да, пока они сами не начнут браться за приготовление, ничего и не узнают. Вы привыкли готовить для хозяев, а ученики просто находились рядом. На это уходили годы…

— Что уходило? — снова вычленил из моей речи незнакомое слово внимательный мужчина. Это хорошая черта, значит, с ним будет легко работать. Нужно просто разъяснить все детали и начинать обучение.

— Ну, это время. Так иногда говорят. От… эринана до следующего эринана. Этот промежуток можно называть годом.

— А, понял. Тогда, что мне нужно делать?

— К завтрашнему вечеру я приготовлю план обучения. То есть, — я не знала, как оперировать понятиями, совсем не известными человеку. Придется говорить еще и с учителями, что должны были приехать со дня на день. — То есть это документ, где прописано все, что вы будете делать с учениками, — закончила я, понимая, что тот ни черта не понял.

— Хорошо. Тогда я приду завтра. А пирог? Откуда вы знаете о них? — он поспешил к двери, стараясь убежать от непонятного и сложного разговора, но любопытство заставило задать этот вопрос.

— Нодель, я скоро приду к тебе на кухню и расскажу несколько рецептов, о которых не знает вообще никто! — с улыбкой ответила я повару. И он, чтобы не мешать хозяйке, поторопился выйти, часто кивая вроде согласия.

Мидели собрала большую группу. Оплату мы назначили, исходя из того, что эти девушки из небогатых семей. Было несколько, которых прислали ридганды, и им пришлось обучаться не только прическам. Курс Мидели они должны были пройти тоже. Этот маркетинговый план работал отлично — богатые ридганды не считали эти суммы деньгами.

Несколько комнат были оборудованы как спальни и гостиные хозяев. Там служанки проходили практику. Мой кабинет стал лишь кабинетом, потому что Лиов сам распорядился, чтобы классы были классами. В доме царил такой хаос, что мне не верилось, закончится ли когда-нибудь всё это.

Через пару дней все было готово для начала новых курсов. Молодые люди, узнав о курсах поваров, потянулись к нам сначала ручейком, потом полноценной рекой. Раньше получить эту престижную профессию можно было только лет за пять постоянного труда рядом с настоящими поварами. И не факт, что ты узнаешь их тайны. Наша реклама говорила, что теперь потребуется не больше полугода. Оплачивать каждый месяц небольшими суммами родители были рады, понимая, что так отрок станет самостоятельным намного быстрее.

Прибыли учителя — трое пожилых мужчин, которые вообще не понимали, зачем обучать грамоте служанок и поваров. Мне пришлось убеждать их достаточно долго, и в какой-то момент я почти опустила руки. Тогда-то они и поменяли свои взгляды. И я уверена, что постарался здесь Лиов.

В день перед первым учебным днем я решила посетить рынок. Хотелось найти что-то, что украсит классы. Мне нужна была бумага и рамки. Какие-то основы обучения нужно было прописать и развесить по стенам. Лиов отправился со мной, потому что знал, где именно можно найти подобные штучки.

— Вот эти ряды просто завалены тем, о чем вы говорите, боргана. Мало кого интересует бумага для письма и рисования, но единицы продают и такое. Я не стану мешать вам и просто пойду позади, — он любезно отстал от меня на пару шагов и пропустил к рядам.

Здесь было столько барахла, что большинство мне было просто неизвестно. Я не понимала, для чего используется то или другое, да и говорить с Лиовом мне не хотелось. Я остановилась только у одного лотка, где лежали рамки или багеты, вернее, даже не они, а что-то похожее, и использовались, скорее всего, совсем не для украшения стен.

— Покажите это, — указала я на пару больших, сантиметров сорок на сорок.

— Берите. Вам нужно будет больше. Если да, приходите завтра. Я сделаю, — ответил грустного вида мужчина.

— А для чего они?

— Натягиваете ткань и можете сами делать бумагу. По той цене, что она продается ее могут купить только ридганы, — хмыкнул продавец, удивившись, что я прошу то, чему совершенно не понимаю назначения.

Я купила все рамки, которые были, пошла дальше по рядам. И вдруг сама не поняла, почему остановилась… по телу пробежали мурашки, а в голове забилось равномерное, словно метроном, «чик — чик — чик»

На лотке лежали листы, пожелтевшей от воды бумаги. На одном из них был изображен Исаакиевский собор, на втором лицо того молодого парня из маршрутки. Очень странным здесь было видеть лицо в очках…. А потом набросок прохода в маршрутке и лицо уставшей женщины, повернутое к окну. Короткая стрижка, морщины в уголке глаз, ссутулившаяся и не видящая в той жизни ничего хорошего — это была я.

На негнущихся ногах я подошла ближе к лотку. Продавец, увидевший мою заинтересованность оживился, улыбнулся и тоже подался навстречу.

— Откуда это у вас? — во рту было сухо, мысли метались в голове. Я вспомнила, что Светлана сказала мне о всех нас — пассажирах этой злополучной маршрутки. Она уже встретилась с Натальей. У меня это было только впереди.

— Пустынники привозят всякое, — поняв, что я о рисунках, ответил мужчина. Я даже не рассмотрела как он выглядит. Стояла и смотрела на листы.

— Есть еще? — я решилась и протянула руку к одному из них. Я помнила, как та девочка в очках рисовала парня. Это был тоже он, но рисунок выполнен не карандашом, а угольками или чем-то еще.

— Да, некоторые купили, а эти… Даже не понятно, что здесь нарисовано, — он наклонился к огромному сундуку, порылся в нем, что-то ища, а я взяла один из листов и рассмотрела в правом нижнем углу какие-то знаки. Первую букву было не разобрать, а вот вторая, явно латинская «V», но выполнена намеренно в виде птички. На втором рисунке была такая же, но перед ней отчетливо видна была буква В.

— Я куплю все, что у вас есть, — я смотрела за его руками, надеялась, что он вынет сейчас целую кипу, но он достал три листа и очень затертую более толстую бумагу. Веревочки на ней говорили, что это была папка.

На папке была нарисована девушка. Рисунок все теми же угольками, и поэтому ни цвета волос, ни цвета глаз было не разобрать. За ее спиной даже через размытые линии от сырости я разобрала, что это море. Огромные пальмы. Она в какой-то южной стране?

В уголке была та же «птичка», но выше птички совершенно точно было написано «Тээле».

Эту девушку зовут Тээле? Ко она? Если художница рисовала девушку, то зачем помещать ее на обложке? Прямо на папке, в которой хранились листы?

— Эти листы лежали здесь? — я потрясла папкой прямо перед носом у продавца.

— Да. Купили несколько. Там был лес и лошади, а еще, купили рисунок, на котором был изображен остров. Алеара. Жители острова называют его «Глаз Бури».

— Алеара? — переспросила я. Это было хорошей зацепкой. Раз этот лавочник знает его. Значит… Она его видела, и живет, возможно, там?

— Так сказал покупатель. Я не знаю, где этот остров, — мужчина оборвал мою нечаянную радость так быстро, что я не успела развить цепочку, по которой следует искать девушку. Я вспомнила, что звали ее Варя. Неужели эта «птичка» — один из ее инициалов?

Забрав все бумаги, я поспешила к карете. Лиов двигался за мной тенью. Усевшись, я аккуратно сложила все рисунки в папку, достала тот, на котором была изображена я и со щемящим каким-то чувством прижала его к груди. Слезы наворачивались на глаза, я поднимала голову, чтобы не дать ни одной капле пролиться. Не хотелось думать, что мое прежнее тело погребено. Кто был на моих похоронах? Привезла ли сноха мою внучку? Остались ли у нее мои фото или хоть какие-то обрывки воспоминаний обо мне? Эти мысли приносили только боль.

Купленным мною рамкам нашлось содержание. Каждый лист я аккуратно подклеила к толстой бумаге и повесила в рамках на стены.

— Лиов, я хочу обратиться к вам с просьбой. Возможно, она будет даже неисполнимой, но если вы хоть что-то узнаете… Я буду благодарна, — сказала я помощнику, который пришел в библиотеку по моей просьбе.

— Да, боргана, если что-то в моих силах, я обязательно выполню вашу просьбу.

— Вот, — я показала обложку папки. Я должна знать, кто эта девушка и кто написал эту картину. Скорее всего, она как-то связана с островом, который называют «Глаз Бури».

— Хорошо. Не обещаю, что сделаю это быстро, но все, что в моих силах, — он взял у меня папку и принялся рассматривать картинку. — Я никогда не видел такого, боргана. Никто так не рисовал людей…

— Что? Я не поняла. В девушке есть что-то, что вас беспокоит?

— Нет. Но то, как тщательно она изображена… Словно вот-вот заговорит. Я никогда не видел, чтобы люди были нарисованы так похоже.

Я поняла, что он имел в виду только тогда, когда он вышел. Лавочник с радостью избавился от картинок, а когда передавал их мне, шептал какие-то странные слова. Они считали это колдовством? У них нет художников, способных так точно передать человеческие черты! Это Варвара.

Перед тем, как спать, я написала письмо Светлане, рассказала о находке и пригласила посетить нашу школу. На открытие она не попадет точно, но в любой другой день приехать и оценить наши старания вполне возможно. Да и поговорить с ней очень хотелось.

С раннего утра беготня отвлекла меня от мыслей о вчерашней находке. Сегодня у нас был полноценный учебный день. Учителя письма и чтения брали самую большую группу. В ней были и повара, и служанки. Доски, на которых можно было писать, сильно облегчали им работу, потому что бумаги и пишущих принадлежностей было мало. А учебников не было вовсе. Я понимала, что пора найти Наталью. Света рассказала о том, что она занималась развитием типографии.

Мидели разрывалась между уроками и организационными делами. Нам еще нужны были люди. Я хотела, чтобы она занималась только преподаванием, но та приняла мое предложение в штыки. Доверить школу новому человеку, «который вовсе не смыслит в этом», она не могла. Я решила не спорить, а дождаться, когда она сама придет к этому.

Крита набирала учениц, которые хотели научиться вышивке. Эти профессии здесь передавались от матери к дочери, и редко дочь конюха и прачки могла стать вышивальщицей. Скорее всего, она тоже стала бы прачкой или служанкой на побегушках.

Валия смотрела на нашу суету с некоторой завистью, но не предлагала свои услуги, как модистка. Я молчала, решив, что она сама должна решить — готова ли уже.

Лафат решил отложить преподавательство, потому что твердо намеревался отправиться за семьей, «как только школа будет готова». Но наши постоянные перемены, добавление новых предметов не давали ему вырваться.

Я провела двухчасовой урок по прическе, на котором были и Дашала, и Палия. Утром они были на уроках письма и чтения. Я настояла, чтобы они обучались со всеми.

К вечеру все уставшие, но довольные, подсчитывали первые наши собранные с учеников деньги. Мне самой приходилось вести бухгалтерию, принимать новых учеников и записывать сколько оплачено, а сколько следует взять с них в следующем году. Я присматривалась к Палии и надеялась, что эту часть работы возьмет на себя она. Не сейчас, но скоро. Поэтому все перерасчеты и записи делала с ней.

Через пару недель наша карусель так закрутилась, что я не успевала отследить происходящее, но одно дело я закончила — парик Палии был готов. Вечером, когда мы после ужина собрались в библиотеке с Критой, Дашалой и самой хозяйкой волос, я попросила ее закрыть глаза. Она удивилась, но выполнила мою просьбу.

Глубокий вздох девушек подсказал Палии, что сейчас случится что-то необычное, но глаз она не открыла. Я аккуратно убрала ее отросшие волосы, собрав на затылке и надела на голову «шапочку», расправила пряди и подняв ее за плечи, подвела к зеркалу.

Еще до того, как открыть глаза, она поняла, что я сделала, но как только увидела себя, дала волю слезам. Перед нами стояла та Палия, которую мы видели там, у Фалеи, с которой я познакомилась в дороге.

— Это красиво, Мали, но я еще раз бы отдала свои волосы, лишь бы не оставаться там, с Фалеей, — вдруг сказала Палия. Я краем глаза заметила, что Крита опустила глаза. Она все еще считала, что ее самоуправство в нашем побеге — не самая приятная часть истории.

— Больше ничего не нужно отдавать, милая. Я просто не сумела объяснить тебе тогда, что без этих волос ты намного дольше останешься собой. И не сумела потом успокоить и поговорить. Это моя вина. Хорошо, что Крита смогла. Я благодарна ей за это, — я подняла глаза на Криту и улыбнулась. Та улыбнулась в ответ.

— Теперь мне с ними тяжело, — помотав головой, сказала Палия и перекинула волосы вперед на плечи.

— Привыкнешь, — ответила ей Крита и подошла ближе, чтобы рассмотреть нашу работу. Парик получился что надо: идеально густой, с четким пробором, но объем практически не давал увидеть полоску шапки.

— Нет, Мали, я, конечно рада, что ты его закончила и я увидела снова свои волосы… но…

— Что? — мне стало немного не по себе.

— Мне тяжело с ними, а еще… все уже видели меня такой. И никто не отвернулся от меня, значит, дело вовсе не в них, — Палия стянула парик с головы и протянула его мне. — Пусть он будет как пример твоих работ. Может быть кто-то купит его.

— Ты что, дорогая! Это твоя вещь. Я обещала, что верну твои волосы, — мне было сейчас так неприятно, так горько.

— Вот мои волосы, и они не хуже старых, — засмеявшись, Палия подошла ко мне и, обняв меня за талию, прижалась к моей груди. — Если будет нужно, я и эти отдам еще раз, лишь бы мы все остались вместе, — подняв на меня глаза, прошептала она. Тут и я не удержалась от слез.

Совместно было принято решение выставить его в нашем салоне. Я решила сделать манекен из папье-маше, поставить его на окне и надеть на него парик. Но это добавит мне работы, поскольку желающие купить его найдутся быстро.

Валия, увидев, как я досушила бумажную голову, и, надев на нее парик, установила на окне охнула. Она вошла в салон ровно в тот момент, когда я расправляла волосы, укладывая их вокруг моей кривоватой, но достаточно похожей на настоящую, головы.

— Как ты это сделала? — она встала рядом со мной и принялась трогать пряди. Не найдя хоть какого-то изъяна, она сделала глаза еще шире.

— Руками, Валия. Это долгий и дорогостоящий процесс, и нужно где-то покупать волосы.

— Сколько стоит готовый парик и за сколько ты готова покупать волосы? — вдруг начала она, чуть сощурив глаза.

Я назвала цифры, от которых она аж скривилась. Я не собиралась делать парики дешево — у меня и так было много работы, а парик отнимал слишком много времени, поэтому, оплата должна была быть равнозначной его потери.

Закружившись со школой, я поняла, что ее организация так увлекла меня, что я забыла обо всем на свете. Мне нравилось то, что получалось, то, что планировалось и обсуждалось вечером в кухне, мне нравилось быть частью этого важного процесса, который частично перестал быть источником денег. Я влюбилась в эту суету.

— Я готова найти тех, кто продаст свои волосы, Мали. К нам за ними пойдут люди не только из Гордеро, но и из всей Синцерии. Я сама знаю нескольких женщин, которые не могут выйти из дома без платка, и они молоды, богаты… — Валия моментально просчитала все выгоды от моей новинки, и мне нравилась эта ее жилка.

— Хорошо, только, прежде нужно понять — какие именно волосы хочет женщина. И потом искать под ее желание. Можно даже найти девушек, готовых продать волосы и просто приводить их к заказчице. Так мы сможем брать с нее плату сразу и полностью отдавать той, что осталась без волос.

— Полностью? — переспросила меня Валия.

