Джордж Салис

Море вверху, солнце внизу

Перевод Андрея Мирошниченко

Редактор М. Нестелеев

Литературный редактор Сергей Коновалов

Иллюстрация на обложке: Фаусто Веранцио, Homo Volans (1616)

Sea Above, Sun Below

Copyright © George Salis, 2019

© Kongress W press, 2023

© А. Мирошниченко, перевод, 2022

* * *

* * *

Посвящается Николь,

моим неопалимым крыльям,

моему путеводному ветру, который не дает мне упасть,

а также Джону,

моему кровному брату

«Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы».

Исаия 14:12

«Врач, лечивший ребенка, не устоял перед соблазном осмотреть ангела и обнаружил, что у него совсем плохое сердце, да и почки никуда не годятся — удивительно, как он еще был жив. Однако больше всего врача поразило строение его крыльев. Они так естественно воспринимались в этом абсолютно человеческом организме, что оставалось загадкой, почему у других людей не было таких же крыльев».

Габриэль Гарсия Маркес «Очень старый человек с огромными крыльями»[1]

Часть первая. Танатос

Адам не провалился в сон, а просто свалился с неба, со свистом пронзая воздух, размахивая руками и ногами. Он открыл глаза и увидел, как ткань его экипировки лопочет на ветру от пояса до запястий. Уж если с чем и сравнить, так это с растерянной нейлоновой летучей мышью, истрепанной ветрами и ослепленной светом. Может, и обладающей умело воссозданными перьями. Но на самом деле он человек — истина, которую не очень хочется осознавать на высоте пять с половиной километров над землей. Отсюда сверху всё выглядело крошечным: вереница игрушечных машинок, словно тянувшихся по подвесной одноколейке, паутина дорог, песочные мазки фермерских угодий, серые здания, напоминающие кирпичики «Лего» — всё это охватывал его взор. Ветер напоминал хор неистовых фурий, солнце отделилось от неба, оставив Землю вращаться на орбите, подобно механической модели в планетарии. Он не провалился в сон, даже несмотря на то, что его первый прыжок в тандеме с Реджинальдом казался сном спустя всего несколько секунд. Нет, ничего похожего на гипнагогию. Самым нудным для парашютистов всегда будет очередной набор высоты в тесном брюхе самолета, сродни клац-клац-клац во время подъема на американских горках, пока они наконец не нырнут сквозь металлический портал. Хотя Чарльз, воевавший в Ираке, по слухам, явно скучал и за бортом самолета, однажды он решил подстричь ногти во время падения и успел сделать это не только на правой руке, но и на четырех пальцах левой, уже планируя под куполом парашюта, а последний матовый полумесяц срезал с большого пальца после приземления, широко расставив ноги, со звездно-полосатой луковицей за спиной, высоко подняв руку, чтобы продемонстрировать всем подстриженный перст. С трудом верится в продолжение байки, что он повторил этот номер и с ногтями на ногах. Но после первого же раза, когда его парашют не раскрылся, вынудив Чарльза дергать за шнур экстренного раскрытия, интерес к процессу немедленно возвратился. С того момента перспектива смерти, особенно такая — в лепешку, не давала ему забыться ни на секунду.

Когда Адам свалился, воздух и небо принадлежали ему, или, по крайней мере, такова была сила иллюзии. Он мог при желании подогнать их под себя: раскинув конечности, стать звездой, а то и пулей, вытянув руки вдоль тела, или же, прижав колени к груди, превратиться в пушечное ядро. Преобразование под воздействием ветра, который никогда не ослабевал. Иногда, глубоко вдохнув атмосферный холод, словно его прохлада связана с океанскими глубинами, он позволял себе разлечься на спине на ложе ветра из пенистых облаков. В этом положении он не смотрел сквозь очки, поскольку беспощадное солнце посылало пятна черного и фиолетового огня, парализуя зрение. Нет, наоборот, он закрывал глаза за защитными стеклами и представлял всё, что на него надвигалось. Обволакивая и становясь им. Или это он становился всем. Ему хотелось почувствовать всё это сейчас, падая, раскинув руки и ноги, поэтому он исправно укладывался и занимал нужное положение. Но в этот раз нельзя было с уверенностью сказать, что он не провалился в сон, совсем не обязательно, так как то, что произойдет или не произойдет дальше, вполне может быть одновременно и чем-то, и ничем, и в то же время совершенно отличаться от кратковременной апатии Чарльза: он вырубился среди облаков под невидимыми звездами…

Она и он. Ее и его. Их бытие напоминало две тени на влажной стене пещеры. Они не знали, если вообще знали хоть что-то. Они действовали неосознанно. Таращились. Мигали. Скользили кончиком языка по стенке зубов. Нежились в тепле вездесущего света. Ловили мимолетный запах неведомой листвы и глубоко вдыхали ее атомы. Любое самое незначительное движение, физическое или умственное, управлялось посредством ниточек. Потянулась, дернулась, одна вверху, другая внизу по сигналу таинственного внутреннего источника. Она, кем бы ей ни быть, сидела на пне, окруженная снимками с двойной экспозицией, где был запечатлен тускло-зеленый сад, и смотрела на него. Он, кем бы ему ни быть, сидел, поджав под себя ноги, на неимоверно мягком островке травы, похожей на ковер, и смотрел на нее. Они ни о чем не догадывались. Что бы это ни было, оно отражало то всеохватывающее слово: всё. Прошлое настоящее будущее. Здесь сейчас там потом. Единственный внешний ориентир в их распоряжении находился на пересечении взглядов. Ее устремлялся в сторону от его. За ним росло невзрачное деревце, ветки которого изогнулись до земли под тяжестью плодов. Она сказала ему, не шевеля губами, хотя это и было лишним: «Кусай».

Анемои[2]

Сон, запечатленный в сознании всего лишь несмолкаемым воем, в котором он и зародился. Песнь и вой, наполнившие небесами рот, и больше ничего. Сон, ничем, по большому счету, не запомнившийся, заполонивший всё, начиная от черепа, подобно свету, заключенному в сосуд прилегающих облаков. Он очнулся как раз вовремя, чтобы не испытать на себе гнев притяжения, и жестко приземлился на зеленом поле. Потрясенный, зато невредимый. Сюда, где вокруг белели песчаные лоскуты с редеющей травой, и приземлялся Чарльз с остальными парашютистами — каждый в свою точку ad infinitum[3]. Адам лежал на участке со свежей и густой травой, роса на которой напоминала россыпь капелек пота с его разболтанного дремотой тела. Он почувствовал в себе какую-то перемену, словно вследствие тектонического процесса он сдвинулся из-под осадочной породы окаменелой матки, набитой пылью и затменной жарой, и сам того не ведая и не желая, оказался вытолкнут на ослепительную поверхность. Может ли это быть тем, что люди называют Спасением? Перерождением? Рождением заново? Вторым появлением на свет? Или же это банальная функция организма для пробуждения после длительной спячки, мозг, завернутый в потроха?

Сгруппировавшись, Чарльз коршуном проскользнул над Адамом и приземлился в своего песочного ангела с фиолетовым куполом за спиной, что опадал, как легкое на выдохе. Он расстегнул ремни, сгреб парашют, ставший одномерным, не дав шанса прерывистому хилому дыханию его реанимировать. Розовая, как эмбрион, лысина Чарльза блестела на солнце и совершенно не вязалась с мощным телосложением бывшего вояки. С раскачивающейся охапкой нейлона на плече он приблизился к Адаму.

— Ты падал, как ебаная тряпичная кукла, — сказал он.

Адам сел, скрестив ноги, всем своим видом выражая недоумение и глядя со смятением неопытного йога, который так и не разобрал, достиг ли он просветления. Уставившись в небо, он начал расстегивать ремни. Пытаясь изображать равнодушие, Адам сказал:

— Да, ни благодати, ни грации.

— Давай без этого дерьма, соберись. — Он протянул руку, где жилы особенно выделялись на предплечье, словно завернутом в рыбацкую сеть. Адам ухватился за нее, и Чарльз помог ему подняться.

До них доносились звуки приземления, сначала глухой хлопок, затем шаги и наконец затухание парашюта. Очередной прыжок позади. Остается лишь подняться и свалиться вновь. Неподалеку был ресторан «Идеальное местечко», стеклянная стена и внутренний дворик которого выходили на зону высадки. Адаму стало интересно, сколько отказников по идейным убеждениям, как называл их Чарльз, заметили этот отвратительный прыжок, который едва не стоил ему жизни. Они были заняты посредственными гамбургерами и картошкой фри, горячими крылышками и салатом из сельдерея, обильно сдобренным соусом «Блю-чиз», попутно предаваясь вуайеризму, слишком трусливые, чтобы прыгнуть, однако достаточно любопытные, чтобы следить украдкой, довольствуясь жалкой подменой. Заведение само по себе было чем-то средним между баром и школьной столовой — скрежет и звон стекла, металла и пластика, пьяные споры и хохот.

А вдруг идейный отказник изменит свои убеждения и всё еще нерешительно, но таки заплатит, чтобы его пристегнули к Чарльзу или Реджинальду, или к кому-то другому, в зависимости от роста и веса, и он около минуты своей жизни будет нестись к земле в первый и последний раз.

— Если мне суждено сдохнуть от этого дерьма, — любил повторять Чарльз, — я бы хотел, чтобы это случилось, когда ко мне пристегнут одного из этих пентюхов, так, по крайней мере, падать будет мягче.

Увеличение числа новообращенных в статус скайдайвера, адепта искусства, не прибавляло Чарльзу восторга.

— Не фиг зариться на наше небо, — говаривал он Адаму. Под влиянием своего легендарного отца Адам стал скайдайвером довольно рано, но оставался единственным на Базе, кто не захотел превратить увлечение в профессию. Он понимал, что мог зарабатывать прилично на прыжках в тандеме, но делиться ощущениями с кем-либо не хотел, не таким образом, чувствуя, как к ним примешивается дополнительный вес людей, которые от страха иногда боятся открыть глаза. Вдобавок еще одной его отрадой было писательство, хотя работа в местной газетенке и не приносила особого удовольствия, что и не мудрено с теми статейками о пустых сенсациях, которые ему заказывали, но он считал, что не сдается, ожидая свою захватывающую историю.

Чарльз похлопал Адама по спине ладонью.

— Где-то через месяц настанут кое-какие перемены, — добавил он. — Твой зад будет готов, верно?

— Ага, твой зад будет готов, да, неженка? — откликнулся Джереми, один из трех скайдайверов, которые только что приземлились. Вооруженный бэушной спортивной видеокамерой, он мнил себя оператором группы. С того самого дня, как ему предложили вакансию, около года назад, он всё еще пытался найти свою нишу. Неудачные попытки лишь укрепляли в группе его незавидный статус «Сотого прыжкового чуда» или просто «Чуда». Посмеявшись над собственной шуткой, Джереми не спеша поплелся на Базу.

— Я всегда догадывался, что он гомик, — сказал Чарльз. — Готов поспорить, он заводит «Харлей» с подсоса.

Они оба заржали. Чарльзу наконец удалось сжать ладонь в красный и пятнистый, как панцирь краба, кулак и закрыть им рот.

— Смотрите только, чтобы он этого не услышал, — сказала Айрин, скайдайверша-рекордсменка, урожденная калифорнийка, приехавшая на Базу пару дней назад в качестве гостьи.

— Ага, — откликнулся Дэниэл «Муха», получивший такое прозвище из-за перламутрового сияния своих выпуклых очков, которые он, будучи на Базе, почти никогда не снимал. — Ты, вероятно, сразу это прохавала, Айрин, но Джереми такой же чувствительный, как и его клитор.

Уже почти у самой Базы Джереми резко обернулся, услышав эмфиземное клохтанье Адама и сдавленный рокот Чарльза. Дэниэл помахал ему. Сверкнув глазами, Джереми смешался с толпой.

Своеобразной кодой смеха стало искаженное «Йи-хо!» Чарльза, после которого он потопал с Адамом за остальными в направлении Базы, не упуская из виду приземляющихся.

Айрин свела глаза на локоне, вздохнула и отбросила его на макушку. Она покосилась на Муху, потиравшего руки, как он обычно делал даже в минуты самого незначительного восторга, потом на Адама с Чарльзом, чьи щеки еще резонировали после шутки.

— Ребята, ребята, ребята. Возьмите себя в руки, а?

Все они готовились к ежегодному слету ИнтерКонтинентального Альянса Родственных душ, Увлеченных Скайдайвингом (ИКАРУС), проводившемуся на Базе в целях популяризации их спорта и как дань уважения основателю — отцу Адама. Основное внимание обычно было приковано к попыткам побить один, а то и несколько рекордов в затяжных прыжках. Адаму предстояло стать частью цветка, образованного парашютистами, которые прыгают с высоты шесть километров вниз головой, держась за руки и разгоняясь при этом до трехсот девяноста в час. На данный момент рекорд, установленный в Иллинойсе, составлял 138. В этот раз число участников должно было превысить двести человек, стремглав несущихся вниз, включая приглашенных скайдайверов с разных уголков планеты. Риски, однако, были самые что ни на есть настоящие: столкновения в полете или запутывание парашютов могли стать фатальными.

Локон Айрин вновь спружинил, и она сначала кончиками пальцев, а потом и всей ладонью отбросила его со лба. Шрамы с внутренней стороны предплечья, бледные и узловатые, сияли серебром в солнечном свете. Они имелись на обеих руках, прямые и косые, словно отметки на стенах тюремной камеры. Когда очередная попытка справиться с волосами не увенчалась успехом, она нахмурилась и сказала: «Не стоит забывать того, что случилось с Мишель».

Напоминание об этой национальной трагедии, когда чемпионка потеряла сознание, получив удар коленом в висок в полете, вследствие чего лишь земля стала препятствием на пути ее стремительного падения, утихомирило их отдаленным траурным отголоском.

Дэниэл добавил, снимая очки: «Она была одной из самых умелых».

— Ветер, притяжение, Бог. Ничто нам там не радо, — сказал Чарльз, пристально изучая гряду высококучевых облаков в нескольких километрах по курсу.

Адам обернулся и увидел приземление еще несколько парашютистов, некоторые из них словно нащупывали последние ступеньки невидимой лестницы.

— Тем не менее, этим нас не остановить.

* * *

Со своими баулами Чарльз и Адам пробирались среди тех, кто раньше пришел на Базу — сооружение с арочным сводом, напоминающее склад. Фасад над входом украшал нарисованный силуэт «Скайвэна»[4] с цепочкой парашютистов на заднем плане, похожих на чаек. Внизу притаилось языческое солнце с огненными щупальцами. И всё это в обрамлении слегка склонившихся тенистых пальм. Неистовый рев «Бичкрафт Кинг Эйра 90»[5] усилился с его приближением к воротам Базы за очередной группой. Профи и салаги на равных правах слонялись по помещению, чья обстановка смахивала на гаражную распродажу. Подержанные диваны на любой вкус от кожзама до винила расположились между полками со спортивной одеждой и парашютами. Под потолком с металлических балок свисали вымпелы, а также несколько американских и других флагов. На одной из угловых полок выстроились пыльные модели самолетов, кропотливо склеенные и раскрашенные Реджинальдом, почти все с красотками в стиле пин-ап на фюзеляже, кое-какие с фаллическими символами и несколько обшивок с цветовой гаммой, явно навеянной ЛСД. Фотографии в рамках представляли различные вехи истории скайдайвинга: от отца Адама, потрясающего кубком Брейтлинга от Всемирной федерации воздушного спорта за одно из многочисленных новаторств в области воздухоплавания, до снимка с автографом Джо У Киттинджера[6], совершившего прыжок из космического вакуума в направлении голубого мыльного пузыря Земли, при этом едва не достигшего скорости звука.

Среди разрозненных групп парашютистов и клиентов стоял Реджинальд в своем растаманском комбинезоне, создававшем эффект галлюциногенной и антропоморфной радуги. Он инструктировал девушку-подростка с челкой цвета морской волны, имитируя движения, которые выполняет прыгающий в тандеме. Первым делом станьте на колени у края двери самолета — окна в мир, окантованного металлом. Затем, когда парашютист выпрыгнет, положите голову ему на плечо, словно смирившись, скрестите руки на груди или держитесь за ремни, выгните ноги назад между расставленными ногами инструктора, будто пытаясь достать пальцами до головы. Как только началось само падение, вы можете свободно шевелить ногами и руками и глотать небо. Когда демонстрация Реджинальда завершилась, девушка с натянутой улыбкой кивнула. Он пожал ей руку и подмигнул Адаму. Она попыталась ослабить слишком тугой ремень, и Реджинальд предложил свою помощь. Незаметно для девушки он дал ей три воздушных шлепка по заднице и показал большой палец Чарльзу.

Адам покачал головой, а Чарльз сказал: «Мы дождемся, что на нас подадут в суд из-за этого идиота, вынюхивающего под хвостом у каждой малолетки». Девушка практически на цыпочках подошла и, покручивая на мизинце серебряное колечко, присела на ближайшую лавочку среди других прыгающих в тандеме, ожидая своей очереди, новообращенная. Поскольку первый прыжок несколько лет назад Адам совершил в тандеме именно с Реджинальдом, тот относился к нему как к своему прислужнику, отправляя уложить ему парашют или с другими мелкими поручениями. «Это я сорвал твою вишенку, никогда, бля, не забывай! Да и как такое вообще можно забыть?!» — говаривал он неоднократно. Реджинальд был самым чокнутым из группы. Однажды во время прыжка он так себя раскрутил, что, уже планируя, блеванул на случайного наблюдателя. Адам старался не принимать близко к сердцу такое поведение, но ужасно сожалел, что не совершил свой первый прыжок с отцом, который совершенно потерял интерес к парашютному спорту и стал своего рода отшельником года за четыре до этого, все еще был отшельником, по сути, а потому Адам страдал, находясь под опекой представителей своеобразного студенческого братства, чего всячески избегал в колледже.

Дальше, в глубине Базы, стояла «Сессна 182 Скайлайн» в ожидании ремонта, занятия, за которое отец Адама обычно брался с особым рвением, а теперь отдал на откуп пилотам. Вокруг на бетонном полу валялось множество шаров для боулинга, словно разноцветные яйца диковинных тварей. Их использовали в качестве груза, чтобы выдавить малейшие признаки воздуха из парашютов, но в основном скайдайверы, включая Айрин и Дэниэла, задействовали для этого свои лбы, потом грудь, предплечья и колени, припадая к каждому парашюту, словно это молитвенный коврик, направленный на вездесущую Мекку. Каждый из них молился молча, избавляясь от воздуха, чтобы после парашют мог на полную раскрыться в третьем измерении неба и мягко и безопасно донести их до Земли обетованной. В церемонию превратилась даже спортивная экипировка. Футуристические костюмы полуличной религии включали непродуваемые комбинезоны, обувь с подошвой из пены, мягкие шапочки, защитные очки в полимерной оправе, жесткие шлемы и автоматически срабатывающие устройства. На запястья пристегивались амулеты — высотомеры, чьи внутренние механические анероидные коробки помогали отслеживать, как сокращается расстояние их тел до земли.

Адам приступил к ритуалу псевдомолитвы над бирюзово-желтым парашютом:

— Никогда не замечал, что мы сейчас чем-то похожи на мусульман?

Нависший над своим парашютом и орудующий огромными предплечьями, Чарльз ответил: «Негры пустыни? Твою мать!»

— Это такой армейский жаргон?

— Неа, в детстве я научился материться на фильмах типа «Адский мотель». Курт Расселл. Роберт Лоджа. Зачетное дерьмо.

Адам обратил внимание на прозрачный бисер на лбу Чарльза, напоминающий спутники, движущиеся по орбите, и сам потер свою бровь рукавом в порыве подсознательной эмпатии.

— Как там было про лису?

— Здесь жарче, чем недавно выебанной лисе во время лесного пожара. Это в двух словах про погоду во Флориде.

— Как ты выдумываешь эту хрень?

— Это дар.

За смехом Айрин и Мухи Адам расслышал разговор Джереми с одним из гостей предстоящего мероприятия, лопоухим бритом. Он втирал ему, как во время предыдущего прыжка остался без основного парашюта. Джереми смаковал пересказ этой байки, словно в кругу у костра, и высота, когда он наконец выдернул страховочный шнур, уменьшалась с каждым разом. Адам думал — в конце концов окажется, что он вообще не дергал за шнур, а просто приземлился на ноги, как кошка, и спокойно пошел по своим делам.

Когда Чарльз стал укладывать парашют, в его движениях появилось некое напряжение.

— Кстати, ты знаешь, что означает «Аль-Каида»?

— Что?

— «База» на арабском.

Адам на мгновение остановился.

— Похоже на заговор.

Он оглянулся на Джереми, отметив притворное удивление на лице его единственного слушателя. Адам кивнул в их сторону:

— Опять Чудо купается в лучах собственной славы.

Несколько отвлеченный и с улыбкой, почти сошедшей с лица, Чарльз, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Все еще не сменив тему, он сказал:

— Но вот в чем главное отличие, мы-то прыгаем с самолетов, а не вместе с ними. На самом деле, многие люди рассказывали, что поначалу видели птиц.

— Птиц? — переспросил Адам, запихивая сложенный купол в парашютный чехол.

Чарльз проделывал ту же операцию, и они оба оставались на полу.

— Птиц. Не самолеты. Настоящих птиц, — объяснил он, — целую ебаную стаю. Говорили, что они клином пошли на таран башен. Чуть позже ходили слухи, что власти пытались принять «Закон о запрете пернатых». По нему стало бы незаконным держать чертовых птиц, даже если это обыкновенный попугай. Кроме того, это позволило бы специальным органам их задерживать. Отслеживать, контролировать небо, да всё, что угодно. Пусть и звучит как чушь собачья, но мне хотелось верить в эту версию развития событий, потому что я подумал: «А не больше ли здесь рационального? Не больше ли здесь рационального, чем в действиях случайных особей людского рода, которые почитают Бога, опасаются Его гнева и в то же время угоняют самолет?»

Адам знал, что разбередил старую рану Чарльза, поэтому просто ответил: «Тут нет ничего рационального».

— Да, ничего, — он кивнул, из-за чего по виску скользнуло несколько капель пота. Потянув за воротник рубашки, он их вытер. — По поводу твоего отца. Болтают тут всякое. Люди думают, по крайней мере они надеются, что в этом году он посетит мероприятие. Он-то как раз и поставил бы Чудо, этого тупорылого кретина, на место. Но даже спустя столько времени, и именно это, как по мне, кажется чертовски интригующим, есть такие, что считают, будто твой отец изобрел нечто новенькое.

— А ты что думаешь?

Чарльз подпер ладонью подбородок и скривил губы. В ожидании ответа Адаму показалось, что База застыла, словно солнце бросило якорь на закате и все разошлись по домам. Вместо привычного шума растекающейся по телу крови Адам слышал несмолкаемый вой, ветер, проникающий в вены, наполнивший их, когда он свалился оттуда.

— Знаешь, Адам, особенно в нынешние дни, мы живем в перевернутом мире.

О птице Феникс

Она была пылающей птицей и в то же время каким-то образом оставалась человеком. Перья выгорели, обнажив птичью плоть: наполовину сырую, наполовину обожженную. Она и любила это, и ненавидела. Это было и ее страхом, и чем-то знакомым. То есть еще до того, как ее охватит пламя, она всё знала. Вопреки отчаянью, тело ее светилось багрянцем, мгновенно превращаясь в пепел. Крылья спрессовались в угли. Она пыталась ощутить свои конечности, но ощущать было нечего. Она пыталась дышать без легких, моргать без век, любить в отсутствие сердца, кричать в отсутствие рта. Как только ей это удалось, ее тело вновь стало целым. Но не разум. Огонь лишь удалился в очаг в ее черепе неугасающим фитилем мозга. Вожделенными языками пламени в теменной кости — в ладонях бога огня. И в то же время она хотела лишь одного: загасить их, потушить пожар, симптомы дара-проклятия.

Перед глазами Адама, сторонним наблюдателем вошедшего в их спальню, она предстала нетронутой и необгоревшей, хотя извивалась и вращалась в пространстве над кроватью, подобно дельфийскому оракулу, опьяненному парами и диковинным зельем. Состояние Эвелин было более материальным, чем это, более постоянным, вырезанным в сером веществе и выписанным на мертвенно-бледных нервах ее тела. Адам бросился к ней, заключил в объятья, будто пытаясь ухватить дым, ласкал ее в густом тумане, сгущающемся, потом исчезающем, покуда не нащупал ребра, подчеркнутые усеченными выпуклостями грудей. Он зарылся носом в ее волосы, вдыхая запах цитруса, и сожалел, что не в состоянии изменить ее прошлое, избавить от того, что вызывает эти отголоски, подобно первородному греху.

Ее дыхание восстановилось, и, держа ее в объятьях, он вспомнил их первое прикосновение. Незадолго до этого они оба участвовали в университетской театральной группе, и Адам, облаченный в пурпурную гиматию и с бородой, играл проклятого царя Эдипа, а Эвелин в белом хитоне — страстную Иокасту. Хор в масках чередующимися голосами выражал то мольбу, то пророчества: «Внемли, о Зевсова дщерь! Светлоликую яви защиту в горе»[7]. Ужас Иокасты был убедительным, молитвы — искренними. Хотя некоторые строки дались Адаму с трудом, главным образом из-за искусственного тумана, вызывавшего раздражение кожи, голос его за прошлую ночь возмужал, окрепший от смелости и исцарапанный горем, поэтому его слова звучали не менее убедительно. Но кульминация наступила, когда Эдип увидел бездыханное тело матери, раскачивающееся в петле из простыней. Охваченный горем, он срывает с ее плеча золотую застежку и булавкой лишает себя зрения. Услышав крики, Иокаста сквозь мертвые веки смотрит на беспомощного Эдипа. Она высвобождается из смертельной петли и среди невнятного бормотания толпы в саване из света рампы нежно прижимает к груди истекающую кровью голову, безутешную в думах своих, ослепшую, но так много повидавшую.

Он гладил ее тело на ложе, чувствуя невидимые волоски, не пропуская ни единого изгиба, и она отвечала ему взаимностью, ее дыхание перешло на другую, возрастающую высоту. Он погрузил палец в спрятавшийся между ног пруд, горячий, как воды Флегетона[8]. Шумно хватая воздух, она сжала основание его копья. Эти сплетения и борьба сделали таксономию неясной: ее обезьяньи ступни с фалангами в белесых волосках, которые он стиснул, чтобы проникнуть еще глубже, рыбьи движения бедер, совиная влажность глаз, пустых и заполненных до краев в минуты облегчения — сказали ему, что внутри накопилось больше мудрости, чем любой из них мог хотя бы надеяться постичь. Тело ее стало амальгамацией эдемских животных, спина — стволом самого Древа. По команде он убрал волосы с ее затылка, положил руку на древесные сухожилия шеи и наполнил ее перламутровой жидкостью, затушив языки пламени, и так мир вернулся к ней.

После всего она ощущала жар его кожи, чувствовала вкус пепла на губах во время поцелуев и видела вспышки в темных уголках его рта посреди любовного шепота. В нем таился свой запас адского пламени. Прижавшись ухом к его груди, она настроилась на плавящееся ядро сердца и обвела взглядом комнату, распознавая миниатюрную белую доску у дверей, где она записывала неразборчивым курсивом перечень дел; раздувшийся книжный шкаф у дальней стены; на столе — зеленую бутылку с окостеневшей розой с Валентинова дня, минувшего уже пару месяцев назад; коллаж фотографий над комодом: одна, на которой кроха Эвелин улыбается, обнажив нижний ряд неразвитых зубов, словно младенец орка; другая — с Адамом и Эвелин на летнем отдыхе, окутанными синими оттенками Греции, с вырисовывающимся на заднем плане Парфеноном. Если б она отметила всё, что окружало ее во время приступа паники, она бы увидела всего лишь эффигии в рамках и симулякры квартирной обстановки, тем самым усугубив свой кошмар.

Даже когда они лежали вместе, сплетя руки и ноги, раскинув их либо внутри, либо между фрагментами пазла влажных тел, пусть и едва заметно, мерцали янтарные угли мозга Эвелин. Ее существование для Адама и воображаемое, и от мира сего, но для самой Эвелин оно являлось чем-то иным из-за червоточины ее воспитания. Ей вспомнился их первый раз, когда она распростерлась нагая при распятии. Он был центурионом Лонгином и постепенно пронзал ее своим копьем, испытывая благоговейный трепет от смеси крови и маточной слизи. В ее ушах звучала труба Гавриила и хлестала ее вожделение сверхинстинктивной потребностью. Действительно, она неоднократно представляла Адама архангелом, стоящим между небом и землей с обнаженным мечом, пронзающим ее плоть теплой змеевидной сталью…

Ощущая отзвук напряжения на ее коже, Адам хотел убедиться, что ее мысли далеки от огня, насколько возможно, от своего фанатичного отца, от серы его убеждений, коими тот жег ее когда-то, поэтому он спросил об учебе. Для нее именно учеба была панацеей от злокачественных догм и эсхатологии, ставших частью кода ее ДНК. Оставив отца и церковь в пятнадцать лет, она занялась самообразованием, засиживаясь ежедневно за книгами в местной библиотеке, устраиваясь на разные работы с испытательным сроком до тех пор, пока через несколько лет не заслужила престижную стипендию. И даже вопреки тому, что она чувствовала себя куда комфортнее, занимаясь самостоятельно, не привыкнув подстраиваться под программу обучения, Эвелин добилась превосходных успехов и по учебным дисциплинам.

Она сказала:

— У меня скоро выпускные экзамены. Я очень переживаю.

— Ты же сделала большую часть работы еще до начала занятий.

— Я не могу расслабиться, пока их не сдам. Зависло у меня над головой.

— Я знаю.

— Я ненормальная.

— За это я тебя и люблю. Зачем мне кто-то нормальный?

Иногда по движению ее глаз, век, скорее мигающих, чем моргающих, Адам видел, что она вспоминала, видела ее — огненную птицу из детства, воспарившую, широко расправив крылья, над объятой пламенем пшеницей. Случалось, она вспоминала птицу в человечьем обличье, распятого Христа в полете. То была самая прочная привязка к ее прошлому, тот образ.

— Никому не следует со мной связываться.

— Эви.

Независимо от частоты он знал, что в состоянии защитить ее от панических атак, но вот приступы самоуничижения вредили ему не меньше, чем ей, подчеркивая их полную беспомощность.

— Я обуза для всех.

— Не правда.

— Разве мир не стал бы лучше без меня?

— Да что там мир, Вселенная не смогла бы существовать без тебя.

Эти слова заставили ее задуматься. Она знала, что это неправда, но сама мысль, слова, сорвавшиеся одним предложением с уст Адама, заставили ее успокоиться, почувствовать себя защищенной, желанной, освободив ее разум.

— Как думаешь, а какое на вкус облако?

Он повернулся и прижался лбом к ее щеке.

— Облако? Да вроде никакое, на самом деле.

— Это не смешно, — сказала она. — Подумай.

— Ну, хорошо… как рисовый пудинг.

— Да? А я думала, что у него вкус, как если высунуть язык из окна машины.

— Хм.

— А как звучит красный?

Он пригладил губами хрупкие волоски на ее предплечьях.

— Не знаю.

— Придумай что-нибудь, — сказала она, взъерошив пальцами завитки на его голове.

— Возможно, как хлюпанье крови в венах, хотя не совсем как в сердце.

— Думаешь?

— Типа, когда вены как реки. Твой вариант?

— Как много чего.

— Выбери что-нибудь одно.

Она легонько дунула ему в слуховой канал.

— Как выходящий пар… Теперь твоя очередь задавать вопросы.

Ее голубые ногти на ногах защекотали его ступню, и он скорчился, поджав ногу.

— Эй.

Она ткнула ему в пупок.

— Спрашивай.

Его веки почти закрылись, когда он посмотрел вниз.

— А если бы ступни могли думать?

— Тогда бы они были грустные и потные.

— Точно.

— Им бы всегда приходилось носить людей на своих спинах, подобно Атласу.

Он поцеловал ее нежный подбородок. Своей ступней, широкой и округлой, с участком полузакрученных волосков, он пощекотал ее в ответ. Ее звонкий смех заставил его улыбнуться, и в уголках губ появились, словно вырезанные, складки, она сжала его крепче.

— Адам…?

— Что, Эви?

— Какими будут пятки у нашего малыша?

Он вновь улыбнулся.

— В моем представлении, что-то среднее между пятками обезьяны и хоббита.

— Я уже могу представить, как он топает в парке, балансируя на пухленьких коротких ходулях.

— Он?

— Я чувствую, что это будет он.

— И тебе не хочется девочку?

— Может быть, каждого по одному.

Дотронувшись пальцем до краешка ее подбородка, он повернул к себе ее лицо.

— Ты будешь самой лучшей матерью.

Она натянула одеяло им на головы, и огромный мир перестал существовать. В кромешной тьме лишь их губы, их глаза.

— Как мы его назовем? — спросила она.

— Стив.

— Дэвид.

— Бенджамин.

— Томас.

— Александр.

— Ну, я не знаю, — сказала она, и ее дыхание было как поток синтетической ночи. — Джеймс.

— Улисс.

— Нет. Кристофер.

— Нет. Мэттью.

— Дилан.

— Стивен.

— Ты уже говорил.

— Да вроде нет.

Имена для незачатого, думала она, такие же бессчетные, как дороги будущего.

— Это безнадежно.

* * *

Сердце Адама было стихийным и капризным. Бессонными ночами этот орган, разгоняющий кровь по телу, плавал, подобно рыбе, в грудной клетке, то в левом, то в правом подреберье, а иногда находил пристанище в глотке. В ужасе он бросался проверять пульс на запястье, на шее, чтобы убедиться, действительно ли оно на месте. Именно тогда он начинал ощущать хаотичные конвульсии. Мощные толчки. Волна за волной разносила по телу кровь. Наивысшей точки страх достигал, когда кончики двух его пальцев чувствовали, как сердце замирало — всего лишь на десятую долю секунды — а затем продолжало свою работу, как ни в чем не бывало. В поисках удобного положения для сна ему приходилось выбирать такое, что позволяло бы в равной степени избавляться от бешеного ритма и в то же время ощущать его легкое вздрагивание и засыпать, зная, что оно на месте. Когда он наконец-то нашел нужную позу, сжимая в своей ладони ладонь Эвелин, то подумал, насколько они оба искалечены. Клапан его сердца, возможно, и что-то у нее, что сложно обозначить, где-то на мосту между мозгом и разумом, на самой арке. Его сердце могло стать ее замковым камнем…

— Адам…

— Ты что, не спишь, Эви?

— Я уже так сильно люблю нашего ребенка.

— Я тоже, — сказал он.

— Он будет ангелом.

И тут, подобно тому, как благодаря случайно возникшему знаку вспоминается сон, он взлетел, унесенный вверх сумасшедшим порывом ветра, и вспомнил то, что явилось ему во время падения: серебристочешуйчатый ангел с расправленными крыльями и солнцем на месте головы.

Некий механизм

На третий день глаза Ады резко распахнулись, и стекла на земле, на веках, позволили ей увидеть лишь элементы света. Она выкарабкалась из сверкающей пустоты. Листок за листком. Вспышка за вспышкой. Она была человеком, рожденным в вороньем гнезде, ее собственная кровь высохла, как околоплодная жидкость. Она ощупала свое изрезанное осколками лицо и начала выдавливать ромбовидные кусочки стекла, словно карбункулы. Частями ее плоть отсутствовала, обнажая алые мышцы, ее анатомию на открытом воздухе. Левая рука было сломана со смещением назад, дальше линии выпрямления, которую обеспечивал локоть, бесполезный якорь из кожи и кости. Рабочей правой рукой она собрала стеклянные хлопья и сложила в изодранный карман. Она помнила падение. Не вниз, а вперед, подобно тому, как спотыкаешься о землю.

Среди листьев виднелось битое стекло, и она пошла по его следу, попутно собирая осколки. Хрустальные хлебные крошки. Вскоре она замерла в удивлении. След ихора с металлическим и перламутровым оттенком на земле ее озадачил. Его блеск жег ей глаза, не позволяя смотреть на него дольше пары секунд. Тогда, осознав причину своего страха, она подошла к склонившемуся дереву, скрывавшему Его лик. Неужели этот Бог принес Его ей в жертву? Нет. Тот дар прошел. Краш-тест: лобовой удар. Венец из терновника. Небольшое смещение. Стигмата. Боковой удар. Святое копье. Смещение средней тяжести. Гробница, высеченная из камня. Опрокидывание. В дальнейшем она бы приняла Его в новом, воскресшем виде. Нет, это не было жертвой. Она совершила богоубийство.

Ада наклонилась и поцеловала покореженный капот, вымазав пылью губы. Изуродованная рука легонько коснулась края погнутого бампера будто бы в знак примирения. Единственная уцелевшая лампочка глаза Божьего мерцала тусклым светом, желчным от досады, немногословным от гнева. Она следовала за Ним, но сбилась с пути. Свернула с шоссе налево на лесную дорогу. Шоссе осталось там вдалеке и что-то тихо напевало. Но она не всегда была такой. Она изучала Слово. 1–9: Если ваш ремень безопасности пристегнут и отрегулирован надлежащим образом, и вы сидите прямо, откинувшись на спинку сиденья, а ноги расположены на полу, вероятность того, что вы пострадаете или погибнете в результате столкновения и/или степень повреждений значительно снижается. 1–51: Треснувшее лобовое стекло следует немедленно заменить, прибегнув к помощи профессионала на станции технического обслуживания. Заповеди: Повинуйся дорожным знакам. Пребывай на своей полосе. Следуй на безопасном расстоянии. Соблюдай преимущества проезда. Она могла цитировать Книгу слово в слово, но поклонение не рождается из усердности.

Грех вероотступничества ныне засел в самом основании ее вины, ее раскаяния. Она потащилась наверх по укрытому листвой холму, меж деревьев, и в очередной раз стала свидетельницей того, какой должна быть религия. Извилистой. Одновременной. Неуклонной. Пониженная до ранга автостопщицы, она просто стояла и зачарованно смотрела, пока такой нужный свет фар не явил ей дороги. Ближний свет. Дальний свет. Галоген. Она следила за ними затуманенным взглядом. Эти фары, рассекающие темное шоссе, сдвоенные звезды, движущиеся синхронно с замощенной планетой. V=S/T[9]. Трехфакторный Бог. Когда мимо одно за другим проносились грохочущие божества, она машинально подняла к лицу правую руку. Сознательно доведя до конца жест, она завела упавший локон в расщелину между черепом и ухом. Рев после нажатия педали газа. Визг тормозов. Беспощадный и бесповоротный. Доверие к проезжающему автомобилю — это и есть самый неизмеримый акт веры. Всё, что для этого необходимо — малейший поворот к свету, и твой мир настигнет кара. Создания, погибшие под колесами, лежат в лужах крови с вывихнутыми конечностями, да будет вам известно. Доказательство антисозидания. Совсем рядом — она уловила смрад — лежал последователь этой логики. Относительно недавно это был енот, теперь же — наполненная кровью чаша грудной клетки. Она подошла ближе. Темные опарыши и еще более темные мухи кишмя кишели на трупе, пытаясь воссоздать его заново. Разложение, как освящающий ладан кадильницы. Она встала на колени, при этом левая рука по-обезьяньи опустилась на траву костяшками. Пара-тройка грифов, сутулых священников этого доминиона в черных сутанах, кивали в ее сторону. Левой рукой она содрала часть плоти енота, лишенной шерсти, погрузила ее в гемоглобиновое вино и приложила к языку. Причастие, что приготовлено эластомерными руками Бога. Пресуществление, что нетребуемо.

Но всё тщетно. Ада была внутри Божьей любви — кожаная обивка, AM/FM радиоприемник с CD-плеером, многочисленные светодиоды приборной панели, заправленный хладагентом кондиционер. На скорости в 90–100–110 миль в час шоссе что-то напевает, ветер — его дыхание, непрерывный и одновременный вдох-выдох. Святой Дух. Но она ослушалась, полиэстерный ремень безопасности отстегнут, и она изгнана. Сквозь защитное стекло на полиуретановом герметике. Она родилась заново в осколках, хоть и была проклята разрывом молекулярной связи.

Кардиология

— Я попрошу вас сделать несколько глубоких вдохов. Вам всего лишь нужно повернуться к экрану, и вы увидите.

Это было статическое очертание, ультразвуковое сосредоточение. Что за фокусы подвластны этой священной машине! Вот она, душа, как на блюдечке.

— Вы видите это? — спросил доктор, указывая на полтергейста. Он имел в виду что-то похожее на едва заметную задержку воспроизведения. Морщинистое, как морда у мопса, лицо выдавало скрытое любопытство.

— Да, — ответил Адам.

— И вы это почувствовали?

— Почувствовал.

— Для вас в этом нет ничего необычного?

— Ничего необычного.

— Хм, понятно. Не могли бы вы перевернутся на бок, чтобы мы имели возможность получше разглядеть?

Инструмент скользил по гелю вдоль ребер, словно по льду.

— Здесь.

Несомненно, ультразвук напомнил ему о фантасмагорических свойствах его сердца, но, сколько бы ему ни хотелось, большей частью подсознательно, обратного, это был более чем органичный орган. Его несовершенство нашло подтверждение. Преждевременное сокращение желудочков. Когда сердце стучит, стук, стук-стук, а потом вследствие этого дополнительного сжатия не стучит, а затем стучит с усиленной энергией, компенсируя задержку. Он представил, что в этот промежуток могло стать причиной его отключки. Клапан остановившегося сердца как портал к провидению.

* * *

Вдоль стен отцовских апартаментов и на большей части пола стояли, раскачиваясь, стопки книг. Адам осторожно пробирался через этот мегаполис из вавилонских башен, где выпавшие страницы валялись на полу, а легкие пылевые вихри разносили мускус. Обрывки невостребованных мыслей крутились, словно перекати-поле. Золотые рыбки суетливо сновали из одной расщелины в другую. Это была отцовская величественная обитель знаний, в которой его яйценосный разум высиживал зародыши своих идей. Извивающиеся хребты башен могли рассказать о хиромантии, актинобиологии, краниологии, астрономии и криптозоологии. Ни одна из областей науки не имела противопоказаний, не была четко выраженной или наоборот. На самом деле, чем замысловатее предмет, тем с большим наслаждением отец раскрывал его потенциал, чтобы явить миру фактическое. Все его великие открытия стали следствием тщательного смешивания обоих ингредиентов.

Идя на цыпочках в зыбком гроте из позолоченных книг, Адам приблизился к отцу, сидевшему за письменным столом. Сгорбленный, с изогнутым телом, он напоминал осиротевшего птенца. Он, несомненно, попал в плен всепоглощающей головоломки, которая, Адам знал это наверняка, была философской или математической. Когда отец обернулся, глаза его были бесформенными, сфокусированными одновременно на всём и ни на чем, слепые, но всезнающие. Адам понял, что они закрыты, и лишь его уши или чувство пещерного животного улавливали чье-то неясное присутствие. Возможно, он медитировал над черно-синими венами, вмурованными ему под кожу. Что могла рассказать ему собственная кровь? Где-то в этих клетках ДНК предсказывала прошлое и будущее, а из их перекачки и состояло настоящее. Генетика и гематология являлись лишь частью космической картины. Флебология была необходима для поддержания конструкций, окольцевавших драгоценную жидкость. Подойдя ближе, Адам положил руку на отцовскую спину, ощущая затвердевший, напоминающий мешок из-под картошки материал его темно-коричневого комбинезона для прыжков. От отца пахло чем-то металлическим. Он устремил взгляд в стол, уперев большой палец в височную впадину, оставив кончики остальных вдоль венечного шва, из чего можно было сделать вывод, что френология некоторым образом объясняет ситуацию.

— Отец.

На этот раз он повернулся куда поспешнее и открыл гетерохроматические глаза, одновременно с этим вздохнув: в свинцовом лесу его левой радужки читалась иридиология, в красноглинистой пещере правой — офтальмология. Вздох также — разве бывает иначе? — свидетельствовал о пульмонологии. Объектом его назидательной жажды на самом деле являлся не страх смерти, а страх, что болезнь охватит тело. Отец был ипохондриком, желавшим освободиться от своей телесной формы.

— Было б легче жить, сохранив лишь жизнедеятельность мозга, — сказал он однажды Адаму перед тем, как стать герметичным в поисках герметизма. — Не нужно пить… Гидрология. — Не нужно есть… Гастрономия. — Не нужно спать… Полисомнография. — Всё, что нужно, — лишь сознавать.

— Что сознавать? — спросил Адам.

Отец положил руки ему на плечи: «Всё».

Сейчас, когда глаза отца зафиксировали присутствие сына, он улыбнулся, и мышцы его щек задрожали от усталости. Его лоб, уши и руки усеивали веснушки, как и промежутки между пальцами, которыми он ловко прикрыл рисунок так, что Адам едва успел различить человеческий скелет. Другой рукой отец сгреб книжку в пятнах плесени и спрятал всё изображение, оставив лишь кое-какие записи. Но его почерк практически невозможно было разобрать — следствие суеты пальцев, пытающихся каракулями передать мысль, чья продолжительность жизни короче, чем у поденки. Эти наброски в стиле да Винчи, записи и блокноты, которыми был завален весь стол, напомнили Адаму весь тот хлам на столах времен его детства, но никогда в таком огромном количестве, в стопках, наклонившихся так угрожающе, словно Пизанская башня. Когда однажды маленький Адам набрался смелости тайком узреть содержание одной из них, его охватил благоговейный страх при виде иероглифов и морфологических схем. Он подумал, что они не от мира сего, но в глубине своего замешательства он всё же чувствовал, что это светокопии существования и искры эпистемологии.

— Адам, — сказал отец и сглотнул, кадык с трудом скользнул вверх под дряблой кожей. Зажмурив глаза, он словно пытался отделаться от призрачной фигуры сына, этого подменыша. — Это ты?

— Решил заглянуть проверить, как ты.

— Эге. — Отец медленно возвращался в реальный мир, не столько пробуждение, скорее нежелание вспоминать о прежней жизни. — Ты же знаешь, я сам могу о себе позаботиться. Присаживайся.

Отец откинулся в кресле и отодвинул в сторону часть педагогического барахла. Адам вытащил из-под завалов стул и, повинуясь усилию тщедушной руки, сжимающей ему предплечье, сел рядом с отцом, который сразу стал прикрывать книгами по остеологии и хирургии видимую часть своей работы.

— Что это за книги? Ты болен?

— Я болен с детства. Болезнь не дает мне остановиться.

— Не говори так.

Несмотря на то, что он практически являлся узником своего жилища, лицо его было загорелым до неясной кислотной матовости. Свидетельство всего того времени, что отец провел в пограничной зоне атмосферы под дождем излучения.

— Я рассматриваю болезнь как нечто непостоянное, как это обычно и кажется, но последняя, увы, растягивается до конца, не так ли? — Он задумался над этой теорией. — Не слушай меня, я… я зашел в тупик.

Адам подпер кулаком челюсть: «Значит ты всё-таки над чем-то работаешь?»

— Для этого требуется всё, что я знаю, даже больше, гораздо больше. Насколько я понимаю, ходят слухи.

Адам думал об одержимости отца тем, как решать проблемы, будь то логические или парадоксальные, практические или теоретические. Его маниакальный характер придавал схеме создания некое изящество в обмен на энтропию как разума, так и тела. Он отдавал всего себя вселенной.

— О тебе все беспокоятся, отец.

— Передай им, что не стоит. На кону грандиозное открытие.

— Ты о чем?

Страницы продолжали сыпаться, и, когда они соприкасались, звучала тихая мелодия бумажных обрывков.

— Я не могу… не хочу говорить об этом. Мне необходимо чем-то отвлечься.

— Здесь ты его не найдешь.

— Я не могу уйти, пока не могу.

Он резко вдохнул, и плавающие в свете пылинки роем рванули ему в ноздри. Последующий за этим кашель он задушил ладонью.

— В промежутках между своими мыслями — своей работой — я наслаждаюсь самыми изысканными из воспоминаний… когда ты рос, я понимал, что не знаю всего. Настойчивость твоих «Что», очарование твоих «Как», бесконечность твоих «Почему». И я до сих пор не знаю. Если знать всё, в чем тогда предназначение языка? Загадка необходима. Ты объяснил мне значение постановки вопроса. Я старался, как мог, отвечая тебе. Когда ты был такого роста, — он жестом показал стопку в девятнадцать книг, — я рассказал тебе, что солнце — это звезда, и что звезды — это горнила, где готовятся тяжелые элементы. Из которых сделаны мы. То, что я знал, вызвало у тебя миллион вытекающих из этого вопросов. То, чего не знал, породило миллиард. — Он развел в стороны худые, словно фаланги, руки.

Адам улыбался, смущенный миниатюрностью образа требовавшего ответа мальчишки и собственной необузданностью, хотя испытывал при этом ни с чем не сравнимую ностальгию.

— Хочется верить, что я никогда не умолкал.

— Ты получил свою степень, и я по-прежнему этим горжусь. Как и твоей профессией журналиста. Разве она не завязана на вопросах?

— Не совсем, — возразил Адам. Разговор о работе невольно задел факт, который негласно опускался, что он не посвятил себя по примеру отца точным или гуманитарным наукам. Если бы он сделал это в любой должности, ему бы не были присущи такой фанатизм или страсть, как тогда, когда он еще оставался любопытным ребенком.

Воспоминания продолжали просачиваться сквозь отвердевшие складки отцовского гиппокампа.

— Меня звали Атомом. Небо, ветер, воздух — то была моя стихия. В интервью, ты знаешь эту историю, я описал свои ощущения во время падения — как отдельный атом в окружении других атомов. В этом заключалась вся прелесть. Я был одним из них, но не единственным. Ты же единственный в своем роде Адам. — Он как мог сдерживал слезы. — Ты родился таким крохотным, лицо — розовая карстовая воронка, глаза — просто точки света. Ты родился слишком рано, и поэтому первые несколько недель мне приходилось наблюдать за тобой, подвешенным в пузыре с ИВЛ. — Он нахмурился, и Адам заметил, что кожа у него потрескалась, как метаморфическая горная порода. — От тебя отходили трубки… Но посмотри сейчас, мое первое и единственное человеческое творение, мой крепкий сын.

— Это любопытно. Я видел сны, в которых нечто подобное на дерево вырастало у меня внутри. И я ощущал лишь тяжесть, грунт. Мои детские воспоминания похожи. Сплошь нечеткие расплывчатые ощущения.

— Чем это вызвано?

— Я не знаю. Это нормально?

— Я мало что помню из своего детства, но, нравится мне это или нет, я стар. Мне нужен определенный стимул. Но ты, ты молод. — Он запнулся, его губы составили вопрос, который предстояло вытолкнуть горлу. — У тебя было плохое детство?

— Нет, — ответил Адам, вспомнив развод родителей, событие, схожее с разрывом его corpus callosum[10] — двух принудительно безмолвных полушарий мозга. — Это здесь ни при чем. Мне приходят на память некоторые моменты, если хорошенько постараться, как, как, например, тот, когда ты разрешил мне взять один из своих старых парашютов, чтобы сделать крепость, или, или тот, когда ты привез нас с матерью в японские сады, что стало полной неожиданностью. В тот момент она больше напоминала ребенка, чем я.

— Это… это на самом деле так тяжело — быть с кем-то связанным, затем взять и эту связь оборвать. Даже хуже — осознавать, возможно, тебе неприятно это слышать, что связи между мной и ней вообще никогда не было. Нам казалось, что мы одна волна, но при близком рассмотрении мы оказались лишь разрозненными частицами.

Адам откинулся на спинку и скрестил руки на груди.

— И какая роль в этом отводится мне?

— Невозможно находиться в двух местах одновременно. Даже если бы ты попытался, а я знаю, что ты пытался. Так что не стоит себя винить. В двух местах одновременно. Этим занимается квантовая механика.

— Мы говорим о живых людях, а не о волнах и частицах.

Отец кивнул.

— Я знаю, сын. Думаю, это исключительно мое понимание смысла жизни. Если я какой вывод и сделал, так лишь о том, что светопреломление является доказательством того, что реальность — вопрос угла зрения.

Внимание обоих привлек солнечный луч, разрезанный плотными занавесками окна, почти доверху заставленного книгами. Отец провел ладонью сквозь него, безрезультатно.

— Ты вообще ее навещал?

— Последний раз я ее видел больше года назад, если не ошибаюсь. После этого, я, хм, я не помню.

— Понятно… Знаешь, сын, если бы я мог как-то по-другому…

— Ей хуже.

— Плохо, что так вышло.

Он закусил губу.

— Да, плохо.

Еще одна капля мнемонической жидкости.

— Твоя первая подружка. Когда это было? В третьем классе? У матери случился нервный приступ, словно ты собирался сбежать с ней и пожениться. Она была крохотная и застенчивая, как лесная нимфа. А я дразнил тебя сатиром. Но, конечно, всё было не так. Ты тоже был застенчивый. Кажется, вы всего раз держались за руки в моем присутствии.

— Скорее всего, даже не держались.

— Такой юный. По правде говоря, слишком юный. А как долго вы с… как бишь ее зовут?

— Эвелин.

— Да. С Эвелин.

— Около двух с половиной лет. Знаю, что по большому счету это небольшой срок, но мы похожи и вместе повзрослели. Она называет это «родственные души», хотя и в шутку. Поскольку ничего лучше не придумаешь, я бы сказал, что это точно про нас.

— Когда она заканчивает учебу?

— В конце года. Мы подумываем поехать на некоторое время за границу.

— В Грецию?

— Вполне возможно.

Отец вспомнил летнее погружение в Эгейское море.

— Это мистическое место.

— Куда-нибудь в Европу. Возможно, Эвелин захочет получить научную степень по психологии. Она очень много думает о помощи нуждающимся. А я мог бы писать.

— Я хочу, чтобы вы были счастливы. На самом деле. Ее стремления великолепны.

Радужный жук, дальний потомок скарабея, пробежал у них под ногами.

— Она слишком неравнодушная, часто в ущерб себе, по крайней мере, так было раньше. А касательно здоровья она такая же мнительная, как и ты.

— Ипохондрик, да? Не самое лучшее качество, — он присвистнул носом.

Адам вспомнил, как всякий раз отец ощупывал свое тело на предмет уплотнений и болезненных ощущений. Он никогда так не делал ни с Адамом, ни с матерью, только с собой, и, если находил что-то подозрительное, то трясся, потел и мямлил. Потом закрывался у себя в кабинете, раздевался и пытался поставить себе диагноз по медицинским книгам. Как-то раз страдания отцу причинил ноготь, вросший в палец ноги, тот распух, и при малейшем нажатии из него выделялся гной. Отец вбил себе в голову, что единственным средством предотвратить распространение инфекции является ампутация. После яростных возражений спокойная настойчивость матери взяла верх, последовал визит к врачу с последующим незначительным хирургическим вмешательством по удалению части ногтя. Худшее случилось почти под конец их брака, когда отец начал рассказывать, что его конечности частично отмерли и только «имитируют жизнь» и что лишь вопрос времени, когда эта абстрактная чума охватит его тело полностью. Из-за всей канители, связанной с разводом родителей, эти опасения так и не получили должного внимания со стороны Адама или матери, и с тех пор отец об этом никогда не вспоминал. Так и неизвестно, нашлось ли средство от этой болезни и было ли оно применено после его собственного исследования, а также степень заразности или отсутствие оной.

— Я не собирался об этом говорить, — Адам посмотрел на лежавшие в паутине под столом ручки и карандаши, а также на жука, едва различимого в тусклом свете, — но Эви настояла, чтобы я сегодня утром сходил к врачу.

— В чем дело? Что ты от меня скрываешь?

— Не знаю, отец. Что-то случилось.

Он приложил ладонь к груди Адама, задержал на некоторое время, вбирая эластичную механику кардиологии и, возможно, призрачное электричество теологии.

Адам заметил, как вздрагивал ломкий мост отцовской руки.

— У тебя ведь тоже такое бывает?

Его улыбка была странной сама по себе.

— Ты ведь знаешь, у меня бывает всё.

— С тобой такое случалось?

— Не могу сказать наверняка.

— Ты здесь из-за этого? Из-за этого ты занят всем этим?

Вокруг раскатился несмолкаемый вой, но никто даже не вздрогнул. Когда он стих, каждый из них исследовал языком ротовую полость, словно пытаясь попробовать на вкус небеса.

— И всё же, — настаивал Адам.

— Я бы объяснил, если б мог. Надеюсь, что время расставит всё по местам.

— Сколько еще ждать, отец?

— Я приближаюсь к разгадке. Моя работа, мои поиски — всё это не напрасно. Знаю, что ты хочешь познакомить меня с Эвелин. Знаю, что все на Базе скучают по мне. Знаю, что я ужасно долго пренебрегал твоей матерью, еще до всего этого, до ухода. Я привык повторять, что ни о чем не жалею, но больно от того, что это не так. Всё, что я могу тебе сказать, то над чем я сейчас работаю — это не для скайдайверов или ученых, это жизненно важно для нас, абсолютно для всех нас.

— Так что же все-таки с твоим здоровьем? Мне предстоит сделать еще ряд тестов, а тебе? Ты уверен, что твоя патология протекает в легкой форме?

Адам заметил педологическое озарение, словно атомное солнце в глазах отца.

— Разумный замысел, — хмыкнул он. — Не удивился бы, если бы наши тела были слеплены из праха земного, как говорится в Священном Писании.

Рыбоподобная

Тэсса плавала рыбой среди рыб, тело с чешуей и плавниками. Звук бурлящей воды напоминал эхо-камеру. Затем она стала ни рыбой, ни младенцем, а еще не родившимся ребенком. Зародышем она плавала на спине в красновато-коричневом море материнской утробы. Она по-прежнему ощущала присутствие рыб по сторонам и вокруг себя. Что вы делаете внутри моей матери? — обращалась она к рыбьей стайке. — Это мой дом. Склизкие создания смотрели на нее своими всезнающими глазами. Это наша стихия, а не твоя, — отвечали они. Затем она снова превратилась в человеческого детеныша в дрожащих водах реки, как это всегда случалось. Но сейчас она была прозрачной, сквозь ее желейное тело виднелись иссиня-красные вены, еще глубже — мягкий мел скелета. Я не одна из вас, — сказала она. Они подплыли совсем близко, словно чтобы прошептать на ухо: «Да, ты не одна из нас». Ее глаза скользнули, будто яичные желтки, к стенке головы над хрупкими висками. У челюстного сустава появились трещинки. Она подумала, что, если хорошо постарается, то сможет приспособиться к этому потустороннему миру. Я могу стать частью вашей семьи? — спросила она. Пять из них рассмеялись, и из их розовых ртов вырвались жемчужные пузырьки. Затем они исчезли. Исчезла вода. Исчезла и она.

Поросший травой холмик был колыбелью, в которой она проснулась. Промокшая одежда — покрывалом. Висящее над головой солнце с облаками ходили по кругу. Этот мир не имел запаха, как и тот, другой. Ее мучили колики. Живот раздулся от маленьких сверкающих шариков. Тысячи пульсирующих рыбьих икринок. В своем воображении она хватала воздух — задыхалась — вопила со всё нарастающей силой, пока какая-то женщина не подошла к этой заблудившейся бродяжке.

— О, боже… на помощь! Кто-нибудь, помогите!

Ей надавливали на живот, вдыхали воздух в заполненные водой легкие. Что такое кислород? Яд. Это не прекращалось несколько часов, пока она не извергла драгоценные икринки и недоразвитые организмы, что беспомощно барахтались на полу. Ее живот вновь был плоским, но с золотистыми растяжками, собравшимися возле пупка. За всё время путешествия водами Стикса она впервые вдохнула яд. Мать и отец, врачи и медсестры, знакомые и незнакомые лица окружили ее койку. Они смотрели на нее, словно на посланницу из преисподней, будто она сжимала, как погремушку, скипетр Гермеса, а из щиколоток пробивались крохотные крылышки. Но это было не так. Она вернулась всего лишь бессмертным ребенком.

Земля — облака

Вечернее сияние высветило силуэты падающих из последней группы. Какие-то скайдайверы слонялись в окрестностях Базы перед тем, как пойти домой. Адам и Чарльз заказали еду на вынос в «Идеальном местечке» и отнесли ее в комнату отдыха, оформленную в стиле пристанища хиппарей в каких-то пятнадцати метрах от Базы. Базу построили приблизительно в 1980-м, поэтому никто уже не помнил подробности выбора подобного декора. Большинство завсегдатаев, особенно Реджинальд, первым делом хватали размалеванные бонги и мачтообразные кальяны, словно те были частью их безымянной религии, ритуальными предметами, что посвящены вызванным благовониями и наркотиками откровениям. За прошедшие годы Базу неоднократно реконструировали, но каким-то образом именно это помещение сохранилось в янтарном свете неугасающих лавовых светильников и вездесущем дыму несметного количества сожженной травы.