— Да. Только те, кто действительно нуждаются в деньгах, готовы пойти на этот шаг, — я вспомнила Палию в момент, когда я резала ее волосы, и поняла, что есть и те, кто не согласится ни за какие деньги.

— Хорошо, — задумалась Валия. Видимо, искала, на чем же сможет заработать она.

— Я готова платить тебе процент с суммы, что остается за изготовление. Поэтому, суммы ты можешь озвучивать сама, — добавила я и улыбка вернулась на лицо Валии. Я еще раз утвердилась в том, что она не швея, а бизнесмен, и с удовольствием займется организационными вопросами вместо того, чтобы сидеть за шитьем. Это был еще один хороший знак, потому что такие люди мне нужны были сейчас больше, чем профессионалы какой-либо профессии. От этого Валия и не спешила пойти в учителя.

— Крита стала меньше времени работать у меня, — словно поняв, о чем я думаю, сказала хозяйка салона.

— Со временем она и вовсе не станет. Ты же знаешь, что мне она нужна как учитель, — я напряглась, не зная, что она задумала и, теряя хорошую белошвейку, ей больше приходится шить самой. — Как только у нас выучатся новые белошвейки, мы отправим их к тебе. Я решила, что после учебы девушки будут проходить практику, так вот… пару рундин в твоем полном распоряжении будет человек десять. Ты сможешь выбрать самых лучших и оставить работать у себя.

— Ты занялась очень важным делом, Мали. Раньше умелые руки приходилось искать, а чаще всего учить самой. Теперь же с твоей школой все будет намного легче, — выпалила она, теперь уже довольная результатом нашего разговора, где мы пришли к консенсусу.

Лафат уезжал в первые дни весны. Она пришла совсем неожиданно. Тепло как-то раньше пробралось в город, но снег не таял, ночные заморозки еще держали температуру ниже нуля по утрам, днем было пасмурно. Но сейчас, словно кто-то включил огромный вентилятор с теплым воздухом. Куртки теперь носили нараспашку, женщины поснимали шали, щеголяя новыми прическами. Кто-то начал копировать наши работы, но меня это не страшило — качество исполнения было пока не совсем нужного уровня.

— Лафат, я прошу тебя, если что-то заставит тебя задержаться или вовсе остаться дома, сообщи нам, иначе я сойду с ума от переживания, — чуть ли не уткнувшись ему в грудь, шептала я. Дашала ревела в открытую. Она прижималась к нему, как к отцу.

— Ничего не задержит меня там. Мы приедем скоро, Мали, еще до следующего снега, — уверял меня мой лучший друг.

— Тогда это поможет ускорить возвращение, — я подала ему мешок, в котором приятно глухо звенели монеты. — Не бери караван, чтобы заработать. Сам ты быстрее доберешься до дома, а обратно, с женой и детьми, наверно, будет безопаснее в караване, — выпалила я, боясь, что он откажется, но он улыбнулся и благодарно принял мешочек.

— Обратно я возьму караван, да, и оплачу охрану. Возможно мы приедем вовсе без денег, Мали, но я клянусь, что верну все, — он был теперь серьезен, и мне не стоило с ним спорить. Он уже доказал это и спорить с ним я не собиралась.

— Хорошо, Лафат, я согласна на все, лишь бы вы все быстрее были с нами. Ты — наша семья, Лафат, и я знаю, что думаешь о нас всех точно так же. Ведь не зря проводил нас до места и ждал, когда мы полностью устроимся. Наш дом теперь ваш, Лафат. Как только ты вернешься, мы займемся его ремонтом. Сделаем его красивым, я тебе обещаю. И твоя жена никогда не пожалеет, что пересекла пустыню!

Глава 31

Когда к нам в салон наведались две дамы и рассказали о том, о чем я совсем забыла, у Валии от количества планируемых работ просто перехватило горло. Светлана слишком уж красочно разрекламировала наш салон, и теперь на наших плечах была целая организация свадьбы! Нам предстояло одеть, причесать и сделать легкий макияж целому гурту женщин.

Мы договорились на день свадьбы, распределили время, поставив невесту последней, чтобы девушке не пришлось весь день беречь прическу. Валии досталось больше — ее часть работы начиналась уже с этого момента. Заказы на платья валили один за другим, и когда мы поняли, что рук критически не хватает, решили утреннюю группу швей-учениц привлечь к практике.

Дни теперь летели с какой-то бешенной скоростью, но Дашала и Палия теперь легко заменяли меня в салоне. С одной стороны, хотелось быстрее встать в колею, а с другой — мне очень нравилась эта суета. Я чувствовала себя в ней живой, нужной.

— Боргана Мали, — Лиов ходил совершенно неслышно, но перед моим кабинетом всегда «включал звук». Он пару раз пугал меня и теперь, наученный опытом, принимался топотать за дверьми так, что весь дом знал где он находится.

— Да, борган Лиов, — я уже хотела уходить из библиотеки-кабинета, но задержалась, чтобы проверить наши книги по спискам «студентов».

— Простите, что долго, но я решил задачу, которую вы мне задали, — он присел в кресло, давая понять, что разговор будет некоротким.

— Вы о той девушке на папке? — я даже привстала, не в силах сдерживать свои эмоции.

— Да, о ней. Это дочь храна Соула, — он замолчал, видимо, ожидая от меня какой-то реакции, но поняв, что мне его слова ничего не сказали, продолжил: — Хранитель реликвий Соул — правая рука короля Туаргосса. Этот человек — главный хранитель истории, документов и всех реликвий этого канганата. Его дочь — Тээле. Ее изображение вы и дали мне.

— Лиов… — я шумно сглотнула, не зная, как правильно задать следующий вопрос. — Лиов, а кто сделал этот… рисунок? Ну, кто изобразил ее здесь? — я взяла папку, которую Лиов передал в мои руки, и снова уставилась на девушку. Какие у нее волосы? Светлые, темные? А глаза? Судя по теням, она была светлокожей.

— Этого не знает никто, боргана. Думаю, стоит написать ей письмо, в котором ваша заинтересованность не вызовет удивления. Ридганда Тээле может не ответить, но так вы сделаете шаг, — он вдруг полностью озвучил мои мысли, которые роились в голове.

— Спасибо, Лиов, вы проделали большую работу, — я встала, он встал следом за мной. — Если честно, я даже не знаю, что бы делала без вас, борган, — добавила я, вспомнив, что доброе слово и кошке приятно. А он и правда был теперь моим основным помощником в сложных делах.

— Мне приятно работать с вами, боргана, — поклонившись ответил Лиов и поспешил выйти первым.

Значит, Туаргосс… Жаль, рядом не было Лафата, которому можно было задать любой вопрос и не думать, что он подумает обо мне. Ведь большинство людей моего нынешнего уровня были хоть как-то осведомлены о географии этого мира.

На утро я села за письмо. Решила, что просто передам письмо Лиову, он сам напишет адрес и займется его отправкой.

«Ридганда Тээле, вы не знаете меня, но я надеюсь на ваш ответ. Меня зовут Малисат. Я хозяйка школы в Гордеро. Случайно на рынке я увидела листы бумаги с рисунками, на одном из которых изображены вы. Мой помощник сказал, кто вы и где вас найти. Я пишу вам лишь с одним вопросом — кто вас нарисовал?» — я написала и задумалась. А если это все же она? Ведь остальные рисунки на бумаге, а ее на папке, в которой и лежали листы. Я не хотела пугать девушку, потому что уж очень хотела найти Варю.

Светлана уже рассказала мне о Наталье, о том, чем она занята и когда ее можно найти в Гордеро, куда она должна приехать в типографию, и я терпеливо ждала. Но Наталья, как я и как Света, — взрослая женщина, а та девушка в маршрутке показалась мне маленькой птичкой. Как сложилась ее жизнь, не обижают ли ее, нужна ли ей помощь?

«Я готова приехать, чтобы встретиться с этой девушкой, готова принять ее у себя и оплатить ее сопровождение в Гордеро. Я очень надеюсь на то, что вы поможете мне». Я закончила, но, подумав еще раз, все же добавила на русском: «Если это вы, то должны знать, что я нашла себя на ваших рисунках. Женщина, что смотрит в окно. Думаю, вы поняли меня».

Для местного мирянина эта фраза будет выглядеть как китайская грамота для нас, а вот Варя… Если это она, поймет.

Передав письмо Лиову, я начала считать дни, потом недели до момента, когда мог прийти ответ. Работа занимала меня полностью.

Свадебные прически для невесты и гостей произвели фурор в этом богатом городе. Я не дешевила, как мне и посоветовала Светлана, объяснив, что денег там «достаточно, чтобы купить и меня и мою школу». И после пары дней, когда мы в втроем заплетали, завивали, мыли, сушили, снова мочили, закалывали и украшали, мы могли сделать глубокий вдох и выдох — денег было достаточно, чтобы выдать зарплаты нашим учителям, оплатить еще полгода аренды за школу и даже самим прикупить одежду.

Весна надвигалась со скоростью торнадо. Надеялась я лишь на то, что лето здесь не окажется таким душным и сухим, как в Алавии. Я мечтала посадить клумбы перед школой, и даже задумалась об обучении садовников таким премудростям, как альпийские горки, которых здесь я так и не увидела. Ряды еще не оживших после зимы цветов напоминали однообразные клумбы тюльпанов где-нибудь возле ДК в захолустном городишке. Я заглядывала во дворы богатейших домов, чтобы оценить — что еще я могу привнести в этом мир?

Известие от Лафата пришло рано утром. Как обычно, Мидели лично принесла почту и кофе, который здесь несколько отличался от нашего, но был достойной заменой привычному мне напитку. Обычно мы сидели с ней, обсуждая дела и планы в библиотеке, а потом служанка приносила нам завтрак, который я обязана была съесть до того, как закручусь в карусели дел.

Я чуть не перевернула поднос, да что там… чуть не перевернула стол, подпрыгнув, как девчонка. Он писал, что добрался до дома, и, скорее всего, когда я получу это письмо, уже будет в дороге к нам. Семья едет с ним, все здоровы и счастливы его возвращению, потому что уже считали его потерянным. Отправленное им домой из Гордеро письмо так и не пришло.

Я, перепрыгивая через лестницу, побежала в комнату, где спали Дашала, Крита и Палия. Они решили спать в одной комнате, и хоть иногда я засыпала с ними, но своя комната мне была просто жизненно необходима, ведь мне совсем не двадцать лет, и душе требуется уединение.

— Лафат и его семья уже возвращаются. Судя по дате отправки, они будут к теплу! — ворвалась я с криком, не подумав, что эти три красотки любят поваляться до последнего и быстро, как на пожар, собираться на завтрак, а потом на уроки.

Еще через пару недель к нам приехал Мираз — врач, которого нашла Светлана. Он долгое время работал над особенным снотворным — средством, с которым возможно проводить операции. Мираз был просто необходим этому миру, но еще важнее было, чтобы он оставил после себя учеников. Дедушка был вполне еще активен, но кто его знает…

Местные врачи долго обсуждали наше заявление, конечно же, кичились тем, что и без него вполне сносные лекари, но один лишь случай, когда Мираз помог в операции со сломанной ногой у знатного ридгана, перевернул мир медицины в Гордеро. Ридган заявил, что только с его «волшебством» он совсем не чувствовал боли, пока наш Хоттабыч вправлял ему кость, зашивал рану.

Толпа местных докторишек повалила к нему, как к лучшему учителю, но Мираз не брал всех. Он хотел учить врачей с самого начала. Он верно замечал, что переученные все равно останутся при своем, будут совершать те же ошибки снова и снова, поэтому, выдохнув, он набрал две группы, одна из которых состояла из молодых людей и девушек, что промышляли то ли знахарством, то ли шаманством. Для меня это было одним и тем же.

— Мали, скоро нам будет недостаточно места под классы, — заявила вошедшая вечером в мой кабинет Мидели. — Вы поделили группы так, чтобы все учились еще и чтению, письму. Старенькие учителя очень медленно рассказывают…

— Зато понятно, Мидели. Я послушала их уроки, и, по-моему, все идет хорошо.

— Но это долго. У нас еще столько желающих! Люди начали приезжать в Гордеро, узнав о нашей школе. Вчера приходили семеро, а сегодня уже пятнадцать человек, — подняв палец вверх, важно сказала Мидели.

— Мы не будем бежать за прибылью, Мидели. Уроки чтения в хорошую погоду переноси на улицу, а я, чтобы не было нехватки учебников, должна съездить в одно место. Думаю, уже можно, — скорее для себя, проговорила я вслух. Пора было встретиться с Натальей — женщиной в дорогом сером пальто, которая была нашим гидом в той поездке.

Утром я провела свои уроки, оставив практику на Дашалу и Палию, попросила Лиова сопроводить меня в одно место. Он не стал выяснять, в какое и на сколько, сам запряг коляску и отвез меня в типографию.

Фаранд Максин Миронг представился сразу, как только я вошла в светлое, пахнущее чем-то из моей прошлой жизни, помещение. Лысый, полный, но приятный мужчина пропустил меня внутрь, но на секунду задержался взглядом на Лиове.

— Это мой помощник, фаранд. Он приехал вместе со мной с одной лишь целью — поговорить с вами и… Мне нужна Нариз…

— Ридганда не живет в Гордеро. У нее недавно родился ребенок, и сейчас она полностью занята своей семьей, — он ответил вроде как информативно, но не выдал ничего, что могло бы навредить Нариз. Света говорила на каких условиях Нариз работала с этим человеком. Я решила, что встретиться проще отдельно от работы.

— Хорошо, тогда, давайте присядем, и я расскажу вам о своем заказе. Мне нужно очень много книг. Это и учебники по письму, учебники для чтения и знакомства с миром, это учебники по новым профессиям…

— Профессиям? — удивленно переспросил фаранд Максин.

— Да. Я открыла школу. Мы учим поваров, служанок, швей, а теперь и врачей. Позже будет школа для учителей, — я попыталась объяснить, что же я имею в виду под понятием «профессия».

— Тогда, вам нужны писари. Кто будет диктовать тексты? — вдруг предложил совершенно необходимую услугу типограф.

— Диктовать будут пять человек, — ответила я, наблюдая за тем, как он отреагирует.

— Тогда, я отправлю к вам шестерых или семерых. Они запишут все именно так, как нужно. А я быстро разберу их записи. Если вы хотите получить свои учебники быстро, мне придется нанимать помощников, — он сказал это не тем тоном, каким говорят люди, когда дают понять, что придется платить намного больше. Он просто поставил меня в известность, и мне это начинало нравиться.

— Думаю, эти помощники больше не уйдут из типографии, фаранд. Я буду вашим постоянным заказчиком. Книги будут нужны постоянно, и очень в больших количествах экземпляров. Такие школы скоро начнут открываться в других крупных городах и даже в других канганатах, — я говорила, скорее всего, так уверенно, что он поднял брови и слушал меня, затаив дыхание.

— Это мне очень нравится, боргана. Думаю, вам нужны будут помощники в этом непростом деле. Есть у меня человек, который, если понадобится, поможет освоиться в других канганатах, — фаранг сказал это чуть прищурив глаз, и я заметила, как Лиов повел плечом. Я уже очень хорошо знала своего помощника и доверяла ему, чтобы понять, что это значило «не нужно, мы сами».

Мы договорились обо всем, и я поехала домой с новой задачей — нужно было объяснить нашим учителям что именно они должны будут диктовать этим самым писарям. Как я поняла, люди, которые могут быстро писать здесь есть, и это сильно упрощало задачу.

В этот же день я объявила о первом нашем собрании, на котором сама показала, как поделить всю информацию на части и главы, что давать в учебнике в первую очередь, а что потом. Все мотали головами, но я поняла, что с каждым придется посидеть отдельно, прежде, чем со спокойным сердцем оставить их один на один с писарями. Здесь борган Лиов оказался снова незаменимым помощником — он внимательно конспектировал мое выступление перед учителями, а вечером предложил свою помощь.

— Думаю, вам тяжело будет садиться с каждым и разъяснять, боргана. Тем более, люди привыкли учить только на практике, как вы это называете, то есть, в деле…

— Да, вы правы, борган, но я не вижу другого выхода, — задумчиво ответила я, понимая, сколько времени это займет.

— Пусть они сделают этот список, я лично проверю его, сначала исправлю все сам, а уже потом передам вам. Так я поправлю их, а вы меня.

— Это было бы отлично, но мне неловко отвлекать вас от ваших дел.

— Ничего. Это нужно сделать только единожды, боргана, — его теплые чувства и бережное отношение ко мне я сначала истолковывала исключительно как следование приказам Шоарана, и порой оно казалось мне навязчивым. Но сейчас понимала, что без него я как без рук, а самое главное — он не гнушался и вот такими, простыми делами, вовсе не касающимися его компетенции.

— Спасибо вам… борган Лиов, я хочу задать вам вопрос…

— Задавайте, боргана Малисат. Вы же знаете, я полностью к вашим услугам, — он напрягся, но я поняла, что это был не испуг, его несколько напрягли мои запинки.

— Вам нравится то, чем вы занимаетесь здесь? Мне казалось, ранее вы занимались более важными делами.

— Да, я занимался более важными делами, но сейчас, в ожидании ридгана Шоарана я остался не у дел. Сначала, если быть честным, я расстроился, что мне придется быть нянькой, — он откашлялся, понимая, что говорит, наверно, не очень приятные для меня вещи, но заметив, как я улыбнулась, продолжил: — Но теперь, когда я увидел всю грандиозность вашего дела… Я хотел бы остаться при вас и продолжать его. С моей помощью вы легче и быстрее пройдете путь от нескольких групп в одной школе до нескольких огромных школ…

— Да, сейчас мы проходим самый сложный путь, борган. В нем неминуемы ошибки, но мы постараемся их быстро исправлять. Я благодарна вам и тоже надеюсь, что вы останетесь с нами…

— Вам ридган Шоаран в этом не откажет, боргана. Я и сам хотел просить вас об этом разговоре с ним…

— Почему же? Если вы его главный помощник во всех делах, очень мудрый советник, и долгие годы были рядом… не думаю, что он так легко откажется от вас.

— От вас ему будет отказаться куда сложнее, боргана Малисат. Именно поэтому я и хотел начать с вами эту беседу, но, к счастью, вы начали ее первой, — он ответил так серьезно, что мне стало не по себе. Было ощущение, что все уже решено за меня…

Тяжелые дни работы пролетали так быстро, что не успевала моргнуть. Мне настолько сильно недоставало времени, что начало подкрадываться отчаяние. И только к концу местного лета я поняла, с чем это связано. Понимая, что жизнь моя не вечна, я хотела застать всю эту учебную систему в полной красе. Оттого и «гнала коней» как сумасшедшая.

Были моменты, когда мы с очередным учителем и писарем засиживались до поздней ночи. Дом уже спал, а мы сидели над черновиками и кропотливо «причесывали» главы.

Школа работала уже по накатанной: Мидели занималась не только уроками, но и хозяйственной частью школы и, как ни странно, все успевала, Лиов помогал с документами, полностью взял на себя работу с типографией, Мои девочки помогали вести уроки, заменяли меня в салоне, куда посещения были расписаны на несколько недель вперед.

Наш салон стал модным местом, а я не останавливалась на этом, взяв двух девочек в обучение лично. По паре часов в день мы делали парики. Это была тайная команда. Они с первого дня учебы имели в своих руках средней длины волосы и ткани для «шапочки». Обучение было долгим и сложным, но я не хотела тянуть время, проводя сначала теоретическую часть, да она тут не особо и требовалась.

— Ты стала серьезнее, Мали, или мне показалось? — голос Лафата, привычно вкрадчивый, спокойный и уже такой ожидаемый, раздался в библиотеке, как гром. Как хороший гром, обещающий грозу после многодневной засухи.

— Лафат! — я подскочила с кресла и пулей пронеслась через всю комнату, чтобы повиснуть на его шее, но прямо в этот момент в комнату вошла женщина, и у меня в голове сложилась не совсем приятная картина. Это его жена! И что она подумает обо мне?

Ее серьезное лицо было менее темным, чем лицо Лафата, белоснежные белки глаз не так явно выделялись. В ее глазах был то ли испуг, то ли шок. Это длилось пару секунд, и к моему счастью, она улыбнулась. Чуть присела в неком подобии книксена, опустила голову и быстро подняла глаза на меня.

— Это Мали, та самая Мали, о которой я рассказывал, — повернувшись к женщине сказал Лафат. Меня смущало, что он не выпускает меня из объятий.

— Боргана, я благодарна вам за спасение моего мужа. Если бы не вы… Мои дочери никогда больше не увидели бы отца, а я своего мужа, — в ее голосе и улыбке было столько тепла и искренней благодарности, что я откинула к черту все свои «неудобные» мысли.

— Это Сиафала, моя жена. Дети уже в доме, они очень устали в дороге, и я решил завезти их сразу домой, — торопливо разъяснил ситуацию Лафат.

— Сиафала, я счастлива, что мой друг наконец воссоединился со своей семьей, о которой столько рассказывал мне. Он скучал о вас, но как настоящий защитник, как настоящий мужчина, не оставил нас в конце пути. Только убедившись в нашей безопасности, он отправился за вами. И еще… это не мы спасли его, а он спас нас, — я протянула руки к женщине, еще сомневаясь, возможно ли ее обнять, но она моментально подалась навстречу мне и обняла меня сама.

— Мы заняли ваш дом, — подняв на меня глаза, смущаясь, сказала Сиафала.

— Теперь это ваш дом, и пусть ваши дети будут спокойны, что никто не отнимет его. Лафат заслужил счастье жить со своей семьей, как видите, у нас здесь достаточно места, и вскоре придется занимать еще один дом, потому что наша школа растет как на дрожжах, — ответила я и пригласила гостей присесть.

Мидели, не спрашивая, принесла чай и бутерброды, тарелку со сладостями и фрукты. Дашала, узнав новость о прибытии Лафата, залетела в кабинет стрелой и со всего размаха бросилась на его грудь. Я чудом успела выхватить из его раскинутых для объятий рук кружку.

— Дашала, я вернулся, как и обещал, — почти в слезах, прижав девчонку к себе, сказал мужчина.

Сиафала и Дашала были похожи. Или этот не совсем черный, а больше шоколадный оттенок кожи и разрез глаз делал их копией для всех, кто не является представителем этой расы, или же там и правда была общая кровь.

— Если хочешь, ты можешь жить с нами, и мы будем называть тебя своей дочерью, — Сиафала протянула руку к Дашале, чтобы прикоснуться к ее плечу, показать, что она не против нее. — Лафат рассказывал о твоем мужестве, а еще о том, что ты вела караван вместе с ним, переодевшись мальчишкой, — для Сиафалы это было просто максимумом героизма.

— Я подумаю, — ответила Дашала, посматривая на Сиафалу пока несколько недоверчиво. Мне даже показалось, что девочка ревнует своего спасителя, который нес ее на руках, спасаясь от Фалеи.

Крита и Палия навалились на Лафата не менее активно, чем я и Дашала. Народ в библиотеке все прибывал, и я поняла, что быстро сегодняшний вечер не закончится. Мидели и девочки накрыли полноценный стол, и мы сидели и сидели, будто боясь, что если разойдемся спать, волшебство нашей встречи закончится и больше никогда мы не сможем его повторить.

Теплая осень за окнами принесла ранние сумерки. Но то тепло, которое разливалось здесь от наших сердец, похоже, растопило бы и самую суровую зиму, осветило бы самые темные ночи.

К концу осени наши черновики были готовы и переданы в типографию. Вот тогда-то я и встретилась с Нариз. Совершенно случайно, придя к фаранду Максину, я увидела в типографии женщину, отдаленно похожую на нашу Палию. Тонкая, но активная и какая-то совершенно отличная от местных, она казалась жутко работоспособной. Когда наши взгляды пересеклись, я все сразу поняла. Те же движения руки, будто она поправляет волосы, касается мочки уха, словно желает проверить — не потерялась ли сережка, застежка которой слишком часто открывается. Тот же наклон головы. Это точно была Наталья.

Мы проговорили с ней до самого вечера, и казалось, нет больше той горы дел, которая ждет дома. Воспоминания о каких-то паре часов, в которые входили сборы в маршрутку и небольшой отрезок пути были для нас целой жизнью. Общей прошлой жизнью. Никогда бы я не подумала, что совершенно чужие люди могут быть так сильно объединены парой часов жизни. Если бы не одно «но» — это было слишком сказочно, чтобы быть обыденным.

Мои учебники типография взяла в работу в первую очередь. Фаранд Максин был рад такому количеству заказов, а если учесть, что на подходе был справочник Светланы, то первые пару лет ему придется работать только с нами или же наращивать производство, на чем как раз и настаивала Нариз-Наталья в разговоре с Максином.

Жизнь больше не казалась мне непостижимой, трудной. Прошло ощущение смирения, которое я так тщательно взращивала в себе, чтобы не сойти с ума. И к середине зимы у меня появилось время и возможности объявить перерыв, отдохнуть и встретиться с моими девушками из «счастливой» маршрутки, как мы теперь называли ее, стараясь не гневить судьбу, ведь все шло не так уж и плохо

Глава 32

Зима принесла еще больше уверенности, что я двигаюсь в правильном направлении: школа стала известным местом в Гордеро, куда потянулись люди со всей Синцерии. Мои ученицы закончили основные курсы, те, кто не работал до обучения сразу получили места, потому что школа борганы Малисат была теперь чем-то вроде знака качества. К этому я и стремилась, но подспудно боялась не потянуть — где я, а где ректоры университетов с кучей дипломов и опыта по организации учебных процессов.

Мидели крутилась как белка в колесе, открывая все новые и новые комнаты дома. Мы обе понимали, что к весне нам нужно в два раза больше места, но так не хотелось менять эти стены. У меня они ассоциировались с моей победой, с побеой Лафата и моих девочек. Эта школа была началом нашего сложного пути и еще более сложного пути к эту самому началу.

Еще один дом мы уже присмотрели и огромным плюсом было то, что у нас была возможность купить его с первыми днями весны. Этот же дом не продавался. Лиов сделал все возможное, чтобы договориться о покупке, но хозяин никак не реагировала на предложения. Даже заоблачные цифры его вовсе не интересовали. А я уже размечталась оставить в этом доме что-то вроде академии — высшей школы, где будут обучаться не мастера, а учителя.

— Боргана, сегодня я отлучусь до вечера, — Лиов подошел ко мне после очередного собрания. Я заметила, как он старается не смотреть мне в глаза, но вида не подала.

— Конечно, Леов. Надеюсь, у вас все хорошо?

— Да, просто… есть кое-какие дела… личные, — он не захотел мне ничего сказать, и это было странно. Потому что никогда он не отпрашивался, не уточнял у меня о возможности съездить куда-то.

Ближе к вечеру я, занимаясь с постоянной клиенткой в салоне, которая доверяла свою голову только мне. Очередной сезон зимних балов в Гордеро был хлебным как для нас с девочками, так и для Валии. Я услышала непривычно громкие голоса внизу, потом топот по лестнице. Дверь распахнулась так неожиданно, что я выронила из рук камень, которым завивала локоны.

— Я знала, что ты здесь, но не верю своим глазам… — голос за моей спиной вверг меня в такой шок, что тело моментально покрылось липким холодным потом. Обернувшись, я увидела именно то, чего боялась больше всего — передо мной стояла разъяренная Фалея.

— Ридганда, подождите меня внизу. Не станем проявлять неуважение к ридганде Вериде — жене экангана Гордеро, — указав на клиентку, которая действительно была женой одного из членов королевской семьи, я надеялась, что хотя бы это остановит Фалею, но та даже не думала замолчать.

— Ты — моя собственность, я заплатила за тебя большие деньги, — продолжала кричать ненавистная мне женщина, но тут, совершенно неожиданно, ридганда Верида встала с кресла и подошла вплотную к Фалее:

— Я знаю всех в Синцерии, а еще лучше знаю тех, кто в моем присутствии имеет право открыть рот первым, ридганда. Не знаю, как вас зовут, да и это не удивительно, потому что ваш титул скорее всего был куплен вашим мужем или отцом, — после слов о муже лицо Фалеи исказилось еще сильнее.

— Это моя собственность, — совершенно не беспокоясь о своем довольно шатком положении в Гордеро, продолжала кричать Фалея.

Слуги и сопровождающие Вериды вбежали в комнату ровно в тот момент, когда Фалея повернулась ко мне и попыталась схватить мою руку. Двое мужчин схватили ее за плечи, а служанка бросилась к своей хозяйке, переживая, что та могла пострадать.

— Выгоните эту особу, — спокойно сказала ридганда Верида и вернулась в кресло. — Девочка моя, твои руки дрожат, — продолжила она, как только Фалею вывели из комнаты. Я понимала, что доделать свою работу я точно не смогу. — Керви, — крикнула она свою служанку, и дождавшись, когда она встанет перед ней, попросила пригласить Дашалу.

— Я не имею права передать вас своей помощнице, хоть она и умеет почти все, что я, — попыталась оправдаться я, но из рук валились даже локоны.

— Ничего. Она сделает, а вы посидите рядом, Малисат. И расскажете мне об этой сумасшедшей. И… если вы боитесь, что после моего ухода она вернется, я оставлю своих стражников. Они пробудут с вами сколько угодно времени, — спокойно сказала ридганда, пока мы с Дашалой обменивались испуганными взглядами.

— Благодарю вас, ридганда, но у меня есть люди для охраны. Думаю, Крита уже известила о том, что здесь произошло, и они вскорости прибудут, — ответила я и Дашала согласно моргнула.

— Все же… мои стражники проводят вас до дома сегодня. И передадут в руки боргана Лиова. Ему я точно могу доверять, — уходя, и передавая мне увесистый кошель, заявила клиентка.

Крита вернулась с Лафатом и еще двумя мужчинами. Лиова не было ни в школе ни дома.

Стражники не оставили меня даже в школе. Как и велела хозяйка, они должны были покинуть меня лично только после того, как борган Лиов узнает об инциденте и сам лично отпустит их. Мы с девушками и Лафатом закрылись в библиотеке, а они остались дежурить возле входной двери. В школе сейчас было много людей — третий этаж стал-таки общежитием для приезжих учеников.

— Она ворвалась как вихрь, Мали, — Палия держала руки с сомкнутыми в замок пальцами перед собой, и я видела, что она все еще не может унять дрожь. — Ей нужны были не мы. Ей нужна ты, Мали.

— Не беспокойся, Палия. Мы борганы Гордеро. Мы больше не девушки из неизвестных племен, которых можно купить, продать. У нас есть школа, есть дом, есть защита кангана, потому что мы жители Гордеро. Лиов уверил меня, что теперь все иначе, — ответила я, стараясь больше успокоить себя, чем всех остальных.

— Никто не должен знать нашего прошлого, Мали, а точнее… вашего… — вдруг вставил Лафат и все посмотрели на него. Я была счастлива, что его жены сегодня здесь нет, а Мидели он не впустил в библиотеку.