Адам сидел в желатиновом кресле-мешке цвета мультяшного мозга. Чарльз сделал выбор в пользу самого нормального, с его точки зрения, предмета мебели — красной трехногой табуретки, которая, кажется, становилась ниже всякий раз, когда он на нее садился. Иногда из какого-то загадочного уголка раздавался звон колоколов, то ли с потолка, то ли откуда-то снизу, из-под ног или из-за голов. Тактика нью-эйджевой медицины, которая формально перегруппировывала ци[11] окружающих. Они развернули упаковку с горячими крылышками, и Чарльз аккуратно разделил пиццу на куски на большом столе в виде сердца. При этом был скрупулезно учтен размер каждого куска, и Адам уже почти готов был предположить, что он вот-вот достанет линейку. Когда дело касалось еды, Чарльз не доверял никому, даже Адаму — осторожность, приобретенная в армейских столовых. У него также постоянно, хотя и в легкой форме, случались приступы тревоги, из-за чего он вцеплялся в предметы (особенно доставалось рулю) сильнее, чем необходимо. Рукопожатия следовало рассматривать как обоснованную угрозу получить травму.

Чарльз сложил свой кусок пиццы так, что из него выступила маслянистая жидкость, но, поднеся его ко рту, внезапно остановился: «Пить?»

Во время еды у Адама была привычка вытягивать шею, как черепаха. Проглотив первый кусок курятины, он открыл рот, прерывисто дыша, и замахал рукой, загоняя в него воздух.

— Ты прав.

Хлопнув себя по колену, Чарльз зашелся коротким низким смешком.

— Говорил тебе. Потерпи.

Чарльз подошел к мини-холодильнику и достал шестерик пива. Табурет предупреждающе крякнул, когда он на него плюхнулся.

— Тут в соусе едва ли щепотка «призрачного перца»[12], но этого достаточно, чтобы у большинства из задницы дым пошел. А прикинь, если засадить целую связку.

Чарльз вытянул жестянку из пластиковой упаковки и передал Адаму.

Разговаривая с наполовину высунутым языком, тот сказал: «Пивом жажду не утолить».

— Будь мужиком. Оно загасит огонь.

Они оба потянули за кольца жестянок, из которых синхронно вырвалось такое приятное п-шшш.

— Ты когда-нибудь высирал пробку?

Адам прополоскал рот жидкостью с зерновым пивным вкусом, а затем вытерся салфеткой.

— Что?

— Ну, понял, когда затвердевший кусок с шумом вылетает, а потом одна жидкость?

— Я, вообще-то, ем.

— Такая еда всегда так выходит, по крайней мере, у меня. Просто предупредил.

Нахмурившись, Адам втянул шею, набив рот щиплющей курятиной, и залил вдогонку еще пива. Во рту всё горело, словно после иглоукалывания.

— А как насчет срачки-изнасилования, — продолжал Чарльз, — когда выходит так херово, что кажется, будто тебя трахают в жопу?

— Боже, Чарльз.

— Это чистой воды халатность с твоей стороны.

Чарльз потянул пиво и посмаковал, как вино, короткая тонкая полоска пены появилась на его губе, затем сделал затяжной глоток.

— Ты вообще собираешься есть?

— Я уже почти приступил, — Чарльз потер руки и измерил запас крылышек и пиццы. Подняв глаза на Адама, он спросил: «А знаешь, что японцы удумали?»

— Застольный разговор для поднятия аппетита продолжается? — Адам бросил крылышко обратно на тарелку, соус на которой приобрел слегка багряный оттенок из-за ряда перегоревших черных ламп на потолке.

— Че ты такой нежный, Эмили Пост[13].

— Ладно, валяй.

— Там действительно можно изменить температуру сидушки, а когда справишься, тебе на задницу брызгает водой. Кто бы мог подумать, что япошки так пекутся о своем комфорте?

Вновь сложив пиццу, Чарльз откусил большой кусок, и мышцы в углах его челюсти растягивались, пока он жевал. Через несколько мгновений Чарльз запрокинул голову назад и проглотил пищу. Потом ткнул в то, что осталось от пиццы в его руке, и сказал: «А сейчас эта…»

Скрежет пьезы с щелчком, затем бульканье пузырьков. Словно муха на стене, Дэниэл, всё так же в очках, сидел в тени на краю кушетки. Он демонстративно выставил бонг в форме космического челнока НАСА.

— Ты видел его раньше?

— Твою мать, нет. Хоть бы поздоровался, лупоглазый ублюдок.

— Чувак, я спал, пока меня не разбудили разговоры про движуху в ваших кишках. Я накуренный, ну, в говно, — ответил Муха, уставившись на практически недвижимый расплавленный парафин лавового светильника в полутора метрах от него. Небрежным движением он протянул бонг Чарльзу, который был занят вторым куском пиццы, а затем Адаму.

— Спасибо, не хочу.

Дэниэл пожал плечами и еще раз со свистом затянулся. Потом поставил громоздкий бонг на ближайшую подставку.

— Я думал, что это стопудово мне снится, когда учуял пищу богов.

— От меня тебе ничего не перепадет, — сказал Чарльз, приступая к следующему куску.

— Если можешь подойти, то я дам тебе пару крылышек, — поддразнил его Адам.

Дэниэл вздохнул: «Это жестоко, необычайно жестоко».

Чарльз сгреб одно из жгучих крылышек Адама, — Эй! — и швырнул Мухе. Удар пришелся прямо в лоб и оставил на нем ярко оранжевое пятно из острого соуса.

— В яблочко!

— Ааа, что за…? — он утерся и посмотрел на пальцы, словно они были в крови. — Я видел, как оно вращается в замедленном воспроизведении, но не смог вовремя пошевельнуться. Ублюдок.

— Похоже, тебе лучше еще поспать, — сказал Адам.

— Мне нужна моя черная вдова.

За то короткое время, что Айрин была на Базе, Дэниэл безрассудно ею увлекся. На смену его застенчивости пришла ее уверенность, ее церемонность смягчилась его простотой. По мере проведения тренировочных занятий Адам наблюдал, как постепенно они меняли друг друга. Айрин стала чаще смеяться, игриво шлепая Дэниэла по груди или плечу, и, зарядившись от нее, потирая руки, он общался с остальными куда уверенней, предлагая варианты улучшения подготовки и тому подобное.

— Думаешь, можешь с ней справиться? — спросил Чарльз.

— Эти песочные часы в ее нижней части. Боже. Черт. Я вижу, как я барахтаюсь в паутине, а она подбирается ко мне. Или еще лучше, я вижу ее в черном трико с таким выражением лица, будто она хочет надрать мне задницу.

Адам заглушил кулаком отрыжку и сказал: «Кто она такая, одна из Мстителей?»

— А я всего лишь муха.

— Я обратил внимание на странное ощущение, что она — повелительница, а ты — раб.

— Малыш Дэнни упустил это из виду, — сказал Чарльз. — Подожди, она узнает свое прозвище.

— Нет… нет. Я приобрел. Понимание. Именно она мне объяснила: «Осторожно, Дэниэл. Черная вдова съедает самца». Конечно, я ее рассмешил, а она рассмешила меня, мы говорили о спорте и путешествиях, о разном — но она столько всего добилась, награды, рекорды. Я — расходный материал, неудачник, проживший здесь всю свою жизнь. У меня есть эти составные глаза, моя маска, — он попытался стянуть защитные очки, они вырвались и упали на пол, — и они ни черта не помогают, наоборот, с ними еще хуже.

— Дэниэл. Мы все видим, как Айрин смотрит на тебя. Скажи, Чарльз.

Потягивая уже третью банку, Чарльз вытер рукавом рот и сказал: «Да не парься из-за этого, малыш Денни. Это ж и так понятно, что между вами что-то есть. А если нет, Реджи первый расскажет, сколько девчонок приходит сюда, чтобы к нам пристегнуться». Он наклонился вперед, сложил руки на коленях и начал водить головой по сторонам, как тираннозавр, оглашая помещение громкой отрыжкой, затем подул в сторону Дэниэла, чтобы убедиться, что желчная вонь дойдет и до него.

Округлив глаза, Адам сказал: «Это, возможно, твой новый рекорд».

— Можете засунуть свои страпоны и дилдо, или что там еще у Реджи в арсенале, ему в очко, — сказал Муха, не обратив внимания на гортанное извержение Чарльза. — Каждый раз кто-то другой, каждый раз. — Он вытянул руку вперед. — Рыбы в море. Реджи — педофил, как по мне. — Убирая руку, он столкнул бонг на пол, из-за чего тот треснул посередине фюзеляжа. Тошнотворная лужа образовалась вокруг его очков. — Вот дерьмо.

— Как будто до этого здесь не воняло, словно в труханах у бомжары.

— Виноват, виноват… щас уберу.

Но Дэниэл не шевельнулся, голова его откинулась, постепенно опускаясь, пока не сравнялась с кушеткой.

— Хьюстон… у нас…, — и он снова вырубился.

Заходя с черного хода, Айрин спросила: «Тут что, кто-то шмаль курил?»

— Он немного того, — ответил Адам.

Она увидела место крушения бонга перед кушеткой, затем разглядела Муху.

— Бедолага.

Чарльз поднял пиво: «За малыша Дэнни».

Айрин присела рядом с Дэниэлом и потрогала его лоб тыльной стороной ладони, проверяя, не горит ли он. — Ребята, вы уверены, что с ним всё в порядке?

— Он в норме, — ответил Адам. — Может лишь слегка переборщил.

— Со специями, — Чарльз зажал нос большим и указательным пальцами. — В обоссанско-хиппанском кошмаре каждый сам за себя.

Она взяла ладонь Мухи в свои руки.

— Тоже мне друзья.

Чарльз шепнул на ухо Адаму: «Похоже, всё идет по его плану. Хитрожопый ублюдок».

Айрин обернулась и одарила их презрительным взглядом, в ее черных глазах вспыхнул огонь, а приподнятая верхняя губа обнажила вампирские резцы.

Схватив одно из крылышек Адама, словно намереваясь кинуть в нее, Чарльз спросил: «Проголодалась?»

— Бросай.

Чарльз наклонился набок и сделал вид, что засовывает его себе между ягодиц, затем выпрямился и оторвал кусок от крылышка. Он улыбнулся Адаму мясными щупальцами, торчащими между отбеленных зубов, проглотил его и сказал: «Ох, и жжет».

Муха скорчился и что-то пробормотал, Айрин наклонилась к его лицу: «Дэниэл?»

Он открыл глаза, как у енота, с бледной кожей вокруг них из-за постоянного использования очков. Его брови и ресницы были тонкие и всклокоченные, практически лишенные кератина, а сонные зрачки таращились рыбьими пузырями в блестящей масляной оправе.

— Черная вдова.

— Ты в порядке?

— Теперь да, — ответил Муха и улыбнулся. Он потянулся назад в темноту и вытащил оттуда глянцевый синий бонг, наполнил его водой из бутылки, которую до этого запихнул между подушек кушетки.

— Ну ты красава, — сказала она, после чего он взял немного травы из пластикового пакетика и насыпал в чашу.

— Курнешь?

Айрин изогнулась над бонгом, словно паучиха в противогазе, щелкнула зажигалкой и затянулась. Она передала бонг Дэниэлу и начала гладить свои шрамы на внутренней части левого предплечья, по одному пальцу на шрам, вверх-вниз, на свету они вспыхивали как мишура.

Входная дверь открылась.

— Так вот куда все разбежались, — сказал Реджинальд, облаченный в растаманский комбинезон, пряча руку за спиной. — А я хожу ищу признаки жизни.

— Где ты был? — спросил Адам.

— Дела.

Айрин измерила его взглядом.

— Типа, клоун?

— Я веду вечеринки ко дню рождения, — подмигнул он и спросил. — Когда твой?

— Разогнался.

Обращаясь к Адаму и Чарльзу, он сказал: «Зацените эту крошку», — и протянул на ладони миниатюрную модель самолета со свежей неоновой краской.

— Так вот что ты делал все это время? — сказал Адам.

Чарльз рассмеялся: «У нас больше игрушечных самолетов, чем настоящих».

— Я нарисовал по сиське на каждом крыле, — сказал он, обойдя всех и держа самолетик у них перед глазами. — Сделал сосок, пигментное пятно и всё остальное.

Чарльз наклонил голову, затем кивнул.

— Тонкая работа.

— Ты будешь следующим Дали, как пить дать.

То жужжа, то гудя, Реджинальд направил свой самолетик к Айрин, затем протянул руку, чтобы она могла рассмотреть.

— Ну-ка, лизни.

Она резко отбросила его руку.

— Дешевка, как и твой костюмчик.

Он потянул за материю на плече, затем отпустил: «Это не дешевка. Уровень — бархат».

Не обращая на него внимания, Айрин прошептала Мухе: «У тебя скверный вид. У меня есть лекарство, поехали ко мне».

— Наша муха под кайфом?

— Иди на хер, — она подхватила Дэниэла под локоть и помогла встать.

Реджинальд, изображая смущение, развел руками и посмотрел по сторонам.

— Жаль, что наши отношения не дотягивают до уровня тренировок.

Потирая спину повисшего на ней Дэниэла с непослушными веками, из-за чего его глаза казались полукругами, она сказала: «Ты ведь не должен мне нравиться, чтобы я могла прыгнуть с самолета».

— А если мы будем держаться за руки?

— Я буду в самом дальнем от тебя лепестке, гарантирую.

Дэниэл захлопал ресницами и открыл рот. Ничего не прозвучало, пока наконец ему не удалось сказать: «Круто. Это».

— Вы оба угашенные, ты сама не доедешь, — сказал Реджинальд.

— И что?

— Давайте, ребята, я вас подкину, пусть это будет оливковая ветвь в виде транспорта. Мы сегодня отлично поработали.

Она вздохнула, но потом согласно мотнула головой. В странных тенях и бликах света части тел Айрин и Дэниэла сливались, представляя свою версию чудовища Кроненберга[14].

— Вы оба выглядите не ахти, — Реджинальд поставил модель самолета на полку рядом с винтажным проигрывателем, затем подошел к двери и открыл ее для них. — Моя машина там, не запертая. Я буду через пару сек.

— Уродливый желтый минивэн, правильно?

Он показал руками на выход, как швейцар.

— Именно так, золотце.

— Спокойно, спокойно, — сказала она Дэниэлу.

Когда Айрин и Муха уковыляли, Чарльз сказал: «Похоже, у кого-то сегодня будет перепихон».

Реджинальд вернулся, поднял бонг и подтянул золотистое кресло-мешок к столу в форме сердца.

— Думаешь, он сможет его поднять?

Адам покачал головой.

— Не в таком состоянии.

— Было бы желание, а возможность найдется.

Реджинальд сделал глубокую затяжку, емкость бонга наполнилась дымом, он задержал его в легких, раскачиваясь при этом взад-вперед, словно ему невтерпеж, а потом наконец выпустил облачко под потолок. Окинул взглядом остатки пиршества.

— «Идеальное местечко». Выходит легко.

— Как дерьмо из утиной жопы.

Адам положил руку на живот и почувствовал, как он урчит.

— Я в этом последний раз участвую.

Поставив бонг на стол, Реджинальд сказал: «Считай, что это очищение толстой кишки». Его челка была такой длины, что он мог закинуть ее на слегка конический свод черепа. Всякий раз делая так, он, независимо от своего прикида, выглядел изысканно, как гламурный чудак.

— Мне пора. У нашей мухи свидание.

— Не хочешь быть кайфоломом.

Реджинальд кивнул: «Худший злодей всех времен».

Чарльз поднял крылышко, словно дубинку: «Чокнутый ублюдок. Проваливай отсюда».

— Пока, Реджи.

Он указал пальцем на Адама.

— Не забывай…

Адам поднял руки: «Ага, ага, вишенка и всё такое».

Реждинальд ехидно улыбнулся: «Молодец. Не забывай!»

— Если бы только мог.

После его ухода Чарльз в основном молчал, немного поел, но больше налегал на пиво. Адам съел еще пиццы, чтобы ослабить жжение после крылышек. Чарльз вытряхнул в рот остатки пива, затем сжал банку в ладони, пока она не превратилась в лепешку.

— Наверное, с дырками.

Он поднялся, чтобы принести следующий шестерик, великана прилично штормило; по возвращении он сказал: «Думаю, Ада ушла от меня».

Адам отложил пиццу.

— Что?

— Я имею в виду, навсегда.

Адам вытер руки хлипкой салфеткой.

— Ушла? Что стряслось?

— Ты ведь меня знаешь. Я просто пытаюсь всё забывать, ну, ты понял. Это такая тактика, которая никогда не срабатывает, ведь так?

— Что она сказала?

Потупив взгляд в стол, прямо в середину захламленного сердца, Чарльз сказал:

— Она села в свою машину пару дней назад и отправилась в долгую поездку. Ее слова. Я звонил неоднократно, но она не берет трубку. Перед этим я обмолвился, что собираюсь на рыбалку. Это в первый раз за долгие годы, но она была категорически против. «С чего это вдруг ты решил?» — спросила она. Возможно, она подумала, что может так меня потерять, а возможно, хотела защитить то, что уже потеряно, компенсировать, ну, ты понял. Я сорвался. Мне не следовало, но я сорвался.

— Честно говоря, — сказал он, встретившись взглядом с Адамом и тут же опять уставившись в стол, — я заскучал по Тэссе больше, чем обычно, что, черт побери, многое объясняет. Я помню, как первый раз взял ее на рыбалку, даже не знаю, как мне удалось убедить Аду… была великолепная погода. Озеро лишь слегка рябило, только от лодки расходились маленькие волны. Она была такой очаровательной в спасательном жилете и держала удочку, словно волшебную палочку. Когда она поймала рыбу — «Она тянет, она тянет», — вопила она — я помог ей смотать леску, держа свои руки поверх ее. «Почему она так упирается, папа?» — спросила она. «Почему?» Я ей так и не ответил, а просто затащил рыбу в лодку… это была какая-то глубоководная морская рыба. Мы были на каком-то долбанном озере, прикинь. Я никогда не видел ничего подобного. Похожая на морского черта с костяными зубами, практически сплошная пасть, изогнутый черенок с затухающим огоньком на кончике, к тому же все эти цвета на ее теле. Сине-фиолетовые полоски, желтые точки вокруг глаз. Еще какая-то херня, которую я не могу вспомнить, или просто не найду слов, чтобы это описать. Но как только она увидела рыбу, извивающуюся на крючке, она заплакала навзрыд. Без удержу. Я говорю ей: «Всё хорошо, всё хорошо». Я подумал, она рыбу испугалась, но потом до меня дошло… она плакала из жалости. «Я отпущу ее, — сказал я. — Не волнуйся». Когда я бросил рыбу в воду, та просто плавала поверху, на боку, с широко открытыми глазами, огонек на черенке полностью погас. Тэсса следила, как рыба качается на поверхности, молча, и продолжала следить за ней, когда я причалил к берегу и взял ее на руки. Я не знал, что сказать. Мне такое никогда особо не удавалось. Потом у нее постоянно был такой взгляд, будто она всё еще наблюдает за качающейся на воде рыбой. Я пробовал говорить с ней о школе или фильмах, ну, ты знаешь, спустя годы, а она всё следила за ней. Я всегда считал, что это моя вина. Я до хера виню себя во всём… даже тогда, когда Ада вроде как должна была следить за ней, а она упала в эту чертову реку. Меня там даже не было. Я был дома, возился с грузовиком или колдовал над копытом Хирона. Я спрашивал себя: «Упала бы она, если бы я был там?» Забавно, на самом деле, как одно событие или все эти связанные в одно происшествия могут иметь что-то наподобие эхо-эффекта. Как это можно контролировать? Как на это реагировать? Думаю, никак. Ты играешь на музыкальном инструменте, ебешься с этим долбанным движком или убираешь конский навоз, а в это же время всё вокруг рушится.

— А тебе не приходило в голову, что с Адой что-то могло случиться?

— Она уже так делала, по крайней мере, однажды, хотя и очень давно…

— Звучит не очень.

— Если до завтра от нее не будет весточки, я тебе говорю, я буду в натуре пиздец какой взволнованный.

— Уверен, с ней всё в порядке.

— О боже, — он закрыл лицо руками, но не двигался, сидел ссутулившись, словно отчаявшийся мыслитель, наконец-то узнавший ответ, ужасную правду.

— Не стоит переживать раньше времени.

— Этого не должно случиться, — сказал он, вцепившись в краешек стола. Адаму показалось, что он согнет металл. — Мы вместе прошли через такое, что взять и просто отпустить нельзя. Это так… Нет слов. Почему она так со мной поступила, после всего, она же знает, что случилось, через что мы вместе прошли. Я, должно быть, десяток раз испытывал терпение ее родителей. — Он отпустил стол, не повредив, и сжал кулак, обхватил его другой рукой. Стали отчетливо видны вены — сине-фиолетовые. — Эти старики никогда мене не любили.

— Всё будет хорошо.

— Брось, Адам. Откуда тебе знать?

Адам положил руку на плечо Чарльза и почувствовал внутреннюю, почти лошадиную мощь.

— Ты прав. Откуда мне знать. Просто надеюсь.

— Спасибо, — он сделал глубокий вдох и выпрямил спину. — Будешь доедать крылышки?

От них небо Адама до сих пор было онемевшим.

— Можешь доедать. Слишком острые для меня. К тому же, похоже, тебе нужно восполнить свои ресурсы.

— Кому, мне? — Чарльз хлопнул себя по животу. — Это возобновляемые ресурсы. Лучше не спорь.

Адам улыбнулся: «Не буду».

Чарльз приступил к еде.

— Как отец? — спросил он, пережевывая. — Его правда надо выгнать водометом на хрен из его убежища.

— Я забегал к нему на днях.

Адам скрестил руки и откинулся в кресле-мешке.

— Он одержим идеями. В такие моменты он пренебрегает даже собой. Живет в темноте, в своем сраче. Можно назвать это дидактическим хлевом…

— Как?

— …но слухи имеют под собой почву. Он над чем-то работает. Заявляет, что на благо всего человечества, что бы это ни значило. Отец, которого я знал, отличался непритязательностью, если здесь уместно это слово, но теперь он скрывает безразличие к себе под личиной скромности.

Переваривая услышанное, Чарльз надувал щеки, а затем медленно выпускал воздух.

— Если бы он открылся мне, как бывало раньше. Я ведь знаю его, кажется, вечность, по крайней мере, лет пятнадцать. Ты тогда был слишком занят, гоняя на своем трехколесном «Биг Вилле»[15], или как он там назывался. Чертяка на районе. — Он заржал. — Но папаша твой всегда был упрям. Если в работе возникала какая-то загвоздка, он никогда не просил о помощи. Наоборот. Он уединялся от окружающего мира и не появлялся до тех пор, пока не разберется и не найдет решение. Да, он всегда был упрямым, но не так как сейчас, не так долго. А ты, ты — его сын. Не знаю, почему он так поступает.

— Как ты говорил, перевернутый мир или скорее тот, который глубоко внутри самого себя. Не могу избавиться от сравнения с тем, что произошло с Эвелин. Ее спасением была наука. Она прибегала к ней всякий раз, чтобы справиться со всеми жизненными невзгодами, и никогда не позволяла им поглотить ее. Но, несмотря на все знания, полученные, когда она училась на психолога, ей до сих пор страшно. ПТСР, только под другим названием.

— Жуткая хрень.

— Иногда ловлю себя на мысли, насколько легче было бы, если бы я жил с человеком, которому не довелось пройти через подобное, все эти приступы паники, тревоги, — сказал он, вертя пальцами кольцо пивной жестянки, пока оно не оторвалось. — Это мысли настоящего эгоиста. Она повторяет, как сильно я ей помог, но иногда мне кажется, этого мало.

— Не всё в наших силах.

Адам попробовал крутнуть кольцо на столе, но у него не вышло.

— Я хочу сделать больше. Мне становится стыдно, когда я сравниваю ее с отцом, с тем, как безгранично они оба могут отдаваться идеям. Не воплощению, а лишь самим идеям.

— Идеи обладают огромной силой, иногда большей, чем сам результат.

Они оба задумались над этим — идея идеи.

Адаму показалось, что он слышит ветер в ушах, поэтому он засунул в них пальцы и покрутил.

— Что тебе известно о последнем прыжке отца?

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Что-нибудь, что выходит за рамки?

— Да вроде нет. Это было довольно-таки давно. Насколько я помню, возможно, он выглядел слегка отрешенным, чуть больше, чем обычно, по крайней мере. С чего вдруг?

— Да так, из любопытства.

— Твой отец — хороший человек. Он совмещал всё, пока это было в его силах. Не думаю, что это конец для него. Он бы не заставил себя пройти через это ради какого-то пустяка. С его-то умом… даже представить не могу, что за чертовщину он состряпает. Он вернется.

— Я слышу, тут говорят про легенду? — с шелестом бисерной занавески в дверном проеме показался Джереми. Он развел руки в стороны. — Этот старик вообще существует? Я вижу его на фотографиях. Я слышу, как все о нем шепчутся «Он возвращается», но существует ли он на самом деле? — У него были красные глаза, словно он накурился с Мухой.

— Надо бы выбросить тебя из самолета даже без сраного зонтика, может, это приведет в сознание твой зад.

— Пффф, зонтик — всё, что мне нужно. Я прилечу на нем, как Мэри Поппинс.

— Думаю, нам следует проверить эту гипотезу, — сказал Адам.

— Такой упоротый, как сейчас, он, скорее всего, сможет.

— Точно, бля, смогу. Кому нужны эти крылатые комбезы, высотомеры, парашюты, — он бросил взгляд на Адама, — твой гениальный отец тут ни при чем. Всё, что мне нужно, это мое аэродинамическое тело. — Джереми принял позу Геркулеса. Он был среднего телосложения, но живот выпячивался.

— Дерьмо. У моих яиц больше аэродинамики.

— Как и у «Гинденбурга».

Джереми схватил себя за промежность и сказал: «Я вам покажу „Гинденбурга“».

Чарльза позабавила его дерзость.

— Пожалуйста, не надо, — хмыкнул Адам.

Нахмурившись, он сказал: «Вы двое думаете, что такие остроумные. Такие хорошие и всесильные».

— Как по мне, ты уже перебрал.

— Ты у меня уже вот где сидишь, Адам. — Угрожающе ткнув пальцем, Джереми приблизился к нему. — Сын легенды, папенькин любимчик. Ну, что ты сделаешь?

Чарльз приподнялся.

— Надеюсь, я вам не мешаю?

Джереми опустил руку и уставился на плакат Джимми Хендрикса за их спинами, где голову покойного музыканта украшал изогнутый нимб в растаманских цветах.

— Выдохни, — сказал Адам.

Очнувшись, Джереми стиснул кулаки и, держа перед собой, сказал: «Оставь свои советы при себе!»

Чарльз сделал шаг к ним.

— Давай будем реалистами, ты знаешь, что никто из нас не станет ссать на твою сраную жопу, если она будет пылать, но ты должен научиться, сука, расслабляться.

Джереми разжал кулаки.

— Ладно. Мне нужно отлить.

Его пошатывало.

— Давай не обоссысь.

Джереми пошел к дверям.

— Туалет туда, — крикнул Адам, когда Джереми захлопнул за собой дверь.

— Может, он проспится на поле, — сказал Чарльз.

— Ссать на твою сраную жопу, а?

— Слишком жестко?

— От тебя можно было ожидать, — Адам оглядел груду ободранных крылышек на столе, длинная тонкая кость на каждом выломана из радиуса. — Еще будешь?

Чарльз изучил горку костей, на мгновение задумался, как сильно они напоминают погибших солдат, небрежно раскиданных вокруг, затем снова присел, посмотрел на Адама через стол, а потом снова на кости. Улыбаясь и почти смеясь, он сказал: «Повсюду груды мертвых тел».

Адам не мог поверить, как такое замечание, пусть и сказанное в шутку, не пробуждает в нем болезненных воспоминаний.

— Ты…

Грохот, словно взорвался двигатель самолета.

— Твою мать! — под Чарльзом сложился табурет.

Адам подскочил, Чарльз кряхтя поднялся и лягнул разломанный табурет.

— Ебучий гондон!

Затем они услышали странное бормотание, какие-то шорохи, и в комнату, ковыляя, вошел Джереми с опущенной головой и на полусогнутых ногах, изучая ширинку во влажных следах мочи, забрызгавшей штаны до самого низа и стекающей ему на теперь уже босые ноги. Сначала им показалось, что это необычная игра света, но, когда он поднял полные недоумения глаза, его волосы, темные прежде, хотя в ранние годы и бывшие по-детски блондинистыми, оказались серебристыми, как алюминиевая фольга. Глаза его наполнились фиолетовым свечением.

Он, сбиваясь и заикаясь, рассказал им, как пошел отлить на улицу, потому что хотел обоссать песчаных ангелов, а потом угорать всякий раз, когда кто-то будет приземляться в его мочу. Тогда-то он это и услышал. Потоп из стекла и стали. Он выпустил из рук хозяйство и вцепился в уши, вертя головой в поисках источника, когда она вдруг проросла световым корнем, как в замедленной съемке: молния, исходящая из земли и пронзающая мрачную тучу. И даже несмотря на то, что, казалось, до нее была пара метров, он ощутил, как она проникла в его пятки и промчалась безумным маршрутом по венам, пока не добралась до черепной коробки, будто бы антенна в поисках божественного сигнала. Похоже, именно тогда его волосы посеребрило, а глаза поразила особая форма желтухи. Там, где сквозь него прошла молния, остались ярко-красные отметины, в том числе ожог на лбу, напоминающий бинди.

Подойдя к зеркалу на стене с окантовкой из блесток, он начал ерошить волосы, изо всех сил моргать, затем тереть и царапать кожу, будто по телу бегали мурашки. Он сновал взад-вперед, пытаясь смириться с проявившимися изменениями, затем на мгновение остановился и повалился спиной на клетчатую кушетку.

Чарльз прошептал: «О Боже».

— Может, его надо отвезти в ОРИТ[16]?

Похрапывая, Джереми погрузился в сон, вызванный шоком и сдобренный наркотиками, раскинув ноги, одна рука застыла над головой, другая безвольно свисала с края кушетки. Его макушка источала свет, словно диско-шар.

Чарльз, глядя на мокрую промежность Джереми, наконец сказал: «По крайней мере, он не обоссался, а нассал на себя…»

— Что в какой-то мере не так позорно.

Наследница и море

Тэсса выросла в привлекательную девушку, но врачи отмечали неестественные перепонки между пальцами на ногах, ракушечную корку на локтях и прозрачность век, если смотреть на свет. Она стала превосходной пловчихой, грациозной, как дельфин, выигрывающей медали сначала в старших классах, а потом на первом курсе колледжа. Она была одержима морем, этим огромным водоемом, скрывающим в своей утробе неизвестные создания, не только инопланетных морских чертей, акул-домовых и кальмаров-вампиров, но и существ из таких глубоких впадин на океанском дне, что их тела состояли из жидкой тьмы и не распадались только из-за давления водных масс. Казалось, у нее с ними всеми существует некая телепатическая связь, схожая с заунывными мантрами китов. Быть земноводной — значит быть бродягой. Когда опускалась ночь, она плавала в море, проводя под волнующейся поверхностью минуты, а то и часы. Это заинтересовало одноклассников и учителей. Куда она уходит? Наверняка, не только поплавать? Обладающие практическим складом ума думали, что она использует свою манию в качестве оправдания, не подчиняясь «комендантскому часу» и напропалую флиртуя с мальчиками, напевая им из поросшего ракушками дока, чтобы привлечь внимание самого красивого. Некоторые говорили, что она учится вдыхать воду. Другие — что Тэсса, в силу своей необычайной красоты, принцесса королевства наподобие Атлантиды и живет двойной жизнью. Она знала о слухах, но не обращала на них внимания, находя утешение в подводном шепоте, который ощущала своими перепончатыми пальцами у края воды, где ее испещренные жилками мембраны вздрагивали от смутной лингвистики.

Когда она пропала, сразу забурлили слухи, полные искажений и лжи, все в городе жаждали узнать, куда она сбежала, где потерялась, кто похитил девушку вопреки ее воле. Обыскали не только пляжи, но и озера, реки и болота. Были такие, кто прислушивался к стонам и лязгу в домашнем водопроводе на случай, если она посылала сигналы SOS. Бормочущие трубы внезапно начали выстукивать азбуку Морзе в стенах ее семейного дома. Друзья рассказывали о звездных узорах дождя, когда тот хлестал по стеклу. Со временем люди начали забывать, терять интерес, отвлекаться на обыденные, срочные дела повседневной жизни. Отец пропавшей девушки часами проводил время с Хироном, своим любимым жеребцом, выезжая на нем в дождь, в ветер, в град, в сумерки; лечил хронический пододерматит его копыта на левой передней ноге, от которого несло гниющей древесиной. Мать подолгу оставалась на крыльце, раскачивалась на подвешенной за цепи лавочке и вязала головную повязку в виде толстой косы днем, чтобы потом распустить ее ночью и с утра начать по новой. Мать делала так тридцать раз, пока не выяснилось, что их дочь не застряла в канализации, как пресловутый аллигатор, и не превратилась в болотную мумию на просторах Эверглейдс[17]. Тэссу нашли выброшенной на берег, куда она так часто ходила. Ее тело напоминало губку, глаза — хрусталь, а ногти выросли вдвое. Среди морских водорослей ее волос обнаружили розовый след от раны на голове. Коронер заявил, что ее швыряло и переворачивало в безумии волн, а затем выбросило на острые камни у дока, где она любила нырять.

Родители хотели кремировать ее и развеять прах над волнами, даже несмотря на то, что вода дважды принесла ей смерть, но тело девушки оказалось словно сырой валежник и никак не загоралось. Пламя печи лишь покрыло ее слоем пепла. Родители решили устроить менее традиционную церемонию: скандинавские похороны, когда умершего отталкивают от берега на крохотном суденышке, а потом топят зажженными стрелами. Во время проведения ритуала в присутствии родственников и друзей, а также огромной толпы зевак, которых никто не приглашал, лодка сгорела и постепенно ушла под воду, но ее почерневшее тело оставалось на поверхности еще несколько дней, покачивалось пустотой на волнах, пока очередной закат не покрыл всё море оттенками розового и пурпурного, и ее черноту больше никто никогда не видел.

Многие посчитали, что она сошла на трон.

Хмурый ангел

Исаак учился считать мелочь, запуская монеты разного номинала по гладкой столешнице. Их трение напоминало резкий шепот. Некоторые монеты блестели, другие оставались тусклыми. Были только четвертаки, общей суммой на два доллара. Один — почти полностью черный, другой — с зеленым пятном на щеке Джорджа Вашингтона, из-за чего тот имел болезненный вид. Исаак перевернул его. Ему не хотелось, чтобы Джордж Вашингтон болел, пусть даже он давно умер.

Сейчас он рассматривал гордого орла, распростершего свои великолепные крылья.

Исааку нравилось считать мелочь. Он любил числа. Когда их складываешь или вычитаешь, всегда получаешь четкий Ответ, не предположение. То есть в случае, если он не знал Ответ, как тогда, когда ему было трудно определить, который час, был ли ему известен Ответ или нет, его всегда можно было получить, Ответ ждал, когда его всосет из воздуха Вакуумный Мозг Исаака. Такое прозвище придумал ему один мальчишка в его бывшей школе. Вакуумный Мозг. Он знал, что вакуум всасывает, и какое-то время был огорчен, что его мозг занимается подобным, но затем представил, как он подбирает всё, словно та блестящая машина, которой мама мягко проводит по ковру, гудящая и всеядная. Его мозг подбирал Ответы, что парили в воздухе, Ответы, иногда и не видимые. Он особенно преуспел в этом, когда осознал силу своего мозга и вспомнил, что это как-то связано с его именем, вспомнил, что отец рассказывал ему, очень-очень давно, что Другой Исаак смог предсказать движение планет. Для этого Другой Исаак использовал числа. Его мозг всасывал, предположил Исаак. Поэтому их зовут одинаково, хотя он и не понимал, почему Другой Исаак настаивал, чтобы все его звали Сэром, даже те люди, которые его не знали. Он действительно был настолько суров? «Предсказал» — одно из громких слов, которые использовал отец. Другой Исаак предсказал, как движутся планеты. Он скучал по отцу. Он скучал по своему городку. Скучал по голубому велику с позолоченным звонком, на котором он мчался с холма, глотая воздух, словно тот был нескончаемой сладкой ватой. Вакуумный Мозг. Он даже скучал по бывшей школе. Но главным образом он скучал по отцу. Он задавался вопросом, нет ли отца среди Ответов, невидимых, в воздухе, но его мозг всё же не был настолько всасывающим, как у Другого Исаака, поэтому он не знал Ответа.

Однажды он нашел в куче своих монет пшеничный цент[18] 1955-го года, очень-очень старый, но, когда он показал его Марко, пучеглазому из-за больших очков, Остин выхватил монету и положил себе в карман.

— Теперь он мой, утырок.

«Утырок» было чем-то новым. Он не знал, что означает это слово, но спрашивать не собирался. Он позволил Остину оставить монету себе. Он представил, что Утырки, вероятно, какие-то пришельцы. Маленькие Зеленые человечки со светящимися антеннами, раскачивающимися на лбах. Исаак не был зеленым, и светящейся антенны у него тоже не было. Хотя он не возражал бы оказаться среди Зеленых человечков на другой планете, Планете Утырков, вместо того чтобы находиться среди таких, как Остин. Пока в классе был только один Остин, но это всего лишь на третий его день в школе. В старой школе он не мог посчитать количество Остинов, и вовсе не потому, что его мозг не всасывал.

Мисс Кимо не видела, что сделал Остин. Она помогала группе школьников, сидящих в другом конце класса. За каждым из трех круглых столов сидело по четыре ученика. Всего двенадцать. На самом деле вовсе не предполагалось, что они будут работать в группах, но все пытались повторять друг за другом. Вновь и вновь Исаак не мог удержаться, чтобы не смотреть на Ожившую Куклу, которая сидела за одним из дальних столов. Девочку с застывшей, казалось, улыбкой и не сходящим румянцем на щеках. Она всегда надевала красивые пышные платья, а на Солнечно-золотые волосы завязывала большой бант им в цвет. В первый день платье было красным, во второй — оранжевым, а сегодня — шмелиным желтым. Банты и платья изо дня в день превращали ее в радугу.

Мисс Кимо записывала на доске и одновременно говорила: «Я купила помидоров на два доллара пятьдесят семь центов, сколько я получу сдачи, если я заплатила три доллара?» Она пошла между столами, слушая, как скользят монеты — ШШШррр — белые, белые руки за спиной — ШШШШррр — наблюдая, как дети отсчитывают мелочь в скопления монет — ШШШШШрррр. Она была белой, как самый правдоподобный оживший снеговик, какой только можно представить. А еще у нее были длинный нос и черные глаза.

Мисс Кимо была Снежной Королевой.

— Хорошо, Исаак, — сказала она, остановившись возле него.

Хотя она была красивой, как Снеговик, из-за ее холода Исаак весь дрожал изнутри. Он не поднимал головы, изучая свое созвездие монет. Оно напоминала могучего коня с серебряным телом и медными крыльями.

— Молодец, Марко, — сказала мисс Кимо.

Она поплыла в сторону Остина.

— Остин. Три цента.

— Ой, — сказал он. — Утырок… я хотел сказать Исаак, забрал у меня одну монету, — добавил он. Он ткнул пальцем прямо в лицо Исааку.

— Это правда? — выдохнула учительница.

— Нет, нет, мисс.

Она перевела взгляд на Марко.

— Марко?

Он посмотрел на Остина, на Исаака.

На Остина.

На Исаака.

На Остина.

На Исаака.

— Он взяла монету, — сказал Марко, указав пальцем прямо в лицо Остину.

Теперь они образовали Разорванный треугольник Вины.

Мисс Кимо протянула ладонь со смерзшимися пальцами-сосульками.

Какое-то мгновение казалось, что Остин вот-вот выскочит из класса, но потом он вздохнул и достал монету, положив ее поверх ледяного покрова.

Ее ладонь свернулась в снежок.

— Зайдешь ко мне после уроков, Остин, — сказала она и направилась проверять созвездия за оставшимися двумя столами.

Остин медленно поворачивал голову к Исааку. Он остановился, когда их глаза встретились. Исаак опустил глаза на крылатого коня.

— Эй, — позвал Остин.

— Что? — спросил Исаак, не отводя глаза от металлического существа и мечтая, чтоб оно ожило и защитило его.

— Ты заложил меня, как крыса.

— Неа, — ответил он, хихикнув, совсем тихо, потому что Остин напоминал крысу — два его передних зуба прикусывали опухшую нижнюю губу. Его темно-русые волосы, похожие на мех, были прилизаны книзу.

Остин уже был Заложенной Крысой.

— Что смешного? — спросил Остин. — У меня были планы. Теперь они поменялись. Я тебе устрою…

Марко молчал. Когда Исаак взглянул в его выпученные глаза, он знал, что больше помощи ждать не стоит. Он не винил Марко. Остин — это страшная Крыса, да еще наверняка больная. Марко был единственным, с кем он общался до настоящего момента. Он был хорошим, лучше мисс Кимо-Снеговика. Но он также напоминал Исааку букашку-мокрицу и то, как они себя ведут, так что сейчас Марко просто свернулся в клубок, испугавшись своего храброго поступка.

* * *

— А теперь оглянись, Исаак, — сказала мисс Кимо.

Он терпеть не мог, когда она выделяла его подобным образом, но обвел глазами комнату, словно заранее знал, о чем она говорит. У него выступила испарина от того, что весь класс повернулся к нему, включая Заложенную Крысу в лице Остина.

— Ты видишь, что перед тобой класс самобытных художников, — продолжала она.

Большую часть стен украшали рисунки цветными карандашами или красками — человечки из палочек или овалов занимались спортом, поглощали пиццу и вплывали в кинотеатр. У некоторых не было рук, лишь ладошки, торчащие из плеч, будто чахлые крылья, бесполезные для полета, у девчонок выделялись ярко-красные улыбающиеся рты, как у клоунов. Неплохие рисунки, подумал Исаак. Куда сумасброднее выглядели работы над доской, какие-то орнаменты и пятна невразумительной цветовой гаммы, бессмысленные по содержанию. Картины Бессмыслицы. Ему они не нравились.

— Всегда прекрасно украшать комнату тем, что делает наш класс уникальным. Я до сих пор храню многие шедевры своих бывших учеников, — сказала она. — И сегодня я хочу, чтобы мы до конца урока нарисовали портреты семьи. Семьи очень важны.

Дети уже кинулись вырывать друг у друга коробки с карандашами и фломастерами. Они выхватывали лучшие цвета и большие коробки со встроенными точилками, но ему было наплевать. Он вообще не был уверен, хочет ли рисовать.

Когда Исаак добрался до полки, на ней остались лишь зеленый, коричневый, желтый и синий карандаши, да еще черный фломастер. Он взял один лист бумаги с высокого белого стеллажа и вернулся на место.

Уставился на лист и смотрел на него несколько минут. Он не обращал никакого внимания на стоящий вокруг галдеж Самобыдлых художников. Марко сидел тихо. Он сел рядом с Исааком, но до сих пор так и не приступил к работе, лишь выставив тонкие руки с оливковым загаром из невидимого панциря, чтобы можно было нарисовать маму, папу, Марко в больших очках и двух старших братьев.

Лист стал белой прямоугольной дырой на столе. Почувствовав студеный бриз присутствия мисс Кимо за спиной, Исаак во избежание проблем заставил себя начать. Несколько зигзагов зеленым карандашом внизу листа подразумевали траву. Он всё еще ощущал холод вокруг себя. Разорванный Треугольник Вины коричневого цвета почти посередине был крышей его нового дома. Коричневый квадрат под ним — фасад, а небольшой коричневый прямоугольник в его центре — дверь с точкой внутри и сбоку, подразумевающей ручку. Мурашки бегали у него по коже. Расплывчатые синие круги изображали облака. Мурашки никуда не девались. Черным фломастером он нарисовал двух палочных человечков — один повыше с желтыми волосами, пусть в реальной жизни у мамы они были золотистыми, другой пониже, держащийся за мамину палочку-руку, что на самом деле означало, что они касались друг друга одним длинным пальцем. Но вдруг он отложил карандаш…

Он не знал, как изобразить отца. Не знал, нарисовать его таким, каким он был Тогда или таким, каким он стал Теперь. Тогда папа смеялся и разговаривал с Исааком смешными голосами. Теперь он был Где-то. Тогда папа раскручивал его, как цирковую мартышку, носил на спине или боролся на руках, удивляясь силе Исаака. Тогда папа читал с ним комиксы, свернувшись калачиком в его тесной кроватке, и они вдвоем выкрикивали по-обезьяньи: «БА-БАХ! — БАМ! — ТАКА! ТАКА!» — а затем он следил, чтобы Исаак почистил зубы, даже когда он не хотел. Теперь он был Где-то или Нигде.

Ему стало теплее лишь потому, что мисс Кимо отошла. На секунду он спрятал лицо в ладонях. Пальцы пахли чем-то металлическим. Он откинулся на спинку и посмотрел на руки, на пальцы. Пальцы Робота. Боп боп бип. Запах был странным, и не нравился ему, если только он не получит Суперспособности Робота, чтобы хватать предметы с необычайной силой или сгибать что-то твердое, например трубы. Бип бип боп. Тогда бы он мог спасать людей, а не нуждаться в их помощи. У Другого Исаака не было пахнущих Пальцев Робота, потому что он считал планеты, тогда как Исааку приходилось считать мелкие монеты, некоторые измазанные чем-то отвратительным, похожим на плесень, или с действительно тошнотворными зелеными пятнами. Он бы с радостью вместо них считал планеты. Он не только пах, как Робот, он как Робот себя и чувствовал. Ощущал внутри холод и металл. Но Суперспособностями Робота не обладал.

Позже мисс Кимо, Снежная королева, сказала ему, что он может взять рисунок с собой и, если нужно, доработать дома. Он не знал, почему она так добра с ним, но положил лист в рюкзак с видом Открытого космоса и застегнул на все застежки. Мисс Кимо собрала остальные рисунки и сказала, что вывесит их завтра на всеобщее обозрение.

Семьи очень важны.

Класс, подобно небольшому потоку, хлынул сквозь двери навстречу школьному автобусу, который напоминал печенье «Твинки», и приехавшим родителям; на улице взрослые следили, чтобы все вышли без приключений. Исаак был одним из последних, кто просочился из комнаты. Он пытался не оборачиваться, но не смог. Остин сидел на своем месте, насупив брови в Крысиной ярости.

Гордый орел, распростерший великолепные крылья, улетел.

Могучий конь с серебряным телом и медными крыльями умчал.

Пучеглазый Марко, свернувшийся, как мокрица, укатился.

Папа исчез.

Исаак не был Роботом. Бип бип боп. Боп боп бип.

Защитить его было некому.

* * *

За пять минут ожидания своего «Твинки» номер 235 Исаак покрылся липким потом. Он пытался затеряться в небольшой толпе детей, но тщетно, с рюкзаком с видом Открытого космоса и в красной рубашке он бросался в глаза, как прибитый молотком палец. Отец забрал Марко почти сразу, и, уходя, тот помахал на прощание Исааку. Он искал глазами Ожившую Куклу, но ее нигде не было.

Казалось, что солнце пытается вдавить его в землю, но потел он в большей мере не от жары, а от ощущения маленьких иголочек в своем животе. Он ненавидел, когда появлялись эти маленькие иголочки, словно он проглотил голубого ежонка или розовую сладкую вату на чердаке, которую запрещал есть папа, потому что в ней содержались стеклянные осколки. Исааку так хотелось обладать Суперспособностями Робота, чтобы одолеть Остина, если придется, но всё, что у него было, это бесполезные пальцы со странным запахом. Он не знал, как долго мисс Кимо собирается беседовать с Остином, но чувствовал, что тот вот-вот появится из-за угла. Он подошел к самому краю кольца, носки ботинок торчали над узким, осыпающимся обрывом пешеходной дорожки. Он вытянул шею, чтобы заглянуть за ворота и увеличить угол обзора дороги.

Грязная печенюшка «Твинки» пылила ему навстречу. Он оглянулся на школу. Малочисленная группка детей растянулась еще сильнее. Одни гонялись друг за другом, прыгая через лавочки, другие стучали по алюминиевому столбу ограды и расшатывали проржавевшие секции. По пути к толпе, мечтая оказаться в числе первых, севших в автобус, он заметил Крысиную слежку Остина с Крысиной яростью в глазах.

— Всё еще здесь, — сказал Остин, потирая руки, словно точа когти.

— Угу, — ответил Исаак.

— Не угукай мне.

«Твинки» распахнул высокие двери — скрип — но лишь несколько детей зашло по ступенькам внутрь. Остальные с интересом уставились на Исаака и Остина.

— Чего пристал? — сказал Исаак. Он представил, как Крыса рассказал мисс Кимо, что ему нужно успеть на автобус, потому что родители не могут его сегодня забрать, или солгал что-то в этом роде. Мисс Кимо, скорее всего, поговорила с ним совсем немного, ее укоры были всего лишь теплой водой, иначе она бы растаяла, потому-то она его и отпустила.

— Тебя надо проучить, — прошипел он.

У детворы, собравшейся в круг и по-совиному округлившей глаза в предвкушении, вырвалось протяжное «У-У-У-У-у-у-у-у».

— Но я же ничего не сделал, — сказал Исаак.

— Ха-ха! — засмеялся Остин, хотя это больше напоминало Крысиный кашель. — Думаешь, я тупой? Из-за тебя у меня проблемы.

Остин подбирался всё ближе и ближе к Исааку, пока они не оказались практически нос к носу, если не считать того, что Исааку приходилось смотреть снизу вверх. С близкого расстояния Остин еще больше походил на Крысу. Темные глаза, блестящие бусинки. Нос его, усыпанный черными крапинками, постоянно дергался. Изо рта воняло, как от собачьих какашек, которые случайно обнаруживаешь застрявшими в бороздках на подошве ботинок.

— Rattus norvegicus, — произнес Исаак. Название обычной серой крысы на латыни. Он знал это, потому что папа смотрел в справочнике, когда думал, что парочка подобных завелась на чердаке. Папа почти всегда читал вслух, будь то шепот, нормальный голос или тогда, когда он изображал отважного героя из комиксов. Исаак запомнил статью в «Энциклопедии», потому что это был один из последних случаев, когда папа что-то читал, сидя в своем кресле: «Серая крыса, Rattus norvegicus (также известная как норвежская крыса) обитает практически повсюду, где проживает человек; серая крыса преобладает в регионах с умер-ренным климатом, особенно в городской черте. Вероятнее всего, родиной серой крысы является Азия, откуда она очень давно распространилась по Европе, а спустя несколько столетий и по Северной Америке. Кормовой базой серой крысы являются продовольственные ресурсы человека. Она их поедает, загрязняет запасы зерновых и уничтожает домашнюю пиц-цу. Серая крыса ответственна за икс-чезновение мелких представителей местной фауны: млекопитающих, птиц и пресмыкающихся, ей приписывают распространение среди людей кучи болезней, включая бим-бомную чуму».

— У-У-У-У-у-у-у-у, — вновь вырвалось у Детишек-Совят.

— Ты пытаешься наложить на меня заклинание? — спросил Остин.

— Я думаю, ты она и есть. Обычная серая крыса, — ответил Исаак. Он знал, что это не поможет дать Остину кличку, но он устал от постоянных придирок разных Остинов, особенно Крысоподобных Остинов. Они принесли людям достаточно болезней.

— У-У-У-У-у-у-у-у.

— Я собирался навалять тебе слегка…

— Ты не захочешь со мной драться, — произнес Исаак, что-то задумав…

— Чего? С какой такой радости?

— Понюхай мои пальцы, — сказал Исаак. Он протянул руку, пытаясь скрыть дрожь. Он сейчас чувствовал в животе, наверное, стопятьсот маленьких иголочек, которые начали распространяться по остальным частям тела, подобно бим-бомной чуме.

Остин растерянно оглянулся на детей, но всё равно понюхал. Его нос в черный горошек дергался сначала вправо-влево, затем вверх-вниз. На щеках топорщились и шевелились невидимые Крысиные усики.

— И что?

— У меня Суперспособности Робота.

— Зачетная попытка, утырок, — сказал Остин. — Мои пальцы тоже пахнут.

БАЦ!

— УХУ! — вырвалось у Детишек-Совят.

Остин врезал открытой ладонью Исааку в нос.

Исаак попятился, но не упал. Он ощутил гудящую теплоту. На глазах выступили слезы. Он почти ничего не видел. Всё таяло, превращаясь в Картины Бессмыслицы. Ему это не нравилось.

ХА! ХА! ХА! ХА!

— Что там происходит, — завопил водитель «Твинки». Он высунулся из дверей.

Исаак обернулся, прорвал кольцо Детишек-Совят и побежал.

— Постой, — крикнул водитель.

К нему направились остальные взрослые. Но Исаак не остановился. Он выбежал за ворота и побежал налево и за первый поворот, пока не достиг зарослей кустарника и не прыгнул в их гущу — вжух! — как оборотень.

* * *

Целых пять минут он был не Исааком, а кустом.

Когда ему показалось, что опасность миновала, он медленно продрался на пешеходную дорожку, вновь сделавшись самим собой. Посмотрел на оцарапанные ветками запястья и стряхнул с волос листья. Поднял руки и понюхал под обеими. Там воняло, и казалось, что он обмочил свои подмышки. Он был рад, что ему удалось сбежать, но все равно грустил. А еще он был зол. Его рюкзак с Открытым космосом стал тяжелее или, может быть, тяжелее стала его голова.

Он не хотел возвращаться в школу и пошел дальше. По обеим сторонам дороги стояли в ряд дома, являясь частью района, в котором он теперь жил, все одинаковые, за исключением незначительных отличий в оттенках. Его белоснежный дом находился достаточно близко, чтобы дойти пешком, где-то десять владений вниз по улице и пять направо, но Мама сказала, что это небезопасно, что она бы сама забирала его, если могла, но нужно быть на работе, поэтому ей оставалось лишь привозить его поутру, целовать в лоб и говорить: «Ты мой единственный Исаак», потому что для нее не существовало Другого Исаака, предсказавшего движение планет, лишь он один. Но ему всё равно приходилось ездить домой на грязном «Твинки», среди орущей детворы, плюющей друг в друга и в потолок из соломинок шариками жеваной бумаги, выцарапывающей заточенными карандашами на сиденьях плохие слова — хуй в рот, хер моржовый, долбоеб — и обезьянничающей прочей фигней, разве что не бросающейся дерьмом. На самом деле ходили слухи, что какой-то школьник по имени Брайан, чей мозг действительно всасывал, но, увы, не в хорошем смысле, швырнул пригоршню своих какашек через проход в водителя «Твинки», после чего его исключили, и больше никто Брайана не видел.

Исаак знал, что идет правильно, потому что даже отсюда видел Старика ниже по пешеходной дорожке, тот стоял у своего выезда, а его лужайка перед домом всё так же была уставлена странными статуями и скульптурами. Каждое утро, когда Мама отвозила Исаака в школу, он видел Старика всегда на том же месте, в клетчатой рубашке, опершегося на палку и уставившегося вперед, в натянутой по самые очкастые глаза кепке. «Очкастый» — слово, услышанное им по телевизору, один адвокат сказал его другому, имея в виду кого-то, кто носит большие очки, как Мокрица Марко. Исаак не знал, почему Старик всегда стоит на том месте. Интересно, чего он ждет?

Подойдя ближе, Исаак осмотрел скульптуры и статуи, разбросанные по двору. В глубине пряталась небольшая группка замшелых эльфов, зеленых, как Утырки, но без светящихся черенков, раскачивающихся у них на лбу, в то же время это компенсировалось заостренными ушами и еще более острыми шляпами. Еще дальше стоял рыцарь в не очень-то блестящих доспехах, изо всех сил держась как можно прямее. На самом деле казалось, что его доспехи сделаны из сломанных деталей, возможно, машин, радиол или чего-то в этом роде. Большую часть лужайки занимали блеклые или надбитые скульптуры, казалось, что они сошли с Картин Бессмыслиц, причудливые формы, что он видел в классе на стенах и сквозь собственные слезы, когда почувствовал гудящую теплоту. Теперь в трехмерном измерении, пусть даже он и не был сейчас в красно-голубых очках. У переднего края справа стояла статуя, которую Исаак пытался рассмотреть, когда проезжал мимо с Мамой, но никогда не выходило, отчасти потому, что его очень интересовал Старик, да и машина всегда ехала слишком быстро. Величественный ангел в женском обличье, расположившийся на небольшой колонне. Ее глаза полуприкрыты, голова слегка наклонена. Длинные седые волосы укрывают плечи и укутывают обнаженное тело, словно застывший водопад. Одно из ее крыльев представляло собой секцию из ржавой проволоки, другое же распростерло каменные перья во всём доступном им величии. Исаак уставился на ангела, а она, казалось, украдкой смотрела прямо на Старика, который взирал прямо, в сторону, куда угодно. Разорванный Треугольник Вожделения. Старик стоял, будто генерал, проигравший слишком много битв. Генерал или нет, но Исаак знал, что Старик должен был быть Самобыдлым художником, мастером своего дела, потому что он не мог оторвать взгляд от ангела.

— Нравится? — спросил Старик, так неожиданно для Исаака, что тот мог запросто проглотить кусок сладкой ваты, той, которая со стеклом.

Исаак кивнул, пусть даже Старик и не мог этого увидеть, поскольку он продолжал смотреть вперед.

Исаак подошел к нему на пару шагов.

— Вы видите? — он немного наклонился и помахал рукой.

Старик кивнул: «Я прекрасно тебя вижу, спасибо».

Исаак ничего не мог с собой поделать, его распирало от любопытства, как это бывает с котами, поэтому он спросил: «Кого вы постоянно ждете?»

— Ее, — странно выдохнул старик, словно у него в горле застряла колючая лягушка. Его лицо с глубокой и грубой чернотой повернулось к Исааку, и в то же время линзы очков стали непорочно белыми от солнца. — Она — мой ангел.

— Кто?

— Моя девочка, — ответил он, подняв палку и ударив ею в землю, словно поставив точку. Палка представляла собой длинный изогнутый корень, напоминавший инструмент волшебника. — Я жду ее. Уже довольно долго. Скажи, отчего у тебя красный нос, Рудольф?

— Я — Исаак, — ответил он, утерев нос.

— И почему у тебя красные глаза? Дунул волшебного дракона? — засмеялся он по-лягушачьи.

— Нет, — сказал Исаак и потер глаз кулаком.

— Слушай, а где твоя мамочка? — Старик наклонился вперед на своей палке, и Исаак уловил проблеск в его мутных глазах.

Мама всегда говорила Исааку: «Никогда не разговаривай с чужими, солнышко», но Старик на самом деле не был чужим, просто интересным.

— Я иду домой из школы.

— Ты не слишком-то спешишь.

— А вы Самобыдлый художник?

— Я кто?

— Самобыдлый художник.

— Самобытный художник? Нет, нет. Эти произведения искусства моей девочки. — Он протянул руку, будто представляя их, и Исааку на мгновение показалось, что он сейчас рухнет, как трухлявое дерево. — Она говорила мне: «Сэмми, можешь продать все эти скульптуры, скорее всего, много ты за них не выручишь, но всё же это лучше, чем ничего». И я был убит горем больше из-за нее, чем из-за себя. Она так пыталась стать, как ты сказал, самобытной художницей, но увы. Она говорила мне: «Сэмми, я — неудачница», а я отвечал: «Нет, малышка, ты, в моих глазах, великолепна, разве не это главное?» Но ей хотелось чего-то нового, всего нового.

— Вы ее ждете?

— В моей жизни кроме нее ничего не осталось. Я не продал ни одну из ее работ, конечно, потому что я и не пытался. Я давным-давно сжег все объявления о дворовой распродаже. Ее искусство своего рода ее дети, у нас не было своих, поэтому они вроде как и мои тоже. Я каждый новый день надеюсь, что она вернется, но мне некуда писать или звонить, поэтому я просто стою здесь. Я слишком стар, чтобы отправиться в дальний путь. Стоять здесь — это всё, что мне остается.

— Думаете, она вернется?

— Она должна.

— Почему?