— Я чего-то не знаю? — мне показалось, что Лафат не хочет развивать эту тему, по крайней мере при Дашале.

— Да… Ты, просто… не понимаешь…Никто не отдаст своих детей туда, где заправляют бывшие… — он боялся все назвать своими именами. Я посмотрела на Криту, которая была единственной среди нас, кто успел стать в доме Фалеи той самой девушкой…. Бывшей…

Крита сидела молча и на удивление, выглядела спокойнее всех. Мы уже обсуждали с ней, что домой ей вернуться нельзя. Если она не замужем, то прежней она считаться не будет. Даже среди братьев.

— Но у нас есть защита Лиова. Есть ридганды, которые ценят нашу работу, — пыталась я привести хоть какие-то доводы.

— Пока они не знают правды, Малисат. Как только Фалея откроет рот на каком-нибудь приеме это станет крахом всей нашей работы. Тебя даже служанкой не возьмут в самые средние дома, — он говорил это так тихо, будто боялся, что Боги могут тоже услышать его слова, и даже они не соизволят молчать, а тут же растрезвонят самые главные новости.

Не закрыв глаза ночью ни на минуту, я дождалась, когда школа начнет оживать. Настойчивость Мидели подарила мне в спальне веревочку со звонком. Правда, звонок был у служанок в комнате, и я не знала, слышат ли меня на другой стороне. Девушка пришла через три минуты, не больше.

— Принеси завтрак в комнату и пригласи ко мне Мидели, — попросила я. Сегодня мне было не стыдно за такое барское поведение. Если учесть, что за полгода я впервые воспользовалась этим шнурком власти, девушка была удивлена сильно.

— Мали, вы имеете право что-то скрывать от меня, но лучше, если я узнаю это от вас, — Мидели решила не тянуть кота за хвост и выяснить что за «тайная вечеря» была у нас вчера.

— Попроси Криту сегодня остаться со мной. Дашала и Палия справятся в салоне, а мои уроки… Замени их другими. Если кто-то из учителей свободен, пусть у них сегодня будет дополнительное занятие. Завтра мы наверстаем, а учителям устроим выходной, — не обращая внимания на ее заявление, ответила я, но женщина не собиралась соглашаться со мной и идти заниматься делами.

— Малисат… Охрана ридганды, исчезновение Лиова, эта женщина…

— Какая женщина? — у меня перехватило дыхание. Мидели не знала о том, что Фалея посетила салон. Валия знала мою историю, но ей я доверяла полностью — ее жизнь была не слаще моей.

— Которая приезжала ночью. Лафат сам выходил к ней. Она так громко кричала… Ваши окна на другой стороне, но я вижу, что хоть всего вы не слышали, но сон сегодня не коснулся ваших глаз, — Мидели говорила, а у меня открывался рот.

— Позови Лафата и Криту. Больше ничего, — настойчиво и четко сказала я и, отвернувшись от Мидели, принялась закручивать волосы в пучок. Хорошо хоть одеться успела, иначе, она не ушла бы до того момента, пока не помогла мне с этим.

— Я хочу сказать лишь одно, Мали… Что бы ни случилось, я всегда буду на вашей стороне, — она вышла из комнаты, а я осталась с ощущением, что моя недоверчивость, моя подозрительность не такие уж и хорошие вещи.

Лафат рассказал мне о том, что Фалея приезжала для разговора. Угрожала и обещала сделать мою жизнь невыносимой. Как я и думала, она появилась здесь не случайно. Она приехала на зимние балы Гордеро. Узнав, что здесь есть человек, который делает парики, Фалея ни на секунду не сомневалась, что это я.

— Она хочет заключить с тобой сделку, Мали, — Лафат закончил свой рассказ о вчерашнем событии этой фразой, но она меня ни капельки не успокоила.

— Что за сделка? — я с трудом задала вопрос, потому что сил не было даже на это. Словно эта женщина, даже находясь далеко, продолжала пить из меня мои силы.

— Я не знаю. Она хочет… чтобы ты посетила с ней один из балов. Там вы и поговорите. А иначе… если тебя там не будет, она расскажет твою историю. Разговоры пойдут моментально, — Лафат выдавливал из себя эти слова с таким трудом, что мне стало жаль его сильнее, нежели себя.

— Когда этот бал?

— Через рундину, но я думаю, тебе не стоит этого делать, Мали, — Крита, которая, как оказалось, знала о вчерашнем разговоре, заговорила совершенно неожиданно.

— Навредить мне при всех она не посмеет, Крита, — я хотела успокоить девушку. Я не боялась за себя, я боялась за дело, которое мы все вместе столько времени делали. Все мои ставки на эту школу могли сгореть от того, что я просто испугаюсь встречи, которая грозит мне максимум позором.

— Даже те, кто тебя не знает, узнают, Мали. Ты не сможешь даже чем-то другим заняться в Гордеро. Все двери будут для тебя закрыты, — голос Криты набирал обороты, и мне показалось, что через пару минут она начнет кричать.

— Я что-нибудь придумаю, милая, — я подошла к ней и взяла ее за руку. — То, что мы вырвались из ее дома — самое главное. Мы живы и мы свободны. Больше нам нечего бояться. Парики умею делать только я. Мои две ученицы пока не знают самого главного. Даже если от меня отвернутся все… Эти женщины начнут ходить ко мне тайно, а из-за этого мои работы станут еще дороже, — теперь я говорила уверенно, потому что жизнь знала хорошо и женщин знала хорошо.

— У тебя никогда не будет семьи, Мали, — Лафат сказал это, потому что для него это было самым важным.

— Вы — моя семья, Лафат. Вы же не отвернетесь от меня? — я посмотрела в его глаза и увидела, как в них вспыхивает искра, разгоревшаяся от моего вопроса в целый пожар буквально за секунду.

— Что ты говоришь? Никогда моя семья не отвернется от тебя.

— И я, и Палия, и Дашала, Малисат… мы ни за что не бросим тебя, — добавила Крита.

— Вот это я и хотела услышать. Я пойду на бал. Потому что если что-то произойдет, пусть это произойдет при мне. Так у меня будет шанс хоть что-то изменить, хоть как-то постоять за себя и за нас, — это решение вдруг добавило мне сил. Будто я утолила жажду большими глотками из кружки с ледяной водой. Вдруг все встало на свои места, и я поняла, что это решение не принадлежит Малисат. Оно мое!

Я выпроводила всех заниматься делами, попросила приготовить для себя коляску и отправилась… в Храм. Да, именно в то место, которого так боялась, которое обходила стороной. Мне вдруг стало не страшно. Не только Храм и Фалея, мне стало не страшно ничего. В эти минуты я поняла одну фразу, которую говорил мне мой муж: «Лучше встретиться с тем, что тебя пугает, не дает дышать глубоко, не дает радоваться. Потому что чаще всего этот страх оказывается сущей ерундой в сравнении с тем, какой ад ты взращиваешь внутри себя из этого страха».

Первые колокольчики уже отзвучали, и люди выходили из этого совершенно потустороннего здания. Оно выглядело слишком уж неуместно здесь, в этом мире. Казалось, что его перенесли сюда из будущего. Когда я рассматривала огромный купол между башнями, ловила себя на том, что ищу хоть какое-то доказательство этих своих мыслей. Представляла, что, если очень резко повернуться, замечу камеру, которая скрывается в стене, но ничего подобного не происходило.

— Ты поняла свое предназначение? — голос моей бабушки начал звучать в голове минут через пять после того, как я вошла. Сердце забилось, но сейчас я почувствовала что-то другое. Силу? Свою силу?

— Я хочу заниматься тем, что мне нравится, я хочу успеть все, что задумала, — ответила я вслух. Люди косо смотрели на меня, но сегодня мне было наплевать на то, что ни подумают или даже если посчитают сумасшедшей.

— Это и есть призвание, Лена. Ты поехала за ним далеко от дома, но обучаясь простому делу, ты не заметила, что набираешься столько опыта, что твое дело — сущая ерунда.

— Не понимаю, — ответила я.

— Все лишения и горести, даже все разговоры с соседкой — твоя школа.

— Это, конечно, очень интересно, хотя и не понятно. К чему все это?

— Ты можешь все, что задумала и даже больше, Лена.

— Да, конечно. Я могу все, но не знаю, что именно, — хохотнула я.

— Ты перешагнула через страх…

— Откуда ты это знаешь? — мне вдруг стало не по себе. Одно дело — голоса в голове, другое — когда эти голоса начинают ставить тебе диагнозы.

— Я знаю все, Лена. Да и ты знаешь, только сопротивляешься, боишься не справиться. Но если ты боишься, это не значит, что ты не можешь.

— У меня такое ощущение, что я попала на курсы личностного роста. Боюсь закрыть глаза, потому что потом будет очень сложно их открыть и увидеть все это.

— Боишься почувствовать себя в прошлом теле? — теперь смеялась бабушка.

— Не тела я боюсь, а …

— А тех страхов…

— Да. Уж не знаю, как это работает, но мне открывается правда, которая до меня не доходила раньше.

— Ты просто признаешь ее. Раньше не признавала, а теперь…

— Что теперь?

— Теперь у тебя нет выбора. Этот мир другой. В нем нельзя казаться, стараться казаться.

— Кем?

— Кем тебе удобнее. Лучше быть собой.

— Отлично поговорили, я считаю. Снова «иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что», — хмыкнув ответила я и заметила, что ко мне присматривается один из жрецов.

— Ты все делаешь правильно, Лена, а пришла лишь затем, чтобы у тебя было подтверждение. Теперь у тебя оно есть, — понимание, что голос закончился пришло сразу. Это как когда закладывает уши в самолете, а ты открываешь рот и звук переключается, будто на совсем другую частоту.

— Отлично. Хорошо хоть не свалилась тут как мешок картошки, — сказала я вслух и услышала свой голос без эха.

— Боргана, я еле нашел вас, — передо мной появился Лиов, и я выдохнула — теперь все будет намного проще.

Выяснилось, что Лиов встречал Шоарана, и мне стало еще неспокойнее от этой новости. Значит… они с Фалеей могли прибыть вместе. А он мог сообщить ей обо мне?

До школы мы ехали вместе молча. Я молчала о Фалее, а он, если и знал о случившемся, не хотел заводить разговор на эту тему первым.

Поход в Храм меня на этот раз даже порадовал. И не только из-за голоса бабушки, который я рада была услышать. Пока мы ехали, я обдумывала слова этого странного голоса, который представился Эриной. Думать о сумасшествии не хотелось, а признавать, что со мной говорила богиня, было еще страннее.

— Мали, тебя ждет ридган, — прямо с порога шепнула мне Мидели, и я моментально поняла, что это Шоаран. Хотя он обещал не появляться. Сердце застучало, и я честно призналась себе, что это уже не страх, а радость. Какая-то часть стыда за эту свою радость моментально прокралась в душу тонким дымком и обволокла все внутри. Стыдно теперь было сильнее, чем радостно.

— Что там говорила Эрина? Быть собой? — прошептала я, но по лицу Мидели поняла, что она слышала.

— Эрина? — она не поняла, обращен ли был вопрос к ней.

— Да, Что говорит Эрина в случае, когда ты не знаешь, что делать? — решила выкрутиться я.

— Я не знаю, Мали, — женщина вдруг расстроилась, что не может помочь мне, а может, из-за того, что такие вещи должна знать каждая.

— Никто не знает, Мидели, — улыбнулась я и направилась к библиотеке.

— Боргана, я узнал, что вы хотите купить мой замок, — за дверью библиотеки в кресле оказался совсем не Шоаран и мой стыд испарился моментально, уступая место разочарованию. Незнакомец лет пятидесяти пил чай, и когда я вошла, не встал. Конечно, он ридган, и перед какой-то горожанкой подпрыгивать было не обязательно.

— Ах, да, вы о замке для новой школы… — задумчиво ответила я и улыбнулась.

— Да, ридганда Валия обратилась ко мне, я решил не ждать, когда вы сами приедете, решил прибыть первым, — ответил он, и я поняла одно — ему срочно нужны деньги. Валия рассказывала об этом доме, который действительно можно было считать замком. Три этажа огромного каменного дома построены кольцом. Внутри есть большой двор, вокруг достаточно земли, чтобы начать обучение садовников, как я и мечтала.

— Стоимость высока, ридган…

— Бэртион, — быстро добавил он.

— Да, ридган Бэртион, согласитесь ли вы подождать вторую часть до первых дней гарстера? — я уже прикинула, что к лету у меня на руках будет оставшаяся сумма денег, но он мог не согласиться. — Мы оформим сделку, и если к положенной дате я не выплачу оставшиеся монеты, будем считать, что она не состоялась, и отданная часть денег останется у вас, — он просто не мог отказаться от предложения, а страха невыплаты у меня не было. Моя школа уже трещала по швам от количества групп, которые учились в три смены, а народ все прибывал и прибывал.

— Конечно. Боргана, я не прочь помочь вам в вашем деле, да и замок больше подходит для большого количества жителей, чем для меня одного, — он вдруг взгрустнул, но огонек наживы в его глазах это не погасило.

— Ваша жена? — я не знала, что сказать в ответ.

— Нет, я не был женат. Владея кораблями, я и сам в юности много времени проводил в море. А сейчас глупо отдавать наследство племяннику, который промотает его, как и наследство своего отца. Я смогу и дальше пересекать моря, зная, что у меня есть небольшой дом и конкретная сумма за душой, — как-то пафосно ответил он, и я поняла, что ему просто нравится рассказывать о своих путешествиях, а поговорить с новым человеком, который в этом ничего не смыслит — как напиться меда.

Мы говорили бы до вечера, если бы не Мидели, что спасла меня от этого количества информации:

— Мали, вас ждут на собрании. Все наши учителя уже в зале, — извинившись, что прервала наши посиделки, сообщила моя спасительница.

— Да, ридган Бэртион, прошу простить меня. Как бы мне ни хотелось еще послушать вас, но обязанности… — я встала и чуть наклонила голову. — Завтра я жду вас для заключения нашего контракта. Борган Лиов — мой помощник проверит все документы и поможет правильно все оформить.

В небольшом зале для приема собрались все мои сотрудники. Я хотела объявить о нашем скором переезде, о том, что работы будет больше, но и оплата теперь станет получше. Мои новости встретили с большим воодушевлением. Я попросила учителей найти себе помощников среди тех, кого они знают хорошо, кому доверяют. К весне эти люди должны будут брать в обучение первых студентов, а наши старожилы начнут обучение учителей.

Лестница управления школой строилась так, как я и планировала. Оставалось решить вопрос с Фалеей. Вечером Мидели принесла письмо от нее, где она, даже не спрашивая, согласна ли я на ее предложение, написала, что в такое-то время и в таком-то месте я должна быть обязательно и ждать ее. Она впишет меня в список гостей как компаньонку. И на этом балу мы обсудим все наши пререкания.

«Наши» — прочла я и засмеялась. У меня как раз не было с ней никаких пререканий. Это ее истерика оттого, что она потеряла нас и свой долгожданный парик, а не моя. Может, если бы тогда она пошла мне навстречу и за сделанную работу освободила нас, я бы не убежала. Говорить с Шоараном мне, судя по всему, придется, потому что он уверял меня в том, что выкупил меня. Но чувствовать себя вещью, принадлежащей хоть ей, хоть ему, мне не хотелось. Не давала покоя мысль, что именно он раскрыл место моего нахождения.

Валия всю неделю лично готовила для меня костюм. Это было не платье, а нечто новое для этого мира. Я сама нарисовала, как выглядит мое изобретение. И по тому, как расширились ее глаза, поняла, что угадала с фасоном. Юбка-солнце в пол, сильно приталенный жакет с воланами по низу и рубашкой-обманкой, которая на деле была красивой манишкой.

— Ты же позволишь мне сшить еще такие костюмы? — Валия спрашивала, но я была уверена, что ее девочки их уже шьют параллельно с ней.

— Конечно, Валия, это твоя мастерская. За мои идеи я имею салон на втором этаже, — засмеялась я в ответ. А она, хоть и улыбнулась в ответ довольно, поняла, что я намекаю на бартер.

— Ты покоришь весь бал. Этот костюм и нарядный, и в то же время строгий. Девочки сделают тебе одну из твоих причесок, — задумчиво рисовала мне мой выход подруга.

— Только вот… если эта зараза расскажет обо мне все, эти наряды никто не купит, Валия. Я стану опальной борганой, и мне придется съехать из твоего салона. Иначе и ты потеряешь своих клиенток. И еще, если это случится, лучше бы тебе говорить, что ты выгнала меня, узнав мою историю…

— Не говори глупостей, Мали. Коли они отвернутся от тебя, то и от меня пусть эти курицы валят куда подальше. Моя история не легче, да, ее мало кто знает, но если она всплывет, я останусь одна. Вдвоем в опале нам будет легче. Снова начнем обслуживать борган, которые не сильно-то беспокоятся за наши души, — засмеялась она теперь открыто, и я не стала переубеждать ее. Но твердо решила съехать из салона, если Фалея выполнит задуманное.

Лиов проверил все документы, которые мы оформили с ридганом. Дом был в моем распоряжении до лета. Это достаточно долго, а деньги я заработаю в это время немалые. Света и Наталья рекламировали мою школу на все стороны света, народ тянулся уже караваном. Все хотели получить профессию и остаться в Гордеро, потому что сюда стекались настолько крупные суммы денег, что и представить сложно.

Неделя ушла на изучение замка, распределение классов и комнат под общежития. Лафат, по-моему, не спал всю эту неделю, а его жена с детьми переехали в замок, чтобы готовить ему и быть рядом.

К дню «Икс» я была готова и внешне, и морально. Костюм получился просто божественным, моя прическа, которую я показала Дашале и Палии на Крите, была идеальна. Жалела я лишь о том, что нельзя взять с собой Лиова — я должна была пойти одна, да и его вечерами не было в школе.

Оставалось лишь одно — надеяться, что мой язык в сложной ситуации не попадет под влияние Лены. Я до сих пор думала, что вся моя смелость принадлежит Малисат.

Глава 33

Лафат привез меня к замку экангана, где проходил последний бал. В наше средневековье его называли бы герцогом. Брат кангана был его правой рукой. Этот бал закрывал сезон, и самым важным было то, что присутствовал канган. Их король по роду деятельности больше походил на мэра города, ну, или губернатора. Это делало Гордеро и весь канганат Синцерию более прогрессивным по сравнению с остальными канганатами. Центр бывшей империи не пострадал в многолетней войне и собрал под своим крылом «лучших людей», как выражались жрецы Храма.

Я так и не купила себе шубу, потому что не считала траты на нее необходимыми. Стоя во дворе большого замка, находящегося на северной окраине города, я кутала шею в палантин. Хорошо, что на моей куртке теперь были пуговицы, иначе пришлось бы обнимать себя, чтобы не промерзнуть. Мороз к вечеру крепчал. Было ощущение праздника, карнавала, на который все гости приезжают в каретах. На минуту мне показалось, что я в своем прошлом.

Фалея вышла из подъехавшей кареты с помощью слуги, который встречал всех прибывающих. У меня перехватило дыхание от того, что я увидела: на ней был парик! Тот самый, который я начала делать в Алавии для нее, и который сейчас должен был быть в салоне, на манекене. Валия отдала его? Продала?

— Правда мне идет то, что является моим по праву? — она зло засмеялась, увидев выражение моего лица.

— Меня не интересует, что вам идет, а что нет, ридганда. Как вы добыли его? — я перебирала в голове все варианты, но неприятнее всего было думать, что Валия продала его.

— Не будем портить этот вечер. Этот бал самый главный, идем. Не отставай от меня более, чем на пару шагов, — она недовольно осмотрела мою непокрытую голову. Прическа у меня была что надо — любой показ позавидовал бы.

Я шла за ней, осматривая свое творение сзади. Да, я и не узнала бы ее, если бы не парик. Я знала в нем каждый волос. Ее лицо я увидела уже потом.

Рядом не было моих людей, я не могла узнать, как у нее получилось забрать парик. Это не давало покоя.

Высокая лестница к крыльцу замка сейчас вся была занята медленно поднимающимися людьми в шикарных костюмах. Я никогда не видела столько дорогих тканей в одном месте, но сегодня мне было не стыдно за свой внешний вид. Как только я сниму эту стеганную куртку, никто и не подумает, что я какая-то боргана, компаньонка этой стервы.

Высокие двери были открыты. За ними открывался небольшой холл, за которым были следующие двери. В этом холодном холле слуги принимали верхнюю одежду и быстро пропускали гостей внутрь. Открывающиеся двери в огромный зал давали понять, что там происходит. Это походило на Ёлку в Кремле.

— Не отходи от меня ни на шаг, — прошипела Фалея.

Отдав свою шубу слуге, она погладила себя по бокам, словно расправляя платье, и откинула волосы за спину. Волосы Палии, мой парик, моя работа…

— Я хочу поговорить как можно быстрее, ридганда. Ходить здесь за вами не входило в мои планы, — огрызнулась я без страха. Здесь она не могла навредить мне точно, по крайней мере, не физически.

— Ты… идешь… за мной… — глаза ее сверкнули сталью. Ее внешность благодаря волосам сильно изменилась. Теперь передо мной стояла роковая красавица. На таких смотрят не только мужчины. Завистливые женские взгляды ощупывают таких женщин еще чаще.

Когда я сняла куртку и передала слуге, взгляд Фалеи погас. Мое платье было раз в десять лучше ее. Она снова сделала движение рукой, словно откидывает волосы за спину, но они уже были за спиной. Меня это несколько рассмешило, и это не укрылось от ее внимания.

Огромный зал вмещал не менее сотни человек, и кареты всё прибывали. Люди толпились группками, как и везде, общались со знакомыми, обсуждали предыдущие вечера, искали мужей своим дочерям, искали новых связей, шептались и постоянно поглядывали на небольшой балкон над залом. Видимо, там и будет наблюдать за происходящим канган — местный король. Музыки не было, и от этого шепотки и смешки иногда были разборчивы.

— Стой возле этой стены, — Фалея указала мне на шеренгу служанок, которые, в отличие от своих хозяек, даже и не думали смотреть друг на друга. Скорее всего, они осмелятся поговорить, когда начнется суета, а пока… Они изредка поднимали глаза, с любопытством разглядывая наряды, зал. Поднять взор на балкон они даже не решались.

В отличие от служанок, я не опускала глаза, не складывала рук перед собой, а во все глаза пялилась на окружающих, которые тоже заметили меня. Это было несложно: костюм цвета вишни из плотной ткани, похожей на набивной шелк, высокая прическа, оголяющая шею в белоснежных кружевах жабо-манишки и моя смуглая кожа привлекали взгляды куда больше, чем их наряды, да еще и на фоне служанок в сером.

Фалея, сама того не подозревая, поместила меня в очень хорошую рамку. Или она планировала это, чтобы на меня обратило внимание как можно больше народа? Тогда у нее не самые добрые намерения.

Группы мужчин буквально через пару минут уже обсуждали мою персону, слуги, которые разносили кубки гостям, останавливались возле меня в замешательстве, но потом быстро приходили в чувство и предлагали попробовать вино, даже рассказывали откуда оно привезено. Я отказывалась и этим привлекала еще больше внимания.

— Ридганда, вы ждете кого-то? — голос незнакомого мужчины раздался неожиданно, а когда я обернулась на его звук, то заметила, что служанки еще сильнее отступили назад, буквально вжавшись в драпировку стен.

— Нет, ридган, я сопровождаю свою… — я не знала, как назвать Фалею, она не была мне ни хозяйкой, ни подругой.

— Нельзя на этом вечере быть одной. Позвольте, я провожу вас к своим дочерям. Так вам будет спокойнее, — мужчина лет сорока, которого можно было назвать даже красивым, подставил свою руку, на которую я, по всей видимости, должна была опереться или положить на нее ладонь. Я не знала местных правил, и от этого мне стало не по себе. Теперь на нас пялились вообще все.

— Я знаю вас, боргана. Вы делали прически на свадьбу нашей кузине, — моментально отозвалась одна из трех девушек, к которым меня подвел их отец. Он посмотрел на меня несколько ошарашенно, когда услышал, что я всего-то боргана, да еще и делаю прически.

— Ваш отец спутал меня с кем-то, пожалуй, я вернусь туда, где стояла, — ответила я, смотря на своего кавалера, который так и держал мою ладонь на своем предплечье. Но к моей радости, он отпустил ее спокойно и не отшатнулся, как от жабы.

Вернувшись к служанкам, которые теперь еще сильнее отступали от меня, я поняла, что Фалея добилась своего — она обратила на меня внимание. А я со своим нарядом только помогла ей. Шептались теперь все. Я начала узнавать в женщинах своих клиенток, которых и сегодня собирали на бал мои девочки. Мда, добра ждать точно не стоит.

Эта тварь вытащила меня сюда, чтобы показать мой парик и показать, кто я есть на самом деле. Она переходила от одной компании к другой, и по лицам женщин, по их расширяющимся глазам, по ладошкам, прижатым ко рту, я поняла, что сейчас случается именно то, чего я боялась больше всего.

В голове билось только одно — я не смогу рассчитаться за дом, за замок, который должен был стать большой школой. Я потеряла немалые деньги, которые отдала в счет первой части оплаты. Но Фалея, сама того не подозревая, сделала рекламу моему парику.

Сердце билось так сильно, что я перестала слышать голоса в зале, голова начала кружиться. Единственное, чего я хотела сейчас, сдернуть с ее головы волосы Палии.

Я пришла в чувство, когда все начали отворачиваться от меня, но одна из женщин, которая тоже пользовалась услугами моего салона позвала к себе двух слуг и указала на меня. Я глазами нашла Фалею. Она смотрела на меня с такой миной, будто сейчас происходило что-то очень важное в ее жизни. Шаг в мою сторону, еще один, третий. Она следовала за слугами, которые торопились ко мне через весь зал. Люди смотрели на ее «представление» во все глаза.

— Этой женщине не место в Гордеро, она не имеет права даже касаться вас. Она продавалась за большие деньги в Алавии, — Фалея говорила тихо, но в зале стояла такая тишина, что ее шепот казался громом.

Я чувствовала, как подкашиваются мои ноги, но держалась. Благо, слуги, что так торопились ко мне, взяли меня под руки с обеих сторон. Теперь им можно было прикасаться ко мне, потому что я не просто ниже их по статусу, я в одном статусе с мышами и крысами, с паршивыми собаками, которых полагается гнать со двора.

Голос, раздавшийся с балкона, заставил остановиться слуг, которые схватили меня под руки и готовы были вывести на улицу, хотя я и сама могла бы это сделать, заставил людей замолчать и поднять головы кверху:

— Что здесь происходит? — мужчина лет шестидесяти, седой, с выдающимся, как у Владимира Басова, известного даже детям по роли Дуремара, носом и оттого кажущийся мне знакомым, громко задал вопрос.

Все молчали. Женщины, рядом с которыми сейчас была Фалея, чуть отошли назад, чтобы указать на человека, который все это затеял.

— Ридганда Фалея? — из-за его спины ближе к краю балкона вышел Шоаран, и мое сердце снова забилось часто-часто.

— Я… — она смотрела то на кангана, то на Шоарана, не находя, что сказать. Осмотревшись, она поняла, что все ее собеседницы растворились, а она стоит почти в центре огромного и молчаливого зала.

— Канган, я хотел сделать это чуть позже, но, по всей видимости, мне придется сделать объявление прямо сейчас, — Шоаран обратился к своему кангану, то есть королю.

— Это решит вопрос, возникший среди гостей? — тот наблюдал с любопытством за тем, как слуги, удерживающие меня, под его взглядом опустили плечи, но не отпускали меня, все еще держа между собой так тесно, словно я враг Империи номер один, и как только мои руки освободятся, я начну метать молнии прямо в их правителя.

— Ридганда, что сейчас стоит перед вами в компании слуг, — Шоаран перевел взгляд на них и одним движением головы дал им приказ отпустить меня. Они сделали это так быстро, что я чуть не упала, — моя невеста. Мой поверенный, борган Лиов уже зафиксировал помолвку, и я хотел просить ее руки у вас, поскольку ридганда живет в Гордеро без родителей. Она уже внесла свой огромный вклад в жизнь Гордеро и всей Синцерии. Ее школа известна даже за морем, — закончил Шоаран с такой гордостью, что я сначала и не поняла, что речь обо мне.

Борган Лиов, вынырнувший из-за его спины, мотнул мне головой, и я поняла, что он не здоровается. Он дает мне понять, что я должна соглашаться со всем, что говорит Шоаран.

— Проводите ридганду на балкон, — теперь уже рассматривая меня, заявил канган. Невеста канафара всей Синцерии достойна быть знакомства с ее канганом, — сказал “Дуремар”. И слуги, пару минут назад собиравшиеся меня выкинуть из замка, поклонились мне и указали куда идти, чтобы попасть на балкон.

Я посмотрела на Фалею, что стояла сейчас тяжело дыша. Ее грудь часто вздымалась, но моментально опускалась, и за этим следовал очередной неглубокий вздох. Я вспомнила о ее давлении, но желания подойти к ней и сказать, что стоит выйти на улицу и наладить дыхание у меня не появилось. Тварь она и в Африке тварь. Моя жалость ко всему, да даже к тому, что убивает меня всегда, была первостепенной. «Подставить вторую щеку» было для меня делом привычным, но не сейчас. Словно меня подменили не только снаружи, но и изнутри.

Когда мы поднялись по узкой лестнице вдоль стены, Шоаран шагнул мне навстречу и протянул руку. Я подала ладонь и почувствовала, что его ладонь влажная. Он нервничал сильнее меня. Он боялся. Только вот, чего? Что я заявлю, что он врет, и никто не оформлял нашу помолвку? Что я брошусь бить Фалею или что опозорю его перед канганом своим поведением?

— Канган Синцерии, да пребудет ваша сила и власть, — начал Шоаран, повернувшись к своему правителю. — Я хочу просить руки этой борганы, моей ридганды Малисат. Вы единственный, кто может дать согласие за ее отца, — закончил Шоаран, и я почувствовала, что его ладонь становится все влажнее. Значит, боялся он сейчас меня. Боялся, что я взбрыкну. Да он же хочет просто спасти меня от позора! Но как это может коснуться его?

— Я даю свое разрешение на брак, мой канафар. И пусть твоя невеста прибудет во дворец, чтобы рассказать мне о том, чем она занимается в Гордеро. Это очень важно для меня. Тем более, раз ты ссказал, что люди из всей Синцерии едут, чтобы попасть в ее школу, — канган посмотрел на меня вопросительно.

— Обязательно, Ваше Сияющее Величие! Я рада буду рассказать о том, чем занимаюсь я и все мои учителя, — я опустила глаза и чуть присела. Может, я делала все неправильно, но других знаков уважения к местным королям я не знала.

— Тогда, вам пора спуститься к гостям. Нужно начать последний бал, — он явно был навеселе и хотел уже просто посмотреть на танцующие внизу пары. Мы спустились вместе с Шоараном. За нами шел Лиов, который моментально присоединился к слугам возле стены под балконом.