— Потому что… она мне нужна. И когда я стою у ее изображения ангела, мне становится немного легче. — Он проковылял к статуе и положил рябую руку ей на колено. — Все эти произведения — это частички ее, как любые дети являются частичками своих родителей. Я люблю их не меньше, чем люблю свою девочку, но, само собой, мне некуда их поместить. У нее была студия в нескольких километрах, однако мы не можем больше себе ее позволить, поэтому она перевезла их сюда перед тем, как уйти. Можешь в это поверить? Дворовая распродажа. Будто мне когда-нибудь могло такое присниться — расстаться с детьми. Они уже не так прекрасны, как когда-то, Бог свидетель, но, когда она вернется, она будет рада, что я сохранил их, я в этом уверен. О, ты погляди, я распустил слюни перед ребенком…

Они стояли молча, глядя на ангела.

— Возможно, она как комета Галлея, — сказал Исаак.

— Как что?

— Комета Галлея, — он прочертил пальцем небо.

— Я об этом ничего не слыхал…

— Она прилетала много лет назад, и спустя намного больше времени она снова вернется.

Он погладил каменное колено и похромал на свое генеральское место.

— Да, — сказал Старик. — Бог свидетель, я жду уже ой как долго. Но каждая секунда до последней того стоит.

Исаак подумал, что ему следовало рассказать Старику об отце, но он не знал, что сказать.

Старик обернулся. Он изобразил подобие улыбки, обнажив зубы, похожие на осыпающуюся кору.

— Не правда ли, она выглядит счастливой?

Солнечный свет просачивался сквозь голую ржавую проволочную арку за спиной ангела. Он думал, что свет темнее именно из-за нее, почти цвета янтаря.

— Даже с одним крылом? — спросил Исаак.

Ангел не был идеальным, не такой, как орел на обратной стороне четвертака или как могучий конь с серебряным телом и медными крыльями. Она больше напоминала другую сторону монеты. Джорджа Вашингтона, который был действительно болен.

Но Старик поднял палку — бах! — и сказал: «Особенно с одним крылом».

Исаак слегка согнул колени и пристально посмотрел на ее опущенное вниз лицо, но не смог согласиться. Он увидел хмурые черты.

О падении в видение

«Человеческий птенец совершит свой первый полет, наполняя мир изумлением… и принеся бесконечную славу гнезду, из которого выпорхнул».

Леонардо да Винчи

Третьего марта я выпрыгнул и соответственно выпал из самолета на высоте шесть километров. Несмотря на пьянящее ощущение, в этом не было чего-то необычного, учитывая мое пристрастие к спорту. Однако во время прыжка случилось совсем иное падение, падение, похожее на сон, но не такой, каким его знают, поскольку я ощутил нечто среднее между забытьем, видением и галлюцинацией. После кратковременной потери сознания я смог приземлиться целым и невредимым, и, как это бывает с большинством снов, забыл подробности пережитого, кроме рудиментарного ветра, напоминающего неприятный шум, который возникает, когда вода попадает в ушные каналы во время купания. Позже слово «ангел», произнесенное моей девушкой во время ночного разговора, оживило в памяти кульминацию моего видения, своеобразного посланника: я видел ангела с солнцем вместо головы, двумя парами крыльев из голубых и золотых перьев, с телом, украшенным серебристой чешуей, как доспехи. Не помню, сказал ли он мне что-нибудь, но я ощущал неземной покой. Время, столь известное своей относительностью, казалось, застыло или растянулось. Это всё, что мне удалось спасти, пусть даже и волей случая, но в то же время ощущения, сопровождавшие полет — шепот ветра, этот странный покой, кажется, глубоко врезались в мое сознание. Но еще устойчивей был апокалиптический страх, который я чувствовал, вспоминая Землю, мир, оставленный позади. Как эти эмоции связаны и что они означают как единое целое, осталось вне моего понимания.

История приписывает людям способность становиться случайным каналом передачи высшей силы, некой прежде скрытой истины. Моисей на горе Синай, Мухаммед в пещере Хира, Будда под деревом Бодхи. Не все откровения фактологические, ибо доктрины противоречат друг другу. К тому же, являются ли все эти люди эпилептиками и шизофрениками, или существует некая всеохватывающая мудрость в их утверждениях, которую можно выкачать из целого? Как объяснял Уильям Джеймс в «Многообразиях религиозного опыта»:

…наше нормальное или, как мы его называем, разумное сознание представляет лишь одну из форм сознания, причем другие, совершенно от него отличные формы, существуют рядом с ним, отделенные от него лишь тонкой перегородкой. Мы можем совершить наш жизненный путь, даже не подозревая об их существовании; но как только будет применен необходимый для их пробуждения стимул, они сразу оживут для нас, представляя готовые и определенные формы духовной жизни, которые, быть может, имеют где-нибудь свою область применения. Наше представление о мире не может быть законченным, если мы не примем во внимание и эти формы сознания. Из них, правда, нельзя вывести точной формулы, и они не могут дать нам плана той новой области, какую они перед нами раскрывают, но несомненно, что они должны помешать слишком поспешным заключениям о пределах реального.[19]

Затем, как мне кажется, чтобы получить максимально приближенную картину реальности, мы должны проверить степени объективного в противопоставлении субъективному, прибегнув к помощи зрения, обоняния, осязания, вкусовых ощущений и слуха. Более того, чтобы нейтрализовать нарушения нашего маммального мозга, нам также пришлось бы задокументировать обмен опытом, интервьюировать посторонних наблюдателей, применить перекрестные ссылки, создать воспроизводство и т. д., никогда не пребывая в полной уверенности.

Как влияет здоровье, умственное или физическое, на наше восприятие мира? Зависит от ситуации. После визита к доктору я задавался вопросом, не связано ли было мое богооткровенное падение с диагнозом аритмии под названием «преждевременное сокращение желудочков» (ПСЖ). До того времени, пока не придут результаты дополнительных тестов, мне запретили парашютный спорт, как и другие виды деятельности, которые могут привести к повышенной тревожности или возбуждению. До настоящего момента моя смертность была тенью, отбрасываемой на заднюю часть черепа, но благодаря предварительному диагнозу, пролившему свет, мой кортекс затемнен, и это меня пугает. Тем не менее, я не могу воздержаться от размышлений о связи мозга и сердца, складок и клапанов как системы транспортировки эпифаний.

Частично разгадка моих ощущений, возможно, кроется в первом прыжке. С дрожью в руках я приготовился быть пристегнутым к своему другу Реджинальду, который, совершенно презрев мое состояние, сказал мне: «Тебе следовало это видеть. Во время последнего прыжка у меня отказал основной парашют, и мне пришлось воспользоваться запасным». А потом… нет, не совсем так… Если быть точнее и достовернее, мои первые яркие воспоминания о падении (которые, судя по вышеприведенному контексту, являются неизбежным побочным продуктом прыжков) на самом деле связаны со случаем, когда я споткнулся, нечто, что можно было считать вполне земным, если бы не то, что я познал. В пятом классе мы с ребятами играли в футбол во время большой перемены. Большинство из нас обычно сидело на «банке», но не в тот день. Дух соперничества витал в воздухе, щекотал наши легкие. Игрок другой команды отобрал у нас мяч, и я что есть силы помчался его отбирать по влажному полю. Затем случилось то, что, по рассказам моих школьных приятелей, длилось пару секунд, а в моем восприятии несколько минут, за которые я успел полностью осознать, что падаю, потом начал размышлять о разных вещах, типа что подумают люди обо мне после падения, будут ли смеяться или помогут, скорее всего, первое, а потом я вспомнил, что забыл домашку, которую задали вчера, и что проголодался, и что мне еще повезло, что в рюкзаке завалялись остатки бутербродов, потом я задумался о высоте — с какой наименьшей высоты можно убиться, или это главным образом зависит от того, как ты приземлишься и на что, я задался вопросом о логике силы притяжения, почему она действует сверху вниз, а не снизу вверх, и не было бы прикольно, если бы кто-то, споткнувшись, как я, начал падать вверх и вверх и в таком случае приземлился бы на облака, или солнце, или пустоту, или, при наличии достаточного количества времени, будет ли падение вверх встречено падением вниз на другом краю земли, и я продолжал рассматривать эти теории, пока полностью не упал, параллельно земле, и все мысли, какие я мог и не мог вспомнить, срослись в одно целое и ринулись болью в колено и предплечья, которые приняли на себя основной удар, и я услышал смех, хотя смеялся и сам, не из-за предполагаемой неудачи, связанной с тем, что споткнулся, а из-за удивительного ощущения, вызванного падением.

Что же касается моего первого прыжка с парашютом, в тандеме с Реджинальдом, он был не столько откровением, сколько подтверждением оного, утверждением о том, что я представлял, о чем надеялся и так долго ждал. Бесконечный в своем протяжении, но имеющий предел, притянутый гравитацией, хоть ветер и поднял меня вверх на ладони своей огромной руки — и над всем этим солнце, словно глаз, удивленный моим любопытством, восхищенный моей дерзостью. Атом, мой отец, известный своим вкладом в дело воздухоплавания и не только, как-то сказал мне, что во время падения он ощущал себя посвященной частью сети, соединяющей нас со всем остальным, и испытывал благоговение, видя, как те атомы были собраны воедино вместо того, чтобы самим заискивать перед элементарными частицами, что, возможно, и являлось разгадкой. Когда видишь, как устроена вселенная, можно прекратить сражаться с ней и создать механизмы, которые будут гармонировать, и тогда откроется то, что изначально рассматривалось как необъяснимые чудеса. Он знал, что с развитием технологий будущее, каким бы далеким оно ни было, раскроет реальность алхимии.

Всё это приходит из прыжка и падения.

Это правда: в нас живет жажда полета, как изобразил когда-то да Винчи. Но это лишь часть. Мы, может быть, даже больше жаждем падения. С последним приходит ощущение мученичества, что воспитывает своего рода стойкость. Но всё на самом деле куда сложнее. Есть еще хаотичная заброшенность, перенасыщенная благочестивостью «прыжка веры». Что вызывает в памяти Джо У. Киттинджера и его затяжной одиночный прыжок из стратосферы. Шестнадцатого августа 1960-го года Киттинджер поднялся в воздух, находясь внутри жестяной гондолы, прикрепленной к огромному серебристому аэростату. Он был в герметичном костюме, конструкция которого защищала от закипания крови, хотя во время подъема герметичность его правой краги оказалась нарушена, из-за чего кисть распухла, как перчатка из латекса, надетая на открытый водопроводный кран. Превысив высоту 30 километров в атмосфере, он взглянул вниз на Землю как на отдельный от него объект, а затем прыгнул, вновь соединившись с миром. Он падал двадцать пять километров, и максимальная скорость при этом составила 988 км/ч. Как только он приземлился, его слоновья рука приняла нормальный размер. Задание было выполнено успешно. Наряду с научными открытиями его падение вызвало восхищение общественности. Фотография его подвига украсила обложку журнала «Лайф»: сверху над огромным взъерошенным одеялом из облаков он в зеленом костюме и белом шлеме и в таких же ботинках, конечности вытянуты в одну сторону, словно он повернулся на бок во время сна.

Меня всегда интересовало, что слышал Киттинджер, когда летел почти со скоростью звука? Возможно, когда всё затихло, он настроился на бурлящие системы собственного тела — кровь и электричество. Вполне может быть, что и я во время отключки ощущал нечто подобное: почти преодолел барьер и превысил скорость звука, остался с остаточной турбулентностью, шумом стихающего ветра, пресыщенного воздуха, вкупе с потрескивающими электронами уединенного разогнанного мозга. Тогда как мое первое падение было в целом земное, то падение из самолета с добавлением духовных элементов — безусловно возвышенное. Как и Киттинджеру, мне стало подвластным нечто, всего на миг и больше на личном и субъективном уровне. Как мне продемонстрировала относительность моего падения в детстве, оно могло длиться дольше правления монарха, дольше существования династии, а я бы в это время полностью или большей частью оставался без сознания. И даже несмотря на то, что климатологи, разъясняя хрупкость земной атмосферы, сравнивают толщину ее слоя с лаковым покрытием глобуса, когда я падаю, то ощущаю недюжинную силу и мощь. Не секрет, что изменения давления и температуры в атмосфере вызывают разрушительные ураганы, торнадо и грозы, природные явления, вынудившие наших предков придумать языческих богов, чтобы переносить баланс возмездия и умиротворения внутри хаотической вселенной. Но это чувство господства после каждого прыжка, пусть даже оно выбрасывается почти сразу за парашютом, может в свою очередь быть связано с надеждами и страхами наших предков.

Я заметил, что парашютный спорт и сопряженные с ним ритуалы подражают благоговению и поклонению в религии. Единственным естественным объяснением может быть то, что некоторые из нас восприимчивы к определенным откровениям. Кто или что, в таком случае, наш Господь? Не Яхве или Аллах. Скайдайверы подчиняются чему-то более осязаемому. Ветру и облакам, верхней границе неба. Тому, что греки считали царством первобытного божества, прозванного Эфиром. Скайдайверы, однако, потомки павших божеств. Всего-навсего временные повелители этого кусочка стихии. Если поразмышлять об этом, то, кажется, пока у нас из-под лопаток не проклюнутся крылья, не вырастут перья на руках и не вытянутся фаланги, нам не суждено узнать подобных Гелиосу или Дедалу. Мы всегда будем падать с неба, как незаконнорожденные сыновья и дочери. Наша история исшрамлена наивностью: роковой полет лейтенанта Томаса Селфриджа[20] на самолете братьев Райт, охваченный пламенем исполинский «R101»[21], воздушное столкновение рейса 182[22], извивающийся перистый дым после взрыва «Челленджера»[23]. Мы высадились на Луну и летаем в разные уголки планеты, как алюминиевые птицы Рух, но, как уже говорилось, это всё воздухоплавание. Лишь когда эфир заменит рожденным из глины кровь, люди узнают о существовании иной обители помимо земной поверхности. Вопреки этому, наши падения и то, как мы на них реагируем, формируют характер наших душ, позволяя нам расти и открывать для себя нового больше, чем если бы мы просто взлетали, размахивая крыльями. Возможно, именно поэтому мы жаждем падения, используя полет как фрейдистское замещение наших истинных желаний. Перефразируя Александра Поупа[24], я утверждаю: «Летать — человечно, падать — божественно».

Эдем

Они приехали в апельсиновую рощу, чтобы насобирать корзину себе домой. В отличие от Эвелин, Адам был здесь впервые. Солнце излучало насыщенный, почти кристальный свет, а бесконечные фруктовые деревья простирались всюду, затмевая всё видимое пространство, сходясь в одной точке параллельно горизонту. Большинство стволов были выкрашены белым для защиты от паразитов и болезней, специфический метод, вызывающий ассоциации с «ловцами снов» и туземной медициной. Они шли не спеша, и он взял в свою руку ее теплую влажную ладонь. Воздух был кисло-сладким, сочетание химического запаха удобрений и свисающих с ветвей, словно звезды в собственной галактике, апельсинов. В этом улавливалось некоторое сходство с воспоминаниями или фантазиями, которые Эвелин распознала или еще только старалась распознать. Адам заметил на ее лице невинное выражение, сохранившееся любопытство к природе. На каком-то уровне это была ее стихия, даже если взращенная искусственно, а не возникшая сама собой. Такой редкий зеркальный блеск ее глаз. Он думал, не разрушит ли ее такая чистота, чего едва не случилось, когда она была ребенком.

Она сжала его руку, устремив взгляд вперед, он проследил его направление. Дальше по тропинке пара серых древесных аистов раскачивалась на подвижных ходулях ног. Они задрали клювы, вырезанные из мертвой сосны, словно роскошный наряд из перьев делал их представителями аристократии, а не курьезным произведением чудаковатого Джеппетто. Адам и Эвелин наблюдали, как беспечно и без суеты птицы вышагивали, расправляя крылья, пока со свойственной им томностью не исчезли, поглощенные следующим рядом деревьев. Продолжив путь, Эвелин свободной рукой провела по апельсинам. Они закачались, как беззвучные колокольчики.

— Мне кажется, что я здесь, хотя это не так, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Либо это место настоящее, либо мы, одно из двух.

— Тогда мы.

— Как ты можешь быть таким уверенным?

Тот факт, что она может терзаться столь экзистенциальным сомнением, что она может выразить его как беспокойство, независимо от потенциального солипсизма, утвердило его во мнении, что она наверняка настоящая, а эта роща и всё в ней — всего лишь фальсификация, всё, кроме них.

— Я уверен.

Она поцеловала ему руку и сказала: «Тогда я тебе верю». И потом подпрыгнула, опустившись на одну ногу: «Я чувствую себя иначе, не могу сказать, плохо это или хорошо, но я рада этой перемене».

До них донеслось кваканье и щелчки, как от земноводного.

— Что это?

Пригнувшись, они продрались сквозь ветви и обнаружили змеешейку, сидящую на краю бочки с распростертыми крыльями и нацеленным в небо кинжалоподобным клювом; такую неподвижную и малоприметную, что она походила на какую-то доисторическую летучую мышь. Эвелин рассматривала многообразие птиц на деревьях, в воздухе, повсюду — вороны, каркающие в пустых гнездах, орлы и сорокопуты, танагры и сипухи, ары и голуби, удоды и красногрудые дятлы, все вместе издающие волнообразную какофонию, — но не могла распознать ту, которую смутно помнила с детства, из пламени и света, взмывающую сквозь небесные сферы. В памяти всплыло, уже четче, как цвета феникса превратились в фосфены, которые стояли в ее глазах еще три дня после того, как она увидела его, начиная с гранатового, затем небесно-золотого и, наконец, цвета морской волны. Поняв, что всё тщетно, она опустила взгляд. Вот тогда-то она и увидела не феникса, а существо, которое искала, сама того не ведая.

— Смотри, — сказала Эвелин, воспринимая звук собственного голоса как нечто навязанное.

Внимание Адама отвлек павлин, перекрывший всю тропинку огромным барочным веером, украшенным изумрудами, сапфирами и тысячью и одним позолоченным глазом. Королевская птица обратилась к нему голосом капризного ребенка. Сначала ему показалось, что та хочет, чтобы Адам позаботился о ней, как-то успокоил, но ее распушенный и дрожащий веер куда меньше напоминал жест, приглашающий приблизиться, чем настойчивый призыв обратить внимание на нечто иное.

Озадаченный, он повернулся к Эвелин, раздетой, танцующей на месте, словно у костра, бледная груша ее ягодиц двигалась как маятник с каждым шагом, каждым притопом. Подойдя ближе, он обнаружил не языки пламени перед ней, а змея, раскачивающегося взад-вперед, взмывающего и опадающего под неуловимый ритм. Время от времени он касался ростральными чешуйками земли, словно имитируя поклон, и обнажал затененные участки, образующие вывернутый разрыв на капюшоне. Глаза змея, круглые расщелины, встроенные в тектонические плиты головы, гипнотизировали Адама и дирижировали колебаниями Эвелин. Ее грудь с выпирающими сосками волновалась, а слива между ног налилась соком. Остолбенев, Адам не придал значения холодному дыханию ветра, направленному на его гениталии, из-за которого те начали отвердевать. Раздвоенный язык змея, лазурно-пурпурный, издавал свистящее ворчание и шепот. Кольца дыма вырывались из ноздрей. В возбужденном состоянии изогнутые зубы выделяли капельки яда, прозрачные, словно предэякулят. Затем существо вытянулось во всю длину, как червь, и сорвало плод с ближайшего дерева. Зажало своими челюстями, пронзив, оранжевое яйцо. Удовольствие от прокалывания заставило его подергивать кончиком хвоста. Эвелин и Адам, увидев это, преклонили колени. С огнем в глазах змей наклонился вперед, дрожа от скрытой власти, и Эвелин получила апельсин, вынимая его, как камень из таинственной пещеры. Iftah yã simsim[25]. Они не отводили глаз от зияющей пасти змея, замершего демона в маске притворной улыбки: со слизью и органическими отверстиями, ножнами для языка, гортанью, небом бесконечной глотки. Подобно калейдоскопу. Апельсин, доставшийся Эвелин, кровоточил рыжевато-коричневым ядом из двух одинаковых отверстий и стекал контурами ее пальцев. Она вонзила средний и указательный пальцы другой руки в двойные глазки и потянула, чтобы разорвать его волокнистую мякоть. Затем она укусила плод, сок брызнул, стекая, как дождь. Пред ее мысленным взором стоял отец, проповедующий и стареющий за кафедрой, предостерегающий свою паству об адских муках, как вдруг половина его лица отвалилась от подбородка и открыла нечто более гладкое, в то время как внутри груди он переваривал собственное сердце. Змей проводил взглядом плод, когда она передала его Адаму. Он почувствовал в руке его вес, не больше нескольких драгоценных камней. Он разорвал его куда решительнее, лоскуты кожуры упали на землю. Впился зубами, громко втянув цитрусовый сок, а оставшийся потоком ринулся по предплечью и сорвался с локтя. Омовение совершилось. Перед его мысленным взором предстала мать как земля и удобрение, ее тело — грядка в саду, на которой ничего не подозревающие гости срывали цветы и овощи, растущие на стеблях и лозах, продолжениях материнских вен.

С криком навстречу им выбежал седобородый старец, он почти летел, размахивая косой: «Это моя собственность. Проваливайте отсюда, пока я не выпотрошил вас, как пару поросят!» Один его глаз представлял собой углубление в сморщенной коже и подчеркивал глазную впадину. Другой, грязно-голубого цвета, наполовину прикрывала скошенная бровь. Он стоял на своем, занеся косу, и ее ржавое лезвие напоминало краюху полной луны.

Змей исчез, нырнув головой в землю, они впопыхах искали одежду, но ее нигде не было, тогда они, убегая, нарвали листьев с дерева и прикрыли ими интимные места.

* * *

Они лежали в пещерной темноте спальни, наполовину укрывшись простынями, и нежились в курившихся ладане и мирре. Дым извивался под потолком, колыхался и блестел, иногда превращаясь в серебряное сияние.

— Что-то изменилось, — сказала она.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то не так. — В ее глазах он заметил пустоту, как после панической атаки. — Как думаешь, кто был тот человек?

— Просто фермер, Эви.

— Думаю, что больше, чем просто фермер.

— В каком смысле, больше?

— Не знаю. Мне на ум пришло слово «глашатай».

Подложив руки под голову, он сказал: «То был просто фермер».

— У меня это чувство.

— У тебя много чувств.

Она почесала ногу.

— Я чувствую глубоко.

— Глубже, чем большинство людей.

— К сожалению.

— Или к счастью.

Она подтянула простыню под шею.

— Но не в такие моменты.

— Да.

И она сразу остро почувствовала, что Адам на одном краю кровати, а она на другом. Можно было возвести стену между ними, если ее еще не возвели.

— Ты был таким заботливым.

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Я и сейчас такой.

— Я знаю.

— Чувствую себя ущербным, когда ты так говоришь.

Она попробовала разглядеть дымную паутину.

— Прости.

— Ты прости.

— Не извиняйся.

— Хорошо.

Сизые ленты становились прозрачными, когда она пыталась рассмотреть их. Она представила, что комнату охватило пламя, и тут же почувствовала зуд под кожей, в слое тонких мышц. Эвелин оторвала взгляд и сфокусировалась на каемке между радужкой и зрачком, а затем на всём глазу Адама.

— Ты — мой спаситель.

— Твой… спаситель — медленно проговорил он.

— Знаю, это звучит странно, но это так. Ты должен мне поверить.

Он прикрыл глаза: «Не получается».

Он ощутил сухую, но мягкую ладонь у себя на щеке.

— Ты спас меня. То, что было до тебя, сложно назвать жизнью. Знание — это половина жизни, но ты мне тоже нужен. Мне нужна твоя любовь.

Когда он снова открыл глаза, зрачки расширились, радужка практически исчезла в компрессии, затем они сузились до точки перед тем, как остановиться между ними.

— Я — твой Иисус.

Смешок вернулся назад по ее небу: «Людям кажется, что Он может даровать и знание, и любовь, просто жертвуя собой».

— Чувство вины.

— Мазохизм.

Они оба задумались об этом, потолок из дыма извивался как единое целое. Природа дыма позволяет ему быть чем угодно, но почти никогда собой.

— Ты бы пожертвовал собой ради меня? — спросила она.

— Однозначно.

Если бы он погиб из-за той отключки в воздухе, она бы посчитала, что это ради нее, лишь бы удержать его, понять. Она поцеловала его и сказала: «Однако мне бы не хотелось такой крайности. Я бы тоже пожертвовала собой ради тебя».

— Мне бы тоже этого не хотелось.

Адам представил их на распятии, он — вор, справа, она — слева, или наоборот — кающийся грешник и нераскаивающаяся. А посередине их слияния — прообраз потомка. Предвестник любви или боли? Чтобы отпустить эту мысль, он вздохнул.

Взяв его ладони в свои, она сказала: «Знаешь, о чем я думаю, о чем я постоянно думаю с тех пор, как мы вернулись, до и во время каждой последующей мысли?»

— Знаю.

— Скажи мне.

— Ты хочешь его увидеть, своего отца, выследить его.

Она закусила губу.

— Что ты об этом думаешь?

— Я хочу, чтобы тебе ничего не угрожало.

— Так и будет.

— Сказать — это одно.

— Сказанное может быть чем угодно.

У нее был секрет выживания, о котором он знал: она воспринимала мозг как сердце, а сердце как мозг.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тебя сильнее.

Он провел большим пальцем по тонкому изгибу ее скулы.

— Моя любовь — самая сильная.

— Бесконечная.

— Дважды бесконечная.

— Дважды не бывает.

Он пододвинулся ближе и соединил поцелуями едва уловимое созвездие веснушек на ее лбу, а затем сказал:

— Дважды бывает. Моя и твоя.

Она заключила его в объятья.

— Чудесно.

— Давай поговорим о нашем ребенке, — сказал он и поцеловал ее в щеку.

— Давай.

— Мы состаримся вместе, но, когда у нас будут дети, мы также вместе помолодеем, мы будем смотреть на мир их глазами.

— Адам.

— Что?

— Мне это нравится. Я хочу прожить две жизни с тобой, больше, если б только могла.

— Все частицы притягиваются друг к другу, но что движет системой любви?

— Золотое сечение. Окситоцин.

— Слишком просто.

Она забралась на него, посмотрела вниз на его лицо и сказала: «Родственные души», а затем не сдержала улыбку.

— Серьезней.

— Это того не стоит.

Он перевернул ее под себя.

— Я придумал имя.

— Какое? — спросила она, прижавшись ухом к его ключице. Это место усиливало звук сердцебиения, как примитивный стетоскоп, и он подумал, что может увидеть, как вздрагивает ее голова в ритм сердца. Несмотря на всю неравномерную энергию, или, возможно, из-за нее он знал, что оно долго не протянет, его сердце, не так долго, как у среднестатистического человека. Оно выгорит, как огромная звезда, превратится в красного гиганта и наполнит его грудь невидимым сиянием. Он вдохнул и произнес имя: «Исаак».

Когда она закрыла глаза, он мог бы поклясться, что видит, как они бегают под веками, словно во время фазы быстрого сна. Дым в ее мозгу приобрел форму мальчика. Спустя мгновение она сказала «Исаак» и обняла его крепче.

Бык в лабиринте

Добравшись до своего нового белоснежного дома, Исаак отметил, каким скучным он был снаружи в сравнении с домом Старика и каким пустым внутри без отца. У них во дворе не росло ничего, кроме кустов. Он привык следовать подъездной дорожкой к своему старому дому и видеть голубой велик с позолоченным звонком у входных дверей. Теперь он ходил по дорожке в уродливых черных пятнах на цементе, оставшихся от прошлых жильцов. Мама еще не вернулась с работы, поэтому он приподнял вытертый дверной коврик с надписью «В гостях хорошо, но дома лучше» и взял запасной ключ. Ему хотелось, чтобы ключ был из кости и подходил к замку пиратского сундука с сокровищами, но всё, что он мог открыть, — лишь входные двери этого гадкого дома, белого, как яичный белок.

Он бросил тяжелый космический рюкзак у дверей и снял ботинки, которые когда-то светились в темноте. Мама не разрешала пачкать ковер, пусть даже он казался одним большим кофейным пятном. На кухне он забрался на стул у столешницы. Обладая Вакуумным мозгом и всем прочим, он давным-давно запомнил мамин номер и обычно звонил ей с телефона на столешнице.

Дзинь! Дзинь! Дзинь!

— Солнышко?

Картины Бессмыслицы вновь наполнили глаза Исаака, и он заговорил, чувствуя ком в горле.

— Мам, меня побили.

Он всхлипывал.

— О, солнышко. Я уже еду домой. Будь там. Мне только что звонил директор школы. Не волнуйся. Всё будет в порядке.

— Хорошо.

Ее голос еле слышно вздрогнул, когда она сказала: «Я тебя люблю».

* * *

Вернувшись домой и поговорив с Исааком, прижимавшим к носу пакет замороженного горошка, мама, подоткнув одеяло, уложила его спать. Исааку приснилась одна из ночей в его старом доме, или все ночи как одна: снег они всегда побеждали вместе. Папа разводил огонь в камине, пыхтя и почесываясь, изображая пещерного человека, а Исаак иногда превращался в ревущего динозавра, преследовавшего его, мама в это время готовила горячий шоколад с зефирками, плавающими на поверхности. Самое важное задание Исаака заключалось в том, чтобы притащить на кушетку все одеяла, какие он мог найти, а затем выбрать фильм для семейного просмотра. «Подарок на Рождество» был одним из самых любимых, особенно эпизод, когда главный герой становится Турбомэном и спасает своего сына. Сверхспособности Робота. Бип бип боп. Боп боп бип. Когда он проснулся, то был готов вновь расплакаться, пока не услышал этого запаха, запаха из его сна. Горячий шоколад. Он слышал маму на кухне. Цик-цок-цик. Цок-цик-цок. Прошел небольшой дождик, разбросавший капельки по стеклу, однако за окном было еще светло. Когда он был младше, то думал, что на самом деле остатки дождя — это слюна огромного темного животного, страдающего бешенством, которое караулит его снаружи, крадучись от окна к окну. Много ночей мама или папа, а иногда они вдвоем, стояли у окна и охраняли его сон.

Бряцание на кухне прекратилось. Мама просунула голову в двери, и ее золотистые волосы свалились набок. Она улыбнулась ему.

— Мам?

— Да, солнышко?

Она присела на кровать рядом с ребенком в коконе из одеял.

— А ангелы существуют?

— Ангелы? — переспросила она. Ее тонкие брови слегка приподнялись.

— А папа ангел?

Тонкая кожа под глазами сжалась, и брови приняли исходное положение. Она положила теплую руку Исааку на грудь.

Что-то было не так у папы с сердцем. Исаак задумывался, не разбили ли его. Он знал, что это не Мама, потому что они очень любили друг друга. Это было что-то другое, непонятное ему. Мама говорила, что папа был вроде упавшей звезды, такой прекрасной, горящей ярким пламенем. Если так гореть, то долго это продолжаться не может. Думая о маминых словах, Исаак вспоминал статью из «Энциклопедии», которую читал папа, о том, что комета Галлея живет уже сотни лет, пусть даже ее последнее появление было задолго до рождения Исаака, и в следующий раз она пролетит, когда он будет по-настоящему старым. Он помнил, что она неслась ох как далеко и в то же время горела так ярко, что можно было ее увидеть, если знать, куда смотреть.

— Почему папа не может быть той кометой?

Когда он спрашивал об этом маму, она начинала плакать.

Сейчас, задумавшись над его вопросом, она не заплакала, и Исаак этому обрадовался. После паузы она ответила ему: «Он был ангелом, солнышко. Он так сильно любил нас обоих. Больше всего на свете я бы хотела, чтобы он до сих пор им оставался».

* * *

На всякий случай мама заставила Исаака приложить к носу другой пакетик с горошком, пока несла горячий шоколад с раскачивающимися на поверхности зефирками. Шоколад был не таким вкусным, как в его воспоминаниях, и они не закутывались в одеяла и не смотрели, как Турбомэн спасает сына. Там, где они сейчас жили, даже не было снега. Он подумал о рисунке в космическом рюкзаке. Зеленые зигзаги травы. Мама и Исаак, черные палочки-руки, живущие под коричневым Разорванным Треугольником Вины. Пышные голубые облака на небе. Он хотел сказать маме о рисунке, но не знал, что именно.

Семьи очень важны.

Позже, после ужина, он закончил домашнее задание за столешницей, пока мама, порхая по кухне, вытирала со стола и мыла посуду. Он представил, что ее ноги вообще не касались земли.

Если у всех по двое родителей, тогда сколько родителей у Исаака?

Один, написал он.

* * *

С тех пор, как папа был Где-то или Нигде, Исаак не мог спать, и эта ночь не стала исключением. Он был благодарен, что у его окна стоял фонарный столб и ночью его комната наполнялась слабым оранжевым сиянием. Ночным светом. Более того, свет являлся присутствием, благодаря которому он чувствовал себя в безопасности, под охраной, но всё равно этого не хватало, чтобы он заснул, потому что, сколько бы его ни целовала перед сном Мама, а делала она это кучу раз, ему всё равно не хватало одного поцелуя. Когда он задумывался об этом, то начинал плакать под одеялом. Но не всегда, потому что иногда он, как сейчас, откапывал руки в складках стеганой материи, поднимал их и начинал делать тени на стене: двигающиеся скручивающиеся испаряющиеся расплывающиеся. В этот раз, переплетя большие пальцы, он выставил остальные в разные стороны, насколько возможно, словно пару крыльев.

* * *

— Поскольку сегодня у нас последний урок по теме, — сказала мисс Кимо, Снежная королева, — мы немного отдохнем. Фильм, который я выбрала для просмотра, об отношениях чисел и букв. Будьте внимательны, потому что мы обсудим его завтра.

Столы и стулья сдвинули в один угол класса, и ребята рассыпались на полу в произвольном порядке. Исаак сидел немного позади остальных. Марко-Мокрица не пришел. Детвора начала хрустеть маслянистым попкорном и чипсами, словно стадо изголодавшихся коз. Мисс Кимо, занявшая место за своим столом в конце класса, выключила свет, и кино началось.

Впоследствии он очень смутно помнил фильм, потому что на самом деле его не смотрел. Он, изо всех сил напрягая зрение, косил правым глазом туда, где сидела Ожившая Кукла, Девочка-Радуга с Солнечно-золотыми волосами. Они оба оперлись на вытянутые за спиной руки и выпрямили ноги, как на пляже, на который накатывали из темноты волны размытого света от телевизора. Всё же один образ ему хорошо запомнился — большая коричневая собака с огромными карманными часами на боку, стрелки которых показывали римскими цифрами 8:67, напевающая песню лосося — потому что его Вакуумный мозг всосал каждый квадратик цвета в момент величайшего потрясения, в момент, когда Ожившая Кукла положила свои ноги в черных чулках на его гладкие голени. С этого мгновения он уставился на сверкающие красные туфельки, как у Дороти[26]. Этот захваченный краешком глаза ракурс сыграл с ним шутку. Он видел, как под самым острым углом — следуя от туфелек Дороти по ее блестящим ногам до зеленого, как у лепрекона, платья — ее лицо, а не телевизор, проецировало многоцветные квадратики света до точки, где ее черты не то, что таяли, а скорее смягчались, тогда как микроскопические Утырки пыли играли в сдвоенных солнечных зайчиках ее глаз. От этого, а также от легкого надавливания мягких икр, облаченных в черные чулки, по телу разливалось удивительное ощущение. Вовсе не холодное и металлическое, к которому он уже привык, а нечто совсем другое.

Когда пошли титры, мисс Кимо, Снежная королева, щелкнула выключателем, и дети зашевелились, спотыкаясь, словно проснулись ото сна. Исаак встал и увидел, что Крыса с каменным лицом и взглядом, полным Крысиной ярости, смотрит на то место, где они умиротворенно сидели с Ожившей Куклой, где их голени лежали друг на друге, как кубики «Дженга». Затем темные глаза Крысы, совсем без зрачков, сверкнули на него.

* * *

Когда уроки закончились, Исаак проскользнул за ворота школы, чтобы навестить Старика. Приблизившись настолько, что Старик перестал казаться всего лишь тенью на фоне неба, он увидел, что тот вырядился в шикарный белый костюм с красным бутоном и галстуком. Он опирался на ту же блестящую палку кремового цвета, стоя на прежнем генеральском месте, уставившись вперед, вдаль, в ожидании своей девочки.

До того, как Исаак успел произнести хотя бы слово, и еще не обернувшись, чтобы убедиться, что это действительно Исаак, Старик сказал: «Сегодня — тот день».

— Какой день?

— Тот, — ответил он. — Она возвращается. Я это чувствую.

— Правда?

— Все эти долгие годы, и вот сегодня — тот день.

Старик едва заметно вздрогнул всем телом. Исааку стало любопытно, как много голубых ежат, как много сахарной стекловаты у Старика в животе. Но Исаак не был уверен, с чего это вдруг Старик взял, что она возвращается. Возможно, он был как тот, Другой Исаак, в смысле предсказывания. Не движения планет, а возвращения своей девочки. Своей кометы Галлея.

— Не представляю, насколько сильно она выросла как художница, — продолжал он, — за все эти долгие, долгие годы… она, наверняка, стала знаменитой.

— Как думаете, а она может посмотреть мой рисунок? — спросил, не задумываясь, Исаак.

Старик обернулся, чтобы разглядеть его, и тусклое небо позволило Исааку заглянуть сквозь очки в кленовые глаза старика.

— Рисунок?

— Угу, — подтвердил Исаак. Теперь не оставалось выбора, и он достал его из космического рюкзака и показал.

Старик поднес лист бумаги к лицу, при этом плотно закрыв один глаз.

— Хм. Это твой дом, да, или, по крайней мере, один из этих домов, и твоя мама. Хм. А где же твой папа?

— Я не знаю.

Старик внимательно посмотрел на Исаака теперь обоими глазами, но с одной приподнятой бровью, напоминающей серую гусеницу.

— Мальчику положено знать, где его папа, — сказал он, пристукнув палкой.

— Моего здесь больше нет. — На этот раз он посмотрел слегка вверх, а затем вдаль. — Думаю, где-то над этими облаками.

Старик, похоже, тоже не мог точно сказать, где его отец, что расстроило Исаака.

Семьи очень важны.

Облака, на которые они уставились, не были белыми или пышными, как на рисунке, они были серыми, как дым из трубы.

Исаак засунул руки в карманы.

— Собирается дождь?

— Похоже на то, — ответил Старик. — Время от времени в течение нескольких дней, я бы сказал. Я люблю дождь. — Он улыбнулся, глядя в небо.

— Но ведь становится темно и мокро.

— Ну… не совсем так. Не стоит забывать, что во время дождя звучит музыка.

— Музыка? — переспросил Исаак, ему припомнилось лишь огромное темное животное, страдающее бешенством.

— Музыка, — повторил он, еще раз пристукнув палкой. — Вот увидишь. Надо только подождать. Когда вечером пойдет дождь, слушай очень внимательно.

— Хорошо, — согласился Исаак.

— А теперь тебе пора домой, малыш. Это будет важный момент для меня. С меня уже льет, как с кабана. — Он сложил рисунок Исаака и засунул в карман пиджака. — Я покажу ей его, не переживай. — Он приложил ладонь к груди.

Исааку стало интересно, какие еще работы принадлежат его девочке и взаправду ли она знаменитость. Где пролегает граница ее возможностей? Может быть, она вылепила мисс Кимо, Снежную Королеву, однажды давным-давно зимой и вдохнула в нее жизнь, может быть, она вырезала, сшила и раскрасила Ожившую Куклу, чтобы у Исаака появился новый объект любви.

Возможно, она создала всё, что здесь когда-либо было.

* * *

Мама вернулась с работы рано и ждала Исаака в конце подъездной дорожки в черных пятнах, но поскольку он не сел в «Твинки», то вышел на улицу, тем самым напугав ее, и сказал, что приехал полчаса назад. Ему было неловко от того, что он солгал. Отец бы такого не сделал, как и Другой Исаак, но ему нравился Старик, и он собирался видеться с ним и дальше. Когда Мама обняла Исаака, ему захотелось расплакаться, но он проглотил комок в горле.

Цик-цок-цик. Исаак сидел на большом диване и смотрел по телевизору мультики, пока мама готовила ужин, но перед его глазами то и дело возникала картина, где Старик наконец-то встретил свою девочку, свою комету Галлея. Цок-цик-цок. Она, наверняка, уже не девочка, а Старушка. Они не выросли вместе, но они будут вместе стареть. Он в своем костюме, она в своем платье. Придет час, и они вместе уйдут в Никуда или в Где-то. От этой мысли ему было одновременно и грустно, и легко. Цок-цик-цок. Цик-цок-цик.

— Ужин готов, — позвала Мама.

Он соскочил с дивана и пошел к столу, следуя за ароматом мяса с соусом, словно кто-то тянул его за веревочку, привязанную к кончику носа. Макарошки. Его любимые. Она расспрашивала его о школе, но большей частью они ели молча. Когда их взгляды встречались, она отвечала усталой улыбкой. Чуть ранее мимо дома проехал «Твинки», и он надеялся, что Мама на кухне его не слышала.

Сееррбб.

Мама взглянула на него. Без улыбки. Он подумал, что она сделает замечание, что так есть некрасиво, но вместо этого она наколола макаронину и положила в рот. Какое-то мгновение она свисала, желтовато-красная. Сееррбб. Они рассмеялись. После этого они всосали и остальные макароны. Вакуумные мозги.

Когда ужин закончился, мама сказала: «Я хочу тебе кое-что показать».

Она вышла в спальню и вернулась с обувной коробкой. Исаак склонился над ней и посмотрел сначала на коробку, а потом на маму. Она кивнула, и он открыл коробку. Дно ее было застлано ковром прямоугольных фотографий. Она вытащила одну.

— Здесь тебе всего полгодика, — сказала она и передала Исааку.

Папа лежал на диване в сером свитере, а Исаак, свернувшись калачиком у него на животе, дремал в синей пижаме. Отец выглядел на фото намного моложе, и у него были густые усы.

— У меня текут слюни.

— Да, — сказала она. — Такое часто случалось. Когда ты начинал крутиться, он гладил тебя по спине или животу, и ты быстро засыпал.

— Можно я ее возьму?

— Конечно. А эту посмотри.

Мама и папа сидят на белом камне среди множества других камней, на заднем плане виднеется большое старое сооружение, состоящее главным образом из выщербленных колонн.

— Это Парфенон, — сказала она. — В Греции.

На этом фото волосы у мамы солнечно-золотые, как у Ожившей Куклы. На лице у нее неестественная улыбка. В глазах загадка, но она держит папу, а папа держит маму. У папы улыбка такая широкая, что, кажется, усы улыбаются вместе с ним.

— Можно ее тоже?

— Конечно, солнышко.

Она долго смотрела на следующую фотографию, и Исаак изогнул шею, чтобы и самому увидеть. Мама в свадебном платье с громадным букетом роз смотрит прямо в объектив. Она была прекрасна, как ангел, и вот тогда он по-настоящему понял, что она и есть ангел.

— Можно я ее возьму?

— Что? Ах, — вздохнула она. — Можешь взять их все, но с одним условием.

Исаак ждал.

— Что мы будем их вместе разглядывать каждый вечер перед сном.

— Хорошо, — сказал он и убежал в свою комнату, унося коробку с фотографиями.

Подоткнув Исааку одеяло, Мама прибрала со стола и помыла посуду. Цок-цик-цок. Цик-цок-цик. Всё это время Исаак ждал дождя. Он спал, и ему снилось, что он в пушистых облаках. Он зарывался в них, глубже и глубже, дальше и дальше в поисках ответов, когда внезапно сверкнула молния, и он проснулся в полной темноте. Электричество отключилось, и оранжевое свечение его комнаты, его ночной фонарь, его страж — всё исчезло. За окном лил дождь. Исааку было страшно, но он пытался расслышать музыку. Одеяло крепко его держало. Шшшшшшшшшш. Он ничего не слышал. Шшшшшшшшшш. Только звук, напоминающий телевизор, когда нет сигнала, когда нет изображения. Шшшшшшшшшш. Он смотрел, как серые струи ляпают по стеклу, затем он заплакал под одеялом, пока его не поглотил сон.

* * *

Исаак не принимал участие в обсуждении фильма, для него одно то, что стрелки часов показывали 8:67, казалось, как минимум, странным, не говоря уже о том, что никто не вспомнил о Собаке-роботе по имени Тик-Так, которая пела песню о рыбе, но все только и знали твердить, что время — это важно. Поэтому он молча ждал вместе с Марко, когда начнется перемена.

Если не брать во внимание огромные глаза, Марко-мокрица не был особо похож на мокрицу, когда они вместе раскачивались на большом подвешенном колесе. Мисс Кимо, Снежная королева, наблюдала за детьми, стоя у кирпичной стены, и Исааку стало любопытно, сколько тепла необходимо, чтобы она начала таять. Остин и большинство остальных ребят, в том числе и Ожившая Кукла, играли в квача за горками и рукоходом.

Марко рассказал, что он не ходил в школу вчера, потому что ему было плохо, подмигнув огромным глазом, из чего Исаак сделал вывод, что он притворялся.

— И чем ты занимался?

Шепотом Марко поведал Исааку, что к нему приехал отец из далекого города под названием Рим.

— А что он там делал?

— Я как бы не должен об этом рассказывать, но поскольку ты — мой друг…

Исаак усмехнулся и ухватился за цепи, державшие колесо.

— Расскажи.

— Мой отец был там, чтобы сразиться в каком-то месте под названием Колли-лизь-эй, — его глаза при этом стали еще шире, чем обычно, заняв большую часть лица. — Он сражается с большими тиграми и соль-датами. И судьяк Рима всегда показывает ему поднятый большой палец в конце, — Марко резко вскинул вверх большой палец, — потому что он — самый лучший боец.

— Не врешь?

— Он привез мне держатель для меча. Это то, что ему нужно, чтобы одержать свою самую большую победу. Соль-даты, тигры, медведи и огромные, как дома, слоны. Он сказал, что судьяк Рима послал его сюда, чтобы передать его мне и… — Он помрачнел и опустил глаза.

— И что, Марко?

— Ах. Дело в том, в том, что он приезжал ненадолго.

— Почему?

— Ему нужно вернуться, чтобы сражаться.

Неподалеку мальчик Мик раскачивался на турнике, словно на лианах в джунглях. Девочка, имя которой Исаак не смог вспомнить, спустилась с желтой горки и пронзительно закричала, ударившись пальцем. Мисс Кимо подошла к ней, чтобы успокоить, и затем увела с площадки.

— Как бы я хотел, чтобы мой отец был лучшим бойцом, — сказал Исаак.

— Твой, по крайней мере, живет с тобой.

— Неа.

— А где же он?

— Где-то.

Марко подался вперед.

— Где?

— Я не знаю.

Марко склонил голову набок.

— Как не знаешь?

— Он — Нигде.

Марко отклонился назад, его глаза сузились. Ни он, ни Исаак не промолвили ни слова. Спустя примерно полминуты Исаак рассказал Марко о том, что случилось после уроков два дня назад, и он мог с уверенностью сказать, что Марко чувствовал себя виноватым.

— Крыса сам облажался.

Марко прыскал смехом всякий раз, когда Исаак называл так Остина. Он попробовал и сам: «Крыса».

Исаак усмехнулся. Может, Марко ему так нравился, потому что тот был из далекой Леталии, где, по его рассказам, изобрели пиццу. Марко был таким же Утырком, как и он.

— Сильно он тебя?

— Не, слегка, — ответил Исаак.

Девчонки, когда их осаливали, визжали, как заведенные дельфины. Остин-Крыса до сих пор не побывал квачом.

— Он — настоящая Крыса, — сказал Марко, когда Остин и остальные игроки очутились совсем рядом.

Исаак посмотрел на Девочку-Радугу с Солнечно-золотыми волосами, Ожившую Куклу. Сегодня на ней были платье цвета морской волны и бант, который развевался и подпрыгивал во время бега. Туфельки Дороти на ее ногах источали лучи красного света. Исаак восхищался, как ей удавалось не переставать улыбаться и как ее щеки всегда напоминали холмы, усыпанные сахарной пудрой.

Он обернулся к Марко, который чрезвычайно пристально уставился на него своими жучиными глазами, от чего его веки с оливковым загаром опустились. Так случалось всякий раз, когда он задумывался.

— Она тебе нравится? — спросил Марко.

— Кто?

— Сам знаешь, — сказал он. — Изабель. Она тебе нравится?

— Неа, — ответил Исаак, опустив взгляд в центр колеса, где свисали их ноги. Когда он наконец вновь поднял глаза на Марко-Мокрицу, тот продолжал пристально смотреть на него своими жучиными окулярами.

А-а-а!

Остин схватил Изабель за руку. Она попыталась вырваться, и, когда Остин-Крыса отпустил ее, Изабель, споткнувшись, упала на спину, а платье и бант подлетели вверх и опустились. Исаак выкарабкался из колеса и направился к ним. Детишки-Совята, рассевшиеся вокруг на площадке, приготовились ухать, если понадобится.

— Ты — квач, — сказал Крыса Изабель, Ожившей Кукле.

Исаак впервые увидел, как надулась ее нижняя губка, выпятившись над наморщившимся подбородком, но, заметив Исаака, стоящего рядом, будто чтобы защитить ее, Изабель снова улыбнулась, обнажив отшлифованные опалы своих зубов.

— Догоняй, — крикнул Крыса. Почти все мальчишки нависли над Изабель. Если бы только Девочка-Радуга с Солнечно-золотыми волосами осалила меня, думал каждый из них. Когда Крыса увидел Исаака, он нахмурил брови.

Исаак не замечал Марко-Мокрицу, Остина-Крысу, никого из Детишек-Совят. Перед ним была лишь она — Ожившая Кукла. Он знал, что делать. Едва услышав первые ва-ваа, когда бахрома ее платья поднялась вдоль бедра глубокой синей волной, он повернулся и побежал, быстрее, чем когда-либо. У-У-У-У-у-у-у-у. Его окружал только свет и звук. Хрусь-хрусь-хрусь — мчался он по гальке, словно по раскаленным углям, затем его приветствовали трескучей статикой разноцветные, как конфетти, горки, когда он заскочил на нижнюю площадку, потом выше и выше, пронесся мимо таинственных Х и О на вращающихся пластинках крестиков-ноликов и перепрыгнул с площадки на красно-черно-красно-черную резиновую крошку, поскрипывающую под ботинками, когда-то светившимися в темноте. Он обернулся посмотреть, догоняет ли она его. Ее опаловая улыбка отражала рассеянный свет. Исаак уклонялся от веток в перелеске возле игровой площадки, и всякий раз, оглядываясь, видел, как ее платье и бант меняю цвет, с красногооранжевогожелтогозеленогоголубогосинегофиолетового на фиолетовыйсинийголубойзеленыйжелтыйоранжевыйкрасный и в обратном порядке. Вокруг него больше не было звука, один свет, свет Ожившей Куклы. Он пригнулся вовремя, чтобы не врезаться в нависший сук. Снова обернувшись, он увидел цвета, которые не видел никогда, цвета, пробудившие мысли о научной фантастике, словах Другого Исаака, таких как «медалик» и «плересцент». Цвета ангелов.

Исаак!

При звуке своего имени, вошедшем в Вакуумный мозг цветом глубочайшего океанического течения, где обитает прозрачное существо, что зовется Печаль, его ноги остановились и развернули тело. Лицо Ожившей Куклы, Девочки-Радуги Всех Возможных Цветов застыло в паре сантиметров от его лица, так близко, как у людей перед поцелуем на экране.

Ее глаза. Его глаза.

Не моргают.

Ее нос. Его нос.

Они вдыхают выдохи друг друга.

Ее губы. Его губы.

Как части паззла.

— Почему ты не осалишь меня? — вот всё, что он смог произнести.

— Потому что, — ответила она, словно выдыхая золотую воду, — тогда ты станешь квачом. А я хочу догонять тебя вечно.

— Почему тебе хочется…

Ее розовые губы прижались к его губам на несколько долгих секунд.

— Поймала, — сказала она. — Ты квач.

И Свет Ожившей Куклы исчез из лесу.

* * *

Бредя обратно, словно в тумане, через перелесок, который, казалось, разросся и стал похожим на лабиринт, среди уносящихся ввысь деревьев, Исаак внезапно наткнулся на Крысу; крупнее и волосатее, чем обычно, тот, ссутулившись, раскачивался на мускулистых ходулях, изогнутых, как задние лапы собаки, и от злости из его раздутых ноздрей вырывался пар. Вокруг рта выступила пена, а по бокам головы выросли закрученные рога.

— Чем вы там занимались? — спросил Остин, Быкоголовый Человек-Крыса.

Исаак не удосужился ответить. Что ни скажи, это никак не повлияет на намерения Остина. Исаак мог предсказать, нет, не движение планет, а неизменную ярость, которая вот-вот должна вырваться наружу. Ему предстояло вступить в бой.

С ревом Быкоголовый Человек-Крыса бросился к нему — ГУ-ГУХ! — и они, сцепившись, повалились на землю. ГРРРррр! УФФФФ! ЫЫЫ! Исаак не обращал внимания на горячую слюну, капающую ему на лицо. МУУУууу! БАЦ! ААА! После удара Исаак схватил зверя за шерстяные запястья изо всех сил, чтобы отбросить его руки. Он изогнулся влево, затем вправо. Глаз Исаака пульсировал, словно пытаясь выпустить лазерный луч. Бип бип боп. Боп боп бип. Но сверхспособностей у него не было. Всё, что осталось в его распоряжении, это память об отце. Его Гениальные Идеи, Сила Пещерного Человека, его Координация Тигра, Выдержка Венериной Мухоловки, Юмор Придворного Шута, его Орангутанья Жизнерадостность.

БАААМ! Он опрокинул зверя и начал колотить его по морде. БАЦ! БАЦ! БАЦ! Зверь перевернулся на брюхо, и Исаак встал и обрушил шквал ударов на его спину, словно это стальной барабан. БОМ! БОМ! БОМ!

— Хватит, — взвыл Остин, Быкоголовый Человек-Крыса. — Хватит!

Он, рыдая, свернулся клубком.

Исаак направился из лесу по едва уловимому тепловому следу, который оставила за собой Девочка-Радуга Всех Возможных Цветов, как темную дорогу, что на расстоянии превращается из полоски мира в развевающуюся занавеску.

* * *

Исаак радовался, что выходные наконец закончились. Он хотел видеться со Стариком и Старушкой каждый день. Ему было грустно оттого, что он не слышит музыку, но он не знал, связано это с его слухом или нет. Ему хотелось рассказать Старику об Ожившей Кукле и Остине-Крысе. Старик, вероятно, сказал бы: «Тебе не помешало бы заняться боксом, сынок». Называл ли он его «сынком» или это Исаак добавил от себя? Он не был уверен на счет бокса, но знал, что в старших классах отец занимался борьбой, и впервые Исаак задумался, что, возможно, в будущем он мог бы даже поехать бороться в Колли-лизь-эй. Что бы сказал Старик об Ожившей Кукле? «Ты поймал комету, Исаак, теперь держи ее крепче». Он не знал, что поймал, и поймал ли вообще, но с того дня чувствовал столько голубых ежат в животе, что временами сильно кружилась голова.

Небо становилось всё темнее, будто готовясь навсегда заставить его замолчать. Старик не ждал возле конца подъездной дорожки. Исаак прошелся по лужайке странных статуй и скульптур, мимо ангела, трехмерных Картин Бессмыслицы, мимо рыцаря в далеко не сияющих доспехах, замшелых эльфов, зеленых, как Утырки, и постучал во входную дверь. Потом нажал на дверной звонок. Ничего. Он заглянул в окна, но в доме было непривычно темно. Начал накрапывать дождь, капля здесь, капля там, затем постепенно повсюду. Исаак подошел к краю дорожки, всматриваясь вперед, по бокам, во все стороны. Он почувствовал, как воздух стал сырым. Исаак обернулся и увидел, как лужа с радужной пленкой, цвета «медалик» и «плересцент» подбирается к нему, проникая под ботинки, которые когда-то светились в темноте, окружая их. И тут он расслышал это, музыку, когда капли ударялись или отскакивали от произведений искусств, усиливающуюся и затяжную песню со скрытым и противоречивым значением каждой капли. Пинь-динь-пинь. Динь-пинь-динь. Он посмотрел на величественного ангела у края лужайки, и, хотя дождь стекал с ее щек будто слезы, Исаак заметил, что губы изогнулись в улыбке, глаза открыты, лицо смотрит вверх. Он увидел, что она счастлива и плачет от радости.

Кровь Гидры

Он ждал, когда в дверь постучат. Не во входную, а в ту с навесным замком наверху, ведущую в гостевую спальню. Даже с заткнутыми тряпками вентиляционными отверстиями и заклеенными изолентой щелями в дверях зловоние расползалось по всему дому. Зловоние постепенного воскрешения. Перед тем, как поместить отца сюда, сестра Ларса, Табби, стирала одежду и переодевала его, расчесывала волосы, терла мочалкой отцовское тело, как когда-то много лет назад своим куклам. Под конец он настолько смирился со своей болезнью, что принял позу короля: безвольно обмяк в потертом кресле, вытянув гниющую ногу и согнув здоровую, выставив, словно напоказ, коленную чашечку, одну руку опустил, а вторую прижал к одутловатому лицу, позвоночник столь же мягкий, как и его студенистое тело, но всё же он был наполнен напряжением дурного предзнаменования. Он прожил жизнь, накапливая грехи по примеру всех рабов божьих и выдающих себя за святых, и теперь дамоклов меч завис на волосок от его черепа, не считая гражданской короны из пепельной щетины, совершенно голого и незащищенного. Временами Ларс и Табби готовы были поклясться, что видели его, меч, пусть даже и неосязаемый, иногда принимающий форму шприца, а в другой раз — луча божьего света. Как бы там ни было, они знали, что семя возрождения было посеяно в его сердце их молитвами. Они постоянно проверяли едва различимый пульс на шее или запястье, едва уловимые колебания воздуха изо рта или ноздрей, и тогда падали на колени и молились с еще большим рвением, не только разумом и душой, но и каждым сантиметром своей бренной плоти, в которой им отведено пребывать до поры до времени. Они верили, что это произойдет.

Второго дня месяца октября 1517 года после обильного дождя фермер Мэттью Уолл вытянулся в посмертном окоченении в гробу (что сколотил одноглазый плотник, прозванный жителями Хартфордшира Циклопом, хотя сам он всегда считал себя Гефестом, но по прихоти судьбы так и не стал кузнецом), который в сопровождении торжественной процессии понесли к церкви Святой девы Марии. По пути один из несущих поскользнулся на мокрой листве, из-за чего выронил гроб, и тот приземлился вверх дном на мощенную дорогу. Под звуки траурных колоколов и стенания плакальщиц, среди которых пребывала и зеленоглазая невеста Уолла, при всяком удобном случае подчеркивающая свое якобы королевское происхождение, мужчины бросились поднимать гроб и поставили его вертикально. Вдруг они услышали, как кто-то вежливо постучал дважды по крышке изнутри, словно человек там сомневался, стоит ли беспокоить жизнь тех, кому принадлежал весь мир, и тогда они открыли гроб, и Мэттью Уолл, воскресший, женился на своей невесте, обеспечив последнюю всем, что мог себе позволить, исходя из скудного капитала скромного фермера, пока не отошел в мир иной от сердечного приступа двадцать четыре года спустя.

Ларс с сестрой пытались остановить болезнь сразу, как только заметили язву, вызванную отцовским диабетом, ярко-красную и мокрую, там, где и у Ахиллеса, на пятке. Когда они спросили, не следует ли отвезти его в больницу, отец отказался. «Меня излечит Бог, — сказал он своим усыпляющим голосом. — Бог у нас внутри». Табби наклонилась ближе, держа его перетянутую венами кисть. Она зажмурилась от прикосновения его как бы маринованного дыхания, когда он промолвил: «Дети мои. Покажите мне, что я произвел вас на свет не зря». С того времени они прилежно ухаживали за ним, пока он лежал изможденный в своем кресле, уделяя всё внимание телерекламе и «Клубу 700»[27]. С каждым днем язва всё меньше прислушивалась к их молитвам. Она увеличивалась, углублялась, гнила, пока на полпути не стало казаться, что в отца врезался крохотный заразный метеор, вымазанный кровью Гидры. В причудливом процессе созревания болезненный зеленый цвет по краям кратера сменился желтым, потом синим, венцом же всего этого стала черная корка с чужеродными маслянистыми выделениями, источающая кислый вязкий смрад.

— Не волнуйтесь, — успокаивал он их. — Это всего лишь проверка. Нас всех проверяют.