— Я не успел совсем немного, Малисат. Прости меня…. Лиов… Он добился, чтобы его впустили к нам с канганом. Я принял должность канафара, Малисат. Теперь я ношу звание не ниже, чем было у твоего отца, — он смотрел на меня безотрывно, не обращая внимания на то, что сейчас все пялятся на нас.

— Не успел? — переспросила я, не понимая, о чем он говорит.

— Фалея со своими слугами ворвалась в тот салон, где ты работаешь. Они все перевернули там и забрали те волосы… Если бы Лиова впустили раньше, я не допустил бы того, что она здесь устроила, — сжав мою ладонь, ответил Шоаран.

— Теперь вам, ридган, придется жениться на девке из притона в Алавии, — хмыкнув, ответила я и подняла на него глаза.

— Я хорошо знаю тебя, Малисат. И это, скорее, радость, чем обязанность. Я не мог неволить тебя этим браком. А теперь… получается, спасаю.

— Да, удобно. Мне нечего ответить вам, ридган…

— Теперь ты ридгана. Лиов за пару минут составил документ, подтверждающий, что мы были помолвлены еще до моего отъезда. Он принес его на балкон еще сырым, но там стоит твоя подпись, Мали, — Шоаран расслабился, поняв, что истерик я закатывать и не собиралась, и теперь его глаза смеялись.

— У меня нет сил это как-то обсуждать ридган…

— Называй меня просто Шоаран.

— Мы можем уйти отсюда? — я осмотрелась и увидела, что несмотря на зазвучавшую непонятно откуда музыку, все продолжают наблюдать за нами. Фалея стояла одна, но через пару минут к ней подошел все тот же ридган… Я не могла вспомнить имя мужчины, с которым она целовалась там, в ее доме, под лозами.

— Можем, Малисат. Если ты не против, мы поедем в салон, потому что твои девушки там и сейчас не знают, что с тобой. А потом я не против погостить в твоей школе. Твой…вернее, мой повар… Наш повар готовит то, что я люблю, а я страшно голоден.

— Спасибо, рид… Шоаран. Да, так мы и поступим. Только, дай мне минуту. Я должна попрощаться с Фалеей, — ответила я, и Шоаран не успел даже схватить меня за ладонь. Я направилась через зал, где пары начали совершенно простецкий танец из пары притопов и пары прихлопов. Они-то и перекрыли путь Шоарану.

— Фалея, я надеюсь, не испортила этот вечер своим присутствием? Нет? — я подошла к ней так близко, что слышала ее дыхание. Стоящий рядом с ней мужчина, видимо, испугался за нее. И я его понимала — мой взгляд сейчас метал столько ненависти, что поднеси спичку, и я спалила бы ею весь зал. Но меня она теперь совсем не пугала, хоть никогда и не была мне присуща!

— Уходи, — прошипела Фалея и сделала движение, чтобы уйти. Ее мужчина повернулся следом за ней, но это ее движение… когда она откидывала длинные волосы Палии с груди за спину… Тогда-то я и поймала несколько волосин перед своей грудью… А Фалея шагнула вперед, потом еще шаг, а потом еще. И я выпустила прядку из пальцев, потому что парик уже летел на пол, а люди расступались, чтобы понять, что же произошло и почему Фалея визжит.

Подошедший Шоаран обнял меня за плечи и вывел из зала. Накрывшее меня с головой чувство глубокого удовлетворения я не смогла бы описать даже на пяти страницах. Вся моя боль, все унижение, которое эта женщина принесла… Они были омыты ее криком, ее позором. Ведь я знала, что это значило для нее.

Глава 34

Эта помолвка с Шоараном казалась какой-то шуткой. С одной стороны, брак пугал меня, а с другой мое сердце переворачивалось от мысли, что я, вероятнее всего, смогу снова его обнять, как в том моем странном сне под травками хитрого старика.

После поездки к Светлане и Наталье мне стало легче. Они успокоили меня касаемо будущего брака. Потому что в этом мире одинокая женщина, а тем более успешная, всегда будет под прицелом таких вот Фалей.

Я рассказала о Варе и мы все теперь ждали ее появления в нашей жизни. Оставались еще люди из маршрутки, и мы глубоко надеялись, что местные боги устроят нам встречу со всеми. Моя интерпретация разговора с Эриной очень заинтересовала подруг. Наталья рассказала, что с ней говорили двое. А еще они объяснили ей причину нашего перехода в этот мир. Оказалось, что наша смерть произошла бы в любом случае, и они выбрали именно нас, потому что весь наш опыт прошлой жизни очень подходил под их задумку.

Я много думала на обратном пути о своей судьбе. Ничего особенного я в прошлой жизни не сделала: не открыла новых лекарств, не стала идейным вдохновителем или политиком, не была военным или даже учителем. Я интересовалась только париками, только прическами, хоть жизнь мне и не дала этим заниматься.

То, что именно я решила открывать здесь школы, удивляло даже меня. Эта огромная работа казалась мне раньше непостижимо сложной, но теперь, понимая, сколько я могу на самом деле… я жалела, что занималась не тем перед самой своей смертью. Должность уборщицы казалась мне единственным, что я могла на тот момент. А мои потери, все это горе последних лет просто подкосило во мне бойца.

Сейчас я знала, сколько могу на самом деле. Интересно, в каждом человеке столько потенциала? Скорее всего, да. Только вот верят в себя единицы.

Переезд в большую школу был приятным. Все эти хлопоты стали началом нового огромного дела не только для меня, но и для моих помощников. Наши ученики теперь становились похожими на студентов: они обсуждали уроки, делились впечатлениями, даже собирались компаниями между уроками, как в привычном ПТУ из прошлой жизни.

— Мали, ты не передумала переехать в большую школу? — мои размышления прервала Крита, вошедшая в библиотеку.

— Нет, ты же знаешь, как я отношусь к тому, к чему привыкла, — я улыбнулась ей и позвала присесть рядом со мной на диван. Она с радостью прошла, и следом за ней вошла Мидели с чайником и свежими булками.

— Пора перекусить, — Мидели поставила чайник на специальный столик, сняла с полки кружки и собиралась было уйти, как делала всегда, чтобы не мешать мне.

— Останься с нами, Мидели, — попросила я ее.

— Что-то случилось? — она замерла и округлила глаза.

— Нет. Ничего не случилось. Просто выпей с нами чаю.

— Думаю, тебе пора передать эти обязанности кому-то из своих самых лучших учениц, а самой заняться только обучением, — я сама разлила чай по кружкам и подала ей в руки.

— Мали, мне не сложно, да и кому я могу доверить входить в эту библиотеку? Тут важные документы! — она совершенно искренне переживала за то, что кто-то может навредить нашему делу.

— Я понимаю твою заботу и очень ценю, но нам обеим пора начать доверять людям, — я присела рядом с ней и рассказала коротко свою историю с Фалеей, намекая на то, что теперь мне точно нечего скрывать.

— Служанки шептались как-то, что на том балу, где ридган Шоаран объявил кангану о вашей помолвке, был какой-то нехороший разговор о тебе, но когда я оттаскала их за волосы, они в слезах отказались рассказать о случившемся. Мол, некая ридганда — особа, приближенная к кангану… велела всем закрыть рот, и то, что было там, никогда не обсуждать, — ответила мне Мидели.

— Значит, девушки держат свое слово. Если ты переживаешь, что тебе приходится работать со мной, хочу тебя успокоить… мы все не были теми, как о нас говорят…

— Мали, дорогая моя, даже если бы и так… Ни за что я не отвернулась бы от вас. Вы стали моей семьей, вы дали мне заниматься тем, о чем я мечтала, но никогда не решилась бы начать сама! — Мидели даже встала, чтобы у нее было побольше места для взмахов руками, и я выдохнула.

Крита тоже сменила выражение выжидания на лице на кроткую улыбку. Она больше всех переживала об этих слухах. Но сейчас, когда все так решилось, начала возвращаться та смешливая и деятельная девушка.

— Новая школа требует теперь вашего внимания. Я останусь здесь, начну принимать ваших учеников… тех, кто сможет стать учителем. Вам придется работать больше и в большой школе, и в маленькой, — объявила я своим помощницам, боясь, что они испугаются такой нагрузки.

— Валия дала свое согласие. Она будет обучать учителей, — радостно ответила Крита. Ей нравилось учить новичков, нравилось, когда вокруг толпа любопытных девушек, которые хоть и умеют держать в руках иглу, но до звания мастера им еще далеко.

— Это хорошо, потому что я уже думала, что она не решится, — хмыкнула я.

— После произошедшего на балу ее салон стал еще более известен, а твои парики теперь обсуждают в каждом доме! — Крите нравилась эта история с Фалеей, и мы иногда хохотали до упада, вспоминая ее позор. Нет, мне больше не было стыдно. Теперь я радовалась любым мелочам, которые меняли мою жизнь. И месть перестала быть для меня табу.

Шоаран появлялся в школе всегда неожиданно, но никогда во время уроков не отвлекал меня. Он не напоминал о произошедшем, не старался сесть поближе. Мы усаживались за ужином все вместе, и он не гнушался сидеть за одним столом с учителями, которые теперь тоже могли жить в школе. Люди слишком много времени отдавали ученикам, подготовке новых книг, работе с писарями. И я старалась сделать их жизнь хоть чуточку легче.

— Наша свадьба пройдет в моем замке, — вдруг начал тему наших отношений мужчина, когда мы перешли в библиотеку. Там мы много говорили о войнах, о том, что я якобы видела во снах, а на деле, знала из рассказов своего мужа.

— Ты говорил, что у тебя есть большой дом… Я не знала о замке, — я почувствовала, как мое лицо залила краска. Этой темы мне все равно не удалось бы избежать, но его слова были неожиданными.

— Канган дал мне земли, принадлежавшие бывшему канафару. Он не оставил наследника. Теперь эти земли будут принадлежать нам. Ты станешь моей ридгандой, и нам придется посещать вместе дворец кангана, — он говорил спокойно, но глаза его были прикованы к моему лицу. Чего он ждал? Что я отреагирую как-то неожиданно?

— Шоаран, я боялась этого разговора, но он должен состояться в любом случае… Я буду честной с тобой и прошу и тебя быть со мной откровенным.

— Конечно, а иначе никак. От нашего брака теперь зависим не только мы. Насколько будем счастливы и уверены друг в друге мы, настолько крепко и спокойно будет в Гордеро, да и во всей Синцерии. Я знаю, что ты не такая, как остальные… жрецы сказали мне, что ты слышала голоса богов…

— Только одной. Я слышала Эрину, но не совсем уверена, что это правда, — я наконец подняла на него глаза.

— Значит Эрина выбрала тебя и твои сны о прошлых жизнях дарит тебе она, — совершенно серьезно заявил мой будущий муж. — О чем ты хотела просить меня?

— Я хочу продолжать заниматься школами, Шоаран…

— Но у тебя много помощников, да и Лиов сообщил мне, что все дела может принять, — уголки его губ немного опустились, и я снова напряглась. Неужели он будет противиться моим желаниям, моей работе, которой я только начала заниматься, в которой открыла новую себя?

— Я люблю это дело, Шоаран, и без него я начну чахнуть, — ответила я, снова подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Но ты же не хочешь сказать, что и жить будешь так же, как сейчас… здесь? А как же наш дом? Наши дети?

— Нет, ты неправильно понял меня, Шоаран. Я буду жить с тобой, — оттого, что этот разговор становился каким-то слишком интимным у меня залило краской все лицо, — но я должна продолжить то, что делаю здесь…

— Конечно, Малисат, я не стану препятствовать, да и канган не позволит мне держать тебя дома, — он засмеялся так открыто, что показалось, я почувствовала, как огромный камень упал с моих плеч. — Завтра днем я заеду за тобой, и мы поедем во дворец кангана. Он не забыл о приглашении. Тебе придется рассказать обо всем, чем ты занимаешься, — Шоаран чуть подвинулся на диване, чтобы коснуться моей руки. Я сидела в кресле и почувствовала, как мое тело чуть наклоняется навстречу ему.

Встреча с канганом прошла даже лучше, чем я себе это представляла: он внимательно выслушал мою короткую, но емкую речь, где я детально рассказала, зачем нужна эта школа, почему молодые люди стремятся попасть в нее и что я хочу в дальнейшем. Тема высших учебных заведений для меня была самой основной. Люди, которые хотели бы стать не только профессионалами, но и потом сами обучать, должны стать для Синцерии не простыми трудяжками, которых никто не замечает. Я планировала вывести новый «слой», который будут уважать не меньше, чем ридганов, которым звание досталось просто потому, что им посчастливилось родиться с «голубой кровью» и «белой костью».

— Я наслышан о вашем… Миразе… Я даже приглашал его, чтобы он служил при дворе, но он сказал, что как только появится смышленый ученик, то сразу возьмется за него, и у меня будет свой франга, — как только я закончила, ответил канган.

— Да, он понимает, что важно передать свои знания. Он трудится день и ночь, он пишет книги, учит новых франга, делится своими знаниями. Мудрый человек боится, что эти знания будут утеряны, как только его не станет, — ответила я.

— Я хотел бы, ридганда, чтобы вы сообщали мне о всем новом, а я, в свою очередь, постараюсь помочь вашему делу…

— Канган, я знаю, что вы умный человек, опытный и знаете все о Синцерии, но я хотела бы кое-что вам предложить, — начала я и краем глаза заметила, как Шоаран напрягся. Он сжал ладони, до этого спокойно лежавшие на коленях, в кулаки.

— Говорите, ридганда, я ценю вашу смелость и ваш интерес к делу, — ответил канган и еле заметно улыбнулся. Похоже, ему интересно было наблюдать за мной или же он не видел еще такой наглости. Это ж надо просить сразу, как только тебе дали шанс!

— Раз мой будущий муж остается в Гордеро, а в Синцерии мир, мы могли бы сделать нечто очень важное…

— Что же? Я надеюсь, вы скоро подарите ему сыновей и тем самым лишите нас забот с выбором нового канафара: как только Шоаран уйдет на заслуженный отдых, как и я, передав трон своему сыну.

— Я постараюсь, — засмущалась я, стараясь не смотреть на Шоарана, но взяв себя в руки, продолжила: — Я говорю о военной школе, Ваше Сияющее Величие!

— Военная школа? — он даже привстал на секунду, но потом снова сел.

— Да, это школа для тех, кто хочет попасть в вашу армию. Это будут люди, которые не просто умеют пользоваться мечом или луками, но и вести правильную тактику боя, а самое главное, они смогут предотвратить войны, набеги. Ведь если заранее знать о том, что планирует враг, возможно избежать войны, — закончила я, ожидая тысячи вопросов, но канган замолчал, а потом и вовсе попросил оставить его одного, чтобы обдумать сказанное мною.

Домой мы возвращались молча. Возле школы, когда Шоаран подал мне руку, он вдруг остановился, повернул меня к себе и сказал:

— Я даже не представлял твоей смелости и твоего ума, Малисат. И теперь, боюсь, что я не стою тебя, — он говорил так серьезно, что я рассмеялась в голос.

— Шоаран, знаешь, как говорили в моей прошлой жизни? Одна голова — хорошо, но две — еще лучше. Думаю, мы с тобой прекрасно дополняем друг друга. Главное, чтобы мы уважали друг друга, а кому в голову пришла идея не важно. В следующий раз все мои идеи ты будешь обсуждать с канганом сам. Уж больно я не хочу ездить во дворец, — улыбнулась я и увидела, как его взгляд стал теплее, спокойнее, но улыбаться в ответ он не спешил.