Табби с трудом сдерживала слезы, а он продолжал: «Вы — мои дети, и вы сделаете всё, как следует».

На кухне, пока в духовке тушилось мясо, Ларс прошептал Табби: «Возможно, это происки Сатаны».

Она рассеяно смотрела на тусклый свет за стеклом. Бесформенный кусок мяса напомнил ей ногу.

— Что будем делать?

Он коснулся пальцем с обгрызенным ногтем ее виска. Очертания в сторону кончика носа напоминали нимб.

— Молиться, верить. Мы всего лишь пешки.

Она не могла взглянуть ему в глаза, сколы голубого азурита с химическими вкраплениями коричневого, поэтому просто смотрела на бело-оливковую плитку пола.

— Всё слишком быстро.

Ларс опустился на одно колено и посмотрел в глаза, полные слез, она их тут же закрыла.

— Нет, если это часть Его плана. Если он нас оставит, мы должны быть благодарны. Если он исцелится или потом вернется к нам, в таком случае…

— Мы должны быть благодарны, — она открыла глаза, и слезы, казалось, исчезли.

Палец Ларса соскользнул по щеке и остановился в ямке на подбородке, напоминающей ягодичную расщелину.

— Именно.

Она завидовала его уверенности. Ей казалось, что он говорит так, словно ему известны ответы на все вопросы, благодаря парадоксальному методу отречения от них, от всего, что осталось от семьи, как от пылинок в солнечном луче Божьего руководства. В то же время она признавала и иерархию в семье: отец — шея под головой Отца, Иисус и Святой дух — рабочие руки, Ларс — туловище, а она — ноги. Другие части, например такие, как мать, были отсечены во избежание осквернения целого. Она часто говорила себе: без ног тотем ее безусловно иконоборческого образа рухнет. Ее существование, ее неотступность — необходимость.

Отец израсходовал значительную часть своих дневных сил, чтобы крикнуть: «Ужин скоро?»

На протяжении отцовской болезни, да и не только, Ларс и Табби мало ели и спали, пребывая на услужении Ему.

Четырнадцатого дня месяца декабря 1650 года после обвинения в детоубийстве, когда на деле вследствие внебрачного зачатия (девушку совратил внук хозяина) несчастный, безгрешный ребенок появился на свет мертвым, горничную Анну Грин приговорили к смертной казни через повешение. После приведения приговора в исполнение, включая просьбу Анны позволить остальной прислуге повиснуть на ее болтающемся в петле теле, а также избить его, чтобы удостовериться в смерти, труп был передан в Оксфордский университет для медицинского вскрытия. Как только был сделан первый надрез между разбухшими молочными железами, она застонала, вынудив напуганных врачей приложить все усилия, чтобы помочь процессу возвращения к жизни, в числе прочих процедур ей сделали клизму табачным дымом для согревания внутренностей. Таким образом, невинность воскресшей Анны была доказана божественной силой, принеся девушке минуту славы в виде публикации докторами ряда брошюр с весьма меткими названиями, как, например, «Весточка от мертвых, или Правдивое и точное описание чудесного освобождения Анны Грин» (Оксфорд, 1651), впоследствии Анна произвела на свет и воспитала троих здоровых детей с вполне заслуживающим уважения мужчиной, пока не упокоилась через пятнадцать лет по причинам не указанным.

Несмотря на беспрерывные молитвы, возникли дополнительные осложнения, когда случился инсульт, и отцовское выражение лица стало мрачным и непроизвольным, словно невидимый палец рисовал что-то на мокром песке. «Покалывает», повторял он неоднократно. Всё, что Табби могла сделать, это гладить его лицо и что-то шептать ему, как тающему и брошенному существу, каким он и являлся. Они задавались вопросом, что это — праведная смерть, симптомы небесного перехода от взрослого к ребенку, от человека к глине, из этого мира в иной, и следует ли им оставить его на волю Божью, как вдруг в горле у отца забулькало: «Помогите». Настойчивость, а не полуразборчивое сочетание слогов, заставила их встряхнуться от расплывчатых мыслей и вновь стать проводниками Его воли через лодочку рук, закрытые глаза и собственный разум в безмолвном шевелении губ. Это был один из тех редких случаев, когда Ларс и Табби действительно хотели, чтобы Он вмешался с сакральным намерением. Всю свою жизнь они нетерпеливо молили Бога о банальном, неуместном: больше игрушек, лучше отметки в школе, знать чужие секреты, получить «теплое местечко», несметные богатства, даже чтобы Он покарал мать, которую все дружно заклеймили блудливой предательницей. Главным образом их молитвы касались материального, мимолетного, тщеславного — того, что не возьмешь с собой и что неуместно на том свете. Неудивительно, что теперь им было стыдно за столь презренные желания. Естественно, они это не обсуждали. Ларс стал управляющим в «МакДональдсе», а его девушка время от времени бросала его ради других мужчин, чтобы через пару недель вернуться как ни в чем не бывало, и, боясь взглянуть правде в глаза, он убеждал себя, что на самом деле она проводила отпуск на севере у родни. Табби, которая по-настоящему встречалась лишь с одним парнем в старших классах, большую часть времени проводила в «Сосновых башнях», доме престарелых, смирившись с полоумным лепетом пребывающих на последнем издыхании постояльцев, а когда те в конце концов отходили в мир иной, на смену им появлялись такие же, не менее словоохотливые, а то и более. Их заработок едва превышал прожиточный минимум. Воля Божья сколь неисповедима, столь и благочестива.

Когда отец заснул под тягучий южный говор Пэта Робертсона[28], Табби выключила телевизор, и они приступили к молитвам над раной. В уголках приоткрытого рта отца засохла слюна, а неподвижная с одного бока верхняя губа обнажала пожелтевший клык. Они более-менее свыклись с источаемым ногой мускусом, он стал чем-то обычным, как естественный запах тела, задевающий разве что незнакомцев.

— Это сработает…? — спросила она, не открывая глаз.

— Что? — переспросил Ларс.

Она открыла один.

— Это.

Ларс прекратил молитву и внимательно на нее посмотрел.

— Если нет, то проблема в нас.

Сейчас он как никогда готов был признать, что проблема в ней. Он уже было собрался озвучить это, но язык не повернулся. Он любил сестру, но сейчас само ее присутствие начинало раздражать, не из-за какой-то личной антипатии или специфической черты характера, напротив, всё дело в ее манере задавать неочевидные вопросы, которые, по его наблюдению, повсеместно задают люди другого круга — те, кто не разделяет или не защищает веру. Он практически видел, как у нее по венам бегут вопросительные знаки, словно серповидные эритроциты, как плывут многоточия сквозь и по стекловидному телу ее глаз. Катастрофы и катаклизмы не в силах пошатнуть веру, сказал им как-то отец, опасаться нужно мелочей — настойчивых водяных капель, бьющих в лоб, порезов бумагой меж пальцев, таковы истинные причины падения империй.

Он взглянул на отца, на кожу его век, темную, как сажа. Затем повернулся и уставился в зеленоватые глаза Табби.

— Или в тебе, — добавил он.

Он не совладал с нервами и сразу понял, что этого говорить не следовало. Ребенком она испытала на себе исцеление верой, была живым свидетельством Его силы. Не одну неделю ее так выкручивала лихорадка, что ясность сознания гасла на несколько часов, превращалась в проблесковый маячок. Как Табби сама рассказывала Ларсу, всё, что она помнит, это монотонное гудение, настоящая вибрация от молитв брата и родителей, и то, как это образовывало кокон, охлаждающий и согревающий. Она всякий раз открывала глаза на свет и видела Бога, говорившего одновременно голосами брата, матери и отца: «Если чувствуешь боль, значит, чувствуешь жертвоприношение Агнца на кресте. Если чувствуешь любовь, значит, понимаешь истину рассказанного мною». Сияющий и сверхпространственный лик Божий приблизился и поцеловал ее в чело, превратив пот в кровь, и она пробудилась с лучезарными глазами, исцеленная. Отец до сих пор хранил платок в пятнах крови-пота в обшитой бархатом шкатулке у себя на комоде, и у него вошло в привычку всякий раз прикладывать его к носу и вдыхать запах перед сном, повторяя при этом, что платок сохранил аромат розового масла. Когда он заболел, Табби вложила платок ему в руку, сомкнув пальцы, но обнаружила его в тот же день на полу. Скрепя сердце, она подняла измаранную тряпку и сложила в шкатулку.

— Во мне? — от удивления у нее отвисла челюсть, она уперлась языком в щеку. Руки разомкнулись и опустились. — Когда я переставала ухаживать за ним, молиться за него? Ты думаешь, меня ждут на работе после стольких дней отсутствия?

— Так вот что тебя беспокоит? Твоя работа?

— Нет… если ты такой безгрешный, почему не исцелишь его сам?

Она поднялась и включила свет, поскольку дом постепенно, почти незаметно, окутывали сумерки.

— На что ты смотришь? — спросил Ларс.

Она поняла, кого напоминал ей неподвижный отец. Одного из восьмидесятилетних постояльцев с работы. Совершенно неподвижный и в то же время всё еще живой. Словно отдыхающий, но это лишь так казалось. Глядя на серое одеяло, скрывавшее его дородный живот, на ногу, разложившуюся так, словно это уже другая конечность, предназначение которой невозможно определить, на его лицо, как у младенца, застывшее то ли в восторге, то ли в испуге, она зарыдала. Ларс коснулся внутренней части губчатого запястья отца. Нет, он не спал, он просто умер. Ждать дальнейших указаний или мудрых объяснений было бесполезно. Табби завыла во весь голос и начала рвать волосы, потому что это уже не могло расстроить ее отца.

Двадцать девятого июня 1914 года ясновидцу с гипнотическим взглядом и грешнику с недоброй славой Григорию Ефимовичу Распутину, также известному как Безумный монах, небрежно выпустила кишки его бывшая сожительница Хиония Гусева, нанеся несколько ударов кинжалом в область живота с криками «Антихрист зарезан!». Но зарезан он не был, ибо, воскреснув, он вскоре стал личным духовным целителем и, по слухам, советником русского царя и его супруги после того, как излечил от гемофилии цесаревича Алексея. Необычная приближенность особы крестьянского происхождения к монаршей семье, наряду с сомнительной репутацией, связанной с культом плотских утех, помимо прочего, привела к любопытному банкетному собранию. Семнадцатого декабря 1916 года, сам того не ведая, Распутин обедал в кругу заговорщиков в доме князя Феликса Юсупова, где он съел пирожные и выпил вино, приправленные цианистым калием, лишь незначительно захмелев. Заговорщики, в числе которых был племянник царя великий князь Дмитрий Павлович, решили прибегнуть к крайним мерам, несколько раз выстрелив в него. Всё еще не добившись желаемого результата, они били Распутина, пока тот не перестал дышать, а затем связали веревками, завернули в толстое покрывало и сбросили того, чье имя означает «место слияния двух рек»[29], в ледяные воды Невы, где и обнаружили тело, провозгласив Распутина утопшим, при этом он успел освободиться под водой от веревок и лежал, раскинув руки, как Христос. В последнем акте божественного представления вся семья русского императора была убита в разгар революции, как и предсказал Безумный монах за пятнадцать месяцев до этого.

Они разместили его посреди гостевой спальни, не в уютной кровати, как бы предоставив покой, а на одном из твердых деревянных стульев из гостиной. Плечи отца обмякли, руки вытянулись вдоль ножек стула, ноги слегка согнулись, голова откинулась назад, выставив напоказ кадык, словно позвонок рептилии. После этого до слуха Ларса и Табби из темноты начали доноситься стуки и скрипы, которые раньше они бы приписали призракам. Они молились в постели еженощно и знали, что слышат четкий и недвусмысленный звук того, как вибрируют атомы, объединяются антитела, вспыхивают клетки. Эти статические разряды, электричество жизни, питали их веру.

* * *

Их семью знали в округе из-за зеленого фургона «Астро», стоявшего на подъездной дорожке. Отец украсил его стихами из Притч Соломона 3:5–7, напечатанных жирным шрифтом: «Надейся на Господа всем сердцем твоим, и не полагайся на разум твой. Во всех путях твоих познавай Его, и Он направит стези твои. Не будь мудрецом в глазах твоих; бойся Господа и удаляйся от зла». Чтобы проецировать Христов символ искупления грехов, он выгравировал на фарах кресты. После того, как шесть лет назад мать ушла, отец на свежеразмалеванном фургоне ни с того, ни с сего отправился по штату с миссией обращения в веру. Ларса и Табби, уже достаточно взрослых, чтобы и самим внести лепту в такое благородное дело, взбесило то, что он уехал, даже не предупредив и лишь оставив написанную в последний момент записку на кухонном столе. Он вернулся три недели спустя и с раскаянием в голосе сказал: «Я не мог взять вас с собой, дети мои, потому что это — паломничество, которое вы когда-нибудь, когда придет время, совершите сами. Когда оно наступит, вы узнаете по Его свету. Вы будете одновременно и солнечными часами, и тенью». Кроме этой загадочной реплики он никогда больше не распространялся о тех трех неделях, и брат с сестрой вообразили, что он наверняка подвергся неоднократному публичному осмеянию со стороны безбожников, потому что после этого отец главным образом держал при себе свои убеждения, делясь ими лишь с детьми, как чем-то переходящим из рук в руки, ностальгическим и сентиментальным, чем-то, что в состоянии оценить только связанные кровными узами. Тем не менее, фургон сохранил свой броский вид, и отец тем самым доверил нелегкое дело обращения в веру глазам водителей, пассажиров и пешеходов, которые либо не придавали автомобилю никакого значения, либо бросали на него испепеляющие взгляды. Но когда шла неделя за неделей, а отец не появлялся за рулем машины, соседям стало любопытно. Незадолго до этого, чтобы быть ближе к отцу и к Нему, Табби начала ездить на фургоне на работу. Однажды сырым вечером, когда она переносила купленные продукты из автомобиля на кухню, их сосед Барни, ветеран Вьетнама с протезом ноги, помахал, как обычно, с крыльца, а затем заковылял к ней.

— Возможно, я уже не тот, что раньше, но я всё еще в состоянии помочь очаровательной девушке.

— Нет, — сказала она, бегая глазами между сутулой фигурой Барни и зияющей пастью входной двери. — Спасибо, не надо.

— Давненько не видал вашего старика. Как он там, держится? — спросил он, с нескрываемым восхищением и любопытством оглядывая «Астро». — Сдается, уже лет сто не видал его широкой улыбки. Я помню, без дураков, когда вы только сюда переехали, годков двадцать тому назад, твои родители казались, я бы сказал, колоритными.

Ей не понравилось упоминание обоих родителей, потому что она в основном пересмотрела свои воспоминания, в которых лишь Ларс и отец остались преданными. Всё началось с момента, когда у матери стала ослабевать вера. Она начала фривольничать в отношении догм, чем сильно расстраивала отца. Поначалу он пытался не принимать близко к сердцу недобрые предчувствия ради Ларса и Табби, как он потом им признался, чтобы они воспитывались в нормальной семейной обстановке. Но когда она поставила под сомнения Святую Троицу, он понял, что, делая вид, что тебе всё равно, ситуацию не исправить. Семейный уклад уже разрушился. Лет в тринадцать-четырнадцать Ларс и Табби прижимались ухом к стене спальни и прислушивались к ссорам, в которые незаметно перерастали богословские споры.

— Нельзя сравнивать Троицу с какой-то рождественской гирляндой, и не думай, что я не слышал, как ты говорила о газовом, жидком и твердом состояниях. Это — вещество, не троица! Считаешь, что занимаешься просвещением наших детей, а на самом деле это ересь, модализм.

— Я пытаюсь разобраться, это лишено всякого смысла.

— Ты словно не читала «Афанасьевский символ веры».

— Ты считаешь, будто я верю в то, что мне приспичит, будто я разношу Его в пух и прах, а сам?

— А что я?

— Ты… ты почти вынудил меня смотреть, как умирает моя дочь…

— Что, Иисус отправлял больных в больницы, отправлял…

— Ты — не Иисус, мы — не Иисус. Тебе бы было наплевать, если бы она умерла!

Бум, словно что-то ударилось о стену.

— Возможно, и к лучшему, — сказал он.

— Что?

— Если бы она умерла, если бы мы все умерли, то попали бы в место гораздо лучшее, чем здесь, но у Него есть на нас планы, хотя я и не уверен насчет тебя.

— Теперь угрожаешь мне геенной огненной?

— Дело не во мне, или тебе, или любом из нас… действуют высшие силы. Я боюсь, что ты попала под влияние. Если…

— Что угодно…

— Не перебивай… если ты найдешь дорогу назад, я тебя приму. А сейчас ты должна уйти и надеяться, что Он тебя не бросит. Я буду молиться за тебя.

— Уууу… уууу…

Она не нашлась, что ответить, и разрыдалась, а потом ушла. В изгнание. Несмотря на виноватые попытки навести мосты, Ларс и Табби так и не получили от нее весточки. Отец объяснил, как она постепенно, крупица за крупицей, утратила веру, и вступила во внебрачные половые отношения с уважаемым прихожанином теперь уже бывшей церкви. Вот тогда-то их дом и превратился в дом Господа, диван стал молельной скамьей, телевизор — одновременно и алтарем, и проповедником. Эта новая церковь раскрыла Ларсу и Табби глаза на то, насколько гибки на самом деле убеждения отца. Он менялся и приспосабливался так же, как и мать. Ларс и Табби убеждали себя, что он не ханжа, что зрит в корень истин и догм и тем самым лавирует в лабиринте вероучений и откровений, подобно Тесею, следуя за нитью своего критического ума, а весь клубок, на самом деле, — это божественное вдохновение. Они даже не исключали того, что отец, возможно, имеет прямую связь с Богом, пусть даже весьма расплывчатую, когда щипок туго натянутой струны отзывается озарением в коре его головного мозга. Подобные мысли позволили Ларсу с легкостью сохранить преданность отцу, а вот Табби не давал покоя мучительный вопрос, который она не могла задать: «А если бы лихорадка меня убила?»

В последнее время ей снились кошмары, в которых с ней — на стуле в гостевой спальне вместо отца — происходили метаморфозы. Ларс всегда защищал отца, стоило лишь Табби заикнуться о своих сомнениях, рассказами о том, что произошло до того, как ее свалила лихорадка: Малыш Ларс гулял в лесу неподалеку от шоссе — где он, случалось, пускал с пригорка небольшие булыжники в сторону движения машин — когда внезапно услышал визг, за которым последовал скрежет металла. Он подбежал к шоссейному отбойнику и увидел «универсал», въехавший в зад «пикапу». У него было чувство, что Бог хотел, чтобы он узрел это, стал невольным наблюдателем, свидетелем вселенских деяний. Водитель грузовика не шевелился, склонившись вперед и нажав головой клаксон, непрекращающееся гудение которого напоминало агонию раненого гуся. С пассажирского сиденья «универсала» выкарабкалась окровавленная женщина, скользя ладонями по стеклу и металлу. Повторяя «Томми, Томми», она дотянулась до задней двери, но не смогла ее открыть. За вереницей вынужденных застрять здесь машин затормозил и остановился «седан», из него вышел мужчина, держа у уха телефон.

— Мисс, с вами все в порядке?

— Томми, Томми.

Вызвав «скорую», мужчина, которого Ларс принял за низшего ангела, наделенного состраданием, поднял женщину и усадил на пассажирское сиденье своего автомобиля.

— Томми, Томми, — продолжала звать она, выставив руку из окна.

Резким рывком мужчине удалось открыть дверцу и вытащить хромого мальчика. Правая нога у него была вывернута в золотое сечение со ступней в центре. Хотя лицо его и казалось сотканными из дыр — черные отверстия рта, глаз, черные ссадины — Ларс узнал в нем Мамсика-Томми, одноклассника, которого так дразнили за то, что он постоянно звонил маме, когда ему кто-то грозил кулаком, и Ларс входил в это число. Даже после приезда «скорой» с воем и мигалками Ларс всё равно оставался у отбойника, спрятавшись в тени нависших веток. Томми уложили на носилки, привязали, как жертву на дыбе, вместе с матерью и отцом. Ларс всё ждал, когда Томми вернется в школу, чтобы он мог рассказать ему, что кое-что понял, но тот так и не появился. Потому что наука не смогла исцелить его, объяснил Ларсу отец. Родители Томми, вероятно, атеисты или агностики, придерживались теории Дарвина и почитали Сагана[30] за пресвятое сердце[31]. Скорее всего врачи сдались без борьбы, говорил он маленькому Ларсу, как было с твоей бабушкой, когда та заболела — какова твоя решимость без настоящего Бога? Он укрепился в этом лишний раз после исцеления Табби от лихорадки.

— В конце концов, Табби с нами, а где сейчас твой приятель Томми?

В свете случившегося по отношению к матери Табби испытывала исключительно ненависть, но в те минуты, когда она позволяла себе переосмыслить события, в чем часто обвинял ее брат, ей было жаль маму, та казалась ей жертвой неизвестных сил, и, если это был именно тот случай, тогда они могли бы помочь ей, спасти ее посредством Его воли, но злобные слова отца во время многочисленных ссор просто уничтожали ее…

— Не возражаешь, если я с ним поздороваюсь? — спросил Барни. — Я имею в виду, если он дома, конечно. — Он наклонился и почесал там, где плоть соединялась с протезом.

Излишне любопытные соседи, как Барни, насколько понимала Табби, алчут если и не материальных ценностей, то хотя бы новостей и прочей банальщины, способной заполнить праздные пустоты их черепа.

Она подняла с пола фургона два оставшихся громоздких пакета и, отклонившись, прижала к груди. Перед дверью она услышала в ушах статические разряды — биошум, заменивший раздражение на болезненный приступ гордости.

— Он теперь в руках Господа, — сказала она и растворилась в темноте дома.

* * *

Табби закончила готовить запеканку из риса, курицы и брокколи с сыром к тому времени, когда Ларс вернулся с работы в тревожном настроении. Он швырнул на пол козырек с вышитыми золотыми арками и сказал: «Давай есть».

Соблазнительный аромат домашней стряпни стал долгожданным прикрытием смрада гниения, заполнившего нижние доли легких. Положив локти на стол, Ларс ел практически молча. Его движения сопровождались подергиваниями, как у лошади, когда вздрагивают мышцы, отгоняя мух. Не прошло мимо внимания Табби и то, как часто он моргает.

Хотя отец уже немалое время находился в изоляции, она всё никак не могла привыкнуть ко второму свободному стулу, который к тому же сейчас вообще отсутствовал, да и в случае с первым она так по-настоящему и не приспособилась.

— Нам нужно его кормить? — спросила она, уставившись на стул. — Я имею в виду, не следует ли нам подготовиться к его возвращению? Он будет голодным.

Продолжая жевать и разглядывая гангренозное месиво на тарелке, он буркнул: «Нет».

— Почему?

Ларс выпил больше, чем полстакана воды, его горло то расширялось, то сжималось. Вытерев губы рукавом, он сказал: «В принципе, ты права, но это не первостепенная забота».

Безразличным тоном он дал согласие на то, что Табби оставит у двери гостевой спальни кое-что из непортящихся продуктов, консервный нож, тарелку и кухонные приборы, чтобы отец мог без проволочки утолить голод. По возвращению к столу ей пусть и не полегчало, но теперь, по крайней мере, пустое место привело ее в благодушное настроение.

После пятой ложки Ларс отодвинул тарелку и сказал: «Я пойду пройдусь».

Табби уже поднесла к губам стакан газировки, но тут же поставила его на стол.

— Ты что, не слышал гром? Будет буря.

Его лицо выглядело еще мрачней от собственной тени.

— Я ничего не слышал. Мне нужно пройтись.

— Я пойду с тобой.

* * *

Они пересекли раздолбанный и потрескавшийся тротуар, из которого под разными углами повылезали сорняки, словно изуродованные руки. Немного отстав от Ларса, Табби наблюдала за его странной походкой. Всё указывало на то, что что-то не так, но что, она не знала.

Барни сидел на крыльце. Он им не помахал. Надув нижнюю губу, он оперся на локоть, наклонил набок голову и разбрызгивал солоноватую воду через перила. Он что-то невнятно пробормотал, из чего они едва разобрали лишь: «Будет световое представление через несколько».

Посреди большинства палисадников, мимо которых они проходили, зияли бесформенные плеши из земли или песка. Некоторые были ограждены покосившимися металлическими заборами. Ветер нес едва уловимый запах электричества над привычной вонью машинных выхлопов.

Ларс молчал, поэтому Табби попыталась его подтолкнуть.

— Может, не следовало оставлять его там.

Он ответил, не оборачиваясь: «Что ты надумала?»

— Может, следовало устроить похороны, чтобы знать наверняка, что его душа беспрепятственно отправилась на небо.

— Ты так говоришь, словно он умер.

— Так и есть.

Ларс уставился на густые серые тучи, заполонившие небо, будто отвесная скала.

Белый бульдог с морщинистой мордой, напоминающей свечной огарок со стекающими каскадами воска, бросился к ним, сколько позволял поводок, а затем с врожденной свирепостью лаял, задыхаясь в ошейнике, пока Ларс и Табби не отошли на безопасное расстояние. Растерявшись, Ларс беспокойно оглянулся, чтобы убедиться, что Табби рядом.

Наконец он сказал: «Я всё думаю о бабушке. Я знаю, что отец мало что о ней рассказывал, только в общих чертах, вот была, теперь нет».

Она положила руку ему на спину.

— Что именно?

Глядя на лунный пейзаж тротуара, он продолжил: «Бывало, мы разговаривали с отцом, и вдохновение, и тоска, если можно это так назвать, слишком много значили для него, и так мало-помалу вырисовывалась вся история. Я уверен, он рассказывал тебе, как молился за нее, но лишь в качестве альтернативы лечению. Он доверился врачам и их холодным методам».

— Ага.

— После ее смерти он понял, что всё, что они видели, это показатели — действие и противодействие. Не говоря уже о том, что это их очевидная ошибка, отец всё же намекал. Подумай, что требуется, чтобы разрезать кого-нибудь, будь то грудная клетка или, как в случае с бабушкой, мозг. Нужно отключить себе душу, воспринимать человека исключительно как объект. По сути дела, они уже мертвы. Врачи, санитары, все они пропали, как и отец. Чтобы хоть что-то исправить, он решил ее воскресить, исцелить ее, как делаем мы, но, когда он пришел забрать тело после разрешения на частное погребение, ему сказали, что не могут его найти.

— Не могут найти? Он мне этого не рассказывал.

Где-то вдали послышались низкие раскаты, и Табби тщетно пыталась определить направление.

— Ты можешь поверить? — спросил Ларс. — Ему сказали, что, вероятно, случилась неразбериха, и тело потеряли. Так просто. Но он об этом не рассказывал кому попало… Отец говорил мне, что, по его мнению, ее вера была собственным божественным семенем, которое ее возвратило. Он считал, что она встала и ушла оттуда, но он не мог понять, почему она не вернулась домой. Вот, что ему не давало покоя. Возможно, ей стерли память, разум стал чистой доской. Он изучил исторические свидетельства о воскрешении, всё, что каким-либо образом относилось к делу, но, увы, нигде не было четкого ответа, возможно ли подобное.

— Но каково это, начать жизнь заново, переродиться целиком и полностью? Может быть, причина в другом, возможно, она вознеслась на небеса, телом и разумом.

— Словно душа в чистом виде состояла из плоти?

— Или плоть обернулась душой. Это меня так вдохновляет, Ларс, сама идея.

— Не знаю. Утратить память звучит как проклятие.

Ларс никогда особо не вникал в теологические идеи, и Табби в отсутствие его поддержки или хотя бы заинтересованности казалась себе ничтожеством, вследствие чего в голову ей закрадывались мысли, что если не тело, то разум ее уж точно находится на том стуле, ожидая воскрешения.

— А если представить весь тот багаж воспоминаний в наших душах, — не успокаивалась она, — без него мы бы еще на шаг приблизились к Нему, греясь в лучах Его любви.

— Отец говорил, что мы поймем, когда пробьет час, и я думаю, вот он и пробил, — он повернулся к ней, в его лице не было ни кровинки. — Чего стоят наши жизни? У нас второсортные работы, наша семья разбита, моя девушка постоянно придумывает оправдания. Мы с ней уже больше месяца не общались. Если не сейчас, то когда нам выполнить свою миссию? Мы должны быть готовыми физически и морально заняться Божьим промыслом. Он направит нас, Он подаст знак.

— А не знак ли это? Стремление к возвращению отца?

— Нет. То есть я так не думаю. Это, безусловно, часть его, но есть что-то еще.

— Что еще?

— Пока не знаю.

Отзвуки грома раскололи воздух, словно где-то рухнул титан, наполнив их грудь акустическим воплощением подобной катастрофы. Тем не менее, сопутствующих пурпурных зигзагов на небе всё еще не наблюдалось.

— Я хочу вернуться, погода портится.

Ларс схватил ее за руку.

— Мы продолжим идти.

Через несколько шагов со всех сторон внезапно выросли стены белого света, образовав гиперкуб.

Найдена покореженная машина, водитель исчез

Вчера на отдаленном участке леса приблизительно в пятнадцати метрах от трассы I-95 был обнаружен автомобиль «Мазда 626», который врезался в дерево. Местные власти предполагают, что авария случилась на прошлой неделе.

— На транспортном средстве отсутствуют следы ржавчины и видимые признаки растительности, всё кажется вполне свежим, — заявил помощник шерифа Бен Райнхарт.

Водитель грузовика, который справлял нужду у края шоссе, заметил не подлежащий ремонту автомобиль, в котором не было никого, ни живого, ни мертвого.

— Нам известно, по крайней мере, об одном участнике ДТП, молодой женщине, это некто Ада Филипс, — рассказал помощник шерифа Райнхарт, который нашел на полу с пассажирской стороны дамскую сумочку. Разбитое лобовое стекло и тот факт, что ремень безопасности был расстегнут, а не оборван, предполагает, что водителя выбросило из машины вперед. К тому же эксперты заметили окровавленные осколки стекла, разбросанные на расстоянии 30 метров от передней части автомобиля.

В виду отсутствия на месте ДТП судмедэкспертов нам не удалось выслушать их точку зрения, но ответственный за транспортировку трупов Престон Кросс был совершенно обескуражен и сказал следующее: «Никогда не видел ничего подобного. Поверьте, я повидал [обсценная лексика] на своем веку, но такого…»

В настоящий момент задействована поисковая команда с привлечением служебных собак, в районе планируется масштабная спасательная операция. Чарльз Филипс, ветеран Ирака и муж пропавшей без вести, — сообщивший о ее исчезновении шесть дней назад, что подтверждает предположения помощника шерифа Райнхарта о временных рамках аварии — занят формированием второй поисковой группы и приглашает к участию местных жителей.

На вопрос о трупе Кросс ответил: «Всё, что нам известно, это то, что она жива и где-то здесь, по крайней мере, мы надеемся. Но здесь, в этом лесу, по нашим сведениям, случилось еще кое-что. Это просто [обсценная лексика]!

Версия с убийством не рассматривается. Мы будем информировать вас о развитии событий».

Арахна

Как только Реджинальд помог Дэниэлу «Мухе» забраться на заднее сиденье минифургона, тот мгновенно уснул на плече Айрин.

— Вам в мотель «Гнездо», правильно? — спросил он и, дождавшись подтверждения, закрыл дверцу.

Когда Реджинальд занял водительское место, пришел черед Айрин задать вопрос «Не знаю, то ли выразить восхищение твоей памятью, то ли начать беспокоиться, что ты меня преследуешь?»

— Только второй вариант, детка.

Затем машина тронулась, и вибрация двигателя передалась Айрин. Реджинальд включил радио, поймав «Опасную зону» Кенни Логгинза[32]. Сумерки разрезал скальпель распростертых крыльев. Ее «приход» позволял воспринимать мир таким, каким он был всегда, но также накладывался на шар звука и света, реальность, напоминавшую ожившего призрака. Это не было чем-то необычным, это была ее стихия, ее владения, где она чувствовала себя как рыба в воде. Единственное отличие — она чрезвычайно сильно ощущала это существование, и доступ к нему одновременно и радовал, и беспокоил. Дэниэл, прилипший виском к смоле на ее плече, был парализованной добычей, его жидкости и органы оставались теплыми. А фургон, фургон был временным коконом, водолазным колоколом и точкой назначения, одновременно известной и неизвестной.

Она попыталась вернуть мысли в русло окружающего мира, в сторону нормальности: «И всё же, зачем одинокому парню минифургон? Как-то жутковато».

Свет уличных фонарей и неоновых вывесок, искаженный стеклами и прочими аспектами реальности, скользил по лицу Реджинальда и деталям машины. Огни «торпеды», в свою очередь, успокаивали, словно электронный домашний очаг.

— Думаешь, что знаешь меня, крошка, — сказал он, его лицо на миг озарилось, затем потемнело на скорости 70 км/ч, по нему стремительно пронеслись какие-то иероглифы, и, обернувшись наполовину, Реджи продолжил, — хотя, что ты на самом деле знаешь?

— А что я должна знать?

— Может, узнаешь, если хорошо попросишь.

Изображая ребенка, она произнесла тонким голосом: «Пожалуйста».

Он засмеялся, не разжимая рта.

— Пойдет, малышка. — Он сделал музыку тише. — Итак, вот как обстоят дела. Я разведенный. Вижусь с детьми по выходным и содержу эту шмаровозку в идеальном порядке, потому что у бывшей жены ОКР[33], я на полном серьезе. Она бы не пустила детей, если бы у меня рубашка была в горчице, не говоря уже о коробках из-под фастфуда или другом мусоре. — Положив руку на подголовник пассажирского сиденья, он быстро оглянулся, хотя его лицо оставалось в тени. — Кстати, смотри, чтоб Дэнни не напускал там слюней.

— Брось, с ним всё в порядке.

Смола больше не держала, поэтому она уложила его себе на колени и обвела пальцем вокруг глаз по линии загара, затем покачала голову, словно отсеченную.

— Не сомневаюсь, что он в надежных руках, но моя бывшая найдет любую причину, чтобы я не забирал детей. Она наверняка примет слюну за кончу, тогда у меня в натуре будут проблемы.

— Я тебя умоляю. Так она из-за этого тебя бросила? Из-за ОКР?

— Достаточно будет сказать, что характеристика ее личности напоминает предупреждения на пузырьке из-под лекарства. Ревнивая невротичка, склонная к перепадам настроения. — Он сделал в воздухе жест рукой, словно фокусник, зажигающий уличный фонарь. — Тебе ведь это знакомо?

— Правда?

Опешивший Реджинальд почувствовал, как в шею над сонной артерией впились два ногтя.

— Опа, я ничего такого не имел в виду.

— Может быть, я и не убью тебя, если извинишься. Хорошо извинишься.

Он заговорил медленно, будто она была готова в любой момент проткнуть ему кожу.

— Мне очень, очень жаль. Нет, мне действительно очень, очень жаль.

— Очень убедительно. Может быть, тебе следует сказать это своей бывшей.

Давление ногтей ослабло, оставив на шее пару полумесяцев. Он потер кожу.

— Я принял тебя за оторву. Выходит, я не ошибся.

— С чего вдруг ты так решил?

— Ну…

— Шрамы. Все их разглядывают.

— Я не…

— Не парься. Это то, чего становится больше, чем было.

Он поехал по центральной улице города. Многие здания сохранили исторические черты: оригинальную кладку и слегка поведенные деревянные рамы. Люди прогуливались по тротуарам в одиночку и группами. Вечера стояли идеальными для загула по барам и пьяных партий в бильярд. Дальше по курсу члены местной церкви заняли все четыре угла на пересечении улиц, размахивая плакатами с надписями: «Иисус всех спасет» и «Ищите Господа, когда можно найти Его»[34], где последняя «о» изображала часы судного дня. На одном углу женщина-азиатка с непроницаемым личиком, подбоченясь, присматривала за двумя малышами, мальчиком и девочкой, державшими плакаты, достаточно маленькие, чтобы справляться с ними, но с весьма серьезными угрозами, написанными так, чтобы увидеть издалека. «Покайся или Сгори». На другой стороне улицы мужчина с хвостиком и красноватым оттенком кожи повесил на грудь негнущийся плакат, изображавший Содом в огне, и внизу жирным шрифтом с большими промежутками между белыми буквами слово С К О Р О.

Айрин наклонилась вперед так, что голова Дэниэла оказалась зажатой между животом и промежностью.

— Кажется, уже третий или четвертый раз вижу их здесь.

— По вечерам каждый четверг, на этом месте, всегда одно и то же, а иногда и на следующий день тоже.

На этот раз другой мир открылся таким, каким и был, Айрин видела, что их души, как тени, следуют за телами, почти сливаясь, но не до конца. А может это и есть их истинное предназначение — достичь полного слияния тела и души? Ей приходило на ум лишь два варианта: неожиданная траектория в сторону рая или пробуждение на другой, подобной этой, планете, но отличной в главном, в компонентном составе, ядре, настолько незначительно, что этого практически невозможно заметить. Она предполагала, что в любом случае итогом станет блаженство, такое же неосознанное, как собственное рождение. Хотя стоило бы критически подойти к эффективности методов этих людей. Не вызывает сомнения, что они почти полностью сливались, но где начинается первая часть бытия или насколько она отклоняется от другой? На пару шагов, километр, световой год? Вероятно, по стечению обстоятельств, слияние почти завершилось. Им повезло. Или, скорее, годы настойчивости принесли плоды в виде неясного ореол-тела. Айрин не могла определиться, чувствовала ли она зависть или восхищение, возможно, ни то, ни другое — может быть, у нее помутился рассудок.

Она зарылась пальцами в жесткие волосы Дэниэла.

— Кого можно обратить в свою веру с помощью плакатов?

Реджинальд кивнул, не оборачиваясь.

— Не особо завлекательно.

— Да и не должно. Завлечение отдается на откуп другим.

Красный свет вынудил их остановиться на кишащем перекрестке. Размахивая томиком Библии, словно прямоугольным жезлом, дородный служитель культа подгонял автомобиль, вопя во всю глотку, будто пытаясь преодолеть звукоизоляционный барьер, чтобы достучаться до потенциальных неофитов.

— ВТОРОЙ ЗАКОН ТЕРМОДИНАМИКИ РАЗРУШАЕТ ТЕОРИЮ ЭВОЛЮЦИИ ЭТОТ БАСТИОН ЛЖИ БЕЗБОЖНИКОВ. МАТЕРИАЛЬНОЕ НЕ ВЕЧНО ЗАКОН ГЛАСИТ СО ВРЕМЕНЕМ НАСТУПИТ ХАОС А НЕ ПОРЯДОК КАК ПЫТАЕТСЯ УБЕДИТЬ НАС ЗЛОВОЛЮЦИЯ. ИЗБАВЬТЕСЬ ОТ ДЬЯВОЛА ИЗБАВЬТЕСЬ ОТО ЛЖИ ВТОРОЙ ЗАКОН ТЕРМОДИНАМИКИ ПО СВОЕЙ СУТИ ЯВЛЯЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕМ НАСТУПАЮЩЕГО АПОКАЛИПСИСА, — открыв Библию на нужной странице, он поднял ее над головой как можно выше и вытянулся на каких-нибудь пару сантиметров, став на носки, — И ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ ХРИСТА!

То ли из-за того, что он такой пречистый, то ли из-за неудачного угла, но Айрин не удавалось разглядеть его ореол-тело. Возможно, воинственные методы, вызывающие неприятие, неважно, какому богу он служит, спроецировали его тень на луну. Лица большинства, в отличие от содержания плакатов, выражали полное равнодушие.

По радио заиграла песня из «Охотников за привидениями», и Реджинальд, приоткрыв окна, накрутил звук так, что они уже не слышали музыку, а ощущали всем телом. Я не боюсь никаких призраков. Вторжение конфликтующего шума привело проповедника в обильно сдобренную выкриками ярость. Глаза, открытые так широко, что, казалось, веки вообще исчезли с лица, полыхнули огнем. Он уперся в капот с левой стороны, почти прижав к лобовому стеклу обложку Библии, украшенную золотым крестом. Айрин истошно завизжала-захохотала, как банши. Реджинальд резко нажал на клаксон, махая другой рукой проповеднику, чтобы тот убирался, но он уже практически взгромоздился на бампер. Как только включился зеленый, Реждинальд дал по газам, и священник совершил пируэт, перелетев через капот.

У Айрин вырвалось: «Иисусе!»

Он выключил радио: «Каламбур?».

— И часто ты так делаешь? — спросила она сквозь всё прорывавшиеся приступы смеха.

— Время от времени. Это интереснее, чем дразнить гориллу в клетке.

Она положила ладонь на щеку Дэниэлу.

— Бедняга и не шелохнулся. Даже похрапывает.

— Тебе следует увидеть их реакцию, когда я включаю «хеви-метал».

— На такое я бы купила билет.

— Ну, сегодня для тебя бесплатное шоу.

— Боже, — сказала она.

— Зови меня просто Реджи.

Сквозь гул двигателя иногда прорывался храп Мухи, Реджинальд молчал.

— Я не в прямом смысле, — сказала она. — Всё еще не могу поверить, насколько Дэниэл в отключке.

— Это не впервой, когда его мечты улетучиваются, как дым.

— Ты о чем?

— О. Да он однажды пыхнул какую-то дурь под названием К2, как гора.

— И?

— Никто об этом не знал. И когда он выпрыгнул из самолета, то потом его нашла только полиция, плавающим в озере за несколько километров от нас. Парашюта при нем не было, то есть приземлился он не в воду, хотя, по его рассказам, он не помнит, что дергал за кольцо. Его охватила такая паранойя, что он возомнил себя беременной мухой или чем-то в этом роде — вид из этих его очков, должно быть, добрался до него — и он сказал, что должен отложить свои яйца в воду, которая на самом деле желток. — Реджинальд больше не смог сдерживать смех. — Прости, прости. Он подумал, что часть земли — это солнечная сторона яйца на тарелке, оставленной кем-то на столе. Или что-то в этом роде.

— Он рассказывал мне, что это был сон.

— Угу. Ну, правда, это было куда реальнее любого сна. Не принимай близко к сердцу, у него была зависимость от этой наркоты, пришлось пройти курс реабилитации. Он больше не курит ту дурь, иногда балуется травкой. Утром будет заниматься самобичеванием, это точно, затем его отпустит.

Она ничего не ответила, и он спросил: «А ты как себя чувствуешь?»

— Да вроде всё в порядке. Чуток расслабилась. И какаято легкая паранойя. Даже не пойму отчего.

Другой эфирный мир раскачивался перед глазами, как маятник. Она была словно под гипнозом.

— Не из-за меня, надеюсь.

— А?

Реджинальд некоторое время молчал, затем сказал: «Я вот думаю…»

— Хочешь поделиться?

— О твоих, ну, этих, шрамах. Зачем ты это сделала с собой? Это ведь твоих рук дело… да, если, конечно, ты не против, что я спросил?

Она заметила, что чем дольше он говорил, тем меньше раскачивался тот другой мир. Замедлялся от силы трения речи. Это ее успокоило, вернув ясность мысли.

— Я предоставляю окружающим возможность строить догадки, собственно, что они и делают, вместо того чтобы просто окрестить меня оторвой.

— А тату?

— А с ним что не так?

— Черная вдова…

— Известна тем, что съедает партнера после спаривания. Да. Самый ядовитый паук в Северной Америке. Черная вдова предпочитает темные сухие уголки. И после поимки жертвы она вонзает в ее тело клыки, разжижает его ферментами, а затем сееррбб, выпивает жидкость.

— Очуметь. Надо как-нибудь попробовать.

— Осторожней со своими желаниями.

Вновь воцарилось молчание, в которое вмешалось бормотание Дэниэла, от чего на его губах образовалось небольшое скопление пузырьков. Они повернули на менее освещенную дорогу и проехали временную стоянку для автоприцепов. Дальше их с обеих сторон сопровождали деревья, лишенные теней, кроме тех, что в точности повторяли их форму, тени из первого мира.

— Как тебе в «Гнезде»? Может ли этот Тадж-Махал сравниться с твоим домом в Нью-Йорке?

— Ты не поверишь.

— Запала на «Солнечный штат»[35]?

До нее лишь сейчас дошло, что отсутствие музыки перестало скрывать вибрирующий гул машины. Он отдавался назойливым дребезжанием у нее во внутреннем ухе. Если не обращать внимания на характерные особенности окружающей обстановки, все тени в машине двигались столь незначительно, что это было сравнимо с последствием дыхания на лампочку.

— Здесь меньше народу. Тебе не раствориться в толпе, ты можешь идти в одиночку по тротуару и какое-то время не встретить ни одной живой души.

Она помассировала Дэниэлу мочку уха большим и указательным пальцами, словно самой себе.

— И тебе это нравится.

— Зависит от настроения.

— А какое настроение у тебя сейчас?

— Не хочется быть одной.

— Похоже, ты это предусмотрела.

— Я всё еще не могу избавиться от мысли, что у тебя есть дети.

— Неужели это так неестественно?

— Сколько их?

— Мальчик и девочка, инь и ян.

— Только не говори, что это их имена.

— Нет, конечно. Томас и Лора.

— Просто не могу тебя представить в роли отца.

— Всем присуща больше, чем одна личность. Мы привыкаем к ситуациям и окружающим, как пришлось мне, когда появились дети.

— Поэтому ты отморозок в течение недели и отец года на выходных?

— Ты знаешь, ты — чудо!

— Возможно, ты просто шизик.

— Шизик. Звучит прикольно. Я как бы опасен.

— Опасен, как раз в точку.

— Хочешь глянуть фотку?

— Чью?

— Моих малых.

— Конечно.

— Прикалываюсь. Ха, держать фотку в своем бумажнике, на письменном столе, я не такой отец, это был бы не я, на уровне инстинкта, если можно так выразиться. У меня раньше была фотка на приборной панели, — он похлопал по этому месту, — чтобы подлизаться к бывшей, но она насквозь видит такие уловки. Только усугубило мою участь.

— Это уж слишком для твоей теории привыкания.

— Привыкания, не превращения.

Она сделала вдох, и два мира наконец-то слились воедино, или запаздывающая вторая реальность заполнила ей легкие.

— Заблуждение, — сказала она.

Когда они подъехали к «Гнезду», она посмотрела на беззащитное лицо Дэниэла с разинутым ртом и без очков и сказала Реджинальду: «Хочешь зайти?»

Он повернулся к ней, сидя на водительском месте, его черты расплывались в бело-синем свете неоновой вывески мотеля.

— Я бы…, но…

— Прикалываюсь, клоун.

— А, — кивнул он, — точно, размечтался.

— Ты заедешь за нами завтра?

— Конечно.

Она подалась вперед и поцеловала его в уголок рта. В оцепенении, но без страха Реджинальд наблюдал, как она растирала лицо Мухи до тех пор, пока тот не подал признаки жизни, а затем настойчивым шепотом приказала проснуться и помогла ему выбраться из машины.

Провожая их взглядом, Реджинальд поинтересовался: «Вы в порядке, дорогая?»

— Мы в порядке.

— До завтра.

Реджинальд отъехал, и Айрин, закинув себе на плечи руку Дэниэла, повела его в номер, мурлыча под нос детскую песенку про невезучего паучка.

* * *

Она толкнула Муху на кровать и, сняв с него одежду, вытянула тонкий, но прочный шнурок, как казалось, прямо из запястий, сначала привязав к спинке его руки, а потом и щиколотки. За это время взгляд Дэниэла уловил красное свечение песочных часов на пояснице Айрин. Приглашение, цель, предупреждение. Он моргнул и заметил блестящий шнурок, исходящий из-под его тела и прикрепленный к стене так, что он оказался подвешенным посреди паутины из простыни. Она прихватила с Базы косяк, который сейчас подкурила, и крохотная пепельно-оранжевая точка вспыхивала в темноте то ярко, то тускло, разгораясь на вдохе микроиспарением травы и бумаги. Кожа ее, смуглее, чем обычно, отражала неестественные формы украденного света.

Одной рукой она играла с его яичками до тех пор, пока ствол не поднялся, затем начала ласкать отверстие мочеточника, и, когда кончик пальца стал влажным, она вынула изо рта косяк, вытерла палец о нижнюю губу и слизала терпкий яд. Она хотела быть ужалена и обездвижена жертвой, которую сама поймала. Взобравшись на его распухшее жало, она застонала и подалась вперед, пока полностью не легла на него сверху, и тогда вставила ему в губы косяк. Ярко, тускло. Когда он выдохнул, она укусила его за мочку как раз достаточно, чтобы он почувствовал укол, и там остался ярко-розовый след. Он пытался разглядеть ее, но яркость косяка была ограниченной, источник как таковой лишь выдавал свое расположение, и поэтому он видел ее лицо как темную неразличимую проекцию. Но зато ощущал ее тепло, скользкий туннель, охватывающий часть его. Само действие, линия согласия, всё размылось и смешалось в его одурманенном ТГК мозгу. В то же время, если бы он сосредоточился на соединении их чресл, то мог бы почувствовать и представить это как гудящий и благоговейный монолит.

— Даж предпложить такова не мог, — сказал он.

Она издала звук, скорее всхлип, чем стон, затем прошептала: «Я хочу тебе кое-что рассказать».

— Кой-что?

Словно предварительно отрыгнув, она выплюнула ему в рот вязкий комок, разбухший внутри и ставший своеобразным кляпом. Он забормотал.

— Ш-ш-ш. О Мишель. Мишель Риос.

Языку некуда было деться от студенистой массы, и он сминал ее с разных сторон. Дэниэл пытался освободиться от пут, но амплитуда его движений равнялась нулю. Она толкала себя вверх-вниз по жалу. Колебания паутины заменяли общение, приумножая отголоски центральной части.

— Мало кто знает, но то была я. — Вверх-вниз. — Это мое колено ударило ее в висок, после чего она вырубилась. — Вверх-вниз. — То была я, моя вина. Я хотела быть такой же, как она, даже лучше, и моя небрежность стала причиной ее смерти. Тот звук… когда колено врезалось. Она ничего не произнесла, но голова, когда это случилось… раздался хлопок, словно лопнул шарик. — Вверх-вниз. — Мне показалось, что голова взорвалась. Когда я увидела ее, она камнем неслась к земле. Была ли цела голова, мне неизвестно, но руки и ноги застыли, прижавшись к туловищу. — Вверх-вниз, вверх-вниз. — Я пролетела рядом, пытаясь выдернуть кольцо, но промахнулась. Она падала всё быстрее, удаляясь и медленно переворачиваясь. Она словно возвращалась в прошлое, вывернувшись из взрослой жизни ко внутриутробной. Я вновь попыталась догнать ее, но было слишком поздно. — Вверх-вниз, вверх-вниз. — Я раскрыла свой парашют и смотрела, как она исчезла среди деревьев. Если звук головы напомнил хлопок шарика, какой звук был, когда ее тело ударилось о землю? — Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Опутанная паутиной фигура Дэниэла выгибалась и извивалась под ней, а затем он вдруг застыл, будто его сковал паралич. — Я представляю, как наступаешь ногой на жука. Должно быть, такой звук был и у ее тела. Пронзительный хруст. Хотя мне известны случаи, когда люди выживали после падения с высоты в километр и больше. Как такое может быть? Угол падения, удача, божественное вмешательство, иногда глубокий снег. Убивает не падение, а внезапное препятствие. Физика сжатия тела. — Она сделала последнюю затяжку и приказала ему проглотить комок, что он и сделал, разжевав его, чтобы облегчить процесс, и тогда вдохнула дым ему в открытый рот. — Если мы побьем этот рекорд — мне это необходимо, я бы никогда не стала участвовать в чем-то настолько масштабном — если побьем, может быть, что-то изменится.

Его губы выдохнули дымом: «Например, чо?»

Электрофосфор

Войдя в больничную палату, Адам увидел Джереми, прикованного к постели, с пучком проводов, закрепленных на теле. Он сразу перевел взгляд на белый кафельный пол, но предыдущий образ продолжал развиваться как вариант его самого, преждевременно родившегося, связанного с трескучей электроникой, с ее пиканьем, сравнимым с природными катаклизмами для недоразвитых ушей, как вариант теперь уже выросший в гнезде спиралей, согретом электричеством. Уютном, жестком. Эвелин рассказывала Адаму об эксперименте с детенышами макак-резусов в середине прошлого столетия, как те отдавали предпочтение лишенному молока, зато мягкому на ощупь заменителю матери, нежели заправленному, но сделанному из холодной проволочной сетки. Голодать ради любви. Законы экономики детства. Появление на свет раньше срока не оставило Адаму шансов избежать отделения реанимации новорожденных. Его подвергли высокотехнологичным измерениям частоты дыхательных движений, сатурации, сердечной и мозговой деятельности. Его сморщенное тельце превратили в получателя жидкости и питания через внутривенные катетеры, кислорода через систему искусственной вентиляции легких и разнообразных лекарств. Каково оказалось воздействие на Адама, если таковое вообще имело место, этой компьютерной матки…?

Джереми застонал, и этот звук расслоился.

Не отводя взгляда от межплиточных швов, Адам сказал: «Джереми. Как ты?»

— Адам. — ответил он с потрескиванием в голосе, словно по переносной рации. — Легок на помине. Что тебе сказать, у меня болит кожа, болят глаза, болит голова, всё болит. Если этого мало, я вдобавок ко всему почти ничего не помню.

До слуха Адама донесся короткий шорох, будто Джереми попытался дотянуться до мочки.

— Я ничего не слышу этим ухом.

Он постоянно моргал, должно быть, из-за сухости глаз.

— Не помню, говорил ли я, что зрению тоже труба? Я вижу круги и пятна, яркие.

Его отчаяние приняло форму смеха, смеха молодого человека под потрескиванием электрических разрядов.

— Отсюда ты выглядишь как дерьмо, буквально, как светящаяся куча дерьма.

Кафель стал пустым пространством, а раствор между плитками возвышался как доминирующая конструкция. Оптическая иллюзия, созданная подсознательной силой воли. На мгновение Адаму показалось, что он находится в присутствии машины, пациент на койке как чистой воды электрическая схема. Ее голос лишь изображает речь. Чувства успокоения и близости интонации были искусственными. К тому же машина не в состоянии видеть оператора. Циклопическая вебкамера выполняет функцию пиксельного зеркала, всего-то. Но здесь было еще кое-что, относящееся к ситуации, пусть даже он и не мог этого определить.

Он думал, что Джереми ждет, как ждут, пока заполнится полоска при загрузке файла, поэтому сказал: «Точка зрения слепого».

— Почти слепого. Не полностью.

Затем он понял, чем было это кое-что. Он подумал о «первичном бульоне», невидимом, но живом, наделенном сознанием, словно подопытное животное внутри собственной среды. Пробужденный к жизни жалом первобытной молнии. Дефибрилляция. И после периода эволюции участок светочувствительных клеток, затем углубление, заполненное прозрачным желе, и в конце концов невосстановимо сложный или, по крайней мере, таким кажущийся. Сложность из рудиментарного. Адам задумался. Кремний, органическое вещество, энергия. Эти компоненты незаменимы.

Джереми вновь застонал, на этот раз дольше.

Если бы Адам не удостоил его взглядом, действительно не посмотрел на него, то почувствовал бы себя неуважительным, склонным к трусости, испугавшимся заключения в истории Вселенной, поэтому он посмотрел. В тех местах, где белая больничная пижама не прикрывала участки кожи, по ней разбегались в разные стороны, подобно фрактальным ветвям розовых деревьев, фигуры Лихтенберга, исходящие из шрама на пятке, напоминающего корневые отростки. Каббалистические тату. На лбу виднелся рубец в форме разломанной звезды. Атмосфера в палате, беззащитность Джереми, отзвуки преждевременного рождения привели к тому, что Адам начал вспоминать названия лабораторного оборудования: мензурки, пробирки, чашки Петри, предметные стекла и микроскопы, колбы Эрленмейера, тигель на керамическом треугольнике. Он сам удивился, что всё это знает. Мозг, должно быть, сохранил их со школьных уроков химии, где в дальнем углу класса стоял негнущийся скелет. Когда учитель был чем-то отвлечен или выходил ненадолго из кабинета, другие школьники с ним дурачились: трясли костлявую руку, били в область таза, клацали зубами, подымая челюсть, но Адам никогда к нему не приближался. Даже несмотря на то, что скелет был ненастоящий, он считал, что выставленная напоказ совокупность костей хуже, чем нагота в общественном месте. Она являлась наготой души, которую следовало одевать или в плоть, или в лаковый ящик под слоем земли, а не выставлять напоказ перед пубертатными подростками для насмешек и глумления. Но представить скелет под поврежденным, разукрашенным кожным покровом Джереми было сложно, разве что его кости состояли из цифрового материала, из звездных данных. Он бы не удивился, если бы Джереми не просто пронзила молния, а грозовое облако дало ему новое рождение или что-то подобное, направленное непосредственно от усиленного затмения сдвоенных звезд.

Словно почувствовав, что Адам его внимательно рассматривает, Джереми спросил: «Что скажешь?»

Чтобы снять напряжение, Адам решил пошутить: «Твое тело напоминает затушенный костер».

Он улыбнулся, затем нахмурился, оба выражения слились, образовав нечто нейтральное, сдержанное.

— Однако по ощущению затушили его не полностью. Я всё еще чувствую по всему телу покалывания, будто бы электричество до сих пор во мне. Я думал, что видел, как меня ударила молния, помнишь, это означало бы шаговое напряжение, но чем больше я прокручиваю в голове, как двигалась молния, тем больше я понимаю, что видел, как она проходила сквозь глаза, сквозь бездну моих зрачков.

— Она стала тобой.

Его палец, зажатый в пульсоксиметре, дернулся.

— Сейчас она, похоже, я и есть.

Адаму казалось, что пиканье машин отличается от того, что он помнил, они сигнализировали непоследовательно, напоминая эффекты старомодной видеоигры, но звуков было столько, что он мог лишь догадываться, как Джереми толковал этот диссонанс, с какой силой тот отзывался в нём, даже поврежденном, словно метеоритный поток. Часть Джереми была там, наверху, в небе или космосе. Перенесенная в отделение для новорожденных, звездное отделение. Огоньки машин светили тускло, как умирающие звезды.

— Что это за оборудование? Что говорят доктора?

Джереми закрыл глаза.

— Обещали поставить диагноз или, по крайней мере, намекнуть, если я соглашусь на участие в эксперименте. На мне уже испытали какую-то УКВ-что-то там. Сказали, что мой мозг освещен, оранжево-желтая масса.

Он вновь открыл глаза, фиолетовое сияние вызывало беспокойство, словно Адам ожидал, что склера будет белой, а радужка, какого там цвета она была, он не мог вспомнить.

— Освещен. Это как?

— Не думаю, что они сами знают. Что-то типа открытого крана, усиление. Они не отвечают прямо.

— То есть ты не разрушен, а воссоздан.

— Что? Типа, сверхчеловек? — С огромным трудом Джереми повернул голову влево-вправо, затем остановился посередине. При этом ожоги на шее вздрагивали. — Вряд ли. Человек из стали не мучается в туалете, как я.

Его в какой-то мере успокоил пренебрежительный тон Адама, словно ничего и не было или не могло быть в реальности.

— В таком случае ты модифицирован.

— А это хорошо или плохо? Доктора здесь, кажется, вообще не способны говорить по существу.

Обоим ничего не оставалось, как согласиться с этим. Мозг Адама переключился на биологию, современную медицину, и он задумался о своем сердце, как обследования вели к новым обследованиям, а те нуждались в дальнейших обследованиях до тех пор, пока под микроскопом не рассмотрят каждую отдельную частицу. Исчерпывающее — оставляющее вопросы. Подтверждающее — опровергающее. А между ними ожидание. Адам видел других пациентов, когда шел коридором к палате Джереми. Искалеченные души, изможденные химиотерапией, с трудом передвигающие ноги, сутулые. Хотя это не душа, подумал он тогда, это тело. Свидетельство того, что души не существует, поскольку душа не может так придавить к земле тело, не может изогнуть дугой позвоночник, покоробить кожу и вызвать помутнение глаз. Это под силу лишь телу — придавить к земле гниением атомов. Он подумал про себя, что вынужден это признать. Скрывалась ли она где-то в спинном или в самом центре головного мозга, но двадцать один грамм — слишком несерьезный вес.

С напускным ободрением Адам сказал Джереми: «Тут нужно время».

— Мне начинает казаться, что время — это роскошь, которую мы себе не можем позволить.

— Что ты имеешь в виду?

— Тут приходили двое, задавали мне кучу вопросов и про тебя спрашивали. Думаю, брат и сестра.

— Кто они такие? Чего хотели?