— Я доверяю тебе, Малисат, и нам вместе придется часто бывать во дворце. Канган уже понял, что ты не простая ридганда, каких он привык видеть…

— Тогда ты скажешь ему, что это наша совместная идея, а раз школа моя, то и озвучила ее я сама. Я не хочу быть при дворе, Шоаран. Думаю, мне приятнее будет заниматься своими делами, да и… наследники… мне еще предстоит рожать нового канафара всей Синцерии! — я пересилила себя и посмотрела на него. Теперь он улыбался во весь рот.

Я очень надеялась на то, что когда мои дети вырастут, должность канафара перестанет переходить от отца к сыну. По крайней мере, я сделаю все, чтобы у моего сына был выбор.

Подготовка к свадьбе шла совершенно отдельно от меня, потому что дел с новым зданием школы было еще достаточно. Да и подготовка расписаний, новые ученики, прибывающие каждый день, просто не давали возможности передохнуть. Валия стала сама приезжать за мной, чтобы я примерила свадебное платье. Мы остановились на светлом, персиковом оттенке. Шелк и кружево делали мою кожу еще более бархатистой на фоне блестящей ткани. Весна уже вступила в свои права. Ждать этого дня оставалось пару местных недель.

Пытаясь разместить учеников на двух этажах нашего учебного заведения, пришлось нанимать новых служащих, поскольку девушки и молодые люди должны были жить отдельно, и кто-то должен был присматривать за ними. Бдить нравы должны были мы, а следовательно, и отвечать за молодежь тоже.

Теперь они жили в разных крыльях замка, и нам даже выходы пришлось делать отдельные. Родители некоторых учеников приезжали с ними, чтобы увериться — чадо в надежных руках. С одной такой женщиной я и вела разговор в новом кабинете большой школы, когда Крита постучала в двери.

— Мали, — она увидела, что я не одна и быстро поправилась: — ридганда Малисат, к вам гостья.

— Сейчас мы закончим, Крита, еще пара минут, — подумав, что меня ждет очередная матушка, переживающая за свою «кровиночку».

— Это не ученики, — делая лицом «мордочки», давая понять, что это гостья поважнее, она не отступала. Мне пришлось быстро свернуть разговор и отправить мамашку. Как только она вышла, Крита вернулась в кабинет с девушкой.

Чуть ниже меня ростом, стройная, с рыжими, завернутыми в легкий пучок волосами. Европейские черты лица, красиво очерченные губы… Она улыбалась так, словно ждала, когда я узнаю ее. И я узнала. Девушка с папки, в которой были рисунки. Несмотря на то, что картинка была черно-белой, черты легко узнавались. А как только глаза мои опустились на ее руки, я моментально поняла кто передо мной. Варя! Те же движения ладони, что и в маршрутке, то же желание поправить волосы, словно отгородиться ими от незнакомцев…

— Я Тээле, ридганда. Вы Малисат? — она, похоже, еще больше была шокирована моей внешностью.

— Да, Тээле. Боже, — я смотрела то на нее, то на Криту, которая пыталась понять — нужна ли мне ее помощь. — Крита, можешь идти, эта девушка мне знакома. Все хорошо, проходите, — я указала ей на свободный стул, все остальные были заняты книгами, что мы опять забрали из типографии, бумагами и прочим нужным барахлом.

— Варя? — как только за Критой закрылась дверь, я подошла к знакомой незнакомке и обняла ее. Она в ответ так тесно прижалась ко мне, что на глаза моментально навернулись слезы.

— Елена? — она подняла на меня свое лицо, совершенно не похожее на Варино.

— Да, это я. Ты, вероятно, напугана и взволнована, но это точно я! — взяв ее за плечи я смотрела и смотрела на нее. — Теперь мы с тобой стали ровесницами. Видишь, как бывает.

— Вы и тогда мне понравились. Вы очень добрая, — она все еще не могла понять, как вести себя. Но немного успокоилась и с влажными глазами также не могла отвести от меня глаз.

Я рассказала свою историю, а она свою. Девочке тоже пришлось многое пережить, но сейчас я могла заверить ее в том, что даже если она захочет остаться со мной в Гордеро, она будет в безопасности, да и дело для нее у меня уже есть.

Когда она узнала о Светлане и Наталье, опешила еще сильнее. Я увидела, как в ее глазах зажегся огонек, и вспомнила того мужчину из маршрутки.

— Я сейчас, — оставив ее на минуту, я достала из стола ту самую папку и подала ей. — Я оставила себя, — осторожно, будто боясь, что она будет против, сказала я.

— Да, конечно. Я не против, Еле…

— Зови меня Мали, так проще.

— Я не против, Мали, если хочешь, я нарисую еще. Я отлично помню все ваши лица.

— Я надеюсь, что ты останешься…

— Я подумаю, но сейчас я никуда не тороплюсь. Я прибыла со служанкой, которая уже тоже неплохо рисует. Думаю, она мне поможет в обучении. У меня с собой есть работы, я подумала, что мы должны показать людям как это выглядит. Ты же понимаешь, что картины взорвут все рейтинги в этом мире?

— Да уж, и ты станешь первым художником всей Синцерии, о тебе будут слагать легенды, а лет через триста, думаю, тебя причислят к пантеону богов, — засмеялась я, а Варя меня поддержала.

Мы болтали и болтали, делясь планами, представляя, как будет выглядеть самая первая выставка в Синцерии. Варя обещала по памяти нарисовать Свету и Наташу. Тех, прежних, и подарить им, когда они приедут в Гордеро. Девушки велели сообщить о Варе, как только она появится. И когда я отправила ее отдыхать, отдав свою комнату в большой школе, написала им письма и передала Лиову — тот знает кому нужно их отдать, чтобы гонцы выехали моментально. Думаю, через пару дней они обе будут здесь, а мы пока подготовим для них подарки и комнаты. Благо, этого у нас было достаточно.

Когда Варя отдохнула с дороги, осмотрела мою школу, выслушала все о том, как мы начинали, нас позвали на ужин, где сегодня были только самые близкие: мои девочки, Лафат с женой и детьми, Мидели и Лиов. Шоаран присоединился к нам уже в процессе, и мне пришлось представить его как своего жениха. Варя удивилась, потому что речи о нем завести я даже не успела. Я представила Тээле, как знакомую, которую вспомнила, как только увидела.

— Значит… твои воспоминания могут со временем вернуться, Мали, — обрадовался Шоаран. Он сидел по одну руку от меня, а по другую Варя. Он посматривал на нее как-то странновато — то ли с недоверием, то ли с опаской.

— Очень надеюсь, потому что мне очень важно вспомнить как я объезжала лошадей, иначе, нам не прожить, — засмеялась я, а Шоаран, не сразу поняв о чем я, поддержал меня.

— Я рада за вас, Шоаран, Малисат. Вы прекрасная пара. Я сделаю ваш первый портрет, — сказала Варвара. Я заметила грусть в ее глазах, но решила поговорить об этом позже.

— Что это? — Шоаран напрягся, как тот персонаж в мультике, которого хотели посчитать.

— Вот, смотрите, ридган, — Варя, как фокусник, вынула из папки несколько картинок. На них был достаточно пожилой, сухощавый мужчина, женщина лет сорока, были зарисовки, где сама Тээле на прекрасном острове, напоминающем рекламу «баунти».

— Как вы это делаете, ридганда? — Шоаран привстал и протянул руки. Варя передала ему папку, и он весь вечер всматривался в черты лиц людей, которых я никогда не видела.

— Я нарисую вас, и вы все увидите, — добродушно ответила она.

Весь вечер папка ходила из рук в руки. Наши друзья обсуждали каждый штришок, каждый локон, который был безумно похож на настоящий, а мы с Варей негромко вспоминала наш первый и последний день встречи.

Глава 35

Варя все дни до моей свадьбы была рядом. Мы принимали гостей: Света с Наташей приехали с таким количеством слуг, нянек и помощников, что могли бы заселить небольшую деревню. Шоаран отдал гостям свой дом в Гордеро, чтобы они были ближе к нам, и мы с Варей тоже переехали туда аж на целую неделю. Сколько было веселья здесь и смеха — не передать. Мужья моих подруг должны были приехать ближе к свадьбе, а пока мы проводили вместе целые дни, за исключением времени, когда мне необходимо было посетить школу во время моих уроков. Варя рисовала нас всех. А через неделю достала, наконец, из папки те самые долгожданные картины.

На каждой из них были женщины и мужчины, которые со своими проблемами, заботами и ожиданиями садились в маршрутку. Наше долгое путешествие в другой мир теперь приняли все мы. Оставалось найти остальных.

— Ты будешь учить главного повара какому-то супу из таверны в Орландии? — Мидели кричала так громко, что кухня сотрясалась от ее раскатистого голоса. Я проходила мимо, проверяя, как мастера расширили кухню в большой школе, и услышала крики.

— Что случилось, Мидели? — я заглянула в уголок, где на небольшом очаге всегда грелась вода для нужд школы и всего замка. Там-то я и застала молоденького поваренка и нашу громовержецу.

— Этот проходимец решил, что он лучше знает поварское дело, чем сам Нодель — повар, который готовил для кангана Синцерии! — она указала на мальчишку лет семнадцати, который собой загораживал чугунный котелок.

— Итак, молодой человек, а ваша версия случившегося? — я осмотрелась, но Ноделя в кухне не было. Вспомнив, что даже у самого отъявленного бандита должен быть адвокат, решила дать ему слово.

— Ридганда, я уважаю вас, и много времени и денег потратил, чтобы попасть в вашу школу, но я хотел сделать сюрприз боргану Ноделю — сварить наш знаменитый суп. И не таверна у нас вовсе, а целая гостиница, а при ней ресторан…

— Гостиница? Ресторан? — от этих слов у меня закружилась голова, и я прижалась к косяку. — Мидели, дай холодной воды, что-то во рту пересохло, — я отправила помощницу подальше от нашей беседы, а сама принялась расспрашивать мальчишку откуда он знает эти слова.

Когда он отошел от чугунка, я подошла, открыла крышку и вдохнула аромат настоящего… Борща! Вот это поворот! Света и Наталья вряд ли стали бы заниматься кухней, да и давно рассказали бы мне об этом, Варя — та совсем творческая личность, да и птица совсем другого полета. Кто-то из наших еще переворачивает местный быт!

— Так, ты сейчас собираешься и едешь со мной. Ты должен все-все рассказать нам о той гостинице и ее хозяине, — я отправила подбежавшую с водой Мидели передать, чтобы приготовили коляску.

Я не хотела слушать эту историю одна. Девушки тоже должны были знать о находке.

Замок Аргайл оказался знаком Крите, которая родом так же была из Орландии. Она знала таверну «Пьяная фея», о которой сейчас рассказывал поваренок, сбежавший из-под опеки тетушки, которая работала сейчас поваром в «Лунной радуге». Именно так называлась теперь бывшая таверна.

— Фаранда Рианнон сделала из обычной таверны целый замок. Там есть и место, где могут остановиться люди, есть огромная кухня, где готовят такое, что вам и не снилось, — мальчишку понесло, но мы решили его пыл не гасить.

— Значит, ты знаешь, где найти эту фаранду? — аккуратно спросила Светлана.

— Конечно, только очень прошу, ридганды… не говорите обо мне, я поспорил с тетушкой, что смогу стать поваром у самого кангана!

— Не переживай, только у нас будет одна просьба… Нужно все же поехать туда и доставить письмо лично в руки фаранде. Это ведь она научила поваров готовить тот суп? Борщ? — с улыбкой спросила я.

— Я не могу. Бейте меня, привяжите к столбу, заставьте чистить свинарники хоть сколько, но не посылайте к тетке. Она и так считает меня мальчишкой, а тут подумает, что сдался и вернулся, — парень почти плакал, и я присела к нему.

— Я поеду, Малисат. Я должна побывать дома, — вдруг сказала Крита. Я знаю те места, и… если мать выгонит меня… я дождусь обоза там, в «Фее» и вернусь обратно.

— Крита, ты не должна… — попыталась я отговорить ее от этой идеи. Мне было дорого ее сердце и не хотелось его разбить тем, что мать оттолкнет ее. Я вспоминала свою мамашу, когда, вернувшись из Ленинграда она назвала меня тем позорным словом…

— Должна, Мали. А вдруг она уже оплакивает меня? Я поеду.

Лиов помог собрать Криту в дорогу, приставил к ней служанку, пару охранников и человека, который в дороге будет заниматься лошадьми. Мы с девочками написали письмо, гадая кто же эта Рианнон… Оставалась только та скромная девчушка, что дремала в наушниках, прижавшись к стеклу. Я вспомнила, как она улыбнулась мне. Тоненькая, почти прозрачная девочка, в глазах которой была боль.

— Пообещай нам постараться уговорить фаранду приехать к нам или же принять нас у себя, Крита, — я держала Криту за руки. — Помни, что бы там ни решила твоя мама, у тебя есть уже семья. Это мы, Крита. А ты наша семья. Если твоя мама не против, мы ждем тебя с ней. Мальчишки обучатся ремеслу, а она займет высокое место учителя, ведь ты говорила, что она лучшая вышивальщица, — улыбнулась я, давая понять, что как бы ни сложилась эта встреча, Крита всегда будет принята здесь, дома. Хоть одна, хоть с близкими.

А мне оставались на подготовку к свадьбе всего пару дней, которые я решила посвятить себе и Шоарану. Мы вместе осмотрели его новый замок, в котором тоже царила суета — подготавливались комнаты для гостей, залы для празднования. Замок имел свою молельню, которая была копией Храма, хоть и меньше раз в десять.

— Это наша спальня? — я открыла очередную дверь, за которой стояла кровать, на полу лежала шкура. Единственный стул был завален вещами, а стол — бумагами.

— Нет, — Шоаран поспешил закрыть дверь. — Здесь остановился я. Наша спальня станет сюрпризом даже для меня, Мали, — он хохотнул и повел меня дальше по коридору. — То крыло закрыто ото всех. Твоя Мидели сама приезжает сюда раз в день, чтобы убедиться, что мастера и слуги соблюдают все ее приказы.

— О! Я понимаю тебя. Я-то думала, где это она пропадает и почему не ругает служанок за то, что те не наполняют кувшины водой. Сегодня мне даже умыться нечем было, — засмеялась я в ответ.

— Да, она будто из камня сделана, Мали. Никогда не устает. Хотя… Ты ведь тоже не очень любишь отдых?

— Люблю, но пока не могу его себе позволить, — грустно сказала я и вспомнила, что и правда уже несколько месяцев не устраивала и дня, когда мне не нужно было бы в школу, на рынок, в типографию или еще куда-то.

— Значит, рундина после нашей свадьбы станет для нас обоих подарком, — он вдруг остановился и повернулся ко мне. — Скажи мне, Мали, ты хоть что-то чувствуешь ко мне, или твое согласие, это просто благодарность за…

— За Фалею? Нет, ты не совсем уж и спас меня от нее, мой канафар. Я обещаю открыть тебе тайну прямо после того, как жрецы представят нас мужем и женой, — засмеялась я. Он как-то незаметно прижал меня к стене и поставил руки по обе стороны.

— Значит, у тебя есть тайна?

— Тебе она точно понравится, — я посмотрела на его губы, которые были сейчас очень близко, и быстро отвела глаза, потому что тот сон, как наваждение, снова навалился на меня, и во рту стало сладко, как после того поцелуя с ним.