— Я мало что помню. Я едва был в сознании. Они говорили, что ты — пророк или что-то в этом роде, я им сказал, что они шизанутые, но они начали рассказывать, как то, что случилось со мной, связано с тем, что случилось с тобой. Я всё равно никак не въезжал. Они сочиняли какую-то бредовую туфту. Кажется, они ушли, и я сразу заснул. Газета лежала на столе, вон там, — он указал на газету на тумбочке у кровати, — открытая на твоем очерке. Я проснулся ночью. Я на самом деле, верь-не верь, лучше вижу в темноте. Правда, всё как на негативе.

— Что ты еще помнишь?

— Твой очерк, это всё правда? Знаешь, с тех пор как я попал сюда, поступило еще человек двадцать, похожих на меня. Серебристые волосы, сияющие глаза. Все пораженные молнией. Что происходит?

— Я не знаю, Джереми.

Он посмотрел на него с серьезностью ребенка.

— Ты правда не знаешь?

— Да откуда мне знать?

— Они сказали, ты знаешь.

Приоткрылась дверь, и в палату заглянул Чарльз, с боков его голову покрывала черная с проседью щетина, а по центру блестела лысина. Его глаза широко открылись, и он выпалил: «Опа! Мне говорили, что ты выглядишь как цирковой уродец, но такого я не ожидал».

Он зашел в палату. Измятая одежда на нем была словно на размер меньше, из-за чего Чарльз выглядел не столько мускулистым, сколько тучным, а живот торчал, как клубок морских водорослей. Хотя Адам всё понимал. О какой эстетике и внешнем виде может идти речь, когда ты страдаешь?

— Эй, Чарльз.

Чарльз пожал руку Адаму. Непривычно слабо.

— Не ожидал, приятель, увидеть тебя здесь.

Джереми закашлялся: «Пришел надрать мне задницу?»

— Неа. Это напомнило мне о тебе, Чудо. — Он полез в карман, вытащил оттуда маленький пакетик «Саур Панч Кэнди» и швырнул его на грудь Джереми. На упаковке изображались мультяшные рожицы различных цветов, перекошенные от кислоты, и у каждой изо рта вырывалась желтая молния.

Джереми с невозмутимым выражением осмотрел сморщенный пластиковый пакетик: «О, спасибо».

Потирая плечи и руки, Чарльз сказал: «Холодно, как у ведьмы за пазухой!»

Адам усмотрел в вульгарности Чарльза намек на улучшение настроения и обрадовался. Он кивнул в сторону Джереми и произнес: «Экземпляры, подобные ему, необходимо хранить практически при минусовой температуре».

— Это точно. Пробирочный ребенок.

Джереми осклабился, но его веки опустились, словно пол-лица вот-вот отключится. Он сложил ладонь лодочкой за пострадавшим ухом: «Не гром ли я слышу? Почему бы вам двоим не прогуляться?»

— У нас, в отличие от тебя, в голове мозги, а не дерьмо, Чудо.

Если бы Адам мог отстраниться от всего, сосредоточившись лишь на взаимных нападках Чарльза и Джереми, он бы с легкостью представил, что всё происходит на Базе после плодотворной утренней тренировки.

— Этот хуесос разнес меня в пух и прах.

Чарльз заметил модель самолета на тумбочке в ногах у Джереми. Тонкие зигзаги молнии покрывали трещинами синий фюзеляж. Белая вспышка вырывалась из вертикального стабилизатора.

— Не очень-то оригинально, а? — сказал Джереми. — Удивительно, что Реджи нарисовался, не говоря уже о вас двоих. Даже если представить всё это как большую шутку.

— Хорош, Чудо, — сказал Чарльз, положив руку ему на плечо, из-за чего у больного выгнулась спина. — Мы, конечно, можем потрепать друг другу нервы, но это, как говорится, пустой пиздеж. Когда мы там, — он показал рукой, — падаем вместе, ничего другого не существует. Если ты до сих пор этого не уяснил, то скоро поймешь.

— В этом-то и загвоздка. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь, учитывая мое теперешнее состояние.

— Но ты ведь часть команды, — сказал Адам.

— Начнем с того, что от меня было мало толку.

Чарльз пытался что-то возразить, а потом начал: «Ты просто…»

— Да, ладно. Это уже не важно.

— Ты правду считаешь, что больше не сможешь? — спросил Адам.

— Вам придется найти кого-нибудь другого.

Беседа оборвалась, и каждый уставился в свою точку — Адам на флуоресцентные огоньки, Чарльз — на подоконник, Джереми — на пластмассовую спинку кровати над потрескавшимися ногтями на ногах — словно взаимное молчание предпочтительнее признания поражения, полного или частичного. Чарльз прервал тишину, похлопав Адама по спине.

— Твоя статья привлекла до черта добровольцев. Серьезно. Спасибо.

— Конечно, Чарльз.

— Это дорогого стоит, — вздохнул он, изгнав из себя глоток воздуха. — Люди начинают сдаваться. Это неудивительно. Но я не сдамся. Завтра мы прочешем окраины прилегающих округов. Я уже всё распланировал. Я никогда не сдамся. Не в этот раз.

— Только скажи, чем я еще могу помочь.

— Ненавижу просить, но если тебе нечем заняться…

— Не переживай об этом. Я буду завтра. Мы отыщем ее.

В палату зашла заторможенная медсестра и проверила оборудование, подключенное к Джереми, записав информацию в папку-планшет. Когда она повернулась, они увидели, что к отвороту ее халата приколоты символические ленты розового, оранжевого и других цветов. Она продолжила вести наблюдение, задав Джереми вопросы о его зрении.

Медсестра посмотрела на свои пальцы в витках голубых вен, исчезавших под подушечками, перед тем как спросить: «Сколько?»

— Три.

— Сейчас?

— Четыре.

— Сейчас?

— Один.

— Сейчас?

После паузы Джереми сказал: «Сто».

Она не подтвердила и не опровергла, не обнадежила и не разочаровала. От раздражения Джереми повернулся к Адаму и Чарльзу, пока она шкрябала что-то в блокноте, а затем выходила из палаты.

— Она постоянно спрашивает о пальцах, при чем здесь пальцы?

Чарльз пожал плечами.

— Дамочка просто выполняет свою работу.

— Какую работу?

Брови Адама выгнулись дугой: «Ты не заметил, что она вообще не поднимала пальцев?»

Губы Джереми непроизвольно приоткрылись.

— Да он просто стебется над тобой. Оставь бедолагу в покое.

— Ты только посмотри, кто у нас заделался отзывчивым.

Джереми прикрыл глаза предплечьем, показав голую ветвь с красным оттенком.

Склонившись к Адаму, Чарльз шепнул: «Чуть не забыл. Ходят слухи…»

— А что слухам еще делать? — сказал Адам.

— Говорят, твой отец, над чем он там работает, что он собирается это обнародовать на мероприятии в этом году, что это, по сути, подтвержденный факт.

— Подтвержденный? Он никогда об этом не говорил.

— Прости за то, что я сказал тогда ночью, — вмешался Джереми со все еще частично закрытым лицом. — О твоем отце.

— Проехали.

Чарльз улыбался от перспективы предстоящего воссоединения со старым приятелем.

— Если увидишься с ним до мероприятия, спроси его об этом. Скажи, что я рассказал. — Чарльз вытянул голову и почесал лысый череп, процитировав реплику из фильма, который смотрел, наверное, с десяток раз: «Лизни мою пластину, хрен собачий»[36].

— В натуре… я волнуюсь о нем.

— Да. Всё через жопу. От нас мало что зависит.

— Я на самом деле не знаю, что происходит, — сказал Джереми, убрав руку с глаз, которые засветились, как тусклые прожекторы, — но надеюсь, всё образуется самым наилучшим образом.

— Спасибо.

Наклонившись вперед, Чарльз встретился взглядом с Джереми: «Слышал такую херню, что ты типа видишь в темноте»

— Типа того.

— Когда эскулапы закончат свои эксперименты, нам может понадобиться твоя помощь.

— Я здесь как животное в зверинце. Хуже. Животные хоть могут понемногу двигаться.

— То есть тебя уже всё заебало?

— Как-то так. Но это не навсегда. Скоро мне дадут ходунки, а через несколько дней, скорее всего, будет достаточно и трости.

— Ты в натуре мутант. Но у меня еще есть дела, которые нужно порешать до завтра. Держи хвост пистолетом, Чудо! — Он протянул руку ладонью вверх, шершавой и пятнистой, как «песчаный доллар»[37].

— Ты тоже.

Рука Джереми на мгновение опустилась на его ладонь, а затем упала.

Голосом Арнольда Шварценеггера он сказал: «Я вернусь». Затем повернулся к Адаму. — До завтра.

— До завтра.

В течение нескольких минут после ухода Чарльза Адам и Джереми пытались не встречаться взглядами, пока в кармане у Адама не завибрировал телефон. Они уставились друг на друга, не моргая. Когда телефон зажужжал в третий раз, Адам вышел из палаты ответить. Длинный коридор, протянувшийся из одного конца в другой и размеченный дверьми, был пуст. Искусственное освещение накапливалось на краях предметов и становилось разжижено-серым к центру. Это был транспонированный туннель.

Перед тем, как ответить, Адам заметил, что номер на экране неизвестный.

— Алло? — нерешительное слово отозвалось эхом в пустоте, поэтому он сложил левую ладонь лодочкой и прикрыл рот.

— Это Ларс.

— Кто?

— Мы пока незнакомы. Я прочитал ваш очерк в газете.

Голос, сдержанный и усиленный силлабическими вспышками, выпирающей глубиной, звучал отовсюду, словно телефон — необязательная формальность, из-за чего само устройство в руках Адама выглядело нелепо.

— А.

— Это непостижимо.

— То, что я писал, в основном вымысел, фантазии.

— Вы ошибаетесь, Адам. Это намного важнее, чем вы, вероятно, предполагаете.

— Что вы хотите этим сказать?

— Количество задокументированных поражений молнией из земли растет. Со всеми этими странными последствиями. Можно сказать, мы имеем дело с эпидемией.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Я надеялся, что вы скажете.

— Каким образом.

— Вы, Адам, вы — единственный, у кого было видение. Те, кого поразила молния, избранные. Но вы, с вами случилось даже большее чудо. Ангел, Адам. Что вам сказал ангел?

— Я никогда не говорил, что со мной разговаривал ангел. Я говорил…

— Тогда как вы объясните, что происходит?

— Я не…

— Я знаю, Ада воскресла.

— Воскресла?

— Как еще можно объяснить, что тело не найдено?

— Ее могли похитить, она могла…

— Доказательства обратного повсюду, Адам. Вам это известно. Моя бабушка воскресла. Обратите внимание на историю, она изобилует свидетельствами о возвращении верующих из мертвых. Ада воскресла и, более того, наверняка вернется.

Серый сумрак разрастался. Он уже ощущал его, словно канал, кишащий червями. Он отступил на шаг к вечной мерзлоте стены.

— В таком случае, где она?

— У моего отца были теории относительно пребывания бабушки, но ничего определенного, как в вашем очерке.

— Мне никогда не приходило на ум, что к описанию Ады подходит слово «верующая». Она весьма вольно придерживалась восточных традиций. Йога, медитация, понятие единства, даже шитье, но только не церковь или молитва.

— Вера сама по себе гибкая, и в то же время она состоит из одинакового вещества, и всегда можно проследить ее связь с Ним. Я знаю, о чем вы писали, что догмы противоречат друг другу, но здесь скорее религия, чем догма. Что-то происходит. Живые — мертвы, а мертвые — живы. Такова Его воля.

Колени Адама подогнулись, и спина соскользнула, пока он не оказался сидящим на полу. Всё было серым.

— Вы говорите так, словно апокалипсис уже наступил.

— Это то, о чем должны знать мы с сестрой, о чем должны знать все мы. Молния, воскрешение Ады — знамения Судного дня?

— Послушайте.

— Ангел пришел к вам, Адам, к вам!

— Вы выслушаете меня? Как, вы сказали, вас зовут?

— Ларс.

— Ларс, я не знаю. Очерк, по сути, написался сам. В его основе что-то вроде смутного сна, увиденного мной, загадки…

— Это доказательство. Оно приходит отовсюду, от Него, от Его посланника. Это могло быть толчком к автоматическому письму, остаточный эффект вашего падения. Оно должно что-то значить.

Зараженный свет, будто превратившийся в штормовой ветер, пытался его поглотить. Он приложил руку к другому уху, пытаясь услышать самого себя. Повысив голос, он позволил ему отдаваться эхом, если только это было возможным.

— Позволь мне закончить, Ларс. Вполне понятно, что вы озабочены молнией, пропажей Ады. Но очерк — это своего рода терапия от тех тяжелых ощущений и мыслей, тяготивших меня.

— Но…

— Всё, что я знаю, это то, что мы живем в перевернутом мире.

Повисла обоюдная тишина, спокойствие. Затем Ларс сказал: «Я понял» и отключился.

Поднявшись, Адам засунул телефон в карман и увидел флуоресцентные огоньки, как в палате Джереми. Искусственные, но в любом случае нормальные. Медсестра, которая показывала Джереми полупрозрачные пальцы, продолжала обход палат дальше по коридору.

Когда Адам вернулся, Джереми спросил: «Это был он?»

Адам кивнул.

— Теперь я вспомнил. Он сказал, что позвонит тебе.

Глядя на осеннюю наготу ожогов Джереми, Адам представил их в другое время года, в цвету и с естественной листвой. Молодой. Но такими они не были.

Дневник Питера (интерлюдия)

5-е февраля

Что снится нерожденным детям? Этим вопросом я задавался пару недель после того, как узнал, что моя супруга беременна. Я представлял себе, что их сны о цвете звука и теплоты, о жидкости ввиду отсутствия света. Но я понимал, что то, что у нее внутри, еще не ребенок пока, не совсем, но станет им, началом чего-то… чего-то большего, чем я мог представить, но пытался…

В тот момент, когда я задал себе этот вопрос, она была ничем иным, как шаром клеток, бластоциста — внеземной термин для этого понятия. Она была ничем иным, как формой, образованием, в котором наслоением формы на форму она стала маленьким человечком. И, о, да… когда она родится сквозь жидкость к свету, осознавая настоящее пространство и чувство внешнего мира, она увеличится, вырастет, подобно кукле из сверхпоглощающего полимера, средой для которой будет воздух. Но не единственно воздух — любовь, свет, тепло и на какой-то период времени молоко… но вопрос, терзающий теперь мой разум, гораздо сложнее, с заменой всего лишь одного слова: что снится мертвым детям? Я понимаю, что это не совсем вопрос. Да, он грамматически правильный, но, возможно, на грамматике всё и завершается. Как можно понять смысл подобного вопроса? Мне не удается.

10-е февраля

Не знаю, сколько я смогу писать. Это слишком больно. Чтение предыдущей записи вызывает приступы тошноты и головокружения. Ребенком я записывал свои сны. Иногда я забывал сделать это, в другой раз просто забывал сон, словно он утонул в моем сознании. Я убил его и теперь оплакивал. О, Боже… мне пришлось спешно удалиться в ванную комнату, чтобы извергнуть желудочную кислоту. Она обожгла мне внутренности, горло и рот. Хуже того, казалось, что, выходя, желудочный сок пытался меня переварить. Казалось, что жжение никогда не кончится…

Как уже говорил, я пытался вести дневник своих снов, но ушел не один год, пока я наконец-то заполнил единственную тетрадь. А сейчас я не могу найти ни ее, ни каких-либо других заметок о ночных повествованиях из моего прошлого. Возможно, оно и к лучшему. Но один сон, который я видел недавно, никак не выветрится. Врезался, будто только что просмотренный фильм. Никуда от него не денешься, черт его подери. Полагаю, что его следует рассказать:

Я обнаружил, что лежу на пляже, ни прошлого, ни будущего, лишь равномерное дыхание моря. Открыв глаза, во сне, я почувствовал, что не один. Присутствие кого-то или чего-то, нуждающегося в моем наставлении, бдительности и защите. И в то же время я не знал о его местонахождении, и потому моя миссия была обречена на неудачу. Ощущение неудачи было осязаемым. Оно вдавило меня в песок. Собрав все силы, я встал, чувствуя себя Атлантом, удел которого держать на своих плечах землю. В полный рост, навстречу ветрам, вот тогда я и увидел ее.

11-е февраля

Я больше не могу продолжать. Я пытался, но есть ноша, которую не поднять. Сегодня что-то случилось, что вынудило меня закончить повествование, так я и поступлю:

Я увидел ее. На берегу. Свою драгоценную дочь. Она выросла вне чрева. Высокая. Уже женщина. Одетая в какое-то белое платье, словно для свадьбы, которой у нее никогда не будет. Но либо воображение моего подсознания ограничено, либо оно играет моими эмоциями, страхом и подавленностью. Лицо этой женщины… я назову ее именем, которое было обговорено еще в начале беременности, созвучное с именем Лилианна, именем ее матери… лицо Марианны не было сформированным. Ниспадающие белые локоны крепились к светлой, почти прозрачной коже, где на висках то там, то здесь проступали голубоватые вены, но оно сужалось, как будто у ампутанта… ее лицо сужалось в утробный плод. Губному желобку еще предстояло спаяться, а пока он свисал, как два кожаных лоскута, образуя с беззубым сияющим ртом черный треугольник. Нос был плоским, свиноподобным. Глубоко посаженные глаза размещались ближе к бокам головы вместо передней части лица. Я почти уверен, что, попытайся я погладить ее по щеке, та бы оплыла, словно воск. Проклясть мою дочь, наделив недозрелым лицом — это невыносимый ужас. Это несправедливо. Я почувствовал, что хочу, осмелюсь ли я написать, проклясть Бога. Но те ощущения — дикий полет сновидения, и, проснувшись и утерев слезы, я молил о прощении. Мне еще предстоит исповедаться у отца Иосифа, что, как только соберусь с духом, я сразу же сделаю.

Однако здесь сон не кончался: поскольку моя миссия заключалась в том, чтобы защитить Марианну, поддерживать и любить ее, я не думал отступать, и то, как она выглядит, не имело значения. Она — моя дочь. Поэтому я побежал за ней, но она ускользнула. Исчезла. Я искал повсюду, но тщетно. Я мотался вдоль берега, думая, что потерял ее навсегда… опять. Я звал ее: «Марианна! Марианна!» Но чем дальше я убегал, тем сильнее становилось мое одиночество. Я вскарабкался вверх по каменистому подъему холма и не останавливался до тех пор, пока не добежал до утеса, нависшего над бушующим морем. По неизвестной причине место оказалось Средиземноморьем. Подобные виды я встречал лишь на почтовых открытках. Я присел на край утеса, почти задыхаясь. Я рыдал. Такие рыдания бывают только во сне, потому что с тобой плачет всё вокруг, содрогаясь и всхлипывая, словно и у природы имеются легкие и слезные протоки. В реальности же рыдают лишь Господь да я. Больше никто. Господь повсюду. Я знаю, не иначе. Но этого не ощущается. Прости меня…

С того места на круче, свесив ноги, я уставился на бурлящую и шипящую серую воду. Солнце всё еще не зашло, но его огонь не давал света. Я слышал, как волны накатывают на скалы, напоминая по звуку треск и хруст костей. Вдруг я заметил тело на воде, которое то засасывали, то извергали волны. Я знал, что это, наверняка, Марианна. Чтобы спасти ее, я поступил так, как на моем месте поступил бы каждый отец. Я бросился в пучину. Вынырнув, я ее не увидел. Море штормило. Я плавал и звал ее. Я хрипел ее имя, захлебываясь соленой водой. Я барахтался в волнах, пока усталость не взяла верх и я отключился или заснул. Возможно, в это время я уже видел другие сны, а может, спал без странных видений, кроме того, в котором уже пребывал. Спустя столько времени мое тело сморщилось, словно в формальдегиде. Меня выбросило на берег острова с черным песком. Я глубоко зевнул. Песчинки оказались крохотными крупицами угля и толстыми завитушками пепла. Это всё, что я увидел на том клочке. Он был настолько мал, что едва мог сойти за остров. Боковым зрением я заметил рядом с собой фигуру. Смутную. Размытую. Нечто вне времени. Обернувшись, чтобы взглянуть на нее, я не мог определить, то ли у нее лицо из плоти, то ли из утробного плода, как у Марианны. Я не сдержался и спросил: «Как думаешь, она мертва?»

Фигура, кажется, задумалась на мгновение, переметнувшись из сумрака прошлого как можно дальше в будущее.

— Она может быть как мертвой, так и живой.

Голос ее звучал четко, хотя словно издалека. Голосов было много, а может быть, всего два: молодой и старый, модели мышления и присыпанные пылью хрипы.

— Этого не узнаешь, пока сам не умрешь. Тогда сможешь заглянуть в ящик. А до тех пор она и то, и другое.

Во сне я не понимал, что в какой-то степени фигура была отсылкой к мысленному эксперименту Шредингера, где задействованы кот, ящик и колба с синильной кислотой, и всем управляет радиоактивный распад.

— Я никак не могу представить, что она и то, и другое, — ответил я.

— Возможно, в конечном счете, если ты всё же представишь это и тем самым успокоишься, тебе не следует заглядывать в ящик, вообще не стоит его открывать.

— Нет… нет, я так не смогу. Я должен знать. Я должен знать наверняка.

Я взглянул ей в лицо, в ее безличие, словно заглянул в медленно исчезающее зеркало.

— Так не может продолжаться вечно, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Вечное, вневременное, вечность, бесконечность — всё это лишено значения. Всё это лишь желание, но желание само по себе только иллюзия. Даже солнце не будет вечным.

— Я никогда и не думал, что будет. Но… хотя также никогда не задумывался, что оно не вечно.

До меня дошло, что я сейчас, на худой конец, разговариваю с олицетворением своих сомнений. И Сомнениям известно, что я хочу знать: мертва ли моя нерожденная дочь, в лимбе ли мой некрещенный ребенок? Каким образом она попадет на небеса? Начнем с того, что эти вопросы подпитывают мои сомнения. Ну это уж слишком…

После общения с Сомнениями во сне случилась своего рода кульминация. «Реальность», окружающая меня, начала плавиться, оставляя наверху лишь частицы пепла. Я вдыхал и выдыхал студеный воздух. Частицы объединились в облачка из точек, и в каждой вспыхнул микроскопический уголек, как загорается от искры клок шерсти. Вдалеке они засияли белым светом, пока небо смыкалось над головой всё более непроглядной чернотой. От пустоты потянуло металлом. Земля под ногами задрожала, а затем, должно быть, вовсе развалилась, рухнув в бездну. Я посмотрел вниз и убедился, что так оно и было. Да, земля провалилась. Я парил. Темнота внизу была очень чистой и теплой. Я почувствовал, что не один, как тогда на пляже, и поднял глаза. Над головой растянулся Млечный путь. Пыль превратилась в звезды, земля — в планеты. Моя кожа трепетала в унисон с этими сияющими точками. Я ощутил, что притяжение отпускает меня, и я подплываю всё ближе и ближе. Сквозь темноту, припорошенную огоньками, я провалился в одну точку, в солнце.

12-е февраля

Я записал свой сон, потому что в тот день со мной что-то произошло. Но к концу записи я был настолько истощенным, что не мог продолжать. Перечитывая ее сейчас, я чувствую злость и разочарование. Другой рукой я сжимаю четки так, что они врезаются в ладонь. Как я могу писать так… какое же слово подобрать? Поэтически? Как я могу писать так, когда моя дочь мертва? Лишь сны способны заставить, и поэтому мне начинает казаться, что сны, в лучшем случае, есть отвлечение или, в худшем, то, что меня убьет. Но, если я собираюсь выполнить это, что бы оно ни значило, я должен остановить фантазии. Я расскажу, что изначально заставило меня записать свой сон. Когда прозвенел будильник, а он каким-то образом подключен к радиоприемнику, начался любопытный репортаж, который я позже обнаружил в газете:

Обсерватория НАСА, для изучения солнечной активности круглосуточно наблюдающая за Солнцем, запечатлела одну из самых значительных вспышек за всю историю. Пик радиационного излучения пришелся на 3 часа утра на правой стороне Солнца, и вспышке была присвоена категория класса Х5.1. Всемирно известный космолог доктор Нисон прокомментировал это следующим образом: «Суть случившегося — показать, что именно Солнцу мы обязаны жизнью, в прямом и переносном смысле, оно источник света, жизни, гарант нашего существования. Но, как я уже говорил, Вселенная всеми силами старается нас уничтожить. Она на мгновение даст нам жизнь, короткий трепетный миг, а затем сама его оборвет. Что касается Солнца, то подобная вспышка способна превратить планету в пепел быстрее, чем вы намажете хлеб маслом, но для Солнца она сравнима с зачатком зевка, с едва заметным потягиванием поутру».

Прошлое воскресенье — именно тогда я видел тот сон, 3 часа утра — самый разгар моего забытья. Какое совпадение, что я влетел в Солнце и за этим последовала сильнейшая вспышка. Это заставляет меня задуматься, и это могло бы многое объяснить, если бы часть меня, моя душа, или, может быть, дух, не была действительно вырвана и брошена, так сказать, в горнило. С тех пор, как я ее потерял, я чувствовал, что мой дух — спирит — уже не цельный, в любом смысле этого слова, кроме разве что спирта, который пьют, чтобы снять напряжение. Я еще не упоминал об этом, но могу сказать сейчас: я — алкоголик, успешно проходящий курс реабилитации, но, похоже, близок к тому, чтобы вернуть себе это позорное звание. Мне стоит невероятных усилий и Божьей помощи выпивать лишь время от времени, да и то не так, чтобы просыпаться по утрам с головной болью. Я опасаюсь, что этот спирт как плавное возмещение моего спирита приведет к тому, что я буду теряться не во снах и не в реальности, а в несравнимой бесчувственности. Я уже начинаю это ощущать. В одни дни я в силах противостоять этим порывам, в другие — нет. Но с течением времени я всё больше боюсь… я так одинок.

20-е февраля

Одиночество не проходит. Напротив, с каждым днем только нарастает. Оно увеличивается, как разлом в груди. Я скучаю по ней. Я скучаю по ним обеим…

Каждый плод пребывает в сосуде-колыбели, плавая девять месяцев в укромном море, обеспечивающем его жизнедеятельность. У каждого ребенка есть мать. Пока я упомянул мать, свою бывшую жену Лили, лишь дважды. Раз — в самом начале этой черной тетради, еще раз — когда вспомнил имя дочери. Мысль о Лили причиняет боль, но, возможно, если я напишу о ней, это станет своего рода катарсисом. Тем не менее, во всё растущей пустоте каким утешением становится даже самый незначительный лучик света!..

Я тогда работал учителем английского в средней школе в Тиаро, собственно, там же числюсь и до сих пор. Хотя в школе мне и предоставили отпуск, я не особо верю, что смогу вернуться. Без особого труда представляю всех их: детишек, маленькие тельца, зажатые узкими одиночными партами; их глаза, лишенные всяческого интереса, без огонька; их рты, неизменно выгнутые параболой откровенной скуки; их подбородки, унылые, в чернильных пятнах. Мои методы никогда не работали. Ни неожиданные проверочные работы, ни слайдовые презентации, ни диспуты с мастер-классами, ни тематические шарады и ребусы, ни экскурсии, ни то, что закрывал глаза, когда вопреки правилам они ели и пили в классе, ни, в конце концов, произвольное обучение, превращавшееся в итоге в безумие, присущее поведению школьников в кафетерии. Любая попытка оборачивалась провалом. Я не мог до них достучаться. Единственно важным для меня представлялось объяснить им то, что действительно имеет значение. Я пытался рассказать им о классической литературе, на которой вырос: Фитцджеральд, Сэлинджер, Херстон, Ли, и даже о Фолкнере, что стало моим величайшим поражением. Мне хотелось привить и разделить с ними тягу к знаниям. Не преуспев в этом, я отправился к отцу Иосифу, чтобы тот посоветовал нечто другое как источник вдохновения для моих учеников. Он невзначай предположил, что я мог бы использовать в качестве педагогического инструмента Святой Дух. Как только они воспримут Святой дух, им будет под силу усвоить всё, чему я пожелаю их научить, программу целиком и даже больше, сказал он. Отец Иосиф предложил мне поприсутствовать на занятиях по изучению Библии, которые вела на добровольных началах новенькая девушка по имени Лили, я так и поступил (я не посещал занятия по Библии с детства и, несмотря на то, что помнил теорию достаточно хорошо, подумал, что, возможно, почерпну что-то новое, на худой конец это будет своего рода «повторный курс»).

Занятия проходили в помещении церкви, о котором я раньше и не догадывался, очевидно, предназначенном для детей. Одну из стен украшали нарисованные горошины размером с тарелку. Самая большая из них парила точно по центру среди остальных и выглядела как Земля. На другой стене не было ничего, за исключением креста, который был написан так, что казался трехмерным. Три пестрых, разного размера дивана и кресло-мешок занимали большую часть пространства в дальнем углу (непосредственно рядом с ними стоял мини-холодильник, где, по моему представлению, хранились сок и фруктовое мороженое для детей, в то время как в моем детстве учебные комнаты состояли из четырех стен и потолка, то есть самого необходимого) и бело-розовой кафедрой, за которой стояла Лили. Она улыбнулась мне едва уловимым движением губ и отчужденными глазами. В помещении было прохладно из-за кондиционера, в то же время я уловил поток тепла, идущий от нее. Какое-то безвредное и успокаивающее излучение. Я сделал шаг-другой в ее направлении, и, казалось, свет в комнате то ли оттолкнулся от меня, то ли бросился к ней, сложно сказать наверняка. Чернильные ресницы, хлорофилловые радужки. В глазах сквозила не только отчужденность, но и чрезмерная созерцательность ненарушенного окружающего мира. Они скорее принадлежали райской птице, а не обычному млекопитающему. Ее взгляд выдавал тягу к знаниям. Россыпью кардамоновых веснушек под глазами и широкой переносицей она была похожа на подростка, но я знал, что это впечатление обманчиво. Нижняя, более пухлая губа, выпячивалась не от недовольства, а от уверенности в себе. Темно-бордовое платье, прикрывавшее практически всё тело, само по себе источало непоколебимость благопристойности, хотя я уже заметил это по ее безупречной осанке.

Она спросила:

— Вы потерялись?

Она произнесла слово «потерялись», словно имела ввиду обратное, что она нашла меня. В некотором смысле так оно и было.

— Меня зовут Питер, — сказал я, массируя ладонь левой руки большим пальцем правой. — Я пришел послушать.

Она слегка подняла выпуклый подбородок:

— Узнать что-то для себя?

— Надеюсь.

— У нас есть замороженные сладости. Угощайтесь, — она указала подбородком на мини-холодильник. Едва заметное движение, но я увидел, что ее глаза не только поглощают свет, но и питаются им, пытаются получить нечто, чего не было ранее, нечто, в чем она так отчаянно нуждается. Однако я понимал, что тусклому искусственному освещению комнаты подобное не под силу.

— Я подразумевал, что пришел посмотреть, как вы преподаете. У вас особый подход к детям, как мне рассказывали.

— У меня? Да нет, что вы.

— Но вы можете задействовать Святой Дух?

— Могу позволить Святому духу задействовать их. Присаживайтесь, пожалуйста.

По какой-то до сих пор необъяснимой причине я выбрал кресло-мешок, и, вне всякого сомнения, на протяжении всего выступления Лили и последующего обсуждения выглядел нелепо. Она невероятно ладила с детьми, словно те были ее собственными. Никогда не доводилось видеть такой увлеченности. Она их загипнотизировала. Хотя, безусловно, Святой Дух играл некую роль в данном богословском обучении, я знал, что нужно отдать должное манере преподавания Лили. Тому, как она наклонялась к ученикам или становилась во время общения на колени. Тому, как она задавала вопросы, как искренне хотела знать их собственные мысли вместо того, чтобы направлять те в определенное русло. Ей отвечали все дети, все до одного, и я ощущал ее близость с ними. Всё это время они были ее детьми. В течение занятия она бросила взгляд на меня тридцать шесть раз (я считал). И каждый сопровождался чуть заметным поднятием правой брови. По крайней мере, подумал я, она находит меня забавным.

Тема занятия была не совсем обычной, возможно, лишь по случайному стечению обстоятельств. Она рассказывала детям о Святом Петре, моем тезке и одном из апостолов Христа. Святой Петр, считая себя недостойным принять смерть подобно Господу, попросил, чтобы его распяли на перевернутом кресте. Должен признать, что, возможно, слышал лишь половину из того, что она говорила. Я был просто очарован ее чертами лица и движениями. Грех, знаю. Но время показало, что это была любовь, а не похоть, и поэтому я знаю, что Он меня простил, по крайней мере, за это. Мне бросилось в глаза, что, когда она говорила, чуть покачивая головой, ее волосы казались бесконечным каскадом завитушек, каждая цвета мокрого грецкого ореха. Иногда она продевала палец в локоны и туго наматывала у основания. Я не видел, но мог представить, как на коже появляется красная линия, такое было впечатление. Я задавался вопросом — виной тому тревога или нервозность из-за общения с учениками, но потом решил, что причина во мне. В нелепости того, как я сидел на неожиданно твердом кресле-мешке, не проронив ни слова, лишь выпучив глаза. Как я понимаю уже сейчас — вид у меня был весьма странный. Я принял за интерес ее взгляды украдкой, но тогда я их даже не рассматривал как симптомы застенчивости. Как оказалось, я ее действительно заинтересовал. Ближе к концу занятия, когда, казалось, источник детской энергии истощился и они все попадали друг на друга, словно тряпичные куклы, которыми устали играть великаны, она пригласила поучаствовать и меня.

— Не против?

— Не против, конечно, — ответил я, не понимая, на что именно соглашаюсь.

Она улыбнулась со знающим видом, и веснушчатая мягкая луковица ее носа расширилась и сжалась.

— В конце концов, Петр — это и мое имя тоже.

Сейчас она уже понимала, что я дразню ее, и не был уверен, нравится ей это или нет, но она говорила шутливым тоном.

— Вы выходите из игры, Питер. Тщеславие — это отвратительно.

Она окинула взглядом детей и те прыснули смехом. Сейчас, думая об этом, я вспоминаю, что один ребенок не выказывал такого уж рвения. На нем был костюм-тройка, как у миниатюрного джентльмена, и модная стрижка «под горшок». На его лице читалось, что выход из игры вполне реальная перспектива, вероятная и позорная угроза в этой комнате и, возможно, в его жизни в целом. Глядя на его выражение, я понял, что Лили строга. Она требовала уважения, не только словесно, прошу заметить, но и посредством действия…

21-е февраля

Я уже знал, как сильно мне не хватает Лили, матери моей пропавшей дочери, по которой я так тоскую, моей прекрасной крошки, но воспоминания об этом маленьком стойком ребенке наводят меня на мысль о неких темных пятнах в наших отношениях. Если я делал или говорил что-то не так, она становилась не то чтобы какой-то другой, а вообще переставала быть собой. Она закрывалась и окружала себя какой-то официозной аурой. Казалось, гнев и негодование с огромным трудом сдерживает узкий свод ее тела. Один эпизод случился в церкви, когда нам повстречалась новообращенная — незамужняя дама распутной внешности. Я сделал комплимент по поводу изысканности ее платья. Не могу вспомнить точно, как оно выглядело, вроде как его верхний край проходил на уровне сердца незнакомки и застегивался античной брошью. И, если я правильно помню, она ответила мне тем, что лукаво подмигнула. Лили в этот день должна была поделиться своим опытом работы с детьми, а я рассказать, что узнал для себя, присутствуя на ее занятиях. Однако, когда Питера и Лилианну пригласили к микрофону, мне пришлось идти одному. Я озирался, ища ее, и наконец увидел стоящей неподвижно у входа в дамскую комнату. Убедившись, что я разглядел пустоту в ее глазах и яркий гранит губ, она вернулась обратно в сумрак холла. Я совершенно точно выставил себя на всеобщее посмешище, пытаясь разглагольствовать о необходимости Святого Духа, словно имел какое-то представление, как действуют высшие силы. Когда я закончил, сбиваясь и заикаясь, то получил, как мне показалось, аплодисменты из жалости, а затем выскочил посмотреть, как там Лили.

— Лили? — позвал я, постучав в закрытую дверь туалетной кабинки. Я знал, что никто не застанет нас врасплох. Сюда, сломя голову, мчались лишь тогда, когда отец Иосиф заканчивал свою службу. Я услышал вихрь уносящейся воды в унитазе, и она резко открыла дверь.

— Чего вам? — бросила она, направляясь к умывальнику. Я увидел сквозь белую пену, что она трет каждый палец дважды. У мыла был неуместно приятный лавандовый запах. Я стоял, не зная, что сказать.

— Вы плакали? — вопрос прозвучал нелепо, беря во внимание ее сухое и невозмутимое лицо.

— Ха!

Ее синтетический смех отрикошетил эхом от кафельных стен. Я бы и не понял, что именно она издала этот грубый звук, если бы не видел, как ее челюсть открылась и закрылась в слитном механическом движении. Не забывайте, я и понятия не имел, что подобное поведение стало следствием моего легкомысленного замечания по поводу платья другой женщины.

Она круто повернулась ко мне.

— Мы нравимся друг другу, — сказала она. — Вы нравитесь мне. Я нравлюсь вам. Я не хочу делить вас с кем-то еще.

— Кого с кем делить?

Она не объяснила, да и не собиралась. Она выше любых слов. Я сам должен был понять, и, когда мы стояли здесь, глядя друг на друга, я прокручивал всё, что мог вспомнить из случившегося за последние пару часов, пока внутреннее око не уловило блестящий лазурит броши и само платье. Я понял. И, судя по ее слегка приподнятой брови, она тоже это поняла.

— Прошу прощения, — сказал я. — Я не знал.

— Что вы не знали? — спросила она.

— Что я вам нравлюсь. Как… как…

— Разве не видно? — она готова была разрыдаться. Флуоресцентная лампа над головой начала моргать так неожиданно, что я не мог понять, виной тому мое зрение или действительно какие-то скачки напряжения. В тот момент ее лицо, кажется, соскользнуло с лекала и кожи головы и повисло в воздухе. Я узнал ее полыхающие губы, ее глаза, превратившиеся в измятое золото спазмами синтетического света. Внутри и снаружи из зеленого и золотого. Разные цвета. Непонятно, где какой. В темноте ее груди извивались и взрывались огни ночного карнавала — ее сердце. Я понимал, что люблю ее больше, чем литературу.

Природа ее глаз, возможно, будет понятнее, если я перескажу подробности нашей второй встречи: после моего первого занятия по изучению Библии с ней я набрался духу (главным образом уставившись на свои коричневые блеклые туфли) и спросил, не хочет ли она прогуляться завтра в парке.

— За воронами наблюдать одно удовольствие, — сказал я.

Она сказала, что было бы прелестно, хотя ничто в ее внешнем виде не выдавало восторга от такой перспективы. Я воспринял ее загадочное поведение как вызов. Вызов, с которым я справился на следующий день…

Мы не спеша прогуливались в тени замшелых дубов по мощеной дорожке.

— Похоже на Централ-парк, — сказала она, пересекая одной ногою траекторию другой, как истощенный солдат. Во время движения светлые и темные пятна скользили по каждому сантиметру ее фигуры. Интересно, заметила ли она этот зрительный эффект, который также сопровождал и меня.

Она шла немного впереди, поэтому я почти окликнул ее:

— Вы из Нью-Йорка?

— Ездила однажды, с отцом.

— А я никогда не был, — сказал я.

— Он уже не с нами…

— А, ваш отец? Мне очень жаль.

Тишина была особенно мучительной. Шум деревьев, раскачивающихся на ветру, не стихал, подобно океану. Если бы я закрыл глаза, то, вероятно, не смог бы отличить одно от другого.

— Можно спросить, что с ним случилось?

— Сердечный приступ, — ответила она. — Характерный для его возраста и диеты.

— Мне очень жаль, — сказал я. Я всегда чувствовал себя неловко, говоря с людьми о близких, которых они потеряли. Это всё, что я мог сказать в такие моменты. Но я сознательно сделал над собой усилие добавить еще что-нибудь. То, что пришло на ум, было почти оригинальным:

— Он сейчас с Господом.

Дело в том, что я сам часто находил утешение в этих словах. То, чего я был лишен с тех пор…

— Да, — ответила она. Я не мог сказать наверняка, всерьез или с сарказмом, и это в некотором роде меня беспокоило.

Белки словно прилипли к коре деревьев, некоторые вниз головой, задрав их при этом вверх, а хвосты с белыми кисточками изогнув дугой вдоль спин. Пушистые горгульи были настороже. Когда мы проходили мимо, они поднимались выше среди силуэтов листвы. Торжественную обстановку нарушал пронзительный писк тревоги. Лили не обращала на это внимания. Ее нескончаемый вальс был настолько невинным, настолько чреватым в своих скупых движениях, что я хотел заключить ее в объятья, но вместо этого громко вздохнул, чтобы выпустить пар или, по крайней мере, сдержать желание.

— И всё же, откуда вы?

— К чему такой интерес?

— Хочу лучше узнать вас.

Она посмотрела на меня, дежурно приподняв правую бровь. Готов поспорить, ей было приятно подобное внимание. Однако всё еще оставалось загадкой, интересен ли ей я.

— На самом деле, из Питтсбурга. Я выросла в обычном доме на улице, похожей на все остальные. Мое детство ничем не примечательно.

— О, — сказал я. — Вас это беспокоит?

— Вообще-то нет.

— Я вырос здесь. Никогда не покидал Флориду.

— И вас это беспокоит?

— С детских лет я говорю всем, что постоянно путешествую с книгами.

— Не кажется ли вам, что это эскапизм?

Мимо пробежали двое в неоновых кроссовках. Их затрудненное дыхание дополняло друг друга: уф, уф, уф.

— Нет, не эскапизм, — не согласился я. — Скорее… посещение. Я посещаю места и миры, которые никогда не видел в действительности.

— Звучит жутковато.

— Ну, думаю, что в некотором роде да. Книги — это страницы волшебства в переплете.

— А сейчас вы говорите, как чудак.

Я почувствовал, как кровь прилила мне к лицу. Что я делаю, пытаюсь впечатлить ее?

— Не стоит копировать… мистера Роджерса[38], — сказала она. — С детьми нужно быть честным. Это единственный способ найти к ним подход, к любым детям.

Не люблю, когда меня поучают подобным образом, но я подумал, что, вероятно, она права, в ее словах кроется ключ к разгадке.

— Понимаете, я никогда не терял близких, — сказал я. — Мне приходится лишь догадываться о ваших чувствах к отцу. Наши отношения с родителями не слишком близкие, хотя я и люблю их. И если они уйдут, мне будет их не хватать. Думаю, что в душе мне будет недоставать этих звеньев.

— Воспоминания никуда не уходят, — сказала она. — Никогда. То, как он приносил домой пригоршню леденцов и я набивала их за обе щеки, как одна их этих белок. — Она махнула не глядя. Выходит, она всё-таки их заметила. Я недооценил ее периферическое зрение. — И темные воспоминания, — продолжала она, — как тогда, когда я, не посмотрев по сторонам, перебежала дорогу. Он схватил меня за руку и затащил в дом. Его лицо дрожало от ярости, и можно было разглядеть тонкие морщинки у глаз. Он взял со стола карандаш и ровным голосом произнес: «Это могло случиться с тобой», и с треском сломал его в каких-то сантиметрах от моего лица. Я до сих пор слышу, как ломается дерево и разлетается грифель. Я вижу, как щепки рассекают воздух между нашими лицами. А потом все исчезает или, скорее, расплывается. Тогда я обычно плачу.

— Насколько я понимаю, вы это видите, когда переходите дорогу.

— Именно так. Это то, что я и имею в виду, честность, откровенная, безжалостная честность. Без нее никуда, если хотите кого-то чему-то научить. Я никогда не забываю отцовский урок и даже сейчас всегда гляжу в обе стороны. Дважды, а то и трижды в каждую.

— И много у вас подобных воспоминаний?

— Неприятных, как это, да. Но на самом деле они свет, скрывающийся под видом тьмы. Конечно, тогда я этого не понимала. Но в них нет дыр. С отсутствием все обстоит иначе. Потому что воспоминания бывают разными, у них разная оболочка.

— Что вы имеете в виду?

— Как я выразилась…

— Разная оболочка?

— В них появляется человек, которого больше нет, — сказала она, и я расслышал неверие в голосе. — Я не могу сесть в машину и навестить его. Это невозможно. Сейчас он полностью в воспоминаниях. — Она замолчала, задумавшись. — Словно ты смотришь очень старое кино и думаешь про себя: «Все эти люди уже умерли».

Если она говорит такое, возможно, ее ответ на мои слова, что отец сейчас с Господом, был сарказмом? Но у меня, конечно, не хватило смелости спросить об этом. Ответа я боялся не меньше. Мне требовалось, чтобы она верила, чтобы я тоже мог верить. Возможно, она полагалась на меня по той же причине. Наша вера, теперь я уже знаю это, зиждется на вере других людей, членов семьи, друзей. Основанием является наслоение веры на веру и так без конца, пока не доберешься до черной, укрытой дегтем сердцевины неверия, если оно существует.

Впереди я разглядел белую стену света в конце дорожки под сенью листвы. На дереве расположилась стая ворон: одна примостилась на нависшую ветку, другая вышагивала внизу, сводя и разводя крылья, словно старик свои больные артритом плечи, пара птиц уселась бок о бок на спинку скамейки, а самый крупный экземпляр пикировал на дорожку, словно какое-то черное пятно.

— Вот и они, — сказал я.

Мы остановились. Я в нескольких шагах позади. То, как ее вьющиеся локоны скользили из стороны в сторону, свидетельствовало о том, что она рассматривает птиц. Пристально, как я представлял, с легкими линиями, различимыми у глаз. Осторожно, чтобы не нарушить торжественное умиротворение, ибо даже ветер утих, оставив в покое деревья, я сделал пару шагов вперед, пока не оказался рядом с ней. Поскольку я уже очень приблизился, рыскавшая в траве ворона ускорила шаг, покачивая иссиня-черной головой, словно карикатурный египтянин. Лили обняла меня за талию, впервые прикоснувшись ко мне. Тут же вся четверка ворон и пятая, прятавшаяся в листве, сорвались между деревьями и приземлились на поляне, подпрыгивая и расправляя крылья. Они разговаривали друг с другом на непонятном языке, каркая всё громче и громче. Тогда до меня дошло, что они вовсе не удалились, подобно белкам, а, скорее, уступили нам дорогу, как смерть тем, кто пришел за ней.

Должно быть, Лили пришла в голову похожая мысль, потому что она прошептала заклинание на латыни: «Absit omen»[39].

Мы синхронно двинулись вперед. Я чувствовал напряжение ее тела, но не из-за меня, а в связи с приближающимся светом. В ее движениях ощущалось колебание, едва уловимое желание вернуться туда, откуда мы пришли. В ответ на ее объятье я нежно положил руку ей на плечи, и так, обнимая друг друга, мы пошли, раскачиваясь, как импровизированная колыбель, и вскоре я с уверенностью мог сказать, что она успокоилась. Как и я сам. На пороге яркого света у меня зачесалось в носу. Затем, когда тенистая часть дорожки осталась позади, я почувствовал тепло, словно укутавшись в одеяло. Я взглянул на солнце, чтобы скорее чихнуть. Невольно рванул воротник и изверг на рубашку воздух с брызгами слюны.

Лили засмеялась:

— Какой ужас!

Придя в себя, я посмотрел на нее и увидел ее глаза такими, какими они должны были быть. Золотистыми в солнечном свете. Не в тусклых, искусственных лучах, изобретенных Человеком. Это была ее стихия, то, к чему так стремились ее прежде зеленые глаза. К свету из природного источника. Согревающего и бесконечного.

Улыбаясь, она спросила:

— Что?

— Ничего. Просто кое-что вспомнил. Того мальчишку вчера. В костюме-тройке. Он ваш?

— У меня нет детей.

Признание данного факта вызвало вспышку, и оттенок глаз стал темнее.

— Полагаю, вы тоже бездетный, — сказала она.

Отвечая на ее очевидный вопрос и тот, который подразумевался, я сказал:

— Да…

Нам стало понятно, где пролегала эта невидимая связь, в самом основании нашего стремления любить своего ребенка, взаимная тяга стать родителями. Я увидел в ее глазах, что Лили собирается произнести еще одну фразу на латыни: «Deo volente[40]»

Часть вторая. Экдизис[41] как прощение

Помни огонь, не дающий света. Помни, как огонь, не дающий света, пожирает не только тебя, но и твое естество внутри. Вечное естество внутри. Душу. Помни, что душа без Его любви пребывает в постоянной боли. Не зная добра. Не зная любви. Не зная Господа. PoenaDamni[42].

Вспомниразложениетела, ускоренноечервями. Увечногоестествасвойметодгниения. ЧервьсТройнымЖалом, мозговойчервь, кольчатаясклизкаятварьоставившаяжирнагрехахдуши. ЕГОЗУБЫРАЗОРВУТВОСПОМИНАНИЯОПРОШЛЫХУДОВОЛЬСТВИЯХ.ОНПЕРЕВАРИТВКИСЛОТЕЗАПОЗДАЛЫЕГОРЕСТИГРЕШНИКА.ВОТХОДАХЕГОЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИЗНАКИСОСТАВЛЯЮТВОЗМОЖНОСТЬПРЕЗИРАЕМУЮПРЕДЛИЦОМГОСПОДАБОГА.

Всё это взамен небес, вместо рая…

Собравшись c духом, она смогла восстановить дыхание в этой дрожащей церкви на этой неприметной скамье. Она практически забылась. Хотя то, что здесь случилось, можно спутать с избавлением от одержимости дьяволом, чудом. Едва не случившийся срыв отчасти был вызван этой службой о геенне огненной, но и католическим священником, проповедующим с убедительной размеренностью, продуманными движениями рук и вкрадчивым выражением лица. Ее отцом.

Она отследила его до этой небольшой церквушки на окраинах Атланты, Джорджия. Всё, что для этого понадобилось, — ввести в строку поиска его полное имя. Вроде просто, но лишь на первый взгляд, поскольку ею двигало необъяснимое влечение в сочетании с желанием разворошить живую могилу своих детских воспоминаний. Ей хотелось знать как ответы, так и вопросы, к которым они предназначались, поэтому она незамедлительно отправилась в семичасовое путешествие без единой остановки, молча, вцепившись в руль и уставившись на дорогу, слушая станцию, которая то пропадала, то вновь появлялась, разрывая воздух статическими помехами на протяжении трех часов, пока наконец не настроилась на местную частоту…

Это было не очень далеко от места, где они когда-то жили во Флориде, немного вглубь Библейского пояса[43]. Приехав, она припарковалась на стоянке перед призрачным силуэтом церквушки, проступавшим сквозь клочья тумана. С рассветом красно-оранжевое смыло все черты привидения, и вид церкви вызвал легкое щемящее чувство ностальгии, даже нежности. Белое здание под серой крышей, сооружение середины ХIХ века. По краям еще виднелся снежок. Небольшая постройка, темно-красная с белой окантовкой под черной крышей, похожая на крохотный сарай, располагалась в глубине у дальней стены церкви. Деревья вокруг стояли голые, рентгеновские снимки себя прежних.

До того, как всё случилось, Эвелин посещала церковь вместе с родителями, всей семьей, и она ощущала лишь всеобщую доброту и искренность. Прихожане восхищались ее кружевными платьями и щипали за розовые щечки. Это было до того, как отец начал внимательно вслушиваться в содержание службы, а затем со всё возрастающим рвением самостоятельно изучать Библию. Раньше абстрактные идеи и понятия были вне досягаемости незрелых рук Эвелин, но, взрослея, она начала проводить пальцами по их скользким поверхностям, пока ей не удалось приблизить те концепции к определенности своего невинного мира. Теперь она знала…

Сейчас, слушая службу, она всё еще не чувствовала усталости, несмотря на то, что не спала несколько дней. Раньше она наблюдала, как меняется церковь, затем ждала следующего дня, новых изменений. Наступало воскресенье, на стоянке появлялись машины, словно материализовавшиеся пятна. Среди них множество старомодных пикапов, несколько моделей поновее, но сопротивление переменам было очевидным. Спокойствие в повседневности. Она не спала в процессе ожидания. Сон — не то, в чем она нуждалась. Он необходим тем, кто живет и дышит. Она — создание другого вида. Из холода. Всегда бодрствующая в реальности снов. Дыра у нее в груди в форме зубчиков ключа. В поисках того, что можно открыть, не сердце, а цепь, опоясавшую душу, чтобы дать ей вырваться и улететь, куда глаза глядят. Избавить ее от этой ноши.

Она присела на дальней лавке в углу, наблюдая за мужчиной, который был не только ее отцом, но стал Отче для сторонников Господа. Церквушка, теплая изнутри, была достаточно мала, чтобы ее присутствие замечали и приветствовали улыбками, кивками и жестами. В основном прихожане толпились ближе к кафедре, но были и те, кто рассредоточивался позади по углам. Священной задачей Отца Питера было согнать их в единую однородную массу. В единую паству. Она понимала, что это лишь вопрос времени, когда они доберутся до нее. Но всем опасениям пришел конец, когда она увидела, как Отец Питер поднимается за кафедру. Волосы его побелели, вспыхивая серебром, когда на них попадал свет. Его брови, требующие ухода, оставались цвета коричневого антика. Эвелин находила извращенное успокоение, узнавая в его чертах, постаревших лет на десять, всё те же змеиные линии, вызывающие самые мрачные воспоминания: широкие глаза, наклоненная вперед шея, неправильный прикус, выглядящий одновременно и ухмылкой, и оскалом. На нем был накрахмаленный костюм, вовсе не такой, как те семь одинаковых, которые он носил по очереди. Позади него возвышался украшенный распятием алтарь, за ним — мозаичное окошко, отбрасывающее прожилки теней. Он нес свое широкое тело, подобно грозовой туче. Он выглядел спокойным вначале, возможно, слегка заискивающим, но движения его рук были тучей, меняющей свою форму по первому желанию. Отец Питер, божественное кучево-дождевое облако, загипнотизировал прихожан картинами геенны. Минуты перемалывались, как часы. Ее присутствие поглотила сереющая масса, зарождающаяся молния службы Отца Питера. В наивысшей точке его бури — когда он вознес к небу руки и закричал: «Возлагайте надежду на Славу Божью! Вкусите его! Доверьтесь ему! Позвольте ему изменить вас!» — его глаза встретили глаза Эвелин.

Библия говорит, Господь говорит, ее Отец говорит, Дьявол говорит. В голове проносятся картины страданий. Страдания за страданиями. Несметное количество извивающихся в геенне огненной спрессуют бессильное зло в боль, ощущаемую теми, кто думает, теми, кто делает.

ПохотьнаЛеностьнаЖадностьнаЧревоугодиенаЗавистьнаГордынюнаГнев. Эмоцииидеяниягрешникаощущаютсявсесразу. БОЛЬБОЛЬБОЛЬВСЕРДЦЕДУШИ,ЕСТЬ ДУША,ИУСУГУБЛЕННАЯТЕМФАКТОМ,ЧТОБОГНЕНАВИДИТКАЖДЫЙГРЕХ.НАДМЕННЫЙВЗГЛЯД.ЛЖИВЫЙЯЗЫК.РУКИ,ПРОЛИВАЮЩИЕНЕВИННУЮКРОВЬ.СЕРДЦЕ,ВЫНАШИВАЮЩЕЕНЕЧЕСТИВЫЕЗАМЫСЛЫ.НОГИ,ГОТОВЫЕПРИМКНУТЬСТРЕМГЛАВККОЗЛУ.ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬ,ПОЛИВАЮЩИЙКЛЕВЕТОЙ.ЧЕЛОВЕК,РАЗЖИГАЮЩИЙКОНФ ЛИКТЫВОКРУГЕ.

Ради тебя пролита невинная кровь Агнца Божьего, а ты совершаешь один тяжкий грех за другим…

Он посмотрел на нее, а потом отвел глаза. Она успела заметить в них вспышки молнии, услышать в голосе отзвуки раскатов грома. Ее воспоминания подтвердились. Ее мрачное детство таким и осталось. Но было что-то еще. Сойдя на один уровень с прихожанами, если бы не их склоненные головы, он выглядел невозмутимым, мирским, уверенным, если не сказать скромным соседом. Скромным, потому что он был лишь каналом передачи Его воли. Отец Питер начал новую жизнь. Это выглядело так естественно, что ей стало интересно, в который раз. Словно он специалист по сбрасыванию кожи и забыванию, что она вообще когда-либо существовала.

— Рада, что вы с нами, — сказала пожилая женщина, сидящая вполоборота к Эвелин. На ней была светло-голубая шляпка, украшенная пучком из трех синтетических фиалок. Ее рука в белой перчатке опиралась на скамью. — Хотя вы выглядите слегка, как бы это сказать, утомленной?

— У меня что-то вроде бессонницы, — ответила Эвелин.

— О, бедняжка.

Женщина с трудом поднялась, и Эвелин подумала, что она уходит, но та осторожными шажками, не отпуская скамьи, направилась на свободное место рядом с ней.

Кто-то из прихожан остался в церкви обсудить свои дела, многие разошлись, однако внутри всё равно оставалось довольно оживленно.

Присев, Люсиль прокашлялась и продолжила разговор сухим голосом:

— Итак, что вы думаете о службе Отца? Бьюсь об заклад, вы тут впервые?

— Она, э-э, вдохновляет.

— О, да. Что правда, то правда, — она наклонилась ближе в ожидании, как показалось Эвелин, продолжения.

— Вас может зарядить его энергия.

— Да, да. Энергия Его, — они всё еще не смотрели в глаза друг другу. Женщина продолжала буравить взглядом свои руки в белых перчатках, чопорно сложенные на коленях. — О, как невежливо с моей стороны. Меня зовут Люсиль. Люсиль Моррис.

Она разомкнула ладони. Эвелин, предвосхищая ее желание официального приветствия, поспешно протянула правую руку.

— О, — произнесла Люсиль, поднимая трясущуюся конечность с растопыренными пальцами.

— Я, э-э, Кэти, — сказала Эвелин.

Чтобы надлежащим образом пожать руку Люсиль, ей пришлось устранить промежутки между ее пальцами. Эвелин чувствовала кости сквозь перчатку, и не удивилась бы, услышав хруст.

— Так вот, Кэти, — сказала Люсиль. — Его зовут Отец Питер, если вы еще не уловили. Он проводит утренние службы по воскресеньям и преподает Библию детям. Каждая служба просто удар током! Вдохновляет, как вы говорите. Он — современный святой, если позволите.

В своем нынешнем состоянии Эвелин выглядела безэмоциональной. Ей удавалось скрыть дрожь, сдержать слезы. Порой ее лицо едва заметно искажала предсмертная агония пытавшейся проявить себя эмоции, но Люсиль этого не замечала. Она устремила свой взгляд вперед, на алтарь, всё еще склонив голову, как провинившаяся собака.

— После его слов: «Мы либо купаемся в лучах Его славы, Его любви, либо страдаем, так что вы выберете?», меня посетила мысль, — сказала Эвелин. — Как насчет третьего варианта?

— Третьего, — повторила Люсиль, словно желая понять, как прозвучит слово в исполнении ее резкого голоса.

— Лимб. Чистилище. Ничему нечестивому не дано попасть на небеса. Человеку будет тяжело, но он спасется, пройдя через огонь.

— Вот как.

— Ведь этому нас учат, не так ли?

— В принципе, да, — согласилась Люсиль. — Хотя должна признаться, Отец Питер никогда об этом не говорил. Возможно, стоит поднять этот вопрос… может быть, может быть, вы напомните ему об этом, юная леди? Вы, кажется, разбираетесь.

— Самую малость.

— Напомнить о чем? — спросил Отец Питер, появившись позади Эвелин и Люсиль. — Я — Отец Питер, чрезвычайно рад познакомиться с вами.

На его лице, остывшем от возбуждения на сцене, всё еще напоминавшем высокослоистое облако, не было никаких признаков, что он узнал Эвелин. Лишь ухмылка-оскал, которой он одаривал каждого члена паствы.

— Кэти, — сказала она.

Он не прикоснулся к ней. Отступил на шаг. То ли чтобы лучше рассмотреть, то ли чтобы обезопасить от любого контакта, Эвелин не могла сказать наверняка.

— Ах, Отче. Какая замечательная служба, впрочем, как и всегда, — сказала Люсиль, развернувшись на лавке почти на сто восемьдесят градусов, чтобы смотреть ему в глаза.