Свадьба была организована с размахом. Когда я узнала, что три дня нам придется участвовать в этих гуляниях, подумала, что неплохо было бы вообще сбежать ко всем чертям. Но эта новость была не самой страшной, потому что прямо перед венчанием, как я назвала процесс в Храме, Шоаран сказал, что меня ждет приятный сюрприз.

К месту, где проходила церемония, вести меня должен был Лафат как единственный мужчина, знавший меня дольше всех. Когда я предложила ему сделать это, он чуть не расплакался от радости, сказав, что я ему почти как родная сестра. Когда Шоаран приехал в карете за мной, пошептавшись с Лафатом, они и сообщили о некоем подарке.

Я жалела, что рядом не было Криты, но Палия этому была даже рада, так как теперь являлась единственной взрослой подругой, которая знала меня дольше всех. Каково бы было ее удивление, если бы узнала, что это так и есть. Светлана, Наталья и Варя старались не мешать Палии, но постоянно находились в поле зрения. Мне приятно было видеть их рядом. За последнее время мы стали очень близкими подругами. Только то, что Палия была назначена моим заместителем в школе, позволило избежать ее ревности.

Как только зазвенели колокольчики, что означало момент моего входа в крыло Храма, где главенствовала Эрина, Лафат начал подавать мне странные знаки в сторону толпы слева. Я никак не понимала, почему он не становится рядом со мной. И когда от толпы отделился человек с недоуменным взглядом, обращенным на меня, я начала понимать что происходит. Разрез глаз, цвета одежды, похожие на те, что были на мне в момент, когда я очнулась в той хижине по дороге в Алавию, да и цвет кожи, так похожий на мой… Подарок от моего жениха? Неужели это мой отец? Все сходилось.

Я натянула улыбку, удивленно расширила глаза и шагнула вперед. Он, наконец, тоже широко улыбнулся, показав ряд белоснежных зубов. Лет сорок пять, поджарый, совсем не старик! Красивый смуглый мужчина в шапочке вроде тюрбана.

— Ридганда Малисат! — певучий, будто медовый голос, карие глаза, которыми он восхищенно “пожирал” каждый сантиметр моего лица.

— Отец? — я боялась сморозить какую-нибудь чушь, но судя по всему, попала в точку. Он чуть склонил голову, а я в ответ поклонилась низко, как могла.

— Ты теперь ридганда, дочь моя, не стоит так низко кланяться. Канафар Шоаран рассказал мне все о тебе, и у нас есть теперь еще одна гордость. Это ты! Твои братья выбрали лучших лошадей в подарок твоему мужу.

— Они здесь? — я боялась, что мне придется узнавать кого-то еще, но к счастью мой неожиданный отец помотал головой. Про матушку я спрашивать не стала, потому что могло оказаться, что та умерла еще при мне.

— Нет, эта дорога слишком длинна. Кто-то должен был остаться на наших землях за меня. Я пробуду здесь сегодня и завтра, дочь моя, я должен хорошенько запомнить тебя и рассказать на наших землях о твоем мужестве и твоей красоте. Никогда хиреты не были ридганами в Гордеро! — судя по тому как он был горд, я попала слишком высоко для нашего народа. Ну хоть здесь угодила. Правду сказать, в первые секунды, когда мои предположения остановились на том, что передо мной отец, я боялась его реакции на меня, на мою историю. Но раз и здесь “победителей не судят”, бояться мне больше некого.

Отец проводил меня в небольшую комнату, где на каменном столе нам с Шоараном нужно было положить свои ладони, а в момент, когда жрец соединит их нитью, выйти из комнаты за руку.

Я думала только об одном — лишь бы голос бабушки сейчас не испортил все. Лишь бы Эрина, будь она неладна, не начала голосить про мою особую судьбу, которая по ее словам и не моя вовсе.

На этот раз обошлось, и когда я глотнула свежий воздух улицы, а в небо взлетели миллионы крупинок над нашими головами, я поняла, что все закончилось. Теперь я была женой Шоарана — канафара Синцерии, воеводы самого кангана.

По дороге домой, в огромный замок Шоарана, да и там, пока гости устраивались в зале, а мы с Шоараном осматривали второй зал, где предполагались, по всей видимости, танцы, я не могла всего этого принять. Я не верила, что все так сложится.

Мидели сообщила мне, что после застолья проводит нас в новую хозяйскую спальню. Кончики моих пальцев начало покалывать, как будто я очень долго подпирала ладонями подбородок, упершись локтями в диван, как я делала раньше читая книгу. Это был не страх, это было совершенно незнакомое мне чувство, которое я приписывала телу Малисат.

Гости говорили много слов для нас, много пили и шумно обсуждали Шоарана, как одного из самых молодых, но самых одаренных воинов. По каким-то только им известным правилам отец сидел рядом с моим мужем, и меня это только радовало, потому что я и не знала что ему сказать. Сидящая со мной Палия помогала мне иногда выйти, и во втором зале мне удалось поговорить с моими подругами.

Мое платье стало еще одним хитом сезона — у Валии снова будет масса заказов. Мы посмеялись над тем, что это очень удобный мир в плане рекламы, ведь достаточно просто похвастать какой-то ерундой на балу, и вот она уже в тренде. Решив не очень пользоваться своими знаниями теперь, когда денег у нас было предостаточно для более важных дел, мы с девушками вернулись в общий зал.

Танцы я разучила за день до свадьбы, и в пару из них внесла несколько своих “па”. Это тоже долго обсуждалось ридгандами. Весело было наблюдать за тем, как окружающие шепчутся, а некоторые осторожно повторяют за нами. Света, Наташа и Варя учили меня местным “кадрилям”, поскольку дольше были в местном высшем свете и сами участвовали в введении новых движений, отчего мы заливались хохотом весь день.

— Ты обещала открыть мне тайну, Малисат. Ты сказала, что скажешь обо всем, о чем молчала, когда станешь моей женой, — прошептал Шоаран, как только мы остались одни в нашей спальне. Здесь пахло цветами и нагретым камином, свечи, расставленные рядами на каминной полке в виде лестницы, хорошо освещали всю комнату, но в то же время делали ее сказочно-романтичной.

— Тогда, когда старик-хитрец опоил меня своими травами мне снилось, что я с тобой в доме. Мы долго разговаривали, а потом ты поцеловал меня, а я ответила тебе, — борясь со смущением, сказала я и посмотрела на него. Лукавая улыбка блуждала по его губам.

— И ты не пожалела об этом?

— Ни на минуту, Шоаран, — ответила я, заметив, как он внимательно смотрит на мои губы.

— Я боюсь разочаровать тебя сейчас, — он подошел ко мне, взял в ладони мое лицо и приблизился губами к моим губам.

И мой сон продолжился. Только теперь это было наяву.

Варя уехала с началом весны. Она оставила после себя целую художественную школу. Ее одаренная служанка стала основным преподавателем, еще две девушки уже заканчивали курсы явно мастерами, которых мы решили оставить также преподавателями. У Вари были свои дела, свои планы, которые она строила не здесь, не в Гордеро. Мы сдружились настолько, что отпускала я ее со слезами.

Когда вокруг нашего большого замка, где была теперь самая знаменитая школа Синцерии, расцвели цветники, которые мы разбивли с самой первой группой садовников, вернулась Крита. Я долго не могла понять, кто выходит из кареты, но когда девушка, махнув мне рукой, побежала со всех ног навстречу, я узнала свою подругу.

Ее семья приехала с ней. Мать сначала не поверила, что ее дочь преподаватель в таком известном месте. Но ее служанка и даже охранники это подтвердили, и матушка не стала долго думать.

Братья были моментально распределены в повара, садовники и медики, матушка провела несколько уроков с Критой. Потом решили, что дочь займется теорией. Мать же будет учить девушек самой вышивке. Так у меня освободился еще один заместитель.

Каждое утро я ехала из замка мужа в школу, а вечером возвращалась к Шоарану с новостями и выслушивала его. Наша общая военная школа, которую мы вместе создавали, начала работать теперь только под его руководством. Он был занят постоянно, как и я, а вечерами нам было над чем посмеяться, что обсудить.

— Это письма, которые велено передать лично в руки тебе, — Крита передала мне достаточно увесистый пакет, который я не торопилась открывать при всех.

— Я займусь ими вечером, а пока, рассказывай все, что ты узнала. Как прошло твое путешествие? — я разрывалась между Критой и пакетом, который жег мне руки.

— Мальчишка-повар оказался неправ лишь в одном — нет никакой фаранды Рианнон! — сказала Крита улыбаясь, а у меня опустились руки.

— Она ридганда! — закончила Крита, и я выдохнула. Значит, создатель местного борща все же существует. И, судя по всему, раскидало нас по этой бывшей Империи, как песчинки.

— Хорошо. Тебе удалось встретиться с ней? — я снова затаила дыхание. — Ты передала мои письма и рисунки Вар…Тээле?

— Да, этот пакет именно от нее. Она писала по письму в день, сказала, что каждый раз забывала что-то добавить. И когда мы проезжали обратно с мамой и братьями, она передала это все, — Крита махнула ресницами на пакет, лежащий рядом со мной на столе.

— Хорошо. Крита, ты не представляешь, как это важно для меня…

— Так чего же ты ждешь? Я вижу, как ты не можешь сидеть на месте, так что иди читай. Пока мы обедаем, у тебя есть время. А потом я жду тебя в своей комнате. Свадьба прошла без меня, а я очень люблю подробности! — моя подруга хорошо знала меня и не хотела заставлять ждать.

— Я быстро, — схватив сверток, я рванула в кабинет и, закрывшись внутри, уселась в кресло и разорвала бумагу, залитую сургучом.

Руки тряслись, а из глаз хлынул слезы. Виктория, да, та самая молодая женщина с мудрыми и грустными глазами нашлась. И ее борщ, ее умение даже в таверне со смешным названием устроить лучший ресторан в канганате сделали ее ридгандой.

Теперь оставалось найти одного — того молодого мужчину в очках. Его рисовала Варя в маршрутке первым. Нашелся даже Сан Саныч! Я вдруг поняла, что Варя отправилась не домой. Она хотела найти попутчика, с которым не успела обменяться и словом. Вот почему она грустила, когда мы обсуждали всех, кто сел в маршрутку в тот день. Она думала о нем.

Храм встретил меня тихим перешептыванием жрецов. Эхо здесь было таким сильным, что утаить что-то в разговорах даже шепотом было невозможно. Я хотела услышать тот голос — голос своей бабушки. Теперь, когда я была в безопасности, среди друзей, рядом с любимым мужем, я хотела знать, чего именно хотят эти самые боги от меня. Мне нужны были ответы на несколько вопросов.

Я простояла там, наверное, минут сорок, но ничего так и не услышала. Подходило время колокольчиков, после которых в Храм начинал валить народ. Жрецы подожгли пучки трав, окурили каждый угол. Каждый из них внимательно смотрел на меня, проходя мимо, но я пыталась не сбиться с мысли, старалась уловить хоть какой-то намек на присутствие здесь потусторонних сил.

Приятный запах от тлеющих пучков начал переходить в вонь, а потом я почувствовала, словно кто-то выдернул волос из моей головы. Я резко обернулась, но позади меня никого не было. Стены вдруг закружились, а потом и вовсе растворились.

— Ты и сама знаешь ответы на все вопросы, с которыми пришла.

— Не знаю, — я пыталась найти глазами точку опоры, но все продолжало кружиться вокруг меня.

— Ты все делаешь правильно. Даже когда ты ошибаешься, ты делаешь правильно, Малисат, — только сейчас я поняла, что голос больше не принадлежит моей бабушке.

— Кто ты? Я не верю в то, что боги могут разговаривать.

— Хорошо, тогда тебе будет проще, если ты узнаешь, что мы не боги, а люди, которые когда-то жили на Земле.

— На Земле? Там, где жила я? Вы об этой Земле? — мне показалось, что я привыкла к этому движению вокруг и даже начала улавливать какие-то частицы.

— Когда совсем небольшие изменения в истории Земли приобрели одну из альтернативных ветвей течения жизни… Нам просто пришлось строить жизнь здесь. И мы смогли остаться, как огромные эгрегоры[2].

— То есть, вы смогли сохранить свои души здесь, в Храме? — у меня мурашки пробежали по спине от того, что говорил этот женский голос.

— Так тебе проще понять, о чем идет речь, но лучше забыть это.

— Понятно. Значит, ты сотрешь мне память?

— Нет, не сотру, потому что ваши знания тоже окажутся здесь. Нам нельзя потерять то, что мы собираем веками, — казалось, она начинает смеяться надо мной, но в самую последнюю секунду я поняла, откуда мне знаком этот голос. Это был мой голос, голос меня прежней. Голос Елены.

— Тебе приятно, что он не пропал?

— Мне страшно слышать его отдельно от себя.

— Так ты быстрее примешь себя нынешнюю. Все, что вы делаете здесь — необходимо для того, чтобы Империя возродилась, чтобы то, над чем мы работали, продолжало жить.

— Этот мир?

— Можно сказать и так.

— Каждый из вас раньше был живым человеком?

— Почти все. Люди добавили своих, потому что так им проще объяснять свои недостатки. В вас этого нет.

— Мои вопросы… — начала было я, но голос перебил меня.

— У тебя будут близнецы, а потом снова близнецы, Малисат. Жаль, ты не видела твоих братьев. В семье Малисат это привычное дело.

У меня в горле встал огромный ком, и на глаза навернулись слезы. Да, мое сознание не могло ответить на этот вопрос, да еще и так изощренно. Осталось проверить. Если голос не врет, значит это не мое сумасшествие.

Я открыла глаза и поняла, что вокруг меня большая толпа. Жрецы пытались напоить меня водой, кто-то спрашивал, что я видела и что сказали мне Боги, а я испуганно вращала глазами, стараясь не забыть ни слова из того, что говорила мне Эрина.

Аккуратно, стараясь, чтобы никто не заметил, я положила руку на живот. Ничего не почувствовав, я выдохнула.

— Ридганда, ридганда, мы здесь, — голоса Мидели и Палии обрадовали меня. И люди, наконец, разошлись. Они помогли мне дойти до коляски, и мы отправились к нашему Хоттабычу. Я боялась, что он сейчас не скажет мне того же, что сказала Эрина, которая когда-то была таким же человеком, как и я. Только, может, умнее, раз им удалось открыть новую, альтернативную жизнь Земли.

— Она была на волоске от смерти, Эрина. Нельзя было выкинуть ее в тело хиретки, — низкий мужской голос под сводами Храма не слышал уже никто.

— Даркан, это в прошлом ее жизнь висела на волоске. Теперь, пройдя этот тяжелый путь, она сильна как никогда, — голос Эрины звучал как колокольчик. Она не смеялась, но радость была в каждой ноте.

— Ты жестока, Эрина.

— Нет, я хорошая мать. А хорошая мать знает, что закаляет ее детей, — гордо ответил женский голос.

* * *

— Отец, мы готовы отправиться в дорогу, — четверо молодых людей стояли перед уташем Хиреты — земель, которые больше не подвергались набегам.

— Принесите нам хорошие вести от вашей сестры, — сказал черноглазый уташ.

Две пары близнецов отправились в Гордеро, потому что их сестра, жена канафара всей Синцерии, хозяйка военной школы и самая сильная женщина Хиреты, сама призвала их.

Примечания

1

https://litmarket.ru/ebook/edit/na-voloske#_ftnref1Автор © jordana. Нашумевший в 2010-х годах жанр «стешки-перашки».

2

Эгрегор — это скопление энергии, порождаемой мыслями и эмоциями людей. — Эгрегоры — это некие хранилища энергии людей, находящиеся в более высокочастотных мирах, нежели мир физический.

Content

На волоске

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Примечания