Теперь Эвелин могла различить глубокие морщины на лице Люсиль, особенно в носогубных складках, мясистую маску поверх настоящего молодого лица. Нанесенные румяна лишь подчеркивали глубину бороздок, а губная помада служила контуром этих словно искусственных неровностей. Припухлая кожа вокруг глаз была чуть светлее на фоне остального лица, чуть нежнее.

Учитывая свою склонность к паническим атакам, Эвелин удивлялась собственной выдержке в безусловном присутствии Отца Питера, но затем она поняла, что служба стала окончательной проверкой, театральным объединением большей части эсхатологического мрака ее детства. Насколько она могла судить, она прошла испытание успешно, сохранив маску спокойствия под воздействием огненного ливня в ее голове.

— Итак, о чем же следует напомнить?

Эвелин могла лишь пару мгновений выдерживать его резкий взгляд.

— Ничего особенного, — ответила она.

— Лимб, — вставила Люсиль. — Чистилище, мир среди других миров.

— А, я понял, — сказал он, глядя в пол. — Я… здесь, на самом деле, особо нечего сказать.

— Вам следовало бы услышать, что сказала Кэти.

— Ничего особенного.

— Я думаю, у нас пока нет необходимости в дополнительных службах. Знаете, — продолжал он, почесывая запястье, — мы с супругой были бы очень рады, если бы вы вдвоем согласились разделить с нами трапезу, возможно, кофе с выпечкой, если вы не против.

Он говорил в не свойственной ему ранее манере.

— О, — выдохнула Люсиль, — это такая честь, но мне нужно позаботиться о своих растениях. К тому же кофеин — практически отрава для пожилой женщины.

— Чепуха, — ответил Отец Питер. — О растениях можете позаботиться сегодня чуть позже. Или я могу сделать это сам, перед чаепитием. Пленка защитит их от заморозков. Всё, что вам нужно, это переждать зиму. Уверен, что те экземпляры, которые мы занесли внутрь, более чем благодарны нам за убежище. К тому же кофе вам будет полезен, он согреет вас изнутри и снаружи.

Сейчас Отец Питер чесал другое запястье, и Эвелин заметила странную сыпь, шелушащуюся жесткими хлопьями.

— Ну, если вы настаиваете, — сказала Люсиль. Она повернулась к Эвелин.

— Я, э…

Люсиль наклонилась ближе и зашептала:

— Получить приглашение в его семейное гнездо, побывав здесь впервые. Это такая честь.

Зависнув над ними, ухмылка-оскал Отца Питера расплылась еще шире.

Эвелин уловила уксусный запах духов Люсиль, точно из мраморного флакона, так она это представляла.

— Хорошо, — сказала Эвелин. Она больше, чем обычно, уступила автоматике своей нервной системы.

Воздев руки, Отец Питер почти вскричал:

— Чудесно. Вы найдете мой дом в конце улицы. Недавно окрашенный в снежно-белый цвет. На дубе качели из покрышки. Не промахнетесь. Итак, в полдень?

С застывшей на лице улыбкой Люсиль с трудом поднялась и кивнула. Эвелин последовала ее примеру.

— Спасибо за заботу о растениях. Они бы не вынесли без вас и первого дня этой морозной зимы. Эти старые руки больше не годятся для работы.

— Не благодарите, Люсиль. Ваш сад — это продолжение вас, а я должен защищать каждую живую часть своей паствы, и всю эту великолепную флору в том числе.

* * *

Возвращаясь сюда после того давнего бегства, она хотела любым способом подтвердить свои воспоминания о нем: например, как он не позволял ей проведать в больнице мать, заставляя сосредоточиться на чтении Библии.

— Библия — это спасение в форме бумаги и чернил, — сказал он. — Ты ничего для себя не найдешь среди холодной стали инструментов, халатов, масок и латексных перчаток. Таков мир науки, где Бога радостно убивают каждый день, система Иуд. Всё, что их ждет, это огонь ада. Жаль, что твоя мать ко мне не прислушалась…

В колледже Эвелин выбрала специализацией психологию, потому что хотела помогать другим, страдающим от подобных расстройств. Посттравматический синдром. Адреналин. Бессонница с ночными кошмарами и крайнее утомление из-за навязчивых видений днем. Непроизвольные картины случившегося или предсказанного. Более того, она стремилась разобрать силу убеждения и увидеть, из чего та состоит, все ее мельчайшие и тончайшие части, понять ее непроницаемую структуру, твердую, как гранитный монумент. Возможно, природа убеждения лежит где-то между забытых в пустыни и страждущих поклонения ног Озимандии[44].

Ее тело посчитало, что заслужило отдых, и она заснула в машине, откинув сиденье, всё там же, на парковке у церкви, не имея даже одеяла, просто в одежде. И кровь на ее веках превратилась в панораму снов, не сильно отличавшихся, как казалось, от яви.

* * *

Двухэтажный дом Отца Питера в колониальном стиле словно застрял во времени. В ходе молчаливой экскурсии в сопровождении Марси, супруги Отца Питера, чопорной цветущей женщины, Эвелин рассматривала теологическую живопись в коридорах. Напряженная рука Господа, пытающаяся ухватить покорную руку первого сына. Бросившийся коршуном ангел, разоружающий Авраама перед тем, как тот вонзит нож в лунно-серую грудь Исаака — своего сына, связанного, с зажатым грубой ладонью отца ртом — он выдержал испытание.

За поворотом на видном месте стоял бюст Фомы Аквинского без зрачков и с венком волос вокруг макушки его гладкого черепа. В гостиной в камине потрескивали дрова, языки пламени отбрасывали тени на старомодные канапе, кресла и дубовые полки с пыльными фолиантами. На отполированных до винного цвета столах возвышались серебряные подсвечники и лежали открытые книги с позолоченными страницами. Эвелин последовала за Марси вверх по прочным ступеням, жена священника выглядела удивительно молодо, не старше тридцати пяти лет, и в прекрасной форме, насколько можно было судить по тем мгновениям, когда скромное бирюзовое платье облегало ее тело во время движения. Морские течения платья превращали румяную кожу в полоски песка, ключицы, руки, запястья, голени и лодыжки — всё было открыто и подвержено эрозии. Молчание Марси изначально выглядело формальной любезностью, почтением к положению вещей, но Эвелин догадывалась, что она следит за тем, как гостья высматривает драгоценные предметы, которые можно незаметно стащить. Платиновую чернильную ручку, на которой Марси выгравировала инициалы Отца Питера, столовое серебро, что она видела раньше в просторной кухне, или даже позолоченный орнамент на ручке вантуза в ванной комнате. Конечно, вопреки своему неблагонадежному виду, с растрепанными волосами, Эвелин и не думала составлять список желаний из всего этого добра. Скорее ее необъяснимо ошарашила показная роскошь дома, чей владелец только и твердит о страданиях и беспечности. В комнатах стоял антрацитовый запах, который до настоящего момента ей не удавалось определить. Она представила, что так, должно быть, смердит лицемерие, проникшее в систему обоняния.

Напоследок Марси взмахнула плоской, украшенной перстнями кистью в сторону оставшейся комнаты на втором этаже, приглашая Эвелин, которая, изображая интерес, разглядывала всё, сложив руки за спиной; ее взору открылись антикварные ложа вдоль стен, матрасы, застланные добротными льняными простынями, кружевные подушки и несколько необычных красных ламп, похожих на обогреватели, прикрученных над дальней кроватью. Быть Отцом явно имело свои преимущества. Однако к этому в придачу шел и мешок одиночества. У Эвелин почти набралось достаточно жалости к нему, но она вышвырнула ее из сердца, словно косточку кислой оливки. Перед тем, как выпрямиться и повернуться к Марси, ее взгляд чуть дольше дозволенного этикетом задержался на шкатулке с драгоценностями.

— Даже не думай, — сказала Марси. Ее улыбка обнажила безупречные зубы. Рука у бедра наполовину сжалась в кулак, цыганские кольца вспыхнули, как латунный кастет.

— Простите? — переспросила Эвелин. Может, она ошибалась, но на предплечье Марси проступали перламутровые отпечатки пальцев. Следы, эхом перекликающиеся с ее несчастливым детством. Тогда она сообразила, что под левым глазом Марси, пожалуй, слишком толстый слой тонального крема. Глазная впадина выглядела слишком бледной на фоне искрящихся украшений.

— Не стоит извиняться, просто ничего не замышляйте. Отец Питер пригласил вас, потому что думает, что он — Иисус Христос. Вы разве не заметили у него терновый венец? Он же, можно сказать, истекает кровью…

— Да я ничего и не замышляла, — сказала Эвелин. Она подумала, что, кроме неудобной формальности, эта экскурсия была своего рода проверкой, и она оступилась в самый последний момент, но ей было всё равно. Казалось неизбежным, что супруга Отца Питера пожелает, а возможно, и передаст ей Кольцо Гига[45] или, по крайней мере, помашет им с цепочки перед ее лицом.

Открылась входная дверь. Сквозь перила Эвелин увидела Отца Питера, а позади Люсиль.

— Кэти! Я рад, что вы пришли, — крикнул Отец Питер снизу. — Прошу извинить за мое недолгое отсутствие. Я, как видите, привел Люсиль. Кому-то нужно выполнять долг джентльмена. Уверен, вы меня понимаете.

— Приветствую вас, Кэти, — проскрипела Люсиль. — Какая прелесть, что вы с нами.

* * *

Какое-то время она просто сидела за столом, уставленным тарелками с зелеными бобами, варенной кукурузой, картофельным пюре и жареным цыпленком, от еды шел пар, как от чужеродного органа, способного выдыхать. Возле Питера стояла тарелочка с шестью вареными яйцами, блестящими на свету. Это был скорее полноценный обед, нежели чаепитие. Богатая трапеза для богатого человека. Марси нарезала овощи, почистила картошку, пожарила мясо в кипящем масле и после всего этого накрыла стол с хирургической точностью. Она не переставала улыбаться, словно фарфоровая кукла. За этой улыбкой, Эвелина знала, скрывается презрение, хрестоматийная истина — держи врага ближе, чем друга, хотя и не настолько, чтобы спать с ним в одной постели.

За столом шла оживленная беседа, в ней не принимала участие лишь Эвелин. Обсуждали те несколько растений, которые были обречены и погибли от заморозков, включая любимую герань, слишком нежную, чтобы занести в дом, а затем Хораса, племянника Марси, который отправился учиться в семинарию, кто бы мог подумать, в Бразилию. Поскольку Эвелин впервые за много лет сидела за столом с отцом, местами она попадала в иллюзорную ловушку, перемещаясь в прошлое во времени и пространстве. Поэтому она упустила, по какой причине Марси, сложив губы бантиком, сказала: «Мне так его не хватает». Вместо этого Эвелин вспомнила мать, сухо всхлипывающую за столом из ее детства перед тем, как спросить: «Как ты можешь быть таким жестоким?»

— Это не жестокость, — ответил Питер. — Это вообще не я. Это — Бог. Это то, чего Он хочет. Ты действительно хочешь, чтобы я пошел против Его воли? Куда… — он запнулся. Забарабанил по столу кончиками пальцев, затем взорвался:

— Куда, по-твоему, это нас приведет?

То был вечер, когда подтвердился диагноз. Рак желудка. За пару недель до этого она дошла до того, что на коленях молила его, словно он какой-то полубог, нуждающийся в умиротворении, о записи на прием к врачу. Но отец заявил, что он лишь посредник. Мольбы, призывы, обращения следует оставить Создателю, сказал он. Причиной его желания не дать ей получить медицинскую помощь был не просто его католицизм, это была его бесценная личная вера другого типа, но какого именно, Эвелин не знала ни тогда, ни сейчас.

— Я буду молиться, — сказал он матери, как и бесчисленное количество раз ранее. — Увидим, чего Он хочет на самом деле.

И в тот вечер, проглотив холодную застывшую еду, пятилетняя Эвелин молилась по-своему. Хотела она или нет, это было ей предписано из соображений нравственности. Даже когда отец стоял, подслушивая под дверью, или нависал над ней тяжелой тенью, ей всё равно удавалось придумать собственные молитвы.

Дорогой Боженька, пожалуйста, скажи моему отцу, что ты на самом деле не хочешь, чтобы мамочка умерла. Он думает наоборот. Он говорит, что ты этого хочешь. Ты ведь не хочешь, правда? Оллмен.

Боженька. Пожалуйста, Боженька. Я чувствую, что отец наблюдает за мной. Он не понимает, но должен понять. Всё на самом деле очень, очень плохо. Пожалуйстаааааа. Оллмен.

Таким образом, у нее был тот, кто мог ее услышать, потому что мать не решалась признавать ужасную реальность. Насколько ей это удавалось, она держала всё в себе. Тогда молитва оставалась для маленькой Эвелин единственной отдушиной. По крайней мере, пока однажды перед сном отец не сказал ей:

— Читай молитву вслух. Я должен слышать тебя. Никакого шепота, никакого бормотания. Вслух.

Ей не хватило смелости обернуться и посмотреть на него. Она осталась на коленях, вжав локти в пружины кровати, сложив ладони, тонкая и бледная, как лист кальки. Мать закрылась в ванной, и его кулаки, пульсирующие, как два сердца, покраснели и устали колотить в дверь.

Но она не могла восстановить картину, как прошла молитва. Потому что, насколько она помнила, она использовала тихий голос в голове. Свободный голос, который дано слышать лишь ей и Господу. Теперь же он хотел влезть к ним третьим, разузнать, потому что его охватила паранойя. Он был божественным посредником.

— Я… Дорогой Боже…

— Нет! Я тебе сказал. Читай молитву.

Она не могла вспомнить молитву, которую он заставлял выучить не так давно, поскольку считал те слова единственными соответствующими.

Он опустился на колени рядом с ней. Она уловила необычный запах призрачного дыхания, возникающего над ее затылком. Незнакомый и странный запах, от которого морщился нос, словно миниатюрный беззвучный аккордеон. Она помнила, как впервые услышала его где-то на кухне приблизительно тогда, когда у матери начались боли в животе.

Он обнял руками руки Эвелин и, крепко обхватив, соединил свои ладони поверх ее ладоней. Ей казалось, что он пытается поглотить ее своим телом, вобрать в себя. Фагоцитоз.

— О, милосердный Иисус[46]… — сказал он ей на ухо, и близость превратила его шепот в крик.

— О, милосердный Иисус, — повторила за ним она.

— …прости нам наши прегрешения…

— Прости нам наши прегрешения.

— …избавь нас от огня адского…

— Избавь нас от огня адского.

— …и приведи на небо все души…

— И приведи на небо все души.

— …особенно те, кто больше всех нуждается в Твоем милосердии…

— Особенно те, кто больше всех нуждается в Твоем милосердии.

— Аминь.

— Оллмен.

— Аминь.

— Аминь.

Эвелин, Отец Питер, Марси и Люсиль, соединив руки, в унисон пробормотали:

— Аминь.

— А теперь налетай, — сказал Отец Питер. — Не стесняйся, Кэти. Ты ведь не только наш гость, ты — член семьи.

Эвелин от неожиданности уставилась на него. Он улыбался. В такой момент ему бы стоило высунуть трепещущий язык, если бы тот был раздвоен, и цветом и структурой напоминая капилляры. Узнал ли он ее, хотя она стала выше, загорелая, с короткими крашеными волосами, не говоря уже о незначительных внешних изменениях, вызванных течением времени, что, собранное воедино, делало ее незнакомкой или, по крайней мере, человеком со смутно знакомыми чертами? На его лице не было ни тени удивления ни тогда, ни сейчас. Как он может быть таким равнодушным в присутствии единственной дочери, которая сбежала из дому и которую он не видел больше пяти лет?

Ты — член семьи. Такая неуклюжая фраза, любезность, лишенная искренности, сорвавшаяся с языка и сделавшая связь осознанной. Он сглотнул, словно адамово яблоко на самом деле было яблоком, вживленным в гортань. То поднимаясь, то опадая, то застывая на месте. Блестящим в пупырышках, как шкура ощипанного цыпленка.

Она не могла представить, сколько физических и умственных усилий требовалось для поддержания человеческого обличья. За исключением небольшой перемены в его двуличном одеянии, он создал искусство из иллюзии. Он был и актер, и чародей. Гений волшебства.

Чтобы проверить свои догадки, она пристально следила за малейшими движениями его лица во время трапезы. Более того, решила она, это возможность для стратегической игры.

— Да, Марси, — сказала она. — Мне очень любопытно. Как вы познакомились с Отцом Питером?

Отец Питер наклонился над тарелкой, словно продолжал молитву.

— Знаете, — сказала она, ласково посмотрев на Питера и снова переведя взгляд на Эвелин, — на самом деле, это забавная история. Я обнаружила его на дне бутылки.

Питер взглянул на нее весьма спокойно. Под кожей, в глубине радужной оболочки всколыхнулась тревога.

— Не может быть, — сказала Люсиль, поднеся к губам морщинистые пальцы.

Сгребши вареное яйцо с тарелки, Питер проглотил его целиком, и овальная форма выделилась на очертании шеи перед тем, как опуститься в желудок.

— Всё было, как и звучит, более или менее романтично. Представьте бутылку, вынесенную на берег, а внутри — небольшой пергаментный сверток, записку. Интересно, не правда ли? Есть ли среди нас тот, кто не захотел бы ее прочесть?

— Нет, — возразила Люсиль.

Взгляд Питера стал спокойнее, но всё еще настороженный. Он немного откинул голову назад, словно готовясь к нападению. Его глаза были прикрыты.

— Достать ее оттуда не представлялось возможным, — продолжала Марси, — только разбить бутылку. Что я и сделала. Я ее разбила. Это была часть его, и я ее разбила.

Интересно, думала Эвелин, Марси всегда говорит метафорами, или это прихоть, вызванная ее присутствием, часть игры, которую она и начала.

— Итак, — она наконец отринула перенесения. — Он был пьяница, а я сделала его трезвенником. Я превратила его в того, кем он должен быть, по крайней мере, попыталась.

— Хватит, Марси, — прошипел Питер. — Я не хочу сидеть и слушать всё это. Наши гостям неинтересно знать о моих прошлых грехах. Сейчас я выполняю Его работу. Я в большем долгу пред Ним, чем пред тобой. — Он взглянул на Люсиль. — Прошу извинить мою супругу.

— О, — прохрипела Люсиль. — Все пьют.

— Кто больше, кто меньше, — согласилась Марси.

Отец Эвелин пил во время болезни матери, может быть, чуть больше остальных, но она не назвала бы его алкоголиком, это точно, скорее преждевременно скорбящим. Богомолец, исполненный слишком больших надежд и не меньших сомнений, что в сумме равнялось нулю.

Вероятно, под кожей у Питера было то, чего она даже не могла представить. Она смотрела, как он чешет иссохшую шею и мелкие чешуйки сыплются ему на отворот.

— Питер упомянул о вашем визите. Можно поинтересоваться о его цели? Ведь не может оказаться случайностью посещение именно нашей церкви.

— Нет, мадам.

— Марси.

— Нет, Марси. Посещение церкви было скорее стечением обстоятельств, — сказала Эвелин.

Марси моргнула дважды, оскорбленная тем, что та посещает церковную службу по причине, не являющейся зовом Божьей благодати.

— Я ничего плохого не имела в виду. Просто изначально не планировала.

— Так что же вы планировали? — полюбопытствовала Люсиль.

Эвелин набила картофельным пюре пересохший рот. Она пыталась что-то выдумать. Не только правдоподобное, но и такое, что позволило бы продолжить игру, ее игру, целью которой было сорвать маску с Отца Питера.

Как жвачное животное, она молча двигала челюстями. Потом залпом выпила воды из ближайшего стакана и услышала, как та каскадом понеслась по горлу, словно по водосточной трубе. Она не нуждалась в пище, но ела, чтобы выглядеть естественно.

— Я… я еду в больницу навестить больную мать, — выдавила наконец она, неуверенная в мудрости такого хода, пока не уловила, как расширились ящерные глаза Питера, окруженные едва различимыми морщинами.

— Не может быть, — вырвалось у него.

— Что? — спросила Марси.

— Я хотел сказать, — сбивчиво заговорил он. — Я хотел сказать, что мне жаль это слышать. Я — я и не догадывался.

— Нет, конечно, — сказала Эвелин, довольная собой. — Откуда вы могли знать?

— Мне искренне жаль, — сказала Люсиль. — Что с ней?

— Рак желудка, — ответила она, не задумываясь.

У нее было ощущение, что она переживает прошлое. В новых декорациях, при новых обстоятельствах. Она не могла разобраться, стало ли сложнее ориентироваться. Я смогу, сказала она себе. Она стала умнее, опытнее и была уже совершенно другим человеком. Малышка Эвелин была не то что слабой, а с очень примитивными познаниями. Мир для нее ограничивался провинциальным городишком, не больше, его можно было заколоть ей в волосы или нацепить на запястье. Она могла бы играть им в шарики.

— Выходит, ваша мать из здешних, — сказала Марси, словно допрашивая Эвелин. — А вы откуда?

— Флорида. Из провинциального городишка.

— О, я люблю Флориду, — проворковала Люсиль. — Последние двадцать лет я езжу туда каждое лето. Можете в это поверить? У меня там живет сын. Он стоматолог. Навсегда вцепился в зубы, как бы странно это ни звучало. Не знаю, что он будет делать, отойдя от дел, то есть если вообще отойдет.

Марси продолжила допрос:

— Вы уже виделись с ней, с вашей мамой?

Эвелин опустила глаза на колени, вцепившись в запястье другой рукой. Пытаясь сымитировать стыд, она почувствовала его на самом деле.

— Еще не виделась.

Эвелин смотрела вверх сквозь пряди волос, упавшие ей на глаза, и видела печаль на лице Люсиль, удивление на лице Марси и пустоту на лице Питера. Эта пустота, образованная глазами, носом, ртом, образованная чертами человеческого лица, оскорбляла ее. Насмехалась над ней.

— Я хочу ее увидеть больше всего на свете, но не могу, — объяснила она. — Отец не разрешает.

Она уставилась прямо в пустоту, слезы превращали черты Питера в водоворот.

— Но почему? — спросила Люсиль.

— Действительно, почему, — присоединилась Марси.

Эвелин промокнула слезы салфеткой и увидела, что они не единственная причина ряби на лице Питера. Были еще эмоции, едва сдерживаемые.

— Ладно, — сказал Отец Питер, встав со стула и положив руки на стол. — Достаточно, вся эта меланхолия. — От напряжения на подбородке отчетливо выделялась ямочка, а уголки рта подергивались вверх-вниз. — Вижу, что мы почти завершили трапезу. Никто не бывает так голоден, как южанин. С вашего позволения, я принесу выпечку и кофе.

В его желудке не было ничего, кроме тех шести вареных яиц. Эвелин наблюдала, как он проглотил их одно за другим целиком.

— Я принесу сама, дорогой, — сказала Марси без малейшей попытки встать.

— Нет, благодарю, — сказала Люсиль. — Никакого кофе для этой особы.

— Позволь мне, — возразил он. — И, пожалуйста, Люсиль. Можете, по крайней мере, сделать один глоток.

Он на мгновение задержался, стиснув зубы, с почти закрытыми глазами. Затем тихо и учтиво удалился на кухню, скользя подошвами по деревянному полу.

Приглушенным голосом Марси проговорила:

— Не могу сказать, что им движет подчас. Возможно, чувство жертвенности.

— Вы сейчас говорите об Отце Питере? — спросила Люсиль, ее нахмурившееся лицо слилось с морщинами.

— Ну да, конечно. О ком же еще?

Люсиль хмыкнула.

Повисла тишина, прерываемая отдаленным звоном посуды и хлопаньем шкафов на кухне. Возможно, его лицо среагировало лишь чуть сильнее, чем у скульптуры, думала Эвелин, но его действия свидетельствовали о чем-то неоспоримом. О гневе, или горе, или водовороте многих эмоций, прошлых и настоящих.

Он вернулся, восстановив самообладание во время короткого антракта, балансируя подносом с кофейными чашками и булочками с корицей.

— Какой великолепный аромат! — сказала Люсиль.

— У кофе или булочек?

— Должна признать, и у того, и у другого.

— Я знал, что вы не устоите, — ответил он, ставя поднос на стол.

— Ну… — сказала она, закашлявшись от смеха.

— Мой дорогой, — сказала Марси, — я бы сама принесла.

— Я настаивал.

Люсиль направила взгляд неодобрения на затененный потолок.

Отец Питер передал каждому чашку кофе и булочку с корицей. Эвелин заметила, что он избегает встречаться с ней глазами.

— Так что же все-таки было в той записке? — спросила Люсиль.

— Записке? — переспросила Марси.

— Из бутылки, бутылки Отца Питера?

— А. Я ее не дочитала. Думаю, вы бы сказали, что это похоже на роман, большой роман.

— Очень надеюсь, что хороший, — вставил Отец Питер. Его свободная рука дергалась под столом, и Эвелин подумала, что он трет бедро сквозь материю брюк.

Марси хмыкнула, но очень вежливо, можно было подумать, что она поперхнулась крошкой десерта.

— Тебе не понравилась выпечка? — спросил он.

Марси не ответила. Она обхватила ладонью подбородок так, что крапчатые камни ее колец закрывали пол-лица.

Тишина становилась осязаемой. Они не спеша ели булочки, запивая кофе. Эвелин думала, каким будет финал игры. Унижение? Примирение? Она уже убедилась, что этот человек, Отец Питер, ее отец, не был выдумкой, что он ответственен за события в прошлом, с неимоверной силой давившие на ее неокрепшее, недоразвитое сознание, события, проломившие абстрактное и повредившие ткани, сами нейроны ее мозга. Вызвав необратимые изменения. Вот что она искала — подтверждение прошлого. Когда на курсе психологии Эвелин познакомилась с научными работами Элизабет Лофтус[47] о ложных воспоминаниях, создаваемых так же легко, как и сны, вероятность того, что она лишь выдумала отношение отца к матери и к ней или выдумала его толкование, стала пугать ее. Это было выше ее сил, в связи с чем она и рискнула сделать всё это. Что еще оставалось тайной, что еще она могла подтвердить либо опровергнуть? Она не знала. В этом и была загвоздка.

Длящийся аромат обильной трапезы перемешался со сладким теплом выпечки и кофе. Запахи, из-за которых мать Эвелин бросалась к ближайшему окну или импровизированному контейнеру, извергая блевотину с раздирающим звуком, с натянутыми, как спицы, жилами на шее. В такие моменты, случавшиеся вновь и вновь, с запахом еды или без него, Эвелин ощущала свою беспомощность. Она ничего не могла поделать. Однако со временем проявления крайностей материнского организма уже не пугали ее. Эвелин всегда была очень близка с физической формой матери. Они вместе купались, еще когда Эвелин была младенцем, плавали с огромными мыльными пузырями до тех пор, пока Эвелин не подросла и чужая нагота не начала казаться ей странно неестественной. Неловкое чувство, заставившее людей облачиться в одежды. Приличие. Скромность. То, что со временем уяснила Эвелин. Но, казалось, это никогда не беспокоило ее мать, и Эвелин никогда не приходило в голову противиться, лишать маму такого проявления нежности. Ванна сначала была их чревом, затем лодкой, затем космическим кораблем, а затем фарфоровым коконом, защищающим от внешнего мира, пока однажды, просто представим, они не появились бы из-за укрытия, превратившись в существа из чистоплотности и благочестия, устремленные к сингулярности, где ничто не сможет причинить вред никому из них. До тех пор они оставались организмами чувств. Звук воды, как лесной ручей. Сморщенные кончики пальцев. Запах мыла как полевые цветы на неведомом лугу. Мокрые, слипшиеся пряди волос. Блестящие тела, одно юное с плоской, как у мальчиков, грудью, другое — пышное и упругое, как у изнуренной тоской русалки. Эвелин садилась в ванную у матери между ног, словно недавно исторгнутая из того черного треугольника волос. Иногда они терли себя кусками морской губки с фермерского рынка, иногда терли друг друга. Этот акт единения не прервался, даже когда проявился рак. Напротив, он остался для них единственным способом общения. Мать не могла рассказать ей о своей болезни, но могла показать.

Для матери рак стал отражением беременности в гнойной луже. Он превратил дар в проклятие. То, что она носила в себе, могло породить лишь ее смерть. Даже живот вздулся, словно она была в положении, как и ноги, и другие части тела. После курсов химиотерапии ее тело исхудало. Живот не выпирал, а втянулся. Ребра напоминали костлявые застывшие крылья, схваченные выпуклым куском кожи. Грудь сдулась, визуально подчеркнув соски, как рисунок на крыльях бабочки. Ягодицы стали совершенно плоскими. И когда она наклонялась, на спине резко выделялся позвоночник.

Ритуал купания отчетливо давал понять, словно мама сама прошептала это в заполненный водой ушной канал восьмилетней Эвелин:

— Я увяну и умру, а потом превращусь в ничто.

Но небытие стало бы лучше реальности, в которую заставил поверить ее отец.

Он никогда не признавал ее лечение от рака, даже не мог с ним смириться. Он просто отказался от нее. Если она решила действовать вопреки Божьему плану, если она решила стать в один ряд с мерзостью светского мировоззрения, в таком случае пусть уповает на себя саму и в процессе оставит семью. Плевать на больницы, названные в честь святых, плевать на деяния Матери Терезы.

— Думаешь, она исцеляла людей? — допытывался он, когда она умоляла его во время беспокойных помутнений. — Она предоставляла им койки, чтобы умереть. Вот и всё. Страдания, говорила она, приближают их к Богу. Страдания, как страдал Иисус. Мы здесь не для того, чтобы облегчить себе жизнь. Ничто не случается без причины.

Маленькая Эвелин задавалась вопросом, какой матерью была Тереза. Не такой, о какой бы она могла мечтать. Для отца — исцеленная верой, излеченная молитвой и любимая Богом. Таковы компоненты жизни и смерти. Если только не отпасть от Его благодати.

В последний раз она видела мать, когда Питер отвез ее в больницу в стационар, словно избавившись от обреченного больного. Эвелин последовала за ними в машину бесшумно, не издав ни звука, затаив дыхание. Он не говорил, что ей нельзя ехать с ними, и сейчас не возражал, что она стала их маленькой тенью. Мать к тому времени уже корчилась от невыносимой боли, стонала, вцепившись в живот, словно ее что-то било, кололо, грызло изнутри. Живот снова начал увеличиваться, поэтому во время поездки маленькая Эвелин терла его, словно еще раз намывая ее тело, самую важную часть, ее первый дом. Округлость была податливой, а пупок огромным, как миска, обтянутая тонкой коричневой пленкой.

Она даже не помнила, что произошло по прибытии. Один-единственный образ — мать, лежащая на больничной койке с широко открытыми пустыми глазами, выражающими покой и удивление, редкие волосы по бокам и практически полное их отсутствие на макушке, шея в постоянном напряжении. Было видно, насколько состарилась эта молодая женщина. Всё потому, что русалок не существуют, думала Эвелин. Так глупо было представлять мать одной из них. Она не помнила, что говорила и говорила ли вообще. Но это не имело значения. Они разговаривали движениями намыленных губок. Их языки знали, о чем говорят вода и пена. Чистоплотность была благочестием. Их мир существовал в зашторенной ванне с изогнутыми ножками.

Поездка домой стала воплощением пустоты. Эвелин всё еще существовала как тень. Она сидела сзади, а отец ехал, вцепившись в руль и уставившись вперед, слушая шум радиопомех, сосредоточенно следя за дорогой, пульсом пунктирных линий, усыпляющая, гипнотизирующая, беззвучная азбука Морзе на языке Бога, симметрия, подсказывающая ему, что дорога, лежащая перед ним, именно та, что ему и нужна. Тем временем маленькая Эвелин, прижавшись ладошками и носом к стеклу, при каждом выдохе и вдохе выпуская и впуская белое облачко дыхания, наблюдала за очертаниями леса под ночным беззвездным небом.

Они проехали мимо полыхающей апельсиновой плантации. Она приходила сюда в поисках уединения теми редкими днями, когда ей удавалось на несколько часов незаметно ускользнуть из дома вместо того, чтобы впитывать глазами библиотечные чернила. От того, чем ей запомнился Эдемский сад со сферическими плодами, свисающими меж листьев, как солнца, не осталось ничего. Огонь был повсюду, потрескивая триллионом суставов и шейных позвонков. Небо наполнил дым чернее ночи, чернее всего на свете.

В этой суматохе она заметила ястреба или какую-то другую птицу с охваченным пламенем хвостом, точнее кончиками перьев, то возносящуюся, то бросающуюся вниз в раскаленных небесах. И тогда, будто осознав, что состоит из огня, или будто акт наблюдения маленькой Эвелин заставил физику подчиниться собственным законам, птица, компенсируя задержку, взорвалась перистыми искрами. Пламенем в форме птицы. А затем повалил дым. Это так ее поразило, что она вскрикнула:

— Папа, смотри!

Но он ничего не ответил.

Спустя примерно неделю, ей удалось улучить минутку в библиотеке и разыскать книгу о воображаемых существах. Она нашла раздел о фениксе. Это легендарное животное, родом из Аравии, всегда возрождается, погибая в огне и восставая из пепла. Иллюстрация изображала птицу цвета киновари с распростертыми крыльями в окружении языков пламени, с нимбом в виде семи лучей над головой, солнечным ореолом. Маленькая Эвелин время от времени воображала себя этим существом — погибшим и заново воскресшим фениксом, но еще больше ее интересовало, не возродилась ли подобным образом ее мать? А если да, то кем она стала, мамой другой девочки или чем-то совершенно иным? Такая мысль утешала ее, давая веру, что мама где-то есть, пусть и не с ней, но у отца на это был свой ответ.

Ее мать умерла в стационаре через каких-то шесть дней, и когда это произошло, отец уселся в кресло в гостиной и сказал, что всё кончено. Он сделал всё, что в его силах, но поскольку мать Эвелин воспротивилась воли Божьей, то теперь она в аду. И будет там не какое-то время, не совсем чуть-чуть и не очень долго, а всегда.

— Мне ничего не остается, как быть строгим в твоем воспитании, чтобы ты не пошла по материнским стопам и не оказалась там, где она.

— Но я хочу туда, где мама.

— Нет, Эвелин, — ответил он с непроницаемым лицом. — Этого не будет.

— Но почему? — сквозь слезы спросила она, содрогаясь всем телом.

— Она во власти пламени, в огненном озере, в бесконечных муках, где души других, отвергнувших милость Божью, корчатся в жиру своих и чужих грехов, страдания усугубляются еще и тем, что ты никогда не увидишь настоящего света, потому что огонь преисподней черный, чрезвычайно черный, — объяснял он, начиная дрожать от зловещего возбуждения, мрачного благоговения. — А самое худшее — это сожаление, которое испытываешь здесь, — он ткнул ей в грудь двумя пальцами. Эвелин рыдала навзрыд, завывания всё нарастали, спадая лишь для того, чтобы легкие успели набрать воздуха, а затем возобновлялись с новой силой.

— Знаю, — говорил он, — знаю, я пытался предупредить ее. Я сделал всё, что в моих силах. Она отказалась следовать Его плану. Теперь ее грызет червь с тремя жалами. Это вторая смерть. Рассказываю тебе для того, чтобы ты знала правду. Тебе еще ой как много нужно узнать. Но это для твоего блага. Тебя я так не потеряю.

Он схватил ее за запястье, а она всё продолжала звать маму между заглатываниями воздуха, из-за которых ее голос звучал низко, и потащил через комнату к провонявшей гнилью Библии, лежавшей на деревянной подставке в его комнате. Он впервые схватил ее с такой силой, что наутро кожа стала черно-синей с фиолетовым отливом, как воронья шея на свету. С тех пор синяки у нее ассоциировались с частями вороны, выхваченными солнцем. Он заставил ее стоять перед подставкой не один час, декламируя отмеченные стихи: И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу, и тело погубить в геенне[48]. Пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие. И ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов[49]. Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия[50]. Кто из нас может жить при огне пожирающем? Кто из нас может жить при вечном пламени?[51]

За столом в доме Отца Питера, в то время как все вокруг жевали, отхлебывали и моргали, дыхание Эвелин участилось настолько, что, казалось, воздух перестал существовать. Участилось и сердцебиение. У нее начались схватки, она вот-вот родит боль детства, уже бесконечно долго лезет ее головка. Она стремилась перерезать черную пуповину, бросить проклятое дитя в лесу или утопить в озере, чтобы его рассосали микроорганизмы, разобрав на мельчайшие составляющие. Клетки, молекулы, атомы, кварки. Чтобы не вышло собрать заново. Насколько сильно она хотела этого, настолько и не могла. Жизнь в утробе была частью ее, во всей своей закипающей крови. Она должна принять это. Она должна…

Она очнулась с подушкой под головой, лежа на полу. Над ней на коленях склонилась Марси, над которой стояли ее ангелы, Питер и Люсиль.

— Вы в порядке? — спросил один из них.

— Да, — ответила она. — Я в порядке.

Теперь она была собой, хотя это не совсем так, поскольку недышащее существо, которое являлось ею, навсегда ею и останется. Они были одним целым. Так же, как ее левая нога, как правая, как обе руки, как ее глаза, уши, все двадцать пальцев.

Эвелин поднялась, широко расставив конечности для опоры.

— С вами точно всё в порядке? — спросила Люсиль.

— Точно, — выдохнула она.

— Я могу позвать врача, — сказал Отец Питер. — Или отвезти вас в больницу.

— Не нужно, — сказала Эвелин. — Это не впервые. Единственное, это так неловко.

— Надеюсь, я не покажусь излишне нескромным, — сказал он, — но, если вам нужно где-то остановиться, пусть даже всего на ночь, добро пожаловать. У нас есть гостевая комната.

— Да, конечно, — подтвердила Марси.

— Как только наберетесь сил, — сказала Люсиль, — наверняка, поднимете настроение маме своим посещением. И себе.

— В конце концов, мы ведь семья, Кэти, — сказала Марси, насторожив Эвелин. — Дети Господни.

— Не вправду ли, Отец Питер — добрейший человек, — сказала Люсиль, ни к кому особо не обращаясь.

— Спасибо, — сказала Эвелин.

* * *

На несколько следующих часов, пока Отец Питер был в церкви, а Марси ушла за покупками, Эвелин превратилась в привидение. Этот чужой дом не занимал областей ее памяти — дремлющих или нет — но было в нем нечто загадочным образом знакомое. Химерное. Она посторонняя, ее вообще не должно здесь быть, но Эвелин прошлась по комнатам еще раз, теперь уже вне испепеляющего взгляда Марси. Кое-что осталось незаконченным, кое-что, не связанное с идеей подтверждения, но она всё еще не была уверена.

Из окна гостиной она видела, как медленно кружатся снежинки. В камине остались лишь обугленные головешки, а под ними куча неубранной золы. Если не брать во внимание вызванное ветром потрескивание, дом пребывал в состоянии затхлой тишины, безразличия. Потрескивание больше напоминало кости, а не дерево. «Населенный призраками», пришло на ум Эвелин, но отличный от призрачного состояния церкви, свидетелем которого она стала. Его «призрачность» была заметна изнутри и сдирижирована ее присутствием. Затем, продолжая свой путь, она поняла, что скрипит не дом, а ее суставы, пальцы ее босых ног и ее глаза, что вращались в орбитах. Из всех комнат ее тянуло в эту, словно начальные движения частиц в первичном и невидимом космосе были направлены на этот момент: ее сухие глаза со скрипом повернулись в сторону черного дневника, оставленного открытым и перевернутым на столе возле опрятной книжной полки — сидящее насекомое, готовое взлететь. На обложке изображена мертвая голова бражника. Ее череп застонал, повернувшись на оси позвоночника. Со скрипящим звуком остальной части скелета она приблизилась к книге. Протянула к ней руки аккуратно и неумолимо, как энтомолог. Закрыла. Она так ее захлопнула, что перед глазами очутилась тусклая мраморная обложка, одна из сторон сложенного крыла. Снова раскрыла. Многослойным и резонирующим голосом прочла первое предложение: Что снится нерожденным детям? Это ее озадачило. Она узнала почерк, очень похожий на судорожный и неистовый, как на полях Библии.

После этого она закрылась в гостевой комнате и стала читать дневник, словно то был роман, а не потусторонняя исповедь отца о том, как он скатился до алкоголизма и религиозных сомнений после появления на свет мертвым ребенка, зачатого им с женщиной по имени Лилианна.

Спустя неопределенный промежуток времени в дверь тихо постучали.

— Ужин готов, — сказала Марси. — Если вы не спите, можете спуститься к нам.

Эвелин не ответила. На самом деле она не слышала ни стук, ни голос Марси, по крайней мере, осознанно. Она целиком и полностью пребывала в ином мире, в воспоминаниях, не прожитых ею и в то же время, несомненно, связанных с ее существованием. Она оставила настоящее, чтобы перенестись в разрытое прошлое. Она читала, не отрываясь… Побег Эвелин, вероятно, настолько потряс Питера, что его вера стала умеренной, он вернулся к классической литературе и даже преподавал ее в средних классах. Когда он встретил в церкви Лилианну, та продемонстрировала ему, что Святой Дух не только инструмент преподавания, но и сущность вдохновения и жизни в целом. Это включало в себя необходимую строгость к детям, изучающим Библию. Он научился у нее, у Святого Духа и заново открыл для себя жизнеутверждающую силу выполнения Божьей работы. И в то же время влюбился в Лилианну. Но когда их ребенок умер во чреве, задушенный собственной пуповиной, она ушла от него, обвинив в чем-то, что никак не зависело даже от них обоих. После мучительных терзаний он сознался себе, провозгласив, что не верит в Троицу, признав, что любит свою мертворожденную дочь сильнее всего на свете, сильнее веры и Бога.

Дневник не был настолько длинным, чтобы не спать всю ночь, поэтому она прижала его к груди и смотрела в потолок до тех пор, пока не перестала видеть, лишь разноцветные пылинки и ворсинки в ее темнеющем сознании.

Не ведая, чем она одержима, отец разговаривал с ней через кровать, его голос вздрагивал и казался отделенным от тела кромешной тьмой:

— Я сделал, что должен был. Я получил… дар. Ты была дарована мне Богом. Платой за тебя стала твоя мать. Я не мог вмешиваться. Неужели ты хочешь, чтоб я потерял еще и тебя.

— Ты уже потерял меня, — сказала она голосом, приглушенным одеялом и химическими веществами мозга, которые расслабляли мышцы. — Не прикидывайся невинным. Ты сделал выбор.

— А какой у меня был выбор?

— Ты мог выбрать нас, но ты выбрал свои убеждения. Ты поставил веру выше семьи.

— Мои убеждения послали мне тебя.

— Ты даже не можешь понять, правда? Твои убеждения забрали нас у тебя. Ты сам написал. «Невидимый зверь». Надеюсь, Его никто никогда не увидит.

— Это не о Нем.

— Ты прав. Не о Нем. Это о тебе. Ты бросил маму. Ты бросил меня.

— Ты сбежала.

— Я хотела жить.

Его лицо пыталось прорваться сквозь всеобъемлющую черноту, но та даже не дрогнула.

— Я тоже, — сказал он.

А потом темнота.

Она проснулась, увидев множество снов, из которых забыла все, кроме одного, в котором она оказалась лицом к лицу с Отцом Питером, лишь несколько сантиметров отделяли кончики их носов. Они смотрели друг другу в глаза несколько часов, но он вскрикнул, когда его охватил огонь, ротовую полость переполнили разжижающиеся тени, вцепившиеся в его рельефное небо и приставшие к зубам, как смола, но она не слилась с ним. Она ушла. Она проснулась.

До рассвета оставались считанные минуты. Время смыться. Черного дневника в руках уже не было. Он исчез, растворился. Босиком, зажав туфли под рукой, она отомкнула дверь гостевой комнаты и беззвучно открыла. На полу лежало что-то, напоминающее изрезанную латексную перчатку, но когда она присела, чтобы получше рассмотреть, то увидела дыры на пальцах на месте ногтей. Подняв, она поняла, что это кожа, тонкая и прозрачная. Она отбросила ее. Осторожно ступая на подушечках стоп, она обходила стонущие половицы по оставленным в памяти зарубкам, пока не наткнулась на другую часть кожи, стопу без пальцев, половину бедра, головку члена. Она скользила по ступенькам, почти не касаясь рукой леденящих, кованных железных перил, переступая через округлый мешок живота с отверстием для пупка, пару потрескавшихся губ, четверть уха. Сходя с последней ступеньки, она столкнулась с чем-то одновременно мягким и твердым, издавшим человеческий звук. Сначала тихий сдавленный вопль, затем шипение.

Марси.

Эвелин инстинктивно пробормотала:

— Прошу прощения.

Они уставились друг на друга в просыпающемся свете.

Марси была в ночной рубашке цвета ледяного воздуха. Она вышла из гостиной, не из спальни вверху и не из кухни. Эвелин подумала, не ее ли она высматривала, терпеливо ожидая в кресле.

— Сначала я подумала, что вы его бывшая любовница, несмотря на ваш возраст, — прошептала она. Ее лицо было наполовину тенью, наполовину конвульсивной улыбкой. — Но затем меня осенило. У него был другой дневник, вы уже и сами поняли. Тот, в котором он писал про вас и вашу мать. Похоже, вы хотели бы его прочесть. Хотели, не так ли? Увы, это невозможно. Он его сжег. Вон там, — она почти неуловимо кивнула своей маленькой головкой в сторону гостиной. — Ему было так стыдно. Он считает, что ошибся дважды. Конечно, вы сами можете судить об этом. Он так раскаивался… он хотел забыть. Я оставила дневник, чтобы вы его нашли. Он попросил меня уничтожить его, когда застал за чтением. Я сказала, что уничтожила, но не сделала этого. Сжигаешь ты что-то или нет, прошлое отыщет дорогу назад, так или иначе. Вы — живое тому доказательство, не так ли?

Эвелин не нашлась, что ответить. Будучи выведенной на чистую воду, она растерялась.

— Вы, вы — безмолвная невинная пташка, — продолжала она. — Это ошибка с вашей стороны — вернуться в его жизнь. Неужели вам не понятно, что он хлебнул сполна? С него хватит. Еще что-то в этом роде, и ему придется пойти на крест на самом деле. Или, может быть, он повесится, ведь так обычно и поступают. — Она опустила взгляд. — Его так сложно читать.

Эвелин набралась мужества пошевелить губами:

— Но я его дочь.

— Да. Были ею. Он уже совсем другой человек. Он менялся столько раз, что, вероятно, и сам не помнит, кто он такой. Он живет день за днем, руководствуясь словом Господа. Единственным, что не дает ему сойти с ума. Единственной причиной, почему он жив до сих пор. Если вы не заметили, пытаясь уйти, он изменился. Снова.

Им показалось, что они услышали шорох, какое-то движение в комнате Отца наверху, и застыли на месте, как статуи.

Когда Эвелин решила, что всё закончилось, она спросила:

— А что вас здесь держит?

— Вы когда-нибудь питались отбросами, дорогая? — она прижала ладонь к груди. — Этим питалось мое тело, на этом оно выживало. Он вырвал меня из того мира. И теперь я готовлю каждый день, словно это моя тайная вечеря. Раньше слово «пиршество» означало хлеб без плесени или дождевую воду, собранную в миску без ржавчины. Иногда стоит оставить всё как есть. По крайней мере, у меня есть четкое представление, чего ожидать.

Эвелин заметила, что Марси трет и сжимает в руке кусок сброшенной кожи, словно четки для успокоения. Она напоминала тонкую пленку, обволакивающую мозг, его мягкую оболочку, и Эвелин представила, как она вытекает из его ноздрей церебральной слизью.

Девушка скрестила руки:

— Нет. Это не правда. Он — трус. Он не такой могущественный, как я думала. Трус. Волшебник страны Оз.

Марси скосила левый глаз. Ее облегающая кожа казалась нежно-голубой.

— А вы не так просты… Да, Кэти?

— Я сделала то, что мне было нужно. И трус не только он. Посмотрите на себя!

Эвелин увидела, как у Марси налился глаз.

— Разговаривать со мной подобным образом. Да еще в моем доме.

— Я ухожу, — сказала Эвелин.

— О, не волнуйтесь. Вас никто не держит. Двери открыты. Ждут.

* * *

Эвелин всегда чувствовала, что личина Отца Питера скрывает множество секретов, сейчас же она видела, как действует его обман, и ощущала безысходность. Но Люсиль ничего не замечала, она боготворила его, как и большинство из паствы, Марси же Эвелин считала всего лишь ханжой, в равной степени невежественной и лишенной внимания домохозяйкой. Но, кажется, что ее, как и отца, терзали свои демоны, свои тайны. Кроме Эвелин и Марси никто не мог догадаться о настоящей сущности Отца Питера.

И снова она мчалась по шоссе, слушая все станции подряд, откуда-то издалека просачивающиеся в ее черепную коробку, вдруг, выдохнув, она увидела неясную двухмерную фигуру головы на внутренней части лобового стекла, затем раскинутые руки, затем ноги и ступни, пока стекло не стало прозрачным вновь. Эвелин знала, что это была она, ее душа покинула тело. И, как призраки растворяются при более пристальном взгляде или воспринимаются как зрительная иллюзия, оставалось лишь догадываться, было ли посещение вообще.

Дневник Питера (интерлюдия)

22-е февраля

В последней записи я обнаружил, что пишу в повествовательном стиле, в некотором смысле это весьма удобно. Во-первых, моя память не фотографическая, и как пленку ее не прокрутить, она туманна и вся в дырах, а некоторые воспоминания настолько разбавлены, что от них осталось лишь испарение общих впечатлений, поэтому повествование дает мне возможность заполнить пробелы там, где это необходимо. К тому же я всегда мечтал написать роман или мемуары. Я хотел написать что-то, что могло бы научить детей думать. Лили, конечно, всегда говорила, что такая книга уже существует, и была права. Я в итоге не совсем заменил ее на занятиях по изучению Библии, но подменял тогда, когда она не могла присутствовать. Я обнаружил, что почему-то строже отношусь к ребенку в костюме-тройке, которого зовут Джошуа, хотя ему больше нравится Джош. Он носит этот костюм, потому что должен, он ходит на занятия, потому что должен. У него нет ни малейшего желания изучать католицизм, я даже ловил его на том, что он при случае закатывал глаза, словно был лучше других в классе. За последнее время мои грехи перевесили любое закатывание глаз, но всё потому, что мои глаза открыла глубокая и тревожная правда. Марианна по-прежнему без меня, а я без нее. Несправедливость, которую не дано измерить маленькому Джошуа. Про него мне всё объяснила Лили: «У некоторых есть иммунитет к Святому Духу. За такими детьми мы должны присматривать в первую очередь. Нам никогда нельзя забывать о строгости по отношению к ним. В противном случае, мы можем сами отдать их в руки Дьявола. Какое бы жестокое наказание мы ни избрали, мы знаем, что это для их же блага. Всё, чтобы защитить их от адской кары. Наши души склонны к невыразимым страданиям». Она говорила это с пылом фанатичного проповедника, но я знал, что она просто пытается быть честной. Отец Иосиф тоже не обходил стороной тему ужасов ада. Многие его службы описывали, что ожидает заблудшие души. Какой родитель согласится допустить хоть малейшую вероятность того, что его дитя будет страдать в подобном месте? Когда я впервые наказал Джошуа, мои нервы были на пределе, хотя после я испытал воодушевление. Я чувствовал праведность своего поступка. Я был божественным доктором, давшим единственное правильное лечение пораженной болезнью душе. Я выполнял работу Бога.

25-е февраля

Я откладывал на потом, сколько мог. Но это должно быть записано: мы с Лили смутно догадывались, что наш союз был благословлен Богом. Но мы не осознавали этого до конца, здесь, возможно, и крылась проблема. Постоянно пререкались, упирались рогами. Если бы мы только знали, что рога поддельные, иллюзии Дьявола, тогда бы мы могли сбросить их, избавиться от всего чуждого и слиться в объятьях, соединив наши тела в любви. И всё же мы пришли к этому. Мы решили сотворить жизнь вместе во всех смыслах. Живот Лили увеличился, пока не стало очевидным, что внутри него обитает маленькое существо.

Марианна совсем не напоминала то, о чем я мечтал ближе к началу этого месяца — женщина с утробным плодом вместо лица. Реальность оказалась совершенно иной. Довольно пугающей. Присвоить такому горю числовое значение невозможно. Но оно было настоящим, ужасающе настоящим. Я просто перескажу события в больнице: ноги раскинуты, Лили тужится изо всех сил, словно собирается снести кирпичную стену. Ее лицо становится красным, как пламя. Ее тонкие морщинки углубляются. Глаза зажмурены, словно сжатые цветочные бутоны. Вдруг ни с того ни с сего доктор и акушерки меняются в лице. Они сказали, что я должен выйти, что ей нужен воздух, но я лишь попятился в неясном предчувствии, пока не наткнулся спиной на стену у двери. Лили пронзительно закричала — первый такой звук из многих, и когда веки ее распустились, она увидела округлившиеся глаза и открытый в изумлении рот доктора. Ее радужная оболочка поблекла до тускло-серого цвета, сохранившегося до тех пор, пока она не ушла от меня. В конце я уже не мог дать ей, что она хотела, что я хотел, моя ли в том вина или нет, она злилась на меня и только на меня, поэтому она ушла. Она уже не будет пытаться, не сможет. Она получила слишком сильную травму: Марианна появилась — или выпала, руки безжизненно свисали, как тело в бессознательном состоянии после падения с большой высоты — сморщенной, розово-красной с черным массой, обугленной, с органической веревкой вокруг шеи. Не помню, что случилось потом, но, когда вопли Лили стихли до беззвучных всхлипываний, а слезы сползали, как вязкий сироп, нам принесли в белом узелке омытого младенца. Теперь она была свинцового цвета, замерзшая от метели, о которой мы не могли знать, и одеяло, в которое она была закутана, больше всего походило на зимнюю шубу, в которой она так сильно нуждалась. Но было слишком поздно. Боль Лили, жертва, принесенная ею во время родов, посеяли лишь еще большую боль, еще большую жертву. Вот тогда я понял, что наказания ада не ограничены лишь загробным миром, иногда их время приходит и раньше.

18-е апреля

Я некоторое время ничего не писал в этой тетради, хотя пытался. Моменты отрезвления приходили и уходили, сопровождаемые головной болью, жалящими мыслями. Мои попытки писать в состоянии бесчувственности и безразличия, однако, показали, что читать это невозможно, как почерк, так и содержание. Лампы заставляли меня смотреть на строчки в тетради и больше никуда, иначе я бы ослеп. Они заставляли меня сосредоточиться. Я сидел в тумане фимиама. Странным образом это слегка успокаивало. В нем был лишь я.

Какое ужасное ощущение… ведь всё, что я знаю, что пишу сейчас, в равной степени неудобочитаемо, недоступно пониманию. Думаю, что Отец Иосиф обо всём догадывается. Кого я пытаюсь обмануть? Он достаточно хорошо осведомлен о моих проблемах, именно поэтому у меня с десяток непрослушанных сообщений от него. По крайней мере, я думаю, что от него. В последнем из тех, что я заставил себя включить, он протягивал мне руку помощи. Не могу сказать, что избегаю его. Просто щажу. Но если мне удастся прийти в себя, я, возможно, отправлюсь к нему покаяться в грехах. Но зачем? Спастись от ада, когда собственная дочь застряла между двух миров? Это несправедливо. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо… Я пишу слова, но от этого ничего не меняется. Как и от всего остального. А иногда я даже чувствую, что молюсь не то чтобы без отклика, а скорее в пустоту. Мне правда нужна его помощь. Отца Иосифа. Часть меня с ненавистью признается в этом. Я только что вспомнил, что сегодня Пасха, в этом жестоком месяце апреле. Настенный календарь на кухне подтверждает. В этот день наш Господь воскрес. Три дня и три ночи. После того, как он принес себя в жертву за наши грехи. А я, кажется, усугубляю его положение, вгоняя глубже гвозди и шипы, прокручивая в ране копье. Его слезы — мои, а мои — его. Я признаю, что грехи мои, главным образом, в мыслях. Хотя и поступки небезгрешны. Чревоугодие да бутылка. В недавнем приступе гнева я швырнул о стену четки так, что бусины разлетелись по полу. Крестик так и лежит там, перевернутый. Самый последний грех, совершенный пару минут назад, мысль в виде вопроса: почему моя дочь не может воскреснуть? Я ведь читал Библию. Кроме Иисуса был ведь еще и Лазарь, закашлявший в своей гробнице. Было множество усопших святых, восставших из могил и вошедших в святой город. Значит, это возможно. Когда был последний раз? Почему не сейчас? Почему не она? Не этим ли она сейчас занята? Спящая в гробу размером с обувную коробку? Так ли это? Тогда, Боже, пробуди ее. Боже!

Я вышел на кухню и выпил пару рюмок. Стало легче. На мои вопросы есть ответы, так мне говорят. Просто некоторые пока не известны, другие вызывают споры, а иные, как говорится, высечены в камне, но они меня не устраивают. Детали, в сущности, бюрократические. Я понимаю, что мне нужна помощь. Со мной что-то не так, накопилась настоящая зеленая тоска. Жидкость, при виде которой брезгливо скривился бы и Гиппократ. И я не сомневаюсь, что она заразна. На кухне я слушал сообщения, похоже, что от Отца Иосифа. Его беспокоит мое состояние, он переживает. Мы никогда не были слишком близки, как, возможно, следовало бы, но я знаю, он искренен. Он мне нужен. Кажется, он хочет пригласить меня на службу, посвященную Тому, кто восстал из мертвых. Думаю, я приму приглашение.

20-е апреля

Нельзя сказать, что день прошел впустую. Я кое-что узнал. В то время, как остальная часть прихожан делали вид, что не следят за мной, я поговорил с Отцом Иосифом. Каждое мгновение я думал о том, как, должно быть, он улавливает в моем дыхании выветрившееся жало змия. Я видел, как подергивается его круглый сальный нос. Я пришел на службу, как вы бы сказали, подшофе. Но не столь пьян, как бывало когда-то. Я мог идти и разговаривать, хотя и едва, и даже помню, правда, расплывчато, большую часть происходящего.

Отец Иосиф, несомненно, был рад меня видеть, если не сказать удивлен, но и обеспокоен, вероятно, из-за специфического запаха моих слов, а то и по причине моей неуверенной походки. Я приветствовал его как старого друга, сделав вид, что не был отшельником последние несколько месяцев, словно темные круги под глазами не выдавали утрату, безымянное сомнение. А может, это была двусмысленная ненависть. Разница между ними казалась ничтожно малой. Мы делаем различие между сомнением и ненавистью ради удобства, удобства самой речи.

— Я знал, что ты придешь. У нас сегодня весьма солидное собрание. А, вот, посмотри на всю эту малышню… — из-за мокроты в горле голос его оборвался. Он вставил палец за воротник, поводя им туда-сюда. Время от времени круглые стекла его очков ловили свет, превращаясь в сияющие диски, полностью скрывающие глаза.

— Я…, — продолжил он, прокашлявшись, чтобы дать выход словам. За плечом Отца Иосифа, состоящим из пылинок и точек, висело распятие почти в натуральную величину, где Иисус распростер руки с выражением лица, лишенным любых эмоций, кроме спокойного приветствия, но я, ощущая тонкую струю речи Отца Иосифа, не мог отделаться от мысли, что если Иисус приветствует меня или кого-либо другого, то зачем ему прибивать ладони, изображая вынужденное приглашение? На мгновение мне показалось, что Отец Иосиф мог услышать или прочитать мои мысли, если судить по его выпученным глазам в моменты, когда мне удавалось их разглядеть, но я знал, что это смешно. Лишь Богу дано было знать. Тогда я подавил порыв броситься ему в ноги и покаяться во всём, а затем подползти к алтарю и предать себя Его воле. Все вокруг, вероятно, посчитали бы, что это говорит алкогольный дух из самых горьких, овладевший моим рассудком.

— Святой Петр, — прозвучало кодой тому, что он сказал перед этим. Он смотрел на яркую мозаику святого, распятого вверх ногами, застрявшего в бесконечном падении, с ореолом вокруг головы. — Твой тезка, не так ли? Замечательно, просто замечательно.

Я пришел к нему за помощью, как тогда, в начале. Но что-то было не так. Чего я совсем не ожидал, так это своего отношения к остальным прихожанам. Они прижимали к себе детей, проходя мимо меня, делая вид, что рассматривают множество пасхальных лилий, украшавших каждую нишу, ступеньку и полку. Я увидел Роберта с блестящим пробором в уже редеющих волосах, сидящего с извивающимся четырехлетним сыном. Он обернулся, возможно, выглядывая свою доминирующую супругу. На долю секунды встретился с моими затуманенными глазами и неловко подмигнул. Правое веко закрылось чуть быстрее левого, подчеркивая неравномерность всего его существования. Предупреждая меня тем самым, что семейная жизнь не оправдывает ожиданий. Но на самом деле он боялся, что я займу его место, или он мое, и я это знал. Лучше уж Питер, чем я, уверен, думал он про себя. Он принял прежнюю позу лицом вперед, словно ничего и не было, словно я не существовал полностью, а в лучшем случае наполовину. Я сразу понял, к какому типу он относится, пожав его вялую руку. Он делал то, что ему говорят. Вынос мусора по средам в 7:30 утра, ни минутой раньше или позже. То же самое с работой в «Доллар дженерал», где он улыбался всем и вся, за исключением меня в тот момент. Ни для кого не секрет, что его жена трахает до потери пульса какого-то счастливчика из нашей округи. Не помню, чтобы в тот день видел ее. Еще одно свидетельство неравномерности его мерцающей жизни.

А вот мистер и миссис Бенедикт, одетые по случаю в пастельные цвета. Эти цвета… Бенедикты имели яркие наряды на каждый день: оранжевые, желтые, лимонные, розовые, небесно-голубые, пурпурные и белые. Эти цвета теперь принадлежат воздуху. Когда я кивнул им, оба как по команде расправили свои туалеты. Это выглядело так, словно их одежда внезапно утратила образцовость и ее необходимо немедленно привести в порядок, после чего они продолжили свой путь. Я думал, что прихожане примут меня как давно пропавшего члена семьи, если не несчастного сироту. В трех слогах этого слова такая тяжесть, что у меня из руки выпала ручка… Но нет, они отнеслись ко мне как к подменышу. Ненужной вещи. И они были правы. Меня подменили.

Я собирался написать, что среди этой паствы я чувствовал себя волком. Не каким-то зловещим или кровожадным, а беззубым, израненным волком-одиночкой, которого не волнует ничего, кроме собственного страдания. Изгой. Несомненно, они это ощущали, видели, кем я стал, а я не особо пытался что-то скрыть: мятые, закатанные по локоть рукава рубашки, брюки без ремня, стоптанные и изношенные туфли. Если уж на то пошло, я мог бы прийти в одном нижнем белье, таким образом, я избавил и их, и себя от подобной непристойности.

— Питер, — сказал Отец Иосиф. Он произнес мое имя, словно это я был святым мучеником, и попытался взять меня за руку, но я успел ее отдернуть. И сразу же пожалел о содеянном.

Уже тише он повторил:

— Питер.

Я сказал, что мне нужно поговорить с ним и исповедаться.

— Да, конечно. Конечно, — ответил он. Вставив на этот раз за воротник два пальца. Не могу сказать, вспотел ли он.

Здесь моя память меня подводит, но каким-то образом я таки добрался до исповедальни, а Отец Иосиф занял место с другой стороны. Хотя не могу сказать с уверенностью, что это был именно он, потому что сквозь перегородку лицо казалось игрой воображения.

— Помилуй меня, Отче, ибо грешен я, я…, я не исповедовался уже несколько месяцев.

— Когда был последний раз, Питер?

— Несколько месяцев, Отче. Четыре, может пять.

Я перечислил свои грехи, и, хотя отчетливо не видел лица, почему-то знал, что его это не потрясло и даже не удивило. Я обратился к своей совести, как меня учили. Я знал, что желчь осквернила ее. Когда исповедь закончилась, стало очень тихо, паства снаружи, казалось, тоже умолкла. Я сделал вывод, что это тронуло Отца Иосифа. Тишина поверх тишины. Не могу сказать, сколько это длилось. Затем, не моргнув и глазом, он приказал мне прочитать целый набор молитв для искупления. Я произнес покаянную речь:

— Боже мой, я прошу прощения за грехи мои всем сердцем. Пустившись во все тяжкие и не совершая благих дел, я согрешил против Тебя, Кого я должен любить превыше всего.

Я почти закончил молитву, когда моя речь сделалась совершенно несвязной. Оплошность, которая, кажется, перечеркнула всё, в чем я только что покаялся, но тогда я этого не понимал. Когда я наконец-то восстановил свое смердящее дыхание, тишина стала еще сильнее, и я уже был не в состоянии ее вынести. Я разорвал ее вопросом:

— За что, Отче?

Мне показалось, что я вижу, как его веки закрылись, когда он опустил взгляд на пол, а потом увидел белые нижние полушария глаз, когда он поднял их в сторону Бога.

— Мы об этом уже говорили, сын мой.

Сейчас я понимаю (но не тогда), что он назвал меня «сын мой», как и всегда. Сын, сын мой.

— Я просто не могу понять.

Я плакал, и чувствовал, что ему жаль меня, как жалеют виновного.

— Есть надежда, что со временем Бог укажет ей путь, Питер. Иногда мы не в состоянии утверждать, что понимаем, не можем прийти к нему, потому что пути Его временами слишком загадочны для простого человеческого понимания. Это и есть моменты, в которых вера твоя должна оставаться непоколебимой. В конце концов, чего стоит вера, которая рушится в самые тяжелые, самые темные времена? Я знаю, ты сильный, Питер. И двери твоей церкви всегда открыты для тебя, даже в часы сомнения. Я тоже терял близких, и мне их очень не хватает. Помни, как помню я, Бог здесь для тебя, для нас. Всегда.

23-е апреля

Я перечитал вышеприведенную запись, на этот раз совершенно трезвым, и обнаружил две вещи, одну тревожнее другой. Первое: Отец Иосиф сказал мне то, что говорил всегда, и это наводит на мысль, что он действует по сценарию, хоть и, осмелюсь сказать, с элементами импровизации. Немного меняется семантика, грамматика или структура, но всегда остаются Бог, вера и понимание или отсутствие оного. Полагаю, что не виню его, да и как бы я мог? Я виню себя. Почему мне вообще следует стремиться к пониманию? Возможно, он совершенно прав. Я допускал такое и раньше. Свершившееся не подлежит пониманию. Ни мной, ни кем-то другим, никем, кроме Бога. Время от времени я удивляюсь, как Он сам может понимать, и знаю, что никогда не должен подвергать сомнению Его всемогущество, даже непреднамеренно, но….

А теперь второй пункт, тревожное открытие. Молясь после исповеди, чтобы выразить свое сожаление, я стал практически проглатывать слово «любовь». Но это еще не всё. Даже при мысли, попытках написать про любовь, мою руку, всё мое тело охватывала дрожь, но думаю… не знаю, смогу ли я любить Его сильнее, чем ее. Не думаю. Я люблю ее, Марианну, больше, чем себя, больше всего на свете. Во всей Вселенной нет ничего сильнее моей любви к дочери. Не думаю, что смогу когда-нибудь вымолить за это прощение. Не думаю, что захочу этого сам. Еще одно доказательство, что моя душа улетела к солнцу. Когда я прочитал молитву о прощении, Отец Иосиф не отпустил мне грехи…

1-е июня

Я наткнулся на несколько несвязных записей, которые расшифровываю ниже:

Что это? Пустота, лишенная отзвуков, поддерживаемая постоянными завываниями несметного числа пребывающих там, ряды небесных клеток с ревущими и бормочущими беззубыми существами, незнакомыми с материнским соском, ожидающими, когда святая вода брызнет на их разбухшие черепа, чтобы им не остаться на задворках на неопределенное время, или просто растянувшееся навечно ощущение импульса отсутствия матери, постоянно ненасытный инстинкт?

25-е декабря

Не то чтобы я винил в произошедшем Его. Просто мир закончился для меня, хотя и продолжает свое вращение. Он закончился для нее еще до первых лучей. Я больше не верю в чистилище или незавершенность смерти. Я больше не верю в церковь и в троицу во главе с Богом, невидимым зверем.

Часть третья. Флора

В первый день Адам склонился над кроватью матери, той кроватью, что была у нее всегда. Комната светилась зеленым из-за солнечных лучей, проходящих сквозь сито огромных, испещренных жилами листьев, похожих на уши слона, сквозь густые заросли и цветы, вьющиеся поверх раздвижных стеклянных дверей в дальней части спальни. Полка на противоположной стене была завалена бесчисленным множеством безделушек, которые когда-то коллекционировала мать: стеклянные фигурки, плетеные куклы, старинные часы. Кровать выглядела нетронутой, застланной однажды утром много лет назад. Она лежала в ней неподвижно с мертвенным взором. Кровать была ею, а она была кроватью. Неодушевленной. Похоже, она умирала, но думала, что уже умерла.

Он не навещал ее больше года. После развода родителей Адам решил остаться с матерью, но в итоге остался с отцом. Ее признали психически неспособной воспитывать ребенка. Со временем Адам стал получать уведомления об ухудшении здоровья матери от Элайзы, сиделки и старого друга семьи, помогавшей в уходе за Адамом, когда он болел: она готовила ему овсяную ванну, чтобы избавить от зуда при ветрянке, или кормила супом, когда он простужался. В какой-то мере ее недавняя смерть и стала причиной, по которой он пришел, а еще некий необъяснимый порыв. Он задавался вопросом, почему боялся приходить сюда, ведь после развода количество его посещений можно было сосчитать по пальцам. Причина в застое адреналина, притупившем мозг, для удобства сделавшим его бесчувственным за долгое время отсутствия. Точная природа материнской болезни, как он знал, неумолима и неведома, сродни делириозной коме или некой форме кататонии, которую никто так и не смог диагностировать с какой-либо степенью достоверности. Ходили слухи, что ее телом овладел дух апатии или отец Адама перед уходом подсыпал ей нейротоксин замедленного действия, но подобные сплетни затухали почти сразу.

Потирая руки и затылок, словно смахивая паутину, затянувшую комнату, он неотрывно смотрел на мать или что-то отдаленно напоминающее ее. Вьющиеся волосы, местами черные, местами седые, костистый нос, углеродные жемчужины глаз, губы, целующие сами себя. Он смотрел на нее, не отрываясь, так же, как она смотрела сквозь стеклянные двери в сад. Тот занимал почти весь задний двор, кусочек Амазонии, едва вписанный в периметр соснового дома в южной Флориде. В то время как стены, половицы, крыльцо и всё остальное гнило и приходило в запустенье, в саду, словно матери в насмешку, буйствовала жизнь.

Адам подошел ближе и разглядел пыль. Это выглядело совершенно неестественно. Как пыль может собираться на коже или волосах живого человека? Ему захотелось ее сдуть, возможно, небольшое облачко зависнет, а потом осыплет ее дождем, но что-то его встревожило. Настоящая пыль. На живом человеке. Он положил ладонь поверх ее рук, коснувшись кончиками пальцев каменного запястья и ощутив слабый пульс, будто крохотная вена на самом деле лишь невидимая нить, соединенная с самой удаленной звездой и протянутая сквозь ножницы Атропос[52].

Она прокашлялась.

Он задумался об этом одиночном действии, кажется, на несколько минут. Оно напоминало шорох задвижки, или четок, или пилюль… Адам не знал деталей, лишь то, что, когда отец ушел, она пыталась убить себя, забросив в свое бумажное горло пригоршню снотворных таблеток. Это случилось после того, как она отвезла его на север к отцу, двенадцать часов за рулем, молча, вцепившись в руль и глядя вперед, слушая один и тот же компакт-диск снова и снова, пока треки не начали перескакивать… Он и представлял, и видел во сне мать там, в ванной, за приготовлениями к самоубийству, перед тем как вдохнуть последний глоток света. Сотни, нет, тысячи раз. Вот она стоит перед зеркалом, смотрит на отражение, изможденная затворница, и глотает таблетки, заброшенные уверенной или трясущейся рукой. Иногда таблетки — семена, иногда рука пуста, но она всё равно глотает, а лицо бледнеет, потом синеет, зеленеет. Она падает на пол, сворачивается клубком на твердом и холодном кафеле, обмякшая и костлявая. Обычно на этом моменте Адам просыпался, приходил в себя, хотя пару раз во время просмотра этого фильма-сна он видел, как тело разлагается в ускоренном воспроизведении, за разрушением ее скелета следует стихийное появление личинок, и когда части тела распадаются естественным образом, держась на одних сухожилиях, из ванны выползают паукообразные крабы с панцирями в иглах и шипах и обследуют ее останки отростками с черными бусинками. Они заползают на труп и отправляют вырванные клешнями куски в свои жилистые пищеводы.

Как бы там всё ни происходило на самом деле, попытка суицида была. И с тех пор она в этом состоянии. Как она может считать себя умершей, если дышит, разговаривает, пусть даже редко и близоруко? Всё, произнесенное ею, было записано в письмах, которые посылала ему Элайза, хотя Адам предпочел бы не знать и не читать ее пустословие с сильным отпечатком Альцгеймера; это удручало его, потрясая до глубины души. Временами он представлял, что письма на самом деле от матери и описывают помешанного скитальца, о ком она заботится из жалости и по доброте душевной. Но сила подобного убеждения всегда была ничтожной. Когда он попытался показать одно из писем отцу, тот выхватил его из рук Адама и разорвал на кусочки. Оставшиеся Адам спрятал в коробку из-под обуви, обнаруженную Эвелин в кладовке, и, несмотря на все попытки оставаться почтительной, ее мрачное очарование было всепоглощающим. Впоследствии она даже использовала некоторые фразы из писем в своей экспериментальной поэзии. Адаму приходила мысль, что, возможно, мать отрицала, что пыталась покончить с собой. У нее не получилось удержать мужа и возникло желание убить себя, должно быть, думала она. Его поражала способность разума отрицать реальность.

Ее сухие глаза со скрипом поднялись и опустились, обследуя стеклянные двери.

— Ну почему не умирает? — пробормотала она. — Надо умереть… почему не умирает?

Адам впервые после приезда услышал ее голос. Он не принадлежал ей, да и вообще человеку. Губы шевелились, пусть едва заметно, и он это видел. Она говорила про сад, он не сомневался. Он помнил, как когда-то мать пыталась его вырастить. Ничего не приживалось. Любое растение, пустившее корни, вскоре становилось бурым и сморщенным, так и не выкинув колючие стебли или лепестки, не укрывшись пышным цветом. Вонь стояла, как из компостной ямы. Отец прилично вложился в сад, покупая матери всевозможные семена — всё, что она просила. Она перепробовала гортензии, туи, настурции, незабудки, попугайные тюльпаны, жонкилии, пионы, ирисы, валериану, нарциссы и венерины мухоловки. По почте приходили самые экзотические семена: раздутые баобабы, аморфофаллусы, трупные цветки[53], драцены, элеокарпусы боджери. Семена в форме арбуза, наконечника средневековой булавы, клубники альбион, ангельских крыльев и одно-единственное зерно, напоминающее высеченный лик Христа, из которого впоследствии выросла Гоморрская воронка, где предавались оргиям пауки-сенокосцы, затопленные жаждущей мести дождевой водой. Когда юный Адам попытался впиться зубами в одну из миниатюрных клубничек, найденную в деревянном ящике на кухонной столешнице, она лопнула, как капилляр, и наполнила рот медной жидкостью с привкусом батарейки, окрасив при этом язык. Мать целую неделю дулась на него из-за того, что пропало единственное семя. Позже, взбираясь на дерево в роще неподалеку, он упал и ударился головой о землю. Она увидела это из увядающего сада и от испуга уронила семя размером с кокос, которое раскололось надвое, извергнув струи сверкающих спор, обжегшие ей ноги.

— Почему у меня не получается? — спрашивала она, надевая синюю футболку под один из своих поношенных джинсовых комбинезонов. — Легкая рука — это выдумка, — говорила она Адаму, держа в руках герань с чахлыми листьями. — Я сажаю глубоко и поливаю, и солнце встает каждое утро, как и должно, почему же не растет?

В семь лет он не знал ответа. В действительности ему было наплевать на сад, живой или мертвый. Его очаровывали различные извивающиеся и ползающие формы жизни, которые он находил среди бурых листьев и под влажными камнями — тля, мокрицы, личинки муравьев, скорпиончики, а не сами растения. Однажды вечером, когда облака переливались, как кожа хамелеона, из-за чего воздух был чистым и прозрачным, он заметил на кустарнике белого мотылька, ошибочно приняв его за медонос. Он был больше, чем просто белый, Адам лицезрел мир сквозь его чешуйки, органы и крылья, хотя и самого мотылька тоже, его контур, напоминающий самолет Чудо-женщины, который он видел, а может и нет, в воскресных мультфильмах.

— Какое чудо! — прошептала из-за плеча мать. — Почти невозможно различить. Не шевелись. Я схожу за фотиком.

Она поспешила в дом, а Адам продолжал изучать мотылька, его расплывчатые черты, точки и черточки. Она не сфотографирует его, решил он. Что будет с подобным созданием, если она использует вспышку?

— Пожалуйста, улетай, — сказал он.

Создание осталось на месте.

Адам дунул, чтобы подтолкнуть его, словно пытаясь разглядеть дыхание на холодном зеркале. Несколько секунд он мог наблюдать глубокую прозрачность, а затем отражение, словно мотылек превратился в зеркало. Создание вспыхивало все ярче и ярче, пока не лопнуло, как мыльный пузырь, подхваченный летним ветерком.

— Ах, только не это, — вскрикнул он.

Мать вернулась с фотоаппаратом.

— Куда он улетел?

Он посмотрел вверх между лучами света, пронзающими завесу листвы, и увидел ослепительную вспышку длиной в миллисекунду, едва уловимую. Он понял. То был мотылек, превратившийся в кристалл и поднявшийся в воздух.

Адаму вдруг стало интересно, существовал ли в действительности мотылек, которого он вспомнил, или это всего лишь искажение воспоминаний. Возможно, тот был просто коричневым, а детское воображение сыграло с ним шутку. Ему хотелось, чтобы мать подтвердила или опровергла это, но он не осмеливался спросить.

Ее вздох напоминал кваканье.

— Надо умереть.

Когда сад был мертв, он простирался перед ним пустошью возможностей и чудес. Какие империи могли тут материализоваться? Со своим новым сиянием, геркулесовой зрелостью подобное глумление над его прикованной к кровати матерью было чрезмерным, он ненавидел сад. Когда она повторила свою мольбу, у него родилась мысль. Пусть Адам и не знал, как ей помочь, если это вообще было возможно, он подумал, а не станет ли ей хоть немного легче, если уничтожить сад? Чем больше он думал о том, как оранжевые языки пламени превращают зелень в черную золу, тем больше ему нравилась эта мысль. Прах к праху. Когда он покормит мать, ему нужно подготовить снаряжение: секатор, бочку для сжигания отходов, бензин и бензопилу. Еще нужно найти новую сиделку. Ему не хотелось брать первую попавшуюся. Для начала он проведет собеседования.

В кухонных шкафчиках Адам нашел лишь две маленьких баночки детского питания «Гербер», обе со вкусом моркови. Элайза упоминала, что мать любила его больше всего. Зная, что она наверняка изголодалась, Адам подержал несколько секунд ложку у ее рта, пока челюсть инстинктивно не опустилась. Он засунул ложку в рот на пару сантиметров, и губы вновь сомкнулись. Вернулась чистая. Ей стоило некоторого труда глотать, а шея была напряжена, пока пюре медленно опускалось по пищеводу. Он повторил, пока в баночке не осталось на дне. Моргая время от времени, она смотрела на сад. Из своего положения, склонившись над маминой головой, он проследил за ее взглядом. Он ошибался. Она смотрела на себя, на смутное отражение в стекле, наложенное на зеленый холст, словно картина маслом, молодая версия, выражение не менее двоякое, чем у Моны Лизы.

— Почему… почему не умирает?

В комнату, словно из ниоткуда, ворвался легкий ветерок, напомнив ему, как он в детстве вдыхал воздух, открывая окно бессонными ночами, балансируя на табуретке, чтобы дотянуться до щеколды. Ветерок был наполнен солнцем и насквозь пропитан садом, влажной и изрезанной корнями почвой, опыленными цветами и разбухшими семенами. Ему захотелось сказать матери хоть что-то, пусть даже она не осознает, что услышит, или, может, осознает?

— Эти искры на твоем отражении, — объяснил он, — не просто солнце на стекле, это ты. Неужели ты не понимаешь?

Она моргнула один раз, медленно. Он почти услышал это.

* * *

На следующее утро Адам стоял в отделе детского питания в супермаркете, размышляя над вкусами и смешением землистых и пастельных цветов. Послышался скрип тележки, но он никого не увидел. Магазин был практически пуст, кругом стояла вонь от дезинфекции. Он решил ограничиться морковным, чтобы не ошибиться. На кону питание глубоко больного человека. Он набил корзину баночками, водой и другими товарами первой необходимости. В очереди к кассе его загипнотизировал сигнал, сопровождающий сканирование каждого товара. Его мысли вознеслись и слились в одну, пульсирующую под электронный напев. Он начал фантазировать, что его мать вот-вот выздоровеет и будет в восторге от разросшегося сада. Она захочет привести его в порядок, заботиться о нем, как о сборище взлохмаченных беспризорников. Адам привезет ей бессмертник в горшке или семена гелиотропа, и она снова будет любить своего сына.

— Мальчик или девочка?

Он очнулся и посмотрел на продавщицу, улыбчивую брюнетку с округлым животом. Она держала в руках по баночке «Гербер».

— Девочка.

* * *

Он аккуратно выставил детское питание в шкафчики, заполнив их до отказа, потом повторил то же самое с древним холодильником. Открыв морозильник, чтобы посмотреть, что внутри, он обнаружил мумифицированный корень мандрагоры с застывшим выражением боли на лице. Сгнивший абрикос служил ему головой, а иней покрывал деревянные в синяках складки его конечностей и увядший пенис. Он хлопнул дверцей, и едкая волна обожгла ему лицо. Не в силах дышать, он прокашлялся над раковиной. Глаза заслезились, и он вытер их тыльной стороной ладони. В морозильнике лишь куча испорченных фруктов и овощей, больше ничего, сказал он себе. Он устал, в этом всё дело, но проверять лишний раз не стал.

Он попытался услышать птиц, но напрасно. Попробовал вспомнить песни, которые слушал вечерами, исходящие от крылатых тел, где-то высоко на дереве или на электрических проводах, но никак не мог свести всё это вместе. Затем подумал о матери, как она напевала эти же мелодии. Как же там? Он попытался расслабиться и повторить мотив, намочив в раковине полотенце, вдыхая воздух, наполнивший дом, воздух, состоящий из маленьких, нежных колебаний ветра, должно быть, просочившихся сквозь решето сада, поскольку в них ощущались незнакомые нотки удобрений и листвы, дикой растительности.

Влажным полотенцем Адам вытер пыль с лица матери. Он опасался, что у нее что-нибудь отвалится, но больше не мог позволить ей оставаться в таком состоянии. Он оттирал пыль медленно, небольшими круговыми движениями и прислушивался к ее дыханию. Оно стало более энергичным после попадания в комнату садового воздуха. Из ниоткуда до него донесся тонкий свист чайника — сквозняки начали проникать сквозь стеклянные двери. Он заметил множество отверстий в их нижней части, со свисающими стеблями, раскачивающимися на ветру и обратной тяге. Адам слышал, что растения неумолимо захватывают заброшенные строения, всё, куда можно забраться и к чему прицепиться, словно тонкие настойчивые пальцы, но, в то же время, никогда не видел, чтобы они пробивались сквозь стекло. Он не знал, что предпринять, но закончил вытирать пыль с лица и сделал всё, чтобы помыть волосы.

* * *

По пути в свою бывшую комнату он остановился у двери, за которой располагался кабинет отца, по воспоминаниям — вечно захламленный, хотя вполне обычный в сравнении с его нынешней квартирой. Адам повернул бронзовую ручку и приоткрыл дверь. В кабинете ничего не осталось. Адам помнил деревянный стул у письменного стола и то, как, едва научившись ходить, он ковылял к этому исполинскому трону. В следующий миг он летел вперед головой и хихикал, ощущая под мышками отцовские руки, подхватившие его и усадившие на широкое колено. В то время отец занимался программированием фракталов на кубовидном компьютере. Прижавшись к теплому животу, Адам присоединялся к нему в наблюдении вихря, когда явление превращается само в себя. Вращающиеся цвета сменялись на их лицах. Отец пробормотал словно сам себе:

— Как вверху, так и внизу.

Гипнотическое воздействие фрактала заставило отца задуматься о вселенной, заключенной в клетке, являющейся частью другого, значительно более крупного существа, и это существо, не ведая того, живет на какой-то планете в другой галактике, заключенной в клетке, являющейся частью еще более крупного существа, и так до бесконечности, туда и обратно. Не отрывая взгляда, маленький Адам не провалился в сон, а словно свалился, пока отец не нажал на клавишу Shift, и всё пошло в обратную сторону, тогда он начал приходить в себя. Отец заморозил картинку, нажав пробел, Адаму показалось, будто остановили какую-то его часть. Он запомнил гудение в голове из-за резкой остановки. Всхлип и крик. Позже он пытался проникнуть в кабинет отца и еще раз увидеть фрактал в движении, но тот уже занялся другим проектом, связанным с числом π, которое он расписал мелом на большой доске, висящей на стене, хотя и это продолжалось всего несколько дней, после чего он обратился к иным ответвлениям человеческих знаний.

Спальня Адама тоже отличалась от той, что хранилась в памяти. Стены сделались голыми, а мебель хоть и осталась, но была пустой, за исключением продавленного матраса на каркасе кровати. Вещи из его детства, вероятно, продали, потеряли или упаковали в сгнившие коробки. Сияющие в темноте звезды содрали с потолка, но контуры их силуэтов остались. Он был влюблен в открытый космос, но и побаивался его. Возможность, безразличие. В тот миг он заметил на полу у окна толстую расколотую линзу. На восьмой день рожденья отец подарил Адаму сияющий черный телескоп. Его матовый блеск пах будущим, другими мирами. Отец закрепил его на подоконнике. Они часами изучали луну, каждый осыпавшийся известковый кратер. Той ночью он набрался храбрости и спросил у отца:

— Что такое луна?

От ответа холодная струйка пробежала по спине. Глаза защипало. В тот миг перед ним распахнулось временное измерение за гранью повседневности, и он начал осознавать, сколько времени уже прошло, и, возможно, испытал еще более тягостное осмысление — сколько времени впереди. На следующее утро он сразу бросился к телескопу. Снял крышку и навел его на пылающий диск на небе. Его ослепило красно-оранжевой вспышкой, скольжением и скрещиванием жарящихся форм. С пылающим факелом в глазу Адам вернулся в кровать и через какое-то время заснул. Ему приснилось, что он гуляет по солнцу, сбивая ботинками пламя, словно растения в охваченных огнем джунглях. Под ногами была равнина, усыпанная пылающими углями. Раскаленная зола кружилась в дрожащем воздухе, точно рой мух. Но всё это не причиняло вреда, поскольку он — создание с этой планеты. Рожденный питаться искрами, принять крещение в лаве, вдыхать пекло. Его тело — костер. Утром отец растолкал его собираться в школу, и, потирая глаза, Адам спросил:

— Что такое солнце?

Ответ соединил его со всем: отцом, домом, планетой, ночным небом и великим множеством звезд на нем.

Крайне редко можно было утолить любознательность Адама. Напротив, ответы, точно остатки лакомства, лишь раззадоривали аппетит вопросов, делая их ненасытными. Прогуливаясь после небольшого дождика, Адам увидел спектральную дугу на небе и спросил:

— Что такое радуга?

Отец положил свою ладонь ему на голову, словно передавая знания.

— Это то, что возникает, когда дождевые капли вынуждают свет рассеиваться.

Адам поднял глаза, и рука отца убралась.

— Почему?

Они остановились. Отец опустился на колени и заглянул ему в глаза.

— Почему? — Адам посмотрел на свои кроссовки, задумался, потом вновь уставился наверх. — Почему, почему, почему?

Они никогда не переставали задавать этот вопрос вопросов. Своего рода звуковой эквивалент фрактала, демонстрирующий одновременно и величие, и тщетность человеческого языка. Мать редко отвечала на вопросы Адама. Она всегда говорила:

— Потому что так устроена природа.

Или:

— Потому что так решил Бог.

Подобное его не удовлетворяло, поэтому, когда он хотел знать ответ, то задавал вопросы отцу. Если отец не мог ответить, он время от времени говорил:

— Не могу сказать наверняка. Возможно, однажды ты станешь тем человеком, который найдет ответ, или… — он остановился, чтобы до конца переварить эту мысль, — мы сделаем это вместе.

Один вопрос он так никогда и не задал: можно ли сопоставить родителя с Богом? Он прижался лбом к стеклу, уставившись на затянутое тучами небо, и задумался, как божество должно было создать всё вокруг… но кто создал само божество? И если кто-то или что-то создало Его, то кто тогда создал Их? На ум приходили лишь небожители, парящие в пустоте, они возвращались обратно вновь и вновь, бесконечно, как еще более темные фракталы. Позже он узнал о существовании парадокса, называющегося вот так: бесконечная регрессия.

Перед тем как уснуть в своей детской кровати Адам открыл окно, значительно легче, чем раньше. Но вместо свежего воздуха, ему показалось, внутрь ворвался запах его комнаты. Наружный воздух оказался внутри, а внутренний — снаружи. От этого закружилась голова, и он прилег. Закрыл глаза и ощутил себя одним из дрейфующих создателей, ощутил звездные отблески на зрачках и в то же время невидимое, черное, искрящееся тело на фоне небытия, бесплодные молитвы, летящие к нему со всех сторон, и ужасающее одиночество. Застенчивой скрипкой запел сверчок, возвратив его на землю, в стены комнаты. Заслушавшись его каденцией, он постепенно заснул.

На второй день Адам прибрался в комнатах и постарался придать матери более удобное положение, подложив ей под голову свежие податливые подушки и установив качающийся вентилятор для циркуляции воздуха в спальне. Но оставалось еще много дел.

Он вернулся из магазина одежды, где после долгого поиска и размышлений купил матери цветастое платье с короткими рукавами и вырезом с рюшами, похожее на то, что она носила, когда пыталась ухаживать за садом. Он подумал, что, возможно, платье хоть немного вернет ее к жизни, позволит стать похожей на женщину, какой она была когда-то. Он поднялся на крыльцо и вдохнул воздух детства, струившийся, казалось, по стенам дома — сочетание пожелтевших книг и старой материи. Он зашел в коридор, и застекленные двери со скрипом закрылись. Стебли уже заползли на пол и стены, напоминая нотную грамоту.

До его слуха донесся мелодичный голос матери: «Адам», как тогда, когда она приходила в восторг по мелочам.

Повернув ручку, он надавил на дверь в спальню, но она не поддалась.

— Мама?

Навалившись всем телом, он толкал преграду, понимая, что ростки заблокировали петли. Увидев мать, он уже знал, что она мертва. Стебли, заполонившие всё пространство спальни, вонзились ей в руки, проникнув в кровеносную систему. Ее вены стали зеленоватыми, видимыми сквозь просвечивающуюся кожу. Золотистые хлопья пыльцы кружились в воздухе. Адам подошел к изголовью. В каждой из ее радужек виднелся белый раскрывшийся анемон.

«Мы живем в перевернутом мире»

Это откровение озарило жизни тех, в кого попала молния, последователей сомневающегося мессии. Каким осмысленным сделался мир, когда юг стал севером, а север — югом, когда тысяча и один избранный уяснили жуткую и пугающую правду, что небо поменялось местами с землей. Молния стала первым тому свидетельством, возникающая из земли и пробивающая стопы мужчин и женщин. Следующим были слезы, идущие вверх, в углубление у верхнего века, через лоб, сквозь фильтр из прядей посеребренных волос поднимающиеся к потолку, просачивающиеся между тончайшими трещинками, и так до тех пор, пока тучи на небе не состояли главным образом из секрета. Из-за этих слез — смеси печали и радости, боли и гнева, непостоянства людских эмоций тучи весили больше, чем небо могло удержать, вследствие чего многие из них опускались на землю и затвердевали. Эти маяки кристаллизованных эмоций манили пораженных молнией, многие откалывали от них куски и украшали ими дома. Ледяные столы на заснеженном полу под хрустальным потолком, легкий туман, поднимающийся над замерзшей трапезой, к которой они обращались, усевшись на бриллиантовые стулья, пока не отправлялись почивать на заиндевевших кроватях, целуясь на прощание мраморно-синими губами. Не все из избранных легко приспособились к подобному образу жизни. Некоторые, ведомые ностальгией или даже протестом, оставались в своих домах из дерева и проводов, безнадежно пытаясь вернуть времена, когда мир занимал естественное положение.

Так же, как и внешний, внутренний универсум избранных изменился самым загадочным образом. Джереми, полагавший себя ослепшим, обнаружил, что резкий свет больничной палаты лишь размывал его зрение, восприятие поднялось по световому спектру и расположилось на уровне ультрафиолета, очерчивая тени и затемняя яркость. Множество его собратьев подтвердили у себя схожий эффект, тогда как другие испытали и более необъяснимые мутации. Некоторые сообщали, что видят запахи в форме живых существ или неодушевленных предметов. Старейший из пораженных, современный Мафусаил в возрасте ста двадцати двух лет, не покидавший свой дом, заявил, что видел, как мертвые общались с живыми при помощи телефона из жестяных банок. Несколько человек сообщили, что видели свое прошлое, чувствовали настоящее и слышали будущее. Доктора, пытаясь объяснить подобные изменения, выдвинули гипотезу, что это должно быть связано не только с деформацией глаз, но и с лобными долями, пораженными изнутри. Молния клеймила их лбы астральными шрамами, расщепленными или растрескавшимися, всякий раз неповторимыми. Оккультные теологи трактовали подобное как число пальцев на правой руке Бога — 1001 — каждый из которых оставлял небесный отпечаток на брови избранного.

В конце концов они нашли умиротворение, когда стали свидетелями того, как солнце садилось в градиент синего, а потом всходило, но, по сути, падало с горизонта. Созерцание сумерек и рассвета в обратном порядке стало мигом, когда истина — истина, что солнце и небо поменялись местами с землей и морем — превратилась в чистое великолепие.

Последние новости: Ада Филипс всё еще не найдена

Спустя две недели следователи всё еще теряются в догадках в связи с исчезновением Ады Филипс. Ее автомобиль был обнаружен неподалеку от трассы I-95 спустя неделю после ДТП. Незамедлительно были организованы поисковые группы, в том числе из местных добровольцев под руководством Чарльза, мужа пропавшей, ветерана войны в Ираке.

— Мы обнаружили три весьма перспективные зацепки, — заявил помощник шерифа Бен Райнхарт, — но здесь гораздо больше вопросов, чем ответов.

Профессиональные следопыты нашли три отпечатка ног, ведущие в разных направлениях от обломков автомобиля. Два из них оставлены ступнями, соответствующими росту и весу Ады Филипс.

Первый след, который представители власти и специалисты изначально считали наиболее перспективным, указывал на то, что Аду волок кто-то значительно тяжелее и крупнее, вероятнее всего, мужчина. Женщина, очевидно, оказала сопротивление, но потом, скорее всего, была вынуждена подчиниться, так как бороздам от ее каблуков предшествуют отпечатки ботинок, уходящих в обратном направлении, что бесспорно указывает на попытку запутать следствие.

— У нас была версия, что мы, возможно, имеем дело с убийством, что является закономерным исходом при подобных загадочных обстоятельствах. Мы дошли по следу до заброшенной хижины. Она просто стояла там на поляне. Внутри мы обнаружили лишь кучу ржавого инвентаря и ничего, указывающего на то, что Ада или кто-то другой были здесь. Судя по всему, хижина оставалась необитаема уже долгое время.

Второй след кратчайшим путем вел к побережью и затем в море.

— Отпечатки ног на берегу каким-то образом превратили песок в стекло, но они обрывались там, где начиналась вода. Утонула она или выплыла, нам пока не известно. Но ситуация требует привлечения береговой охраны.

— Идя по третьему следу, мы поняли, что здесь что-то не так, — объяснил Райнхарт. — Отпечатки в грязи становились всё меньше и меньше, в определенный момент они стали напоминать следы ребенка, ползущего на четвереньках, пока не исчезли вовсе.

Тщательные поиски будут продолжаться в этих трех направлениях. Тем временем Чарльз Филипс призывает местных жителей присоединиться к нему в поисках супруги.

— Мы не можем терять надежду, — говорит Филипс. — Если мы не попытаемся отыскать Аду, то сами ее убьем.

Хирон

Он скачет в бешеной спешке

за темнеющий горизонт

человек и конь сольются

горизонтально в одно существо —

в кентавра,

охваченного безумием.

Мыслитель

В течение нескольких дней они слышали, как восстанавливаются не атомные или молекулярные структуры, а сами ткани и органы. Сужение воспаленной толстой кишки, бурчание пустого желудка, хрипение забитых пылью легких, и подо всем этим — слабое биение возрожденного сердца. Однажды ночью они услышали, как анатомический шум накапливается в виде бормотания, выкликающего души мертвых: «Хммм». Они покинули свои комнаты и крались по коридору. Ларс достал из кармана спортивных шорт ключ и осторожно открыл замок. Они как можно тише отодрали изоленту, закрывающую щели. После того, как двери распахнулись, их окатила волна зловонного сладкого воздуха, заключив в пузырь. Они оставались в нем, боясь нарушить светло-коричневую оболочку, и рассматривали экспонат, представлявший собой их отца, его голое и сморщенное чело создавало иллюзию, что веки с кровоподтеками были лиловыми дырами без глаз. Словно от воздействия излучения тот небольшой ореол волос, что оставался у него в конце жизни, слетел на пол, перемешавшись там с крысиным пометом. Забравшись сюда ходами загадочными и промозглыми, зверьки обгрызли пальцы на его закоченевших ногах так, что стали видны отбеленные, похожие на когти края дистальных фаланг. Жирная щетинистая крыса лежала за пораженной лодыжкой, окочурившись от обжорства или сдохнув от пищевого отравления, и ее черные, пустые глаза уткнулись в невидимую точку, выщербленная и испещренная эмаль торчащих передних зубов потускнела. От одежды, подобранной Табби для отца, от выглаженных парадных темных брюк остались лишь изъеденные личинками моли лоскуты. Его пурпурная и почерневшая кожа обтянула кости и, в то же самое время, чрезмерно сморщилась, как у человека, очень долго принимавшего ванну. Мотыльки, в которых превратились личинки, усеяли ковром потолок, их крылья украшали моргающие глаза сов. Самым необычным было положение отцовского тела: сгорбленное. Это можно было списать на некую затянувшуюся предсмертную агонию или разрыв недоразвитой мышцы поясничного отдела, если бы не тот факт, что его левое предплечье расположилось на левой ноге, запястье слегка выгнуто, кисть в покое, а локоть правой руки уперся в бедро правой ноги. Кулак подпер челюсть, он размышлял.

Незавершенная комната

После смерти мужа от старости — они всегда мечтали сделать это вместе — она сожалела, что не ушла первой. Сорок пять лет с того дня, как Мэри поняла, что любит его, она постоянно и отчаянно хотела этого, зная — никто не произносил подобное вслух — насколько маловероятно умереть синхронно, но даже тогда это не казалось настолько реальным, как сейчас. Ее супруг выглядел таким умиротворенным в ограниченном пространстве гроба, что ей пришлось подавить свое стремление соединиться с ним, уткнуться носом в его клетчатое одеяние и не позволять закрыть крышку. Она подумала об индийских женах из далекого прошлого, которые бросались в погребальные костры вслед за мужьями. Неужели и она опустилась до подобной извращенной и ничтожной верности? Похороны реальны, приходилось повторять ей самой себе. Похореальны. Это что-то другое, не его застывшая во сне форма. Каким он был всего неделю назад, едва удавалось вспомнить. И к лучшему, думала она. Поскольку не знала, как справиться с подобным ударом, оставившим после себя одни осколки.

Мэри впервые была в доме одна, родственники и друзья пришли и ушли, словно неясная аура. Вот их соболезнования: «он прожил простую, достойную жизнь», «его не забудут», «мои мысли и молитвы за вас обоих», «он теперь в лучшем из миров». От банальности последнего стало невыносимо больно, ведь оно косвенно подтверждало одиночество. Ей пришлось сжать свою хрупкую ладонь в кулак, чтобы удержаться и не сказать в ответ: «тогда почему он не забрал меня с собой?»

В коридоре было холоднее, чем обычно, она плотнее закуталась в потрепанный халат, который надевала только по особым случаям, когда приходилось так много работать, что едва удавалось устоять на ногах, в такие дни она ложилась в постель в халате и представляла, что плывет по воздуху. Сейчас она надела его как собственную шерсть, волшебство, вышедшее из фолликул. Она огляделась. Соболезнования почти всегда сочетаются с траурными букетами, выпечкой, благоухающими безделушками на разных предметах мебели. Она заметила, что пыль осела на всём, кажется, из ниоткуда. Провела пальцем по горлышку зеленой вазы, почти надеясь услышать скорбное гудение. Они купили ее во время двухдневной поездки в Арлен-Бич, на самом деле слишком дорогой пригород для них, чтобы поселиться там. Они подыскивали себе дом среди удручающе малого количества вариантов. Обязывал бюджет. Зато можно было наслаждаться прогулками мимо художественных лавок и многолюдных сверкающих ресторанов, случайно затесавшегося сюда зоомагазина, где она подержала ужасно дорогих щенят, ощутив на гладкой коже рук и лица их шершавые быстрые языки. В конечном итоге они зашли в ресторан, где подавали пиццу, испеченную на углях, и сели на балконе, откуда открывался прекрасный вид на пляж, океан и небо, сотканное из фактурных полосок. Она выпила несколько «Маргарит», а Рэнд пару бутылок светлого пива. Корочка пиццы пахла дымом печи, которую они могли видеть в середине ресторана — стопка кирпичей размером с кукольный дом с гнездом из раскаленных камней внутри. Вулкан. На противоположной стороне солнце погружалось в ленивый сон. Не может быть, что это на самом деле, говорила она себе, всё это, в лучшем случае, живопись, а значит, она живет в раме с орнаментом. Под конец ужина слова стали редки, вместо них использовался любовный язык взглядов. После они не спеша побрели на пляж, и на полпути Рэнд потянулся за ее рукой, но сумел ухватить лишь палец. Он не попытался что-либо исправить, как и она. Нежно касаясь друг друга, они шли по рассыпчатому, всё более влажному песку, пока не остановились по щиколотку в воде. Уже глубокой ночью они набрели на участок высокой травы, где легли и занялись любовью под прохладным ветерком, дополнявшим тепло их тел. Он был ее великаном, а она — чем-то хрупким, созданием с кожей сильфиды. То был их акт творения, положенный на баюкающую музыку моря. Глухой рокот волн отзывался внутри нее. Вместе с луной они пробудили таинственное море, которому было суждено просуществовать девять месяцев. Придавив своим весом, он шептал ей на ухо так тихо, что она едва разбирала слова сквозь круговые движения ветра: «Не переживай. Я найду нам местечко». Она знала, о чем он, что слово «нам» относится не только к ним двоим. На следующее утро он подарил ей вазу: символ дома, который у них будет. В результате суматошных поисков Рэнду удалось купить три акра земли, по его словам, это была «чертовски выгодная сделка». Всё складывалось идеально, но это было лет сорок назад.

Откуда взялась вся эта пыль? Она всячески гнала мысль, что это останки Рэнда, излишнее вещество, выброшенное душой при переходе в другой мир. Она закатает рукава и покажет пыли всё, что о ней думает. Она не позволит ей победить. Всё, ни секундой больше. Громко ступая плоскими подошвами по деревянному полу, она прошла на кухню и открыла шкафчик под раковиной. Осторожно наклонилась, чтобы избежать необязательных ушибов спиной. Всё ее тело, возможно, также состояло из вещества ненамного тверже песка, перевоплощение, на которое ушли годы. Обнаружился рулон бумажных полотенец и разбрызгиватель с универсальным чистящим средством. Она выпрямилась, используя ладонь в качестве строительных лесов для поясницы, и определила очаги беспорядка. Паттерсоны оставили тарелку домашнего печенья с макадамией, Тайлеры — две формы для запекания, Эммертсы — корзинку апельсинов, сорванных в роще, Тарди — глазированный окорок, Шеллеры — пакет сладкого картофеля во фритюре, а Норданы — фарфоровую чашу с печеньем из пресного теста. Пищевые испарения были невыносимы, щипали ноздри, оставляя нежелательный привкус на кончике языка.

На мгновение Мэри застыла. Она голодна? На самом деле нет. Ни капельки. Что она здесь делает, на кухне? С чистящим средством в руках. Да, она собиралась заняться уборкой. Вот что! Вылетело из головы. Как глупо! Она заметила пыль на столешнице, много пыли. Неудивительно, что она взялась за это. Выбросив все цветы и часть еды, запихнув оставшиеся блюда в морозильник, она начала драить кухонный остров, потом остальные поверхности, между горелками плиты, дверцу холодильника, всё, чему полагалось блестеть. Следующим на очереди был коридор. Она тщательно протерла овальное зеркало в раме из высокопробного серебра, висящее между двумя оттисками миниатюр Хильдегарды Бингенской[54]. С изображением синей женщины, парящей в приливном излучении, и двукрылым ангелом с огненным ликом, у которого из серебристого живота высовывается голова мудреца. Она всегда сопоставляла эту женщину не то чтобы с собой, скорее со своими ощущениями: иногда растерянность, но всегда в окружении теплоты и холода, обволакивающей любви и отравляющего страха. К тому же она плыла не по воде, а по воздуху, а значит, умела летать. Жаль, что у нее не хватает для этого мужества. В свою очередь оттиск ангела не поддавался объяснению. Она знала, что миниатюры основаны на видениях монахини двенадцатого века, поэтому любое значение должно быть божественным по своей природе, не так ли? Голова мудреца, распухший нарыв, что это может значить? Ненасытность мозга, чрезмерное поглощение знаний? Нет. Как она не додумалась раньше? Ангел — это куколка, душа, временно превращающаяся в мудреца. Ей стало интересно, какие мысли вызывали миниатюры у Рэнда, хотя она так никогда и не удосужилась спросить его об этом. Откуда они взялись — с блошиного рынка, из комиссионки или кто-то подарил; она не помнила. С таким же успехом они могли появиться из воздуха. Затем ей на глаза попалась зеленая ваза на деревянной подставке, которую смастерил и отшлифовал Рэнд. Ваза с полупрозрачными завитками цветочной зелени была его подарком, они тогда сбежали, пускай лишь на два дня, но это было так романтично, квинтэссенция момента, когда они с головой окунулись в любовь и сделали так много всего, так много увидели. Благодаря поездке появился их единственный ребенок, чье имя включает всё бытие. Она не могла его вспомнить, имя сына. Имя, о котором позже сожалел Рэнд. Эх, как же его зовут, как же его зовут? У нее болела голова, поэтому она сосредоточилась на воспоминаниях о поездке в Арлен-Бич, как он поднял ее, отнес, словно во время медового месяца, и уложил на вздымающиеся от бриза хлопковые простыни в их номере в отеле, где они занялись любовью с настежь открытым окном. Она ощущала всем телом прохладу близкого океана, и отдаленный прибой докатывался до нее нежным доброжелательным шепотом. Рэнд парил над ней яркой могучей тенью. Она была источником света, создающим его. Он сказал ей это или что-то наподобие, а она заявила, что обратное также верно. Они были и тенью друг друга, и ресурсами света. Вскоре после зачатия они обвенчались в местной католической церкви. Они не были католиками, но выбрали эту церковь назло родителям, которые постоянно совали свои лисьи носы в их дела:

— Совсем недалеко, вниз по этой же улице, есть чудесная баптистская церковь, Мэри, — сказала мать.

— Но, — добавил отец, — возможно, там вас не примут из-за внебрачного зачатия.

Интерьер церкви ошеломил их мозаикой Иисуса с распростертыми руками, струйками крови из головы и из-под ребра. Спаситель, корчащийся в муках и в то же время с безразличным выражением лица, словно ему всё надоело.

Часть вазы у горлышка была чистой. Она представила, как кто-то из гостей, зайдя сюда, растирает пыль между пальцами и хмыкает или жалеет ее. Что она может поделать? Она утратила любимого человека, есть пыль, нет пыли, от этого ничего не изменится. Несмотря на всю тщетность, она смахнула оставшийся налет, перевернула, протерла каждый угол, изгиб, прошлась тряпкой изнутри. Но цветы в вазу ставить не будет, никогда и не ставила. Когда Мэри закончила уборку кухни и большей части коридора, начало светать. Движениями она походила на улитку, извивающуюся от соли, медленно и спазматически, и, хотя она изо всех сил пыталась контролировать, что делают ноги и руки, ей мало что удавалось. Оставляет ли ее липкий след, ее присутствие, осадок? Является ли пыль виной, своего рода отшелушившейся кожей всего тела, следствием ее дряхлого состояния, или это просто компонент скорби?

Ближе к концу коридора справа был дверной проем, как раз перед входной дверью. Она остановилась и уставилась туда. Незаконченная комната, заваленная инструментами и досками, где пол представлял собой цементную плиту в обрывках паутины и мумифицированных жучков. Купив землю, муж занимался домом, построив его из ничего, а уволившись с работы по обслуживанию жилого комплекса, найдя себе замену помоложе, посвятил остаток дней созданию жилища своей мечты, окутанного мягкой тенью леса сразу за задним двором. Но одной тени было недостаточно. Он продолжал работу над крышей, законопатил щели, положил новую улучшенную черепицу. Из палисадника она видела его наверху наполовину силуэтом, наполовину ангелом, архитектором ее мечты, который пытается защитить ее от жестокости внешнего мира.

— Рэнд, — позвала она сквозь какофонию молотка и «кантри», доносящуюся из радиоприемника, расположенного на штабеле бруса два на четыре. Она держала стакан ледяной воды, смешанной с ложкой добавки с пищевыми волокнами, успокаивающей его бунтующий желудок. Испепеляющее солнце не знало пощады, скорее, оно жаждало некой мести. Тлетворная жара издали выглядела горчичной дымкой.

— Буду через секунду.

Сверкающая дуга молотка напомнила ей подземную войну между добром и злом. Он мог уничтожить зло с первого удара в его черное сердце. Но нет, именно в этот момент молоток вырвался из его руки и со звоном ударился о землю. У него случился инфаркт. Слава Богу, Рэнд находился на практически ровном участке крыши, иначе он бы просто скатился и раздробил себе кости. После этого он уже был не тот, что прежде. Зло победило. Он не был достаточно сильным, а она думала, что был, знала, что был, но он состарился за десятилетия. Уже не тот мужчина, что раньше, кости не такие прочные, мышцы не такие выносливые, глаза не такие острые. Неуловимые чары отравили его неослабным страхом смерти, временами сменяющимся печальным благоговейным трепетом.

— Казалось, это длилось вечно, или чертовски близко к тому, — рассказывал он. — Полная тьма, но потом она прошла. Появился свет, вроде зияющего туннеля. Не хочу сказать, что он вел на небеса, но сам свет был ощутимым. Я чувствовал себя в безопасности. Как никогда, Мэри. А потом я проснулся. Не знаю, доведется ли испытать подобное когда-либо.

Мэри помнила, как однажды вечером она уходила по делам и вернулась, а он растянулся на кушетке и храпел. Отчаянный храп, прерываемый внезапной остановкой дыхания с дрожанием верхней губы и ноздрей. Она подошла, намереваясь стереть ладонью несколько капелек пота с его брови, когда заметила ермолку, венчавшую его лысую голову. Маленький круглый кусочек материи, украшенный сине-голубым калейдоскопическим узором, с желтой звездой Давида в центре. Ей стало интересно в тот миг, что за человек лежит перед ней. По телевизору шел выпуск «Семейной вражды» без звука, раскрасивший лицо мужа причудливыми волнами света и заполнивший тенями пещеру его рта. Они оба верили в Бога, но никогда не придерживались всех ритуалов. Начиная с того вечера, Рэнд всегда надевал ермолку, а однажды вернулся с барахолки вместе с потрепанным и изодранным томиком Торы. Он мог часами носить его, прижав согнутой рукой. Мэри никогда не спрашивала зачем. Хотя она задавалась вопросом, откуда возникла такая одержимость иудаизмом, это же похоже на шутку, верно? Но Рэнд никогда не был замечен в розыгрышах. Она понимала, что это как-то связано со страхом смерти, но почему иудаизм? Она никогда не видела его за чтением Торы, и сомневалась, что он вообще ее читал. Казалось, книга для него скорее талисман, как четырехлистный клевер или кроличья лапка, а не руководство к действию. Когда он прижимал ее к груди во время сна, Мэри не могла избавиться от чувства, что ее променяли на двухсотлетний фолиант, потому что в те редкие моменты, когда они обнимались, свернувшись калачиком, именно он говорил: «Я в безопасности». А потом он стал обнимать Тору, используя ее в качестве пресс-папье для собственного тела. Она вспоминала, хотя, казалось, прошла вечность, времена, когда Рэнд без страха смотрел миру в глаза. В противостоянии с ее родителями, когда они ставили ему палки в колеса, или давая под зад неуправляемым жильцам. Мысль построить дом практически в одиночку доказывала ей, что он на это способен. Но в старости она стала больше бояться мира, чем раньше. А если у ее защитника меньше надежды, чем у нее, о чем это говорит? Когда он начал вести себя как капризный ребенок, иногда поджимая губы во время молитвы за завтраком, или отказываясь принимать душ, если она будет стоять за дверью и слушать, вдруг он упадет — на самом деле он не впускал ее в ванну, чтобы она не увидела его состарившееся тело, — или начал говорить, что тот свет был даром, а всё вокруг проклятьем, вот тогда она поняла, что кто-то скоро умрет. И не вместе, а по отдельности.

— Но почему, — пробормотала она сама себе, уставившись на молоток, зацепленный за расщепленный край доски.

Отрицание стало воздухом, которым она дышала. Всё, что было раньше, даже детство в Луизиане, родители и их религиозный фанатизм, постоянные возрождения — сколько им было нужно возрождений? — всё казалось нереальным, словно происходит с кем-то другим, и она смутно вспоминает чей-то рассказ. Чей-то сон через сомнительные совпадения. Этого никогда не случится, если вообще когда-либо происходило. Ее мозг — это бастион прошлого, но какие усилия она ни прилагала, попасть туда не могла, более того, казалось, что, чем больше она пытается, тем меньше и меньше помнит, словно напилась воды из Леты.

Мэри заметила, что слеза вознамерилась пересечь пространство ее щеки, соленая капля жидкости на засушливых просторах. О, она не сможет этого сделать. Несмотря на грязь и пыль, она не могла прикоснуться к одной вещи в этой комнате. У дальней стены стояла мраморная рама с полкой и каминной аркой сверху. Здесь они планировали устроить гостиную. Рэнд говорил о своей работе, словно она близится к завершению. Он так хотел, чтобы их уже взрослый сын с семьей приехал на зимние праздники и они собрались у камина, пусть даже погода не имеет ничего общего с холодом и снегом. Но такова была идея, ее суть тепло и родственные узы, единение и любовь. Эти концепции были им так необходимы, они жили ими, но, когда отношения состарились вместе с телами, оба стали ощущать острое чувство голода. В начале отношений Мэри и Рэнд, как и все пары, были любовниками. Но со временем жизненный уклад превратил их в компаньонов — людей, принимающих друг друга как отвлекающее средство от одиночества.

Слеза скатилась на край челюсти и застыла. Она не стерла ее. Пусть маленькое, но все же свидетельство ее глубочайшей печали, а там, откуда она появилась, было еще больше. Мэри вошла в незавершенную комнату. Пол простирался замерзшим прудом у нее под ногами. От комнаты, ее голых стен создавалось впечатление, что она оказалась под землей, в подвале, что пытался сдержать давление грунта. Она старалась не обращать внимания на ощущение неотвратимого разрушения. В воздухе до сих пор висел щекочущий запах опилок. Он сразу же вызвал у нее в голове стук молотка, пение пилы, проклятия, отхаркиваемые Рэндом, когда что-то шло не так, или его молчаливый восторг, когда муж, заканчивая работу, потирал доски шершавой рукой. Его руки были сделаны из сучковатого дуба, они говорили о его годах, но и о труде, и Мэри гордилась ими, как и Рэнд. Она брала его ладонь и терлась о нее щекой, словно пытаясь передать той часть своей гладкости. Ее глаза наполнились слезами. До полудня оставалось еще пару часов, и она устала. Она не спала с часа ночи, потому что думала. Обычное дело с тех пор, как она уволилась из закусочной. Мэри проработала официанткой в «Классик Саутернерз» больше тридцати шести лет и любила это место. Но после того, как стала всё чаще забывать заказы и мучиться из-за болей в спине, была вынуждена уволиться. Она чувствовала себя пострадавшей балериной и стала избегать своих постоянных клиентов. Когда ходила за покупками или заправляла автомобиль, то опускала голову на ржавом навесе позвоночника. Казалось, три с лишним года жизни ночного существа на пенсии, годы ее размышлений — всего лишь приготовление к тому, о чем она была обречена думать остаток своих дней.

Она прошла в другой конец коридора и стала взбираться по ступенькам, по одной за раз, каждый шаг как ключевое решение, поскольку одно неверное движение, и ее хрупкое тело скатится вниз и рассыплется по полу миллионом частиц. Снова пыль. Зевнув, она вошла в спальню. Кровать на деревянном каркасе, вентилятор над ней, слегка побитые молью занавески и короткая книжная полка у его стороны кровати. Если бы она могла, то спала бы в другом месте, поскольку их спальня неизменно вызывала воспоминания о его смерти, легкое вздрагивание во сне. Она проснулась в шесть утра и оперлась на локоть. Другой рукой потрясла его тело, закоченевший труп с тусклым воском кожи, его пижама словно была накрахмалена ночью. Лицо, обычно покрытое строительной пылью, или опилками, или в заплатках от телевизионной картинки, выглядело напряженным и пустым. Щеки запали, а глаза были будто зашиты. Неправильный прикус, бывший у него с детства, выглядел карикатурно, словно он жевал свою нижнюю челюсть.

— Не вздумай, только не сейчас, — сказала она тогда.

Он был готов, более чем готов, и сбросил оболочку тела, как человеческая гусеница, превратившаяся в метафизическую бабочку. А она нет. Она часто думала, что недостойна, что он вернулся домой к свету, а она осталась, предоставленная апокалипсису банальности и одиночества. С приближением ухода он начал к чему-то готовиться. Кирпич за кирпичом заложил окна в гостевой спальне через два проема от кухни, мимо стальных дверей которой Мэри проходила, вздрагивая, затем начал запасаться консервами, сухофруктами и мясом. Он никогда не говорил о своем проекте, но однажды вечером поставил в календаре красный крестик. Тогда она поняла. Он готовился к Судному дню. За три ночи до отмеченной даты он умер во сне.

На ее тумбочке стоял наполовину пустой стакан воды. Она открыла маленький ящик и вытащила пузырек со снотворным. Выпила четыре. Это поможет ей быстро уснуть и разжижит сны. Она всё чаще видела один и тот же, с незначительными изменениями. Ей снилось, что она просыпается снова и снова и видит рядом Рэнда или не совсем Рэнда, а его тело, пустое, как сгнившее бревно. Замогильное. Когда она говорит:

— Рэнд. Ты в порядке, Рэнд? — ее слова отражаются от его мраморного позвоночника и возвращаются к ней уже его голосом.

— Мэри. Ты в порядке, Мэри?

В замешательстве она отвечает:

— Да, со мной всё хорошо. А как ты, Рэнд? Ты пустой внутри. Где твой желудок, твое сердце?

— Мэри? Ты пустая внутри. Где твой желудок, твое сердце?

В другой раз он принимал вид мумии, плотно завернутой в ветхое полотно, и отвечал на ее мольбу, кашляя, пока вся комната не наполнялась угольной пылью. Всякий раз ее пробирал страх, словно она не видела этот сон предшествующими ночами. Поэтому таблетки вошли в привычку, есть ли смертельная усталость, нет ли, с их помощью она видела сны, будто в подводной дымке, всё, что различалось на такой глубине, воспринималось как случайная игра света. Свет же не причинит ей вреда, верно?

Кровать оказалась жестче, чем она помнила, или ее спина менее сговорчивой. Мэри заснула, как только решила для себя, что и то, и другое. Как и надеялась, обошлось без снов о мумифицированном Рэнде. Она опустилась на океанские глубины, двадцать, тридцать саженей, переход от синего к черному, неясные тени, раскачивающиеся взад-вперед перед ее глазами. А затем шум, приглушенный давлением воды в ушах. Но звук был уж очень знакомый. Из-за него захотелось плакать, и она задалась вопросом, не погрузилась ли она в собственные слезы, в неизрасходованный запас, который увеличивался изнутри. Ее океан. Она утонет в нем под забытую мелодию. Присутствовало в этом нечто ритмичное, хаотическое, но ритмичное. Так и не сумев определить его, она опустилась на дно, обернутая во влажность, и черноту, и, самое главное, — в одиночество.

Ее глаза открылись навстречу тьме. Зернистое излучение зеленых стрелок часов в периферическом зрении показывали 2:04 ночи. Она подумала о Рэнде, и на мгновение смерть соскользнула с него, как одежда, и она почти повернулась на бок, чтобы прижаться губами к его колючей щеке. В ту же самую секунду Мэри захлебнулась и утонула в реальности. Сдержать растущий океан ей было уже не под силу, и она извергла из себя спазмы слез и причитаний, вцепившись и сгребши простыни костлявыми руками, словно обняв живое тело, его живое тело, такое уступчивое перед ее печалью. Свернувшись, как плод, она пролежала почти час, не выпуская его из рук. Но силы были небезграничны, и в конце концов она сдалась полному истощению, пытаясь задышать — ей дались лишь неглубокие вдохи и выдохи. Лицо высохло и блестело, словно покрытое лаком. Лежа здесь, она разозлилась на себя, вспомнив, как выбросила томик Торы Рэнда после его смерти. Она в бешенстве вырвала книгу из его рук, а спустя пару дней высыпала мусор из корзины на кухонный пол, пытаясь отыскать ее, но та исчезла. Возможно, она ее сожгла, как временами ей хотелось поступить со всем домом. Мэри вздохнула. Вскоре она почувствовала сильную жажду. Стакан на тумбочке был пуст.

Она поднялась, ощущая каждой клеткой биологическое сопротивление, на ощупь вышла из комнаты и включила свет в коридоре. Она настроилась на спуск по лестнице, а затем увидела нечто, свет, струившийся из незавершенной комнаты внизу. В ней двигались тени. Она бросилась вниз, на полпути от удара о твердую ступеньку хрустнул палец на ноге, и, вцепившись в перила, она рухнула боком на лестницу. Боль не ограничилась лишь пальцем, а охватила всю нервную систему. Очаг на очаге. Она держалась за поручни на вытянутых руках, а тело распростерлось на семь ступенек. Боль не стихала, кажется, с полчаса, пока не локализовалась в сломанном пальце. Из своего скрюченного положения из-под руки она уставилась на свет, на пляшущие тени, словно там раскачивалась лампочка. Она забыла выключить свет? Нет, она помнит, что выключала, верно? Да, да, она выключала его. Это точно.

— Рэнд? — позвала она, проверяя, как звучит голос. — Рэнд… если ты там… пожалуйста.

Со сведенным горлом она крикнула еще пару раз. Ей хотелось лишь глоток воды. Она подтянулась, чтобы можно было сесть. Осмотрев палец в тусклом свете, вздохнула с облегчением — он не был сломан. У края ногтя выступило немного крови. Стоять было можно. Она начала преодолевать путь внимательней, чем когда-либо. Каждая ступенька под правой ногой отзывалась огнем. Окончив спуск, она похромала к источнику света. Тени всё еще раскачивались, но не человеческие, а разнообразного хлама. Голая лампочка, висевшая по центру незавершенной комнаты, была включена, хотя она сейчас вспомнила, что именно этот свет никогда раньше не работал. Рэнд напутал с проводкой, из-за чего время от времени в ее уши врывался вихрь проклятий во время завтрака, обеда и ужина. В таких случаях ей приходилось не вынимать еду из духовки, поскольку он всё повторял: «Иду, иду, Мэри», пока еда не остывала. Иногда он съедал немного вяленой говядины или попавшееся под руку яблоко. Бедный, бедный Рэнд. Но, возможно, он всё-таки починил этот свет. Сама мысль об этом вызвала у нее странную форму воодушевления. Она едва могла в это поверить. Пока она спала, Рэнд наконец починил освещение. Она дотронулась до дверной рамы, ведущей в комнату, теперь на ней появилась рельефная деревянная окантовка, идеальная, как мог сделать лишь муж. И камин тоже был закончен. Теперь она увидела всё: пол был вымыт начисто, а инструменты сложены в другом месте. В воздухе пахло свежими опилками.

— Рэнд, — сказала она. — Я знала. Я знала, что у тебя получится.

Впервые с тех пор, как всё случилось, она была рада за себя, рада за него. Он всё сделал. Создал свет там, где раньше была тьма. Она смотрела на это не как на появление призрака, а как на возвращение мужа, чтобы продолжить незаконченную работу. Ради себя. Ради нее.

* * *

Попивая кофе, она несколько часов сидела на кухне и размышляла о том, где сейчас Рэнд — где-то там или здесь, рядом с ней. Это всё, что ей было нужно, — убедиться в его присутствии. Дневной свет, разрезанный оконными занавесками на дольки, начал придавать предметам цвета. Какая прелесть, думала она, то, как свет раскрывает природу вещей. Возможно, это и есть его предназначение, а у тьмы — вызвать желание избавиться от нее, отправить ее в страну теней и только. Если Рэнд присутствует в доме как нечто реальное, свободный от времени и других ограничений, тогда она может почувствовать его, дышать им. Да, они будут здесь вместе, как и раньше. Пронзительный шум прервал ее мысли, и она обернулась. На плите дребезжала крышка чайника. Она почти спрыгнула со стула, ощутив жалящую боль в пальце. Подойдя, сняла чайник с ярко-красной спирали. Она обычно готовила кофе, но не помнила, что собиралась или хотела заваривать чай. Когда ей вообще в последний раз хотелось чая? Это напиток Рэнда. Но он не мог… Вылитая в раковину вода образовала обжигающую воронку.

На кушетке она задремала под выпуск «Семейной вражды», неглубоким сном, когда слышно любой звук, наполовину вплетенный в ее импровизированные видения. Смех семей, улыбки, задранные вверх губы, гонг и уверенная приятная артикуляция Рэя Комбса. В звоне гонга она расслышала несколько иной звон, окрашенный жужжанием… у входной двери. Ее глаза распахнулись, словно она проспала на работу. Кто это, почтальон, торговец или Рэнд? Ей удалось сморгнуть усталость и открыть дверь. Там стоял мужчина лет тридцати с удивительным загаром, словно солнце дарило свой свет исключительно ему. Его одежда, простая белая футболка и темно-синие джинсы, была покрыта мелкими песчинками. На щеках и подбородке щетина, а каштановые волосы закрывали лоб и терлись о спирали ушей.

— У тебя всё в порядке? — улыбка обнажила ровные зубы с легкой желтизной. Она заметила в глазах искреннюю обеспокоенность и сразу отмела вариант со свидетелем Иеговы. Он положил руку ей на плечо. — Я звонил несколько раз. У тебя действительно всё хорошо?

Она лишь наполовину пришла в себя.

— Я вздремнула, вот и всё. — И, вспомнив о хороших манерах, добавила. — А у тебя?

Он сделал попытку войти внутрь, и его настойчивость насторожила ее, но она отступила в дом и открыла дверь шире. Ей показалось что да, она его знает, но забыла, кто он такой. Внешность была знакомой, и он, наверняка, ее знал, но она решила ничего не говорить, чтобы не оконфузиться и не ранить его чувства. Прекрасная возможность дать памяти поработать.

— Немного устал, но это пустяки, — он подошел с распростертыми объятьями и заключил ее в них так естественно, а потом еще и поцеловал в лоб. Из-за этого она почувствовала себя любимой, окруженной заботой, то, чего не мог сделать Рэнд, просто обнять и поцеловать. От мужчины пахло теплом и немного бензином.

Она подумала, что он, возможно, уловил смущение у нее в глазах, но незнакомец лишь сказал:

— Я так и подумал, что ты спала. Не против, если я угощусь печеньем? — Он кивнул в направлении кухни.

Откуда он знает про пачку печенья? Может, он Паттерсон?

— Мы думаем, что еще приготовить, но мы точно любим сладкое, — сказал он, его голос последовал за ним на кухню. — Я знаю, ты хотела…

Мы? Могут ли эти люди быть ее соседями? Так сложно держать в голове столько лиц, столько имен. С большинством из них она едва знакома. Мэри особо не нуждалась в компании, но и не возражала. Это отвлекало ее от своих мыслей, но ненадолго. Она сделала несколько шагов по коридору, в то время как он, судя по звуку, шарил в холодильнике.

— … в этом не было никакой необходимости. Мы бы всё убрали.

Ее терзал вопрос, что стало причиной его визита, но ничего не приходило в голову, кроме смутных предположений.

— Только не говори, что они закончились.

Еще несколько шагов, и вот тогда она увидела это — зияющую овальную дыру размером с ее голову между двумя картинами неизвестного художника. Она не видела, что внутри дыры, так как ее края были вогнуты в середину и искажали свет, словно то была внутренняя область сферы. Был ли это Рэнд, форма, которую он сейчас приобрел? Она не могла в это поверить. Рэнд-привидение. Когда она подошла ближе, дыра расплылась и поглотила себя до точки, а затем раздулась до первоначального размера.

— Рэнд, — позвала она.

— Что ты сказала? — спросил мужчина с кухни, хлопая дверцами шкафчиков. — Говорю же, я шел на Базу и просто заглянул узнать, как ты держишься

Базу? Он что — солдат? О, да какая разница. Потеряв дар речи из-за призрака на стене, она слышала мужчину, словно тот говорил издалека на иностранном языке.

— Я зайду позже, вместе с остальными, — сказал он. — Если собираешься спать, не волнуйся. Тебе нужен отдых.

Она пробормотала:

— Еще гости?

В дыре отражалось лицо, но чье, она не могла сказать наверняка. Такое знакомое, ну… такое знакомое. Должно быть, Рэнда.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Ляг отдохни.

Он поцеловал ее в щеку и вышел, с эхом закрыв дверь.

* * *

В состоянии, предшествующем гипнагогии, у подножья холма из спутанных простыней она могла поклясться, что мужчина продолжал говорить с ней. Либо она не помнила, либо воспринимала услышанное не как слова, а как звуки, которые невозможно расшифровать, человеческий шум. Хорошо выглядишь. Говорил ли ей Рэнд комплименты, успокаивал ли? Уж точно не в последние несколько лет перед кончиной. Ничего, что трактовалось бы как хорошее в отношении нее. Она не выглядела хорошо, а не чувствовала себя так и подавно. Мэри знала, что у нее в голове бедлам, бурлящий котел эмоций. Она нуждалась в Рэнде, хотела видеть его отчетливо, разговаривать с ним, держать за руку, ее тянуло к нему нечто большее, чем всепроникающая сила. Его призрак на стене исчез, когда она отвела взгляд, чтобы приблизиться и увидеть сквозь занавеску, как мужчина подошел к машине и, выбросив из-под колес облако пыли и щебня, исчез из виду. Когда она вернулась, кроме размытой полупрозрачности, за которой открывалась стена, ничего уже не было. Протоплазма. И всё равно она знала, что увидит Рэнда, она знала, чувствовала. Она внезапно вспомнила, кого напомнил ей мужчина: ее внука, этого кудрявого мальчика. Она не могла вспомнить, когда видела внука в последний раз или даже сына, если на то пошло. Приходил ли он вообще на похороны, похороны собственного отца? Ах, что случилось с ее прекрасным дитя? Как получилось, что он стал таким холодным и безразличным?

Мэри уснула, полностью погрузившись в свой океан, тот, что высох и наполнился вновь. Цикл. Ее тело занесло в желоб, она чувствовала, как руки превращаются в водоросли, кости — в хрупкий коралл, кожа — в ряску. Что будет с ее глазами? Не отвердеют ли они и не вылезут ли, как у Юнонии, выпав из глазниц в бесконечное движение волн, вечно наблюдая, как всё проплывает мимо, и больше ничего? А тело, будет ли оно брошено, разлагаясь, с открытым ртом, став домом для подводных пришельцев, устроивших в подреберье и черепе свои гнезда, откладывая желтые икринки там, где раньше было сердце? Мэри? Мэри? Где твой желудок, где твой желудок, где твое сердце, где твое сердце? Она вновь услышала шум сквозь слои сна, не человеческий, как от мужчины, что приходил, не совсем. Тот же хаотичный ритм, под который она раскачивалась на океанском дне в предыдущем сне, но в этот раз она ощущала, как ее тащит вверх, тридцать саженей, двадцать, к яркой ослепительной поверхности. Сверху — светоотражающая пленка, затянувшая мир над головой. Внизу — оболочка ее существования, ненужная для жизнеобеспечения. Выбравшись на поверхность воды, словно новорожденный из амниотического мешка, она очнулась.

Звук был отчетливым: молоток, пила — все компоненты строительства. Рэнд работал. Она выкарабкалась из кровати и слетела по лестнице, забыв об обжигающих нервах большого пальца. Переступила через извивающиеся черные корни, растущие из дверного проема незавершенной комнаты.

— Рэнд, — позвала она.

Его там не было. Работали другие, четверо. Заметали, поднимали, стучали, распиливали.

Она поднесла руку к горлу и почувствовала аритмию пульса.

— Что это?

Один из них повернулся к ней. Тот же мужчина, что приходил раньше, покрытый с ног до головы опилочной пылью. Он улыбнулся.

— Уже встала?

Но затем он заметил ее искаженное лицо.

— Что-то случилось?

Теперь на нее посмотрели и трое остальных. Мэри не узнала никого. Они напоминали ночных животных с огромными горящими глазами, лишенными эмоций. Если только это не враждебность.

— Не подходи!

— Мама, — сказал он, откладывая молоток. — Что-то случилось? Скажи мне.

— Я…Что ты сказал?

Мужчина положил руку на грудь.

— Это я.

Он посмотрел на остальных и на кого-то еще, кого она сперва не заметила, ребенка, сидящего на досках в углу, такого же растерянного, как и все.

Лысеющий здоровяк, держащий ящик с инструментами, спросил:

— Вам приснился кошмар?

— Что здесь делает ребенок?

— У Адама нет уроков. Мама…

— Перестань меня так называть, — закричала она. — Я не знаю, где мой сын. Ты… ты думаешь, у него хватило совести прийти на похороны отца.

— Я был там, мама. Я был…

— Рэнд, — сказала она, уставившись слезящимися глазами на что-то посреди комнаты у потолка. Раскачивающуюся дыру в пространстве-времени. Эфирное небесное тело Рэнда.

Остальные попытались разглядеть, что она там увидела.

Мэри указала на светоотражательный вывернутый наружу шар.

— Посмотрите! Это он!

Он показывал ей столько света. Ее притягивало всё ближе, и свет превращался в чистую яркость, отражающую солнце, или он сам был солнцем. Да, Рэнд стал светом, стал солнцем. Она подпрыгнула, чтобы дотронуться до него, дотронуться до границы реальности, поскольку она видела лишь неизменный свет, а затем почувствовала огонь, идущий снизу, снизу вверх, потом сверху вниз, завершающий ее видение бомбардировкой пылающими шарами, черными и фиолетовыми, красными и оранжевыми. Рэнд как множество. Она услышала крик.

А затем апогей ночи. Рэнда-солнца больше не было.

Анатомия крылатых людей

Поднимаясь по лестнице к квартире отца, Адам услышал словно скрип костей, а затем вопль с последующим грохотом. Он ворвался в комнату и увидел, как отец ползет между гнезд из скомканных газет и полуразрушенных вавилонских башен из книг по орнитологии и биологии человека, а из его сморщенной, покрывшейся струпьями спины торчат крылья. Он вжался в угол комнаты. Воздух пропитался инфекцией.

Отец пробормотал:

— Я пытался.

— Что случилось?

— Я пытался, но ничего не вышло.

Адам пробежал глазами по разбросанным документам и чертежам:

…лопатка образует выемку, позволяющую двигаться не только рукам, но и крыльям… мышцы спины поддерживают… предотвращают захлестывание рук и крыльев, та же система, что обеспечивает совместное движение…

воздухоносные кости… реберная борозда… продолжение нижней части лопатки… незначительное выпячивание кости над выемкой, предотвращающей перегибы плечевой кости крыла, что вызвало бы растяжение мышц, разрыв связок и нижней части кожи крыла

…колибри… голубь… скворец… альбатрос… белоголовый орлан… филемон и т. д. пропорционален размеру туловища…

развертывание крыльев идет от кисти и придаточного крыла… плечевая кость обеспечивает размах и вращение… скольжение… взмах… стремительное пикирование или изменение направления полета может привести к удару крыла о крыло…

крепление хвостового пера к копчику, образующее пигостиль… грудинный киль, соединенный с грудной клеткой и мышцами крыльев, обеспечивающий поддержку взмахов крыльев вниз… сагиттальный киль, как защита от удара черепного свода

— Что… что всё это значит?

— У меня ничего не вышло.

Адам заплакал, и слезы затуманили его взор.

— Мама нас оставила.

Какое-то мгновение отец молчал, затем сказал:

— Она давно нас оставила.

— Она умерла.

Он осмотрел завалы, словно ища тело.

— Когда?

— Вчера.

— О… о, я надеюсь, что она воспарила в час кончины, — сказал отец.

— Я был…

— Если бы… если бы только у нее были крылья, как у бабушки. У нее даже не было настоящих крыльев, но она воспарила выше всех.

— Моя бабушка?

— Ты видел ее лишь пару раз ребенком. Вот таким, — он попытался показать рукой, но та лишь дернулась. — Ты не помнишь ее, не помнишь?

— Нет.

— Она всю жизнь тяжело работала. Официанткой. А ты же знаешь, там платят гроши. Приходится надеяться на чаевые. А она была такой милой, полной солнечного света. Всегда успевала больше других, но то было для нее лишь вознаграждением. Работа позволяла ей прокормить тело, но, чтобы прокормить душу, она разговаривала с людьми. Она любила людей, а люди любили ее.

— Ты сделал это с собой? Зачем…

— У твоей бабушки, моей мамы, был Альцгеймер, и я даже не догадывался, пока не стало слишком поздно, пока она не оказалась на самом краю деменции. Я ошибочно принимал ее блуждания и забывчивость за симптомы горя из-за утраты дедушки. Было тяжело. Тогда я даже завидовал ее наивности и невозможности созерцать смерть. Я помню ее лицо — о, Боже, — она меня не узнала. Мы пытались помочь закончить дом, над которым так долго работал отец. Ее мозг деградировал до такой степени, что ее стали посещать видения, она увидела висящую в комнате лампочку и приняла ее за душу твоего деда. И это всё из-за «души», или как ты ее называешь, да всё равно. Болезнь сожрала ее разум, ее тело. Она забрала ее целиком. Так что же такое эта душа? Не мы, нет, если нас можно сожрать изнутри…

— Отец!

— О, прошу прощения. Мне очень жаль. На самом деле. В жизни столько боли. Я всегда это знал, — его дыхание было слабым и прерывистым. — Патология, уродство, ошибки… Часть меня всегда стремилась к бесконечности.

— У тебя тоже было подобное видение? С ангелом?

— У меня. Я…

— Так ты видел!

Он сделал шаг к отцу, и тот закрыл лицо рукой, словно Адам был источником ослепляющего излучения. Краешком правого крыла отец зацепил занавеску, и в одиноком, но широком луче бледного света Адам заметил, что его крылья представляют собой главным образом голые кости, за исключением нескольких потрепанных и чахлых перьев, которые едва держались, как усики насекомого, поджаренного через лупу любопытным мальчишкой. Опустив голову, он попытался взмахнуть крыльями, но они беспомощно упали на спину. Зеленоватая кровь засохла вокруг них и на швах, как липкая древесная смола. Это был человек, разодранный на части солнечными ветрами. Он видел неприкрытое солнце и пострадал из-за этого.

Фаэтон

Отец Адама не провалился в сон, он просто свалился с неба, сначала правая нога, затем левая, расправив руки, раскрыв ладони, вжав голову в плечи. Он открыл глаза и увидел перевернутый мир. Возможно, он стал лучом света, прострелянный фотонами и притянутый магнитом. Возможно, наделенный волновой функцией, возможно, нет. Но на самом деле он человек — истина, которую не очень хочется осознавать на высоте в шесть километров над землей. Здесь, наверху всё покрывала оранжевая дымка, словно он вновь входил в атмосферу. Мир полыхал. На высоте, в то время как кожа нагревалась до экстремальных температур, всё его тело искрилось. Он не провалился в сон, даже несмотря на то, что этот его последний прыжок будет вспоминаться как тайное превращение. Здесь, наверху, он был Атомом среди атомов. Когда понимаешь, как создана вселенная, перестаешь с ней бороться. Но теперь он знал, сколь пустячным было это понятие, когда он проходил насквозь, их структура шла на уступки. Протоны, нейтроны и электроны разлетались врассыпную. Он пытался присоединить свое бытие к этому разорванному слою существования, но не мог. Со спиралями искр, которые излучало его тело, он был одновременно и солнечной сущностью, и субатомной частицей. Водород и гелий его глаз, удерживаемые их собственным притяжением, смешались ядерным синтезом. Его ноги и руки, сердце и мозг разлетятся на куски вещества и будут сметены глазами, как топливо. Левый глаз — смещенный к синему, правый — смещенный к красному. На этот раз было небезопасно говорить, что он не провалился в сон, без необходимости, что бы случилось или не случилось потом, возможно, стало бы одновременно чем-то и ничем, и в то же время абсолютно отличным от того, что он испытывал ранее: он вырубился, спрятанный в облака…

Эребус

Мэри считала своих медсестер благопристойными и внимательными даже тогда, когда забывала нажать кнопку, если хотела справить нужду. Но потом, позже, ей не нужно было никого звать, урина, бледно-желтая, собиралась в мочеприемнике, прикрепленном к ней. Однако ей хотелось, чтобы медсестер было меньше. Одной-двух вполне достаточно, так она могла бы запомнить их имена и лица. Всё тело болело, и нога, обмотанная белым, висела перед ней, но в остальном она оставалась спокойна.

Вновь и вновь до нее долетали отрывки разговоров от неясных теней возле кровати: «… ужасная болезнь… здесь лежат люди… как думаешь она… жива… она сама не… я, на самом деле… я… это… через пару… извините… спасибо… да… по правде…» Иногда звуки утешали ее, иногда усыпляли, а в другой раз не давали покоя, как жужжание неугомонного насекомого. Но ей было не под силу контролировать ни когда, ни где, ни что. Она ничего не могла контролировать

Кто-то прошептал: «… свет?»

Она промямлила: «Угу».

Свет повсюду. Сначала оранжевый, желтый, затем настолько белый, настолько единообразный. Как та любовь, что она всё еще испытывает к кому-то из далекого прошлого.

Гипнос

Небо стало фоном для завораживающего и оживленного шелеста стаи, но не скворцов, а людей. На переднем плане разворачивалось двадцатое ежегодное мероприятие ИКАРУС на Базе. В этом году оно обещало быть самым многолюдным за всю историю. Продуктовые грузовики с профессиональными граффити предлагали широкий выбор закусок: от напичканных стероидами индюшиных ножек до оригинальных сувлаки. Женщины в бикини растянулись на пляжных полотенцах на траве, их собаки всевозможных пород гонялись за мужчинами с голыми торсами, игравшими в импровизированный футбол, используя вместо ворот пивные кеги. Из переносных колонок, подсоединенных к радиоприемникам, орала музыка и реклама. У стены Базы стояли столы спонсоров и других компаний и организаций, от новейших марок спортивной одежды и энергетических напитков до фирм по набору в прыжковые клубы Базы с непроходимым конкурсом для поездки в Гималаи или на Закинф, их представители заманивали прохожих, словно торгаши на восточном базаре. «Идеальное местечко» преобразовалось в своего рода храм Диониса с фонтаном пива за отсутствием вина. Демонстрации женской груди, бугристых сосков, напоминающих глаза Горгоны, были неизбежны, как и волосатых задниц молодящихся мужиков. Настоящий праздник жизни, и все отрывались по полной, что обычно затрагивало глубинные зоны мозга, превращая их носителей в неукротимых животных. Несмотря на бесплатные пробники и атрибутику, жирную еду и пиво, все пребывали в предвкушении главного события, выступления таинственного докладчика, а затем покорения действующего рекорда, установленного в Иллинойсе — стремительно летящая конструкция, сцепления из 276 рук, лепестки из 138 голов. Цветок из людей.

Перед зоной посадки находилась сцена, пустая, за исключением трибуны. Глаза гостей периодически скользили по ней, проверяя, не изменилось ли что-нибудь. На огромном виниловом баннере сзади был напечатан символ Базы — самолет и вытекающий из него груз в виде парашютистов, с вычерченными солнцем силуэтами, как и сейчас там, наверху. Перекусив в «Идеальном местечке» и отразив за это время град вопросов от Софи, новенькой официантки, Адам почти смог укрыться от всех, расположившись в десятке шагов от торца сцены. Если бы он не понимал причину вопросов Софи, то наверняка бы подумал, что это связано с ее работой в местной газете. Обычно она была спокойной, с мягким голосом, с кожей такой же бледной, как и волосы. Он чувствовал, что ее что-то беспокоит, потому что, известная своей сообразительностью, сегодня она расплескала пиво на стол и ноги клиентов. Отвечая на ее вопросы, он сказал то же, что и Джереми, Ларсу и всем остальным, что он и сам теряется в догадках.

Адам оценил обстановку. Люди, пританцовывая на месте, ждали своей очереди к ряду синих биотуалетов. Прозрачные пластиковые стаканчики усеивали траву. Женщина с короткой стрижкой отрывала клочки от гигантского облака синей сладкой ваты на бумажном конусе и кормила своего клаустрофобного ребенка. Адам заметил в толпе мужчину, которого впечатлил ультрасовременный дизайн костюма-крыла, представленный на безголовом манекене, с воздухозаборниками, неопреновыми вставками для неограниченной гибкости, кевларовыми ячейками и полиамидными рипстопами. Сидя на траве, худощавая девчонка с набитым на затылке китайским символом, поджав колени к груди, считала падающих скайдайверов указательным пальцем. За одним из складных столиков рыжебородый мужик, подбадриваемый окружающими, допивал пиво из бокала в форме сапога. Нити разговоров, переплетающиеся взрывами смеха, скрывали любые очевидные опасения или неловкие моменты, касающиеся недавних событий, активно освещаемых в новостях. Адам полагал возможным рассчитывать, что его не будут атаковать вопросами, на которые ему совсем не обязательно отвечать. Толпа начала собираться у сцены, из чего Адам сделал вывод, что выход гостя ожидается в течение ближайших минут. Он не был уверен, планировал ли отец мероприятие в этом году, и если нет, то не существовало иного объяснения — оно организовалось само по себе, как магнитное поле компаса для всех этих мигрирующих гостей. Ожидаемое и предсказуемое столкновение сил.

С каждой минутой толпа росла, уплотняясь, пока под восторженные крики на середину сцены не вышел высокий холеный мужчина. Адам узнал в нем Нормана, местного спортивного репортера, работавшего на соревнованиях в колледжах и школах, включая баскетбольную площадку в парке неподалеку от многоэтажки, где проживал отец. С самого первого мероприятия отец приглашал Нормана за его ровную и идеальную интонацию, усовершенствованную версию голосов, которые можно было услышать в золотой век радио. Норман подошел к трибуне, постучал по микрофону, и, после того как тот издал низкий протяжный гул, подстроил его под свой рост.

— Привет! Как настроение в этот удивительный день?

Толпа ответила бурным разноголосием.

— Спасибо всем, что собрались здесь. Для тех, кто меня не знает, меня зовут Норман Ветерз. Я имею честь быть ведущим этого потрясающего мероприятия в течение последних двадцати лет, а для нашей общины — все тридцать. Я в восторге от такого количества новых лиц, столько людей интересуется этим восхитительным видом спорта. Не для слабых духом, не правда ли?

Шквал хохота и одобрительных возгласов.

— Действительно! Позвольте вам сказать, у моряков — морские ноги, но вот там, — он поднял вверх два указательных пальца, — у скайдайверов — тела из воздуха. Есть и «сухопутные крысы», те, кто не знаком с морем, с воздухом, те, кому удобно, кто доволен, находясь на твердой поверхности. Конечно, у них имеется и то, и другое в небольших количествах, но многие из нас здесь жаждут безмерного, безграничного, — он развел руки, — океанов и атмосфер. А для тех, кому неведомо возбуждение от прыжка с самолета, падение с неба, мы надеемся, что это мероприятие станет вдохновением и заветом храбрости. — Он выдержал театральную паузу. — С самого начала здесь был некто, кто пленял нас, привносил свое видение и взывал к нашим резервам бесстрашия. Он изобретатель, новатор, спортсмен. Он архетип Ренессанса в человеческом обличье.

Толпа восторженно зашумела, поскольку все знали, о ком идет речь.

— Давайте поприветствуем, единственный в своем роде, человек-легенда, человек-миф, — он поднял кулаки над головой и наклонился к микрофону. Из-за петли обратной связи тот пронзительно завизжал, когда он произнес имя. Адам прочел его по губам Нормана, они растянулись, разомкнулись, почти сложились крыльями бабочки, а затем сжались внутрь. Норман обернулся поприветствовать гостя, протянув руку вглубь сцены, но никто не появился.

— Э…

Взгляды сверлили тело ведущего насквозь или огибали его, подобно гравитационному отклонению света, чтобы узреть отца Адама.

Норман посмотрел в толпу, пытаясь сохранить улыбку, затем обернулся:

— Вы здесь?

За десятилетия профессиональной деятельности Норман, естественно, наловчился сохранять невозмутимость, когда необходимо, но это несколько отличалось от обычных сбоев в его работе. Он судорожно сглотнул, повернулся и попробовал еще раз:

— Э…, давайте поприветствуем, единственный в своем роде…

На сцену торопливо взбежал человек в черной футболке с желтой надписью ПЕРСОНАЛ и что-то зашептал в ухо Норману. Он кивнул, и человек удалился.

— Кажется, наш гость заболел. Мы все чрезвычайно огорчены в связи с таким неожиданным и прискорбным поворотом событий.

Раздались свист и выкрики.

Адам понятия не имел, собирался ли отец на самом деле посетить мероприятие и включил заднюю в последний момент, или же он до сих пор проходит курс лечения и не знал о происходящем, что означало бы, что сама сила слухов создала неразбериху и разочарование. Он попробовал представить, как отец выходит на сцену, держа руки на поясе, а затем расправляет свои разноцветные крылья, но это было чем-то из разряда фантастики, совершенно противоположное тому, что он наблюдал сейчас.

Норман скосил глаза и повернул голову, словно высматривая кого-то особенного. Он приставил ладонь козырьком и, наконец-то увидев его, указал рукой.

— Вот он! Другая прекрасная новость. Сын. Единственный в своем роде, в определенной степени получивший прозвище своего отца, Адам! Насколько я знаю, этот молодой человек принимает участие в главном сегодняшнем событии, в создании огромного цветка, который затмит солнце, словно стрелы персидских лучников.

Адам сделал шаг назад, качая головой, но толпа заметно ободрилась и сомкнулась вокруг него. Он не успел ничего понять, как его подхватила волна рук и понесла над морем голов к сцене. Норман подошел к краю и помог Адаму подняться. Он похлопал его ладонью и передал микрофон, который вынул из стойки.

— У нас тут небольшая запара, — сказал он Адаму на ухо. — Помоги нам вернуть шоу на рельсы.

Адам кивнул, после чего Норман развернулся и покинул сцену.

Когда он решил прочистить горло, микрофон усилил этот звук.

— Я… э, я полагаю, что вы хотите, чтобы я рассказал об отце?

Какофония ликования.

— Он был… Он есть часть того, что собрало нас здесь сегодня. Пусть даже ему не удалось присутствовать лично, потому что, вы все понимаете, болезнь с-случилась неожиданно, он все равно с нами. Р-рядом со мной даже сейчас, люди пользуются многими его разработками, новаторскими идеями, которые, как я видел своими глазами, он придумывает за своим столом. Час за часом дни напролет. Базу, как вам известно, тоже основал он. Мой отец, у него всегда была жажда знаний, не только к аэронавтике и нашему виду спорта, в который он безумно влюбился. Он и меня воспитал в том же ключе, быть любознательным, искать, э…, потенциальные возможности открытий. Мне приятно думать, что он повлиял не на меня одного, а на всех нас подобным образом. Эт… это то, чего мы хотим, не только летать, а падать, и не только падать, но и жить как результат всего этого. Он… он был одним из первопроходцев, кто сделал это возможным. Те дни, когда он приводил меня в свой кабинет посмотреть, над чем работает, среди самых волшебных моментов моего детства. Я, э, я помню, один раз он показал мне, как маленькие железные частички поднимаются на мощном магните, который он положил на верстак. Он разрешил мне передвигать магнит, и я смотрел, как частички то тянутся, то отталкиваются, согласно секретным законам. Он мне тогда сказал, э… что-то типа: «Есть силы, которые мы не можем увидеть или почувствовать непосредственно, но они существуют, и это лишь один из способов их определения. На самом деле всё находится в пределах наших возможностей». Но даже так, в течение многих дней, даже недель, случалось, что я не видел его, будто у меня не было отца, только, э, сама концепция его существования. Он не был идеальным…

Адам сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, пытаясь избавиться от образа отца, обремененного крыльями, но, когда ему это удалось, он забыл свою следующую мысль. Он уставился на пол, твердо ли он стоит на ногах, ровно ли? Перейдя на бормотание, он сказал:

— Э, я не…, я не могу на самом деле стать частью, ну, вы знаете, этой фигуры, сегодня. Это, понимаете, мое, как, возможно, вы читали, м-моего сердца…

Если бы он только мог так же четко формулировать мысли, как тогда, когда печатал их в границах компьютерного монитора.

— Это…

Подняв глаза, он заметил, что толпа выросла больше, чем вдвое, откуда-то появились тысяча и один пораженный молнией.

— Читай! Читай! Читай! — скандировала толпа со светящимися глазами и серебристыми волосами, ослепленные собственным светом, с выпуклыми воронками на лбу, сияющими, как третий глаз. Они пришли сюда из-за Адама, а не его отца. Остальных вытеснили на окраины. В густом фиолетовом свете Адаму показалось, что он увидел Джереми, его кулак, размахивающий среди массы людей с кожей в древесных шрамах.

— Читай! Читай! Читай!

Он не знал, как воспринимать пораженных молнией: больными или чересчур здоровыми, разбитыми или собранными, или еще какими-то, живущими противоположностями. Стоя здесь, Адам ощущал нечто, идущее изнутри. Дрожащий бульон во внутренностях. Как только он открыл рот, воцарилась полная тишина. Он собирался выразить это абстрактное чувство, когда серия кислотных пузырьков вырвалась из основания его горла, и он отрыгнул громко, точно доисторический ящер. Чувство, которое, как он теперь понял, было тошнотой от публичного выступления в сочетании с недавним ленчем, детским буррито, что, следует заметить, на самом деле являлось буррито размером с ребенка, с фасолевой икрой и тремя стаканами газировки. Они все ошибались, все эти люди. Он не имел ничего общего с пророком. После отрыжки они только непонимающе моргали и больше ничего не скандировали.

Ларс и Табби отделились от толпы и поднялись на сцену. Они оба были одеты в костюм-крыло. У Ларса на лбу виднелся шрам, излучающий свет, напоминавший пятно из расплавленного воска, у Табби — по форме как расколотая слеза. Ларс объяснил Адаму, кто они такие, что он разговаривал с ним по телефону около недели назад. Он наклонился к микрофону в руке Адама и сказал:

— Ему нехорошо.

Затем Ларс повел Адама за руку к заднику сцены и из поля зрения толпы.

Адам спросил:

— Вы стоите за всем этим?

Из-за пары небольших автоприцепов показался Норман:

— Что всё это значит? Вы не можете просто…

Ларс поднял руку и сказал:

— Пожалуйста. Дайте нам поговорить. Всё станет на свои места.

Скрестив руки, Норман остановился в нескольких шагах позади Адама, не зная, что предпринять.

— Вы видели их, — настаивал Ларс, — эти люди просто верят, они верят тому, что вы сказали, мы верим, что мир неправильный, он в неправильном положении, он перевернут.

Адам вспомнил, как он повторял банальную оценку Чарльзом текущих событий. Как это объяснить им, думал он, и вдруг заметил, что глаза Табби закрыты, заклеены полосками скотча, а ресницы схвачены словно чистым янтарем.

— Да, — сказал Ларс, погладив Табби по щеке, чем вызвал у нее улыбку. — Мы думали их зашить, но, увы, руки у нас недостаточно умелые. — Растопырив пальцы, он протянул свои ладони. — Но, — он поднял палец, — клей по дереву оказался быстрым и легким решением. — Ларс взглянул на сестру, восхищаясь работой. — Мы сделали это, потому что, если она их откроет, то увидит нас, вас и меня, всех, с облупившейся кожей, как обнаженную мышцу. Зрелище не для слабонервных. Она была в шоке. Я ей не завидую. Но с закрытыми глазами она поняла, что ее веки способны фильтровать свет, а то, что остается, пусть там и много пустот, заполняют ее обоняние и слух. По большому счету, она видит. О, но это лишь половина всего…

— Я наблюдаю за ними сейчас, — сказала Табби, устремив закрытые глаза на Адама. — Шепот, отскакивающий от вашей головы, почтовые голуби на стекле. Откройте окно, Адам. Или это и дальше будет белым шумом. Это то, что вы слышите, не правда ли, Адам? Белый шум. Или что-то в этом роде.

Скандирование и вой, гул.

Норман презрительно хмыкнул:

— Вы двое, вам пора вернуться в дурку. Вы что, действительно…

Толпа вновь пришла в движение и зарядила заново свою мантру:

— Читай! Читай! Читай!

Синхронно, как греческий хор.

— Но как, как мне это сделать? — спросил Адам.

— Это настолько нелепо!

Ларс улыбнулся:

— На самом деле, всё просто.

Схватив руку Адама, Табби сказала:

— Вам нужно вызвать следующее откровение.

Ее предостерегающий тон звучал не менее убедительно, чем у Тиресия, слепого провидца. Было заметно, как трясутся ее руки и ноги, словно под кожей она уже старуха.

— Вы должны снова свалиться.

— Всю нашу жизнь мы ждали этого момента, — пояснил Ларс. — Мы посланы сюда, чтобы помочь вам повести нас. Симбиоз. Как пчела на цветке или бактерия в организме. Так же, как Табби, по моему мнению, посещают видения, я тоже вижу будущее, тонкую пленку поверх настоящего. Я вижу его. Ваши волосы, спутанные ветром. Глаза, закатившиеся вглубь головы. Учащенный сердечный ритм. Это то, что мне дано видеть.

— Вы же сейчас не серьезно, — сказал Норман.

Адам опустил глаза и потер виски.

Думая о своем воскресшем отце, оживленном Божьим духом, Табби сказала:

— На самом деле здесь намного больше, чем нам дано понять.

Не обращая внимания на дальнейшие возражения Нормана, Адам вновь заглянул за угол, на тысячу и одного невозмутимого, включая Ларса и Табби, ни единая душа, кажется, не утратила надежду из-за отсутствующего пока пророчества. На самом деле их три тысячи и еще три глаза открылись широко и не мигали, зная, что то, что произойдет, должна уловить их фосфористая сетчатка.

В полном снаряжении Адам стоял спиной к воротам Базы. Предстоящий трюк был невозможен без точно скоординированной работы восьми «КАСА C-212»[55], которые уже заняли соответствующие места на площадке перед ангаром. Во избежание гипоксии скайдайверы будут вдыхать из баллонов чистый кислород, когда самолеты поднимутся на высоту выше четырех километров. А прыгнут они с шести. В то время, как Адам наблюдал за последними приготовлениями, из толпы, потирая руки со рвением человека, пытающегося разжечь костер, появился Дэниэл Муха.

— Вот так вот, да? Трудно поверить, что мы вот-вот сделаем это.

Его всего трясло, но в очках сложно было определить — от возбуждения, тревоги или наркотической эйфории. Словно прочитав мысли Адама, Дэниэл оттянул очки и поднял их на лоб. Нижние веки до краев наполнились слезами, а белки были чисты, как облака.

— Это будет вторжение, о каком можно только мечтать.

— Нам придется выложиться по полной.

К ним подошла Айрин и взяла Дэниэла за руку, успокаивая дрожь. Она подмигнула:

— Ни пуха, ни парашюта, Адам.

Он почувствовал, как плечо крепко сжала чья-то рука, и голос произнес:

— Должен сказать, я в восторге, что вы всё же с нами.

Адам повернулся и увидел лопоухого брита. В ярком дневном свете его голова выглядела толстокожей.

— Какие ж они смешные, эти чмошники. Устроим им такое шоу, чтоб навсегда запомнили, а?

Адам кивнул.

— Красава! А сейчас прошу меня извинить, я быстренько поссу.

— Лучше, чем обмочиться в воздухе, — сказал Муха.

— Вы ведь не хотите замахнуться на величие нашего Джереми, а?

Они рассмеялись, но быстро умолкли, так как все вспомнили причину, по которой его с ними нет.

Когда Адам увидел Реджинальда, важно вышагивающего в их направлении с улыбкой Чеширского кота, он уже знал, что тот скажет, но решил, что не будет лишать его редкой минуты славы.

Реджинальд поднял для приветствия пятерню.

— Эй, дружище. Готов?

— Как никогда.

— Аналогично, — он похлопал по мини-камере, прикрепленной к шлему, и поднял запястье, чтобы показать еще одну. Его костюм был не обычных растаманских расцветок, а неоновой магмой с зеленым и синим.

— Кстати, не забываем, — он сжал что-то невидимое в ладони. — Я хлопнул твою вишенку.

— Как воздушный шарик.

— А теперь посмотрим на тебя. Готов ли ты на подвиги.

— Вот так вот.

— Ты взял вазелин?

Адам прикрыл веки.

— Хорош, Реджи.

— Я не шучу, — он хлопнул в ладоши и сказал, — это будет большой трах-тарарах для всех нас.

— Ты ни капли не изменился, — сказала Айрин.

Реджинальд медленно и театрально повернулся к ней:

— Ну, а ты хотела другого? — он улыбнулся. — Но что-то подобное тому, что мы собираемся сделать, держу пари, изменит всех нас.

Уголок ее губы слегка обнажил в ухмылке зубы.

Словно узрев воскресшего из мертвых, Адам уставился на Чарльза, подошедшего к своему шкафчику. Ему захотелось поговорить с ним, узнать, как обстоят дела, поэтому он, отходя, бросил напоследок:

— Желаю всем удачи, хотя знаю, что никто из вас в ней не нуждается.

— Никакой удачи, только умение, — подтвердил Муха.

— Аминь, — добавил Реджинальд. — Увидимся по ту сторону.

Ухмылка Айрин растянулась в полноценную улыбку.

* * *

Когда Чарльз шарил в шкафчике, вяло шевеля мышцами спины, напоминающими глину, Адам стукнул его по черепу костяшкой кулака, как он делал в детстве, не зная жалости, главным образом, чтобы побесить Чарльза. Тот повернулся, и вокруг его глаз, обычно блестящих, как у коня, кожа разве что не почернела, не столько от утомления, сколько от скорби, которую практически невозможно облегчить.

— Готов? — спросил Адам.

Рука Чарльза вцепилась в его плечо, и он кивнул, а затем, прочистив горло, сказал:

— Я прочитал, что ты написал в газете, это твое эссе.

— Правда?

— Оно заставило меня задуматься. Когда я был там, со мною что-то произошло, чего я никогда не забуду, будто подобное дерьмо можно забыть. Мы были словно потерпевшие кораблекрушение, а вокруг один песок, чертов океан песка. Но однажды ночью, когда мы должны были соединиться с другой бригадой, у меня возникло странное ощущение, словно слезы идут в моих глазах в глубине, а не снаружи. Я чувствовал слезы всё время, пока мы их не встретили. Мы спали по очереди. Укрытием нам служили, главным образом, наши машины или эти пряничные хижины. Когда пришел мой черед дежурить, я занял северную сторону. Другие спали или стояли на посту в прочих местах. Я всё еще чувствовал слезы, и на мгновение мне показалось, что это из-за нарушения сна, какой-то симптом, то ли просто нехватка, но вдруг я заметил в прибор ночного виденья что-то в темноте передо мной. То была Тэсса. В купальном костюме с розовым осьминогом на боку, символом их команды по плаванию. Если этого недостаточно, чтобы удивиться, то я разглядел и жабры под линией подбородка. Она просто стояла на песке и смотрела на меня. То есть она на самом деле смотрела на меня, словно осуждая. И я расплакался, ничего не мог с собой поделать.

— Не знаю, была ли она призраком или чем-то в этом роде, но мне казалось, что она — моя совесть, то, как ее глаза смотрели на меня, внутрь меня. Осуждающе. Но не свысока, а беспристрастно, — он пожал плечами, набрав воздуха. — Я знаю, она была права, я всегда это знал, но она заставила, и на это ушло всё время, понять, что я это знал, истинная правда. После этого я спросил себя, что делаю в этой стране. Да, у нас были оправдания, у нас всегда есть оправдания, но тому, что происходило, не было, тем ужасам с обеих сторон, о которых знали лишь немногие. — Его лоб наморщился, и рука сильнее сжала плечо Адама. — Как то, что случилось в Абу-Грейб[56]. Этому нет никакого, блядь, оправдания. Мне даже не хочется касаться тех ежедневных мелочей, которые кажутся такими незначительными на первый взгляд, но всё это одно к одному. Всё было неправильно… не так, как должно было быть. Всё это дерьмо.

Раньше он рассказывал Адаму, как враг, целясь в базу, случайно разбомбил свою тюрьму. Тогда именно Чарльзу и его братьям по оружию доверили спасать иракцев из-под камней, выхаживать раненых и кормить их, заключенных и стражников. Чарльз подводил итог своим поездкам одной фразой: «Ебаный стыд». Но никогда не рассказывал о том, как к нему явилась дочь.

— Мы все пытаемся найти значение во всём, это естественно, — сказал Адам.

— Я думаю об этом всё больше и больше, о Тэссе и Аде, обе исчезли по-своему. Может это предназначение вещей — исчезать? Если от меня собираются отрывать самые большие куски, почему не забрать всё, а? Все эти маргиналы думают, что у тебя есть ответы, но их нет ни у кого.

— Может, и нет.

— Как это, черт подери, ужасно.

— Людям нужен контроль, что-то, на что можно положиться.

— Единственный способ добиться этого — отказаться от него. Но в твоем эссе было что-то, что заставляет взглянуть шире. Ты объяснил, почему мы это делаем, — он обвел головой по кругу, обозначив всю Базу. — В этом есть какой-то терапевтический эффект, но это не всё. Черт подери, это вдохновляет жить. Это, — он подыскивал слово, и рот Чарльза задрожал, произнося его, — трансцендентное.

* * *

Скайдайверы поднимались на борт предназначенных им самолетов. Начало выступления — вопрос нескольких минут. Словно мираж, вызванный зноем, Адам увидел Эвелин, бегущую навстречу ему по взлетной полосе. Они не виделись с тех пор, как она начала поиски своего отца. Искажение жарой исчезло. Эвелин остановилась перед ним, пытаясь восстановить дыхание.

— Прости, я опоздала. Кто эти люди?

— Я не знал, когда ты вернешься. Не думал, что ты придешь.

Они обнялись.

— Я ведь говорила, не так ли, что со мной всё будет в порядке?

— Говорила.

Она ухватилась за его ремни.

— Что ты делаешь?

Они разомкнули объятья, и Эвелин оглянулась на сияющую толпу. Она выглядела в равной степени очарованной и обеспокоенной.

— У них есть идеи, — сказал он.

— Какие?

— Разные. Идеи по поводу моих идей.

— Что ты написал.

— Да…

— Адам. Что происходит?

Отец, неудавшееся изобретение. Мать, человек-сад. Ему страстно хотелось поведать Эвелин обо всём пережитом, но не просто словами, а винегретом из сказанных символов поверх символов, служащих для создания путаницы в головах, как, возможно, поступал он с жертвами молний, непреднамеренно насаждая им убеждение в перевернутости. Что происходит? Она спросила это с той же настойчивостью, как и все другие озадаченные, словно он пророк в век замешательства. Ее спаситель. Но в то же самое время это был и личный вопрос. Ей интересно, как у него изменились сердцебиение, электрические импульсы головного мозга. Он попытался изучить ее молящие глаза, разглядеть в них то, что не дает покоя, ему также хотелось узнать новую механику ее бытия, поскольку он ощущал схожие биологические изменения, аномалии. Они оба нуждались в чем-то большем, чем просто слова.

— Пошли со мной, — сказал он ей.

— Но твое сердце.

— Пошли со мной, — повторение стало лучшим объяснением, которое он мог бы сформулировать. Тон его голоса сделал объяснение многогранным. Отчаяние, предписание, предсказание. Она поняла, и на короткий миг ее охватил страх провалиться в пустоту, в воронку Люцифера.

Она обняла его, чувствуя, как у него вновь напрягаются руки и грудь.

Ее отец, священник-аспид. Ее мать, призрак в череде призраков. Она стремилась к тому же, что и Адам. Каждый слог, произнесенный или нет, требует свой макрокосм. Этим они были связаны или скоро будут…

* * *

Они, балансируя, добрались до края зияющей двери самолета и ухватились за края, готовясь к прыжку, Эвелин в тандеме с Адамом, или он с ней. Они доставят друг друга. Перед прыжком завывающий ветер вычистил их тела и замылил глаза, но сквозь него они видели среди воздушных шаров, меньших, чем пузырьки воздуха, и полос неразборчивых баннеров рассыпанные точки людей внизу, включая напоминающее улей скопление избранных, излучающих розовато-лиловую ауру, когда они смотрели вверх. От металлической крыши Базы, не больше листа бумаги, исходил жар. Сверкали стены из окон, размером с контактные линзы, «Идеального местечка». Здесь наверху натянулась иллюзорная гиперповерхность земли, и два измерения начали смешиваться между собой, образуя третье. Он почувствовал, как кто-то несильно сжал ему бедро. Это была Эвелин, глазеющая вокруг. Это будет прыжок веры, прыжок вопреки вере. Нет, это будет прыжок, лишенный таковой. Он вытянул руку с поднятым большим пальцем, она ответила ему тем же.

После выхода их сопроводил звук, напоминающий чмоканье, они нырнули вниз, а самолет прогромыхал дальше. Воздух, которым они дышали, океанический по температуре, казался принадлежащим им и только им. Они летели вперед головой, поэтому, если они ее поднимали, то видели землю, изрезанное бороздами море в нескольких километрах дальше. Они смотрели вниз между трепещущей материей, окружающей четыре ноги, чтобы подглядеть за солнцем за полосками облаков, украшенным шипами твердого света. Онейрического. Что случилось дальше, было сказано на папирусных страницах «Книги по аэростатике», описывающей эзотерическую и спектральную схему строя скайдайверов:

О Адам, мир ему, и Эвелин, прыгнувшие из летающего хитроумного устройства, истинно образовав центр этого благословенного шестиугольного Цветка Жизни, который, как известно, содержит возникающие из вакуума мысли Создателя. Как только этот священный символ появился на отраженном небе, Адам, мир ему, и Эвелин, взошли из центра, образовав в облаках дыру в форме человека — безусловно, это подлинные знаки.

В то же время, как пчела способна уловить ультрафиолет определенного цветка, абсолютно невидимый человеческому глазу, так и все остальные стали свидетелями события, отличающегося от того, что видели сияющие глаза избранных.

Гости мероприятия, персонал и посетители «Идеального местечка», зрители местных и национальных новостей, все неизбранные, видели, как Адам и Эвелин образовали сжатый пестик человеческого цветка и установили новый рекорд. Ногами вверх, головой вниз. Пристегнутые друг к другу в этой полоске между двух сфер, они это чувствовали: двойное сердцебиение, одновременный взмах крыльев. Она прошептала что-то, что стало ветром, и он обхватил ее руками. Но затем отпустил, и она почувствовала за спиной его обмякшее тело, как поток воды, хотя и сдерживаемое потоком воздуха, сферу, соответствующую гребням ее хребта. А для него подушку чистейшего зрения…

Как только он сделал это, она появилась перед ним, и он знал, кто она. И он знал, что это место будет концом. Всегда было и всегда будет. Но она сказала раз и навсегда. Она сказала, что это место — начало. Из-за ее спины распростерлись огромные крылья. Он увидел, что они были ненастоящие, а соединенные воском и нитью. Он почувствовал вес их пары. Сердца стали свободными от разума, стуча, как чистая мышца, а разум начал свободно пульсировать вне мозга и черепа к неизведанному, что было всем, что каким-то образом дожидалось, чтобы его познали, словно существование знаний зависело от знания существования. Они взглянули друг на друга и поцеловались.

Нейлоновый парашют, управляемый Эвелин среди полихроматической стаи скайдайверов, разорвал ветер, превратив его в изодранные придатки то ли птицы, то ли летучей мыши, в плоть и перья. Обернутые своими крыльями, они, вращаясь, понеслись к земле.

Об авторе

Проза Джорджа Салиса представлена в The Dark, Black Dandy, Sci Phi Journal, Three Crows Magazine, Mad Scientist Magazine и в других изданиях. Его критические статьи публиковались в Isacoustic, Atticus Review и The Tishman Review, а его научная статья по механике природного зла выходила в Sceptic. Он преподавал в Болгарии, Китае и Польше. Его можно найти на www.GeorgeSalis.com, Facebook, Twitter (@george.salis) и в Instagram (@george.salis). Салис является редактором www.TheCollidescope.com, где он брал интервью у таких писателей как Нгуги Ва Тхионго, Пьер Сенж, Бен Маркус, Абель Поссе, Александер Теру, Алан Мур, Лэнс Олсен, Ванесса Плейс, Ибрагим аль Куни, Стивен Мур, Уильям Т. Воллманн, Стив Эриксон и других. Джордж Салис является лауреатом премии Тома Ла Фаржа за новаторскую литературу.

Выходные данные

Джордж Салис

Море вверху, солнце внизу

Издатель Сергей Коновалов

Перевод Андрея Мирошниченко

Редактор М. Нестелеев

Литературный редактор Сергей Коновалов

Корректура Стас Кин, Андрей Н.И. Петров

Дизайн и верстка Владимир Вертинский

Художник Bloom bloommollly@gmail.com

Шрифты Adobe Text Stratos, Kongress W press

e-mail: kongresswbooks@gmail.com

kongresswpress.ru

Подписано в печать 26.05.2023

Примечания

1

Пер. А. Ещенко.

2

2 В древнегреческой мифологии персонификации ветров: Борей, Нот, Зефир и Эвр.

3

До бесконечности (лат.).

4

Британский легкий транспортный самолет общего назначения.

5

Американский турбовинтовой самолет общего назначения.

6

Офицер военно-воздушных сил сша, который совершил прыжок в рамках проекта «Эксельсиор» с высоты 31 300 метров, достигнув скорости 988 км/ч (или 274 м/с) до открытия основного парашюта на высоте 18,3 км метров.

7

Пер. Ф. Зелинского.

8

В древнегреческой мифологии одна из пяти рек (остальные: Ахерон, Коцит, Лета и Стикс), протекающих в подземном царстве Аид.

9

Формула скорости — частное от деления пройденного расстояния на время движения.

10

Мозолистое тело (лат.).

11

В китайской философии эфирная субстанция, из которой состоит всё вокруг.

12

Сорт перца-чили, естественный природный гибрид, один из самых жгучих в мире.

13

Американская писательница (1872–1960), «мать» американского этикета.

14

«Муха» — фильм ужасов режиссера Дэвида Кроненберга, вышедший на экраны в 1986 году.

15

Марка трехколесных велосипедов с большим передним колесом и низкой посадкой, изготавливаемых главным образом из пластмассы.

16

Отделение реанимации и интенсивной терапии.

17

Национальный парк в штате Флорида с субтропическими лесами, болотами и манграми.

18

Монета в один цент с портретом Авраама Линкольна на аверсе и двумя пшеничными колосьями на реверсе. Чеканилась в 1909–1958 гг.

19

Пер. В. Г. Малахиевой-Мирович и М. В. Шик.

20

Томас Селфридж (1882–1908) — старший лейтенант в армии США и первый человек, погибший в авиакатастрофе. Он погиб, когда сидел в качестве пассажира в «Райт Флайер» во время демонстрационного полета, осуществляемого Орвиллом Райтом.

21

R101 — крупнейший британский жесткий дирижабль, один из самых больших дирижаблей в мире. 5 октября 1930 года, выполняя свой первый межконтинентальный перелет, разбился в северной Франции в окрестностях города Бове, при этом из находившихся на борту 54 человек погибло 48.

22

Столкновение над Сан-Диего — крупная авиационная катастрофа, произошедшая 25 сентября 1978 года. В небе над Сан-Диего столкнулись авиалайнер «Боинг 727–214» авиакомпании Pacific Southwest Airlines (рейс PSA 182 Сакраменто — Лос-Анджелес — Сан-Диего) и частный самолет «Цессна 172». Оба самолета рухнули на жилые кварталы. В катастрофе погибли 144 человека.

23

Катастрофа шаттла «Челленджер» произошла 28 января 1986 года, когда космический шаттл в самом начале миссии STS-51L разрушился в результате взрыва внешнего топливного бака на 73-й секунде полета, что привело к гибели всех 7 членов экипажа.

24

У английского поэта XVIII века: «Ошибаться — человечно, прощать — божественно».

25

Сезам, откройся (араб.).

26

Персонаж сказки Ф. Баума «Волшебник страны Оз».

27

Центральная программа на христианском канале CBN.

28

Американский религиозный и политический деятель ультраконсервативных взглядов, известный телевизионный проповедник.

29

Точнее: «Место, где расходятся дороги».

30

Карл Саган (1934–1996) — американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки.

31

Святейшее Сердце Иисуса Христа, или Пресвятое Сердце Иисуса Христа — особый культ в Католической церкви.

32

«Danger Zone» — песня 1986 года, написанная Джо Мородером и исполненная Кенни Логгинзом. Саундтрек к фильму «Лучший стрелок» с Томом Крузом.

33

Обсессивно-компульсивное расстройство.

34

Исаии 55:6.

35

Флорида.

36

Реплика Чоп-Топа Сойера из фильма «Техасская резня бензопилой-2» 1986 года.

37

Название плоского морского ежа.

38

Фред МакФили Роджерс (1928–2003) — американский телеведущий, музыкант, кукольник, сценарист, продюсер и пресвитерианский проповедник.

39

Чур меня (лат.).

40

Если на то воля Божья (лат.).

41

Линька.

42

Боль потери (лат.).

43

Регион в южных штатах Америки, в котором одним из основных аспектов жизни является евангельский протестантизм.

44

Древнегреческое имя фараона Рамсеса II и аллюзия на сонет Перси Биши Шелли.

45

Кольцо Гига — волшебный предмет, упоминаемый в диалоге Платона «Государство», который дает своему владельцу возможность становиться невидимым.

46

Фатимская молитва — католическая молитва к Иисусу Христу, включенная в состав Розария.

47

Американский когнитивный психолог и специалист в области изучения памяти.

48

От Матфея 10:28.

49

От Матфея 13:41–42.

50

Там же.

51

Там же.

52

Атропос, или Атропа — старшая из трех мойр — богинь судьбы в греческой мифологии. Атропос перерезает нить жизни, которую прядут ее сестры.

53

Аморфофаллус титанический или титан арум и трупный цветок — одно и то же растение с запахом тухлых яиц и рыбы и видом разлагающегося мяса.

54

Хильдегарда Бингенская (1098–1179) — немецкая монахиня, настоятельница возведенного под ее руководством бенедиктинского монастыря Рупертсберг. Написала ряд мистических книг видений.

55

«CASA C-212 Aviocar» — военно-транспортный самолет, разработанный испанской фирмой EADS CASA в конце 1960-х.

56

Пытки заключенных в тюрьме Абу-Грейб, устраивавшиеся американскими солдатами, включали в себя изнасилования, избиения и другие издевательства.

Content

Джордж Салис
Море вверху, солнце внизу

Часть первая. Танатос

Анемои

О птице Феникс

Некий механизм

Кардиология

Рыбоподобная

Земля — облака

Наследница и море

Хмурый ангел

О падении в видение

Эдем

Бык в лабиринте

Кровь Гидры

Найдена покореженная машина, водитель исчез

Арахна

Электрофосфор

Дневник Питера (интерлюдия)

Часть вторая. Экдизис как прощение

Дневник Питера (интерлюдия)

Часть третья. Флора

«Мы живем в перевернутом мире»

Последние новости: Ада Филипс всё еще не найдена

Хирон

Мыслитель

Незавершенная комната

Анатомия крылатых людей

Фаэтон

Эребус

Гипнос

Об авторе

Выходные данные

Примечания